Сергей Михайлович Голицын

Повести

СОРОК ИЗЫСКАТЕЛЕЙ

Дорогие читатели!

Перед вами — книга, написанная двадцать с лишним лет назад. Книга эта и веселая, и грустная, и поэтичная. А посвящена она юным изыскателям.

Кто такие изыскатели?

Это те мальчики и девочки, а также те взрослые, которые все время что-то придумывают, изобретают, ищут — на земле, под водой, в воздухе и даже в космосе…

С тех пор как написана эта книга, многое изменилось.

Сейчас юные туристы изыскатели-следопыты никогда не будут устраивать свой ночлег в шалашах, не станут губить молоденькие деревца, а расставят палатки, которые есть в каждой школе, в каждом Доме пионеров.

И в телефон-автомат опускают не пятнадцать копеек, а две.

И Москва стала еще краше, еще многолюднее.

Герои книги стали взрослыми, у них у самих появились дети. Соня, например, стала детским врачом, Миша — кандидат наук, начальник отдела Научно-исследовательского института геологии. Ларюша стал известным художником, его произведения есть и в Третьяковской галерее.

А доктор ушел на пенсию, живет в отдельной двухкомнатной квартире и, наверное, смог бы с большими удобствами устроить у себя на ночлег отряд ребят-изыскателей. И хоть стал он совсем старым, но все равно по-прежнему любит ребят, встречается с ними, лечит их, переписывается с ними. И пишет для них повести.

Быть может, и вы, дорогие читатели, закрыв последнюю страницу этой книги, захотите стать неутомимыми изыскателями, отправиться в поход по стране, по нашим прекрасным городам, старым и новым, вдоль наших рек, то быстрых, то тихоструйных, по лугам, полям, горам и лесам…

Напишите нам, понравилась ли вам эта книга, интересно ли было ее читать?

Письма шлите по адресу: 125047, Москва, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Глава первая

КАКИЕ РОКОВЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОИЗОШЛИ ИЗ-ЗА НЕПРОДУМАННОЙ ПОДМАЗКИ СКОВОРОДЫ

Слово «изыскатель» я впервые услышал от своего сына Миши, еще когда он учился в седьмом классе.

Примчался он однажды из школы весь взъерошенный и, бросив книги на стол, радостно объявил нам, что хочет быть только изыскателем, и даже не просто изыскателем, а непременно геологом.

Оказывается, в этот знаменательный день, с самого первого урока усевшись на задней парте, трое мальчишек с упоением читали книгу академика Ферсмана «Занимательная минералогия». Книга эта бесповоротно решила Мишину судьбу. Он стал мечтать о путешествиях — в тайгу, в горы, в пустыни, в Арктику, в Антарктику и как будто даже в космическое пространство. В будущем собирался он открывать новые месторождения нефти и газа, свинца и урана, угля и железа. А пока по выходным дням осенью и весной, а летом чуть ли не каждый день ранним утром с двумя-тремя приятелями, надев рюкзак на плечи, отправлялся он на обследование подмосковных оврагов или каменоломен.

Так начался тот период семейной жизни, который наша мама называла «периодом мук». Ведь, на самом деле, рюкзак, набитый камнями, весит тридцать килограммов. За год Миша ездил в экскурсии раз семьдесят. Трофеев у нас набралось полным-полно — пожалуй, еще пол провалится. Под всеми кроватями, в книжном шкафу, на буфете, даже в моем письменном столе были запрятаны коробки и ящики, коробочки и ящички с камешками и камнями.

Но не говорите Мише этих слов. С негодованием глянет он на вас своими серыми глазищами, тряхнет растрепанным чубом и обиженно пробасит: «Ну, папа, ну какие это камни! Это минералы». Или: «Это окаменелости».

С виду ну самая обыкновенная булыга, а он повертит перед моим носом и пробасит: «Вот гранит из валуна, принесенного ледяным потоком в древнюю эпоху со Скандинавских гор» — или пинцетом подхватит кусочек известняка и покажет отпечаток на нем древней раковины.

Уж на что я высокий, а Миша вырос чуть пониже дяди Степы. Посмотрит он на меня сверху вниз и начнет настоящую лекцию. И объясняет он эдаким учительски-снисходительным тоном: дескать, хоть ты мне и папа, а все-таки многого не знаешь.

Позднее Миша всех взрослых и всех ребят стал разделять на изыскателей и на прочих. К изыскателям он относил тех, кто все время что-то изобретает, что-то придумывает или мечтает разыскать новое, неизвестное, таинственное и ищет на земле, под землей, на воде, под водой, в воздухе и даже в космосе. Вот изыскательские профессии — топографы, снимающие карты местности, гидрологи, изучающие реки, ботаники, зоологи и многие другие, и самые-самые интересные из них — геологи.

Из разных прочих Миша специально выделил «тюфяков»: в этой группе очутились мальчишки сонливые, медлительные, ничем не интересующиеся, любители покушать.

Девочек, всех безоговорочно, Миша обозвал «тюфячками». Впрочем, год спустя он мне как-то доверительно шепнул:

— А знаешь, папа, и среди девчонок нет-нет да попадаются изыскательницы.

А вот кого Миша откровенно считал тюфячкой, так это свою младшую сестру Соню. И хотя Соня целый день ищет то завалившийся за кровать чулок, то уроненную на пол тетрадь или «Арифметику», все равно в изыскатели, по мнению Миши, ей не попасть никогда.

Еще наша соседка по квартире, Роза Петровна. Миша прозвал ее Газелью, хотя она толстая и неповоротливая, как черепаха. Он говорит, что у нее взгляд умирающей газели. Когда он прибегает из школы и гремит по всей квартире, торопя маму с обедом, Роза Петровна устремляет на него томные и тоскливые, как осенний дождь, глаза и молчит. И сколько в этих глазах упрека и обиды за резкий шум, за наводнение в ванной комнате, за громкие и длительные разговоры по телефону и даже за прошлогодние грехи!

Газель систематически занимается изысканиями. Как отправится с утра по магазинам, так только к вечеру вернется, усталая до последней степени. А что она там ищет? Только разную снедь, чтобы как можно вкуснее накормить себя и своего любимого супруга. Конечно, Газель самая настоящая тюфячка.

Меня и маму Миша искренне уважает и любит, но я чувствую, что и нас он считает тюфяками.

Ведь кто я такой? Обыкновенный детский врач. Каждый день я хожу в поликлинику, выслушиваю и мну больших и малых ребят, здоровых и больных, прописываю им лекарства, утешаю перепуганных родителей.

А кто моя жена — наша мама? Просто домашняя хозяйка. Она ходит на рынок, готовит обед, штопает носки, стирает, ведет нескончаемые беседы с Розой Петровной, и все. Конечно, ничего изыскательского ни в ней, ни во мне нет.

«Что бы эдакое придумать? — рассуждал я. — Изобрести, скажем, чудодейственное лекарство, моментально излечивающее насморк или расстроенный желудок?…» Увы, дальше мечтаний дело у меня не шло, и в изыскатели я безусловно не годился.

Каждое лето мы выезжали на дачу. Я стремился так устроиться, чтобы дача была недалеко от станции, а станция — недалеко от Москвы. Миша целыми днями где-то пропадал со своим неизменным рюкзаком, а мы с мамой и Соней чинно прогуливались по улицам дачного поселка меж раскрашенных заборчиков или садились под тощими сосенками на берегу илистого пруда. Соня любила купаться и барахталась вместе с оравой ребятишек в мутной воде на манер головастиков в высыхающей луже.

А в этом году все у нас пошло по-иному. Миша кончил школу и собирался поступать в геологоразведочный институт. Поэтому в апреле и мае он ездил за минералами и окаменел остями только раз в две недели, но зато притаскивал рюкзаки двойной тяжести, а однажды приволок раковину аммонита, изогнутую спиралью, величиной с колесо от детского велосипеда.

И я и мама ругали Мишу:

— Не смей ездить на экскурсии! Изволь заниматься с утра до вечера!

Он, как нам казалось, покорно опускал свою кудлатую голову, а сам ранним утром потихоньку, когда мы еще спали, натягивал синие шаровары, хватал рюкзак, булку с колбасой и удирал за очередной добычей.

Но в конце концов кончились его привольные деньки и на семейном совете мы решили:

— Хватит! Никаких камней! Захотел держать экзамен в вуз, сиди и зубри.

С Мишей оставалась мама — надо же его морально поддерживать, всячески утешать и подбадривать, а главное, кормить яйцами и сахаром. Роза Петровна надоумила: от яиц развивается память, а сахар укрепляет мозги.

И Миша теперь уничтожал по десятку яиц в день, бухал по шесть кусков сахара в стакан чая и, плотно стиснув ладонями виски, с утра до вечера сидел над книгой. А мне пришлось думать, как провести свой отпуск вдвоем с Соней.

Куда же поехать?

— Поедешь — изволь наварить не менее двадцати килограммов варенья, намариновать, насушить, насолить грибов на всю зиму, — приказала наша хозяйственная мама.

— Но я не очень умею, — нерешительно возразил я.

— Нечего, нечего притворяться! Хозяйка поможет, — безапелляционно отрезала мама. — И Соню пора приучать. Каждое утро извольте отправляться в лес за грибами, за земляникой, малиной, брусникой, а вишню, клубнику, крыжовник, смородину, яблоки, груши, сливы покупайте на базаре.

— Послушай, отец! — Миша поднял голову от книги. — Я тебе дам свой рюкзак, пожалуйста, полазай по оврагам, по карьерам, по крутым берегам рек, набери новые образцы минералов и окаменелостей.

— Гм-м! Но ведь они очень тяжелые! И потом, я могу сорваться с утеса, упасть в пропасть.

— Ну, отец, какие под Москвой утесы и пропасти! — Миша снисходительно посмотрел на меня.

— Наберем камней, наберем! — воскликнула Соня. — Где папа не достанет, я залезу!

— Возьмешь мой геологический молоток, мой рюкзак, мои шаровары… и тогда, — добавил Миша и подмигнул нам, — и ты и Соня настоящими изыскателями заделаетесь.

— Настоящими изыскателями? — переспросил я. — Если так, обещаю тебе, Миша, эти самые минералы и окаменелости достать. Поручение будет выполнено.

«А собственно говоря, — подумал я, — собирание грибов и ягод по дремучим лесным трущобам и чащам, конечно, это тоже самое настоящее изыскательское занятие…»

— Папа, изыскатели! Как это весело! — Соня даже захлопала в ладоши.

Да, я еще ничего не рассказал о моей Соне. Упомянул, что она невероятная растеряха и. тюфячка, и все. У нее две косы с голубыми ленточками, голубые глаза, крошечный, чуть вздернутый носик, она перешла в шестой класс, учится на четверки, любит покушать, за обедом уплетает по две тарелки супа и по три котлетки. Когда сидит за уроками, от усердия высовывает язык, в свободное время все больше прыгает и смеется. Впрочем, по секрету скажу — иногда и плачет… Куда же все-таки поехать?

— Поезжайте в Золотой Бор, — посоветовал мне муж Розы Петровны, старичок, историк-архивариус Иван Иванович. — По имеющимся у меня сведениям, это чудесное место — районный центр, изобилие вишен и яблок, достаточно широкая река. И учтите — от Москвы не столь далеко. И потом…

Иван Иванович немного замялся.

— Говорите, говорите, не стесняйтесь, — поддержал я его.

— Я хотел вам предварительно показать один любопытнейший документик. Разрешите, через пять минут я его принесу, — сказал он и исчез.

Уважаемый Иван Иванович был исключительно почтенный и культурный человек. Я с ним встречался каждое утро. Он ходил в пижаме, синей с белым, я — в красной с желтым. Я был худой и высокий, он — худой и совсем коротышка. За тщедушность, за малый рост Миша прозвал его Тычинкой.

Каждое утро мы рассматривали вместе с почтенным Тычинкой градусник, висевший за кухонным окном.

«Потеплело (или похолодало)», — объявлял Тычинка, протягивая мне свою узенькую розовую ручку, похожую на гусиную лапку, мягко улыбаясь сквозь толстые роговые очки и легонько покручивая чахлые былинки седых усов. «Потеплело (или похолодало)», — отвечал я, и мы расходились. Я шел пить кофе к своей жене, он семенил к своей Роз-е пить овсяное толокно.

Он был человек исключительно пунктуальный и всецело находился во власти привычки. Например, уже двадцать лет подряд он неизменно смотрел на градусник ровно в 8 часов 25 минут утра, ни на минуту не позднее, не раньше. На работу он всегда ходил пешком, по одним и тем же улицам, зимой и летом, в дождь и при солнце. Однажды на пути его маршрута снесли два маленьких деревянных дома и стали строить на их месте один большой каменный. Высокий временный забор загородил Тычинке дорогу, и Тычинка несколько месяцев чувствовал себя глубоко несчастным: ведь его путь удлинился на восемнадцать шагов…

Тычинка вернулся ко мне не через пять, а через восемь минут. И в каком виде! Очки спустились на нос, подслеповатые глазки были широко открыты, руки подняты кверху и, кажется, даже седые волосы шевелились на макушке.

Я понял — произошло нечто ужасное.

— Вы помните, как мы вас угощали блинами? — закричал он трагическим голосом.

— Помню, — удивленно ответил я.

Но, честное слово, я не видел в этом ничего ужасного. Два месяца назад, в день рождения Тычинки, я чуть не объелся божественными блинами, которые испекла уважаемая Роза Петровна. Я их тогда съел целых два десятка с паюсной икрой, с лососиной, с растопленным маслом, со сметаной, запил заветной настоечкой на тысячелистнике…

— Все погибло! — простонал Тычинка и упал в кресло.

Я дал ему валерьянки.

— Расскажите, что случилось?

— Возьму себя в руки и попробую вам рассказать все подробности.

Тычинка опрокинул вторую рюмку валерьянки, нервно протер свои очки и начал более или менее спокойным голосом:

— В нашем архиве примерно лет двенадцать назад состоял на службе один пожилой библиотекарь. Ах, какой был прекрасный человек! Всем интересовался, много ездил. Увы, он скончался еще до войны. А лет за пять до смерти ему пришлось побывать в Любце. Вы о таком городе слышали? Ровесник Москвы, там имеется много памятников архитектуры, свой кремль, не уступающий Московскому. А Золотой Бор находится в двадцати километрах от Любца. Вот я и хотел дать вам незначительное поручение… И все погибло! — вновь простонал Тычинка.

Я ему подал третью рюмку валерьянки. Тычинка выпил, вытер пот со лба и продолжал:

— Проживал когда-то в Любце, в маленьком домике, некий гражданин, по слухам нелюдимый, сердитый и скупой. Направился наш библиотекарь к нему с целью выяснить, нельзя ли у сего гражданина купить старинные книги. Библиотекарь ошибся дверью и очутился в прескверном чулане, пропахшем мышами, и знаете, что он там обнаружил? На стене, между развалившимся шкафом и рассохшимися бочками, висел покрытый пылью портрет. Библиотекарь полой плаща смахнул пыль с полотна и увидел такое изумительное произведение искусства, что… одним словом, увидел девушку — красавицу с темными волосами, в сиреневом платье с кружевами. Он так и остолбенел. Портрет был написан несомненно выдающимся художником. Черные печальные глаза красавицы горели вдохновенным огнем. Неожиданно выскочил хозяин, обругал библиотекаря, назвал чуть ли не вором и выгнал вон.

— А кто же был художник? — спросил я.

— Неизвестно. В том-то и дело, что неизвестно. — Тычинка болезненно сморщил ниточки бровей. — В правом нижнем углу портрета библиотекарь едва разобрал загадочную надпись: «Я не могу даже подписаться». Что значат эти слова? Какой в них смысл? И до сегодняшнего дня никто и понятия не имеет о существовании того портрета. Я все собирался сам отправиться на поиски, но ведь я вообще никогда не любил передвигаться, а там началась война, а там я несколько постарел… И знаете, в чем самая трагедия? Ни фамилии сего хранителя, ни его адрес так же неизвестны. — Тычинка в отчаянии всплеснул крохотными ладошками. — Тогда наш библиотекарь начертил, как пройти от базарной площади к тому дому. Я этот план как зеницу ока берег в одной книге. Сейчас я нашел эту книгу, перелистал ее — плана нет. Я спросил Розу. И что же выяснилось? Тогда, перед моим днем рождения, она4 решила произвести генеральную уборку, стала вытирать пыль на книжных полках, а после уборки затеяла печь блины. И такое несчастье, такое несчастье! Она накрутила этот драгоценный документ на палочку для подмазки сковороды. Только одно сохранилось в моей памяти: тот дом стоит на одной из окраин города, но на какой окраине, восточной или западной, северной или южной, простите, позабыл. Впрочем, я полагаю, Любец — город небольшой, вы и так найдете.

Вспомнились мне глаза умирающей Газели, сиречь супруги уважаемого Тычинки.

«Чтоб ей пусто было!» — отругал я про себя Розу.

— Да кто же подмазывает сковороду бумажкой? — громко спросил я Тычинку.

— Да план-то был вычерчен не на бумажке, а на первосортной полотняной кальке. Она ее сперва в кипятке выстирала, а уж потом накрутила на палочку! — жалобно воскликнул тот.

«А ведь поиски портрета, — подумал я, — тоже очень заманчивое и самое настоящее изыскательское занятие».

— Уважаемый Иван Иванович, успокойтесь, пожалуйста. Обещаю вам сделать все возможное и все невозможное и попытаться таинственный портрет разыскать даже и без вашего плана, — торжественно произнес я.

Глава вторая

МОЖНО ЛИ УБИТЬ СРАЗУ ТРЕХ ЗАЙЦЕВ?

Дней через десять я и Соня уже катили в поезде, собираясь прожить в Золотом Бору до конца моего отпуска.

Из трех изыскательских поручений, которые мы намеревались выполнить, самое главное было, конечно, поиски портрета.

— Грибов, ягод насобирать — пустяки какие! — рассуждали мы с Соней. — Побывать раза два-три в лесу, и все. Камни? Вряд ли это так уж трудно по оврагам лазить! А вот портрет…

Поезд миновал дачные места. Березовые и сосновые леса мелькали за окном, а я все думал и думал о портрете, и, признаться, робость начала меня охватывать. Не слишком ли трудную задачу я взял на себя? Ну, приедем — увидим.

Вещей у нас было великое множество; мы завалили ими обе третьи полки да еще под лавку засунули два чемодана, рюкзак с сахаром, тюк с кастрюлями и стеклянными банками.

Геологический молоток с виду похож на обыкновенный, только ручка у него длинная, как у лопаты, ни в один тюк он не влез, и Соня держала его просто в руках.

Соседка-пассажирка, нахохлившаяся, сердитая старушка, тяжело вздохнула:

— Было время — девочки в кукол играли, а теперь вон гвозди надумали заколачивать.

Соня загадочно на меня посмотрела и подмигнула: дескать, знаем мы, зачем везем молоток.

Я разговорился с этой соседкой, сказал, что мы едем в Золотой Бор, на дачу. Едва она услышала мои слова, как подпрыгнула на скамейке и в один миг превратилась в улыбающуюся, кругленькую, румяную старушку.

— Милые вы мои, да ведь я родилась в Золотом Бору, всю жизнь там прожила!

А через три остановки мы уже договорились, что я сниму в ее доме на лето комнату. По многим неуловимым признакам я чувствовал: эта уютная бывшая сердитая старушка должна замечательно готовить обед, а еще лучше — варить варенье, сушить, мариновать и солить грибы.

Но, на беду нашу, когда мы приехали в Золотой Бор и ввалились со всеми вещами во вновь снятую квартиру, хозяйку мою ждало письмо.

В колхозе, за сорок километров, выходила замуж какая-то золовкина падчерица, и хозяйка должна была ехать туда на целых две недели — шить приданое, печь пироги, варить и жарить прочие яства и, наконец, петь, плясать и пировать на свадьбе.

Ухаживать за нами взялся хозяин.

В жизни я не видел такого угрюмого, необщительного человека. Он всегда молчал, когда же хотел что-то сказать, сперва долго кряхтел и кашлял, а потом кидал две-три отрывистые фразы. Вид у него был одичалый и растерзанный. Его лохматая борода напоминала свалявшуюся конскую челку, а густые, низко нависшие брови — две зубные щетки.

Весь день он копался в своем саду. Что он там делал, мы не знали: заходить туда нам не разрешалось. Впрочем, однажды сквозь дощатый забор Соня подглядела: яблони, вишни, сливы, груши были увешаны спелыми и неспелыми плодами. Каждое утро на завтрак хозяин молча ставил перед нами полную миску с фруктами.

— Неплохо бы нам заняться варкой варенья, — предложил я хозяину.

— Дров нету, посуда на свадьбу уехала, и сам не мастак, — уныло ответил тот.

— Придется самим организовать походы за ягодами, за грибами, — вздохнул я.

Сперва пошли мы с Соней за земляникой, набрали два стакана, нам захотелось пить, и мы всю добычу съели. Позднее поспела малина, но от малины сразу же пришлось отказаться, хотя росла она, как выражался хозяин, «тысячной россыпью», за семь километров, в каком-то Кузькином враге, пополам с крапивой; к тому же там водились гадюки, а лет двести назад прятались разбойники во главе с атаманом Кузькой.

Отправились мы за грибами, набрали штук двадцать сыроежек да несколько червивых подберезовиков, попали в болото, промочили ноги, вдобавок пошел дождь, и мы пришли домой мокрые и сердитые.

Решили ждать возвращения хозяйки со свадьбы и тогда закупить все ягоды, фрукты и грибы просто на базаре и выполнить мамино поручение, хотя и неизыскательским способом.

С Мишиным поручением тоже ничего не выходило. Прослышал я о каких-то карьерах за пять километров; возможно, там были и окаменелости, и редкие минералы… Но ведь это такая даль! А жара — как в пустыне! Да и груз будет тяжеленный!..

Оставалось третье поручение — разыскать таинственный портрет.

Я, признаться, каждый день думал о портрете, но совершенно не знал, как приступить к его поискам.

— Скажите, где останавливается любецкий автобус? — решился я наконец спросить хозяина.

— А туда автобус не ходит.

— А как же нам добираться?

— Голосуйте.

— То есть как это — голосуйте?

— А так. Идите к рынку, оттуда — на шоссе, поднимайте руку, шофер затормозит, лезьте в кузов и поезжайте. Хороший город, старинный, моя родина. Много обид претерпел, пришлось уехать.

Очевидно, никогда в жизни мой хозяин не произносил столь длинного монолога. Насчет обид спросить его я постеснялся, а это голосование мне совсем не понравилось.

— А если шофер мимо проедет?

— Другого дожидайтесь.

— И что же, так до вечера то поднимать, то опускать руку? Ну нет! Я детский врач, человек самолюбивый… К тому же в кузове трясет, на дороге пыль ужасающая…

Я отказался и от третьего изыскательского поручения…

Должен признаться, мы с Соней заскучали. Подруг она так и не нашла. Два раза в день ходили мы с ней на реку; она купалась, я же предпочитал греться на бережку. Вода была чересчур холодная, да еще, того и гляди, на острый камень наткнешься…

А река? Полноводная, спокойная, словно вся в серебряных рыбьих чешуйках, она текла медленно, окаймляя широкой, блистающей на солнце дугой зеленый заливной луг; на середине дуги луг отступал, сменяясь ярко-желтой песчаной полосой — пляжем.

На противоположном берегу реки в ольховых кустах чуть виднелось устье маленького ручейка. Слева от ручья по горе спускался к реке темный сосновый бор, а справа, за узкой полосой зеленого луга, вытянулась веселая деревенька, вся в яблоневых садах.

Наш берег раскинулся широким цветущим заливным лугом. Трава была даже выше Сони. Позади заливного луга едва выступали из-за яблоневых садов золотоборские дома, дальше выстроились кирпичные корпуса текстильной фабрики…

Теперь Золотой Бор — Московской области, а раньше тут, как выражался мой угрюмый хозяин, «петух на три губернии пел». И эта широкая река, и маленький ручеек были губернскими границами.

Прошло полмесяца, и мы успели привыкнуть и к сосновому бору, и к лугу, и к реке…

Однажды, когда я шел вместе с Соней на пляж купаться, меня заинтересовала не река, залитая солнцем, а хохлатая белая курица, с громким кудахтаньем беспокойно бегавшая вдоль берега. Оказывается, ее детки — желтые утята, — к великому ужасу мамаши, весело ныряли и плавали в зарослях камыша.

Но для Сони даже курица с утятами не представляла никакого интереса… И вдруг Сонины глаза оживились. Я обернулся. К нам приближалось человек тридцать загорелых голоногих мальчиков и девочек. Сзади шагала хмурая пожилая женщина в очках на длинном крючковатом носу, а за ней шла белокурая высокая тоненькая девушка в голубом платье.

Мальчики, завидев реку, вдруг закричали, засвистали и побежали, девочки — за ними.

— Дети, тише! Куда вы торопитесь? — рассердилась женщина в очках и сама заторопилась, спотыкаясь о кочки.

Девушка в голубом побежала наперерез.

— Не сметь купаться! Не сметь купаться! Сперва занятия! — закричала девушка и принялась ловить и хватать ребят за рукава рубашек.

Громкие голоса смолкли. Кое-как девушке удалось собрать всех ребят в кучу, но садиться на траву никому не хотелось, все сбились вместе, словно куры под дождем.

Тут подоспела руководительница. Я услышал, что ребята ее звали Магдалиной Харитоновной.

— Итак, дети, сегодня мы займемся речной фауной, теми мелкими существами, которые…

Голос руководительницы напоминал звук пилы, распиливающей сучковатое полено. Соня подошла вплотную.

— В нашей реке водятся разнообразные ракообразные… — тянула Магдалина Харитоновна.

А день был такой жаркий, солнце так ярко светило, серебряная речная гладь так заманчиво искрилась на солнце!..

Соня уныло вздохнула, но вдруг в глазах ее заплясали лукавые огоньки.

Она быстро завязала косы вокруг головы, в один миг скинула тапочки, платьице и в одном купальнике — бултых в воду.

Увидев в реке девочку, два совершенно одинаковых черненьких востроносеньких мальчугана, очевидно приняв ее за свою, также прыгнули в воду.

И не успела Магдалина Харитоновна опомниться, как все ребята очутились в воде и, хохоча и визжа, забарахтались и запрыгали там.

Девушка усмехнулась, в ее больших серых глазах блеснул такой же лукавый огонек, как у Сони; она неторопливо сняла свое голубое платье и в одном купальнике вприпрыжку тоже побежала к реке.

Магдалина Харитоновна забегала вдоль берега совсем как та белая курица, которую мы встретили по дороге на пляж. Даже мочалистые серые пряди ее волос, перетянутые сеткой, торчали на лбу, словно куриный хохолок.

Сзади нее важно вышагивал длинноногий мальчуган, белобрысый и тощий, похожий на ощипанного индюшонка.

Вдруг Магдалина Харитоновна накинулась на меня, возбужденно размахивая руками:

— Полюбуйтесь, какие дети недисциплинированные! Срывают мероприятия Дома пионеров! Сегодня по плану назначено ознакомление с речной фауной, а потом, после занятий, — пожалуйста, купайтесь! И то это я на свой риск. Вам известно: согласно последней инструкции, одновременно разрешается залезать в воду пяти ребятам. И только на пять минут. Остальные извольте сидеть на берегу и ждать своей очереди. Единственный примерный мальчик — это Володечка, — добавила она и вздохнула.

Белобрысый Индюшонок кротко поджал губы и тихо прошептал:

— А Витька Большой к тому берегу махнул.

— Я совершенно бессильна что-либо сделать! Более непослушных детей в жизни не встречала! — рассердилась Магдалина Харитоновна. — Ну, да там Люся, она примет меры к спасению утопающих.

Возможно, надо было наоборот, — заметил я, — сперва купание, а потом ознакомление с речной фауной.

— Утвержденный план следует выполнять точно, — отрубила Магдалина Харитоновна. — Например, в прошлый понедельник у нас проводился «поход военизированный» в лес, в будущую среду намечен «поход краеведческий» в Любец.

— Вы собираетесь в Любец? Пешком? У вас настоящий туристский поход? — воскликнул я. — А нельзя ли мне с моей дочерью присоединиться к вам?

— А вы кто такой? — строго спросила она меня.

— Я детский врач из Москвы, провожу здесь отпуск.

— М-м-м… такой важный вопрос я не уполномочена решать самостоятельно. Но, доктор, не беспокойтесь. Я устрою, для вас я все устрою. Я переговорю с директором Дома пионеров. — Впервые она улыбнулась и схватила меня за рукав. — Вы для нас будете исключительно полезны. В настоящий момент мед-обслуживание наших походов осуществляется малоквалифицированными силами… Что собой представляет Люся, наша пионервожатая? — кивнула Магдалина Харитоновна на девушку, чья голова в белой шапочке едва виднелась в реке возле того берега. — Легкомысленная девчонка, и больше ничего. Вы знаете, в дороге могут произойти всевозможные травмы, несчастные случаи, вывихи, переломы, солнечные удары, удушения, утопления, обморожения, отравления, укусы ядовитых змей…

Я поразился:

— И такие происшествия случаются в туристских походах? А я полагал — самое большое, если кто пятку наколет.

— Вам будет поручено носить аптечку «большой набор», десять килограммов.

— С удовольствием, — ответил я и закашлялся.

— А сколько вашей дочери лет?

— Двенадцать с половиной.

Улыбка моментально исчезла с лица Магдалины Харитоновны.

— Тогда ничего не выйдет. Ваша дочь относится к пионерам среднего школьного возраста, а в походах на двадцать километров разрешается участвовать пионерам только старшего школьного возраста — от тринадцати лет и старше.

Ребята между тем, вдосталь накупавшись, выпрыгивали один за другим из воды и подбегали к нам мокрые, все в пупырышках, с горящими глазами. Последней выскочила Люся, такая же смеющаяся и возбужденная, как они все.

— Да посмотрите, какая моя дочь большая, рослая! Она выше многих из ваших.

— Ничего не могу поделать. Инструкция запрещает. Впрочем, если директор Дома пионеров в виде исключения… Вы приходите, приходите обязательно сегодня вечером, — добавила она. — Состоится предпоходное расширенное организационное совещание. Я поддержу вашу просьбу. Я всегда чувствую к врачам особенную симпатию, — вновь улыбнулась она и вдруг резко повернула голову в сторону ребят: — Как вам не стыдно! Прервали занятия! Стать в круг и слушать внимательно.

Ребячьи глаза сразу погрустнели, а Люся вздохнула неестественно громко.

— Папа, пойдем, — шепнула мне Соня.

И мы пошли по тропинке через скошенный луг. И долго еще ветерок доносил скрипучий голос Магдалины Харитоновны.

Глава третья

В ПОХОД! В ПОХОД! В ПОХОД!

Я с интересом разглядывал вышитые полотенца и платочки, коллекции бабочек и жуков в ящиках, засушенные растения, разноцветные изделия из фанеры и картона, склеенные или выпиленные. Все это было развешано по стенам, расставлено в шкафах и на полках.

Вошла высокая, худощавая женщина средних лет.

Бывают такие очень хорошие люди. С первой встречи мне показалось, что мы с ней знакомы давным-давно.

Елена Ивановна, директор Золотоборского дома пионеров, поминутно поправляя густые черные волосы и приветливо улыбаясь одними большими черными глазами, протянула мне тонкую белую руку и тут же разрешила все мои недоуменные вопросы: и я и моя Соня стали полноправными участниками самого настоящего туристского похода в Любец. Елена Ивановна села в конце стола на председательское место.

— Дети, тише! — строго сказала она. Ее резко очерченные прямые брови, ее тонкие губы серьезно сжались.

Я сел в уголке. Соня конфузливо спряталась за меня. Не очень приятно сидеть, когда на тебя смотрит столько народу: тебя изучают, возможно, выискивают в тебе что-либо смешное. Я изредка поднимал глаза, оглядывал то светлые, то темные ребячьи головы; узнал того примерного белобрысого Индюшонка — Володю, что сидел сейчас возле Магдалины Харитоновны, заметил двух черненьких, совершенно одинаковых востроносых мальчиков, очевидно близнецов. Они сидели вдвоем на одном стуле и беспрерывно толкались.

Первый вопрос был о снаряжении похода. Елена Ивановна спросила, сколько можно достать рюкзаков.

Раньше я надевал на спину рюкзак только во время походов на Тишинский рынок за картошкой, и то в последние годы меня заменил Миша.

Однако сюда, в Золотой Бор, я привез целых три рюкзака, в том числе Мишин геологический, с шестью карманами и резиновой надувной подушечкой, поэтому мне было чем похвастать. Несколько рюкзаков имелось в Доме пионеров, остальные взялись достать ребята. На дорогу решили купить пшенные концентраты, сухой кисель. В самом Любце рассчитывали обедать и пить чай в столовой. Каждый из ребят должен был взять по пять яиц, сахар, соль, хлеб, кружку, ложку, миску, одеяло. Двоим ребятам поручили захватить ведра. Правда, таскать ведра будет очень скучно, но что поделаешь — несите по очереди. Мне доверили аптечку «малый набор», весом, к счастью, всего в три килограмма. Мальчики обещали взять ножи, два топора, девочки — нитки, иголки. Так как днем было слишком жарко, решили двинуться в поход в шесть часов вечера.

— Ночевать самое лучшее в деревне, в помещении школы, — заявила Магдалина Харитоновна.

— А давайте просто в лесу, под кустами. Сделаем шалаши из ольховых веток, — предложила Люся.

— В шалашах! Ура! — радостно воскликнул один из мальчиков.

— Да, да, в шалашах! — подхватили другие.

«В лесу, в шалашах?» — Я недоверчиво поморщился, но промолчал.

— Очень хорошо, пусть ночуют в лесу, — мягко улыбаясь, сказала Елена Ивановна.

Люся предложила распределить между ребятами различные обязанности. Три девочки и два мальчика вызвались быть кашеварами, у иных мальчиков были удочки, их назначили рыболовами. Двум девочкам дали карту местности, на которой они должны были чертить линию маршрута и вести глазомерную съемку окрестностей. Этих девочек назвали топографами. Володя, имевший фотоаппарат, был назначен фотографом. Далее в списке стояли портнихи, санитары, жилищники и костровые…

— А кто из вас хочет быть писателем? — спросила Магдалина Харитоновна, улыбаясь, и торжественно положила на стол изящный голубенький альбом.

Позднее я узнал, что Магдалина Харитоновна, оказывается, пишет в педагогический журнал интереснейший научный труд: «Восприятие детьми окружающей действительности», сокращенно — ВДОД, и в качестве материалов для этого самого труда ей очень нужны подлинные ребячьи туристские дневники.

— Я хочу вести дневник! — вскочил один из близнецов.

— И я! — вскочил другой.

Еще кто-то из мальчиков и девочек, в том числе и Соня, тоже пожелали быть «писателями».

— Ну что же, — примирила их всех Елена Ивановна, — летопись похода ведите по очереди.

Надо же наконец выступить и мне.

Я встал и, немножко волнуясь, начал рассказывать об изыскателях — какие они смелые, предприимчивые люди, всем интересуются, не боятся никаких трудностей, помогают другим, и главное, ищут что-нибудь очень интересное на земле, под землей, на воде, под водой и в воздухе. Упомянул я и о тюфяках.

Кажется, я говорил убедительно и горячо. Все повернули головы и внимательно меня слушали.

Сердце мое радостно стукнуло: ага, ребята и меня принимают за изыскателя, и Соню тоже. Очень хорошо! Пускай принимают. Я перешел к своим изыскательским поручениям, впрочем, о грибах и о варенье предпочел не упоминать.

Я заговорил о геологии. Рассказал, как мой Миша раньше притаскивал тяжеленные рюкзаки добычи, а этим летом вынужден томиться в нашей московской квартире. Под конец я попросил помочь набрать рюкзачка два камешков.

— Мы шесть рюкзаков добудем! — воскликнул черненький мальчик.

— Сказал — шесть! Десять! — перебил другой близнец.

— Действительно, — поддержала Магдалина Харитоновна, — «Справочник туриста» настоятельно рекомендует сбор геологических образцов. Вот и чертеж молотка прилагается. Геология войдет в план наших краеведческих экскурсий. Однако я считаю — мы должны в первую очередь составить коллекцию для своего уголка природы, возможно вторые экземпляры…

— Да нет, мне бы только немножечко, — робко попросил я.

— Послушайте, — сказала Елена Ивановна, — я уверена, камней хватит на целую автомашину. Пожалуйста, не спорьте!

Тогда я перешел к своему самому заветному изыскательскому поручению. Рассказал, как на Урале незадолго до войны нашли исчезнувшую полтораста лет назад картину великого итальянского художника Рафаэля, состоявшую из двух досок, причем одной из досок прикрывали кадушку с солеными огурцами, а другая валялась где-то на чердаке. Потом стал рассказывать о портрете девушки в сиреневом платье с кружевами, запрятанном где-то в Любце. Этот портрет, правда, был написан на холсте и для прикрывания кадушки не годился, но его могли изгрызть мыши, ему грозила гибель от сырости. Конечно, нужно его разыскать во что бы то ни стало. Возможно, это тоже выдающееся произведение искусства. И наконец, что значат эти непонятные слова на портрете: «Я даже не могу подписаться»?

— Все враки, — объявил примерный Индюшонок.

— Ты, Володька, тюфяк, потому так и говоришь! — отрезала Люся.

— Я не вижу тут каких-либо познавательных моментов, но, если эти поиски не будут мешать проведению наших основных запланированных мероприятий… — начала было Магдалина Харитоновна бесстрастным голосом.

Люся тряхнула своими светлыми волосами, ее щеки вспыхнули от возбуждения.

— Магдалина Харитоновна, да неужели вы…

Елена Ивановна положила свою руку Люсе на плечо.

— Тише, тише, дорогая, успокойся, — мягко сказала она.

Тут вскочил высокий белокурый мальчик с серьезной морщинкой на лбу, с большими серьезными серыми глазами. Тоном строгого учителя-экзаменатора он стал меня допрашивать:

— Интересная история!.. А скажите, очень давно написан портрет? А кто была эта девушка? А кто был художник?

На все эти вопросы я вынужден был жалобно отвечать: не знаю. Я чувствовал — вот-вот получу двойку.

— Что ж, товарищи, — заключил экзаменатор и сдвинул свои мохнатые брови, — я читал, в Египте столько лет искали гробницу одного фараона и в конце концов нашли. Вообще-то гражданин доктор маловато нам рассказал, а все-таки наш отряд… — Мальчик посмотрел сперва на меня, потом оглядел всех ребят, задорно им подмигнул. — Одним словом, будем искать портрет! — воскликнул он звонким голосом.

— В такие дебри сунемся, — подхватил один из черненьких мальчиков, — большим ни в жизнь не добраться, а портрет найдем!

Глава четвертая

ПЕРВЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ, ПЕРВЫЕ ТРУДНОСТИ

Шесть часов вечера. Мальчики и девочки, все в тюбетейках и треуголках, сложенных из газет, в синих шароварах, чинно сидели со своими туго набитыми рюкзаками на скамейках перед Домом пионеров. Только моя Соня была в коротком розовом платьице, с голыми коленками.

Мальчики и девочки с почтением оглядывали меня. В Мишиных шароварах, в соломенной широкополой шляпе, с громадным рюкзаком, из которого торчала ручка геологического молотка, я, очевидно, смахивал на бывалого изыскателя-путешественника.

Самый маленький турист, худенький, костлявый, загорелый, черноглазый, с лицом, руками и ногами цвета каленого ореха, подскочил ко мне:

— Дяденька, пожалуйста, давайте рюкзаками поменяемся. Я — ваш, вы — мой. — Он ласково погладил мою шестикарманную гордость. — Знаменитый рюкзачище! С ним вы по всему свету путешествовали? Да? Вы нам потом расскажете?

— Что ж, давай поменяемся, — ответил я, сделав вид, что не расслышал его вопроса о моих путешествиях.

«Только аптекарский ящик ему, пожалуй, тяжеловат будет», — подумал я, вынул его и переложил в рюкзак загорелого черноглазки.

У многих мальчиков я заметил геологические молотки. Собственно, по-настоящему геологическими у них оказались только ручки необыкновенной длины, иногда даже длиннее их владельцев, а сами молотки были такие, какие удалось стащить из дому: или плотничьи с рогатыми гвоздодерами, или сапожные с широкой шляпкой. Мальчики ловко размахивали молотками, точно играли в крокет.

Люся носилась взад и вперед. Магдалина Харитоновна шипела на Люсю, та отвечала ей шепотом и, кажется, не очень почтительно. Наконец все было готово, все, наверное, в третий раз пересчитано. Люся дала команду строиться.

— Первый! Второй! Третий! Четвертый… — выкрикивали вставшие в шеренгу ребята.

Люся отдала салют Елене Ивановне и отчеканила:

— Товарищ директор, отряд пионеров Золотоборского дома пионеров в количестве двадцати семи человек выстроен. Прикажете начать поход?

Елена Ивановна только улыбнулась и молча уступила место Магдалине Харитоновне. Та очень долго и очень скучно толковала о том, что надо слушаться взрослых, не бегать, быть осторожными, не баловаться, не объедаться, не купаться, не драться, громко не смеяться, сырой воды не пить, зеленых ягод не есть и еще штук пятнадцать разных противных «не».

Но ребячьи глаза глядели совсем не на Магдалину Харитоновну, ребячьи локти незаметно подталкивали друг друга, а ноги никак не хотели стоять на месте. Люся потихоньку зевала в кулак.

Примерный Володя-Индюшонок был фотограф; он вышел из строя, отбежал в сторону, присел на корточки, прицелился, влез на забор, снова прицелился.

— Да что ты, тюфяк эдакий! Скоро ли? — крикнула Люся.

— Внимание, начинаю, — невозмутимо и важно произнес Володя, — прошу не смеяться. Девочки, смотрите вверх.

— Володька, если ты не начнешь… Володя щелкнул, отбежал, снова щелкнул.

* * *

Строем шли только по городским улицам, а как вышли на огороды, мальчики прибавили шагу и стали быстро от нас удаляться.

Магдалина Харитоновна кричала, размахивала руками, попыталась было догнать скороходов, но не сумела.

— Всегда они так! — обиженно искала она у меня сочувствия. — В «Справочнике туриста» ясно указано: идти ровным, размеренным шагом, а видите, как они понеслись, и притом пружинящей походкой, которая строжайше воспрещена.

Я понял мальчишечью тактику: сперва они шли очень быстро, чуть не бегом, потом садились на травку и заводили рассказы о капитане Немо, о трех мушкетерах, о Дерсу Узала, о Валерии Чкалове, о космонавтах и о многих других замечательных людях и изыскателях. Как только Магдалина Харитоновна к ним приближалась, они вскакивали и вновь исчезали за поворотом дороги.

Шагать вместе с почтенной руководительницей мне скоро надоело, и я заторопился догнать мальчиков.

Я все время наблюдал за своими юными спутниками, но их было так много, что до самого конца всех наших путешествий я так и не выучил и половины их имен. Соня, к моему удивлению, уже успела познакомиться со всеми и сейчас весело болтала с новыми подругами.

Как же их запомнить? Вот примерный Володя-фотограф. По правде говоря, мне было не совсем понятно, зачем он с нами увязался: шагал он надутый, сердито выпятив губы, нахмурив белесые брови, при каждом возгласе или смехе других пренебрежительно кривил губы, время от времени подбирался к Магдалине Харитоновне и что-то ей шептал. Ребята его сторонились и больше толкали, чем разговаривали с ним.

Того любопытного высокого мальчика, что меня экзаменовал, звали Витя Большой. Видимо, он считался самым главным среди ребят. Остальные мальчики так и липли к нему, слушая его рассказы. А рассказы эти, верно, и на самом деле были очень занятны: нет-нет по мальчишечьей стайке перекатывался то звонкий смех, то удивленные и восхищенные возгласы.

Фамилия этого щуплого, костлявого, что тащил мой рюкзак, была Перцов. Ребята звали его не Витя, а просто Перец. Юркий, суетливый, с облупленным носом, закапанным веснушками, он изредка подбегал ко мне и, уставившись на меня своими черными бусинками глаз и приподняв бровки, задавал самые невероятные изыскательские или медицинские вопросы, вроде: «А на Северном полюсе вы сколько раз бывали?», «А что вы больше любите отрезать — ногу или руку?». К счастью, ответы его совершенно не интересовали. Он тут же мчался за бабочкой или залезал в болото, старясь поймать какую-то водяную козявку. Просто шагать по дороге вместе со всеми остальными он, кажется, не умел.

Впереди шли два черноволосых, черноглазых брата-близнеца, самые ловкие, самые быстроногие. Как я ни всматривался в них — они выглядели совершенно одинаковыми. Говорили, даже родной отец различает их только по цвету ремней на брюках. Одно мне в них не нравилось: они то и дело ссорились друг с другом.

Вместе с нами в походе участвовала тоненькая, беленькая, хрупкая девочка Галя с огромными задумчивыми глазами и с огромным белым капроновым бантом на затылке. Эта Галя, так же как и мы, приехала из Москвы и приходилась племянницей двум черненьким близнецам. Кто понесет Галин рюкзак — Женя или Гена? Кто починит оборвавшуюся тесемку на Галиной туфельке — Гена или Женя? Да, причины для ссоры у обоих дядюшек возникали каждый час. Галя, как гордая красавица, поджимала губы и молча ждала, когда наконец один из соперников исполнит ее желание.

Моей Соне Галя очень понравилась, они шагали вместе, под руку. Соня что-то горячо рассказывала. Блестели ее глаза, ее зубы, ее потный лоб, а растрепанные локоны и розовое платьице развевались по ветру…

Шедшие впереди мальчики вдруг остановились. Что ж, не в первый раз они поджидают остальных. Но почему они так вопросительно и внимательно глядят на меня? Я немного замедлил шаг.

Витя Большой вразвалку пошел мне навстречу.

— Товарищ доктор, мальчишки хотят ваши рассказы послушать, — решительно сказал он и нахмурил свои густые брови.

— И девочки тоже, — вставила Галя.

— Сперва о полярных путешествиях, — обрадовался один из близнецов.

— А потом о жарких странах, — подхватил другой.

Я беспомощно оглянулся. Я был в плену. За мной наблюдало множество любознательных глаз. Даже Магдалина Харитоновна прищурилась и ждала. Только Соня, стоя сзади всех, разинув рот поглядывала на меня. Ей-то было отлично известно, что дальше подмосковных дач я никогда никуда не выезжал.

— Знаете, разговор на ходу, — начал я, заикаясь, — несколько неблагоприятно действует на дыхательные пути.

— Дети, ну нельзя так назойливо, — поддержала меня милейшая Магдалина Харитоновна. — Вот устроимся на ночлег, тогда у костра…

Настроение мое было сразу испорчено. Теперь я плелся позади всех, понурив голову, силясь припомнить, что я читал в раннем детстве о знаменитых путешественниках.

Мы шли по берегу реки. Уже начало смеркаться.

Увидев ключ холодной прозрачной воды, Люся предложила остановиться на ночлег.

— Да, ты права, — согласилась Магдалина Харитоновна, — рекомендуется располагать лагерь возле источников.

— Привал! Ночлег! — скомандовала Люся.

Все остановились, с облегчением сбросили рюкзаки и принялись за работу.

Костровыми были оба близнеца. Чуть слышно обмениваясь им одним понятными словечками, они быстро разожгли костер. Им притаскивали сухие, выкинутые весенним паводком ветки, и скоро костер запылал так жарко, что к нему невозможно было близко подойти.

Кашеварами командовала Люся. Витя Большой и Витя Перец заранее, еще до разжигания костра, забили в землю две рогатки и на перекинутой палке подвесили оба ведра с водой.

Витя Большой важным, не допускающим возражений голосом предложил варить кашу каким-то аргентинским способом, о котором он вычитал у Майн Рида: сперва почти без воды, потом постепенно подливая воду.

Люся терпеливо выслушала и рассмеялась:

— Да ну тебя! Все подгорит, да мало будет. Уйди! Витя Большой обиделся.

— Люди опытнее тебя дают дельные советы, а ты не слушаешь! — пробормотал он и отошел в сторону.

Мальчики-рыбаки наладили удочки и скрылись в прибрежных кустах. Червей они запасли еще дома и принесли в карманах.

Девочки-«жилищницы» обламывали ольховые ветки, подтаскивали их к ближайшим кустам и ставили торчком в ряд, связывая макушки с растущими ветвями. Так получался уютный шалашик, внутри которого они расстилали еловые лапы и траву. Таких шалашей они понастроили пять штук.

Соня и Галя отправились в кусты за ежевичными и малиновыми листьями. Уже темнело, и надо было спешить подготовить чайную заварку.

Одним словом, всем нашлось дело. Только Володя-Индюшонок с фотоаппаратом на ремне гордо расхаживал между шалашами, засунув руки в карманы брюк, задрав кверху свой и без того курносый нос, и всех критиковал. Темнело, и сегодня фотографировать было уже поздно.

— Картошку взяли? — спрашивала Люся.

— Взяли! — хором ответили все, кроме меня и Сони.

— Сахар взяли?

— Взяли!

— Хлеб взяли?

— Взяли!

— Лук взяли?

Оказалось, только одна Галя принесла зеленый лук.

— А у меня есть лавровый лист и черный перец, — радостно сообщила Магдалина Харитоновна.

Я подумал: вот не догадался, надо было захватить хоть конфеток.

Вода в обоих ведрах закипела. В одно засыпали пшенный концентрат, в другое — сухой кисель. Витя Большой стал мешать кашу ольховой палкой-мешалкой с таким серьезным видом, точно решал задачи.

Тут выяснилось, что Галя и моя Соня забыли ложки. Да, так-таки и забыли; от смущения Галя поджала губки и скосила глаза на своих дядюшек, а Соня засмеялась.

— Самое важное и забыли! — рассердилась Магдалина Харитоновна.

Надо было действительно как можно скорее опустошить оба ведра, вымыть их и вновь поставить кипятить воду для чая, в одном ведре — из малиновых листьев, в другом — из ежевичных.

— Эх, вы! — презрительно бросил Володя. — Только всех задерживаете!

— С девчонками связаться — вечно одни недоразумения! — процедил Витя Большой.

— Сейчас выручим! — крикнул Гена.

Он подмигнул брату. Оба скатились к самой воде и стали там что-то искать.

Пока все усаживались вокруг ведер, наполненных жидкой пшенной кашей и киселем, а Люся разливала обед по кружкам, близнецы вновь вынырнули из-за кустов и с торжеством преподнесли девочкам ложки, да такие хорошенькие, что все моментально побросали свои алюминиевые и деревянные.

Новые ложки были сделаны из половинок раковин; к заостренному концу каждой из них близнецы прикрепили по палочке, чуть расщепив ее конец.

— Нигде я о таких странных приспособлениях для еды не читала, — забеспокоилась Магдалина Харитоновна.

— Перламутр из раковин не вреден, — робко возразил я. Кончилось тем, что все ребята, и Люся, и я стали есть пшенную кашу раковинными ложками. Одна Магдалина Харитоновна хмуро черпала алюминиевой.

Все поужинали. Костер догорал. Наступил черед рыболовов похвастаться своей добычей. Не меньше полусотни уклеек, плотвичек, окуньков, ершей принесли они в двух связках.

Все ножи, сколько их было, пошли в работу; разрезали рыбкам животы, насыпали внутрь соли и, не очищая чешуи, облепляли их мокрой глиной и закапывали в горячую золу — завтра на закуску.

— Что за необычайный способ приготовления рыбы? — недоверчиво покосилась Магдалина Харитоновна.

— А я еще с детства знала, — ответила Люся.

— Помнится, Робинзон именно так запекал рыбу, — неуверенно добавил я.

Ночь наступила черная, тихая, теплая, вода в реке была тоже черная, прибрежные кусты еще чернее. Где-то у того берега — плеснула большая рыба, где-то в кустах вспорхнула птичка, и снова воцарилась тишина. А вокруг костра сидели и лежали наши путешественники и пели песни.

Сейчас все насытились, угомонились, петь перестанут, еще, чего доброго, снова начнут ко мне приставать: «Расскажите, расскажите о путешествиях». Я отошел в сторону, в кусты. Отсюда, из моего убежища, при оранжевом мерцающем свете костра, на фоне полной темноты фигуры всех ребят, отбрасывающие призрачные, трепетные тени, напоминали таинственных изыскателей, ищущих несметные сокровища в недрах земли.

«Приеду домой в Москву — расскажу Мише и Тычинке, как мы отправились за окаменелостями и минералами, как мы начали поиски портрета. Вот только от мамы нам попадет: и я и Соня в первый раз в жизни ночуем в лесу, «на голой земле».

Неожиданно песня смолкла. Кое-кто из мальчиков и девочек встал. Они начали спорить, вертеть головами. Соня, предательница, указала пальцем в мою сторону. Ребята вскочили, побежали.

— Пионеротряд желает выслушать ваш доклад о путешествиях, — твердо сказал Витя Большой, подойдя ко мне.

— Айдате к костру, — затеребили меня оба близнеца.

И вот меня уже подхватили, поволокли под руки. Я еле переступал ногами и шел, словно к зубному врачу.

Вдруг вдали за рекой что-то заворчало, словно какой-то великан загромыхал громадными железными листами. Вдалеке вспыхнула молния. Все вскочили. Несомненно, приближалась гроза. Звезд не стало видно. По кустам зашелестел ветер. Наступила такая темнота, как в погребе.

Гроза в лесу ночью. Это очень страшно! И все же я ликовал. Непогода меня спасла по крайней мере на целые сутки!

— Как я была права! Как я доказывала, что ночевать нужно только в школе! — волновалась Магдалина Харитоновна. — Что нам теперь делать?

— Что делать? — удивленно переспросила Люся. — Прятаться надо. На горе ветвистые высокие ели, скорее туда!

— Нет, нет, ни в коем случае! Под елками нельзя! «Справочник туриста»… там все сказано… Надо что-то другое придумать, — стонала Магдалина Харитоновна.

А молния сверкнула так ярко, гром ударил так близко! Ребята схватили рюкзаки, стеснились в кучку, ожидая наших распоряжений.

Витя Большой выступил вперед:

— При дожде ковбои делают из одеял палатки. Сперва забивают два больших кола, потом по диагонали…

— Уйди ты со своими ковбоями! — перебила его Люся. — Товарищи, за мной, бегом! — скомандовала она.

И все помчались за ней в темноту, к невидимым елкам.

Побежал и я, побежала и Магдалина Харитоновна. Витя Большой начал было пригибать толстые ветки, да тут грянул такой удар, что он все побросал и заторопился нас догонять.

Все уселись под густыми черными елками, закутавшись в одеяла, плотно прижавшись друг к другу. Я с тоской вспоминал наши уютные шалаши с мягкими хвойными матрацами. Гром ударял так оглушительно, будто небо раскалывалось на отдельные глыбы, громовые взрывы следовали один за другим. Но гроза была сухая, без дождя; только ветер поднялся холодный, порывистый;, деревья тревожно качались и скрипели. Яркие вспышки молний поминутно освещали черный лес и настороженные ребячьи фигуры.

Сперва все сидели молча, только близнецы опять поссорились — чьей курточкой накрыть дрожавшую Галю. В конце концов они помирились: один пожертвовал курточку Гале, другой — Соне.

Дождь все не начинался, упало только несколько крупных капель.

— Володя, сюда! — позвала Люся. — Сфотографируй нас при свете молнии.

— Володечка, где же ты? — крикнула Магдалина Харитоновна.

Володя не откликался. Где же он? Куда пропал Индюшонок?

— Володька! — закричали мальчики.

— Да вот он!

Его обнаружили при очередной вспышке молнии. Он спрятался с головой под одеяло и громко стучал зубами.

— Володя, что с тобой?

— Я, я… я домой хочу! — Голос у Володи был такой же плаксивый, как у Сони в прошлом году, когда она разбила куклу.

Все дружно захохотали. Володька — такой хвастун и вдруг грозы испугался.

— Эх, ты! Стыдно! — набросилась на него Люся. — А еще хочешь быть кинооператором! Кинооператоры — настоящие изыскатели: они залезают к тиграм в клетки, фотографируют в тайге медведей, на воде крокодилов…

Гроза стала удаляться. Молнии блистали все реже, ветер стихал.

— А знаете что? — весело воскликнула Люся и вскочила. — Дождя не будет. Идемте в наши милые шалаши, и скорее спать, спать!

Глава пятая

НАЧИНАЕТСЯ МНОГОТРУДНЫЙ ДЕНЬ!

Есть в армии словечко, которое не слишком любят солдаты, особенно недавно призванные. Словечко это — «подъем». И любой старшина произносит его всегда с эдаким противным повышением голоса на три ноты, на звуке «ё-о-о».

— Подъе-о-ом! — закричала Люся по-старшински над самым моим ухом в пять часов утра.

Я высунул из-под одеяла нос, посмотрел: ребята шевелились, кое-кто тоже высовывал из-под одеяла то нос, то голые ноги и тут же прятал их обратно.

Ах, как не хочется вставать!

И плечу и ногам сразу сделалось так холодно, у меня затекла рука, покалывает в боку, я не выспался.

— Подъе-о-ом! — закричала еще раз Люся нарочно противным, гнусавым голосом. — Вставай, вставай скорее!

Она подбегала к одному, к другому, толкала в плечо, дергала за ногу, за косу…

— И понесло меня на эти изыскания! — кряхтел я, поворачиваясь на другой бок.

Я видел дивный сон. Мне только что приснился мой милый, идеально чистый врачебный кабинет. Я — в белом халате, в белой шапочке. Ребятишки испуганно и робко входят один за другим ко мне на прием. И в руках у меня не эта противная геологическая кувалда, а изящный никелированный медицинский молоточек невропатолога.

Я открыл глаза и вместо ослепительного потолка своего врачебного кабинета сквозь еловые маковки увидел небо — безоблачное, далекое, ни с чем не сравнимое в своей чистоте и синеве. Я тут же вскочил и оглянулся. Разве можно хныкать, когда утро такое чудесное! С реки поднимался тонкими струйками молочный пар. На хвойных еловых пальчиках блестели алмазы росы…

Все вскакивали один за другим. И каждый из ребят сперва потягивался, потом поворачивал голову, улыбался восходившему солнцу и бежал к роднику умываться.

Люся закричала:

— Утренняя зарядка!

Ребята в трусах и голубых майках побежали вдоль берега, потом остановились…

Ежась от утренней прохлады и позевывая, Магдалина Харитоновна и я издали наблюдали, как юные туристы под командой Люси изгибались, выпрямлялись, приседали…

Володя не делал зарядки: у него не ладилось с фотоаппаратом, он сидел на траве и с остервенением разбирал его.

Физкультурники вернулись бегом к нам. Все уселись вокруг вчерашнего потухшего костра. Мы вытащили из золы печеную картошку и печеных рыбок. Глиняная скорлупа высохла, она легко разбивалась, чешуя оставалась в глине, а остывшую рыбу — но сочную, чуть отдающую дымком — можно было есть.

Недовольная Магдалина Харитоновна поморщилась и стала брезгливо отщипывать рыбку двумя пальцами.

— Володя, будешь нас фотографировать? — спросил Витя Большой.

Все захохотали.

— Да-а, — обиженно засопел Володя. — В прошлом году у моей бабушки молния козу убила.

— Какой мальчишка-трусишка! — потихоньку злорадствовала Соня. — А я ни капельки не испугалась грома.

— Санитары, вычистить лагерь! — крикнула Люся. Бумажки, рыбьи кости тщательно собрали, закопали в самых густых кустах, а шалаши не стали разорять — будем ночевать тут на обратном пути. Спрятали в кустах ведра, топоры, еще кое-что лишнее.

Тут со мной случилось несчастье. Во время ночного переполоха кто-то перевернул мой рюкзак, потом кто-то сел на него и раздавил аптекарский ящик «малый набор». Пробка из пузырька с касторовым маслом выскочила, густая жидкость испачкала бинты, превратила в кашу какие-то таблетки и темным жирным пятном растеклась по рюкзаку. Рюкзак был казенный, принадлежал Дому пионеров.

— Мм-да, — ледяным тоном произнесла Магдалина Харитоновна.

Я молча стоял перед нею, опустив глаза. Так стоял я перед своей учительницей географии тридцать лет назад, когда разорвал карту Австралии и Океании. Я чувствовал, что виноват кругом и нет мне оправдания.

Ребята обступили нас и с интересом ждали, как это будут ругать не их, а большого дядю, да еще доктора. Я заметил широко раскрытые, испуганные глаза Сони. А в стороне, за кустами, спрятался главный виновник этой истории — ехида Витя Перец и строил мне оттуда рожи.

Магдалина Харитоновна тяжко вздохнула и начала совершенно замороженным голосом:

— Дети питались раковинами, питались глиной с этими рыбами, пили настой неизвестной травы. Чем будем лечить их животы? А главное, испорчено казенное имущество.

— Ну, довольно, Магдалина Харитоновна, ничего особенного не произошло, — сухо заметила Люся. — Надо спешить, а вы задерживаете.

Магдалина Харитоновна еще более тяжко вздохнула, но промолчала.

Вместе с мальчиками я постарался умчаться вперед и издали видел, что Люся и Магдалина Харитоновна идут рядом и энергично размахивают руками.

Соня мне потом насплетничала, что Магдалина Харитоновна всю дорогу ворчала и охала, а Люся уговаривала ее не сердиться.

Мы свернули в боковую долину, и река скрылась за поворотом дороги. Поднялись на гору. Лес кончился. Мы пошли через пшеничное поле.

Волнистые поля колхозной пшеницы сменились юными сосновыми посадками. Мы прошли сосняк, и перед нами развернулась широкая долина речки.

С каждым часом картина менялась. Хотелось идти быстрее, чтобы узнать: а что скрывается за тем холмом? А когда мы поднимались на тот холм, видели новые рощи и деревни, снова хотелось узнать: а что будет еще дальше?

«Путешествие пешком, — думал я, — пожалуй, замечательная штука, особенно утром, когда еще не очень жарко».

Правда, рюкзак немного оттягивал плечи, глаза после короткого сна слипались, ноги чуть гудели… Но все это были сущие пустяки. Я, гордый и довольный тем, что начал выполнять изыскательские поручения, шагал все вперед и вперед по пыльной дороге.

Мальчики шли рядом. Витя Большой увлеченно рассказывал очередную забавную историю. Но я невнимательно слушал Витю. К. тонкому медвяному запаху поспевающей пшеницы примешивался чуть ощутимый далекий аромат, свежескошенного сена. Свист быстрокрылых стрижей сменяла дробь незримых перепелов.

Поднялись на очередной бугор. И мальчики и я невольно остановились. Далеко-далеко, за третьим полем, в светлой дымке возникли очертания города с голубыми островерхими башнями, с голубыми древними кремлевскими стенами. Город точно висел в воздухе. Отсюда, с нашего бугра, кремль казался таинственным замком. И так хотелось думать, что именно в этом замке была спрятана заколдованная красавица в сиреневом платье с кружевами…

Подошли все остальные.

— Ах как красиво! — прошептала Люся.

— Едва ли этот рюкзак отстирается.

Скрипучий возглас Магдалины Харитоновны вытащил нас из царства сказок. И еще я вспомнил, что вечером мне предстоит рассказывать о своих «путешествиях». И сразу у меня засосало под ложечкой.

Мы вздохнули и двинулись дальше. Спустились в долину, голубой город Скрылся, а когда поднялись на новый холм и увидели город вблизи, он потерял свое таинственное очарование.

Теперь Любец был просто живописен. Стены и башни кремля уже не казались голубыми; они были воздвигнуты из белого камня. Ярко выделялась освещенная солнцем стена, спускающаяся по горе немного наискось, от башни до башни. Возле кремля лепились домики, сзади торчали две фабричные трубы. Громадный, очень глубокий овраг, весь в зеленых садах, шел сбоку кремлевской стены. Под горой текла синяя речка с кружевным железным мостом. По мосту сновали взад и вперед автомашины. На лугу паслись коровы. С речки доносились крики купающихся ребятишек.

Люся остановила отряд. Ребята спрятали в рюкзаки свои куртки, повязали на белые рубашки и блузки пионерские галстуки, почистились, девочки переплели косы, отряд построился и начал спускаться к реке.

Я оглядывал город справа налево и слева направо. Множество домов пряталось в яблоневых садах. Где же искать портрет? За последние годы наверняка понастроили целые кварталы, и домик на окраине стал домиком в центре.

Перешли через мост, поднялись к самому кремлю. Вблизи приземистые белые башни выглядели внушительно, с узкими окнами-бойницами, с острыми шпилями на старых, ржавых крышах.

Люся подскочила ко мне:

— Знаете что? Я чувствую, я убеждена — портрет где-то там, в кремле, — страстно повторила она.

Витя Большой подошел, деловито спрятав руки в карманы, насупив свои густые брови.

— Я тоже подозреваю: а не спрятан ли портрет там, внутри? — И он показал на одну из древних башен.

— А может быть, в этой? — И Галя робко показала тоненьким пальчиком на другую башню и вопросительно поглядела на меня.

— Тоже выдумали! — презрительно процедил сквозь зубы Володя. — В музее висит, и все.

Мы двинулись вдоль стены и подошли к островерхим белым с каменной резьбой воротам. На воротах была надпись: «Кремль 1531 года. По указу великого князя Василия Ивановича III «поставленъ бысть градъ бълокаменъ у Николы у Любецкаго». С XVI века стал пограничным городом Московского княжества и являлся защитой от нашествия крымских татар».

Мы вошли внутрь. Там стояли небольшие домики, а позади почерневших от времени берез, обвешанных грачиными гнездами, высился темный старинный пятиглавый собор. Над массивной железной дверью собора была прибита вывеска: «Любецкий краеведческий музей», а еще выше находилась проржавленная надпись: «Сооружен в 1661 году по грамоте царя Алексея Михайловича, данной из приказа Большого дворца».

— А может быть, — предположил я, — действительно портрет девушки просто-напросто находится в картинной галерее музея?

— Ну, это совсем неинтересно, — вздохнула Галя. — Так мы никогда не станем изыскателями.

— Только никого-никого не спрашивайте, — умоляла Люся, — сами должны отгадать.

Она отбежала в сторону и совсем другим, звонким голосом скомандовала:

— Пионеротряд, строем в музей!

Глава шестая

НУМЕРОВАННЫЕ ИЗЫСКАТЕЛИ

Мы вошли в прохладное помещение музея. Высокий сутулый старик с седыми моржовыми усами, в очках на толстом носу поднялся со стула и прокашлялся:

— С кем имею честь говорить?

— Туристы из Золотоборского дома пионеров, — начала Магдалина Харитоновна, — тридцать человек. Прибыли в город Любец с целью ознакомления с краем, а также в поисках…

— Магдалина Харитоновна! — Люся не постеснялась и дернула за рукав разговорившуюся руководительницу.

— Гм!.. гм!.. — внушительно кашлянул старик. — Юные пионеры? — Своими колючими глазами он подозрительно оглядел меня и Магдалину Харитоновну, очевидно ища красные галстуки на наших шеях. — Гм!.. гм!.. — кашлянул он еще раз, нахмурился и начал отсчитывать билеты. — В нашем музее имеются: отдел биологии, отдел исторический, отдел современный, картинная галерея. Я — заведующий музеем и буду вести экскурсию сам. Начнем с отдела биологии.

— А имеется у вас отдел геологический? — спросил Витя Большой.

— А если начать с картинной галереи? — выскочила вперед Люся.

— Девушка и юноша, — твердо ответил заведующий, — во-первых, геология входит в состав отдела биологии, во-вторых, порядок осмотра музея установлен раз и навсегда.

Люся вспыхнула и закусила губу, Витя Большой надулся и отошел.

— Это что? Геологические молотки? Сейчас же положите их сюда, вместе с рюкзаками, — еще что-нибудь разобьете! — Заведующий сердито ткнул пальцем в угол.

Все двинулись в первый зал.

«Сколько же тут окаменелостей! И какие красивые! Как бы восхищался мой Миша!» — думал я.

— Аммониты, белемниты, брахиоподы, мшанки, фузулины, — равнодушно называл старик таинственные имена когда-то живых существ, а сейчас просто желтеньких и сереньких камешков с узорчатыми отпечатками, аккуратно разложенных по стеклянным ящикам.

— Где вы их достали? — воскликнул один из близнецов.

— Вот бы нам такие! — вторил другой.

— В древних каменоломнях, — монотонным голосом продолжал заведующий, — где добывали белый известняк строители кремлевских стен, можно разыскать подобные экземпляры.

— Где каменоломни? — спросили близнецы.

— Перейдем в следующий зал, — вместо ответа сухо бросил заведующий.

На столах были расставлены чучела птиц и животных, маленьких и больших: синички и коршуна, крота и волка и многих, многих других.

Я оглядел комнату и вздохнул — нет, здесь портрета не будет!

— Вот волк, — начал заведующий скучным голосом (видно, уж много лет он повторял заученные фразы), — в наших лесах до сих пор изредка попадаются эти хищники. Волки похищают телят и овец. Это чрезвычайно вредные животные… Товарищи, не трогайте, не трогайте экспонаты!..

Одни ребята смотрели на чучела с интересом и всё норовили их погладить, а другим не терпелось идти в следующие залы. Люся не хотела смотреть ни на животных, ни на птиц и все заглядывала в соседнюю комнату.

— Какая скучища! — повторяла она.

— Все это мне давно известно, — самоуверенно ворчал Витя Большой.

— Товарищи, без меня не ходите никуда, — строгим голосом предупреждал заведующий. — А теперь подойдите все, все. Встаньте вот тут; молодой человек, отойдите от света. Вот экспонат, которого нет даже в самых больших чучелохранилищах мира: ни в Московском зоологическом музее, ни в Британском королевском. — Голос его сделался до того торжественным, словно он говорил речь на школьном выпускном вечере; его указательный палец протянулся к стене, и мы увидели на этажерке стеклянный колпак, а под колпаком — песочно-желтое птичье крыло. — Это крыло жар-птицы, — еще более торжественно закончил он.

Мне показалось, будто из-под его очков мелькнули задорные искорки.

— Не может быть, сказки! — запальчиво бросил Витя Большой.

— Витя, со старшими так не говорят! — сделала ему замечание Магдалина Харитоновна.

— К сожалению, может быть, — продолжал заведующий все тем же невозмутимо-размеренным голосом. — В других городах оно отсутствует, а в Любце имеется. И существуют неопровержимые доказательства, что в любецких окрестностях и раньше водились эти редчайшие существа. Да, да, в сказке о Коньке-горбунке Ивану-дураку досталось перо жар-птицы, а мы достали крыло и теперь сможем оказаться единственными на всем земном шаре обладателями самого чучела.

Соня и Галя стояли впереди обнявшись. Они протиснулись вплотную к старику и, заикаясь и смущаясь, спросили его:

— Но мы читали… А почему оно не светится?

— А это уж действительно сказки. Жар-птица вот такая желтенькая, и все.

Нет, на самом деле: в глубоко запрятанных глазах этого ворчуна играли искорки. Он даже чуть-чуть улыбался.

— Простите, — обратилась Магдалина Харитоновна к нему, — мы ведем дневник похода, и полагается все наиболее интересное — увиденное, услышанное или найденное нами — заносить в этот дневник. Так как же мы запишем?

— Долго рассказывать, — ответил тот. — Так мы никогда не закончим осмотра музея. Живет в нашем городе один высокоуважаемый, несколько чудаковатый старичок, некто Номер Первый — мой предшественник по заведыванию музеем, ныне пенсионер. Он и герой и виновник этой злосчастной эпопеи с жар-птицей. Если хотите, обратитесь к Номеру Первому.

— Простите, как вы сказали? — удивленно переспросил я: мне показалось, что я просто ослышался.

— Номер Первый, — как ни в чем не бывало повторил заведующий. — Если у вас есть время, непременно пройдите к нему.

— А какие у вас есть доказательства, что ваши жар-птицы раньше водились в Любце? — с плохо скрываемой насмешкой спросил Витя Большой.

— А вот какие: когда я вас поведу в нашу картинную галерею, я покажу вам один натюрморт. На этом натюрморте среди прочих предметов изображена убитая жар-птица. К сожалению, мы никак не можем разгадать, кто автор этой картины. Вместо подписи там странная фраза…

— Какая фраза? — спросил я и почувствовал, что у меня затряслась коленка.

— Какая фраза? — равнодушно переспросил заведующий. — «Я не могу даже подписаться».

Люся вскрикнула и схватила его за руку. Тут произошло нечто невероятное: Витя Перец засунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. Ребята разом загалдели.

— Дайте доказательства! — кричал Витя Большой.

— Ведите нас, ведите! — Люся тащила за руку упирающегося заведующего.

— Вы с ума сошли! — отбивался тот.

— Вы понимаете, понимаете, — пытался я перекричать общий гам, — есть неизвестный портрет девушки с такой же надписью, портрет спрятан где-то в Любце!

(Натюрморт — французское слово. Точный перевод — «мертвая природа». Картина, на которой изображают овощи, фрукты, битую птицу, рыбу, посуду, цветы, оружие.)

Старик подпрыгнул и схватил меня за плечи.

Задыхаясь и заикаясь, я рассказал ему все: и про портрет в чулане, и как Роза блины пекла, и про Тычинку…

Куда девалась прежняя сухость и строгость заведующего! Слушая мой рассказ, он то приподнимал брови, то открывал рот, его очки подскакивали на носу, густые усы шевелились. Не говоря ни слова, он взмахнул руками и помчался через все залы, выбежал на улицу, понесся по липовой аллее к белому двухэтажному дому, спрятанному за кустами сирени.

Мы побежали за ним; последней семенила, теряя на ходу тапочки, Магдалина Харитоновна. Деревянная лестница затряслась от топота тридцати пар ног. Мы очутились в большом зале второго этажа. Множество картин и портретов, больших и маленьких, промелькнуло у меня перед глазами.

— Вот, смотрите. — Запыхавшийся заведующий подскочил к небольшой картине в массивной золоченой раме и указал на правый нижний угол.

Тяжело дыша от быстрого бега, мы все, и взрослые и ребята, молча подходили, по очереди наклонялись, читали бисерно-мелкую, светлыми буквами на черном фоне, надпись, отступали на несколько шагов и останавливались неподвижно, задумчиво оглядывая самую картину…

На картине был изображен темный дубовый, совсем простой стол, а на столе на первом плане лежал небольшой, с тончайшей серебряной резьбой на рукоятке кинжал, возле кинжала распласталась мертвая птица величиной с голубя, песочно-желтого или, скорее, палевого цвета, с открытым клювом и тускло-свинцовым, потухшим глазом. Сзади птицы стоял хрустальный бокал с отбитым краем. Фон картины был неопределенный, синевато-серый.

Три алых пятна были самыми впечатляющими на картине. Одно пятно — это лужица крови на столе под грудкой птицы. Другое пятно — драгоценный камень, кажется рубин, на рукоятке кинжала. Величиной не больше лесного ореха, обрамленный серебром, он сверкал и искрился на солнце ярче огня. И третье пятно — это высокий хрустальный бокал, наполненный темно-красным, почти черным вином. Художник едва дотронулся до хрусталя кое-где светлыми мазками, и бокал заиграл и заискрился алым и алмазным блеском еще ярче рубина.

То ли ребята устали, то ли нас так захватила картина, но мы долго стояли перед нею молча. Я заметил слезы на Люсиных ресницах…

Вдруг кто-то прижался ко мне. Я оглянулся: ага, близнец с черным ремнем, — значит, Женя.

— Доктор, я такого никогда не видел! — сказал он.

Я чувствовал — мальчик хотел сказать что-то очень для себя важное, но, видимо устыдившись своего невольного порыва, отошел и спрятался за спины других.

— А скажите, откуда у вас этот натюрморт? — спросила Магдалина Харитоновна.

Кажется, и ее проняло, она волновалась не меньше нас.

— Откуда? Из бывшего дворца Загвоздецких, когда-то богатейших здешних помещиков. У нас имеются неопровержимые доказательства, что именно в Любце художник писал эту картину, и, следовательно, жар-птицы и раньше водились в наших местах. Видите, у бокала отбитый край. Именно этот самый бокал, также принадлежавший Загвоздецким, теперь находится у упомянутого мною Номера Первого.

— Так кто же художник и почему он не смог подписаться? — с дрожью в голосе спросила Люся.

— Мы тут с Номером Первым и Третьим, — невозмутимо начал заведующий, — совместно длительное время обсуждали этот вопрос. Поскольку в архивах нет никаких данных о пребывании здесь в первой половине XIX столетия каких бы то ни было известных художников, мы высказали такую догадку: этот натюрморт написал сам Загвоздецкий. Его поразила невиданная птица, и он решил ее запечатлеть на картине. Кстати, знатоки находят, что натюрморт принадлежит кисти несомненно талантливого человека, но не художника-профессионала: и бокал чересчур ярок, и тело убитой птицы не совсем…

— Ах, неправда! — невольно вырвалось у Люси. Заведующий сделал вид, что не расслышал этой неожиданной реплики, и спокойно продолжал:

— Загвоздецкий был полковником, а по тогдашним нравам считалось зазорным для аристократа прослыть художником, вот он и начертал: «Я даже не могу подписаться». Кстати, взгляните — портрет его самого.

Невдалеке от натюрморта висела маленькая акварель. В зеленом мундире с орденами, с золотыми эполетами был изображен по пояс очень красивый, очень статный, холеный барин. Что-то волчье было в его холодных, бесстрастных глазах, в его квадратном подбородке. Этот человек никогда не стал бы декабристом, но он мог отдавать команду стрелять в декабристов, мог допрашивать их…

— Разве это художник? Это Скалозуб! — насмешливо бросила Люся.

— Девушка, ваша горячность мне нравится. Возможно, мы с Номером Первым ошибаемся. — Наш собеседник улыбнулся.

«Да он вовсе не такой сварливый, как мне показалось!» — подумал я.

— Считаю своим долгом заметить, — продолжал заведующий, — мнение Номера Седьмого также резко расходится с нашим.

— Папа, что это за номера, как в задачнике? — шепнула Соня.

— Я все разгадываю: что означают эти номера? — глубокомысленно произнес Витя Большой.

Меня тоже давно заинтересовали эти таинственные цифры. Почему такой несомненно почтенный старик, говоря о других, очевидно также весьма почтенных людях, попросту нумерует их? Но я как-то не решался об этом спросить.

Мы двинулись к выходу. Я рассеянно оглядывал стены, увешанные портретами чванных вельмож в напудренных завитых париках, со звездами и атласными лентами на расшитых золотом и шелком камзолах; очевидно, все эти вельможи были чьими-то знаменитыми предками… Но нам всем почему-то расхотелось продолжать осмотр музея.

Магдалина Харитоновна было всполошилась:

— Позвольте, за билеты уплачены деньги, а ребята забастовали!

Заведующий ее успокоил и обещал в следующий раз пустить всех бесплатно.

Выйдя во двор, мы остановились возле приземистой белой башни кремля. Очевидно, надо было благодарить, прощаться, договариваться о новой встрече.

— А что находится внутри башни? — спросил Витя Большой и одновременно выразительно мне подмигнул.

— В настоящее время тут хранятся ящики со старинными документами из архивов бывших помещичьих усадеб, из купеческих домов, дореволюционные архивы городских присутственных мест, — равнодушно ответил заведующий.

— Может быть, вы нам покажете? — попросил Витя Большой.

— Нет, молодой человек! Мы открываем двери только для научных исследований. А кроме того, башня настолько обветшала, что из стен могут вывалиться камни. — Он замолчал. — А знаете, чей это портрет, если он только действительно существует? — задумчиво добавил он, ни к кому не обращаясь. — Это портрет Ирины Загвоздецкой, дочери полковника.

— А что известно об этой Ирине Загвоздецкой? — спросила Люся.

— А разве в вашем Золотом Бору ничего о ней не слышали? — удивился заведующий.

Мы молча переглянулись. Нет, никто из нас никогда ни одного слова не слышал об Ирине Загвоздецкой.

— Ну как же, Номер Седьмой собирался даже написать о судьбе этой девушки специально историческое исследование, но за недостатком материалов, к сожалению, вынужден был оставить свое намерение…

— Есть охота, — уныло протянул Володя.

— Правда, кушать очень захотелось, — печально произнесла Соня и взглянула на меня.

Как же рассердились остальные двадцать шесть ребят и Люся! Кто-то хлопнул Индюшонка по спине, кто-то дернул Соню за косу… Все закричали:

— Как не стыдно! Как не стыдно!

— Соня! — Я даже покраснел за свою дочку.

— Да, правда, очень хочется. — Соня тяжело вздохнула. Заведующий рассмеялся:

— Вы сейчас действительно идите в чайную, а историю Ирины Загвоздецкой вам лучше всего расскажет Номер Третий — директор школы-десятилетки. Школа помещается в бывшем дворце Загвоздецких. Вы там будете, наверное, ночевать.

— Простите, еще один вопрос, — сказала Магдалина Харитоновна. — Вы по каким-то причинам несколько странно называете, видимо, весьма уважаемых граждан. Не находите ли вы, что это антипедагогично, особенно при детях?

— Нисколько не нахожу! — резко ответил старик. — Видите ли, среди людей встречаются эдакие живчики, энтузиасты своего дела, увлеченные им; даже, я бы сказал, одержимые в некотором роде. Вот, например, жил когда-то в Любце Номер Четвертый, работал бухгалтером на бутылочном заводе, каждый день костяшками своими щелкал, а в свободное время разводил георгины, и не какие-нибудь темно-пунцовые «Цыганки» или снежно-белые величиной с подсолнечник ; — «Советскую Арктику», нет, приспичило ему выводить георгины голубые, а таких ведь на свете не существует, до сих пор еще никто на своих клумбах не вырастил. Или другой пример: Номер Пятый — изобретательница пирогов. Все свободное время она тратила на опыты с пирогами, пекла их и приглашала знакомых. Изобрела она пирог, именуемый «утопленник», так теперь весь Любец на дни рождений и прочих торжеств печет исключительно «утопленники».

— Послушайте, где достать рецепт? — не утерпела Магдалина Харитоновна.

«Это и мне понадобится, — подумал я, — привезу жене вместо варений и солений хоть рецепт удивительного пирога».

— А откуда все-таки пошли эти номера? — не унималась Люся.

Заведующий оживился.

— О, это целая история! Еще до войны как-то приехал сюда… — Он спохватился и перебил самого себя: — Простите, очевидно, вы все хотите есть, а не только эта толстушка? — И он указал на оторопевшую Соню.

— Нет, нет, рассказывайте, пожалуйста, рассказывайте!

И Люся, и Магдалина Харитоновна, и дети обступили старика.

Только Володя-Индюшонок отвернулся и стал мрачно жевать рукав своей рубашки.

— Рассказывайте, я вас буду слушать, я буду терпеть, — покорно вздохнула Соня.

— Вы о художнике Ситникове, конечно, слышали? — Заведующий назвал одного из наших славных мастеров прошлого столетия. Целый зал в Третьяковке был отведен его картинам и пейзажам. — Так вот, у Ситникова есть сын, в настоящее время глубокий старик, так называемый Номер Седьмой. Незадолго до войны приехал он к нам со своей семьей, и знаете зачем? Специально, чтобы разузнать, для какой такой цели лет сорок назад его папенька посетил наш город. Он всех нас перетревожил. «Существует письмо моего отца к моей матери. Отец убежден — с вашим натюрмортом связана какая-то тайна. Такое замечательное произведение искусства, и никто не знает, кто его автор. Ищите, ищите!» — тормошил нас Номер Седьмой. И мы начали искать. Все лето шарили, все эти ящики с бумагами, что в башне сейчас хранятся, пересмотрели, всех любецких старожилов переспросили. И ничего! Вот почему меня так несказанно взволновал ваш рассказ о портрете.

— А может, вы не все ящики открывали? — спросил Витя Большой.

— Не беспокойтесь, молодой человек, когда историки ищут, они не пропускают ничего! — Заведующий повысил голос: он явно начал раздражаться.

— А может, вы хоть одного меня в башню пустите? — вкрадчиво попросил Витя Большой.

— Молодой человек, не мешайте мне рассказывать! — резко оборвал его заведующий.

Некоторые мальчики отошли и о чем-то оживленно и едва слышно заспорили…

Вдруг кто-то легонько толкнул меня в бок. Я оглянулся. Оба близнеца яростно шептали:

— В башне, в башне он прячет портрет. Он все врет, нарочно не пускает!

— Сын художника Ситникова, — продолжал свой рассказ заведующий, не обратив внимания на шепот мальчиков, — был как раз такой живчик и непоседа. И подобных непосед в нашем городе он насчитал шесть человек. Но, к сожалению, для их обозначения на русском языке существует весьма длинное, неуклюжее слово с приставкой, суффиксом и окончанием. Вот сын художника нам и предложил: давайте это неуклюжее слово долой, а чтобы вас как-то различать, дадим каждому порядковый номер.

— Какое же это слово? — спросила Магдалина Харитоновна и вытащила голубой альбомчик и авторучку.

— И-зы-ска-тель, — медленно проскандировал заведующий, — то есть человек, который что-то ищет…

— На земле, под землей, на воде, под водой, в воздухе и даже в космосе, — начала декламировать Соня. А за ней подхватили и остальные.

— Совершенно верно, — неожиданно улыбнулся старик. — И добавьте: у себя в комнате, у себя в саду, у себя на работе.

Я был буквально ошарашен удивительным совпадением с Мишиной теорией и переглянулся с Соней.

— А люди, которые ничего не ищут и не хотят искать — это тюфяки? — пропищала Соня.

— Нет, до тюфяков мы не додумались.

— Простите, ваши изыскатели — Номер Первый, Третий, Четвертый и так далее. Почему вы пропустили Номер Второй? — заинтересовалась Люся.

— Какая вы, девушка… — И заведующий недовольно кашлянул, так и не докончив Люсиной характеристики. — Видите ли, это как раз единственное, по моему мнению, не совсем удачное прозвище.

— Нам нужно познакомиться со всеми Номерами, — настаивала Люся, — они давно живут в Любце, и я уверена, они помогут нам искать портрет. Кто же Номер Второй?

— Видите ли, собственно говоря, это я. Но я давно уже перестал что-либо искать.

Ребята, заткнув ладонями рты, едва удержались от смеха. Соня прыснула на весь кремлевский двор.

— А Номер Четвертый, — старик сделал вид, что ничего не расслышал, — представьте себе, исчез, так и не вырастив голубых георгинов. Его дом снесли, когда расширяли бутылочный завод и организовали новый хрустальный цех. Этот человек так расстроился и обиделся, что уехал неизвестно куда. А Номер Пятый, как я вам говорил уже, изобретательница «утопленника», — она как раз жена этого живчика. А Номер Шестой… — продолжал свою речь заведующий, казалось, он говорил не о живых людях, а объяснял, куда какой трамвай ходит. — А Номер Шестой — это сын живчика, Ларюшка, озорник был невыносимый, но, между прочим, в двенадцать лет рисовал чуть-чуть похуже своего дедушки.

— А как он баловался? — не утерпел Витя Перец.

— А вот как. Когда человечество изобрело керосинку, оно не додумало одной детали: что делать, если фитиль провалится внутрь? Попытайтесь-ка вытащить. Так вот, упомянутый Ларюшка однажды прокрался в мою кухню и ввернул фитиль. Пробовал я на палочку накручивать, вязальным крючком зацеплял — безрезультатно. Так и прозябает с тех пор моя керосинка с фитилем внутри; пришлось электроплитку завести. — Номер Второй глубоко вздохнул, потом продолжил свой рассказ: — А Номер Седьмой — это он сам, главный непоседа. Кстати, он живет от вашего Золотого Бора не так далеко вверх по реке. Живописное место на высоком берегу реки. Он сейчас директор Ситниковского музея. Слыхали об этом музее?

— Ну конечно! — ответила Люся.

— В путеводителе о нем целый абзац, — добавила Магдалина Харитоновна.

— А Ларюшка в настоящее время превратился во взрослого Иллариона и живет в Москве. Говорят, талантливый художник. Ну, кажется, все. — И Номер Второй совсем не сердито посмотрел на своих слушателей из-под очков. — А теперь, товарищи, идите скорее в чайную.

Должен сознаться: после дороги, после осмотра музея, после всех этих рассказов о Номерах голова моя ходуном ходила, и я готов был проглотить три тарелки борща с бараниной.

Глава седьмая

СМОТРИМ, СЛУШАЕМ, УДИВЛЯЕМСЯ

За обедом договорились начать наши поиски с изыскателя Номер Первый, но, увы, забыли спросить его адрес.

— А я знаю! Я знаю! — И Витя Перец запрыгал на одной ножке. — Я в чайной одну тетеньку спросил, а она меня тоже спросила: «Какой тебе первый номер — старичок или гастроном?» А я сказал: «Старичок». Вот он где живет. — И Перец показал на зеленую крышу, едва видневшуюся меж ракит на самом дне оврага.

Ох, не люблю я такие картинки, какая как раз висела на воротах этого дома! Страшенная собачья морда с разинутой красной зубастой пастью, а под мордой — аккуратненькие буковки: «Осторожно, во дворе злая собака!»

Мы остановились в нерешительности. А забор был высокий и глухой, и дом спрятался в самой глубине сада.

Вдруг отворилась калитка, и оттуда с ужасающим лаем выскочило серое чудовище — овчарка величиной с тигра. Чудовище с лаем принялось носиться и прыгать по улице. Девочки завизжали, мальчики вскрикнули, все бросились в разные стороны, иные полезли на деревья, на забор, а зверюга подбегала к одному, к другому, обнюхивала нас, махала хвостом, вновь убегала.

— Не бойтесь, не бойтесь, он же совсем щененочек!

У калитки стоял маленький кругленький старичок, одетый в синюю длиннополую спецовку. Лицо его напоминало детский воздушный шар. Я не заметил на этом шаре никакой растительности — ни усов, ни бороды, а брови и ресницы будто кто-то выщипал или опалил. На его голой, блестящей голове не было ни одного волоса.

— Майкл! Майкл! Сюда, сюда! — позвал он.

Пес громадными прыжками подскочил к старичку и облизал его пухлые румяные щечки и кругленький носик.

— Здравствуйте, ребятишки! Как хорошо, что вы пришли! — улыбнулся старичок и показал рукой: — Глядите, у ворот, на земле — железный лист. Это сигнал. Вы на лист наступили, а у меня в доме звонок — дррын!.. Видите, на воротах зеркальце, а там, на дереве — другое, а на форточке — третье. Я к окошку подошел и вон откуда вас углядел.

Все смотрели и на лист и на зеркала и удивлялись.

— Вы от Номера Второго? Он вас направил?

— Да.

— Очень хорошо! Он всегда ко мне посылает занятных экскурсантов. — Старичок наклонил свою лысую голову набок, внимательно и весело осмотрел всех нас.

Ребята не очень-то его слушали. Они окружили Майкла.

Пес фыркал и улыбался так радостно и беззаботно, как улыбаются только очень молодые породистые овчарки, высовывая при этом длиннющий красный язык. Он был, как сказал поэт, «по-собачьи дьявольски красив» — поджарый, стройный, на высоких, изящных лапах. На его острой морде с темными кольцами вокруг глаз, с черными бровями стояли прямые треугольники ушей.

Девочки уже называли его: «Майклушка-душка», мальчики пробовали садиться на него верхом.

— Послушайте, послушайте, вы его замучаете! Старичок растолкал всех, надел на Майкла ошейник и потащил его, к великому огорчению ребят, в дом.

— Итак, о чем же вам рассказать? — спросил он, возвратившись, и посмотрел на нас чуточку посерьезнее.

— Видите ли, — сказал я, — у нас есть несколько совершенно животрепещущих вопросов.

— Ах, если животрепещущие, пожалуйте сюда. — Старичок уже совсем серьезно сморщил лоб и указал на стол и на лавочки, вкопанные под большим развесистым вязом.

Все расселись вокруг стола, кто на лавочках, кто на траве.

— Так с чего прикажете начать? — спросил он.

— Жар-птица, — подсказала Соня.

— О какой жар-птице? А-а-а, верно, о желтой галке. Этот Номер Второй! Вот уже сколько лет он меня за нее корит. Как ему только не надоест! — Старичок кротко улыбнулся. — Расскажу, расскажу. А еще что?

— У вас как будто хранится один бокал? — спросил Витя Большой.

— Это с отбитым краем, что ли? — Старичок усмехнулся. — Какой Номер Второй быстрый — все вам успел пересказать. Потом поведу вас к себе домой — не только бокал покажу. Еще какие вопросы?

— Еще портрет. Что вы знаете о портрете? — Люся выразительно посмотрела на Номера Первого.

— О каком портрете? Снова я рассказал все ту же длинную историю.

Номер Первый слушал с закрытыми глазами, поглаживая свой круглый живот, и только время от времени надувал щечки и вставлял: «Как интересно! Как интересно! Я никогда об этом ничего не слышал».

Когда же я кончил, он несколько секунд сидел неподвижно, все так же с закрытыми глазами и надутыми щечками.

— В угловой башне кремля, — таинственно начал он, — хранится разное старье из дворца Загвоздецких — ящиков двадцать писем и документов из их архива. Вы еще спать будете, а я завтра утречком раненько в кремль побегу, запрусь в башне и кое-какие документики еще разок почитаю.

— Значит, с утра вы запретесь в башне? — испытующе переспросил его Витя Большой. — А можно мне с вами?

— К сожалению, маленьких туда не пускают.

Витя Большой даже побледнел…

— Не могу, не обижайся, дорогой, это категорически запрещено, молодой человек. Там кирпичи на потолке едва держатся. Есть у меня насчет портрета кое-какие догадочки, только я вам о них перед самым вашим обратным походом скажу. А теперь слушайте…

Старичок уселся поудобнее и начал свой рассказ тихим, воркующим голоском:

— Вот что случилось в нашем городе лет сорок назад. Однажды в солнечный сентябрьский денек в углу базарной площади стая грачей и галок бойко клевала рассыпанный овес. И среди этой стаи любецкие граждане заметили диковинную птицу желто-палевого цвета. Птица эта вела себя так, словно она нисколько не отличалась от своих подруг, так же перепархивала с места на место, ссорилась, кричала по-галочьи.

А через три дня и на улицах, и в учреждениях, и особенно в школах только и было разговоров, что о желтом чуде.

Утром птицу видели на кремлевской башне, к вечеру она перелетала за реку и разгуливала по песку, а на следующий день снова обедала на базарной площади и отправлялась ночевать неизвестно куда.

Мальчишки с уроков удирали, из рогаток стреляли, просто кидали камнями. Взрослые готовили сети, ловушки. Все старались выследить, где же она ночует.

Я-то музейный работник. И, конечно, был в первых рядах. Я тотчас же убедился, что птица эта поразительно похожа на ту, что изображена на известном вам натюрморте. Хотелось поймать эту диковину живьем. Целую неделю велась охота. Но тут запротестовали школьные директора. Мальчишки-то совсем от рук отбились — в диктанте у них по пятнадцати ошибок! Пришлось мне взяться за свою мелкокалиберку, и на крыше городского кино я застрелил птицу.

Посмотришь: туловище, голова, клюв, лапки — ну самая обыкновенная галка, только не черная, а желто-палевая, потемнее — на головке и на спинке, посветлее — на брюшке. И я, и наши охотники, и наши учителя-биологи перелистали орнитологические1 книги — Брема, Мензбира, Огнева, Бобринского, — но о такой птице не нашли ни слова.

На следующее утро покатил я в командировку в Москву и в кошелке повез свою галочку. Прямо с вокзала махнул я в зоологический музей университета. Обступили меня там профессора, толстые и худощавые, лысые и волосатые, и все, как один, сердитые и важные, вертели мою птицу со всех сторон, в лупу разглядывали, щупали, нюхали, один даже на язык перышко попробовал. И сказали профессора, что есть в природе редкое явление — альбинизм, когда по разным причинам у отдельных особей исчезают в коже, в шерсти, в перьях красящие вещества — пигменты, так получаются белые животные и птицы — белые воробьи, зайцы, вороны… Но имеется в природе в тысячу раз более редкое явление — х р о м и з м, когда эти пигменты окрашиваются в желтый цвет. Случаи появления желтых животных и птиц за весь наш двадцатый век можно по пальцам пересчитать. А я привез из своего родного Любца как раз хромовую галку.

Но пока профессора рассматривали мою галочку, кончился рабочий день, все служащие ушли, заперли кладовку и шкафы.

И в самый этот момент надо же было приключиться такой истории: электричество погасло. Тогда, в те времена, эдакие происшествия то и дело случались.

Толкнулись мы туда-сюда, вдруг — звон, кто-то посуду на столе раскокал. Ну куда галку деть в полной темноте?

Упросили меня профессора взять мою драгоценность обратно и принести на следующее утро, а взамен посулили они мне для нашего музея полсотни различных чучел.

Я отправился ночевать к своей старой тетке. В Москве я давно не был, а вы знаете, как обычно тетки любят своих племянников: бросилась она меня целовать и обнимать, повела в комнату. Словом, прошло минут пять, пока я не хватился своей кошелки, которую оставил в прихожей на сундуке. Я выскочил — кошелка на полу, тряпки раскиданы, а сама галочка… Был у тетки отвратительный пушистый рыжий котище, звали его Барсик. «Ах, Барсик, Барсик, — запричитала тетка, — где ты?» А Барсика и нету. Под диваном, под кроватью, в коридоре, в ванной — нет кота, пропал.

Мы с теткой зажгли фонарь, Руки у меня дрожат, подбородок трясется. Помчались мы на чердак… и — о ужас! — злодей сидит на полу и мою галочку уже успел растребушить, а перья и пух по всему чердаку летают.

Я как закричу! А котище — прыг в окошко, да на крышу. А в зубах его половина моего сокровища болтается. Окошко маленькое, я едва пролез, а кот уже на соседней крыше. Ну куда мне за ним! Я же не акробат. Подобрал я одно крылышко и спустился к тетке в безысходном отчаянии.

Утром позвонил я профессорам: казните меня, вяжите — величайшую редкость кот слопал. Профессора выругались и повесили трубку.

Вот какова история!

Между прочим, в Любец один писатель приезжал, специально меня про галочку расспрашивал. Потом в журнале «Всемирный следопыт» рассказ напечатал. Ну, да там кое-что преувеличено…

Кончил Номер Первый и, тяжело отдуваясь, вытер платочкой лысину. Вдруг Соня и Галя вскочили, выступили вперед и, краснея и заикаясь, спросили:

— Вот одну галочку на картинке нарисовали, другую Барсик съел, а третья в ваш город может прилететь?

— Ну конечно! — радостно воскликнул старичок. — Мы с Номером Вторым давненько ее дожидаемся. Когда-нибудь настанет наконец счастливая весна и обыкновенная черная галка снесет золотое яичко и вылупится третье чудо природы. А теперь пойдемте в дом, я покажу вам еще кое-что…

Мы встали и гуськом, стараясь не наступить на грядки, пошли вслед за Номером Первым.

Три комнаты были битком набиты разными любопытными вещами. Жил старичок совсем один с Майклом, с двумя щеглами в клетке и двумя вуалехвостами в аквариуме. На стенах висело несколько охотничьих ружей, бесчисленные охотничьи трофеи: заячьи лапки, крылья разных птиц, от глухаря до куличка, рога оленя, лося и дикой козы. Отдельно в золотой рамке красовалась родословная Майкла.

— Я его назвал Майклом в честь собаки Джека Лондона, — объяснял Номер Первый.

А сам потомок знатных предков неистово прыгал вокруг ребят, в азарте лаял и подвывал.

И ребята больше играли и возились с ним, чем рассматривали коллекции Номера Первого.

Они отпустили пса, только когда старик указал на дюжину кинжалов, разложенных в стеклянном ящике.

— Знаю, знаю, что вы ищете! — вздохнул он. — К сожалению, куда пропал тот кинжал, что на картине изображен, мы не ведаем.

— А где же ваш бокал? — спросила Люся.

— Смотрите! — Номер Первый встал и отдернул занавеску, закрывавшую стеклянную дверку одного из шкафов.

За стеклом на полках в полутьме прятались хрустальные бокалы, рюмки, стаканы, вазы и вазочки, и граненые, и разрисованные, прозрачные, как вода, и цветные. На верхней полке я узнал тот самый большой бокал с отбитым краем.

Номер Первый дернул за шнурок, на окно упала тяжелая штора. В ту же секунду он щелкнул выключателем, и на задней стенке шкафа зажглась лампочка.

Мы все ахнули. Такого тысячеискрого алмазного блеска я не видел никогда и, верно, никогда и нигде не увижу.

— Эти огни — как люстры в Московском Большом театре! — воскликнула Галя.

А Номер Первый ударил карандашом по одной из вазочек. Раздался тончайший звук, словно где-то далеко-далеко запела флейта. Он ударил по другой вазочке, звук вспыхнул такой же кристальный и мелодичный, но на две ноты ниже. Потом старичок открыл ящик письменного стола и достал темную бутылку.

— Это вино? — забеспокоилась Магдалина Харитоновна.

— Оно сладкое? — выскочила Соня.

— Нет, — тихо произнес Номер Первый, — не очень сладкое. — Он взял в руки тот бокал с отбитым краем. — Видите, что тут нарисовано?

— Птичка! — воскликнула Соня. — Это желтенькая галочка?

— Нет, девочка, — с ласковой усмешкой ответил Номер Первый, — здесь изображен двуглавый орел. Это очень противная птица. Какая ты счастливая, что ничего о ней не слыхала! Смотри, какие у нее злющие глаза. Но обрати внимание, как тонко вырезаны на стекле головы и крылья — все перышки можно сосчитать. Я кое-когда наливаю вино в бокал или до лапок, или до крылышек, а если очень устаю, так до самых головок.

— Налейте сейчас до верха, — попросил Витя Большой. Номер Первый улыбнулся и налил вино. И бокал при свете электричества от темно-алого, как смородина, вина словно заиграл живой кровью.

— Он еще прекраснее, чем на картине, — прошептала Люся. — Он просто сказочно красив!

Номер Первый поставил бокал на стол.

— А откуда у вас вся эта очень ценная посуда? — не утерпела Магдалина Харитовновна.

— Откуда? — переспросил Номер Первый. — У каждого хрусталя своя история. Этот мне подарили сослуживцы в день пятидесятилетия, этот — в день шестидесятилетия. А бокал с отбитым краем я еще до революции нашел просто на помойке. Господам-то нужны только-целые вещи. Кстати, знаете, только вот эти три бокала старинные, а все остальное выпущено теперь. Это советский высокохудожественный хрусталь… Ну, насмотрелись, дорогие? — Он выключил свет.

Наступило молчание. Всем нам очень не хотелось расставаться с таким необычайным старичком.

Не хотелось, очевидно, и ему. Он внимательно оглядел всех нас, поглаживая свой толстый животик, улыбнулся и сказал:

— Ребятки, у меня есть одно предложение: давайте-ка завтра после обеда организуем прогулку. В пяти километрах от Любца есть очень любопытное место — нечто вроде пещеры.

Гул восхищения прервал его слова.

— Пещера? Глубоко? Темно? Что там спрятано? — посыпались вопросы.

— Увидите — узнаете, — загадочно подмигнул Номер Первый.

— Позвольте, позвольте, для какой же цели спускаться куда-то в подземелье? — заволновалась Магдалина Харитоновна. — И как там в отношении техники безопасности?

— Для какой цели? — переспросил Номер Первый. — Опять-таки повторяю: увидите — узнаете. Вас ведь интересуют достопримечательности родного края? Да вы не беспокойтесь, я десятки раз туда лазил, все там абсолютно прочно, ни один камень на голову не упадет.

— Магдалина Харитоновна, учтите, вы получите очень интересный материал для своего ВДОДа, — сказала Люся.

— Мы целых три странички в голубеньком альбомчике накатаем, — умоляли ребята.

— Ну что же, если вы ручаетесь, что ничего не случится, тогда… — вздохнула наша руководительница.

Одним словом, договорились встретиться завтра в одиннадцать утра.

Мы попрощались с Номером Первым, погладили Майкла и ушли.

Глава восьмая

НЕВЕРОЯТНОЕ ОКОНЧАНИЕ ЭТОГО МНОГОТРУДНОГО ДНЯ

Усадьба Загвоздецких когда-то была за городом, потом город разросся, и старинный парк с неизменными липовыми и вязовыми аллеями превратился в городской сад. Белый двухэтажный дом с шестью колоннами, по стародавней привычке называемый дворцом, стоял в глубине сада. К одной из колонн была прибита вывеска: «Любецкая средняя школа N 1». Вокруг дома на клумбах росли флоксы, левкои и многие другие белые, желтые, розовые, алые, фиолетовые цветы.

Мы поднялись по широкой каменной лестнице дома, остановились под колоннами и позвонили. Вышла женщина — директор школы, очень высокая, полная, совсем седая, с красно-желтой планкой ордена Ленина на груди. Такую учительницу ребята уважают и слушаются беспрекословно, а любить предпочитают издали: подойти и поговорить с нею все же страшновато. Ой, как долго будет помнить каждый провинившийся школьник, если она скажет ему только два-три строгих слова, и зато как внутренне он весь просияет, если она некоторое время спустя положит ему на плечо свою руку и шепнет лишь одно словечко: «Молодец!» Она была такая почтенная и важная — честное слово, мне очень неудобно было даже мысленно называть ее «Номер Третий».

— Здравствуйте, дети, — строго произнесла она.

И мы, взрослые — Люся, я, даже Магдалина Харитоновна, — перед ее властным и в то же время обаятельным обликом почувствовали себя именно детьми-школьниками.

— Меня предупредили по телефону, — продолжала Номер Третий. — Вы ночуете в физкультурном зале, кипяток — в кухне, солому принесете из сарая сами, брезент — в углу зала. Только никаких шалостей! Будете уходить — солому вынести, пол вымыть. Всё?

Я переглянулся с Люсей. Ребята зашептались, Магдалина Харитоновна кашлянула.

— Какие вопросы? Рискнула Люся:

— Нам сказали, мы слышали… вы хорошо знаете историю дочери полковника Загвоздецкого.

— Да, действительно я занималась историей города Любца и специально изучала архив семейства Загвоздецких. Если хотите, я вам расскажу все, что знаю, но сегодня уже поздно. Давайте лучше завтра вечером. Так прощайте. Еще раз повторяю: не шалить.

И Номер Третий медленно проплыла мимо нас, высоко держа свою белую голову…

Очевидно, лет сто с лишним назад полковник Загвоздецкий задавал в этом зале балы для своей дочери и для окрестных помещиков. Комната была с семью окнами, высокая и просторная.

Я думал, что ребята очень устали и, устроив постели, сейчас же улягутся спать. Не тут-то было. Мальчики увидели деревянного коня и, соперничая между собой, начали показывать свою ловкость. По очереди они разбегались, подскакивали к безголовому коню, упирались руками и перепрыгивали через него.

Я поневоле залюбовался ими. Всех бойчее, всех дальше прыгали оба востроносых близнеца. Витя Перец был маловат ростом, и, как он ни старался, не всегда ему удавалось перепрыгнуть через коня. Витя Большой, важно засунув руки в карманы, предпочитал инструктировать других, а Володя-Индюшонок хмуро уселся в уголке со своим фотоаппаратом.

В конце концов мальчикам надоело прыгать, они занялись лазаньем по шесту, свисавшему с потолка. Витя Большой продолжал ходить вокруг и давать советы. Володя все сидел в углу. Переплетая босые ноги, мальчики один за другим забирались под самый потолок.

Не утерпели и девочки: сбросили тапочки и тоже по очереди попытались взобраться. Но едва-едва они долезали до половины высоты, как с позором съезжали обратно. Соня даже подтянуться не сумела. Одной только Гале удалось сравняться с мальчиками, и то ее подсадили дядюшки-близнецы. Три девочки, обнявшись, подошли ко мне.

— Доктор, вы не забыли, что обещали? Сейчас так славно рассказывать. Мы вас очень просим, — сказала Галя, с хитрецой поглядывая на меня.

«Ну вот, экие неугомонные!»

— Мальчишки, сюда, сюда! — крикнула Галя. — Доктор будет о своих путешествиях рассказывать.

Я растерянно оглянулся, пытаясь найти какой-нибудь благовидный предлог отказаться.

Все мальчики столпились вокруг Вити Большого и о чем-то горячо шушукались.

— Мальчишки! Вы слышите? — капризным голосом окликнула их Галя.

— Мы устали! — объявил один из близнецов.

— Спать хотим! — буркнул Витя Большой и повернулся к нам спиной.

— «Мальчики-паиньки захотели баиньки!» — насмешливо запела Галя детскую песенку.

А те даже не обернулись, тотчас же расстелили одеяла и улеглись. «Просто удивительно, какие милые мальчики: оказались послушнее этих любопытных девчонок — вовремя спать ложатся!» — подумал я, облегченно вздохнул, сел на постель и стал расшнуровывать ботинки.

Девочки, насупившись, отошли от меня и тоже стали укладываться. Люся выключила свет.

— Покойной ночи! Покойной ночи! Я очень скоро уснул…

* * *

Приятно разговаривать с милиционером, когда подойдешь к нему и спросишь: «Товарищ старший сержант, скажите, пожалуйста, как пройти на улицу такую-то?»

И милиционер откозыряет и бойко ответит: «Сперва идите всё прямо, потом направо, потом налево»…

Не особенно приятно иметь дело с милиционером, когда опаздываешь на работу и при красном светофоре норовишь проскользнуть между двигающимися автомашинами. И вдруг слышишь за спиной свисток и негромкий, но не допускающий возражения голос: «Гражданин, вернитесь обратно».

Но это ночное появление милиционера было совершенно ни на что не похоже.

Я открыл глаза. Комната была ярко освещена, на пороге стоял стройный молодой человек в блестящих сапогах, с красным околышем на фуражке, с красными погонами на белой гимнастерке.

— Кто тут старший? — спрашивал милиционер.

Первой моей мыслью было укрыться одеялом с головой, поджать ноги, притвориться спящим — я ведь посторонний, я тут совершенно ни при чем. Но, увидев Магдалину Харитоновну распростертой на стуле в полуобморочном состоянии, я откинул одеяло и приподнялся.

— Старшая тут я, — смело ответила Люся.

Я оглядел постели. Моя дочка мирно прикорнула рядышком, остальные девочки безмятежно спали, а вместо мальчиков лежали куклы. Да, да, искусно закутанные в одеяла, сделанные из рюкзаков и соломы куклы. Один Володя свернулся в углу, как щенок.

— Старший тут я. — Мой голос был далеко не твердым.

— Старшая тут я. — Голос Магдалины Харитоновны вовсе дрожал.

И Люся, и Магдалина Харитоновна, и я отлично поняли: приход этого стройного молодцеватого юноши в милицейской форме непосредственно связан с исчезновением наших мальчиков.

— Кто отправится сейчас со мной? — стараясь быть очень официальным, очень решительным, спросил юноша.

— Если вы, товарищ, знаете, где наши ребята… — прозвенел голос Люси.

— Куда идти? — простонала Магдалина Харитоновна.

— В отделение, — так же сухо отчеканил милиционер.

— В отделение? — как эхо, откликнулась испуганная Магдалина Харитоновна.

— И побыстрей, пожалуйста, — сказал милиционер.

— Вот что, Магдалина Харитоновна, девочек тоже нельзя одних оставить. — Люся порывисто схватила ее за руку. — Побудьте тут и, пожалуйста, не волнуйтесь, а пойду я.

«Что за глупейшая история!» — мысленно пробормотал я и, собрав всю свою решительность, сказал вслух:

— Люся, мне тоже придется пойти с вами.

Когда мы с Люсей вслед за милиционером поплелись по освещенной фонарями липовой аллее, мне почудилось — в черной глубине парка мелькнули таинственные тени.

Всю дорогу Люся пыталась выудить у милиционера хоть какие-нибудь сведения, даже пробовала с ним кокетничать, но тот непоколебимо холодно отвечал:

— Там узнаете.

* * *

Капитан милиции, худощавый, подтянутый и сухой, сидел в кресле и писал.

— Садитесь, — коротко бросил он. Мы сели.

— Так вот, товарищи, — начал капитан и вперил в меня такой взгляд стальных, немигающих глаз, что у меня даже во рту пересохло. — Вы — руководители туристского похода, а допускаете подобные безобразия!

— Послушайте! — Голос Люси задрожал. — Где наши мальчишки?

Но мы не успели получить ответ.

Послышались чьи-то торопливые шаги, и в комнату ворвался, хлопнув дверью, Номер Второй, но в каком растерзанном виде! Растрепанный, красный. Его густые усы свисали вниз, очки на носу прыгали, плащ он накинул, очевидно, прямо на белье, грудь была открыта, на голых волосатых ногах были надеты только галоши.

Капитан встал:

— Успокойтесь, садитесь и расскажите, в чем дело!

— Бандиты, грабеж, разбой! — кричал Номер Второй в неописуемом волнении. — Разгильдяй сторож ушел домой ужинать… Они ограбили…

— Вы, насколько мне известно, заведующий музеем? — спросил капитан.

— Да, да! Меня сейчас разбудил сторож… Я побежал к башне… Решетка на бойнице взломана. Мы отперли дверь… Там все ящики разбросаны, перевернуты. Что украдено, не знаю…

— Успокойтесь, успокойтесь, преступники задержаны.

Я просто удивлялся: как мог капитан говорить о таких страшных вещах таким сухим, безразличным голосом?

— Так где же наши мальчишки? — В голосе Люси прозвучало отчаяние.

— Мы сейчас начинаем следствие, — продолжал капитан. — Пожалуйста, садитесь и слушайте.

Номер Второй сел.

— Ах, и вы тут! — удивленно протянул Номер Второй, только сейчас заметив меня и Люсю.

Капитан начал читать. Я едва понимал его речь, до моего сознания доходили только отдельные, не всегда связанные между собой слова.

— «Мы, нижеподписавшиеся… составили настоящий протокол в том, что младший сержант такой-то, проходя в двенадцать часов тридцать минут ночи вдоль кремлевской стены, заметил подозрительную группу… Злоумышленники с помощью брючных ремней залезли в башню… взломали на окне решетку… Сержантом милиции таким-то, младшим сержантом таким-то на месте были задержаны… Передать дело органам прокуратуры…»

— Не может быть, — крикнула Люся, — чтобы наши мальчишки!..

— Это ваши экскурсанты натворили? — Номер Второй вскочил и даже уронил очки.

— Сержант, — обратился капитан к милиционеру, стоявшему у двери, — приведи этого, самого высокого.

Весь взъерошенный, с царапиной на щеке, босиком, с разорванной штаниной предстал перед нами Витя Большой.

— Вот — полюбуйтесь, — презрительно сказал капитан, — председатель совета отряда!

— Это я ребят подбил, судите одного меня, — угрюмо уставившись в пол, пробормотал Витя Большой.

— А ты не хвастайся своими проделками! — перебил его капитан. — Там разберемся, кто виноват, кто не виноват. Скажи, зачем вы залезли в кремлевскую башню?

— Я не могу этого сказать и не скажу никогда! — Витя Большой стиснул зубы, сжал кулаки.

— Сержант, давай сюда всех, — приказал капитан. Привели пятерых, в том числе и Витю Перца, еще более ободранного и исцарапанного: двумя руками он держался за штаны, грозившие упасть.

Где же остальные шестеро? Где оба брата-близнеца? Где другие мальчики?

— Так вот, храбрецы, чистосердечно признайтесь и расскажите, зачем вам понадобилось взломать решетку и залезть в башню через окно? — Капитан по очереди обвел всех своим внимательным взглядом.

Молчание…

— Так. Никто не скажет? Очень хорошо! Оказывается, вы не туристы, не юные пионеры, а настоящие воры.

— Мы не воры! — крикнул Витя Перец и выступил вперед. Его широко раскрытые черные глаза метали молнии. В этот патетический момент чуть не упали его штаны, он едва успел их подхватить на лету.

— А кто же вы?

— Мы — изыскатели! — Перец гордо и вызывающе поднял голову.

— Изыскатели? — удивленно переспросил капитан. Вдруг Номер Второй подскочил к столу.

— Товарищ офицер, я понял, для меня все ясно. Разорвите этот протокол, пусть ваш прокурор спокойно спит. Они действительно не воры, они настоящие изыскатели. Кстати, решетка в бойницах, хотя и первой половины семнадцатого столетия, но проржавела насквозь, только пальцем тронуть. Доктор, а вы, пожалуйста, разъясните истинные причины, побудившие ребят залезть ночью в башню.

— Очень прошу, один вопрос, — выступила вперед Люся, — а где еще мальчики?

— Сержант, поясни.

— Они, товарищ капитан, — огромный белокурый милиционер улыбнулся, — всё одно как воробьи с подоконника — во все стороны. Я полагаю, к утру прилетят. Без этой амуниции далеко не убегут. — И он вывалил на стол целую связку брючных ремней.

— Да, так слушаю вас, товарищ врач. — И капитан взглянул на меня своими немигающими глазами.

Хорошо, что я уже рассказывал эту историю несколько раз и потому смог без запинки отбарабанить все, начиная от рассказа Тычинки и кончая таинственной надписью на музейном натюрморте.

— Значит, вы, ребята, искали в башне этот портрет? — спросил капитан.

— Да, портрет, — ответил Витя Большой, смело глядя в глаза капитану.

Номер Второй, до сих пор молча слушавший мой рассказ, вдруг вскочил и затряс кулаками перед физиономиями мальчиков.

— Как вы могли подумать? — кричал он; его очки, усы, седые волосы на голове тряслись в такт его крику. — Я старый изыскатель, и я вдруг запрячу в башне это ценнейшее произведение искусства? Да я бы выставил его в нашей картинной галерее, чтобы туристы со всей страны приезжали к нам и любовались…

— Мы думали… и Витька Большой думал, и все ребята, — затараторил Витя Перец (соскакивающие брюки не давали ему возможности жестикулировать), — вы в башне портрет прячете, и Номер Первый тоже хитер, сам вперед нас хотел залезть… И как меня сквозь окошко спустили и я карманным фонариком засветил, а там пылища, я чихнул… и фонариком во все стороны, а там ящиков, ящиков заколоченных — гибель, и какие-то палки, и стулья сломанные, и стол… Я фонариком еще раз туда-сюда, и правда никакого портрета там нету. А кинжал? Не знаю, может, в ящиках… Я кричу, подымай! Я думал, это ребята, а это милиционер подымает. Я из окошка — прыг! Прямо ему на голову. А если бы не прыгнул, никогда бы меня не поймать… — Он вздохнул и жалобно добавил: — Товарищ капитан, отпустите нас, мы больше не будем.

— Что не будете? Портрет искать не будете? — Капитан неожиданно улыбнулся.

И мы все, и ребята и взрослые, тоже улыбнулись. Мы поняли — сейчас отпустят.

— Будем портрет искать, и кинжал, и художника, — решительно ответил Витя Большой и, насупившись, добавил: — Только не такими беспокойными способами.

— Правильно! — воскликнул Номер Второй. — Портрет искать действительно совершенно необходимо.

— Мне тоже приходится иногда искать, — задумчиво сказал капитан, — но я разыскиваю совсем иное. Если вам понадобится мой совет как специалиста, всегда готов вам помочь. А теперь — вот ваши ремни, идите спать.

Ребята выскочили из милиции, как пули из автомата. Я, Люся и Номер Второй вежливо распрощались и вышли на пустынную улицу; издалека донесся затихающий топот дюжины пяток.

Условились мы с Номером Вторым о следующей встрече и разошлись в разные стороны.

Куда же делись остальные мальчики?

…Я не принимал никакого участия в их похождениях и потому не смогу рассказать о мальчишеских передрягах во всех подробностях. К счастью, Магдалина Харитоновна поручила обоим близнецам записать для своего высокоценного ВДОДа, что же произошло со всеми теми, которых милиционеры не поймали.

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА БЛИЗНЕЦОВ

Милиционеры выскочили все разом. Их было четверо. Витька Большой первый засыпался. Он держал связанные концами ремни и не видел милиционеров. Мы побежали, а двое — за нами. Они сапогами стучат, сами свистят. Без ремней бежать — ух как неловко! Одной рукой — за штаны, а другой машешь. И все равно милиционеры отстали: разве кто нас догонит?

Мы в огороде, в огурцах, залегли. Стали считать, сколько нас. Только шестеро. Значит, половина мальчишек в плену. Мы подумали: может, пойти их выручать? Да там, верно, решетки на окнах, часовые вокруг ходят. Лучше утром на разведку, а сейчас все равно ничего не видно. Сады совсем черные, только в окошках огонечки и на небе звездочки.

Надо на улицу выходить — и в ту белую школу. А в какую сторону податься, не знаем. Вдруг — забор. Перелезли, а там сад яблоневый, и яблок на каждом дереве туча. Но мы на яблоки только одним глазком глянули. Вдруг черная собака — больше Майкла, больше льва — как гавкнет!.. А мы — от нее через забор… По огородам долго бродили, на прогон наткнулись и на улицу вышли. Пошли потихоньку вдоль палисадников, подальше от фонарей держались. Только стали к парку подходить, смотрим — милиционер нашу Люсю и доктора забрал и ведет.

Люся так жалостно просит:

«Товарищ милиционер, отпустите!»

А доктору, видно, неохота в милицию идти. Все хромает да вздыхает.

Мы хотели потихоньку прокрасться да лечь. Девчонки спали, а Магдалина Харитоновна — вот какая хитрая — услышала нас.

«Вы где были? Вы откуда?»

А мы говорим:

«Ходили спутник наблюдать», — и под одеяла, и захрапели.

Она долго к нам приставала: «Где да где?» А мы нарочно стали громко храпеть, будто спим крепко, и взаправду уснули. Как из милиции наши вернулись, мы и не слыхали.

…На этом запись близнецов в голубом альбомчике оканчивается.

Утром, пока умывались, пока завтракали, мальчики с хохотом рассказывали о ночных треволнениях. Они разделились на две партии: одни хвастались, что в милиции побывали, другие — что от милиционеров так ловко удрали.

Девочки, срочно латая мальчишечью одежонку, с явным восхищением смотрели на тех и на других героев и, видимо, гордились ими.

Один только всеми забытый Володя-Индюшонок сердито сопел над фотоаппаратом, но я был уверен — в душе он очень завидовал остальным мальчишкам.

Магдалина Харитоновна начала было о «неописуемо отвратительных нарушениях дисциплины», грозила все рассказать Елене Ивановне, но Витя Большой прервал ее:

— Магдалина Харитоновна, в милиции нас простили, и вы тоже простите. Ведь мы изыскатели.

— И давайте тоже назовемся номерами, — предложил один из близнецов и поднял кверху свой острый нос. — Какой у них был последний? Седьмой?

— Здорово! — воскликнул Витя Перец и подскочил ко мне. — Вы, дяденька доктор, будете изыскатель Номер Восьмой, идет?

— А Магдалине Харитоновне отдать Номер Девятый? — пробурчал Витя Большой. — Дудки!

— Пускай, добрее будет, — шепнул другой близнец. Десятый номер получила Люся.

Галя выразительно посмотрела на меня своими большими, как у олененка, глазами и робко сказала:

— А Номер Одиннадцатый… Мне очень хочется… Пусть будет ваш сын Миша.

Ребята распределили между собой все номера. Тридцать восьмой достался Гале, а тридцать девятый, как самой младшей, Соне. И я и Соня были очень довольны. Мы выдержали изыскательский экзамен на пять с плюсом.

— Эх, пионера не хватает для круглого счета! Сорок изыскателей — куда бы занятней! — воскликнул Витя Перец.

Вошла Номер Третий — директор. Мы сразу притихли. «Знает она или не знает?» — думал я.

— Здравствуйте, дети!

Все вскочили и весело приветствовали ее.

— Ну, как спали?

— Спасибо, очень хорошо! — звонко, хором ответили ребята. И ведь ни один не улыбнулся, не запнулся!

— Очень рада, что хорошо. — Номер Третий что-то чересчур внимательно осмотрела всех нас, медленно повернулась и так же медленно вышла.

Я вздохнул с облегчением. Кажется, она не знает и не подозревает.

Глава девятая

СПЕРВА ПОД ЗЕМЛЮ, ПОТОМ, КАЖЕТСЯ, НА МАРС

Наша тропинка петляет по скошенному лугу. От стогов сена струится тонкий чайный запах, далекий ястреб плавает в синем небе. Направо неширокая речка то прячется в густых ольховых зарослях, то подбирается к самой дороге темными глубокими излучинами. Налево тянется крутой склон, поросший тощими сосенками и березками, кое-где меж деревьев сквозят пролысины белесых известняковых обрывов.

Мальчики сняли брюки, девочки — шаровары.

В одних синих трусах и голубых майках они скачут босиком, налегке и кричат, заливаются, хохочут. Поневоле хочется любоваться нашими стройными, юными спартанцами. С ними вместе носится, высунув длинный язык, милейший Майкл, такой же юный и беззаботный.

А мы, взрослые — Магдалина Харитоновна, изыскатель Номер Первый и я, — шествуем сзади. Мы несем три пустых рюкзака, три геологических молотка, кусок сапожного вара для будущих факелов и два электрических фонарика. Мы — большие, нам положено идти неторопливым шагом и вести серьезные разговоры.

Рассказывает Номер Первый. Рассказывает увлеченно, горячо, размахивает своими короткими пухлыми ручками, то хмурит, то поднимает чахлые, бесцветные брови, надувает щеки…

— Помните, у Джека Лондона? Запрятался человек в непроходимые лесные трущобы и на берегу ручья моет золото. Иной раз за много дней труда он не найдет ни миллиграмма; и вдруг ему начинают попадаться драгоценные крупинки, то совсем ничтожные, как пыльца ромашки, то побольше, как просяное зернышко. Золотоискатель волнуется, руки его дрожат, он забывает все на свете… Вот и я такой. Забрался сегодня с семи утра в кремлевскую башню, роюсь среди старых бумаг, шарю, ищу, чихаю от пыли, перелистываю, читаю все эти поблекшие письма… Все надеюсь: а вдруг блеснет золото и я вытяну хоть фразу об интересном историческом факте, хоть туманный намек на такой факт. И чего там только не попадается: какая-то помещица сообщает барыне Загвоздецкой о покупке новой шляпки, управляющий имением пишет полковнику о скоропостижной смерти борзой собаки… Еще до войны, когда приезжал к нам Номер Седьмой, все эти документы до последней строчки мы переглядели. Сейчас я их снова перечитываю. Вы своими рассказами словно подтолкнули меня. Мне еще больше вашего захотелось найти хоть песчинку сведений о портрете и о художнике, но нет, не намывается золото, да и только… Впрочем, я сделал одну любопытную выписку из письма к полковнику Загвоздецкому.

Номер Первый вынул из кармана блокнот и стал читать на ходу:

— «В окончание своего доклада должен присовокупить: заходил ко мне малый ваш, Егорка, коего вы отдали в учение в Академию, показывал бумагу. Я сию бумагу прочитал и убедился, что успехи в науках и художествах означенный малый имеет весьма отменные, а посему советую не брать его сейчас на хрустальный завод вашего благородия, а годок еще погодить, пускай учение продолжает; а впрочем, на все ваша воля, и, коль приказание ваше будет отправить его из Санкт-Петербурга в Любец, так и поступлю без замедления. Остаюсь при сем нижайший и покорный слуга вашего благородия отставной коллежский асессор Пантелеймон Семикрестовский, 8 генваря 1837 года». Пока я еще ничего путного сказать об этом письме не решаюсь, — говорил Номер Первый, — знаете, чешуйки слюды тоже блестят, как золото. Но нюх-то изыскательский у меня есть. Думается мне, напал я на какой-то след… Да, между прочим, — добавил он, — кто это там в башне так набедокурил?

Витя Перец, последнее время болтавшийся у меня под ногами, почуял недоброе и ускакал далеко вперед. Однако Люся и Витя Большой его поймали и притащили.

— Послушай, дорогой! — укоризненно поглядел на него Номер Первый. — Что же это такое? А? Ящики вверх тормашками, книги разбросаны. Разве изыскатели так обращаются с историческими документами? Я насилу прибрал.

Витя Перец мрачно засопел и уставился в одну точку. Когда же Номер Первый перевел дух, собираясь продолжать нравоучения, он шмыгнул в сторону и скрылся за кустами.

Ребята дожидались нас у высокого белого известнякового обрыва, круто спускавшегося к речке. Обрыв так ослепительно сверкал на солнце, что я невольно прищурил глаза.

— Видите, ребята, сколько тут камня-известняка, — объяснял Номер Первый. — Когда-то тут было море, миллионы лет подряд моллюски умирали, их раковины падали на дно, одни на другие, и за миллионы лет этих раковин накопилось так много и они так плотно слежались, что их остатки превратились в белый известняк. А теперь смотрите.

Он взмахнул геологическим молотком и острым концом его отколол кусок камня. В свежем изломе мы разглядели целое кладбище крохотных ребристых раковин.

— А хотите, покажу фокус?

Номер Первый выбил из расщелины скалы темную колчужку, напоминавшую гнилую картофелину. Ловким ударом молотка он расколол ее пополам.

— Вот так штука!

Колчужка была пустая, а внутри сидели, плотно прижавшись друг к другу, как птенчики в гнездышке, малюсенькие кристаллики. Они ярко искрились и блестели на солнце.

— Это жеода — пустота в известняке, заполненная кристалликами кварца или кальцита. Давайте искать еще.

Мальчики выковыривали колчужки, разбивали их, но кристаллики оказывались или едва видимыми, вроде горстки рассыпанной поваренной соли, или мутными и желтоватыми. Наконец снова нашли такую прозрачную, как слезинка, жеоду. Одну из них отдали мне для Миши, другую — Магдалине Харитоновне для Дома пионеров.

Уже рюкзаки оттягивали плечи, но хотелось искать еще и еще. Мальчики полезли наверх, девочки копались внизу.

3 Сорок изыскателей 65

Вдруг Люся, разбив одну жеоду, радостно воскликнула:

— Смотрите, какая прелесть!

Кристаллики нежно-лилового, как фиалка, цвета ярко переливались на солнце.

— Девушка, милая, вы нашли большую редкость, — вскричал Номер Первый, — это подмосковный аметист!

Люся, улыбаясь, протянула его мне.

— Ни в коем случае! — горячо зашептала Магдалина Харитоновна оглядываясь: никто из детей не должен был ее слышать. — Отдай сейчас же! Ты работаешь в Доме пионеров… — Она выхватила из Люсиной руки камень и быстро сунула его в свой рюкзак.

— Он мой… я нашла… — отвечала Люся дрожащим шепотом.

Не представляю, чем бы кончилась перепалка между обеими руководительницами. В этот момент сверху посыпались камни, и близнецы с шумом спрыгнули с обрыва, чуть-чуть не на спину Номера Первого.

— Там какой-то дяденька! — зашептал один, указывая наверх.

— Какой дяденька?

— Не знаем. Чудной, подозрительный: круглые очки, синие штаны, лицо красное. С ним мальчик, они меряют! — выпалили, перебивая друг друга, востроносые близнецы.

— Какие там «подозрительные дяденьки»? — засмеялся Номер Первый. — Однако они меряют — любопытно!

— Вы — вперед, а мы — за вами с молотками! — Глаза Вити Большого сверкнули отвагой. — В случае чего как стукнем по башке!

Близнецы полезли на гору, указывая дорогу, за ними, тяжело отдуваясь, полез Номер Первый, потом Люся, остальные мальчики, потом Магдалина Харитоновна, девочки, последним осторожно карабкался я.

Близнецы молча указали на толстого седого неизвестного в круглых очках, с кожаной сумкой на плече, в синей спецовке со множеством карманов. Он стоял невдалеке под обрывом, держа тетрадку на полевой сумке, и что-то писал. Лицо его было совершенно коричневым от загара. Высоко над ним стоял, уцепившись за куст, худенький, загорелый мальчик в красной футболке, чуть постарше нашего Вити Большого. Вдруг пожилой встал и протянул своему юному спутнику конец рулетки. Мальчик схватил этот конец и стал прыгать с уступа на уступ, время от времени прикладывая ленту к скале и выкрикивая цифры. Пожилой, прижимая сапогом другой конец рулетки, уткнулся в тетрадь.

По свисту Вити Большого пионеры разом поднялись, бросились в атаку и окружили «врагов». А те не обратили на них никакого внимания, только мальчик надменно сморщил брови и губы на манер мистера Твистера.

Незнакомец было повернул голову, равнодушно посмотрел поверх очков на атакующих и вновь уткнулся в тетрадку, взяв конец рулетки в зубы.

— Здравствуйте! — Номер Первый подошел вплотную к незнакомцу.

— Не мешайте! — низким басом огрызнулся тот. Номер Первый обиделся, его щеки сразу надулись.

— Кто вы такой и что вы тут делаете?

— А вы сами кто?

— Я любецкий гражданин, — гордо отвечал Номер Первый. Лицо его пылало, даже блестящая лысина покраснела; куда девалось прежнее кроткое выражение. — Ваши документы!

На миг надменный мальчик оторопело разинул рот. Взрослый незнакомец вытащил целую пачку бумаг и сердито сунул ее Номеру Первому.

«По мере чтения документов привычные ласковые морщинки все чаще собирались на лице Номера Первого.

— Как интересно! Как интересно! Вы меня простите, но, знаете, на всякий случай, — заворковал он.

— Пожалуйста, пожалуйста, — равнодушно сказал неизвестный, пряча документы в сумку.

— Товарищи, — обратился к нам Номер Первый, — это тоже изыскатель, но только без всякого номера. Он геолог, разыскивает стройматериалы. Наконец-то догадались, что наш камень годится и для домов и для дорог!

Ребята разочарованно вздохнули. Им бы куда больше хотелось поймать самого настоящего шпиона.

— Месторождения вашего известняка давно изучены, — равнодушно объявил геолог, — но в нашем институте считают, что они низкого качества.

— «Низкого качества»! — вспыхнул Номер Первый. Его морщинки снова исчезли. — Вы наш кремль видели? Пятьсот лет стоит. А вы видели, как сверкают на солнце белые башни и стены? Запомните: в Любце ничего нет низкого качества, только первоклассное. Ваши геологи поковыряли известняк сверху на этой горе и растрезвонили: низкое качество! Идемте, я вам покажу, откуда наши предки добывали строительный камень.

Ух, как он здорово рассердился! Его лысина, шея, щеки стали малиновыми. Он подбежал к краю откоса, вобрал в себя воздух и ринулся вниз, увлекая за собой лавину щебня.

Покатились за ним и мы, но не так стремительно; мы цеплялись за камни, за корни и ветви кустарника.

— Осторожнее! — откуда-то издалека донесся вопль Магдалины Харитоновны.

А мы уже очутились у подошвы горы. Номер Первый повел нас по узкой тропинке, идущей вдоль откоса. Вдруг он остановился и начал раздвигать кусты бузины.

Мы увидели темную дыру, вроде барсучьей норы.

— Чья это берлога? — всполошилась Магдалина Харитоновна.

— Это не берлога, а та самая пещера, о которой я вам говорил, а точнее — старая штольня, — отвечал Номер Первый своим обычным воркующим, кротким голоском. Видно, бешеный спуск с горы несколько рассеял его злость. — Это отверстие проделали люди. Только слишком узко проделали, а тут еще водой песок нанесло, дырка совсем затянулась. До подземного грота придется метров десять проползти на животе по сырому месту. И еще знаете что? Ребятишкам в трусах будет холодновато.

— Нет, нет! — замахала руками Магдалина Харитоновна. — Вы, если хотите, отправляйтесь с доктором, да еще ее прихватите! — Она сердито указала на Люсю. — А детей я не пущу. За жизнь и здоровье детей отвечаю я! — Она решительно подняла голову вверх, только ее крючковатый нос продолжал смотреть вниз.

— Да убедитесь, — уговаривал Номер Первый, — штольня пробита в настоящей скале.

— Магдалина Харитоновна, ну пожалуйста, мы вас очень просим!

Все девочки и часть мальчиков обступили свою руководительницу. Общими стараниями мы уговорили-таки Магдалину Харитоновну остаться у входа и стеречь набитый камнями рюкзак геолога.

— Ну да, еще позволения спрашивать! — проворчал себе под нос один из близнецов.

— А мы бы все равно полезли, — вторил, другой.

— А что там спрятано? — спросила Соня.

— Спрятана спящая красавица, — вздохнула Галя. Мальчики прикрепили к концам двух палок по кусочку сапожного вара. Началось путешествие в преисподнюю. Номер Первый, несмотря на толщину, быстро лег на живот и так же быстро исчез в черной неизвестности, за ним юркнул безмятежно улыбающийся Майкл, за Майклом полез толстый геолог, потом надменный мальчик, Люся, все остальные мальчики, за ними девочки. Я решился последним отправиться в это неслыханное путешествие.

После ослепительного солнца и жары тут было темно и холодно. Лежа на животе, передвигая ноги и руки по мокрой и липкой грязи, я медленно пополз. Я весь перепачкался, даже в нос попала грязь, на зубах скрипел песок.

Ох, я, наверное, полз целый час. Наконец откуда-то издалека раздался радостный лай Майкла, а вскоре послышался бодрый голос Номера Первого:

— Сюда, правее! Вот и конец!

Я вскочил на ноги, облегченно вздохнул и осмотрелся. Мальчики стояли, высоко подняв зажженные факелы. Бр-р! Какой холодище!

Мы очутились в огромном заколдованном дворце. При неровном, дрожащем свете факелов темные, едва видимые стены зала уходили куда-то в черную высь. Вдалеке мерно позванивали капли.

Витя Большой зажег карманный фонарик. Геолог отбил молотком кусочек стены. На изломе плоский камень оказался совсем белым, как сахар. Геолог попробовал его разломать пальцами, но не смог.

— Ну как? — спросил его Номер Первый.

— Посмотрим, что покажут лабораторные испытания, — ответил тот, и в голосе его послышалось волнение. — Кажется, это первоклассный строительный камень.

— То-то же. А вы говорите — «низкого качества»! — проворчал Номер Первый.

Геолог с поразительной для его толщины ловкостью начал карабкаться на стену, хватаясь за выступы камня; кое-где он откалывал молотком куски. Оказывается, стены-то были из белого известняка, но стали черными от копоти. В течение, может быть, нескольких сот лет люди, когда добывали камень, жгли факелы, и копоть садилась на стены. Геолог откалывал молотком куски на разной высоте. Витя Большой с фонариком в руке, едва уместившись в расщелине, прикладывал рулетку к стене по указаниям геолога. Кто-то взялся за нижний конец рулетки. Геолог диктовал, а надменный мальчик, держа рукой фонарик, записывал замысловатые названия отдельных слоев камня и их мощность.

С факелом в руках мальчики и девочки разбрелись по залу, откалывали молотками куски и набирали их в рюкзаки. Вдруг Люся заметила, что Майкл старательно обнюхивает большой темный камень, торчащий из стены. Ловким ударом молотка она разбила его пополам. Это оказалась крупная жеода с кристаллами внутри, тускло мерцавшими при свете факела.

— Девочки, светите ближе! — Люся встала на колени. — Ах, ничего не поймешь! Может, он мутный. Надо на солнце.

Обратно двинулись в другом порядке: сперва Майкл, потом я, потом девочки, дальше уж не знаю кто. Впереди светился яркий кружок, и потому ползти обратно было немножко веселее, а самое главное — с каждым метром становилось теплее.

Выползавших встречали громким хохотом. Только глаза и зубы блестели на наших лицах; мы напоминали поросят — любителей понежиться в луже. Обмазанные грязью косы девочек слиплись, вся наша одежда, руки и ноги были сплошь покрыты грязью.

— Ах, смотрите, смотрите, — вскричала Люся, — настоящий аметист!

При свете солнца в чашке жеоды дюжина крупных кристаллов горела лиловым алмазным блеском.

Все, кроме Магдалины Харитоновны, столпились вокруг, ахали, восхищались, позабыв о грязи.

— Доктор, возьмите на память! — Счастливая, измазанная Люся, отдавая мне камень, нагнулась к Майклу и поцеловала его в черный влажный нос. — Вот изыскатель Номер Сорок! Милый песик, ты нашел такой чудесный аметист! — Люся оглянулась на Магдалину Харитоновну, хмуро копавшуюся в своем рюкзаке.

— Детки, детки! Купаться, купаться! — закричал Номер Первый.

И ребята с криком помчались вниз. Побежали и мы, взрослые…

Всю жизнь я ненавижу купание. Даже в самую жаркую пору вода мне кажется и холодной и мокрой. И по секрету скажу: даже Соня не знает, что я плаваю… как бы это поточнее выразиться… ну, одним словом, как топор. Еще до колен залезть — туда-сюда, а глубже почему-то не хочется, да и трусы намокнут.

А в этот раз — ничего не поделаешь — столько на мне грязи, придется даже с головой окунуться.

Как же баловались ребята!

Часть мальчишек окружила Номера Первого, залезшего в речку прямо в спецовке. С неистовыми криками, изо всей силы ударяя ладонями по поверхности воды, они поливали его целым водопадом брызг. Он успевал только фыркать и вертеться.

Другие окатывали» смешно отдувающегося толстого геолога.

Но что это? Откуда столько воды? Противные девчонки напали на меня.

— Аи, аи! — закричал я, захлебываясь.

Сослепу и со страху мне показалось — их прыгало вокруг не меньше полсотни. Соня, бесстыдница, с хохотом обдавала меня целыми каскадами брызг.

Мне удалось вырваться из их круга, и я, чистенький и посвежевший, выскочил из воды и растянулся на траве.

Всех веселее было Майклу. Он прыгал в воду, переплывал на другой берег, снова прыгал, переплывал обратно реку, подбегал ко мне, катался по песку, отряхивался возле моих ног, пачкал меня, бросался вдогонку за визжащими девочками.

Изыскатель Номер Сорок

Пионерам очень дорог, -

пели ребята только что сочиненную ими песню.

Магдалина Харитоновна одиноко сидела на берегу, перебирала минералы и окаменелости и рассматривала свой аметист; он, конечно, был тоже очень красив, но гораздо меньше моего и не такой нежно-лиловой окраски. Я понимал, она и на меня сердилась, хотя я не чувствовал себя виноватым.

Нет, свой аметист я ей ни за что не уступлю!

Больше всех был доволен результатами нашего похода геолог. Обеими руками он ухватился за Номера Первого и повторял густым басом:

— Вы не можете себе представить, как я вам благодарен! Мы привезем буровые станки, начнем изыскания по всей площади. Я уверен, запасов камня окажется столько, что для его добычи сюда проведут железную дорогу…

— Вот видите, видите! — ликовал Номер Первый.

Прощаясь с нами, геолог не поленился пожать руку по очереди всем ребятам; надменный мальчик только чуть слышно процедил: «Пока» — и зашагал прочь, самодовольно подняв голову, как верблюд.

— Да, предупреждаю, — прогудел басом геолог, — тут где-то наш топограф работает, снимает план местности. Так вы, пожалуйста, документов у нее не спрашивайте. Знаете, девушки в своих сумках чего только не таскают, а документов никаких…

* * *

Мы продолжали путь другой дорогой, вдоль самого берега реки, и вскоре впереди совершенно неожиданно увидели нечто серое, круглое, ни на что не похожее. По мере нашего приближения все яснее вырисовывались очертания неизвестного предмета, и я все больше и больше удивлялся.

Странный предмет оказался зонтиком невиданных размеров, вроде гигантского гриба; под таким грибом сумело бы спрятаться не менее десятка ребят. Он держался на длинной палке, воткнутой в землю. Но самое интересное находилось под зонтиком. Там стоял на трех ногах складной столик, покрытый белой бумагой, а на столике высилась маленькая пушечка.

Я подошел ближе: нет, это была не пушечка, а подзорная труба на круглой колонке и на подставке в виде линейки.

Над столиком склонилась высокая, дочерна загорелая беловолосая девушка в голубой майке, в широченных синих шароварах, с туго набитой кожаной сумкой через плечо. Половину ее лица закрывали громадные темно-зеленые очки в толстой, молочного цвета оправе.

Вдруг девушка приставила глаз к подзорной трубе, потом резко выпрямилась, засунула два пальца в рот и свистнула, как Соловей-разбойник. Ой, у меня даже в ушах заломило! А мальчишки от зависти глаза повытаращили.

Мы остановились и с удивлением уставились на девушку, но та, не обращая на нас никакого внимания, вновь низко нагнулась над столиком и стада быстро-быстро рисовать. Темные очки, шаровары, грандиозная сумка, темно-ореховый загар, светлые волосы напомнили мне портрет марсианки из одного фантастического романа.

— Это та самая девушка-топограф, — шепнул мне Номер Первый.

— Можно мне посмотреть в вашу трубу? — не утерпела Соня.

— Подходите, только осторожнее! — строго ответила «марсианка» и повернула трубу в сторону реки.

У самого берега мы заметили двух людей с длинными узкими рейками в руках. На рейках можно было различить черные и красные полоски и ряд цифр. Мы все выстроились в очередь, чтобы хоть на секунду взглянуть в стеклышко.

— Ой как близко! Прямо рукой дотронуться! А дяденька с рейкой вверх ногами! — кричали близнецы.

— Небо внизу, а трава вверху, — удивлялась Галя. Кое-кто уже успел насмотреться в трубу и вновь подошел к столику.

— Чертить на плане нужно аккуратно, карандаш острить, как иголку, — с апломбом объясняла «марсианка».

Она расстегнула сумку, видимо собираясь достать перочинный ножик. Вдруг Номер Первый так вскрикнул, точно прищемил палец. «Марсианка» вздрогнула. Труба была забыта. Все сбежались к столу.

Номер Первый самым бесцеремонным образом быстро засунул руку в ее сумку и вытащил…

Да, это был он, тот самый кинжал! Но в каком ужасном виде: весь потемневший, заржавленный, серебряная резьба на рукоятке едва проступала, рубин выпал, а вместо драгоценного камня зияло углубление, набитое грязью.

— Не трогайте чужие вещи! — обидчиво крикнула покрасневшая «марсианка», выдернула кинжал из рук Номера Первого и бросила его на столик.

— Э-э-э… Умоляю вас, простите меня! — заикался Номер Первый. — Э-э-э… Где вы достали? — Его толстый указательный палец судорожно тыкался в необычайный предмет.

— Нашли дня три назад, — отвечала «марсианка». — Я как раз проводила съемку в вашем парке. Рабочий стал забивать колышек — колышек не полез. Почему? Я копнула раза два лопатой, и вдруг стукнуло. Я смотрю — кинжал. Целый вечер я его нашатырем да шкуркой чистила, на оселке точила… Ну, я побегу показывать, куда рейки ставить. А вы, ребята, чур, ничего на столике не трогать! — И она умчалась к своим помощникам.

Э-э-э… — Номер Первый едва мог говорить. Он находился в неописуемом волнении. — Я-. — я… я не знаю, тот ли это кинжал или другой?

— Тот самый, тот самый! — страстно уверяла Люся.

— Трогать запрещено, — вздохнула Магдалина Харитоновна.

— Она сказала: «Ребята, не трогайте», а взрослым, значит, можно, — пояснила Галя.

— Правда, большим можно, — неуверенно закивал головой Номер Первый. Он попытался вытянуть свою слишком короткую шею, рассматривая узоры на рукоятке. — Даже если другой, все равно очень интересный старинный турецкий кинжал. А что, если известного оружейника Махмуда Али из города Дамаска? Это значит — вторая половина семнадцатого века.

— Вот сейчас мы узнаем, он или не он! — крикнул Витя Перец. — Володька, давай фотоаппарат.

— Какая прекрасная идея! — Номер Первый обнял Витю Перца. — Вот что значит смекалка!

— Володька, давай быстрее, она бежит обратно, — предупредил кто-то.

Номер Первый осторожно взял двумя пальцами кинжал за самый кончик лезвия, а Индюшонок наставил «лейку» и щелкнул три раза. Другой рукой Номер Первый обнял Володю:

— Милый мой мальчик, пойдем ко мне ночевать. Мы с тобой будем до полуночи проявлять и печатать, а утром устремимся в музей.

Володя весь просиял. Он так привык слышать насмешки над собой. Эти ласковые слова даже удивили его.

— Вы… вы… вы не отдадите ваш кинжал Любецкому музею? — заикаясь, обратился Номер Первый к подбежавшей «марсианке».

— Вот еще!

— А я бы вам перочинный ножичек преподнес с двенадцатью лезвиями.

— Не желаю!

— Тогда продайте.

— Ни в коем случае!

— Ну, будьте сознательны! — застонал Номер Первый. — Пожертвуйте музею. Кинжалу двести лет, он дамасской стали.

— Ни-ни-ни! Мой папа обожает старинные вещи. Я ему подарю в день рождения… А теперь хватит, не мешайте. Мне надо успеть до вечера выполнить полторы нормы. — И «марсианка» пронзительно свистнула.

Номер Первый тяжко вздохнул. Мы молча повернулись и зашагали обратно в Любец.

— Черт бы побрал этого топографического папу с его днем рождения! — охал Номер Первый.

Глава десятая

КРЕСТИКИ ПОМОГЛИ

Сегодня Номер Третий имела вид еще более строгий и недоступный, чем вчера. Важная, седая, она сидела за высоким столиком, поставленным посреди физкультурного зала, перелистывала объемистую тетрадь, в три пальца толщиной, и спокойным, строгим голосом вела рассказ.

Мы расселись вокруг, на полу, на брезенте.

— Рукопись эта — история города Любца с древнейших времен. Я занимаюсь этим вопросом больше пятнадцати лет. Кстати, знаете ли вы происхождение слова «Любец»? Основатель Москвы Юрий Долгорукий однажды проезжал со своей дружиной вдоль нашей речки. Он остановился под горой, поросшей сосновым бором, возле устья нашего оврага, и место это показалось ему «любо». И он приказал заложить здесь город. Кремль сперва был деревянный. Я не буду вам рассказывать, как в 1238 году татарские полчища взяли город и сожгли, уничтожив всех жителей, как позднее, в шестнадцатом веке, был выстроен наш белокаменный кремль, как в семнадцатом веке польские интервенты подступили к его стенам, но не сумели взять город…

Номер Третий все перелистывала и перелистывала рукопись, наконец остановилась.

— В начале восемнадцатого столетия царь Петр Первый подарил своему соратнику, офицеру Преображенского полка Алексею Загвоздецкому, богатейшие любецкие угодья — леса, сенокосные луга и пашни. Вместе с землей царь подарил ему десять тысяч душ крепостных крестьян. Позднее сын Алексея, генерал-прокурор Никита Алексеевич, выстроил наш хрустальный завод.

Полковник Михаил Загвоздецкий, чей портрет вы видели в музее, приходился правнуком строителю завода. Я нигде не нашла упоминания, что полковник участвовал в каком-либо сражении, а ведь в это время, в начале девятнадцатого века, были войны с Наполеоном, с Турцией, со Швецией. Был он женат на пленной татарке. О жене его не известно ничего, умерла она очень рано, оставив двух малолетних детей — дочь Ирину и сына Александра. Сохранились метрики Ирины. Она родилась в 1820 году, умерла в 1838 году от чахотки. Следовательно, жила всего восемнадцать лет и несколько месяцев. На основании записей в расходных книгах (сколько платили ее учителям жалованья) мы знаем, что ее учили русскому и французскому языкам, музыке, пению и, очевидно, другим наукам. По тогдашним временам она получила блестящее образование.

Брат Ирины, Александр, был моложе ее на десять лет; после смерти отца, юношей, он сделался владельцем богатейшего состояния. За несколько лет он сумел прокутить и проиграть все — и имение и завод.

Все богатства достались купцам Чистозвоновым, бывшим крепостным Загвоздецких. Они перестроили завод на бутылочный, и с тех пор хрустальное производство заглохло. Только совсем недавно, перед войной, вновь был восстановлен хрустальный цех.

Александр Загвоздецкий умер в 1901 году нищим стариком в нашем же городе. Многие хорошо помнят, как он, в лохмотьях, пошатываясь, вечно пьяный, без шапки, бродил по улицам и хриплым голосом выпрашивал подаяние. После его смерти на койке, под соломенным, насквозь истлевшим матрацем, нашли еще один подлинный документ об Ирине — ее девичий альбом с надписью на переплете: «Сей альбом принадлежал моей горячо любимой покойной сестрице Иринушке».

Вот все факты, известные об Ирине Загвоздецкой, но вокруг ее имени сложилась любопытная легенда: будто она, дочь богатейшего помещика, владельца знаменитого хрустального завода, дворянина, гвардии полковника, полюбила крепостного человека своего отца и от несчастной любви умерла, а ее возлюбленного отдали в солдаты.

Когда я была еще молодой, мне удалось разыскать в Любце столетнюю старушку, Матрену Ивановну Кочеткову, бывшую крепостную Загвоздецких. Вот рассказ, записанный мною с ее слов.

Номер Третий надела на нос пенсне и начала читать:

— «Бывало, барышня хороводы любила с нами, с крестьянскими девушками, водить и песни пела. Голосок у нее был поистине серебряный. В горелки она быстрее всех бегала, плясала — никто ее не переплясывал. А смеялась — мы все хохотать принимались.

Однажды на лугу возле речки повстречала я ее с тем красавчиком. Ходил он по-городскому, как барин, в лаковых сапожках, да все хлыстиком помахивал, никогда не подумаешь, что он был такой же крепостной слуга, как и мы все.

А какую он должность занимал, я не помню: нам, девушкам, это никакого интересу не составляло. Помню — усики носил да кудри черные. Позабыла, как звали его.

Отец-то у барышни хуже лютого тигра был, а она, добрые люди сказывали, со своим красавчиком бухнулась ему в ноги: дескать, любим друг друга пуще смерти. А он, отец-то, на неделю свою дочку в кладовке запер на хлеб да на воду, а что с тем красавчиком сделал, и не знаю, только что с тех пор никто его не видел.

Той же осенью повстречала я барышню нашу. Сидит одна на горе под березкой, на самой веночек из красных кленовых листьев; я ее не сразу признала, ровно насквозь она светится, шейка тоненькая, пальчики на руках восковые, сидит пригорюнилась, голову опустила. В скором времени померла она…»

Номер Третий сняла пенсне и продолжала рассказывать:

— Эту же историю, но с некоторыми вариантами и сейчас вспоминают старые любичане. И никакого намека на портрет ни в легендах, ни в архивных документах, ни в письмах нет. Я уж и не знаю, что вам сказать ободряющего. Возможно, тот старый библиотекарь, когда приезжал в Любец, увидел в музее натюрморт с загадочной надписью, а остальное все выдумал. Конечно, искать что-либо очень интересно, но искать то, что вообще не существует?…

— А по-моему, существует! — вдруг пискнула на весь зал Соня, испугалась своего писка и прижалась ко мне, словно искала защиты.

— А почему ты, девочка, так в этом уверена? — По строгому лицу Номера Третьего скользнула улыбка.

Все посмотрели на Соню. Как она покраснела! Казалось, кровь сейчас брызнет из ее щек.

— Ну, отвечай.

Но Соня позорно молчала. Все расхохотались.

— А где тот альбом? — Галя подняла свои большие оленьи глаза. — Можно его посмотреть?

— Видишь ли, девочка, в этом альбоме ничего нет интересного, — ответила директор, — детские неумелые картинки, и все.

— А нам очень хочется хоть одним глазком взглянуть на альбом девочки, которая жила больше ста лет назад, — настаивала Галя, умильно и вопросительно глядя на директора.

— Альбом хранится в нашем музее. Если хотите, попросите вам его показать… А теперь спокойной ночи. Я надеюсь, сегодня вы будете спать крепче и лучше, чем накануне, — сказала Номер Третий, красноречиво подчеркивая слова «сегодня» и «накануне».

Она пристально посмотрела на меня и на Магдалину Харитоновну, встала и, высоко подняв свою седую голову, медленно выплыла из зала.

У меня от страха даже язык прилип к гортани. Уже давно погасили свет, а я еще долго ворочался с боку на бок, пока не заснул.

* * *

— Скорей, скорей вставайте! — весело кричал Володя в шесть утра. Он был неузнаваемо возбужден. Куда девался его вечно надутый индюшиный вид. — Номер Первый уже пошел в музей! Фотокарточки получились — во!

Кутерьма поднялась невероятная. Кто натягивал шаровары, кто искал тапочки. Мы кое-как умылись, без завтрака побежали в кремль и поспели как раз вовремя: Номер Первый вместе с крохотным высохшим старичком сторожем силился открыть тяжелый висячий замок на двери картинной галереи.

Опять, как накануне, множество пар ног затопало по лестнице. Большой зал. Промелькнули те же портреты надутых вельмож в париках и камзолах. Зал поменьше. Вот знакомый натюрморт. Номер первый приложил к картине фотографию. Увы, мы тут же убедились — кинжал «марсианки» был совсем не тот: рукоятка его оказалась и толще и массивнее и рубин сидел несколько ближе к лезвию.

Рассеянно проглядел я картинную галерею и так же рассеянно вышел во двор кремля. Там столпились все туристы — насупленные, недовольные… И понятно: ведь сегодня мы должны двинуться в обратный путь. Наши продукты кончились, денег осталось только-только на самые дешевые блюда в чайной. Мы все отлично понимали, что наш поход не удался. Правда, мы увидели старинный кремль, познакомились с изыскателями, полазили по старым каменоломням, собрали кое-какие геологические образцы, но… каждый из нас прекрасно понимал, что все это было не то…

— Теперь остается пожелать вам счастливенько добраться домой. — Номер Первый печально пошевелил бровями. — Верно, соскучились по мамашам и папашам да по своим подушечкам? Шарил я, шарил в архиве и ничего путного не нашарил. Нет золота, одна пустая порода. Никаких следов, ни одного намека ни на портрет, ни на имя художника.

Я передал чудаковатому старичку свой московский адрес и пригласил, когда он приедет в Москву, непременно остановиться у меня на квартире.

— Давненько мечтаю на новый университет глянуть, да на Московский Кремль посмотреть, да на метро покататься. Спасибо, спасибо, приеду.

— А вы нам на прощание не покажете альбом бедной девочки? — вздохнула Галя.

Номер Первый вместе со сторожем отпер тяжелый, огромный замок главного здания музея и вынес нам завернутую в газету книжищу размером с небольшой чемодан.

Условились, что мы будем дожидаться прихода Номера Второго, чтобы продолжить прерванный третьего дня осмотр музея, и отдадим заведующему книгу.

— А вас, ребятишки, я, верно, никогда не увижу. Я хотел на прощание сказать вам несколько слов. — Он сложил на животике пухлые ручки и начал: — В вас, дорогие мои, я подметил маленькие, но хорошие искорки настоящих изыскателей. Пусть эти искорки в будущем загорятся, как старинный хрусталь. На изыскательском пути вам встретятся всякие неудачи. Вот как сейчас… С портретом, видно, ничего не вышло, но не огорчайтесь, другое ищите. Вокруг нас, и в жизни и в природе, столько прекрасного, столько любопытного, столько неизвестного — можно всю жизнь искать и находить и вновь отыскивать и открывать. Ищите, наблюдайте, прислушивайтесь. Родине пригодятся ваши находки. А теперь прощайте.

Номер Первый пожал по очереди всем ребятам руки, кое-кого погладил по голове, потом резко повернулся и побрел к воротам кремля.

Все провожали его долгим, немного грустным взглядом…

Витя Большой первый прервал молчание:

— А теперь начнем исследовать этот альбом.

Мальчики бесцеремонно отстранили девочек. Тщательно осмотрели и ощупали темно-синий бархатный, тисненный золотом переплет, а страницы перелистали за две минуты.

— Такая же чепуха, как в альбомах наших девчонок! — самоуверенно заявил Витя Большой.

Альбом перешел в руки девочек. Они уселись на траве, расстелили рядышком несколько носовых платков, на платки положили альбом; мы, взрослые, присоединились к их кружку. Девочки смотрели альбом очень медленно, внимательно переворачивая каждую страницу, восклицали и ахали.

Попадались нам стихотворения, переписанные круглым детским почерком. Стихи мы хорошо знали, а подписи были с непривычным прибавлением: «господин Жуковский», «господин Пушкин», «господин Кольцов».

На иных страницах мы увидели картинки. Вот тоненькой кисточкой акварелью не очень умелая рука нарисовала кудрявого мальчика в голубой шелковой рубашке, серебряная каемка проходила по косому вороту и по рукавам; серебряная, похожая на бубенчик пуговка застегивала ворот у плеча. Под картинкой было написано: «Мой братец Сашенька пяти лет». Не верилось, что этот хорошенький мальчик превратился в лохматого нищего старика.

На следующей странице была нарисована девочка с длинной косой, в смешной широченной юбке, из-под которой торчали длинные кружевные панталончики. А внизу была надпись: «Мне сегодня исполнилось четырнадцать лет».

Далее пошли аккуратно раскрашенные цветочки, бабочки, парусная лодка на ярко-желтом берегу темно-синего моря, собачка, похожая на овечку, и овечка, похожая на собачку.

Меж страниц были вложены засушенные растения. За сто с лишним лет они потеряли свои природные краски. Цветы и листья, бурые и желтые, частью выкрошились, но по очертаниям цветов, по формам листьев мы угадали фиалку, ландыш, лютик, анютины глазки и многие другие.

На последней странице мы увидели картинку-акварель, нарисованную на отдельном листке и позднее вклеенную в альбом.

Рисунок этот совсем не был похож на остальную неумелую детскую мазню. Он изображал ту самую угловую кремлевскую башню, в которую залезал Витя Перец.

Художник нарисовал очень живо солнечные блики на белом камне стен, кучевые облака на темной лазури неба, старые ветлы сбоку. Под картинкой стояли три буквы: «Я Н. П.».

— Что значат эти буквы? — задумалась Магдалина Харитоновна.

— Очевидно, какой-нибудь знакомый Яков Николаевич Петушков или Пирожков нарисовал и подарил, — заметил я.

— Смотрите, смотрите! — воскликнула Люся. — У буквы «Я» нет точки! Это… «Я не подписался…»

— …или: «Я не подпишусь», — подхватила Галя.

— Ребята, вы понимаете, понимаете, где есть похожая надпись? — на весь кремль крикнула Люся. — Значит, Ирина Загвоздецкая хорошо знала художника, написавшего натюрморт, раз он подарил ей эту картинку!

— И значит, он мог написать ее портрет. Правда, правда, мог? — тормошила меня Галя.

И снова головы девочек сдвинулись одна к другой.

Услышав восклицания и крики, мальчики, которые до этого с интересом разглядывали грачиные гнезда на березовых макушках, теперь подошли к нам, но пробраться к альбому не смогли — все места были заняты.

Девятнадцать пар глаз, считая и нас, взрослых, глядели на картинку.

— Еще какие-то буквы! — закричала Соня.

Под крышей изображенной на рисунке башни шел затейливый поясок резьбы по белому камню. Художник очень хорошо передал эту тонкую выдумку древнего строителя. На пояске среди треугольников и шашечек Соня разглядела запрятанные буквы.

— «И», «Щ», «И»!

— Где, где? — Люся нагнулась к самому альбому.

— Правда, «ищи». Дальше «3», «Д», дальше еще какая-то смешная буква.

— Погодите, дайте мне поглядеть. — Магдалина Харитоновна просунула свой, похожий на клин, подбородок меж двух голов девочек и воскликнула: — Да ведь это прежняя буква «ять», теперь «Е»! Ну конечно! «Ищи здьсь».

— Где здесь? — От страшного волнения Люся даже слегка побледнела. — А после мягкого знака еще крестик! — закричала она.

— Где здесь? Где крестик? — отчаянно спрашивал я. Меня оттеснили, я ничего не видел.

— Девчонки, пустите! — требовал Витя Большой.

— Нет, нет! — кричали девочки. — То говорили: альбом — чепуха, то — пустите!

Одна Галя уступила место обоим своим дядюшкам, и те протиснули черные головы откуда-то снизу к самому альбому. Но тут случилось самое возмутительное безобразие: раздался ужасающий визг, все девочки и Люся завизжали так, точно их ошпарили.

Витя Перец как-то ухитрился незаметно просунуть руку в самую середину кучи малы и дернул за уголок картинки. Картинка сразу отклеилась, и он помчался со своим трофеем в угол двора. Все бросились за ним.

Витя Большой его догнал, вырвал картинку и тут же посмотрел ее на свет.

— Нашел! — вдруг дико закричал он и отдал нам листок. Дрожащими руками по очереди мы рассматривали картинку на свет.

Это было настоящее открытие! На оборотной стороне листка был нарисован второй маленький крестик. Если смотреть на свет, этот крестик приходился как раз на середину башни. Он был нарисован ниже верхней бойницы, на расстоянии, примерно равном длине окна.

Забыв об альбоме, мы устремились к кремлевским воротам. Бежали во весь дух, как на соревнованиях. Скорее, скорее к башне!

— Вот! — вскричал Витя Большой, указывая на окно башни.

Это окошко находилось на целый этаж выше, чем то, в которое ночью залезал Витя Перец.

— Как же туда забраться? — недоумевал я.

А мальчишки во главе с Витей Большим один за другим уже хватались за камни прилегающей к башне полуразвалившейся кремлевской стены и карабкались к верхней бойнице.

Бедная Магдалина Харитоновна подбежала, когда все они уже находились на недосягаемой высоте. Ей оставалось только простонать, махнуть рукой и отойти в сторону.

— Смотрите все! — закричал сверху Витя Большой.

Ему удалось подобраться к самой бойнице. Держась одной рукой за оконную решетку, он повис в воздухе, а другой рукой схватился за камень и попробовал его раскачать.

Мы снизу очень хорошо видели, что все камни были плотно скреплены между собой известковым раствором, а этот шатался. Ясно обозначилась трещина, обрисовавшая квадрат вокруг него. Да, камень при нажиме рукой шатался, но не поддавался.

Витя Большой понял, что голой рукой ничего не сумеет сделать с камнем. Он подтянулся и в раздумье сел на подоконник бойницы, свесив ноги.

От кремлевской стены вниз по горе шел вытоптанный скотиной, сгоревший на солнце городской выгон. Ближайшие дома отстояли на двести шагов.

— Походим по всем дворам — наверное, где-нибудь нам дадут ломик или топорик, — посоветовал я.

— Бежим к Номеру Первому, — предложил чинно стоявший внизу Володя. — У него все инструменты.

— Нет, нет, мы должны сами, — упрямо твердила Люся.

— Понятно, сами! — крикнул сверху Витя Большой.

Он продолжал сидеть на подоконнике, болтая ногами.

Магдалина Харитоновна, убедившись, что никакой непосредственной опасности нет, несколько успокоилась и подошла к нам.

— Дети, взгляните, какая здесь надпись. — Она словно окатила нас холодной водой, указав на металлическую доску, прибитую к башне.

На доске были выбиты слова: «Памятник архитектуры, охраняется государством. Повреждение здания карается законом».

— И ничего мы повреждать не будем. Они, когда доску прибили, стену испортили, а мы камень вынем на минутку и обратно вложим, — убедила нас Люся.

— Мы проводим археологические изыскания, — важно объявил Витя Большой.

— Чем же поддеть камень? Какую-нибудь завалящую железную палочку? — Люсины глаза остановились на белой сверхравнодушной козе, привязанной невдалеке к деревянному колышку и спокойно щипавшей травку.

Оба близнеца наперегонки побежали к козе. Один схватил ее за веревку, другой выдернул колышек. С козой и с колышком они устремились обратно. Обезумевшая коза вырывалась, шарахалась, но ее держали крепко.

Витя Большой поймал брошенный ему колышек и тотчас подсунул заостренный конец его под камень, нажал рукой, стараясь поддеть, и сломал колышек.

— Караул! Караул! — Из-под горы, пыхтя и отдуваясь, выскочила растрепанная, потная, красная старушенция. — Украли козу! Сейчас же в милицию!

Она схватила первую попавшуюся руку. Это была тоненькая рука испуганной Гали.

— Я у своей бабушки даже варенье никогда не таскаю! — в слезах крикнула Галя.

— Оставьте руку! Отойдите! — Оба близнеца угрожающе придвинулись вплотную к старухе.

— Гражданка, мы не хотели, не хотели красть вашу козу! Нам колышек нужен. Тут клад… Поймите, клад спрятан! — убеждала Люся.

— Где клад? — совсем другим голосом деловито спросила старуха.

Люся показала на верх башни.

Старуха не знала, правда ли там клад или над ней смеются.

— Баловство! — проворчала она, оттащила козу в сторону и издали стала наблюдать за нами.

Так чем же поддеть камень?

В эту минуту из-за угла показалась «марсианка» в ярко-синих шароварах и темных очках, с громадной сумкой на бокy.

В руке она несла сложенный великанский зонтик, похожий на рыцарский меч. Справа и слева от нее, с ящиками за спиной, с рейками на плечах, как два оруженосца с копьями, шагали два рослых помощника.

— Помогите! Помогите! — закричали мы, всей толпой окружили «марсианку» и стали ее просить, умолять, взывали к ее доброте, сознательности, благородству и уж не помню, к чему еще.

«Марсианка» сперва решительно отказывалась. Она спешит, опаздывает на работу… но в конце концов из наших бессвязных восклицаний до нее дошло: за камнем таилось нечто исключительно интересное.

Природное девичье любопытство победило служебный долг.

— Покурите пока, — кивнула она своим спутникам, расстегнула сумку, вынула кинжал и отдала его нам.

По цепочке передали мы кинжал Вите Большому.

— Эй, ты! Смотри не сломай! — крикнула «марсианка».

Витя откинулся и повис вниз головой, держась переплетенными ногами за решетку бойницы. Теперь, по крайней мере, у него были свободны обе руки. Он засунул кинжал в щелку над камнем. Мы стояли молча, разинув рты, и глядели вверх.

Витя нажал на рукоятку. Щелка увеличилась, камень чуточку сдвинулся с места. Посыпалась известка.

Нам было великолепно видно, в какой невероятной позе приходилось работать Вите Большому.

— Так! Еще раз! Еще! Давай с этой стороны.

Майка на спине акробата вся намокла. Витя запустил кинжал сбоку, камень еще подвинулся вперед.

— Берегись! — закричал Витя.

Мы отбежали. Еще одно движение кинжалом — и камень с шумом упал на траву, вслед за камнем Витя кинул кинжал. На месте камня в стене башни теперь зияло темное отверстие.

— Виктор, осторожней! — закричал я.

Я где-то читал: когда археологи раскапывают курган и добираются до скелета, они стараются не дышать и с величайшим трепетом пинцетиками и кисточками отделяют слой за слоем, чуть ли не губами сдувают древнюю пыль…

Но уже было поздно. Витина рука тут же залезла в отверстие, небольшой длинный сверток материи вывалился на землю. Все набросились на сверток, полуистлевшее полотно тут же варварски разодрали на куски.

Победный клич индийского племени могикан разом вырвался из глоток изыскателей. Оба близнеца подняли руки. Один близнец держал кинжал «марсианки», а в руках у другого был… тоже кинжал.

— Дай! — истошно завопила Люся.

Она сорвала с головы платок и, не жалея его, протерла второй кинжал. И алый рубин на рукоятке при свете солнца засверкал, как вино в бокале.

Никто не сомневался — кинжал был настоящий, подлинный, тот самый…

Мальчики вырывали его друг у друга, гладили, дули на лезвие, пробовали пальцем остроту, девочки любовались завитками узора на серебре рукояти. Галя даже поцеловала рубин.

— Пошли хвастаться перед Номером Первым! — торжествовал Витя Большой, отирая пот со лба.

— Вот это подарок Любецкому музею! — воскликнула Люся.

«Марсианка» отозвала меня в сторону.

— Вы будете дарить такую красоту музею? — смущенным шепотом спросила она.

— Несомненно.

— Отдайте тогда и мой. А то я хотела поступить, как несознательная дуреха. — Она протянула мне свой кинжал, быстро повернулась и ушла с обоими оруженосцами.

— Смотрите! Смотрите! — взвизгнули и Соня и Галя.

На траве лежал маленький незапечатанный пожелтевший конвертик, очевидно незаметно выпавший из полотняного свертка. Все подбежали к новой находке.

— Не трогайте! — закричала Люся.

К счастью, никто не решился взять конвертик в руки.

Я подсунул под него записную книжку, поднял, мизинцем осторожненько перевернул… На нем не было никакой надписи. Я попридержал конвертик за уголок, а Люся двумя пальцами попыталась постепенно вытащить из него письмо. Наконец листок бумаги очутился в ее руках, она развернула его. Что-то было написано мелко-мелко, но буквы от сырости все слились, мы не смогли разобрать ничего; вместо слов мы видели только ровные расплывающиеся темные ряды полосок.

— Идемте обратно в музей. Верно, Номер Второй уже пришел! — скомандовала Люся. — А ты, — кивнула она Володе, — давай к Номеру Первому! Тащи его в кремль!

Мы побежали. Угрюмая старуха, держа козу на веревочке, провожала нас подозрительным взглядом.

* * *

Номер Второй, сердитый и чем-то недовольный, сидел за столом. Но, когда мы выложили перед ним наши трофеи, он снял очки, широко открыл глаза и еще шире разинул рот. Он молчал, но даже его густые брови и моржовые усы улыбались.

Прискакал Номер Первый. Очевидно, при его толщине бежать ему было очень трудно: он пыхтел, как паровоз.

— Где? Где? — Он увидел кинжал и взял его в руки.

Только рыболов, поймавший на удочку пудового сома, только охотник, хлопнувший дуплетом пару уток, могут так наслаждаться, как наслаждался Номер Первый, созерцая кинжал, рассматривая в лупу мельчайшие завитки червленой резьбы на рукояти. Морщинки двигались по его лбу, по щекам, возле рта.

— Да, детки, вы нашли не песчинку золота, а настоящий самородок! — захлебываясь от избытка чувств, сказал он и взял кинжал «марсианки». — Ну, этот похуже, конечно, и с браком. А молодец девица! Видно, совесть заговорила — отдала.

— Расскажите все по порядку, — деловито поправляя очки, произнес Номер Второй.

Люся, заикаясь и путаясь, пересказала все, начиная с недостающей точки у буквы «Я».

— Как это просто! И как гениально! — Номер Первый наклонился над альбомом, наставил маленькую лупу. — Вот же буквы: «Ищи здьсь». — Он ухватился за плечо Номера Второго. — А мы с тобой — трухлявые маслята! — самое интересное и прозевали. Никогда я не думал, что в альбоме маленькой девочки может быть спрятана такая тайна. Да мы этот альбом и за исторический документ не считали. А ребятишки за пять минут разглядели все. Кто же первый?

— Никто не первый, все, все! — кричали ребята.

— Весь наш отряд принимал участие! — радостно объявила Магдалина Харитоновна. Она явно намекала, что и сама лично была деятельной разгадчицей тайны кремлевской башни.

— Вот только одно нехорошо, — к Номеру Второму вернулся его сварливый тон, — что же это вы ценный альбом да на траве бросили? Разве изыскатели так делают?

— Ладно, ладно! Лучше обрати внимание на письмо, — перебил его Номер Первый. — Ведь ничегошеньки не поймешь! Что же делать-то? Вон у Жюля Верна, когда отправились искать капитана Гранта, хоть половину слов разобрали.

— А я знаю! Я знаю! — Витя Перец принялся неистово прыгать на одной ноге. Даже оба кинжала задребезжали на столе. — Поможет капитан. Когда милиционеры шпионов ловят, они самые непонятные бумажки читают. В керосин, что ли, опускают.

— Сказал тоже — в керосин! Употребляют сложный химический раствор, — снисходительно объяснил Витя Большой.

— Действительно! — подтвердил Номер Второй. — Капитан весьма любезно обещал нам помочь. У них там, кажется, любую тайну берутся разгадать. Идемте.

— А как же камень обратно не вложили в башню, — вспомнил Витя Большой.

Словом, в милицию пошли не все: те мальчики, которые уже там побывали, отправились вставлять камень на место.

…Мы ввалились в кабинет капитана.

Капитан, чуть снисходительно улыбаясь, сказал, что он завтра едет в Москву, взял письмо и обещал передать его для расшифровки в Московский научно-исследовательский институт судебной экспертизы.

Глава одиннадцатая

ПОЧЕМУ СОНЯ ЗАСНУЛА СТОЯ?

Мы — изыскатели, шагаем по большой дороге. Освежающий ветер дует нам в лицо.

Идти легко, груза в наших рюкзаках совсем немного. Кроме теплой одежды, у меня за спиной одна аметистовая жеода. Прочие геологические образцы распределены между всеми пионерами.

Магдалина Харитоновна давно уже помирилась с Люсей. Сейчас обе они идут сзади и обсуждают, как будут писать отчет о туристском походе в Любец. В отчете полагается проставить множество цифр: пионеро-километров пройдено столько-то, пионеро-единиц осмотрело музей и кремль столько-то, найдено геологических образцов столько-то. И я и Соня тоже очутились в отчете — так будет больше этих самых пионеро-единиц.

Последние деньги мы проели в чайной, сейчас у нас с собой только две буханки ситного.

— Привал! Посидим немножко! — предлагает Люся.

Мы садимся на горке близ дороги. Вдалеке едва виден Любец. Башни кремля от заходящих солнечных лучей окрасились в нежные розовые тона. Как четко вырисовываются с нашей высокой горы на фоне светло-лилового неба острые шпили башен, колокольни, две высокие трубы бутылочного завода, зелень садов!..

Женя-близнец, тот, что с черным ремнем, подполз ко мне.

— А можно такую картинку нарисовать? Чтобы кремль весь розовый, а облачка золотенькие? — шепнул он.

— Можно, — ответил я. — Это ты хотел бы нарисовать?

— Нет, я так. — Мальчик явно смутился.

Люся разрезала буханки на равные маленькие кусочки. А ведь следующая еда — только дома.

И снова в путь. Прощай, Любец, прощай, розовый город! И снова ветер дует нам в лицо. Ветер, ветер, расскажи нам, где спрятан портрет!

Мы вошли в мелкий сосняк. Сразу потянуло вечерней прохладой, начало темнеть. По краям полянок за кусты бересклета цеплялись полупрозрачные хлопья тумана. То тот, то другой из ребят замедлял шаги, доставал из рюкзака курточку или кофточку. Соне надо надеть джемпер.

— Соня, где ты? Девочки, вы не видели Соню?

— Нет.

— Мальчики, где Соня?

В ответ только носы зашмыгали. Один из близнецов что-то буркнул другому, тот огрызнулся.

— А Галя где? — крикнули они разом.

Оба взъерошились и, как петухи, налетели друг на друга. Каждый из них обвинял другого в исчезновении московской племянницы.

Все остановились. Оказывается, еще одна девочка — длинноногая черненькая Бэла, та, что ходит в очках и похожа на козу, — тоже пропала. И никто из нас не помнил, где, как и когда отстали девочки.

— Ваша Соня меня не касается, но за двух других детей отвечаю я! — объявила мне Магдалина Харитоновна.

— Девочки! Здесь остаться! Мальчики, доктор, за мной! — скомандовала Люся. — Ходу, ходу живее!

— У меня нога натерта! — сердито проворчал Володя-Индюшонок и уселся на пенек спиной к нам.

— Вечно из-за девчонок всякие недоразумения! — еще более сердито проворчал Витя Большой, однако первый двинулся в обратный путь.

Скорым шагом Люся, мальчики и я устремились за Витей. Мне вспомнилось чучело волка в музее и нудный голос Номера Второго: «В наших лесах до сих пор изредка попадаются этихищники». Какой ужас! Нет, нет, волки еще не успели растерзать мою толстенькую и, наверно, вкусную дочку.

Прошел целый томительный час, мы шли молча и быстро, у меня вспотела спина, виски… Совсем стемнело. Я вглядывался в лесную безмолвную черноту, ожидая увидеть пару огненных зловещих глаз. Дорога вышла из лесу. В пшеничном поле было светлее. Лимонная полоска догоравшей зари еще виднелась из-под лиловых длинных туч…

* * *

Дорогие читатели, простите меня, я так переживал исчезновение Сони, что, право, не в состоянии дальше рассказывать. Я вынужден бросить перо. Пусть о приключениях этого вечера и ночи лучше расскажет она сама.

Вот что впоследствии записала Соня в голубом ВДОДе:

Бэла потеряла очки. Она вспомнила, что их снимала, когда мы сидели на горке и любовались кремлем и городом.

«Девочки, пожалуйста, пойдемте поищем», — попросила она Галю и меня.

И мы втроем пошли искать и никому об этом Не сказали.

Мы нашли очки просто на дороге и вдруг увидели, что солнышко заходит и начинает темнеть. Мы заторопились догонять остальных. Нам нисколько не было страшно. Дорога ведь все время одна, а в стороны никаких дорог нет. Где же тут заблудиться? А волки? Они живут только в сказках о Красной Шапочке и о Семерых Козлятах, в зоопарке да еще в темных лесах. А тут сосенки маленькие, сюда они не прибегают…

А еще мы придумали чудесную историю, будто мы совсем не девочки, а три мушкетера с усами и шпагами. Мы взялись за руки и даже начали песенку сочинять:

Мы три мушкетера!

Угадай, который

Атос, Портос и Арамис,

— Мы за руки взялись…

И вдруг нам навстречу бегут мальчишки, и папа, и Люся. Они бегут и громко кричат. Бедную Галю ее дядюшки Женя и Гена за руки затрясли, хохочут, прыгают вокруг нее. Люся Бэлу обнимает, а папа меня между косичек целует.

Люся кричит:

«Негодницы такие, вы где пропадали?»

А потом мы пошли все вместе и говорили и смеялись. Нас встретила Магдалина Харитоновна. Она забыла нас обругать и тоже поцеловала.

Девочки нас окружили и рассказали, что, оказывается, все ужасно испугались, когда узнали, что нас нигде нет.

Витя Перец — какой он хороший! Он посмотрел на меня, подмигнул и шепнул потихоньку:

«Наши девочки — настоящие изыскатели, ничего не боятся». А Витя Большой подошел к нам и сказал: «Из-за этих девчонок мы три драгоценных часа потеряли!» И мы все стали думать, как быть. Можно остановиться ночевать в наших прежних шалашах у реки. Но есть так хочется, как никогда в жизни, а еды у нас никакой не осталось. А что, если забрать спрятанные в кустах ведра и топоры и дойти обязательно сегодня до Золотого Бора? Это знаете сколько будет? Двадцать километров. Дойдем или не дойдем? Ну конечно, дойдем! И все решили: дойдем! Мы — изыскатели!

А папа сказал:

«Я знаю, почему вы захотели домой. Помните, Номер Первый говорил: «Вы по своим подушечкам соскучились»?»

А Магдалина Харитоновна сказала: «Инструкция запрещает».

А мы ответили:

«Нет, нет, мы все-таки дойдем!»

Стало совсем темно. Мы шли по лесной дороге, о корни спотыкались, ветки нас хлестали. Все нам казалось — вдруг медведь, вдруг волк, а это просто кусты чернели.

Начали спускаться с горы и подошли к реке. Ой, как сразу стало холодно! Бр-рр!

Река виднелась из-за кустов, черная, как пещера, в которую мы лазили. Где-то далеко-далеко залаяли собаки. И снова стало совсем тихо. Звездочки на темном небе были как искорки на догорающем костре.

Вдруг возле самого берега в камышах что-то зашуршало. Вспыхнул огонек. Все сразу остановились. Мы подумали, что это разбойники. А это были просто рыбаки с удочками. Магдалина Харитоновна забеспокоилась: «А найдем мы то место, где ночевали?» Витя Перец все помнит.

«Найдем, там рогатая коряга да кривая сосна», — сказал он. Люся шла впереди. Она сказала: «Я не вижу даже собственных рук». Вдруг Витя Перец отпрыгнул в сторону. «Туточки! Вот коряга!» — закричал он и стукнул ее ногой. Какой он молодец! Самый милый, самый замечательный из всех мальчиков на свете!

Мы отыскали в кустах топоры и ведра и снова пошли дальше.

Никто не хотел ни рассказывать, ни смеяться.

Папа мне шепнул, что в его рюкзаке не три кило, а три тяжеленных утюга. Он говорил: ремни, как железки, сдавили плечи, а ноги превратились в чужие деревяшки.

А я ему ответила, что ни капельки не устала.

Наконец мы перешли через мост и увидели вдали огоньки. Это был Золотой Бор. Теперь недалеко — осталось только два километра. По булыжному шоссе идти было ужасно трудно. Галя мне потихоньку призналась: еще немного, и она упадет.

На базарной площади остановились. Витя Большой щелкнул карманным фонариком. Папа посмотрел на часы и сказал:

«Два часа ночи!»

А Магдалина Харитоновна приложила руку ко лбу и сказала:

«Я сейчас в обморок упаду!» — А сама и не подумала падать.

Все мы разошлись по разным улицам.

И папа и я стучали, стучали к нашему волосатому хозяину. Наконец достучались. Другие-то ребята небось к своим родителям дубасили в ворота и кулаками и пятками, а мы постеснялись. Наконец хозяин услышал, отодвинул засов, открыл калитку и сказал:

«Полуночники!»

А больше я ничего не помню…

И понятно, что Соня ничего не помнит. Она заснула стоя. Я должен был сам стащить с нее джемпер и платье и уложить в постель.

А Магдалина Харитоновна красным карандашом написала в голубом альбомчике: «Изложение хорошее. Придаточные предложения отделяются запятой. Вычеркиваю все, что относится к ненужному расхваливанию самого недисциплинированного мальчика в отряде — Вити Перцова. 4».

* * *

На следующий день все мы собрались в Доме пионеров за большим столом. Мне подарили целый рюкзак, туго набитый геологическими образцами.

Великолепно! Хоть одно изыскательское поручение было выполнено на сто процентов!

Совещание открыла Магдалина Харитоновна.

— Итак, можно подвести некоторые итоги наших туристских мероприятий. — По привычке она укоризненно взглянула на всех нас из-под очков.

После этих ее слов близнецы занялись мухами на потолке, Витя Перец — голубями на соседней крыше, а остальные просто вздохнули и опустили глаза.

Вскочила Люся.

— Магдалина Харитоновна, простите, я вас перебью. Ребята! — воскликнула она. — Что ж, нам сидеть и ждать, что напишет Номер Первый, когда расшифруют то письмо?

Ребята нестройно загудели:

— Сами, сами будем искать!

— Я не вижу никаких способов, которые увеличили бы шансы… — пожала плечами Магдалина Харитоновна; она обиделась, что ее перебили.

— Слушайте, — сказала Люся, — помните, есть такой изыскатель Номер Седьмой, который все хотел узнать, почему приезжал в Любец его папа — знаменитый художник Ситников? Может, Номер Седьмой что-нибудь расскажет о портрете?

— Это дело! — подхватил Витя Большой. — Поедемте на пароходе к Номеру Седьмому — смотреть Ситниковский музей.

Найдем мы в том музее следы портрета или не найдем, еще было неизвестно, но само путешествие за полтораста километров на пароходе вверх по реке казалось таким привлекательным!

— «Мы едем, едем, едем в далекие края!» — запел и заплясал Витя Перец.

— Завтра едем, завтра! — воскликнул один из близнецов.

— Ну да, завтра, чего еще ждать! — поддержал другой.

— Полагается три дня отдыха, — произнесла Магдалина Харитоновна.

— Мы теперь изыскателями заделались, мы не отдыхаем, — настаивали близнецы. — Найдем — тогда отдых.

— Магдалина Харитоновна, ну пожалуйста, согласитесь! Ведь на пароходе поедем. Это же нисколько не утомительно, — упрашивала ее Люся.

Та было поморщилась, повздыхала, но согласие дала.

— Доставайте яйца, молоко, хлеб — и завтра к шести утра налегке! — весело объявила Люся.

Глава двенадцатая

КЛУБОК НЕИЗВЕСТНОСТИ ЗАПУТЫВАЕТСЯ ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ

Ранним утром все мы — тридцать один изыскатель — шли по скошенному лугу к реке.

Солнце сияло на безоблачном небе, река и лесные дали были окутаны белесыми клубами тумана. Ура! Сегодня будет хорошая погода!

Маленький пароходик, беленький, словно только вымытый, под названием «Ракета», пыхтя и поднимая пенистые волны, развернулся и подошел к пристани. По дощатому трапу, толкая друг друга, мы взбежали на пароход и разместились на носу, на палубе.

Тут выяснилось нечто, по мнению Магдалины Харитоновны, неслыханно антипедагогическое: Люсе поручили покупку билетов, а она взяла только два взрослых, а всем ребятам — детские. Соне и Гале было по двенадцать лет, а остальным еще больше, а самой Люсе целых восемнадцать.

— Будет контроль — нас оштрафуют, высадят на берег! — стонала Магдалина Харитоновна.

— Ничего не случится, зато мороженого поедим всласть! — защищалась Люся.

Да разве существуют такие черствые люди, чтобы нас штрафовать, высаживать, делать нам неприятности, когда вокруг так хорошо, так интересно!

Важный капитан с черными усищами сидит в своей будочке за штурвалом. На капитане форменная, настоящая морская фуражка с золотой эмблемой. Спасательные круги, ведра, выкрашенные в белую краску, развешаны вдоль палубы. На самом носу — свернутые кольцами канаты необыкновенной толщины. Матросы в полосатых тельняшках деловито проходят по палубе.

— Как на море! — восклицает Витя Перец; он уже успел обежать весь пароход, его только что выгнали из машинного отделения.

— Подумаешь — море! Качки нет, и берег под носом, — презрительно замечает Володя.

Ветерок слегка продувает. Пароходик плывет, рассекая реку, а мы глядим и на правый берег и на левый. То кусты, то широкий песчаный пляж, то вдруг высокий желтый обрыв круто подходит к воде, за обрывом деревня — домики едва видны из-за яблоневых садов, — сосновый бор смотрится в воду, коровы дремлют на водопое…

А река? Каждую минуту она меняется: то нежно-голубая, то перламутровая, то переливается на солнце тысячами блестящих перышек, то темно-зеленая от отражений лесных берегов. Белые чайки носятся над самой водой; одинокие рыбаки недвижно сидят в челноках. Вот старательный буксир потащил сразу четыре длинные баржи…

Настроение портят удивительные пароходные порядки. И кто это придумал такие штуки? Как тридцать километров — пересадка, вон из парохода и бегом на пристань в кассу за новыми билетами. А кассир выдает не просто — стук и пожалуйста. Нет, чего-то он там пишет, чего-то ножницами вырезает и только тогда стукает. А следующий пароход через десять минут отходит, да тебе надо тридцать билетов, да сзади длинная очередь волнуется. Люся пользовалась этой суматохой и продолжала брать только два взрослых билета, а всем остальным детские. После всех переживаний, когда я и Магдалина Харитоновна усаживались где-нибудь в укромном местечке на новом пароходе, мы с нею только пот со лба платочками вытирали.

Наконец четыре пересадки позади, и к вечеру мы благополучно приехали. По перекинутому трапу выскочили на каменистый берег. Голубая стрелка на столбике показывала дорогу на гору, поросшую лесом.

За кустами сирени, весь покрытый вьющимся диким виноградом, стоял зеленый двухэтажный дом с резными наличниками вокруг окон, с резным князьком под высокой крышей. Мы обошли его кругом. На террасе увидели вывеску: «Музей имени народного художника СССР Александра Кирилловича Ситникова». Перед террасой раскинулся роскошный цветник…

Дверь террасы отворилась, вышел, грузно опираясь на палку и прихрамывая, коренастый плотный старик в белом халате, с белыми густыми и пушистыми усами, с громадной гривой седых волос над высоким лбом. Темные выразительные глаза, тонкий нос, резко очерченные губы и подбородок отличались редкой красотой.

Я его сразу узнал, так он был похож на своего отца, чей автопортрет я хорошо помнил по Третьяковке. Художник там изобразил себя с черными веселыми глазами, в таком же белом халате, с кистью в руке.

Вспомнил я и небольшой портрет сына — черноглазого мальчугана в голубой вышитой рубашке, держащего удочку. А теперь, спустя шестьдесят лет, этот мальчуган превратился в седого изыскателя Номер Седьмой. Старик глядел на нас такими же черными, как у отца, но словно виноватыми глазами.

— Что же это вы, друзья хорошие! Музей закрылся полтора часа назад. К нам нужно приезжать утренним пароходом. Идите этой дорогой, — он показал рукой, — через три километра будет деревня, там в школе можете переночевать, а утром возвращайтесь сюда.

А моя Соня — удивительно несдержанная девочка:

— Совсем не ходили, только плыли на пароходе, а устали больше, чем в любецком походе. И есть так захотелось!

Живые, умные глаза старика неожиданно заблестели так весело, словно солнышко выглянуло из-за облаков. Он улыбнулся и спросил:

— Вы в Любец ходили? Откуда вы сами?

— Мы изыскатели из Золотоборского дома пионеров. — Витя Большой гордо поднял голову. — Искали в Любце один портрет.

— Изыскатели? — удивленно переспросил старик.

— Вы Номер Седьмой?

Нет, моя Соня просто невозможна со своими бесцеремонными вопросами!

— Совершенно верно, девочка. А скажи, пожалуйста, не познакомились ли вы в Любце с остальными Номерами?

— Как же — с Первым, Вторым, Третьим, — перечисляла по пальцам Соня.

— А номер Четвертый куда-то уехал, — подхватила Галя. — Он не сумел вырастить какие-то голубые георгины.

Старик задумался, поправил свои длинные седые волосы.

— Все мои старые друзья… Ревматизм не позволяет поехать навестить, — вздохнул он и тяжело повернулся ко мне: — У вас есть папиросы?

— Простите, не могу вам предложить, я некурящий.

— А были бы, я у вас их тотчас бы отобрал вместе со спичками. Вот, — указал он на сарай из толстых бревен, — наш сеновал, здесь будете ночевать. Как у вас с продуктами?

— Не беспокойтесь, мы на сухом пайке, — ответила Магдалина Харитоновна.

— Очень плохо, что на сухом. Катенька, Катюша! — позвал старик.

Из дома выкатился настоящий катышек. Такой маленькой кругленькой старушки я никогда не видывал; ну просто шарик, только что в платье и в фартуке.

И мы все догадались — это Номер Пятый, изобретательница пирогов.

— Катюша, — говорил старик, — представь себе, мальчики и девочки только что побывали в Любце, познакомились с нашими милыми Номерами.

Как же улыбалась Номер Пятый! Улыбались ее голубые лучистые глаза, улыбались и сами круглые, румяные, как яблоко, щечки и даже ямочки на щечках…

— Я им дам картошки, чугун, самовар, одеяла, подушки, наши пальто, тулуп. Устали, милые? — Старушка ласково оглядела ребят и вновь сложила свои пухлые ручки на животике.

Работа закипела вовсю. Девочки стелили в сарае на сене постели, чистили картошку. Мальчики далеко в сторонке разводили костер, таскали воду, сыпали шишки в самовар. Витя Перец просто прыгал на сене, Володя фотографировал. Скоро картошка сварилась, самовар поспел, мы сели ужинать.

После ужина снова явились почтенные супруги — Седьмой и Пятый Номера.

— Вот вам на сладкое, — сказала старушка, все так же улыбаясь, и протянула нам блюдо с темным обсахаренным печеньем. — Только, простите, маловато.

Знаменитый пирог «утопленник» был нарезан на тридцать крошечных кусочков. Кусочки были малюсенькие и таяли во рту; я едва разобрал вкус пирога.

Магдалина Харитоновна села писать под диктовку Номера Пятого рецепт «утопленника».

Вот этот рецепт: три стакана белом муки и 200 граммов сливочного масла смешиваются, затем рубятся ножом, затем кладут одно яйцо, полпалочки дрожжей и полстакана молока; снова рубят ножом. Комок теста топят в ледяной воде. Через сорок пять минут комок почему-то всплывает. Сыплют на стол 250 граммов сахарного песку и 200 граммов грецких орехов и с этой смесью раскатывают тесто. Полученный валик режут на куски и ставят на противне в духовку на 15 минут.

Я также записал рецепт в подарок своей жене. Пока мы его списывали, Люся подробно рассказывала Номеру Седьмому всю историю спрятанного портрета.

Старик слушал внимательно.

— Так, так, так! Вы, следовательно, за два дня нашли больше, чем я за два месяца! Кинжал! А, каково? — улыбался он. — Только вы с вашими поисками, мне кажется, свернули в сторону. Ведь о портрете никто никогда нигде не писал и не говорил, кроме вашего библиотекаря… Тише, тише, не перебивайте. История Ирины Загвоздецкой, полюбившей крепостного, — это, конечно, достаточно занимательная романтическая история, но она к вашим изысканиям отношения не имеет, к тому же хорошо известна. А вот кто был тот талантливый художник, написавший натюрморт, — эту загадку пока еще не разгадал никто. Ни отец мой много лет назад, ни мы все — изыскатели. Подождем, что окажется в найденном вами письме. Будете завтра осматривать музей, покажу вам другое письмо об этом натюрморте. А теперь спокойной ночи!

Спать в мягком, душистом сене было очень приятно, только все нестерпимо толкались, наезжая один на другого.

Утром Номер Седьмой повел нас в музей.

Здесь, на высоком берегу реки, художник когда-то построил этот дом, здесь он прожил всю жизнь. Он бродил по этим лесам, по полям. Здесь он создавал свои картины.

Невольно я вспомнил Третьяковку…

Я хожу туда два-три раза в год и останавливаюсь только у немногих картин.

За день ее не осмотришь — слишком много богатств хранится в шестидесяти залах галереи. Как хорошо, что совсем недавно я провел целый час в зале художника Ситникова!

Больше всего я люблю два пейзажа Ситникова: один — темный, заросший пруд, а за ним суровые ели и золотые поникшие березы, освещенные заходящим солнцем, и другой — холодная голубая река, а по высокому берегу осенний березовый лес.

Кажется, ничего особенного не изобразил художник, а всмотришься в его картины и диву даешься — как он сумел так передать красоту русской природы!..

…Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса… -

неожиданно продекламировал звучным грудным голосом Номер Седьмой. — Ясными осенними днями мой отец любил повторять эти слова Пушкина.

Мне вспомнился тот пейзаж реки в Третьяковке. И я увидел из окна музея эту же реку. Только сегодня лес был не золотой, увядающий, как много лет назад, а зеленый, наполненный сиянием солнца.

В комнатах музея было много интересных личных вещей художника — его письменный стол, археологические коллекции, множество самой разнообразной посуды, портреты бабушек и дедушек, старинное оружие… По стенам висели его картины и пейзажи. Я рассеянно оглядывал вещи, мебель. Для меня лично пейзажи на стенах и эта прекрасная окружающая природа, которую художник запечатлел в своих пейзажах, — вот что было самое интересное и самое главное в музее и его окрестностях.

Ситников умер после революции. Целая комната в музее была посвящена его занятиям со школьниками: как он учил ребят рисовать в здешней сельской школе, поправлял их неумелые рисунки, как рисовал декорации для школьных спектаклей. Двоих мальчиков даже устроил в Москву, в Художественное училище.

— Такой знаменитый художник и с мальчишками водился, — шепнул мне Женя-близнец.

— Я смотрю, ты, кажется, сам хочешь быть художником? — спросил я его.

— Очень, — признался тот, — только молчок, никому…

Мы окончили осмотр музея, столпились в бывшем кабинете Ситникова.

— Вы нам обещали показать какое-то письмо, — не утерпела Люся.

— Сперва покажу одну книгу, — ответил Номер Седьмой. Он неторопливо подошел к огромному книжному шкафу, отпер его и достал небольшой толстый томик в синем переплете: «Указатель селений и жителей уездов Московской губернии — 1852 год».

Я перелистал книгу. Она была разделена на главы. Сколько уездов, столько и глав. В каждой главе списки: «Особы, проживающие в городе и в уезде». По городам — список чиновников, купцов, по уездам — список селений, сколько в каждой деревне душ мужского пола (женщины, очевидно, не считались), а также фамилия, имя, отчество и чин помещика, который владел этими мужскими душами.

— Неинтересная книга, — заметил Володя.

— Я считаю, для наших поисков она не понадобится, — самоуверенно заявил Витя Большой.

— Берите, берите — пригодится, — улыбнулся Номер Седьмой. — Вы изыскатели, почти что историки, а это справочник, тут есть Любецкий уезд. Только с условием: кончите изыскания — успешно ли, нет ли, — мне книгу обратно по почте. А теперь слушайте… — Он вынул из того же книжного шкафа папку и достал оттуда пожелтевший листок бумаги. — Письмо моего отца моей матери, посланное им из города Любца летом 1901 года.

Старичок надел очки и начал:

— «Бесценный друг мой, дорогая Настенька! Наконец попал я в славный город Любец. Город старинный, с белокаменным кремлем…»

Далее следовали подробные описания достопримечательностей кремля и города и рассказ о том, как художник остановился в гостинице.

— «…Побеседовав с полчасика с любезным хозяином гостиницы, — продолжал читать Номер Седьмой, — узнал я от него, что много любопытных старинных вещей хранится у некоей госпожи Чистозвоновой, здешней купчихи, владелицы богатейшего имения и бутылочного завода.

Я тотчас же отправился пешком. По дороге увидел кирпичные трехэтажные корпуса, называемые казармами. Оказывается, в них весьма скученно жили мастеровые бутылочного завода, по два и по три семейства в каждой комнате.

Печальное зрелище являли бесчисленные дети, роющиеся в дорожной пыли. Я не преминул отметить их весьма тощее, вроде лягушиного, телосложение и грязные лохмотья их одежды. Взрослые мастеровые — мужчины, женщины — попадались все худые, чахоточные, одежонка их была в заплатах и дырьях, видно в жару стеклянных печей прожженная.

Поднялся я по ступенькам дворца, принадлежащего госпоже Чистозвоновой. Вышел навстречу лакей в голубой с серебряными галунами ливрее, с пышными усами на надутой физиономии.

Долго я пытался втолковать ему, что мне требуется видеть госпожу Чистозвонову. Наконец он отправился и в скором времени возвратился, низко мне кланяется и говорит:

«Барыня вас очень просят».

Прошел я пять комнат, а в шестой, представь себе, дорогая Настенька, сидит в кресле не старая еще женщина, да такая пышная, розовая, рыхлая, словно твой именинный пирог. Ручку мне протянула, а на пальцах всё кольца с драгоценными каменьями сверкают. Я ручку поцеловал, ножкой шаркнул. Да вот конфуз: от сапогов моих пыль так облачком и кверху.

«Что вам угодно? — спрашивает. — Не желаете ли кофею?»

Я объяснил — дескать, стариной интересуюсь.

Она и отвечает:

«Вы сперва кофею откушайте, а потом пожалуйте, я вам все сама покажу».

Тот усатый лакей принес нам кофею в чашечках фарфоровых размером с наперсток и ей наперед чашечку поставил. Как она зашипит:

«Болван! Разве ты не знаешь? Сперва гостю подавать надо!»

Лакей только поклонился низенько да уйти заторопился.

И тут совершил я великую оплошность — полез в карман за платком да уронил его на ковер, хотел было нагнуться — поднять, а барыня меня за руку: «Подождите».

Я испугался: почему «подождите».

Взяла она со стола серебряный колокольчик и позвонила. Лакей чуть не бегом прибежал…

Барыня пальчиком ему мой платок показала и говорит:

«Подними и подай господину».

Я рот разинул. Вот, думаю, так барыня! Поважнее царицы. А девчонкой небось у прежних господ Загвоздецких по пыли босиком бегала…

Долго меня водила барыня по залам. Прекрасных вещей у нее во дворце действительно множество. Особенно примечателен старинный хрусталь, но лучше всего одна картина — натюрморт.

И на все мои вопросы: «Что это за вещь?», «Откуда?» — барыня отвечала:

«Не знаю, после господ Загвоздецких досталось»…

С досадой спрашивал я себя мысленно: «Ну на что тебе, толстухе, вся эта драгоценная старина, этот поразительной красоты неизвестный натюрморт, когда ничегошеньки ты ни в чем не разбираешься!»

Так и ушел я от нее ни с чем»…

— Я бы этой барыне метлу в руки, да уборщицей в наш Дом пионеров! — воскликнул Витя Перец.

— Милый мальчик, революция и без тебя саму барыню метлой, — засмеялся Номер Седьмой.

— Читайте, читайте дальше! — теребила Люся.

— «Прослышал я, что господин Загвоздецкий до сих пор проживает в Любце. Я отправился к нему с целью выяснить — не известно ли ему, кто же художник, написавший столь примечательный натюрморт.

И представь себе, душа моя Настенька, едва отыскал я господина Загвоздецкого в скверной каморке под лестницей. Сидит на кровати старик, давно не чесанный, хмельной, с красными, опухшими глазами, в рваном, засаленном кафтанишке.

Я ему:

«Доброго здоровьица, ваше благородие, стариной чрезвычайно интересуюсь. Не расскажете ли что?»

Он в ответ:

«Рублик пожалуйте, — расскажу».

Как взял у меня рубль, глаза его заблестели. Кое-что любопытное о хрустальном заводе рассказал, вспомнил, какие безумные кутежи устраивал.

Задал я ему вопрос:

«А простите, ваше благородие, если не секрет, сколько вы прокутили да в карты проиграли? Миллион?»

«Да нет, побольше будет», — засмеялся он.

«Два миллиона?»

«Не скажу».

И тогда спросил я его о художнике, и сам был не рад, что спросил. Он не своим голосом закричал:

«Берите свой рубль и уходите сейчас же!»

«Да за что? Простите, почему?»

«Не спрашивайте меня! Ненавижу того человека! Злодей, погубил ту единственную, которая меня любила. Ничего не скажу, уходите!» — Он закрыл лицо руками и зарыдал.

Пришлось мне уйти ни с чем».

Вот, собственно, все письмо, — сказал Номер Седьмой, кончив чтение. — Отсюда я делаю выводы, что автор натюрморта и последний Загвоздецкий любили одну и ту же девушку. Но она, видимо, предпочла художника. Произошла какая-то тяжелая, неизвестная нам драма. Кто была та девушка, мы не знаем. Автор натюрморта, возможно, был соседний помещик или городской чиновник. Вот в этой самой синенькой книжечке, — Номер Седьмой поднял над головой «Указатель селений и жителей Московской губернии», — наверняка проставлена его фамилия… Но ведь тут десятки тысяч фамилий! Эх, кабы мне на пятнадцать лет помолодеть — с каким бы порывом и жаром мы бы с вами вместе искали! — Номер Седьмой тяжело вздохнул. — Я вам дам адрес своего сына Иллариона. Он живет в Москве, он художник. Однажды сын мне говорил, что очень жалеет, почему мы так скоро бросили поиски автора натюрморта. Пусть он заменит меня. А теперь, — Номер Седьмой посмотрел на часы, — вам пора.

Мы попрощались с обоими гостеприимными старичками и заторопились на пристань. Пора было возвращаться домой.

Снова на обратном пути с великими треволнениями четыре раза пересаживались, снова с боем брали билеты. На последний пароход Люся ухитрилась даже мне и Магдалине Харитоновне взять детские билеты, а восемь мальчишек вообще зайцами проехали.

Наше путешествие было, конечно, очень интересное, но поиски портрета не сдвинулись ни на шаг. Хуже того — клубок неизвестности запутывался все больше и больше.

Одно меня утешало: все изыскатели были так захвачены любецкими тайнами, что никто и не думал приставать ко мне с просьбами рассказать о моих путешествиях.

Глава тринадцатая

КОГДА ПО ТЕЛЕФОНУ НЕ ОЧЕНЬ ХОРОШО СЛЫШНО

Погода совсем испортилась. Все дни сыпал мелкий, серенький и теплый дождик. Соня бегала каждый день в Дом пионеров. Вместе со всеми девочками она или вышивала, или раскрашивала картинки, или дремала под монотонное чтение Магдалины Харитоновны.

Я сам предпочитал сидеть в своей квартире, а то еще, чего доброго, опять пристанут ко мне с расспросами о путешествиях. Отправился я в Дом пионеров, только когда пришло наконец из Любца долгожданное письмо от Номера Первого. В конверт была вложена вырезка из местной газеты с заметкой под названием: «Интересные находки».

«Группа юных туристов-пионеров из Золотого Бора, недавно посетившая наш город…» — так начиналась заметка. Далее подробно рассказывалось, как нашли кинжал мы и как нашла «марсианка». Заканчивалась заметка следующими строчками:

«Редакция газеты от имени граждан города Любца выражает глубокую благодарность золотоборским пионерам и технику-топографу Екатерине Веселовской. В беседе с нашим корреспондентом заведующий Любецким краеведческим музеем сообщил, что он надеется в скором времени порадовать читателей нашей газеты новыми интересными сведениями, связанными как с расшифровкой письма, так и с найденными кинжалами».

«Здравствуйте, дорогие! — писал Номер Первый. — Посылаю вам газетную вырезку. Заведите специальный альбом и наклейте эту вырезку на первой странице. Очень хочу, чтобы с этого похода в Любец началась ваша настоящая изыскательская деятельность. Не знаете ли вы, в Золотом Бору или в Москве сейчас находится тот симпатичный доктор со своей курносой дочкой? Он меня очень любезно приглашал к себе в гости, а я как раз собираюсь ехать в Москву в командировку за расшифрованным текстом того таинственного письма. Обещаю все время держать вас в курсе событий. Пишу эти строчки, а сердце у самого так и прыгает от нетерпения. Мечтаю посетить в Москве художника Иллариона — изыскателя Номер Шестой. Майкл передает вам свой пламенный собачий привет. Желаю всего наилучшего. Ваш Номер Первый».

Когда я пришел в Дом пионеров, то застал ребят в большом возбуждении, все бегали, суетились. Я узнал, что они собираются в Москву.

Мне тоже очень хотелось отправиться на три-четыре дня. И не только из-за портрета. Надо же проведать свою жену и немного подбодрить бедного, истомленного предстоящими экзаменами Мишу.

Ответ Номеру Первому писали коллективный: дескать, очень хотим встретиться с вами в Москве.

В конце письма я приписал, что в такие-то дни буду очень рад увидеть его в своей квартире.

Адрес на конверте пришлось написать несколько необычный:

«Гор. Любец, Музей, Номеру Первому». Никто из нас не знал ни фамилии, ни даже имени-отчества непоседливого старичка.

Мы сели обсуждать подробности поездки на целых три дня в Москву. Не только поиски портрета и расшифровка письма интересовали нас. Большинство ребят никогда не бывало в столице. Я вызвался быть главным советчиком, даже будущим проводником. Метро, Кремль, Выставка достижений народного хозяйства, Зоопарк, Центральный парк культуры и отдыха, новое здание университета и просто ходьба по московским улицам… Все было так захватывающе интересно!

Наши увлекательные разговоры о Москве прервала Магдалина Харитоновна:

— Вас очень просит директор.

Елена Ивановна сидела за письменным столом, справа и слева от нее разместились Магдалина Харитоновна и Люся.

Я присел на стул напротив. Все трое изучающе-внимательно разглядывали меня. Елена Ивановна чуть улыбалась, две ее соседки смотрели чересчур серьезно. Мне что-то сделалось не по себе.

— Доктор, вы не могли бы нам помочь? Мы в большом затруднении.

Елена Ивановна пояснила, что золотоборские пионеры — все дети текстильщиков, рабочих и служащих местной фабрики. В Москве имеется такая же фабрика. Раньше каждый год здешние юные туристы летом ездили в Москву и останавливались в фабричном клубе. По плану летних экскурсий, еще весной составленному Еленой Ивановной и Магдалиной Харитоновной, как раз наступило время отправляться ребятам в Москву. И Елена Ивановна написала письмо заведующему клубом той московской фабрики с просьбой разрешить приехать.

Сегодня наконец пришел ответ. Елена Ивановна протянула мне бумажку на фирменном бланке.

ДИРЕКТОРУ ЗОЛОТОБОРСКОГО ДОМА ПИОНЕРОВ

НАСТОЯЩИМ СООБЩАЕМ. ЧТО КЛУБ НАШПП ФАБРИКИ ПОСТАВЛЕН НА РЕМОНТ СОГЛАСНО УКАЗАННОЙ ВЫШЕ ПРИЧИНЕ, РАЗМЕСТИТЬ ТУРИСТОВ-ПИОНЕРОВ МЫ В ДАННЫЙ МОМЕНТ НЕ ИМЕЕМ НИКАКОЙ ВОЗМОЖНОСТИ, ПО ПРОШЕСТВИИ ДВУХ НЕДЕЛЬ ПРЕДЛАГАЕМ ВАМ СОЗВОНИТЬСЯ С НАМИ, II ТОГДА, В СЛУЧАЕ ОКОНЧАНИЯ РЕМОНТА, ВОПРОС О РАЗМЕЩЕНИИ ТАКОВЫХ. ВЕРОЯТНО, БУДЕТ РАЗРЕШЕН ПОЛОЖИТЕЛЬНО,

Зав клубом (непонятная закорючка вместо подписи)

— Как будут огорчены бедные «таковые»! — посочувствовал я, отдавая эту скверную бумажку. — Значит, из-за этого ремонта лопается вся поездка? — спросил я.

— Самое ужасное, что не будет выполнен наш летний план! — вздохнула Магдалина Харитоновна.

— Просто ребят жалко до невозможности, и, я чувствую, портрет найдут без нас! — горячилась Люся. — Какие же мы тогда изыскатели?

Все три руководительницы продолжали глядеть на меня. Почему они так на меня смотрят? Черные глаза Елены Ивановны буквально меня гипнотизировали.

— Скажите, доктор, а у вас нет какого-нибудь знакомого завклубом, или директора школы, или управдома? Или, возможно, при вашей поликлинике… Или еще где-нибудь?… — Елена Ивановна смолкла.

— А если… — начал я и запнулся.

— Что «если»? — переспросила Люся.

— Да просто у меня на квартире, у нас две комнаты… — сказал я и тут же испугался своих слов.

Елена Ивановна вопросительно подняла тонкие брови.

— Нет, нет! — замахала руками Магдалина Харитоновна. — Это невозможно, мы вас так стесним!

— Ваша жена вряд ли на это согласится, — задумчиво сказала Елена Ивановна, — но, может быть, она даст нам дельный совет.

— Давайте вызовем Москву, и я позвоню к себе на квартиру, — предложил я.

Елена Ивановна сняла телефонную трубку.

Пока дожидались междугородного разговора, я похвалился своей прекрасной московской квартирой и милейшими соседями — Тычинкой и Газелью.

И вдруг Елена Ивановна испытующе посмотрела на меня и спросила:

— А если действительно, в самом-самом… крайнем случае, хоть на одну ночь, ну просто на полу… Ребята весь день будут ходить по Москве и, право, вас не так уж стеснят. Словом, скажите откровенно, что привезти вашей жене особенно приятное?

И тут меня осенила мысль о третьем изыскательском поручении, которое я еще и не начинал выполнять; грибы, их сушка, маринование, ягоды, фрукты, варка варенья.

И я рассказал, чем наверняка можно усластить мою хозяйственную супругу.

— Только-то! — Люся подпрыгнула на стуле.

— Это же мой конек! — воскликнула Магдалина Харитоновна.

Оказывается, Магдалина Харитоновна была самая большая специалистка в Золотом Бору по варке варенья, а Люся была такая же специалистка по сбору грибов и знала самые заповедные грибные места.

— Смотрите! — Люся подбежала к окну. — Небо на западе совсем очистилось. После этих дождей белые так и полезут. Завтра же всем отрядом — за грибами!

— У каждого золотоборского гражданина имеется великолепный фруктовый сад. Хотите центнер? — спросила меня Магдалина Харитоновна, сняла очки и попыталась очаровательно улыбнуться.

— Какой центнер? — не понял я.

— То есть сто килограммов любых фруктов, от вот такой дыни до малюсенькой смородины. — Магдалина Харитоновна красноречиво показала на пальцах. — Ребята завтра же нанесут. Вы давайте сахар, а варить буду я сама и никого не подпущу, а то еще пенки слижут.

— Что вы, что вы! Хватит килограмма три разных сортов варенья. — Я даже испугался, поняв, что переборщил с этим центнером.

— Ну, там видно будет, — загадочно ответила Магдалина Харитоновна и подмигнула Люсе.

Резкий телефонный звонок прервал нашу беседу. Я взял трубку и издалека, будто со дна глубочайшего колодца, услышал голос своей жены.

— Ты послушай! — завопил я. — Послезавтра приезжаю, везу очень много варенья и грибов и гостей везу, но не очень много… юных пионеров…

Я замолчал, прислушиваясь. В трубке так неприятно затрещало, словно мне в ухо заползла гусеница, и жена ответила что-то вроде «трум-тум-тум», а потом спросила: «Сколько?» Но чего сколько — грибов, варенья или пионеров, — я не понял и потому выдумал самый фантастический ответ на все возможные варианты вопросов:

— Варенья — десять банок, грибов — пять корзин, а ребят… ребят… — Я силился подсчитать: да, да, Галя отправится к своим родителям, захватит обоих дядюшек. Верно, и у других есть в Москве родные… — Человек двенадцать пионеров с двумя руководительницами. Хорошо? — закричал я.

А в телефоне снова невыносимо затрещало, и на этот раз уже не из колодца, а из бездонной шахты я услышал сперва «спасибо», а через некоторое время — «пожалуйста».

— Что — спасибо? Что — пожалуйста? — завопил я. Трум-тум-тум!.. И деревянный голос телефонистки:

— Заканчивайте разговор, пять минут истекло. Я положил трубку.

— Ну что? — нетерпеливо спросили все трое.

— Жена сказала: «За грибы и варенье — спасибо, и вообще… — не совсем уверенно добавил я, — пожалуйста, буду рада».

— Ну вот и прекрасно! — улыбнулась Елена Ивановна. — Какая ваша жена милая, отзывчивая женщина!

— Магдалина Харитоновна! — воскликнула Люся. — Действуйте! Вы — на своем фронте, я — на своем. Договоримся: к четырем часам утра ребята — к вам на квартиру с фруктами и ягодами. Доктор, а вы — с корзиной с Соней. Магдалина Харитоновна, вы варите варенье, а мы — в атаку на грибы.

— Только, пожалуйста, не так уж много, — попросил я. Но на мою просьбу, кажется, никто не обратил внимания. Я возвращался домой вместе с Люсей.

— Доктор, — спросила она, — а вы не боитесь? Мы не помешаем вашему Мише готовиться к экзаменам?

Я схватился за голову. Как я мог забыть, что в эти дни решается судьба моего сына?! «А хорошо ли я услышал мамин ответ?» — с ужасом усомнился я. Но отступать было уже поздно.

* * *

За буйной сиреневой зарослью в тихоньком переулочке спрятался домик Магдалины Харитоновны. Восходящее солнце сотнями тонких косых лучей пронизывало кусты. Пар поднимался от мокрой железной крыши, алмазики росы блестели в листочках манжеток, на метелках мятлика, на колосках пырея…

Еще не было и четырех утра, когда я и Соня, в шароварах и куртках, невыспавшиеся, взъерошенные, дрожащие от холода, подошли с двумя пустыми плетеными корзинками и с увесистыми мешками сахарного песку.

Магдалина Харитоновна, важная, надменная, варила на крыльце варенье. Она сдвинула вместе три керосинки и поставила на них огромный, ослепительно блестевший медный таз, напоминавший щит римского легионера. Как древнеримская жрица, она священнодействовала; тоненькие струйки пара поднимались над «треножником», запах был божественный, ни с чем не сравнимый.

Увидев меня, она милостиво разрешила мне подняться на крыльцо и заглянуть в розовую жидкость, клокотавшую в тазу. Соня получила столовую ложку пенки.

— Слива ренклод, своего сада, — гордо объявила Магдалина Харитоновна. — Давайте скорее сахар. Учтите, килограмм шестьсот граммов я положила своего, потом рассчитаемся.

Стали подходить мальчики и девочки, такие же заспанные, в такой же походной форме, как и мы, с такими же корзинками. Но их корзинки были совсем не пустые.

Каждый, когда подходил, улыбался, говорил приветливое «здрасте» и отдавал корзину Магдалине Харитоновне, стоявшей на верхней ступеньке. На самое крыльцо она не пускала никого.

Напрасно я сказал, что мне нужно варенье. Мне просто сделалось неудобно. В корзинах ребят были самые разнообразные фрукты и ягоды. Видно, сегодня до рассвета сорвал Витя Перец эти еще влажные светло-восковые, с красными прожилками яблоки. Такие же свежие, нетронутые были мелкие темно-пунцовые яблоки близнецов. Витя Большой явился с целой корзиной крупной, как вишня, черной смородины. Володя притащил сливовую падалицу, уже начавшую гнить, с живыми муравьями.

Магдалина Харитоновна, стоя на крыльце, принимала корзины, нюхала, трясла, хмурилась или улыбалась и сортировала продукцию, а через минуту поворачивалась к нам спиной и помешивала священное снадобье. Подошла запыхавшаяся Люся с чудесной оранжево-полосатой дыней.

— Здравствуйте, ребята! Здравствуйте, доктор! Это лично вам, — шепнула она. — Все в сборе? Стройся!

С палками и пустыми корзинами мы отправились за грибами. Километров через пять подошли к лесу. Белые стволы берез от самой опушки уходили в нескончаемую глубину леса. Мы свернули с тропинки и по мокрой от росы траве приблизились к березам.

— Нашел! — на весь лес крикнул Витя Перец и поднял руку с двумя маленькими, на толстых ножках оранжевоголовыми подосиновиками.

Все бросились к нему и окружили его.

— Условились, — скомандовала Люся, — ни подберезовиков, ни подосиновиков не брать! Только белые!

Эти два грибочка были прехорошенькие. И все же Перец без сожаления нанизал их на палочку и забросил за макушки деревьев.

— Кажется, белый, — радостно прошептала Галя.

Я было собрался бежать глядеть, как вдруг заметил под перьями папоротника темно-коричневую шапочку. Быстро нагнулся и сорвал великолепный боровик. Я с наслаждением оглядел белую и чистую губку на изнанке, чуть желтый, словно разлинованный в клетку, крепкий, толстый, как рука, корень, осторожно погладил бархатистую темную шапочку, ощутил запах, чуть кисловатый и пряный. Но мне что-то не хотелось кричать: «Нашел!» Нет, потихоньку, чтобы никто не увидел, я стал шарить возле пенька, под мохом, в зарослях папоротника и черники и заметил, что хвоя на земле в одном месте словно приподнялась. Я тронул пальцами эту небольшую припухлость и вдруг ощутил что-то твердое. Встав на колени, я осторожно отогнул хвойное одеяло и увидел в своей первозданной нетронутости круглую, никогда не знавшую солнца шляпку нежно-песочного цвета. Этот маленький толстенький грибочек, честное слово, чем-то смахивал на Соню… И тут только я победно закричал: «Белый!»

Ребята сперва искали грибы довольно бестолково, суетились все вместе. Как кто находил, так неистово кричал: «Белый!» Все к нему сбегались и теряли драгоценные минуты.

Нет, я искал иначе. Мне теперь некогда было любоваться березами, солнцем, свежей травой — мои глаза рыскали под кустами орешника, в лиловых зарослях вереска, среди блестящей листвы брусники. Я осторожно приподнимал ветки елок, раздвигал траву и искал, искал до самозабвения темные или светлые шапочки. Впрочем, считать найденные грибы я не забывал.

И ребята переменили тактику. Правее и левее меня, изредка перекликаясь и посвистывая, они также лихорадочно и спешно искали. Корзинки начали заметно тяжелеть. У меня было пятьдесят два белых, у Сони — тридцать.

Прошли насквозь березовый лес и вступили в мелкий сосняк. Маслят тут было бесчисленное множество, но эти грибы считались второго сорта, да к тому же они были сплошь червивые. Мы их презрительно поддавали ногами. Но, если раскопать бугорок, выпиравший из прошлогодней бурой хвои, можно было найти приземистый розовый рыжик с капелькой воды в углублении посреди шляпки.

Набрав порядочно рыжиков, мы переправились через заржавленное болото, поросшее худосочными березками и сосенками, вышли на дорогу и сели отдохнуть. Тут только мы заметили дневную жару и мокрые ноги, вспомнили про усталость и почувствовали, что голодны. Пора было возвращаться домой.

Глава четырнадцатая

В ЭТОЙ ГЛАВА НИЧЕГО НЕ ПРЕУВЕЛИЧЕНО. НА САМОМ ДЕЛЕ ВСЕ ПРОИЗОШЛО ИМЕННО ТАК, КАК НАПИСАНО

Какие они все нарядные! Мальчики боятся шагнуть и неподвижны, словно часовые. Складки на их брюках будто вычерчены рейсфедером, начищенные гуталином туфли сияют, как солнце. У всех мальчиков и девочек алые галстуки и совершенно безупречной белизны рубашки или блузки с короткими рукавами. У девочек синие юбки и белые носки. У Люси новое штапельное платье и новая шелковая цветная косынка. Но самый элегантный — это, конечно, Володя-Индюшонок. Даже его всегдашний вихор, смазанный чем-то сильно пахучим, теперь старательно приглажен, а его небесно-дымчатые коверкотовые брюки просто верх совершенства. Да как же им всем не быть нарядными! Мы стоим на платформе железнодорожной станции. Сейчас будем садиться в поезд, поедем на три дня в Москву.

Золотой Бор — это конечный пункт железнодорожной ветки. Здешние вагоны больше похожи на зеленые коробки с маленькими окошками. Тридцать километров до главной магистрали поезд тащится целых два часа.

Груза у нас порядочно: пять корзин грибов, заботливо прикрытых березовыми ветками, несколько банок варенья, свежие фрукты, геологические образцы; да еще у каждого авоська или сумка с продуктами на дорогу — пирогами, пышками, помидорами, яблоками, яйцами…

Нас провожают Елена Ивановна и восхищенные мамаши.

Десять минут до отправления поезда, пора садиться в вагон. Магдалина Харитоновна пересчитывает ребят.

— А где же Витя Перцов?

— Перец, Перец, где ты?

— Странно, куда он мог запропаститься? — удивляется Елена Ивановна.

Выясняется — мальчики видели его, когда рано утром он как угорелый промчался через базарную площадь. А сейчас уже два часа дня.

— Ну вот, если он не явится, значит, один билет лишний! — восклицает Магдалина Харитоновна.

— Что-нибудь с ним случилось? — спрашиваю я.

— Вообще-то он не такой, чтобы пропасть, — недоумевает Люся.

Все шумно вскакивают в вагон, сразу же открывают окна, выглядывают из них, толкая один другого. Смотреть на своих родителей и на станцию из окна вагона очень интересно, а тут еще Перца надо не пропустить.

Проходит к паровозу дежурный по станции в красной фуражке.

Пронзительный свисток, потом гудок, вагоны лязгают и со стоном, со скрипом дергаются с места.

Мамы машут платочками и что-то неслышное, но, наверное, очень важное пытаются внушить своим отъезжающим деткам.

Метров через двести асфальтовое шоссе на Москву пересекает железнодорожные пути.

— Перец! Перец! — вскрикивает кто-то.

Я расталкиваю толпящихся у окна ребят и вижу: вдали по асфальту несется во весь дух его щуплая фигурка.

— Перец! Перец! Быстрее, быстрее!

Поезд набирает скорость. Наш вагон минует переезд, а Перец бежит, бежит. Все высовываются из окон…

— Сумасшедший! Он меня погубит! — Магдалина Харитоновна молитвенно всплескивает руками.

— Вскочил! Молодец! Ура!

Перец каким-то чудом цепляется за подножку заднего вагона и через две минуты, торжествующий, потный, уже стоит среди нас. Задорно блестят его черные, похожие на смородины глаза.

— В каком он виде! Доктор, доктор, скорее! — кричит Магдалина Харитоновна.

Я подбегаю.

Ах ты! Аптечку-то я позабыл!

У Вити кожа на правой руке от кисти до локтя здорово содрана. Кровь каплет на пол. Необходимо срочно залить йодом и перевязать. Йод, я знаю, мальчишкам не очень нравится, но надо хоть бинты где-то достать.

Девочки наперебой предлагают галстуки, платочки. Соня вытаскивает свое полотенце и раздирает его на ленты.

Я делаю Вите перевязку. Все сосредоточенно следят за движениями моих рук. Впереди всех — Соня. Лицо ее выражает горячее сочувствие, она готова великодушно отдать все, что имеет, лишь бы раненый перестал страдать.

Чувствуя себя героем, Витя садится на лавку, самоуверенно оглядывает всех, вдруг вспыхивает и съеживается в комочек. Он в рваных штанах, босиком, а ноги чернее угля — верно, целый месяц не мыл.

Соня морщит брови.

— Приедешь к нам, получишь рубашку, галстук, тапочки, а сейчас до Москвы терпи. Папа, а как же штаны?

Да, уж тут Соня помочь не в состоянии, а в Мишиных он утонет.

Что же случилось с Витей? Почему он чуть не опоздал?

Еще с вечера мать выгладила ему брюки и галстук. Он нацепил на рубашку пять значков, до блеска начистил гуталином ботинки, и все это сейчас без всякого порядка разложено в его комнате.

Он большой охотник до голубей: трех самцов и двух голубок держит в курятнике, кормит их, чистит им клетки, иногда выпускает… Какой-то Колька Свистун задолжал ему за голубей порядочную сумму. А в Москву-то ехать — на мороженое, на газировку деньги ведь нужны. Ранним утром отправился Перец к Свистуну за долгом и, к ужасу своему, узнал, что тот еще на рассвете ушел за орехами. Недолго думая Перец устремился в лес, разыскал Свистуна, притащил его домой, получил долг и, не забегая к себе на квартиру, помчался на станцию.

Поезд идет медленно. Вагоны кряхтят, стонут, стучат, покачиваются. Ребята облепили окна. Каждая железнодорожная будка, каждый стог сена или развесистое дерево вызывают у них радостные восклицания. Едем все больше березовым лесом. Я стою у окна и вдыхаю полной грудью свежий, бодрящий лесной запах. Солнечные блики играют на белых стволах берез, на яркой зелени листвы, на ровной скошенной траве.

Наконец подъезжаем к конечному пункту железнодорожной ветки, отправляем родителям Перцовым телеграмму, чтобы не беспокоились о своем сорванце-сыне, и идем на московский автобус. Ехать по шоссе будет еще интереснее, чем по железной дороге.

Автобус подходит совсем пустой. Все рассаживаются на мягкие сиденья у окошек.

До Москвы далеко — сто двадцать километров.

Путешествовать по гладкому асфальтовому шоссе одно удовольствие: проносятся встречные машины, и легковые и грузовые; деревни сменяются полями, поля — лесом; какая-то фабрика, санаторий, совхоз, а дорогу вперед видно далеко-далеко; серой блестящей линейкой прорезает шоссе леса и поля, то поднимается в гору, то спускается к речке.

Все смотрят в окна не отрываясь. Мелькают черные с белым километровые столбы с цифрами. До Москвы — сто километров! До Москвы — девяносто километров… пятьдесят!

Скорее, скорее! Почему так медленно? Мы обгоняем солидные грузовики, но нас обгоняют легковые — серые и коричневые обтекаемые «Победы», черные изящные «ЗИЛы», разноцветные «Волги». Несколько секунд едет рядом юркий «Москвич» кофейного цвета.

В «Москвиче» возле шофера — бородатый профессорского вида пожилой дядя, сзади — толстая профессорша с кудрявым маленьким мальчиком. Отстает, отстает «Москвич»! Профессор злится, трясет головой, мальчик-кудрявчик машет рукой и улыбается. Ура, обогнали «Москвича»!

Скорее, скорее! А машин, и встречных и попутных, все больше, приходится замедлять ход. Проезжаем мимо громадных кружевных мачт высоковольтной линии электропередачи; едем мимо завода с невиданными блестящими металлическими башнями. А какие высокие и красивые дома пошли! Иные только еще строятся. Бывалые москвички Соня и Галя объясняют, как высокие журавли — подъемные краны поднимают отдельные куски готовых стен.

До Москвы — сорок километров! Остановка! Красный светофор. Придется нам обождать. Вон сколько автомашин впереди. Справа вливается такое же гладкое шоссе.

Кофейный «Москвич» становится рядом, профессор усмехается в бороду, профессорша что-то объясняет кудрявому мальчику, а тот серьезно уставился на нас и кивает головой. Зажегся сперва желтый, потом зеленый огонь, противный «Москвич» разом трогается и перед самым нашим носом обгоняет нас.

До Москвы — тридцать километров! Сбоку мчится электричка, переполненная пассажирами, и кричит тоненьким простуженным голосом.

До Москвы — двадцать километров! Сколько же машин навстречу и скольких обгоняем мы! В Москву везут кирпич, капусту, мешки с мукой, живых коров… Из Москвы едут машины со станками, с ящиками, пустые самосвалы, тяжелые бензовозы; промчался на мотоцикле милиционер; а сколько людей едет в обе стороны в автобусах, грузовиках, легковых!..

До Москвы — десять километров!. — Смотрите, смотрите! — показывает в окно Соня.

Далеко-далеко на фоне розовой зари пронзает небо хрустальный сказочный шпиль розового тридцатидвухэтажного здания университета.

А справа и слева — дома в шесть, восемь, двенадцать этажей. Это сама Москва. Автобус едет медленнее. Улица небывалой ширины, как река в Золотом Бору. Машин и людей на улице великое множество. Магазины с большими цветными вывесками, плакаты, объявления… Время от времени автобус останавливается, и тогда поперек улицы двигаются в два-три ряда нескончаемые вереницы автомашин.

Заметно стемнело. Сотни тысяч, миллионы огней, белых, красных, зеленых, — на улицах, в окнах, на вывесках — горят, переливаются, сверкают…

Наконец въезжаем на площадь и останавливаемся возле большого серого здания с огненно-красной буквой «М» под крышей. Это станция метро.

— Ура! Приехали!

— Дети, только строем! Если отстанете — погибнете! — кричит Магдалина Харитоновна.

Ребята присмирели, идеально послушны, сразу становятся в два ряда и идут следом за Люсей. Магдалина Харитоновна замыкает шествие.

Все с восхищением оглядывают станцию метро. Какой высокий потолок! Сколько белых колонн! Перед эскалатором — самодвижущейся лестницей-чудесницей — все невольно останавливаются: вроде бы страшно скатываться куда-то в пропасть… Но другие-то спускаются и при этом спокойненько разговаривают.

Поехали и мы. Внизу столько света! Лампы в матово-белых, похожих на лилии абажурах; мраморные колонны с бронзовыми украшениями… Никому не верится, что дворец запрятан глубоко под землю.

Сейчас десять часов вечера.

«Хорошо, что мы явимся на квартиру поздно, — думаю я, — когда Тычинка с Газелью уже спать залягут».

Вдруг Соня дернула меня за рукав:

— Папа, я хочу очень серьезно с тобой поговорить.

— Да, что такое?

— Галя тоже у нас ночует.

— Но ведь у нее в Москве родители.

— А у нас ей интереснее. И еще знаешь что? Я уже договорилась с Магдалиной Харитоновной: они будут жить у нас все три дня. Да, да, да, не спорь! Мама пойдет ночевать к Ивану Ивановичу, Миша — на раскладушке в кухне, Люся с Магдалиной Харитоновной — на диване, Бэла с Галей — в моей кровати, я с остальными девочками — в большой комнате на полу, мальчишки — в маленькой, тоже на полу, а трех мальчишек ты возьмешь к себе в кровать: один — с тобой рядышком, двое — ногами к вам… И всем будет очень удобно и весело.

Соня тараторила так быстро, что я никак не мог вставить слово возражения. Впрочем, я понимал — возражать было уже поздно.

Подъехал поезд, открылись сами собой двери, все, толкаясь, устремились в вагон… Девушка в красной фуражке подняла руку с жезлом… Вновь захлопнулись двери, и поезд ринулся в туннель.

Живу я возле станции «Маяковская». Мы приехали, поднялись по эскалатору наверх. Москва под черным звездным небом, сверкающая мириадами разноцветных огней, предстала перед нашими глазами. Ребята совсем притихли, идут строем, никто не балуется, не разговаривает. Один бедный Витя Перец уныло плетется в стороне, босиком, в своих латаных, выцветших штанах.

Тоскливые мысли охватили меня: а если управдом узнает, что в квартире ночуют двадцать девять непрописанных граждан? А как отнесутся Тычинка с Розой к такому нашествию? А как это отразится на Мишиных экзаменах? А что скажет мама — моя жена?

Впрочем, о маме я почти не беспокоюсь. Она всегда отличалась гостеприимством. Я уверен, она будет исключительно приветлива и любезна со всеми гостями. Вдобавок эти гости преподнесут такие вкусные подарки.

Строем вошли во двор, поднялись по лестнице на третий этаж.

Соня нажала кнопку звонка. Дверь открыла мама. Она прислонилась к косяку и застыла неподвижно, пропуская мимо себя вереницу ребят. Я смутился, увидев ее бледное, окаменевшее лицо, ее испуганные глаза.

Впоследствии я выяснил причину маминого испуга. Миша, заслышав топот множества ног во дворе, высунулся в окно и закричал: «Мама, их человек шестьдесят!»

А самое главное, когда я разговаривал с мамой по телефону из Золотого Бора, она категорически потребовала: «Никаких грибов, никакого варенья, не больше семи ребят! Если привезешь больше, Мише негде будет заниматься, он не поступит в вуз».

А я этого ничего тогда не расслышал.

— Вот мы и приехали, — неестественно развязно сказал я и поцеловал маму в щеку.

— Тройка по сочинению, — шепнула мама.

В первую секунду я даже не понял всего ужаса ее слов. Миша, веселый, растрепанный, здоровался со мной как ни в чем не бывало.

В эту минуту я не мог не только переживать Мишино несчастье, но даже думать о нем. Надо было немедленно проводить всех ребят из передней в комнаты и усадить. Правда, обе руководительницы так их вышколили, что они ходили на цыпочках и даже шептаться боялись.

Я представил маме Магдалину Харитоновну и Люсю. Мама вежливо улыбнулась, а когда увидела увесистые корзинки с грибами и фруктами и грандиозные банки с вареньем, улыбнулась по-настоящему и поцеловала Люсю.

— Послушайте! Ну мне, честное слово, неудобно! Ну нельзя же так много! — ахала мама.

Она тут же поставила на плиту сразу три чайника.

А Миша уже успел перезнакомиться с мальчиками. Вместе с ними он развязывал рюкзаки, бережно вынимал и распаковывал минералы и окаменелости и о чем-то оживленно беседовал.

Осмотр Мишиных минералогических коллекций решили отложить: завтра у него экзамен по химии и ему надо идти в кухню готовиться.

Я усадил всех ребят вокруг стола, на окнах, на диване, на кровати. Соня как хозяйка занимала девочек, показывала им все наши альбомы с фотографиями, книжки с картинками, своих кукол.

Мама, Миша и я уединились на кухне.

— Ну что? — спросил я.

— Что «что»? — с тоской ответила мама. — Сочинение написал очень хорошее, да не на ту тему и в слове «гуманизм» поставил два «м».

Миша с книгой в руках потянулся, зевнул.

— Ну, не поступлю в этом году, пойду работать, через два года выдержу, — равнодушно бросил он.

— Миша, ну как ты не знаешь: гуммигут — краска, гуммиарабик — клей — два «м», а гуманизм — одно. Неужели из-за какой-то одной буквы рухнет вся твоя будущность? Сам виноват, — накинулся я на него, — учиться надо, а не гонять с неподъемными рюкзаками по разным буеракам да оврагам! Какой же ты изыскатель? Изыскатели пятерки приносят.

— Погоди, папа, нападать. Только первый экзамен. Впереди еще пять, — повысил голос Миша.

— Давайте лучше думать, как их всех устроить, — перебила мама.

Решили уложить именно так, как распределила Соня, только маме пришлось постелить в ванной на сундуке. Тычинка с Розой уже спали; их запертая зловещая дверь была похожа на ворота вражеской крепости.

Чай пили из чашек, кружек, стаканов, блюдечек, соусника, солонки, ковшика, чайника, пустых консервных банок, вазочек, рюмок, стаканчика для бритья, пепельницы. Несколько самых больших банок с вареньем мама поставила прямо на стол.

Никогда в жизни я не видел, чтобы можно было так здорово уничтожать варенье. Ребята ели его просто столовыми ложками, как манную кашу, только потом все носы и пальцы поизмазали.

После чая обеденный стол опрокинули набок, стулья и кресло водрузили на мой письменный стол — тот самый, в котором Миша держит свои камни. Две кадки с пальмами вынесли на кухню. Один мамин священный туалетный столик с флакончиками и зеркалом оставили нетронутым.

Соня хлопотала вовсю. Она открыла буфет, комод, гардероб, вытащила оттуда зимние вещи, разное старье.

— Мама, вот это можно постелить?… Мама, а вот это сюда под голову… — Мама, а это в ноги…

Мобилизовали все: шубы, пальто, одеяла, перины, подушки, матрацы, половики, скатерти, простыни, ковры, покрывала… Наша изобретательная мама с помощью Люси и Сони сумела устроить такие постели, что всем было и мягко, и тепло, и удобно.

Только мне, пожалуй, пришлось туговато. Мальчишки, спавшие со мной, вертелись и толкались и все норовили сунуть мне в нос свои ноги.

Вдруг среди ночи раздался ужасный стук в дверь. Именно стук, настойчивый, упорный, а не звонок. Молотил кто-то чужой.

Босиком, в одних трусах, завернувшись в простыню, выскочил я в переднюю. Мне уже представилось — явился управдом с милицией.

— Кто там?

— Это я, откройте, будьте добреньки, — послышался очень знакомый сладкий голос.

Я открыл. На пороге стоял кругленький, румяный Номер Первый и держал на цепочке улыбающегося Майкла.

— Як вам. Надеюсь, нам с песиком местечко найдется?

— Найдется. — Я немножко закашлялся.

Пока Номер Первый снимал пальто, галоши, с Майкла — намордник, он без умолку рассказывал, объяснял. Я только слушал.

— Вы представьте, какое безобразие: я покупаю два билета в метро; иду, а меня не пускают: «Гражданин, с собакой нельзя». Я говорю: «Собака породистая, серебряная медалистка», а курносая контролерша: «Мне наплевать, что породистая». Пришлось от Комсомольской площади пешочком по Садовому кольцу… Знаете, последний раз я еще до войны был в Москве. Я шагал рот разинув. Такие здания — даже в двадцать два этажа! Бывало, улица узенькая да трамвайчик-букашка тарахтит и звонит, а теперь… На той стороне даже не видно, кто идет. И сколько огней! Час поздний, а все сверкает и так светло! И троллейбусы, автобусы, светофоры!.. А наш брат пешеход туда-сюда — трух-трух… Да, так помните, зачем я приехал?

Завтра в институт иду за расшифрованным письмом. Вы понимаете, как это интересно!

— Да, да, да, действительно очень интересно, — жалобно бормотал я, переминаясь с ноги на ногу. Я дрожал от холода, закутанный в простыню, как в римскую тогу. — Ну что же, пройдемте в комнаты, — нерешительно добавил я.

Мы прошли. Я щелкнул выключателем. В обеих комнатах пол был устлан бездыханными телами. Номер Первый долго стоял неподвижно, склонив голову набок.

— М-м-да! — промычал он, полез в авоську и достал стеклянную банку рыбных консервов. — Вот смотрите.

Я нагнулся: сквозь стекло в банке виднелись рыбки.

— Читайте: «Кильки пряного посола Рижского рыбзавода». Сравните! — Номер Первый протянул указательный палец сперва в сторону спящих мальчиков, потом в сторону спящих девочек. — Тоже пряный посол.

О Майкле мы позабыли. Пес этим воспользовался, незаметно освободился от ремешка и проник в первую комнату. Понюхав раскрытые рты спящих мальчиков, он перешел в следующую. Девочки разлеглись в два ряда, один ряд ближе к двери, другой ближе к окнам.

Майкл осторожно перешагнул через «трупы» девочек, стараясь не задеть не только их самих, но и их косы и даже ленточки от их кос, залез под столик и улегся там.

И я и Номер Первый тщетно звали его, манили; он только вежливо улыбался из-под столика, но к нам не шел.

Я уложил Номера Первого на свое место на кровати — пускай беспокойные соседи ему суют ноги в нос. Сам я выбрал щелку между остальными мальчиками и улегся прямо на полу.

Глава пятнадцатая

СКОЛЬКО МОЖНО СЪЕСТЬ МОРОЖЕНОГО?

Таких неслыханных неприятностей мы никогда не причиняли своим соседям. Миша вторгся на нейтральную территорию — он устроился на ночь на раскладушке поперек кухни. Уже одно это было преступлением: ведь Тычинка не смог добраться до градусника.

Утром своего соседа я увидел мельком, издали. Как только я вышел в переднюю, Тычинка сейчас же скрылся у себя в комнате. Я не мог разглядеть выражение его глаз, спрятанных за толстыми стеклами очков.

Ко мне подбежала Соня и обиженно сказала:

— Папа, я поздоровалась с Иваном Ивановичем, а он отвернулся.

Когда ребята проснулись и начали вставать, они хоть и на цыпочках, но все же задвигались по кухне и передней. Толпиться в ванной комнате и умываться над раковиной ведь нужно?

Нужно.

Тычинка ушел на работу, кажется даже не помывшись.

Перед походом по Москве мы наскоро напились чаю. Миша ушел сдавать экзамен по химии, а мама занялась солением и маринованием грибов.

От моей квартиры до Научно-исследовательского института судебной экспертизы можно добраться и на метро и на троллейбусе, но мы решили идти пешком, хотя путь предстоял немалый. Кто хочет по-настоящему смотреть Москву, должен ходить только пешком.

Магдалина Харитоновна собрала всех ребят вокруг себя. Она убедила их вести себя совершенно идеально, слушаться ее, Люсю и меня совершенно беспрекословно, шагать только строем, ни в коем случае не отбегать в сторону, останавливаться только для осмотра достопримечательностей.

— А как же мороженое? — воскликнул Витя Перец.

Одетый в Сонину кофточку с вышивкой, старательно припрятанной за красным галстуком, в Сонины тапочки, в штаны соседского мальчика, он был так же наряден и весел, как и все.

— И газировочка, — протянула Галя.

Решили: будем останавливаться на интересных местах, не пропуская тележки с мороженым и газировкой.

* * *

О нашем дальнейшем странствии по Москве лучше всего расскажут любопытные листочки, найденные много времени спустя в кармане брюк соседского мальчика. Эти листочки не имели подписи, но я и Соня сразу убедились, что автором их мог быть только Витя Перец, и, конечно, эти черновые записи предназначались для небезызвестного голубого ВДОДа.

Первая наша остановка — площадь Маяковского. Смотрим — мороженщица. Мы к ней бегом. Какие вафельные стаканчики вкусные! Я таких никогда не ел.

А какие широкие улицы! Улица Горького — прямо, а Садовая — поперек. Синие троллейбусы, красные с желтым автобусы, разноцветные легковые мчатся по Садовой в семь рядов и в туннель ныряют, а туннель весь из серого камня, широченный, освещенный электричеством и очень красивый. А по улице Горького автомашины над туннелем поверху несутся. Люди улицы под землей переходят. А один дяденька в белой рубашке захотел на другую сторону перескочить. Он между машинами прыгает, а милиционер свистит. Вдруг дяденька на другого милиционера нарвался, руками размахивает, пустой карман выворачивает, а милиционер что-то в книжечке пишет.

Мы пошли по улице Горького. Впереди доктор, Номер Первый и Майкл, потом все мальчишки по два в ряд, потом девчонки, а сзади Люся и Магдалина Харитоновна. Как прохожие толкаются! Некогда им, что ли?

В каждом доме в нижнем этаже магазины. Самые интересные — гастрономы. Там настоящие горы из бутылок, из фруктов, из консервных банок.

А Номер Первый сказал:

«Как все изменилось! Сколько домов новых! Так бы и ходил по Москве да любовался!»

Мы опять встретили мороженщицу и купили еще по два стаканчика и Майклу дали мороженое, а он двумя лапами за стаканчик, нос — туда… и все вылизал.

Потом смотрим — памятник Пушкину темно-серого цвета. Дома кругом высокие, а Пушкин совсем маленький. Он стоит в зеленом садике, руку — за пазуху и глядит сверху на прохожих.

Вдруг одна маленькая девочка к памятнику подбежала, на ступеньку букетик белых гвоздик положила и опять убежала.

Эх, жалко, цветов не захватили! Я подошел к Пушкину, вынул из кармана красненькое яблочко и спрятал его в самую середку девочкиного букета. А Володька засмеялся. Я страшно рассердился, думал стукнуть его. Только на московских улицах драться запрещается. И опять мы купили мороженое и пошли дальше.

А доктор сказал:

«Я вас лучше переулками проведу. Так будет гораздо ближе и быстрее ж.

И повел. В переулках прохожих совсем мало, а дома тоже высоченные, сами переулки какие-то кривые. Доктор то сюда повернет, то туда. А мы за ним.

Номер Первый ему крикнул:

«Доктор, да вы что-то путаете!»

Я смотрю — и правда доктор стал красный, как яблочко, и все бормочет:

«Какие ненормальные переулки! Всю жизнь в Москве живу и никак их не запомню».

Номер Первый очень рассердился:

«Я в институт спешу; может, уже прочли письмо, а из-за вас только время теряю».

И нам тоже охота поскорее узнать, прочли там письмо или нет.

Да еще ни одной мороженщицы в этих переулках не видно.

А доктор никак не хочет сознаться, что заблудился, идет молчит и губы кусает. Мне бы месяц в Москве прожить — я бы всюду правильную дорогу отыскал. Пришлось нам прохожих спрашивать. Оказывается, мы совсем в другую сторону повернули. Наконец вышли на широкую улицу.

Доктор очень обрадовался и сказал:

«Я знаю про каждый дом занятную и длинную историю. Хотите, расскажу?»

А Номер Первый все нас торопит:

«Некогда, некогда, я чувствую, в том письме столько интересного. Идемте дальше».

Увидели мороженщицу, снова купили, Майкла угостили.

А доктор спросил:

«Не много ли мороженого?»

А мы в ответ:

«Очень давно не ели».

Доктор сказал:

«Я очень беспокоюсь, как бы у вас животы, не заболели».

Тут как раз мы увидели высокую красную кремлевскую стену, я стал на нее смотреть и сделал вид, будто этих докторских слов не услышал. Через садик мы подошли к Москве-реке. А в Золотом Бору река еще шире. Мы перешли по мосту на другую сторону.

Здесь Номер Первый сказал нам «до свидания». Он с Майклом заторопился узнавать насчет письма.

И я тоже иду и все думаю: а что в том письме написано?

Мы остановились в конце моста. Какой отсюда Кремль красивый! Но мы его давно знали. Я еще помню — в букваре есть картинка, только не раскрашенная. Над рекой кирпичная кремлевская стена с зубчиками и башни с острыми макушками. А за стеной — зеленая гора, а на горе — большой белый дворец с красным флагом, рядом — белые соборы. Как ярко горят на солнце золотые купола! А красные звезды на башнях горят еще ярче.

И опять мороженщица. Мы все ее окружили.

«Послушайте! Послушайте!» — кричали доктор и Магдалина Харитоновна.

А мы кричали: «Во рту совсем пересохло!» — и всё покупали.

Вдруг Володька как заорет и кувырком на асфальт и ногами забрыкал. И у меня в животе такая страшная боль, точно меня колышком проткнули, и в глазах сразу потемнело. Я упал, глаза закрыл, только слышу — Магдалина Харитоновна на всю улицу: «Доктор, доктор, спасите!»

Я чуть-чуть один глаз приоткрыл и опять закрыл — пускай думают, что я умер. Доктор мне рубашку кверху и изо всей силы как начал кулаком тискать и мять живот. Ну в точности как моя мама, когда сдобное тесто в квашне месит. Сперва было ужасно больно, а потом только щекотно. Живот стал проходить. И я опять чуть-чуть один глаз открыл.

А вокруг нас целая, толпа! Милиционер стоит, никого близко не пускает.

Прохожие спрашивают:

«Двух мальчиков задавили? Кто задавил? Где машина? Удрала? А номер записать успели? «Скорую помощь» вызвали?»

Вдруг страшный гудок! Я опять сквозь ресницы посмотрел. Вижу — светло-серая машина, и оттуда два доктора в белых шапочках и халатах выскочили, сумку с красным крестом и носилки тащат… Ой! Да это «скорая помощь»!

«Где раненые? Костя, давай поднимай». Володька как завопит: «Не хочу «скорую помощь»!» — и в воздухе ногами.

А я прыг, поддернул штаны и драла: так и убежал. «Скорая помощь» уехала пустая. Все чужие люди ушли. Я подошел. к нашим и узнал: Володька-то восемь стаканчиков слопал, а я сколько — не скажу.

Магдалина Харитоновна собрала всех нас и строго-настрого приказала:

«Девочкам больше пяти, а мальчикам больше четырех стаканчиков за день не есть. Видите, бедный Володенька из-за мороженого костюмчик испортил».

А доктор сказал:

«Вы с этим мороженым в больницу попадете, и портрет без вас найдут. Знаете, есть такая очень страшная болезнь «глационит». «Глацио» — значит лед. Если съесть очень много мороженого, желудок и кишки превращаются в ледышку. Оттого так больно в животе. Нужна немедленная операция. Но если вот эдак тискать живот, лед растолчется, растает и все пройдет очень быстро».

Я не знаю правда ли есть такая болезнь или доктор нарочно выдумал — захотел нас напугать; только я решил: больше ни одного стаканчика покупать не буду.

Люся сказала:

«Пока Номер Первый ходит за письмом, поедемте в Зоопарк».

А доктор головой покачал:

«Я не интересуюсь зверями».

Он поехал домой на метро, а мы поехали в Зоопарк на троллейбусе…

Глава шестнадцатая

ИСТОРИКИ ПОКА ТОЛЬКО ПУТАЮТСЯ

Я открыл дверь своей квартиры и увидел на кухне маму, старательно укладывавшую мелкие белые грибочки в банку для маринования. Глаза ее были заплаканы.

— Что случилось? — с дрожью в голосе спросил я.

— Этот страшный зверь чуть не съел Розу, — прошептала она, закрыв лицо руками.

— Какой зверь? Как съел? Когда? Где? Вот что рассказала мама.

Часам к двенадцати Номер Первый вернулся вместе с Майклом. Вид у него был очень расстроенный. Мама обоих накормила обедом. Вскоре вернулся на обеденный перерыв Тычинка. Старички познакомились друг с другом, и оба очень долго и оживленно о чем-то беседовали на кухне. Потом Тычинка ушел, а Номер Первый занялся чтением. Потом…

Последняя собака в нашей квартире жила в незапамятные времена, еще до моей женитьбы.

Уважаемая Газель — Роза Петровна — привыкла днем нежиться на трех перинах. Она безмятежно дремала, как вдруг услышала шум отодвигаемого стула. Она открыла глаза и, как это ни покажется невероятным в центре столицы, словно бабушка Красной Шапочки, увидела свирепо оскаленную волчью пасть. Отвратительное чудовище с лаем бросилось к ее постели. Роза Петровна не имела сил закричать и только пискнула по-цыплячьи. Никто ее не услышал. Чудовище понюхало одеяло и подушки и, злобно рыча, вышло из комнаты.

Часа в два дня Номер Первый, предупредив, что уходит по очень важному делу, взял Майкла на ремешок и ушел. Почему он приходил и вновь уходил, мама не знала.

Ей не терпелось показать Розе Петровне золотоборские гостинцы, а та словно примерзла к своей комнате. В конце концов маме это показалось подозрительным. Она легонько постучала в дверь — ответа не последовало; тогда она решилась войти и увидела бедную Розу, лежавшую с закрытыми глазами на постели. Чуть слышный стон вылетел из уст больной.

Услышав столь трагический рассказ, я решительно вошел к Розе в комнату. Я врач. Я помогу внезапно захворавшей несчастной соседке. Увидев меня, она болезненно простонала и посмотрела кротким нечеловечески скорбным взглядом. Какой ужас! У нее инфаркт, она сейчас умрет! Я попробовал пульс, приставил стетоскоп к области сердца… Да нет, кажется, к счастью, она совсем здорова.

— Роза Петровна, — сказал я, — успокойтесь, ничего страшного я у вас не нахожу. Вы только напугались. Обещаю вам, что песик никогда не переступит порога вашей комнаты. Умоляю вас, потерпите еще два дня и две ночи. Мы ищем одну очень важную вещь.

Кроткая Роза Петровна смотрела на меня своими невыразимо печальными глазами умирающей газели и покорно кивала головой. Я понимал — она согласилась терпеть всевозможные неудобства, лишь бы не портить добрососедские отношения со мной. Наша «важная» вещь, конечно, ее ни капельки не интересовала.

Плотно пообедав, я улегся отдохнуть. Проснувшись, я узнал, что еще никто не приходил.

Изыскатели, верно, разинув рты, стоят перед очередной клеткой с невиданным заморским зверем. А где Миша? А где Номер Первый с таинственным письмом? Почему его до сих пор нет? Или опять Майкл что-нибудь натворил?

Наконец явились все изыскатели, растрепанные, потные, смеющиеся, с горящими глазами… Следом за ними прибыл и Миша; он благополучно получил пятерку по химии.

Мама с Магдалиной Харитоновной увлеклись беседой о приготовлении различных кушаний.

Миша стал показывать свою коллекцию минералов. Он выдвигал и открывал многочисленные ящички и перечислял замысловатые названия разноцветных образцов, собранных со всего света. Каждый камень лежал в особом гнездышке из ваты, с приложением этикетки с надписью, где и когда он был найден, и его название.

Гордостью Мишиной коллекции была маленькая пробирочка, на дне которой едва виднелись крохотные темные песчинки. Они были из чистого золота, собственноручно намытого Мишей. Да, да, в одном овражке, на дне пересыхающего ручья, недалеко от Москвы, если целый день полоскать в тазике песок, можно намыть крупинки золота.

Мальчики тесным кружком обступили ящики. Им, конечно, было очень интересно смотреть на образцы горных пород, и все же я замечал: то тот, то другой оглядывался на дверь. Я понимал: они тоже нетерпеливо ждали Номера Первого. Куда же он все-таки запропастился? Рабочий день давно кончился.

Я начал серьезно беспокоиться. Хоть бы по телефону позвонил, что ли!

Прошел еще час.

«Могут быть три варианта, — рассуждал я. — Первый: в институте еще и не начали расшифровывать документ и предложили зайти через неделю. Второй: там сказали — так все расплылось, ни одного слова прочесть невозможно. А если третий вариант?…»

Соня увела девочек в ванную. Что они там делали, не знаю, но визжали то ли от холодной, то ли от горячей воды невероятно. Роза Петровна постучалась и вызвала меня в переднюю. Она, видно, собрала свои последние силы, встала с постели и теперь глядела на меня с таким упреком…

— По-моему, они нехорошо себя ведут, — сказала она.

Я понимал состояние бедной Розы Петровны. Но как утихомирить четырнадцать девочек, одновременно залезших в одну ванну?

— Особенно мальчики, — еще глубже вздохнула Роза Петровна.

— Мальчики? — удивился я. — Но ведь они молчат. — Я поспешил в кухню.

Однако, оказывается, куда опаснее и вреднее не те, которые визжат, а те, которые молчат.

Есть такой металл барий, и есть такой металл стронций. Если камень, содержащий барий, поднести к огню, он накаляется и дает пламя ярко-зеленого цвета; если в камне содержится стронций, пламя получается малиновое. Только сперва нужно на эти образцы накапать немножко соляной кислоты. Люди давно пользуются удивительными свойствами этих двух веществ и изготовляют из них осветительные сигнальные ракеты.

И тех и других образцов у Миши было достаточно. Все мальчишки пробрались потихоньку в кухню и на газовой плите одновременно на всех горелках принялись жечь камни.

Зрелище получалось очень красивое и эффектное, приглушенные восклицания время от времени доносились из кухни.

Но Розу Петровну не интересовали зеленые и малиновые вспышки. Она только чувствовала не особенно приятный едкий запах.

Пришлось мне решительно вмешаться и, несмотря на огорченные физиономии мальчиков, опыты категорически запретить.

Наконец раздался звонок. Несколько человек бросились открывать.

Явился он — долгожданный Номер Первый. Его лицо было серьезно, губы сжаты, щеки надуты.

— Принес, — глухо и загадочно сказал он, отирая пот с лица и лысины.

— Где же вы пропадали? — спросил я Номера Первого.

— Утром не застал директора, — лихорадочно дыша, объяснил он, — а противная напудренная секретарша из-за Майкла вообще не хотела со мной разговаривать. Он, видите ли, ее напугал. Только к вечеру мне наконец отдали это письмо, и я побежал к Номеру Шестому — художнику Иллариону, — хотел с ним посоветоваться. Два часа битых прождал я у его порога, так и не дождался. А потом знаете, какие концы по Москве приходится с Майклом делать? Такая несправедливость — собак ни в автобусы, ни в метро не пускают!

— Так расскажите, что же в письме? — не утерпела Люся.

— Пять дней они работали и с большим трудом расшифровали. Мало того, что все расплылось, — почерк оказался исключительно неразборчивый. Автор письма находился в крайнем волнении — так мне объяснили в институте.

— Читайте, читайте! — запросили самые нетерпеливые. Прошмыгнул Тычинка и, ни с кем не здороваясь, потихоньку уселся в уголочке.

Вот уж кого я никак не ожидал увидеть у себя! После нашествия изыскателей, после ужасов, пережитых Розой Петровной, я думал, он три года не будет со мной разговаривать.

Пока Номер Первый полез за платком, пока протер очки, пока платок спрятал, надел очки на нос, прошло еще две томительные минуты. Вот что он нам прочитал:

— Дорогая моя Иринушка, может, не свидимся больше, прощай, буду о тебе помнить и любить тебя вечно. Будь покойна. Вещь спрятана у Прохора. Оставляю тебе кинжал — может, пригодится.

Твой навсегда — Егор. Лета 1838 июля 18-го дня.

Мы долго молчали, ожидая продолжения.

— И все письмо? — спросила Люся.

— Все, — ответил Номер Первый.

Я задумался. Я ровно ничего не понял. Такие запутанные истории встречаются только в очень толстых шпионских романах.

— Под словом «вещь» разумеют любой предмет мужского, женского или среднего рода, — глубокомысленно изрекла Магдалина Харитоновна.

— Эта спрятанная вещь несомненно чрезвычайно ценная, раз о ней вспоминают в минуты расставания навеки, — осторожно заметил Тычинка.

— Это кольцо, — предположила Магдалина Харитоновна.

— Это ружье! — выпалил Витя Перец.

— Нет, это портрет! — Люся порывисто вскочила.

— Прощальное письмо адресовано Ирине Загвоздецкой. Это факт бесспорный. Вспомните альбом. А кто же Егор? Не тот ли ученик академии, которого полковник Загвоздецкий вызывал из Петербурга? — неуверенно высказал свое мнение Номер Первый.

— Ключ в наших руках. Попытаемся начать не с Егора, а с Прохора. — Тычинка порывисто схватил Номера Первого за руку. — Вы живете в Любце всю жизнь. Зачастую из поколения в поколение новорожденных младенцев называют в честь их отцов и дедов. Припомните-ка, не проживает ли в данный момент в Любце какой-либо Прохор или Прохорович?

В это время в дверь постучали. Вошла Роза Петровна. Тычинка сделал нетерпеливый жест ладошкой.

— Ванюшечка, иди ужинать!

— Оставь меня в покое! Не мешай! — гаркнул он. Несчастная ухватилась за косяк двери, собираясь, кажется, упасть в обморок, и молча исчезла.

Я просто опешил: мой милый сосед — аккуратнейший, уравновешенный Тычинка, отказался от ужина в девять тридцать да еще прикрикнул на свою супругу!

— Так не припомните? — Тычинка продолжал теребить Номера Первого.

— Не помню, ни одного Прохора не помню, — ударял себя по лысине тот. Его покрасневшее, надутое лицо выражало крайнее напряжение.

— Можно, конечно, перелистать старые метрические книги… — размышлял Тычинка, — выбрать всех Прохоров, родившихся в Любце за двадцать… нет, мало — за тридцать лет.

— Это адский труд. Так мы всю жизнь проищем! — простонал Номер Первый.

— Можно мне сказать? — Витя Большой встал и тряхнул чубом. — Номер Седьмой, когда мы к нему приехали на пароходе, дал нам синенькую книжечку, — начал он, заметно волнуясь.

— Какую такую книжечку? — презрительно поморщился Тычинка.

— «Указатель селений и жителей уездов Московской губернии. Справочник 1852 года», — отчеканил Витя Большой.

— Ах да, есть такой справочник, — снисходительно улыбаясь, сказал Тычинка. — Вы, молодой человек, проявляете способности к историческим изысканиям.

Витя Большой сел, сияя от счастья.

— Возьмите! — Соня быстро выбрала из книжного шкафа томик и передала его Номеру Первому.

Тот вскочил, схватил синенькую книжечку и начал быстро-быстро листать ее:

— Вот, вот! «Любецкий уезд. Краткая история города. Список чиновников и должностных лиц по городу и уезду. Городничий, секретарь, городской голова, судья, столоначальник, приходорасходчик…» Нет Прохоров! «Особы, проживающие в городе и селениях Любецкого уезда…» Опять ни одного Прохора! «Фабрики и заводы. Фабрика жилетных материй купчихи Белянкиной. Фабрика азиатских платков купца третьей гильдии Нашивочникова Прохора Андреевича…» Слышите, Прохора! Это имя не очень часто встречается. Несомненно он!

— Предположим, что он, — уныло поправил Тычинка.

— Нашивочников — старинная любецкая фамилия. Сейчас несколько семейств осталось, — заметил Номер Первый.

— А возможно, кое-кто уехал? — выпытывал Тычинка.

— Иные уехали. Иван Павлович на Камчатке крабов ловит.

Петр Харитонович в Афганистане в нашем посольстве, Семен Петрович как будто в Москве, еще двое в Донбассе, а есть такие, которые уехали совершенно неизвестно куда. Один из них даже изыскателем прозывался. Но куда он делся, честное слово, не знаю.

— Но неужели портрет может очутиться в Афганистане или на Камчатке? — с отчаянием воскликнула Люся.

— Тише, девушка, тише! В исторических изысканиях нужно величайшее терпение, — утешал или, наоборот, огорчал ее Тычинка. — Вы не забудьте, рано еще портрет искать. О портрете мы пока не знаем ничего. Мы только пытаемся нащупать сведения о какой-то вещи, переданной сто с лишним лет назад на хранение неизвестным Егором неизвестному Прохору.

— Уравнение с пятью неизвестными, — вздохнула Магдалина Харитоновна.

— Ну-с, — опять обратился Тычинка к Номеру Первому, — предположим, что эта неизвестная вещь и по сей день действительно находится у кого-либо из Нашивочниковых, проживающих в настоящий момент в Любце.

— Просто не представляю, — разводил руками Номер Первый, — один — агроном в совхозе, другой — бухгалтер в банке, третий — сапожник, четвертый…

— У внука может оказаться другая фамилия, — нерешительно вставила Магдалина Харитоновна.

— Обычно в старое время дома переходили от отца к сыну, реже — ; к дочери, — возразил Тычинка, — а дочерям давали приданое. Если это портрет, мне кажется, он в приданое не годился.

— А если это кольцо или брошка, любой отец подарит эту драгоценность только дочери, — возразила Магдалина Харитоновна.

Тычинка не обратил никакого внимания на ее слова.

«Нет, с этими поисками мы зашли в какой-то тупик. Вот так загвоздка! — думал я. — Нашивочников, Нашивочников», — бормотал я про себя. Эта не совсем обычная длинная фамилия все время вертелась у меня на языке. Как ни странно, она мне была почему-то удивительно знакома. Откуда? Может, кто-либо из моих юных пациентов? Нет, нет! Я закрыл глаза, мне ясно представилась четкая надпись высокими худосочными буквами: «Нашивочников». Я посмотрел на Соню, сидевшую напротив. Она уставилась в одну точку, нахмурилась и сосредоточенно что-то шептала.

— Краткие выводы. — Тычинка глубокомысленно приставил пальцы ко лбу. — Владелец Любецкой фабрики азиатских платков из справочника 1852 года, купец третьей гильдии Прохор Андреевич Нашивочников, и некий Прохор, у которого за четырнадцать лет до того, в 1838 году, то есть, заметьте, в год смерти Ирины Загвоздецкой, некий Егор спрятал неизвестную вещь, возможно, одно и то же лицо. Если это не так, я на сегодняшний день не представляю, какими путями продолжать поиски. Еще предположение: эта вещь, видимо, осталась у внуков или правнуков, носящих фамилию Нашивочниковы. Конечно, все это догадки, но отчего же вам не пойти к тому правнуку, который живет в Москве? Ведь это отнимет у вас не более двух часов. Кстати, имеются некоторые шансы, что эта неизвестная вещь действительно портрет.

Все изыскатели решили завтра же с утра отыскать этого самого Семена Петровича, а затем пойти к Номеру Шестому — художнику Иллариону, — познакомиться с ним и пригласить его в нашу компанию изыскателей.

— А теперь садитесь пить чай, — решительно сказала мама.

Снова пили чай из тех же оригинальных сосудов, снова поглотили небывалое количество варенья и фруктов.

После чая стали укладываться спать. Соня хлопотала еще больше вчерашнего и сама проверяла постели.

Все улеглись на тех же местах, как и накануне. Я предпочел устроиться на полу вместе с мальчиками. Тычинка пригласил Номера Первого к себе.

Оба историка долго не могли угомониться. Они, что называется, дорвались друг до друга, принесли из кухни табуретки, поставили их посреди передней, и я все слышал сквозь сон, как они перебирали различные исторические факты.

Несколько старинных книг и справочников и, конечно, синенькая книжечка лежали перед ними прямо на полу. Время от времени то один, то другой схватывал одну из книг, лихорадочно перелистывал и, отыскав нужную строку, запальчиво тыкал пальцем и что-то доказывал.

Когда они разошлись, я не слышал — я заснул.

Глава семнадцатая

ЧТО ЗНАЧИТ «ОТЪЕЗД НАВСЕГДА»

Утром с умыванием и прогулками по кухне повторилась та же сутолока, что и вчера. Но Тычинка так был захвачен общеизыскательскими интересами, что снисходительно улыбался, глядя на ребячью суету, и ушел на работу, кажется позабыв о квартирных неурядицах. Уважаемая Роза Петровна вообще не показалась из своей комнаты.

Самый простой способ узнать адрес нужного человека — отыскать его фамилию в телефонной книжке. Еще не было восьми часов, а мы уже столпились на переговорном пункте.

Я повел пальцем по строчкам книги.

Нашкинзон, Нашивкин, Нашивочкин… Вот, Нашивочников! Батюшки! Да тут их двое! О любецком уроженце С. П., то есть Семене Петровиче, Номер Первый смутно что-то припоминал. Но откуда взялся совершенно неизвестный А. М.? Решили начать именно с него.

Как самый опытный по телефонным разговорам, я забрался в будку, опустил монету, набрал номер.

— Я слушаю вас, дорогой, — послышался, как мне показалось, чересчур развязный мужской голос.

— Мне бы товарища Нашивочникова.

— Он самый.

— Мне нужно вас видеть по исключительно важному делу. Разрешите к вам прийти через часочек.

— Через часочек поздно будет. Давай-ка поспешай. Предупреждаю, браток, через полчаса уезжаю, притом навсегда.

— Как — навсегда? — переспросил я.

— А так: значит, никогда сюда не заявлюсь и по этому телефону в последний раз в жизни разговариваю. Понял? Давай беги, еще поспеешь, машины не приехали.

Я бросил трубку. Мне не совсем было понятно, что значит «навсегда». Я знал только одно: надо спешить на всех парах, иначе не поспеем. Неизвестный А. М. исчезнет навсегда, и все следы пропадут.

Наскоро списали номера телефонов и адреса обоих Нашивочниковых и помчались. Хорошо, что бежать предстояло не особенно далеко.

Мы помчались по Садовой, сбивая прохожих, пугая автомашины, удирая от милицейских свистков. Я слышал за спиной учащенное дыхание Номера Первого, Майкла и всех ребят. Бедная Магдалина Харитоновна опять отстала; я видел, как она вдалеке отчаянно размахивала руками.

— На поезд опаздывают, что ли? — слышалось сзади. Вот нужный переулок! Вот ворота! Мы очутились посреди большого, запутанного двора.

Дома теснились в полном беспорядке, всё старые, деревянные, облезлые, покосившиеся, кое-где с подпорками. Ряды скверных деревянных и железных сараюшек прилепились к заборам. Всюду было развешано разноцветное белье, ребятишки бегали, старушки грелись на солнышке.

— Ну, куда? Ну, который дом?

Появление конницы изыскателей произвело большое впечатление: ребятишки нас окружили, старушки прекратили оживленную беседу и тревожно стали нас оглядывать.

— Скажите, где тут квартира двадцать два? — тяжело дыша, спросил я старушек.

— Опоздали мы или не опоздали? — волновалась Люся. Старушки разом заговорили. Одна посылала в один дом, другая указывала на соседний; они заспорили друг с другом, даже поссорились.

Мы стояли в полной растерянности. Куда нам идти? Наконец я догадался назвать фамилию Нашивочникова.

— А! Александр Максимович! — Старушки даже подскочили от радости и тут же любезно показали на самый дальний, самый старый дом.

Возле крыльца стояли два грузовика, но проникнуть в квартиру мы не смогли.

Посреди старой, косой лестницы застрял шкаф. Вообще-то от шкафа мы увидели только громадный прямоугольник дна. За нижнюю его кромку судорожно уцепился тощий растрепанный человечек в растерзанном пиджачке, согнувшийся под тяжестью груза. Какой длины был шкаф, сколько народу его держало с другого конца, мы не знали.

Я нагнулся к растрепанному человеку и спросил его:

— Вы товарищ Нашивочников Александр Максимович?

— Я, я. Уходи, гражданин, не мешай! — сердито бросил он и тут же отчаянно закричал кому-то невидимому: — Васька, заламывай, заламывай! Выше заноси!

— Они переезжают на другую квартиру, — сообразила Люся.

Человечек под застрявшим шкафом кряхтел и изо всех сил старался сдвинуть с места непослушный груз.

— Осторожнее, дети! Запачкаетесь!

Но Магдалина Харитоновна запоздала: Люся, а за нею мальчики исчезли под шкафом, а через минуту шкаф вылез из дверей и медленно поплыл по воздуху. Изыскатели вместе с Александром Максимовичем и высоким парнем Васькой облепили шкаф, как муравьи облепляют дохлую гусеницу, приподняли и водрузили на грузовик.

— Раз, два, взяли! Еще взяли! — послышалась звонкая команда Вити Большого, и шкаф установили на место, возле кабины.

А девочки между тем тащили из квартиры узлы, книги, стулья. Мальчики не теряли времени зря. За шкафом последовал такой же громоздкий буфет, за буфетом — стол. Номер Первый, привязав Майкла к крыльцу, тяжело отдуваясь, стал помогать мальчикам, также таскал, «заносил» и «заламывал» мебель.

Маленький Нашивочников, стоя на верху грузовика, едва успевал принимать и сортировать вещи.

Я и Магдалина Харитоновна предпочли наблюдать за всей этой суетней издалека. Вместе с нами скучал и Володя-Индюшонок. Он уже успел с помощью Сони вычистить и отутюжить свои небесно-дымчатые брюки.

Я терпеливо ждал, когда наконец смогу обратиться к неугомонному Нашивочникову со своими столь важными вопросами.

— Дана команда потихоньку осматривать все барахло, — шепнула мне Люся, — но пока ничего не видно.

— Они получили квартиру в новом доме, а все эти домишки будут сносить, — объявила мне Соня.

— Тут построят новую школу, — добавила Галя.

— А в школе будет физкультурный зал, как футбольное поле, — подхватил Витя Перец. — Я только не знаю: а как же окошки?

— Будут из небьющегося стекла, — деловито пояснил Витя Большой.

Из дома вышли оба близнеца. Они тащили, как мне сперва показалось, большое зеркало, завернутое в пестрое, сшитое из разноцветных лоскутков, стеганое одеяло, старательно обвязанное веревками.

— А-а-а! — ахнула Люся, указывая на тяжелую ношу Гены и Жени.

И я понял, и все остальные тоже поняли, что близнецы несли не зеркало, а кажется… кажется… портрет.

— Осторожнее! — закричал Нашивочников. — Смотрите не разбейте!

Можно разбить и зеркало, можно разбить и стекло на портрете…

Неизвестный предмет поместили на втором грузовике между ножками кухонного стола.

Изыскатели, взобравшись на обе машины, старательно увязывали вещи.

Юркий Нашивочников, потный, еще более растрепанный и грязный, прыгал и суетился внизу.

Никак не удавалось его спросить, что же было закутано в одеяло.

— Закидывай конец сюда! Захватывай за ножку стола! — кричал Нашивочников.

Витя Большой, стоя наверху, перебрасывал веревку с одного борта на другой, закидывал, зацеплял, увязывал…

Последней выплыла из дома древняя, как старая коряжистая ветла, бабушка. Четыре девочки держали ее под руки.

— На десятом этаже! Туда и сорока не залетит, сыночек мой любимый! Ох, грехи мои тяжкие! — кряхтела бабушка.

— Мамаша, не беспокойтесь, там воздух чище. А погулять захочется — на лифте за пять секунд, а то на балкончик кресло вынесу, — утешал любимый сыночек Нашивочников, бережно усаживая мамашу в кабину.

— Они сейчас уедут! — ужаснулся я.

Мальчики самым невежливым образом поймали Нашивочникова за полы пиджака.

— Дяденька, что там такое? — запищал Витя Перец, указывая на неизвестный предмет в одеяле.

— Портрет, портрет, — вырываясь, бросил на ходу Нашивочников. Голос у него был самый будничный и невозмутимый.

А мы? Мы так опешили, что даже ртов не могли раскрыть. Шоферы завели машины.

— Не уезжайте! Мы с вами поедем! Выгружать поедем! Поможем вещи таскать! — завопила Люся.

Удивленный Нашивочников обернулся:

— Поедете с нами?

— Да, да! — повторяла Люся. — Вам одним будет трудно.

— Какие же вы славные ребята! Какое же вам большое спасибо! — Нашивочников крепко пожал мне руку. — Папаша, благодарю. Садитесь скорее! Тетенька, айда в кабину! — кивнул он Магдалине Харитоновне.

Некогда было обижаться на столь непедагогичные прозвища. Все ребята полезли в кузова, подняли растерявшегося Майкла. Володя, стараясь не запачкаться, тоже осторожно полез наверх. Я сам впервые в жизни занес ногу на колесо. Меня потянули за руки, принялись толкать снизу. Я уселся вместе с Номером Первым у заднего борта на кадку с кислой капустой. Рукой я схватился за край одеяла, скрывавшего великую тайну.

Обе машины выехали из переулка на Большую Садовую. Мы покатили мимо Планетария, мимо Зоопарка, мимо высотного здания на площади Восстания. Ярко горели на солнце новые золотые многоэтажные дома. На передней машине изыскатели затянули песню. Маленький Нашивочников, сидя верхом на шкафу, дирижировал и руками и ногами.

Дорогая моя столица,

Золотая моя Москва!..

Мы, сидящие на второй машине, молчали, время от времени косясь на одеяло.

Женя и Гена попробовали было на ходу развязать веревку на портрете, но только намертво затянули узел.

— Оставьте, приедем — развяжем, — сказала им Люся. Мы повернули направо, переехали Москву-реку.

— Ага, им дали квартиру в новом, Юго-Западном районе Москвы, — догадался я.

Мы поехали через кварталы строящихся домов. Подъемные краны, похожие на допотопных чудовищ, высились там и сям. Дальше, за поворотом, дома уже были построены. Специальная автомашина с помощью лебедки сажала в сквере порядочной толщины липы. Каток медленно двигался по черной асфальтовой дорожке.

Наконец приехали, начали разгружать вещи. Шкаф не влезал в лифт. Снова бесчисленные муравьи потащили его по лестнице.

Я и Люся взяли в руки портрет и поднялись на лифте на десятый этаж.

— Я так волнуюсь, как никогда в жизни, — прошептала она. Дверь в квартиру была открыта. Мы вошли внутрь, поставили портрет в углу большой комнаты.

Там на подоконнике сидела заплаканная молодая женщина с младенцем на руках. Дитя орало, как тысяча поросят…

— Почему так долго? — сердилась женщина. Нашивочников бережно вытащил из-за пазухи кастрюлечку с манной кашей.

— Уберег еще горячую, — оправдывался он. Дитя моментально замолчало.

— Ты только посмотри, какая красота! — улыбнулась женщина; одной рукой она вытирала слезы, другой кормила с ложечки ребенка.

— Да я уже три раза видел, идемте, идемте смотреть. Маленький Нашивочников повел нас по всей квартире, хлопая себя по коленкам, весело отбивая чечетку. Две большие, светлые комнаты были пусты.

В кухне Нашивочников невыносимо долго показывал нам многоцветный кафельный пол, ослепительную газовую плиту, два белых стола с бесчисленными шкафчиками и полочками, холодильник, мусоропровод.

Мы перешли в блистающую белизной и чистотой ванную. Вежливость требовала восхищаться кранами, трубами и прочими коммунальными чудесами. Но по ребячьим лицам я видел, что все изыскатели готовы были лопнуть от нетерпения.

Пришла на кухню бабушка, посмотрела направо, посмотрела налево и прошептала:

— Как в раю!

— Большое, большое вам спасибо! Приходите к нам на новоселье, — благодарили нас улыбающиеся супруги.

«Теперь пора!» Я улучил момент и схватил Нашивочникова за руку:

— Вашу прекрасную квартиру мы осмотрели, теперь покажите ваш портрет, — сказал я и вдруг почувствовал, как учащенно забилось мое сердце.

— Портрет? — переспросил Нашивочников. — Портрет у меня правда знаменитый.

Все столпились вокруг. Мальчики в несколько ножей безжалостно разрезали веревки. Одеяло упало…

Это был не портрет, а огромная увеличенная фотография бравого дяди с галстуком бабочкой, с закрученными усищами и пышными завитыми волосами. Усач стоял во весь рост, опираясь на спинку роскошного кресла.

— Мой отец, — торжественно произнес Нашивочников. Минуты две мы смотрели на фотографию молча; первой начала смеяться Соня, а за нею Галя, потом самым бесцеремонным образом захохотали все остальные. Только Номер Первый и Магдалина Харитоновна сердито нахмурились. Принялся хохотать и сам Нашивочников.

— Удивляетесь, какие усы раньше носили? В пять оборотов завитки! Шестьдесят лет мой батя был мужским парикмахером, а сам я парикмахер дамский.

— Расскажите возможно подробнее все, что знаете о своих предках, о старинных вещах, спрятанных в городе Любце, — строгим голосом начал допрос Номер Первый.

— Любец? — удивленно переспросил Нашивочников. — А где же этот Любец? Я что-то не слыхал.

— Вы ничего не слыхали о Любце? — с негодованием спросил Номер Первый.

— Я там никогда не был. Вы, папаша, меня, наверное, с кем-нибудь спутали…

Магдалина Харитоновна очень расстроилась:

— Подумать только! Мы два часа потеряли зря.

— И вовсе не зря! — воскликнул Витя Большой.

— Мм-да… — проговорил Номер Первый, — историки иногда сворачивают на неправильный путь. Идемте, идемте искать следующего Нашивочникова, — заторопился он.

Мы пожали руки счастливым новоселам, спустились вниз и подошли к ближайшему телефону-автомату.

Глава восемнадцатая

ПОКА ОЧЕНЬ ДОВОЛЬНА ОДНА ЛЮСЯ

Я бросил в щелку автомата две копейки, набрал номер.

— У телефона, — услышал я женский голос.

— Я прошу Семена Петровича.

— А кто спрашивает?

Ну как ответить на этот вопрос, да еще заданный таким раздраженным тоном?

— Знаете, это ужасно долго объяснять. Можете ли вы позвать Семена Петровича самого?

Я волновался и почему-то энергично жестикулировал.

— Еще раз повторяю: кто спрашивает?

Я чувствовал, эта женщина на другом конце провода начинает злиться все больше и больше.

— Я человек вам незнакомый, но мне крайне необходимо видеть Семена Петровича. Пожалуйста, позовите его.

Должно быть, подействовали мои мольбы и оригинальная просьба — «видеть» по телефону. Голос в трубке несколько смягчился.

— Семен Петрович подойти не может. Что ему передать?

— Тогда разрешите нам к нему прийти. Право, ненадолго. Мы изыскатели. Если бы вы знали, как это важно и для нас и для него самого!

— А сколько вас? — Голос в трубке опять начал раздражаться.

Почему я не соврал! Почему сказал правду!

— Нас только тридцать два человека и еще собачка.

— Вы с ума сошли! Он три года лежит в постели! — завопил телефон, и трубку повесили.

Пропали две копейки!

— Ну как, договорились? — спросил Номер Первый.

— Да не совсем, — неуверенно ответил я и дословно передал наш телефонный разговор.

— Что же делать-то? — Номер Первый задумчиво потер лысину.

— А вот что, — сказала Люся. — Мы туда пойдем, позвоним, нам откроет эта злюка, не будет нас пускать. Вы начнете вести с ней переговоры, а я одна незаметно проскользну к тому больному старичку и скажу ему: «Дедушка, милый, не пугайтесь, простите меня» — и быстро-быстро все ему объясню.

— Нет, нет! Врываться в чужие квартиры — это может окончиться таким скандалом! — запротестовала Магдалина Харитоновна.

— Никто не будет врываться. Войдет одна Люся. Что тут такого? — сказал я.

— Другого выхода нет! — вздохнул Номер Первый.

К счастью, Семен Петрович жил недалеко, и мы пошли к нему также пешком.

Майкл всегда был исключительно вежливым псом. За эти дни он видел на улицах много собак, со всеми ними любезно здоровался, приветственно помахивая хвостом.

Но когда мы уже подходили к дому Семена Петровича, нам встретилась пожилая дама в кособокой красной шляпке. Дама держала на ремешке пучеглазую, тонконогую черную собачонку.

Эта собачонка ни с того ни с сего с неистовым лаем набросилась на Майкла. Не ожидавший нападения Майкл оторопел и оскалил зубы.

— Трильби, назад!

Дама удержала собачонку, Номер Первый удержал Майкла, мы благополучно разошлись и тотчас же позабыли и даму и собачку Трильби.

Мы подошли к дому, где жил Семен Петрович, и поднялись по лестнице на второй этаж. К нашему удовольствию, дверь в квартиру оказалась незапертой. На двери была прибита медная дощечка. Я с удивлением прочел фамилию известного писателя, автора нескольких исторических романов о далеком прошлом нашей родины.

Есть романы, которые прочтешь очень быстро и, кажется, с интересом, а на другой день позабудешь. А попалось мне однажды в руки произведение этого писателя, и я так уткнулся в книгу, что, несмотря на протесты жены, всю ночь не отрываясь читал. И потом мне всё снились славные витязи, страшные битвы, победы, походы, осады и другие героические картины далекого прошлого нашей родины.

— Дети, мы не туда попали! — с ужасом воскликнула Магдалина Харитоновна.

Но было уже поздно. Сперва прошмыгнули в темную прихожую оба близнеца, за ними двинулись остальные. Мы, взрослые, не успели их удержать и тоже вошли в темноту. Куда идти дальше?

Вдруг что-то металлическое со звоном покатилось по полу. Витя Перец приглушенно фыркнул, за ним прыснули остальные.

— Кто здесь? Кто здесь, я повторяю! — послышался откуда-то из тьмы старчески надтреснутый голос.

— Это мы, — пискнула Соня. И все засмеялись.

— Слева от наружной двери — выключатель, — продолжал тот же невидимый голос.

Лампочка вспыхнула под потолком и осветила просторную мрачную переднюю с вешалками, шкафами, с громадным зеркалом. Две высокие темные двери вели в комнаты.

— Теперь идите сюда, — приглашал таинственный голос. Мы открыли правую дверь и невольно зажмурились от яркого солнечного света.

Ни стен, ни даже пола почти не было видно в этой большой странной комнате. Все мало-мальски свободное пространство заставили книги. Вдоль стен в десять рядов, от пола до самого потолка, шли книжные полки, за стеклами шкафов выстроились тома в пестрых, тисненных золотом переплетах. На столах, под столами, на креслах, под креслами, просто на ковре стояли аккуратными стопками книги всех размеров.

А посреди комнаты лежал на диване, прикрытый белой лохматой медвежьей шкурой, старый-престарый Дед Мороз с длинными белыми волосами, с длинной белой бородой. Его белые с синими жилками руки держали книгу. Вокруг него на подушке, на одеяле, на столике между пузырьками с лекарствами тоже были разбросаны книги. Ножки у стола почему-то были в виде лебедей, а на спинке дивана висели старинный татарский колчан с громадными стрелами и богатырский шлем. Мы глядели на Деда Мороза молча и испуганно; он глядел на нас с любопытством и улыбался.

Ужас охватил меня. Нам нужен некто Нашивочников, а мы попали к знаменитому писателю. Магдалина Харитоновна дернула меня за рукав. Она переживала то же, что и я.

— Ну-с, мальчики и девочки, так кто же вы такие, откуда? Сядьте и расскажите.

Из-под белых косматых бровей на нас глянули ласковые серо-голубые глаза.

Мы все, стараясь не шуметь и ничего не задеть, осторожно расселись по креслам, по книжным стопкам, просто на полу на ковре.

Выступила вперед Магдалина Харитоновна.

— Произошло весьма прискорбное недоразумение. В телефонной книге перепутано, нам нужны не вы, а Семен Петрович Нашивочников.

Старик долго смеялся ласковым смешком.

— Да, это моя настоящая фамилия, а на дощечке, на дверях — мой литературный псевдоним.

Наступило напряженное молчание. Я просто не знал, как начать разговор.

— Что ж вы молчите? — Полузакрытые глаза Деда Мороза продолжали глядеть на нас ласково и чуть с усмешечкой.

— Какая гибель книг! Вы не боитесь, что они вас придавят? — первым задал вопрос Витя Перец.

— Неужели вы их все прочли? — спросила Галя. Дед Мороз усмехнулся:

— Да. Чтобы написать одну тоненькую книжку, иногда надо прочесть тысячу толстых.

Белые пальцы старика забарабанили по одеялу.

— А у вас, наверное, есть и очень редкие книги? — спросил Витя Большой.

— Да, вот здесь, — Дед Мороз оживился и кивнул на пол, подле изголовья, — мои величайшие богатства: «Речи Цицерона» — французская рукопись четырнадцатого столетия, «Российская Вивлиофика», «Притчи Эссопа» 1700 года. Всю жизнь я собираю книги.

В эту минуту в комнату влетела та самая пожилая дама со своей ничтожной собачонкой на ремешке. Выпуклые слезящиеся глаза собачонки снова уставились на Майкла с неистовой злобой. Трильби дрожала и рычала. Такие же черные выпуклые глаза дамы глядели на ребят с явной враждебностью.

— Так это вы к нам шли со своим отвратительным псом? И вас я предупреждала по телефону? Вы слышите — мужу необходим покой! Он очень больной человек, — шипела дама.

— Успокойся сама и успокой Трильби. А лучше иди на кухню и не мешай мне разговаривать с моими гостями, — размеренно и твердо сказал Дед Мороз.

— Никак не больше десяти минут, — послышалось шипение возле моего уха, и дама с собачонкой исчезли.

— Ну-с, уважаемые гости, расскажите же наконец, откуда вы. — Дед Мороз продолжал приветливо улыбаться.

— Мы из Золотого Бора, — ответила Люся.

— А я из Любца, значит, почти что ваш земляк! — воскликнул старик и очень обрадовался, узнав, что мы только что побывали в его родном городе. Он уехал из Любца еще в юные годы и никогда туда не возвращался, хорошо помнит белые кремлевские стены. — А дворец Загвоздецких цел? Как приятно слышать, что там теперь школа!

Узнав, что мы ищем портрет Ирины Загвоздецкой, он приподнялся на локтях.

Рассказывала Люся все подряд, точно, быстро, без запинки, словно отвечала урок. Дама с пучеглазой собачонкой раза три заглядывала в дверь, но Дед Мороз резким движением руки каждый раз отсылал ее на кухню. Не отрываясь глядел он на Люсю и тяжело дышал, его длинные пальцы нервно перебирали бороду.

— Послушайте, дети мои, да вы знаете, что рассказали? У меня хранится старинная рукопись. Я всегда считал, что это собственное сочинение моего прадеда, Прохора Андреевича. Он видел в Любце известный натюрморт, знал легенду об Ирине Загвоздецкой, полюбившей крепостного, приукрасил эту легенду и написал поэтичную повесть, якобы от имени этого самого крепостного. Я даже собирался издать эту повесть. Но я никогда не подозревал, что все события, описанные там, сущая правда. Действительно, в рукописи упоминаются оба кинжала, и натюрморт, и портрет…

— Он у вас? Где спрятан портрет? — воскликнула Люся.

— Где портрет? — растерянно переспросил старик. — Я тоже не знаю. Я никогда и не слыхал о спрятанном портрете. Ни теперь, ни в детстве. Только что в рукописи. Впрочем, я всех родных давным-давно порастерял.

— Э-э-э-э!.. — Номер Первый заикался. — А вы не предоставите нам возможность ознакомиться с этой рукописью?

— Вон там. — Старик протянул свою белую руку и указал на самый верх правой стены. — Подставите лесенку, прочтете указатели — «полка семь, отделение Д». Ищите папку с надписью «Бумаги моего прадеда».

Витя Большой поднялся по маленькой стремянке на самый верх.

Вошла дама в сопровождении своей противной Трильби. В руках она держала блестящий никелированный йодное с двумя такими же блестящими тазиками с горячей водой.

— Вы его мучили целый час! — сказала она. — Тебе надо делать процедуры.

— Потом, потом, умоляю тебя, немножко подожди! — отмахивался Дед-Мороз.

Далее события развернулись с невероятной быстротой.

Трильби прошмыгнула под нашими ногами и тяпнула Майкла возле хвоста.

Нет, такую обиду наш благородный пес не мог снести. Он бросился на Трильби, та увильнула и подкатилась под стремянку. Майкл прыгнул за ней, Витя Большой, стоявший на самой верхней перекладине, не удержался и вместе с толстенной папкой «Бумаги моего прадеда» полетел вниз. Дама, испуганно вскрикнув, отскочила в сторону, поднос и оба тазика с оглушительным звоном упали, горячая вода разлилась по ковру. А ведь на ковре, рядом с диваном, лежали самые ценнейшие книги.

Дед Мороз охал, бессильно показывая на поток, грозивший погубить библиографические редкости. Майкл с рычанием рвался к Трильби. Витя Большой оттаскивал Майкла, дама спасала Трильби, мы все без толку суетились по комнате.

Вода между тем подобралась к самым книгам…

Люся самоотверженно сорвала с головы цветной шелковый платок и бросилась вытирать лужу. А ведь этот платок был ее гордостью, перед каждым зеркалом она его поправляла.

— Цицерона не замочили? — простонал Дед Мороз.

— Нет, нет, не беспокойтесь.

— А Эссопа?

К счастью, Люся спасла все редкости.

— Девушка, милая, — обратился Дед Мороз к ней, — большое, большое вам спасибо! А что это у вас в руке? — вдруг испуганно спросил он ее.

Люся грустно глядела на свой безнадежно испорченный платок.

Дед Мороз быстро повернулся к даме:

— Сейчас же принеси оба сари. Та удивленно посмотрела на мужа.

— Принеси, прошу тебя, принеси. Дама пожала плечами и вышла.

Все очень быстро успокоились. Лужа была вытерта старыми газетами. Трильби забилась между книжными стопками. Витя Большой крепко ухватил Майкла за ремень.

Вернулась дама с двумя свертками материи и попросила Люсю помочь. Обе они развернули поперек всей комнаты длинные шелковые полотнища. Мы все буквально разинули рты.

Одно было цвета зари, с золотой бахромой, с вышитыми золотом причудливыми узорами. В дрожащей руке Люси оно все переливалось алыми, оранжевыми, желтыми, огненными красками.

Другое было нежно-сиреневое, вышитое серебром. Даже сама сирень не бывает такого нежного оттенка. Только на весеннем небе пред утренней зарей иногда на мгновение можно поймать подобные тона.

— Эти сари, одежда индийских женщин, — подарок моих друзей индусов, — объяснял Дед Мороз. — Девушка, вы спасли мои любимые книги. За это я вам дарю одно сари…

— Что ты! — невольно вырвалось у дамы.

— Не спорь! Все равно они в шкафу без толку лежат. Не спорь, пожалуйста. Иначе не буду принимать твои лекарства. Лучше помоги ей одеться. Девушка, выбирайте.

— Да что вы, что вы! — бормотала оторопевшая Люся.

— Я повторяю — выбирайте, — настаивал Дед Мороз. Едва дыша, Люся выбрала сиреневое.

Дама завертела Люсю, забинтовала ее с ног до пояса, перебросила материю через плечо.

— Повернитесь еще раз, моя милая. — И сколько мышьяку было в этой фразе дамы.

— Существует тридцать два способа одевания сари, — объяснял старик.

Наконец Люся предстала перед нами, изящная, тоненькая, зардевшаяся от радости.

— Остается только поставить красную точку на лоб, — более чем любезно вставила Магдалина Харитоновна.

Еще в самый разгар переполоха Номер Первый завладел папкой «Бумаги моего прадеда», развязал тесемки и в укромном уголке стал перелистывать пожелтевшие страницы. Сейчас он подошел к Деду Морозу.

— Я вас очень прошу… Для нас это так важно! — От волнения он чуть не плакал. — Пожалуйста, дайте нам на время эту рукопись.

— Вы хотите взять папку с собой?

— Мы вам, честное слово, скоро вернем. Мы ее будем беречь, — умолял Номер Первый.

— Ну, берите, под вашу личную ответственность. Только осторожней обращайтесь. Вернете, когда… когда все найдёте.

Наконец мы ушли, провожаемые милой и доброжелательной улыбкой Деда Мороза и не особенно дружелюбным взглядом его сердитой супруги.

Номер Первый нес под мышкой драгоценную папку. Люся несла завернутое в газету сари. Мы все удивлялись: из шестиметрового куска материи сверток получился размером с белую булку средней величины.

Где же нам устроиться читать рукопись вслух? На сквере, что на площади Восстания? Да там каждая лавочка занята то старичком, то старушкой, то мамашами с малыми детками. Усесться в кружок на травке? Запрещается.

— Пошли в гости к Номеру Шестому, художнику Иллариону, — предложил Номер Первый.

Снова решили идти пешком.

— Нашивочников, Нашивочников, — бормотал я.

Где, когда слышал я эту фамилию? Словно крошечный буравчик ввинчивался в мой лоб. Я шел сзади всех и силился припомнить. Соня шагала в паре с Галей. Ее бровки были нахмурены, она сопела и, видно, тоже припоминала.

Глава девятнадцатая,

В КОТОРОЙ ЧИТАЕТСЯ СТАРИННАЯ РУКОПИСЬ

Нам открыл дверь молодой человек, высокий, сутулый, лохматый, тощий, с длинным, острым носом, с длинной шеей, украшенной острым кадыком. Его небритое лицо загораживали очки, оправа которых в двух местах была неумело скреплена суровыми нитками. Одет он был в зеленый балахон, весь испачканный красками. На его светлых волосах боком сидел синий дамский берет. Только большие серые глаза… Впрочем, о глазах лучше расскажу позднее.

Он стоял на пороге своей квартиры, с чрезвычайным удивлением оглядывал всех нас из-под очков и никак не мог понять: собственно, кто мы такие и зачем явились?

— Ларюша! Что же ты меня не узнаешь! — воскликнул Номер Первый.

Оба бросились на шею друг другу и многократно облобызались.

— А это кто ж такие? Всё ваши дети?

— Не совсем мои, — ответил Номер Первый, — только мои большие друзья.

— Пройдемте, пожалуйста, — несколько растерянно произнес хозяин.

Удивительная квартира представилась нашим глазам: кухня, передняя и одна-единственная огромная, в пять окон, комната вроде школьного физкультурного зала.

Все мы с чрезвычайным любопытством оглядывали помещение. В углу стояла раскладушка, застланная старым стеганым одеялом, а все остальное скорее напоминало подвал художественной школы, куда сваливают разное разломанное скульптурное барахло: гипсовые туловища, головы, обломки гипсовых рук и ног.

Мебель выглядела несколько странной: старые, изъеденные короедом табуретки, облезлая зеленая лавочка, верно в незапамятные времена притащенная с бульвара, стол из неструганых досок на козлах и рядом — редкой красоты вычурное бюро XVIII столетия красного дерева с перламутровыми блестками, а на бюро — старинные бронзовые часы со змеей, обвивающей вазу. У окна стояло такое же старинное резное кресло, обитое золотой, несколько засаленной парчой. Мольберты, большие и маленькие, цельные и разломанные, с какими-то хитроумными приспособлениями, валялись там и сям…

А на полу… Боже мой! Когда в последний раз подметался этот пол? Многочисленные свернутые в трубки холсты для картин, куски картона, вороха бумажек, старых газет, книги, растрепанные и сравнительно новые… Среди мусора попадались тряпки, черепки посуды, корки хлеба, селедочные скелеты, пустые консервные банки и уж не знаю что — за слоем пыли невозможно было разобрать.

Мы столпились у двери и, не решаясь садиться, с любопытством разглядывали обстановку. Я видел — здесь читать рукопись нам было просто негде.

Только Майкл не растерялся: вытащил из кучи здоровенный говяжий мосол и с аппетитом принялся его разгрызать. За Майклом последовал и Женя-близнец. Он один из всех ребят бочком-бочком подобрался к мусору и начал в нем копаться; вытащил треснутую палитру, старые кисти, тюбики с высохшими красками и все это стал складывать в кучу.

Оригинальный хозяин словно не замечал нашего удивления. Он снял очки и начал разглядывать нас. Меня поразили его чуть прищуренные живые серые глаза, они не глядели, а будто обшаривали нас, и я понял: эти глаза не интересуются нами самими, а ищут на смуглых лицах ребят, на их белых рубашках, на красных галстуках игру света и тени, рассматривают нас с точки зрения той будущей картины или тех эскизов и набросков, какие удастся нарисовать.

Я вспомнил статью, недавно напечатанную в «Комсомолке», о молодых художниках. Автор написал несколько очень хороших слов об этом человеке, предсказал ему большое будущее, если только он не перестанет неустанно и усердно работать над своими произведениями.

— Покажи нам, Ларюша, что ты рисовал все эти годы, — сказал Номер Первый и обернулся ко мне. — Рукопись придется читать на вашей квартире, — шепнул он.

— У меня тут немного, покажу разве только последнюю картину, — ответил Ларюша.

Он отдернул покрывало с самого большого мольберта: белокурый юноша в засаленной гимнастерке, в сапогах, с гаечным ключом в руках, верно тракторист, стоял рядом с молоденькой загорелой девушкой в белом платочке и кофточке, в темно-синей юбке, в тапочках на босу ногу. Видно, юноша застиг ее врасплох на тропинке, и она как шла с пруда с ведрами на коромысле и с тазом выполосканного белья, так и остановилась и поставила ведра и таз на травку. Полузадумчиво, полунасмешливо она грызла былинку, ее губы и глаза чуть улыбались. Видно, в душе она была очень довольна, что вот такой хороший парень робеет перед ней и так неумело объясняется в любви. А позади столпились радостные зеленые березки, ярко освещенные косыми утренними лучами солнца; за березками виднелся конец деревенской улицы — два деревянных дома с палисадниками…

— Это вы, вы всё сами нарисовали? — Женя уже успел вооружиться кистями, выдавил на палитру краски и теперь стоял перед Ларюшей и во все глаза глядел ему в рот.

— Конечно, сам нарисовал, — удивился Ларюша. Картина всем нам очень понравилась.

— Вот только… — начала было Люся и осеклась.

— Что — только? Говорите, говорите, я всегда прислушиваюсь…

— Неужели девушки всегда так бывают довольны, когда им объясняются в любви? По-моему, они должны очень смущаться, — сказала Люся и сама смутилась и густо покраснела.

— Вы так полагаете? — очень серьезно спросил Ларюша. — Во всяком случае, большое вам спасибо за совет. Я подумаю. Возможно, я недостаточно знаком с психологией девушек, — добавил он.

— А очень долго вы рисовали картину? — спросил Женя.

— Больше двух лет.

— Ой ли?

— Сейчас докажу, — улыбнулся художник.

Он нагнулся и из кучи в углу стал выбирать холсты и куски картона и показывать нам эскизы и наброски.

Вот тракторист: то он стоит подбоченясь, то опустив руку. Вот девушка: то совсем босая, то в тапочках, то былинку грызет, то платочек вертит… Потом пошли детали: куст чертополоха на первом плане, отдельно — сапоги тракториста, два картона тропинки, несколько холстов домов, мокрое белье в тазу, ведра с водой и рядом — лежащее коромысло. Видно, художник много разъезжал повсюду, наблюдал, искал и, когда наконец находил, накидывался и рисовал с натуры то, что, по его мнению, могло пригодиться для задуманной картины.

Всем нам очень понравились произведения Ларюши. Но Женя-близнец, кажется, позабыл все на свете. Он так и вцепился в рисунки, рассматривая внимательно все подробности.

Я наконец начал различать обоих черненьких близнецов не только по цвету их ремней. Гена, тот, что с рыжим ремнем, был просто мальчик как мальчик — бегал, прыгал, смеялся вместе со всеми, а у Жени-художника глаза были то чересчур задумчивые, то, наоборот, неестественно блестящие от возбуждения.

— А где эти ведра, которые вы так здорово тут изобразили? — улыбаясь, спросила Люся.

— Ведра? Вот тут, на кухне.

Неожиданно Люся стала перед художником во фронт, приставила руку к виску и отрапортовала:

— Товарищ Номер Шестой! Пионеротряд Золотоборского дома пионеров просит вас разрешить нам заняться генеральной уборкой вашей художественной мастерской.

— Да что вы, что вы! — бормотал сконфузившийся Ларюша. — Ко мне одна бабушка приходила убирать, теперь заболела. А я очень много разъезжаю, очень много работаю над картинами и думаю о них с утра до вечера и, кажется, правда иногда забываю о чистоте. Разве уж так грязно?

— Потрясающе грязно! — воскликнула Люся.

— Надо лопату и носилки, — деловито добавил Витя Большой.

— А где у вас во дворе мусорный ящик? — спросила Галя. Оказывается, беззаботный Ларюша даже не знал, куда выносят мусор. Ведь он сам никогда ничего не выбрасывал.

— Ладно, найдем, — сказал Витя Большой.

Из старых картинок, из планок от разломанных мольбертов мальчики смастерили, правда, не лопату, а совок и нечто вроде носилок.

— Девочки, осторожнее: на полу осколки стекла и посуды, — предупредила Магдалина Харитоновна, выходя с нами во двор.

Мы, взрослые, решили прогуляться по тротуару вдоль ряда чахлых липок. Володя-Индюшонок, стоя под деревом, скучал в своих небесно-дымчатых брюках. Ребята тем временем протащили мимо нас не менее десяти носилок мусора.

Номер Первый стал подробно рассказывать Ларюше о наших поисках, о расшифрованном письме, о рукописи.

Ларюша слушал, но, по-моему, не очень внимательно. Его глаза безучастно скользили по сторонам.

На крыльце появилась Люся.

— Скоро кончим! Можно будет читать! — крикнула она. Ларюша сразу оживился. И я понял, почему он так переменился и просиял.

Уж очень картинна была Люся на крыльце, ярко освещенная солнцем, тоненькая, жизнерадостная, раскрасневшаяся от работы, с растрепавшимися светлыми волосами.

Вдруг раздался отчаянный вопль Володи-Индюшонка.

Оба близнеца потом уверяли, что они споткнулись с носилками и нечаянно, честное слово нечаянно, уронили консервную банку с желтой краской как раз возле прислонившегося к палисаднику Володи. Так это было или не так, но на небесно-дымчатых брюках Володи появилось несколько ярко-желтых пятен.

— Не стой без дела на дороге! — говорил Витя Большой. — Мы убираем, а он руки в карманы!

— Первый раз надел! — со слезами на глазах жаловался Володя.

Наконец нас позвали. Пол в комнате был еще сырой, мебель расставлена и блестела, книги лежали стопками, свертки холстов превратились в аккуратную поленницу.

— Чрезвычайно вам всем благодарен, чрезвычайно благодарен, — повторял несколько смущенный Ларюша и прижимал руку к сердцу. — Да, что же это я вас ничем не угощаю! — вдруг встрепенулся он и побежал на кухню.

Он поставил на газовую плитку громадный жестяной чайник с отвалившейся ручкой, из бюро XVIII столетия вытащил несколько связок сушек, очевидно прошлогодней давности. Мы так проголодались, что сейчас же набросились на угощение; через две минуты от связок остались одни веревочки.

А Номер Первый наконец уселся на кончик бульварной скамейки и уткнул нос в папку «Бумаги моего прадеда». Он положил ногу на ногу. Вся его поза выражала величайшее наслаждение, ноздри и щеки раздувались.

Мы все запротестовали:

— Читайте, читайте вслух!

— Одну минуточку! — Ларюша вскочил. — Вы… — обратился он к оторопевшей Люсе, — я очень хочу вас писать.

— Меня? — удивилась и покраснела Люся и стала быстро причесываться.

— Вы ее рисуйте не в этом платье, — выскочила вперед Соня. — У нее есть другое, гораздо лучше.

Девочки тут же развернули пакет и начали закутывать смущенную Люсю в сари.

— Как это красиво! Какой нежный тон! Как гармонирует с цветом вашего лица! — повторял восхищенный Ларюша.

У девочек что-то не ладилось с одеванием Люси.

— Скоро вы? — нетерпеливо спрашивали мы.

— Сейчас, сейчас! — Теперь и Ларюша бросился на помощь.

Он усадил очень довольную, сияющую Люсю в кресло XVIII столетия, стал поправлять складки материи.

Люся положила обе обнаженные руки на подлокотники кресла.

Ларюша еще раз перекинул бахрому на конце сари, отошел в сторону, прищурился, взял кисть и палитру… Сейчас он забудет все на свете…

— Можно, можно? Милый художник, я тоже… Дайте картон и мольберт.

Неужели Ларюша скажет «нет» на эти бессвязные мольбы Жени?

— А ты сумеешь? — улыбнулся он.

— Я только немножечко попробую.

Ларюша дал мальчику все необходимое. И оба они, один высокий, другой маленький, стали рядом за свои мольберты и начали писать картины.

— А теперь читайте, — попросила Люся Номера Первого.

— Ну-с, я приступаю! — сказал тот, повернулся лицом к окну, надел очки и начал читать:

«КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ»

Родился я в семье крестьянина-хлебопашца близ древнего и славного города Любца. О, если бы остался я на всю жизнь крестьянином и пас телят господина своего, сколь бы счастливее и радостнее протекала жизнь моя! Но, увы, удел мой оказался иным!

У барина моего, помещика и отставного полковника Загвоздецкого, в городе Любце имелся хрустальный завод, на каковой и определили меня, двенадцатилетнего мальчонку.

Первый год с метлой в руках ходил я по заводскому двору и возле печей, а потом один мастер заметил мое любопытство к рисовальному и граверному делу и стал меня по вечерам обучать, как владеть карандашом и резцом. Также обучил он меня и грамоте.

И столь велики у меня оказались способности и к грамоте, и к рисовальному искусству, что я уже на третьем году смог скоро читать и писать и по арифметике до сложных процентов достиг, а по рисованию любые узоры от руки и на стекле иглою и на бумаге пером выводить научился.

Барину главный приказчик и подскажи: чем заезжих немцев-художников со стороны выписывать и им большие деньги платить, не сподручнее ли из своих крепостных умельца выискать, для каковой надобности послать его в Санкт-Петербург обучаться? И указал приказчик на меня.

Барин велел тотчас же меня привести. Я пришел, барин милостиво к руке своей меня допустил. А в те поры дочка баринова, девочка лет двенадцати, вся в кружевах, в платье голубеньком, как птичка лазоревая, из парка прилетела, к отцу ласкаться начала и на меня взглянула. А очи у нее были как две вишни спелые. Тех-то очей я вовек не забуду. Барин потрепал дочку свою по щеке, она засмеялась и вновь в сад упорхнула.

А барин мне кулаком пригрозил: ты смотри там у меня, учись, не балуй, выучишься — человеком сделаю. А кулак у барина был вроде конского копыта. Он этим кулаком у своих дворовых не один десяток зубов повыбил.

Так и привелось мне попасть в Санкт-Петербург. А было мне тогда четырнадцать лет. Жительство я имел при собственном доме своего барина, у его тамошнего управителя — Пантелеймона Петровича Семикрестовского. Ах, какой это был редкостной души человек! Коли бы все господа были такими, как легко крепостным рабам жилось бы при них! Он меня по голове раза два погладил и сам повел в подготовительное отделение при Академии художеств определять.

Обучался я четыре года. Сколь счастливо и радостно жилось мне в ту пору! И сейчас глаза мои наливаются горькими слезами, как вспоминаю я те годы. Вставши утречком раненько и закусив хлебом с луком, бежал я по морозу в тот дворец с колоннами. С утра до позднего вечера обучался я наукам разным — закону божию, истории, геометрии, астрономии, анатомии, мифологии, обучался и живописи, и рисовальному мастерству, и граверному. Бывало, все давно уже разойдутся, а я все сижу и гипсовую статую с натуры списываю. Вместе со мной на одной скамье сидели и дворянские дети, и поповские, и чиновничьи; были и крепостные вроде меня.

Сдружился я с одним крестьянским сыном с Украины — Тарасом звали его… Много мне о своей отчизне он рассказывал, о синей реке Днепр, о белых хатах, о вишневых садах и песни украинские пел, больше печальные. Видно, и на Украине тяжка была участь поселян. Сей Тарас читал мне и стихи собственного сочинения, столь же прекрасные, как и его живописное искусство.

Ах, Тарас, Тарас! Куда теперь закинула тебя судьбина? Спустя много лет рассказал мне про тебя один разжалованный в солдаты гвардейский поручик, будто твоими талантами заинтересовались два великих мужа: господин стихотворец Жуковский и господин живописец Брюллов.

Господин Брюллов своей чудодейственной кистью написал портрет господина Жуковского. Этот портрет был разыгран в лотерее, а на вырученные деньги друзья выкупили Тараса на волю у помещика.

А в те годы господин мой решил не дожидать, как я закончу обучение свое, и приказал мне явиться в город Любец; пожелал он на своем хрустальном заводе поскорее для пользы дела употребить мастерство мое.

Благодетель мой Пантелеймон Петрович отписал тогда барину, почтительнейше советуя хоть годик еще погодить меня вызывать».

Тут Номер Первый прервал чтение и нервно полез во внутренний карман своего пиджака.

— Помните то письмо, которое я откопал в архиве За-гвоздецких? Я вам уже его читал: управитель пишет полковнику из столицы, уговаривает его не вызывать какого-то Егора в Любец, просит — пусть мальчик продолжает учиться — в Академии художеств. Вот так, по кирпичикам, по кусочкам, историки восстанавливают истину. И я знаю, мы с вами в конце концов доберемся до этой истины, — торжественно заключил Номер Первый и вновь вернулся к чтению рукописи.

«Барин и во втором письме приказал немедля меня направить в Любец. И вот я после пяти лет разлуки вновь на родине, целую крест на могиле моего покойного родителя, обнимаю плечи многострадальной моей матери.

Столь непривычна показалась мне темная жизнь поселян! Спать вместе с братьями и сестрами моими на полатях; телята и ягнята внизу топчутся, окошко — только руку просунуть, а дым из печи прямо в избу идет и выходит через сени на улицу.

Каждое утро отправлялся я на хрустальный завод. Там отвели мне уголок, в коем я трудился.

В ту весну случилось в нашем Любце небывалое происшествие: удивительная птица объявилась, песочно-желтого оперения. Без особого страха летала она вместе с грачами и галками по садам городских мещан и в барском парке.

Увидели сие чудо наш барин и молодая барышня и приказали изловить. Барин пообещал рубль серебром за добычу, но поймать ее живьем не удавалось, и барин тогда ее застрелил.

И тут меня позвали во дворец. Барин спросил меня, смогу ли я эту птицу запечатлеть на картине совместно со многими иными предметами. Я сказал, что написать картину на манер голландского натюрморта берусь, только осмелился возразить: не слишком ли много предметов желает барин на картине поместить.

Барин кулаком стукнул по столу и приказал мне молчать.

«Как пожелаю, так ты, холоп, и выполняй!»

А в эту пору молодая барышня появилась. Она сама выбрала те предметы, каковые по ее воле я должен был на картине изобразить.

Имелось у барина два драгоценных турецких кинжала с вделанными в серебряные рукояти камнями яхонтами-рубинами. Еще когда генерал Кутузов мир с турками заключал, а барин при нем состоял, он привез те кинжалы из дунайских стран.

Барышня положила один кинжал на стол, немного правее птицы.

Дня за два ранее управитель принес с завода нового образца бокал с моим узором. Барышня поставила этот бокал сзади. Барин было заспорил, хотел переставить бокал правее, но барышня вырвала его у своего родителя, да столь неловко, что выпустила бокал из пальчиков своих, и он покатился на ковер и край его отбился».

Тут Номер Первый чуть-чуть кашлянул, но взял себя в руки и продолжал чтение:

«Так я стал писать натюрморт, составленный всего из трех предметов — птицы, кинжала да бокала с отбитым краем.

Какое наслаждение писать! Ни о чем ни думы, ни заботы. Очертания предметов на картине еще не четки, и цветные пятна еще расплывчаты, а ты, забыв обо всем на свете, тонкой кистью переносишь краски с палитры на холст. Блеск на бокале долго мне не давался, а потом я поставил белилами лишь два пятнышка размером с гречишные зерна, и бокал тотчас же заиграл, будто роса на солнышке.

Барышня всякий день приходила и садилась молча в углу на скамеечке и наблюдала, как я пишу. И все чаще, и все пространнее заговаривала она со мной о живописи, о книгах разных… Осмелился я однажды рассказать ей о злосчастной участи мастеровых на нашем заводе. Она и не ведала, что несчастные по шестнадцати часов кряду стекло выдувают в столь тесном, душном и темном подвале, наполненном ядовитыми свинцовыми парами.

Как закончил я картину, явился барин. Он было даже руку свою мне для поцелуя протянул, а как увидел, что я в углу картины расписался, весь побагровел и приказал подпись замазать — не приличествует-де холопу свое имя на картине ставить. А все же я барина перехитрил: такую подпись-загадку поставил, что он и не заметил ее.

Барин на другой день вновь приказал мне прийти и спросил, смогу ли я написать портрет его дочери…»

Номер Первый остановился, налил себе чаю, выпил.

— Вы слышите, слышите? — закричал он, подняв руку кверху. — Значит, портрет Ирины Загвоздецкой действительно существует!

— И мы его найдем во что бы то ни стало! — подхватил Витя Большой.

— Поиски возможны лишь до окончания школьных каникул, — добавила Магдалина Харитоновна.

— Вы устали? — спросил Ларюша Люсю. Не отрываясь, он писал ее портрет.

— Нет, нет! — сказала Люся. Номер Первый продолжал:

«У меня от счастья даже дыхание остановилось и голова затуманилась. Мог ли я мечтать, что три месяца кряду буду видеть и писать самое прекраснейшее лицо, какое я только встречал. Слышал я, что мать барышни была пленная татарка. Всю благоуханную красу Востока передала она дочери.

Барышня сама выбрала платье под цвет бледной сирени, с дорогими французскими кружевами. Она села в кресло, слегка наклонила вперед свой тонкий стан; ее обнаженные руки, словно изваянные из мрамора великим Фидием1, облокотились на ручки кресла…

Так, сидящую в кресле, и задумал я ее писать. За три дня я набросал углем очертания фигуры и приступил к письму красками. Всякий день по три часа утром и по три часа после обеда писал я портрет. И все это время я ни о чем другом не мыслил, не рассуждал; иной день позабывал кусок хлеба проглотить. Я плохо спал. Лицо мне никак не давалось, особливо глаза. Три раза я принимался и три раза соскабливал. Выходило лицо будто каменное, неживое.

А глаза у барышни, видно, тоже были от матери. Наружные края верхних век шли полукругло и чуть закрывали карие зрачки. И оттого разрез ее глаз был как два полумесяца.

Барышня видела мои незадачи, но молчала и с превеликим терпением продолжала сидеть в кресле. Пришлось мне на время оставить лицо; стал я писать платье, руки, задний план…

Однажды позвала барышня меня с собой гулять. И все чаще и все смелее заговаривал я с нею, госпожою своей.

Как-то барин уехал в Москву. Теперь мы обедали с барышней за одним столом, и я осмелился принимать пищу в ее присутствии.

Жительство мне она устроила во дворце, в небольшой каморке, близ кухни. Весь день мы проводили вместе — или я писал портрет барышни, а коли погода была отменная, гулял с нею по полям и в парке; а то садились мы рисовать акварелью пейзажи — нашу речку, наш кремль; в дождь и по вечерам мы беседовали в библиотеке и читали книги.

Был у барышни брат маленький. Жестоко ревновал он меня к ней. Глядел он на меня, как волчонок, и я чувствовал: ненавидит меня, как врага своего. А однажды подскочил он ко мне и чуть палец не укусил. Это чтобы не смог я портрет писать. Видно, он-то и сказал отцу обо мне и барышне.

Барин приказал мне явиться к нему в кабинет, стукнул кулаком по столу и запретил мне видеться с его дочерью не иначе как во время писания портрета.

Я сказал барышне, она ответила:

«Не бойся ничего. Я одно слово произнесу, и отец голову покорно склонит и всегда мою волю исполнит. Мы будем всегда вместе».

Слово «всегда» она произнесла дважды с особым ударением и на меня взглянула.

Мною овладело чувство сильное и страшное, о каковом я даже боялся и помыслить. И я понял: и она питала ко мне такое же чувство.

И тогда я взял кисть и за три часа написал ее лицо и глаза-полумесяцы. Портрет был закончен. Лучше я не смог бы написать. Долго барышня стояла, задумавшись, перед портретом.

«Неужели я такая красавица?» — тихонечко спросила она.

«Нет, много прекраснее!» — ответил я.

«А почему глаза такие грустные?»

Я молчал.

Мы отправились гулять в парк.

«Вот что, Егор, — сказала она, — много юношей знатнейших фамилий искали руки моей, ни на кого я не хотела взглянуть, а у тебя увидела я то, что не нашла у них: душу увидела живую».

Ах, если в голове моей имелась хоть капля рассудка, я бы ответил: «Я — раб, крепостной, ты — госпожа моя, дворянской крови, стена между нами выше кремлевской. Как могу я тебя любить?» А я обнял ее и поцеловал, и она прильнула устами своими к моим устам. И поцелуй этот был один-единственный между нами…

«Пойдем к папеньке вместе», — сказала она.

Видно, гордость дворянская оказалась сильнее любови родительской. Как бросились мы оба к ногам барина, он поволок барышню и запер ее в спальне. А обо мне, по крайней мере на тот час, забыл, и я скорыми шагами вышел из кабинета, не преследуемый никем. Первое мое дело было — спрятать портрет куда ни на есть дальше, ибо боялся я, что барин в гневе своем разорвет портрет на куски. Свернул я его в трубку и отнес другу своему, купеческому сыну Прохору. У него в саду, в малиннике, я сам схоронился до вечера. С наступлением тьмы ночной проник я во дворец. Собаки знали меня и не залаяли; сторож-старик меня окликнул; я с ним побеседовал немного и понял, что он ничего о нашем несчастии не знает, и что барышня в заточении сидит, не ведает. Страстно желал я увидеть узницу, но добрался лишь до запертой на тяжелый замок двери спальни; тогда я прошел на цыпочках в гостиную, ощупью в темноте отыскал стеклянный шкафчик, открыл его, взял кинжал и потихоньку прокрался в спальню барина. Барин спал, лежа на спине с открытой шеей, и легонько храпел. Я встал у его изголовья. При свете лампады явственно различил я его лицо. Мне только руку поднять и ударить кинжалом что есть силы…

Но тут вспомнил я, что он родитель барышни, и не поднялась моя рука. В открытое окно далеко в парк забросил я кинжал и быстрыми шагами вышел из спальни…

Как же передать барышне свое последнее письмо, чтобы стражники не перехватили? Вспомнил я тайник в угловой кремлевской башне, под окном, какой знал, еще будучи мальчиком. Ход туда был по внутренней лестнице, барышня знала тот ход. Эту башню на прошлой неделе мы вместе рисовали. Взял я из шкафчика второй кинжал, чтобы камень им отвернуть, и ушел из дворца. Картинку-то любая сенная девушка не побоится передать, подумает — на память я послал. Так и не узнал я никогда, догадалась ли барышня, получила ли мое последнее, спрятанное в тайнике письмо и кинжал.

А моя участь, видно, влачить горестное существование крепостного раба, по воле господина своего отданного в солдаты на сей погибельный Кавказ. Вот уже пятый год, как не держал я кисти в руке, как не видел я красок и холста подходящего. Величайшая мука для живописца — оставаться в безделии. Тут, у подножия синих гор Кавказских, на знойном берегу бескрайнего Черного моря, видно, окончится жизнь моя.

И никогда не узнаю я, забыла меня Иринушка моя любимая, утешилась с каким добрым молодцем или всечасно тоскует по мне и все глаза повыплакала.

Дописал до конца свою повесть. Лежу на соломе в сырой землянке, прикрытой солдатской серой шинелью. Солнце палит, злая лихорадка треплет меня, руки-ноги немеют…

После смерти моей прошу переслать по почте сию тетрадь в город Любец. Прохору сыну Андрееву Нашивочникову, в дом, что насупротив пожарной каланчи.

Егор С.»

— Что бы ему фамилию свою дописать… — Номер Первый кончил чтение, сложил тетрадь и сунул рукопись в карман. — Страшное времечко было! — задумчиво сказал он. — Так где же портрет? — воскликнула Люся.

— Мы узнали очень многое, кроме самого главного. Мы не знаем, где портрет и как фамилия художника Егора, — ответил Номер Первый. — А все-таки мы выясним истину до конца! — заключил он, стукнув ладонью по скамейке.

Мы собрались уходить. Ларюша подошел к Люсе:

— Вы останьтесь, пожалуйста.

Люся молча кивнула головой и покраснела. Женя также остался. Ни он, ни Ларюша ни за что не хотели нам показать, как у них получается Люсин портрет.

— Будет готово — покажем, — говорили они.

Ларюша вышел на крыльцо нас провожать.

— Да, я забыл спросить… — Как всегда, самые важные разговоры начинаются после прощания… — Как поживает Номер Четвертый, наш бывший хозяин? Не развел еще голубых георгинов?

— Иван Тихонович-то? — спросил Номер Первый. — Представь себе, Ларюша, пропал он куда-то, понятия не имею. Да, кстати, он ведь тоже Нашивочников.

— Нашла! — Соня завизжала на всю улицу и кинулась ко мне. — Нашла! Это наш сердитый Нашивочников!

И я вспомнил:

— Ну конечно, он! Я его знаю!

Под крышей дома нашего хозяина в Золотом Бору прибита дощечка: «Улица Белородничная, дом номер 5, Нашивочников И. Т.».

Номер Первый схватил меня за руку:

— Вы его знаете? Где он сейчас?

— Иван Тихонович, угрюмый, неразговорчивый, волосатый? Вы его тоже знаете? — И я схватил Номера Первого за руку.

— С такими бровищами, с такими усищами и бородищей?… — показывая руками, кричала Соня.

— Это Номер Четвертый! Изыскатель Номер Четвертый! — От избытка чувств Номер Первый кричал еще громче Сони.

— Гм-гм! — глубокомысленно промычал Ларюша. — Но я никогда не видел у нашего любецкого хозяина портрета. Никогда и разговоров о портрете не было.

— И я у своего не видел, а я был и в комнатах, и в чуланах, и в кладовке, — подтвердил я.

— Так-то он и повесит вам портрет на стену, если только портрет у него! — горячился Номер Первый. — Он его в подвале спрятал, в сундуке за семью замками запечатал. Вот куда Иван Тихонович делся! В Золотом Бору теперь его логово! Голубые георгины еще не вывел? Он с ума сошел с этими георгинами! Знаменитый цветовод! Это из-за георгинов, Ларюша, твой отец прозвал его изыскателем, а какой он изыскатель? Он вроде улитки, запрятался в свою раковину, ни с кем знаться не хотел! Что он там у вас делает? Показывал он вам свой сад? — возбужденно восклицал и спрашивал Номер Первый.

— А действительно, он меня в свой сад никогда не пускал, — растерянно ответил я.

— Я один раз в щелочку сквозь заборчик подглядывала, а он меня прогнал, — пролепетала Соня.

— Никогда никто на свете, — возбужденно рассказывал Номер Первый, — не мог вывести голубые георгины, а он говорит: я выведу. А тут наш завод бутылочный решили перестраивать: новый хрустальный цех возводить. В какую сторону расширять: где целую улицу сносить или где один дом мешает? Участок отвели Ивану Тихоновичу на другом конце города, в два раза лучше прежнего. Нет, не захотел переселяться, жаловался всем и каждому, даже в Москву ездил. Мои георгины, говорит, в мировом масштабе открытие, я этому делу всю жизнь посвятил. Так и уехал из Любца, даже ни с кем не попрощавшись. А оказывается, совсем недалеко перебрался… Вот что! Завтра же в Золотой Бор. Нагрянем к нему в гости.

— Я тоже поеду с вами. Будем вместе искать! — воскликнул Ларюша. Он быстро обернулся к Люсе: — Я там допишу ваш портрет. Хорошо? — тихо спросил он ее.

— Хорошо, — прошептала Люся.

Мы все по очереди пожали руку Ларюше. Я дал ему свой адрес, завтра с утра он явится к нам, а после обеда мы отправимся в Золотой Бор.

Должен сказать: после виденного и слышанного за день у меня голова кружилась и ноги едва двигались. С Номером Первым и Майклом мы покатили на такси домой обедать, а неутомимые изыскатели отправились на троллейбусе и на метро на Выставку достижений народного хозяйства.

Плотно пообедав, улеглись мы с Номером Первым немножко подремать. Проснулся я только к вечеру. Нашего гостя в комнате не было, только Майкл, привязанный к ножке стола, тоскливо поглядывал на меня. Из кухни слышалось отдаленное журчание голосов. Видно, опять оба историка сели на своего любимого конька.

Ребята явились поздно и до такой степени утомленные, что не стали ни обедать, ни чай пить. Они хотели только спать, спать и спать.

Люся и Женя явились еще позднее.

Ночь прошла без всяких приключений.

Утром Тычинка взял меня под руку и шепотом сообщил такую новость, что от удивления я даже зашатался.

— Я спешу на работу: сегодня же беру отпуск и еду с вами в Золотой Бор.

Тычинка, который никогда не ходил ни в кино, ни в театр, потому что «далеко», который двадцать лет никуда из Москвы не выезжал, этот самый благонамеренный, пунктуальный Тычинка вдруг задумал к нам присоединиться!

Несмотря на ранний час, неожиданно из своей комнаты выплыла Роза Петровна и объявила мне страдальчески-дрожащим голосом, что она никогда в жизни в минуты опасности не покидала своего супруга и тоже отправляется вместе с нами путешествовать. Глаза бедной Розы выражали такую невыразимую, безысходную скорбь, точно ее вели на казнь и уже палач занес над ее головой топор. Она никого стеснять не будет, мешать нам не будет и намеревается только заботиться о своем любимом Ванюшечке. Остановятся они в гостинице.

Что ж, мне оставалось только не очень веселым голосом сказать:

— Как я рад, что вы тоже будете нам помогать!

Явился Ларюша с чемоданом, ящиком с красками, мольбертом и складным стульчиком и сейчас же вместе с Женей уселся рисовать Люсю, закутанную в сари.

А после обеда вся наша веселая изыскательская компания, а также Тычинка и Роза Петровна сели в поезд и покатили в Золотой Бор.

Оглядел я всех изыскателей, когда они сидели в вагоне. Куда делся их прежний нарядный вид? Запыленные, измятые рубашки, измятые брюки и юбочки. Но зато как они весело смеются, как возбужденно переговариваются, стоя у открытых окон! Люся и Ларюша уединились в конце вагона и оживленно о чем-то беседуют. Один Володя-Индюшонок с кислым лицом сидит рядом с Магдалиной Харитоновной и рассматривает свои безнадежно испорченные небесно-дымчатые брюки.

Глава двадцатая

У НЕГО ИЛИ НЕ У НЕГО?

Группа самых любящих мамаш торжественно встретила нас на перроне золотоборской станции с букетами цветов. Мы все разошлись в разные стороны. Гостиницы в Золотом Бору никогда не существовало, и Тычинка с супругой и с двумя увесистыми чемоданами направились в Дом колхозника. Я и Соня повели Номера Первого и Номера Шестого (Ларюшу) к Номеру Четвертому (нашему хозяину).

Я, признаться, удивился: еще сегодня утром Номер Первый так неодобрительно отзывался о золотоборском Нашивочникове, а тут оба они встретились, как старинные друзья, обнялись и расцеловались. То ли тогда Номер Первый сгоряча маленько переборщил, то ли сейчас готовился плести тончайшую дипломатическую интригу. Так же крепко чмокнулся Номер Первый и с нашей хозяйкой, наконец-то вернувшейся домой после месяца свадебных торжеств.

Ларюша с высоты своего страусиного роста наклонился и нежно клюнул в макушку сперва хозяина, потом хозяйку…

Пиршество с яичницей, с оладьями, с заветной прошлогодней вишневой наливочкой, с вареньем, с расспросами, с восклицаниями, воспоминаниями затянулось до поздней ночи.

Но о портрете, разумеется, мы ни гугу.

Самовар еще пел свою тонкую комариную песенку, когда, вспотевшие, красные, мы поднялись и, слегка пошатываясь, направились спать: я — в свою комнату, Номер Первый с Ларюшей — на пышные пуховики и подушки в прохладную светелку, всю пропитанную освежающим смоляным духом.

Утром после вкуснейшего чая со сливками, ватрушками и вареньем мы попытались повести разведку.

— Ну, Иван Тихонович, покажи нам свои владения, — сказал Номер Первый.

Процессия с хозяином во главе и с Майклом в хвосте двинулась из комнаты в комнату. В зале по стенам висели плакаты с тракторами и кукурузой; единственная картина масляными красками изображала двух лупоглазых красавиц, плававших на лодочке по ярко-лазурному озеру, окаймленному деревьями, похожими на кочаны капусты. В моей и Сониной спальне вообще, кроме кроватей, стола да старинного зеркала-трюмо, ничего не стояло.

Мы увидели светелку, пропахшие мышами два чулана, кладовую, сени; один из чуланов, более грязный, был набит разной запыленной рухлядью: разломанными стульями, старой упряжью, ржавым металлоломом — койками, дырявыми кастрюлями и прочей дрянью. В другом чулане, почище, стояли три громадных, кованных железом сундука. На эти сундуки и Номер Первый и я сейчас же обратили внимание. Мы молча обменялись красноречивыми взглядами.

В кладовой угол занимал неуклюжий ларь с мукой, на полках выстроились бесчисленные банки с вареньем, по стенам висели сита, решета, медный безмен, на полу стояли ведра, бидоны, чугуны.

Процессия перешла во двор, побывала в коровьем хлеву, у поросенка, в курятнике, в погребе, осмотрела дом снаружи, заглянула под крыльцо. Номер Первый деловито оценивал добротность бревен и дома и надворных построек — стукал пальцем по торцам. пробовал отколупывать щепочки. Взгляд Ларюши рассеянно блуждал по сторонам.

В конце концов мы подошли к калитке, ведущей в сад. Номер Первый протянул было руку, чтобы отодвинуть щеколду, как вдруг хозяин, толкнув меня, встал перед калиткой и загородил дорогу.

— Туда не ходить! — отрывисто сказал он. Его короткие пальцы крепко вцепились в щеколду.

— Что так? — деланно-спокойно спросил Номер Первый.

— Боитесь, яблоки буду таскать, как двадцать лет назад? — пошутил Ларюша.

— Ну, давай, давай, покажи, что у тебя там растет. — Номер Первый бесцеремонно взялся за руку хозяина.

Но тот решительно держал щеколду. Казалось, скорее калитка сорвется с петель, чем он пропустит нас в сад.

— Нельзя, и всё, — дважды упрямо повторил хозяин. — Потом, может, покажу.

Что ж, нам осталось только пожать плечами и вернуться в дом.

— Обнаружены два весьма и весьма подозрительных места, — шепотом сообщил Номер Первый, тяжело отдуваясь от волнения. — Искать — либо в этих сундуках, либо в неизвестной постройке в саду.

— Я с вами вполне согласен, — подхватил я. — Но как организовать поиски? Надо подумать, посоветоваться с изыскателями, с нашим Тычинкой — Иваном Ивановичем.

— Да, да, пойдемте к нему. Кстати, посмотрим, как они там с женой устроились, — предложил Номер Первый.

Розу Петровну мы встретили на улице. Ее тоскливый взгляд говорил, что снова случилась какая-то неприятность. Умирающим голосом она поведала нам длинную и унылую историю.

В Доме колхозника имелись четыре большие комнаты — три мужские, одна женская. В каждой комнате стояло по шесть коек. Неприятности начались с самой первой минуты, когда неумолимая дежурная администраторша разлучила любящую супружескую пару.

— Впервые за сорок лет! — жаловалась кроткая Роза Петровна. — Бедный Иван Иванович совершенно изнемог. Он ценит только классическую симфоническую музыку и не выносит гармошки… Происходит слет молодых колхозников. Они являются так поздно, шумят, смеются, хлопают дверями…

Сейчас Роза Петровна пыталась найти частную квартиру. Она заходила подряд во все дворы, но, увы, безуспешно. В одном дворе ее защипали гуси, в другом — обрызгал грязью грузовик, въезжавший с дровами, в третьем — залаяла на нее собака…

— Не беспокойтесь, — утешала Розу Петровну Соня, — я вам найду чудесненькую комнату у кого-нибудь из пионерских родителей.

Гордая принятым на себя поручением, задрав нос, она увела Розу Петровну.

Подбежал Женя-близнец и о чем-то оживленно зашептался с Ларюшей. Оба они с мольбертами и прочим багажом художников отправились рисовать Люсю. Майкл увязался за ними.

Номер Первый и я поспешили в Дом колхозника. Молодые постояльцы сейчас были на своем слете. Тычинка одиноко лежал на койке с мокрым полотенцем на лбу. Хриплые выкрики булькали из репродуктора, подвешенного над его изголовьем. «Левую ногу поднять! Опустить. Правую ногу поднять! Опустить». В такт музыке расслабленный Тычинка мог поднимать и опускать только свои красные от бессонницы веки. Увидев нас, он повернул голову набок и, страдальчески улыбаясь, признался, что ради искусства готов вытерпеть даже урок гимнастики из этого испорченного репродуктора.

Мы сейчас же увели Тычинку с собой. Возле крыльца нашего дома толпились все мальчики-изыскатели, а из девочек — только Соня. Моя дочка объявила, что отдельная комната найдена у близнецов и Роза Петровна уже там устраивается. Соня повела туда Тычинку.

Витя Большой прерывающимся от волнения голосом начал рассказывать:

— Мы, мальчишки, давно знаем, кто такой ваш хозяин. Никто в его доме не бывает, сам он в гости никуда не ходит. А раньше он был настоящий разбойник. Знаете, сколько у него награбленного добра: три серебряных сундука! Наверняка портрет спрятан в сундуках. Мы сейчас разрабатываем план, как их отпереть.

И я и Номер Первый забеспокоились, предвидя недоброе, и сказали, что единственно достоверное в рассказе — это существование трех сундуков, и то не серебряных, а деревянных, окованных железными полосами. А есть ли в этих сундуках портрет или нет — это еще вопрос. В заключение мы посоветовали мальчикам потерпеть — может, нам удастся уговорить хозяина показать портрет.

Вряд ли удовлетворились они нашими советами. Витя Большой оглядел своих спутников, свистнул, и все они куда-то поскакали мелкой рысцой.

Вечером Тычинка и Роза Петровна пили у нас чай. Ларюша еще не приходил. Номер Первый решил подъехать к нашему хозяину с другой стороны:

— А скажи, Иван Тихонович: Прохор Андреевич Нашивочников, живший лет сто назад в Любое, кем тебе приходится?

Хозяин подозрительно посмотрел на нас из-под колючих бровей.

— Прадед родной.

Верных два часа бился Номер Первый, поминутно вытирая лысину платочком. Фразу за фразой, словно клещами, он вытягивал из неразговорчивого Ивана Тихоновича скудные сведения о его предке.

Вот что мы узнали.

О молодости своего прадеда Иван Тихонович не смог ничего рассказать. Он только вспомнил, что после смерти отца Прохор Андреевич получил в наследство маленькую фабрику азиатских платков. Ткались узорчатые платки из разноцветной пряжи, на ручных деревянных ткацких станках, по окрестным деревням и в подвале дома Нашивочникова. Эти платки скупщики перепродавали в Среднюю Азию, в Персию (Иран), в Турцию. Впоследствии новые фабрики, с механическими станками, вытеснили кустарное ручное производство, и Прохор Андреевич разорился. Однако наш хозяин еще помнил в детстве на чердаке у деда разломанные деревянные станки.

Номер Первый не унимался:

— А скажи, Иван Тихонович, не осталось ли у тебя предметов того времени? Они могут иметь историческую ценность.

Мы притихли, ожидая ответа. Только Роза Петровна и хозяйка потихоньку жужжали на гастрономические темы. Они уже успели подружиться.

— Покажу азиатский платок, — отрывисто сказал хозяин, встал и вышел.

И тут меня взяла досада на свою нерасторопность. Соня выскочила, но слишком поздно. Платок-то лежал в одном из заветных сундуков. Издали мы слышали, как хозяин очень быстро открыл с мелодичным звоном сундук и так же быстро его запер. Что еще лежало в сундуке, Соня подсмотреть не успела.

Платок был очень яркий, весь в пестрых полосках крест-накрест, с длинной красной бахромой, но уже старенький, просвечивал насквозь и с многочисленными дырочками от моли.

— Ценный экспонат для раздела истории раннего русского капитализма, — заметил Тычинка.

— Может, еще какие музейные вещи у тебя хранятся? — спросил Номер Первый, понюхав платок.

Хозяин нахмурился и не сказал ни слова. Нет, не удалось подъехать к упрямцу.

Мы молча встали из-за стола, проводили Тычинку и Розу Петровну домой и уже собирались ложиться спать, как вдруг около одиннадцати вечера в мое окошко легонько постучали.

* * *

Происшествия этой ночи красочно описаны в дневнике Вити Перца. Поэтому я решил прервать свой рассказ и привести отрывок из этого сочинения. Кстати, мальчики не решились его показать Магдалине Харитоновне.

ИЗ ДНЕВНИКА ВИТИ ПЕРЦА

Мы сидели в кустах сзади Дома пионеров и совещались.

Витя Большой сказал:

«Наверняка портрет в сундуках. А доктор с Номером Первым целую неделю будут думать, как сундуки открыть, как портрет достать, да еще попросят разбойника: «Пожалуйста, покажите». Давайте, ребята, организуем операцию «Сатурн». Сундуки откроем сами. А то он еще портрет в другое место перепрячет».

Вдруг Володька из-за угла высунулся:

«А я все слышал! А я Магдалине Харитоновне скажу!»

Ух, я б его сейчас!.. А Витька Большой подошел к нему и потихонечку:

«Расскажешь — на кусочки тебя изрежем, в мясорубке вместе с луком три раза провернем. Понял? Будешь ябедничать?»

«Нет, не буду».

Володька убежал, а мы — айда к разбойникову дому. Постучали в то окошечко, где доктор живет. Доктор вместе с Номером Первым к нам в темный проулок вышли.

Витька Большой им сказал:

«Мы в два часа ночи опять сюда придем, возьмем с собой два охотничьих ружья, пугач, веревки, шпаги. Мы постучим, вы нам откроете, а мы вас всех свяжем — и доктора, и Номера Первого, и художника, и Соньку. Потом прямиком к разбойнику и к его жене. Мы на них накинемся, они испугаются, мы им тоже — руки назад. А сундуки топором взломаем».

Доктор слушал, слушал да, видно, испугался.

«Это, — говорит, — прямо бандитский способ изысканий!»

А Номер Первый как закричит:

«С ума можно сойти! Это в десять раз хуже ограбления башни!»

А Витька Большой им в ответ:

«А прятать портрет в сто раз хуже бандитизм! Ведь мы не для воровства. Отнесем портрет в Дом пионеров, и все будут им любоваться. А у этого разбойника в сундуках, я думаю, штуки почище портрета схоронены».

Какой хитрый Номер Первый! Таким добреньким прикинулся, ругать нас не стал.

«Знаете, ребята, что? У этого старика есть другое ужасно подозрительное место, — это его сад. Он своих гостей ни за что туда не пускает. Вы лучше завтра с утра залезайте на те деревья, что в проулке, и организуйте наблюдение за садом. Всё нам потом расскажете: какая там постройка, и почему разбойник весь день торчит в саду, и что он там делает».

Витька Большой ответил:

«Ладно, операция «Сатурн» откладывается, организуем наблюдение за садом. Только уговор: коли за три дня ничего не узнаем, все равно на ваш дом нападем».

А Номер Первый ответил:

«Хорошо, хорошо. Там видно будет, а теперь уходите».

Эх, жалко — не удалось нападение! Я бы и Соньку и доктора морским узлом скрутил.

А этот Женька-близнец настоящий изменник.

«Я, — говорит, — только ночью могу с вами водиться, а днем с Номером Шестым картины рисую и на ваш наблюдательный пункт не полезу». Тоже художником заделался! Это я ему припомню, как в школу начнем ходить! И Володьке припомню. Ладно, и без них портрет сыщем.

* * *

Утром Номер Первый, Тычинка, Роза Петровна, Соня и я сидели на лавочке перед домом. Ларюша со своим оруженосцем, захватив Майкла, снова с утра ушел рисовать. Мы потихоньку переговаривались.

— Я не вижу никаких законных путей, чтобы обнаружить портрет, — разводил руками Тычинка.

— Да, такого твердолобого не прошибешь, — надувая щеки, добавил Номер Первый.

Мы просто терялись в догадках: как быть дальше?

— Прятать такой портрет, когда искусство является достоянием народа! — горячился Номер Первый.

— Хотите, я вам попробую помочь? — невозмутимым голосом произнесла Роза Петровна.

«Помочь? — недоверчиво подумал я. — Что-то сомневаюсь… Скорее, помешать».

Роза Петровна поднялась и ушла в дом, а через десять минут вновь появилась на веранде.

— Вы пока сидите здесь, а мы с хозяйкой проветрим во дворе все вещи из сундуков и пересыплем их нафталином. Соня, пойдем, ты нам поможешь носить и развешивать.

Безразличный голос Розы Петровны прозвучал для нас, как бодрый победный марш. Мы, мужчины, остались одни. Я ходил взад и вперед по дорожке, Тычинка усердно рисовал палочкой узоры на песке, Номер Первый сосредоточенно потирал свои мягкие пухлые руки…

Соня высунулась из калитки:

— Первый сундук уже пустой — только разные пальто и шубы! — И она исчезла.

Я забегал быстрее, палочка в руках Тычинки стала рисовать еще более замысловатые узоры, пальцы Номера Первого лихорадочно забарабанили по коленям.

Снова Соня выскочила:

— Второй сундук пустой — одни непонятные одежки! Палочка Тычинки, руки Номера Первого запрыгали в бешеном танце.

И в третий раз появилась вестница, появилась молча, понурив голову.

Мы и без слов поняли всё, встали и медленно двинулись в дом.

Я мельком взглянул на все эти шубы, полушубки, тулупы, шали, полушалки, пальто, шинели, кафтаны, шушуны, салопы и прочие теплые одежды, верно, столетней давности, развешанные на веревках по всему двору.

Профессиональный интерес музейного работника потянул Номера Первого к этому старью.

— Кокошник! Смотрите, смотрите! — Номер Первый вернул меня с крыльца. — Так украшали свою голову наши прабабушки!

Кокошник с золотой парчовой каймой был весь вышит зеленым и красным шелком и бисером.

Номер Первый надел этот старинный женский головной убор на лоб подвернувшейся Сони.

— Здравствуй, Марья Моревна! Где твой Аленький цветочек?

Соня кокетливо улыбнулась.

— Иван Тихонович, — обратился Номер Первый к хозяину, — у нас в музее нет старинной крестьянской одежды: мы у тебя с удовольствием купим.

— В Любец? Ничего не продам! — буркнул тот. Обедали мы плохо, так чуть-чуть потыкали вилками в котлеты, и все.

Перед заходом солнца явились мальчики, сильно огорченные и сердитые. Весь день они по очереди дежурили на двух кленах в проулке. Никаких построек в саду нет, а есть только яблони, груши, сливы, вишни, кажется, крыжовник и смородина, огородные грядки и клумбы с цветами.

Хозяин с утра полол грядки, собирал в кошелку поспевшие огурцы, тяпал мотыгой, а к вечеру поливал из шланга свои владения.

Словом, ничего таинственного ни в саду, ни в занятиях нашего хозяина мальчики не заметили. Все доказывало: никакого портрета у нашего хозяина вообще не было нигде.

Один Номер Первый колебался — ему казались странными некоторые недомолвки старика: бросит отрывистую фразу — и молчок. Наконец, почему-то не пустил нас в свой сад.

Я отвечал, что хозяин всегда такой угрюмый, за день больше дюжины слов не скажет. А в сад не пустил — верно, боится за свои ягоды и фрукты.

Мальчики ушли от нас, понурив головы.

Ларюша снова вернулся только поздно вечером.

Должен сказать, что и я и Номер Первый серьезно сердились на него. Мы переживаем, волнуемся, а он с рассвета забирает Майкла и Женю-близнеца и уходит на весь день то рисовать портрет Люси, то рисовать пейзажи. Возвращаясь, Ларюша восторженным голосом рассказывает, что положительно влюбился в здешнюю реку. Конечно, мы понимаем — он художник, его тянет рисовать пейзажи… Правда, я сомневался, только ли в реку влюбился Ларюша.

На ночь он ставил свои произведения в светелке лицом к стенке и просил нас не смотреть на них.

Я и Номер Первый честно выполнили его просьбу, а Соня каждое утро не ленилась вскакивать на заре, подглядывала и говорила, что пейзажи очень красиво получаются, а портрет выходит просто чудный.

Но, оказалось, не только Соня подглядывала.

Как-то она хотела прошмыгнуть в светелку и вдруг услышала такой разговор.

— Смотри, похожа, — говорил хозяин.

— Да ничуть не похожа. Та чернявая, а эта вон какая светлая, только что в платье сиреневом, — отвечала хозяйка.

Соня тут же разбудила меня и Номера Первого и пересказала нам этот разговор.

Номер Первый побледнел и схватился за сердце.

Я поспешил разочаровать и его и Соню. Я вспомнил, как хозяйка, вернувшись со свадьбы, все возмущалась, что невеста была не в традиционном белом платье, а в сиреневом. Конечно, теперь она сравнивала Люсин портрет с той невестой.

И Соня и Номер Первый ничего мне не ответили, только недоверчиво покачали головами.

Глава двадцать первая ГДЕ ЖЕ «СОВСЕМ ГОРЯЧО»?

На следующий день с утра мы отправились в Дом пионеров. Собрались все мальчики и девочки, Люся, Номер Первый и я. Совещание открыла Магдалина Харитоновна. Лица сидевших за столом не предвещали ничего доброго. Еще иные девочки смотрели на нас с затаенным ожиданием, а нахмуренные мальчики сидели мрачные и молчаливые.

Выступила Люся:

— Товарищи, все мы, конечно, надеялись, что портрет найдем в Золотом Бору. Надежды лопнули. Мальчики, выше головы! Виктор, как не стыдно! Остались считанные дни до конца каникул! Будем продолжать поиски или нет?

— Будем, будем! — зашумели, но не очень бурно, и мальчики и девочки.

— Тогда завтра же после обеда снова в Любец. Обойдем всех любецких Нашивочниковых. Вы нам поможете? — обратилась Люся к Номеру Первому и ко мне.

— Ну конечно! Всей душой! — воскликнул Номер Первый.

— Само собой разумеется, — согласился я, однако не с таким энтузиазмом.

Вспомнились мне ночевки на голой земле да в школе на соломе, и сердце у меня заныло. Но я тут же опомнился. «Нет, я изыскатель! — твердо сказал я самому себе. — Нечего падать духом, пойду в поход».

— Надо и с Ларюшей договориться, позвать его с собой, — предложил Номер Первый.

— А я уже с ним договорилась. Он тоже пойдет, — чересчур безразличным голосом ответила Люся.

— А если портрет не в Любце, а на Камчатке? — съехидничал Володя.

— Да ну тебя! — замахнулись на него остальные.

— Найдем и на Камчатке, — отрубил Витя Большой.

— Придется тогда пересоставить план дальнейших наших летних мероприятий, — объявила Магдалина Харитоновна.

— Условились, — не слушая ее, продолжала Люся, — завтра в два часа дня! Форма походная — курточки, шаровары. Картошки побольше захватите. Чья очередь топоры, ведра нести?

— Мальчишки, червей не забыть! — крикнул Витя Большой.

Мы пришли с совещания уже в полной темноте. Ларюши еще не было.

Сели пить чай. Уныло пел самовар, лица у нас были печальные, даже Соня едва облизывала ложку из-под варенья.

— Иван Тихонович, — грустно промолвил Номер Первый, — последнюю ноченьку в Золотом Бору ночую, завтра в Любец собираюсь. Благодарю за гостеприимство.

— Не торопись, — отвечал хозяин, — через три дня покажу и сообщу «нечто». Советую остаться.

Словно бомба взорвалась невдалеке. Мы все вздрогнули, но даже переглянуться не решились.

— Коли так, — прохрипел Номер Первый, — я останусь. — Он тяжело откинулся на спинку дивана и, кажется, готов был упасть в обморок.

— А что это «нечто»? — высунулась Соня.

— Любопытному нос прищемили! — отрезал хозяин. Соня вспыхнула и спряталась за самовар.

В течение последующих трех дней в Доме пионеров никто ничего не делал. Поход в Любец отменили, все кружки, все игры забросили. Изыскатели то взбегали по лестнице на второй этаж, то с гусиным гоготом низвергались по перилам, то задумчиво расхаживали по коридору и сосредоточенно перешептывались. По три раза в день всем отрядом и поодиночке ребята прибегали к нашему крыльцу и, ничего не узнав, снова исчезали.

Мы, взрослые, к огорчению нашей хозяйки, от волнения даже обедать перестали. Один невозмутимый Ларюша по-прежнему пропадал все дни у Люси или на реке, а вечером уничтожал сразу два обеда и два ужина.

Накануне долгожданного третьего дня Иван Тихонович за вечерним чаем торжественно объявил:

— Завтра в полдень. Согласен и саранче показать. (Саранчой наш нелюдимый хозяин называл наших друзей-пионеров.) И чтобы порядок! — Он резко отрубил пальцем.

Ну конечно! Будет полный порядок.

* * *

Утром нас ожидало столь поразительное зрелище, что мы все — Номер Первый, Ларюша и я с Соней — остолбенели в безмолвии.

Явился наш хозяин. И в каком неожиданно преображенном виде: одетый в старомодный черный сюртук, в ослепительно белую накрахмаленную рубашку с черным галстуком, гладко — до блеска волос — причесанный, гладко выбритый, только с маленькими усиками. Бывший «волосатик» предстал перед нами, поздоровался и пригласил пить чай. От него пахло нафталином и духами.

Следом за ним явилась его принаряженная супруга.

Во время торжественного чаепития с пирогами и пышками мы молчали, изнывая от нетерпения.

Но до полудня было невыносимо долго. Время тянулось томительно медленно.

Уже с одиннадцати часов все изыскатели расположились на травке против нашего дома.

Наконец вышел хозяин, широко раскрыл ворота, словно для въезда свадьбы, и рявкнул:

— Сюда!

На чисто выметенном дворе стояли полукругом скамейки и стулья.

— Сюда! — коротко указал хозяин на сиденья.

Толкая друг друга, мы поторопились занять места и сели.

Все глядели на нашего нарядного хозяина с удивлением и поражались его элегантному виду.

Хозяйка встала сбоку и с обожанием уставилась на своего супруга.

Кто-то из девочек приглушенно фыркнул. Глаза Магдалины Харитоновны сверкнули и вновь потухли, не найдя виновницы.

Хозяин вытащил из-за пазухи синюю школьную тетрадку и обратился к Номеру Первому:

— Я — нескладно. Пожалуйста, читай.

Номер Первый весь просиял. Он достал очки, надел их и начал читать:

— Будучи с юных лет любителем цветоводства, занялся я на доставшемся мне по наследству участке, на улице Базарной в городе Любце, разведением различных сортов георгинов, каковых имеется несколько тысяч. В скором времени я убедился, что при многократном перекрестном опылении цветов, а также с помощью пересадки глазков на клумбах удается получать новые, до сих пор не описанные сорта. Существующая расцветка георгинов чрезвычайно разнообразна, но, поскольку цвет голубой в природе является весьма стойким, никто еще до сих пор не смог вывести георгинов голубых.

Следует отметить, что не выведено также голубых роз и голубых флоксов.

Подбавляя в почву в малом количестве химические соединения различных металлов — меди, кобальта, бария, стронция, — я убедился, что каждый год получаются новые изменения в расцветке георгинов. Мне удалось добиться получения совершенно черного сорта цвета воронова крыла, и наоборот — сахарно-белого с голубым оттенком. Я надеялся, что еще два-три года усилий — и я наконец получу столь длительное время не дававшийся мне голубой цвет. Но враги мои надумали расширять и перестраивать расположенный близ моего дома бутылочный завод и захотели заставить меня переехать на другой участок. Тщетно я боролся, тщетно доказывал величайшую важность своих опытов — враги были неумолимы. Так и пришлось мне оставить работу, оставить родимый город и переехать в Золотой Бор и начинать свои опыты на почве иного состава, сызнова. После пятнадцати лет настойчивого труда в Золотом Бору, путем добавления в почву соединений указанных выше металлов я наконец в этом году получил определенные положительные результаты.

Номер Первый кончил читать, облегченно вздохнул и обвел слушателей несколько недоумевающим взглядом.

— Позвольте, какие такие результаты? — не вытерпел Тычинка.

— Прошу в сад, идите направо, по дорожке. — Хозяин открыл заветную калитку и любезно пропустил нас по одному вперед.

В другое время я бы с большим интересом тщательно осмотрел этот недоступный сад и этот огород с посыпанными песочком дорожками, с аккуратнейшими грядками моркови, огурцов, свеклы, петрушки, ровные ряды помидоров, яблони, обвешанные плодами.

Но сейчас чувство не то чтобы разочарования, а скорее недоумения охватило меня. Махровые шары только что распустившихся георгинов нежно-голубого цвета были и правда очень красивы, но какие-то холодные и бесстрастные. Их росло на клумбе кустов двенадцать, часть цветов была еще в бутонах. Но я-то ожидал увидеть не георгины.

Все толпились вокруг клумбы с такими же недоумевающими лицами и молчали.

Галя и Соня стояли впереди обнявшись.

— А еще что у вас есть интересное? — спросила тоненьким голоском Галя.

Хозяин оглянулся, его медное лицо слегка побледнело. Только одна верная жена продолжала подобострастно смотреть на него.

Номер Первый сделал еще один шахматный дипломатический ход, который Тычинка впоследствии назвал гениальным.

— Конечно, я понимаю, Иван Тихонович, этому делу ты посвятил всю жизнь. Всю жизнь добивался и наконец достиг цели. Голубые георгины! Посмотрите, какая красота! — Он оглянулся на всех. — Я так думаю, цветоводы-любители специально к тебе за клубнями поедут. Но только я немножко опасаюсь — напишем мы в газету о твоих георгинах, а обыкновенные читатели не очень тобой заинтересуются. Георгины, конечно, большое достижение, но только для специалистов. А для читателя одних георгинов мало. Как жаль, — продолжал приторно-ласковым голосом Номер Первый, — что у тебя ничего больше не сохранилось музейного, сверхвыдающегося, чтобы написать обширную статью обо всей твоей жизни, обо всех твоих достижениях… ну, и об этом самом сверхвыдающемся; дать эту статью сразу в несколько газет и журналов, да еще с фотографиями. А как ты думаешь?. Видишь, у всех такие физиономии, точно они рябину жуют. Сказать тебе по правде, Иван Тихонович, ведь мы думали — ты нам другое покажешь.

Глубоко запавшие маленькие свиные глазки нашего хозяина вдруг забегали, брови беспокойно и сердито сдвинулись. Тишина наступила такая, что явственно было слышно, как в глубине сада упало яблоко. Хозяин почесал затылок, прокашлялся и сказал:

— Запретительное завещание есть прадеда моего Прохора Андреевича.

— Какое еще завещание? — взволнованно спросил Номер Первый.

Подняв палец, хозяин мрачно проговорил наизусть:

— «Сей предмет доверил мне на хранение друг мой Егор Иванович Спорышев. Детям моим повелеваю: никогда никому его не показывать».

— Да ведь это было во время крепостного права, при царе Горохе! Твой прадед опасался козней полковника Загвоздецкого! — Лицо и лысина Номера Первого сделались огненно-пунцовыми.

Вдруг Люся, растолкав ребят, подскочила к упрямцу.

— Послушайте, не скрывайте! Мы знаем — портрет у вас. Вот тут сколько народу, мы очень просим, покажите портрет!

И все мальчики и девочки обступили несговорчивого хозяина и, умильно заглядывая ему в лицо, загалдели, как грачата:

— Покажите, пожалуйста, покажите!

— Я, Иван Тихонович, давно тебе говорила — чего его прятать? — неожиданно поддержала нас хозяйка.

— Хочешь прослыть знаменитым со своими георгинами, так покажи, что прячешь, — глухо шепнул Номер Первый.

— Идемте! — Ни на кого не глядя, хозяин быстро зашагал в дом.

Мы всей толпой, толкаясь, бросились за ним.

Я вспомнил детскую игру: «Холодно, холодно!», «Теплее, теплее!», «Горячо, горячо!». Мы прошли через сени по коридору, мимо чулана с заветными сундуками, мимо другого чулана, через зал… Батюшки! «Совсем горячо» оказалось в моей и Сониной комнате!

— Клещи! — кинул хозяин жене.

Громадное зеркало-трюмо стояло против моей кровати. Мне оно ужасно надоело. Соня вечно вертелась перед ним.

— Сюда подвинуть! Повернуть! — между тем командовал хозяин.

В десять рук схватились мальчики за зеркало и повернули его задней стороной к нам. Мы увидели пыльное полотнище брезента, прибитое к обратной стороне трюмо. Штук двадцать гвоздиков с бумажными квадратиками намертво держали края брезента. Хозяин стал вытаскивать гвоздики один за другим, вытаскивал невыносимо медленно, клещи срывались. Левой рукой он придерживал брезент, чтобы полотнище не откинулось и мы не увидели бы раньше времени то, что было спрятано за брезентом.

— Давайте я вам помогу! — выскочил Витя Большой.

— Уйди! — огрызнулся хозяин.

Наконец последний гвоздик упал. Хозяин быстрым движением руки сорвал брезент и отошел. Мы увидели написанный на холсте большой портрет стройной, тоненькой девушки в сиреневом платье. И надпись различалась в правом нижнем углу: «Я не могу даже подписаться».

Это был портрет Ирины Загвоздецкой.

Она присела на край широкого кресла, обитого темно-зеленым с золотом атласом. Ее обнаженные смуглые руки с тонкими, розовыми у ногтей пальцами оперлись на резные подлокотники кресла. Длинное светло-сиреневое шелковое платье, обрамленное у открытой шеи и на рукавах старинными желтоватыми кружевами, было туго стянуто у пояса и спускалось широкими складками на ковер. Кончики крохотных туфелек чуть выглядывали из-под платья…

Я внимательно и медленно разглядывал портрет.

Темные волосы Ирины были заплетены в косы, свернутые кренделечками, точно так, как порой их свертывают нынешние девочки-школьницы старших классов. По-восточному смуглое лицо, высокий лоб, черные дуги бровей, тонкий, чуть неправильный нос, тонкие полуоткрытые губы, точеный подбородок… Все это создавало неповторимую гармонию. Просто невозможно было оторваться от портрета.

— Прелесть как хороша! — прошептала за моей спиной Люся.

А глаза! Создатель портрета называл их полумесяцами.

В Третьяковской галерее есть несколько особенных портретов — Брюллова, Иванова, Крамского, Репина… Каждый раз, когда я там бываю, то подолгу стою перед этими произведениями, всматриваюсь в глаза тех женщин и тех девушек и всегда нахожу в них нечто новое. Про каждый портрет можно написать целую поэму — как любила, как страдала или радовалась та женщина или та девушка.

Именно такой особенный портрет видел я сейчас, портрет, написанный несомненно выдающимся, замечательным художником.

Первое впечатление от него было: ох и плутовка, верно, эта юная худенькая девушка, почти девочка! Набедокурила где-то, что-то разбила или пролила и, спасаясь от строгой наставницы, убежала в эту комнату, присела на краешек кресла…

Но, взглянув повнимательнее в ее глаза, я увидел в них глубоко скрытую тайную печаль… А вглядевшись еще раз, я уже ничего не замечал — ни ее блистательного платья, ни ее тонкого, изящного стана, а видел только бесконечно скорбные карие глаза-полумесяцы.

— Почему она такая грустная? — шепнула Соня.

— А какая она была несчастная и как рано умерла! — напомнила Галя.

На девочек зашикали. Да, на такой портрет надо смотреть очень долго и молча, чтобы никто-никто не мешал. И все — взрослые и дети — стояли, смотрели, не проронив ни слова…

— Иван Тихонович, отдай его в наш музей, — вполголоса, но с большим чувством произнес Номер Первый.

— Отдам, — также вполголоса ответил наш хозяин.

С этого момента он на все сто процентов заслужил свое прозвище — «Изыскатель Номер Четвертый».

* * *

Перед тем как поместить портрет на вечные времена в любецкий музей, его выставили в Голубом зале Золотоборского дома пионеров. Под ним поставили две хрустальные вазы с голубыми георгинами, а вокруг развесили маленькие этюды Ларюши.

Вот река на закате и силуэт лодочки с рыбаками, другой этюд — раннее утро, и розовый туман поднимается с перламутровой воды, третий — ярко освещенный солнцем красный бакен на песке, а сзади — сияющая голубая гладь реки, и еще несколько этюдов, изображающих Люсю на фоне реки.

Мы умоляли Ларюшу и поодиночке и в пятьдесят голосов, просили выставить также портрет Люси. Художник категорически отказывался и даже ни за что не хотел показать его нам.

Он говорил, что портрет никуда не годится, что он не закончен, что его невозможно ставить рядом с портретом Ирины.

Произведения Жени-близнеца для тринадцатилетнего мальчика были безусловно удачны, но еще слишком по-детски неумелы. Их решили не выставлять.

— Рано, дорогой. Учиться надо еще лет десяток, тогда станешь художником, — попробовал его утешить Номер Первый.

Мальчик молча опустил свою черную голову. Он сознавал, что старик был прав.

— Осенью поеду в Москву — поступать в Художественное училище, — неожиданно объявил он.

Жители Золотого Бора и района — служащие учреждений, рабочие фабрик, колхозники, домашние хозяйки, учителя и школьники — приходили на выставку, восхищались портретом, внимательно слушали рассказы дежурных пионеров о трагической судьбе Ирины Загвоздецкой и ее возлюбленного крепостного художника Егора Спорышева. И все посетители одновременно любовались этюдами Ларюши, который так прекрасно и правдиво изобразил их любимую родную реку.

Конечно, рядом с портретом эти этюды были очень скромны, но в них угадывалась верная кисть будущего мастера. И я и Номер Первый простили Ларюше его не слишком энергичное участие в поисках портрета. От всей души нам хотелось ему пожелать стать большим, настоящим художником, певцом нашей реки, нашей природы и всей нашей жизни.

Из Любца примчались три автобуса, переполненных желающими посмотреть найденный портрет — будущий самый ценный экспонат их музея. Приехали: Номер Второй — заведующий музеем, Номер Третий — директор школы. Из своего музея прибыли, проклиная пароходные порядки, Номера Седьмой и Пятый.

Номер Второй объявил Ивану Тихоновичу, что статью о портрете и о голубых георгинах он отсылает в московские газеты и в «Огонек». Узнав об этом, Иван Тихонович без колебаний подарил музею в Любце кокошник и азиатский платок.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Тычинка и Роза Петровна вернулись в Москву, а Номер Первый с Майклом уехали в Любец. Мой отпуск был на исходе, у ребят кончались каникулы.

В последний раз мы собрались в Доме пионеров. Всем нам было чуть-чуть грустно. Не пришла только Люся. Ларюша у нее на квартире ежедневно по двенадцать часов подряд писал ее портрет. Какой выходит портрет, никто не знал: художник упорно не показывал его никому.

Я принес письмо Миши. Кроме первого экзамена по русскому письменному, на остальных он получил одни пятерки и, набрав двадцать восемь очков, поступил на первый курс геологического факультета Московского университета.

В своем письме Миша передавал большой привет золото-борским пионерам и предлагал им будущим летом вместе участвовать в походах за минералами.

Магдалина Харитоновна подсела ко мне, держа наготове свой изрядно потрепанный за время походов голубой альбом ВДОД.

— Ну, теперь, когда все треволнения так счастливо кончились, когда мы, изыскатели, победили, расскажите нам наконец о своих прежних самых интересных приключениях.

Как неприятна ее «очаровательная» улыбка!

— А вы уже всё знаете! — ответил я. — Самое интересное — это повесть о найденном портрете, о сорока изыскателях, о тех, которые ищут, находят и снова бросаются на поиски…

— …на земле, под землей, на воде, под водой, в воздухе и даже в космосе, — продекламировали хором все ребята.

* * *

Мой рассказ будет неполным, если я не упомяну о дальнейшей судьбе двух наших изыскателей.

В начале зимы я увидел афишу: «В Московском Доме художника открывается выставка молодежи».

Вместе с Соней я отправился ее смотреть.

Много там было впечатляющих и талантливых полотен. Ничего не подозревая, я шел от картины к картине, внимательно разглядывая их.

— Папа, смотри! — вдруг закричала Соня.

Перед одной картиной стояла толпа. Вслед за Соней я пробрался вперед и увидел, к своему удивлению, портрет Люси. Я всмотрелся. Портрет был написан смелыми, может быть, чересчур смелыми мазками. Я убедился — да, это был по-настоящему замечательный, безусловно самый лучший на всей выставке портрет.

По непостижимому совпадению Люся сидела точно в такой же позе, как Ирина Загвоздецкая, так же положив обнаженные руки на кресло; даже сиреневое сари было в тон платью Ирины.

Только в глазах той виделась грусть и печаль. А на этом портрете Люсины глаза горели таким нескрываемым счастьем, такой любовью!.. Невозможно было девушке не позавидовать. Тоненькая, устремленная вперед, она смело и вдохновенно глядела куда-то вдаль…

— Что ж не узнаёте старых друзей? — вдруг услышал я за своей спиной веселый голос.

Ларюша, чисто выбритый, в великолепном темно-синем костюме, стоял и улыбался. А на его руку опиралась такая же улыбающаяся, такая же счастливая Люся.

— Вы ведь знакомы? Моя жена, — сказал он. — Мы уже целых две недели как женаты.

Люся, пряча свое смущение, бросилась целовать Соню.

ЗА БЕРЕЗОВЫМИ КНИГАМИ

Глава первая

НАЧИНАЕТСЯ РАЗГОВОР О БЕРЕЗОВЫХ КНИГАХ

Я еще не помню такого нашествия московских школьников в нашу поликлинику, как этой весной. Никогда работа не казалась мне столь напряженной.

Ежедневно приходя на работу, я с ужасом оглядывал нетерпеливую толпу ребят, ожидавших меня. С каждым днем их являлось все больше и больше…

Я надевал белый халат и начинал прием. То мальчики, то девочки появлялись в моем кабинете, смущенно раздевались, складывали кучкой одежду и нерешительно подходили ко мне.

Румяные щеки, налитые мускулы, крепкие грудные клетки неоспоримо доказывали, что все эти непоседы абсолютно здоровы, однако им нужны были справки о здоровье… Зачем?

Все они страстно, неудержимо мечтали куда-нибудь уехать на лето из Москвы.

Раздавая десятками справки, я наслушался столько волнующих, интересных рассказов о будущих путешествиях на Волгу, на Кавказ, на раскопки курганов, об экспедициях за редкими минералами… В конце концов я не выдержал и начал остро завидовать счастливцам.

А те, получив желанные бумажки, выскакивали на улицу и, наверное, тут же забывали обо мне.

Сын мой, Миша, улетал в вулканологическую экспедицию на Курильские острова, а дочка, шестиклассница Соня, собиралась в туристский поход в Крым.

И никому не было никакого дела, где я, пожилой детский врач, проведу свой летний отпуск. Неужели придется отправиться в подмосковный дом отдыха? Это значит: с утра до вечера стучать в домино с чересчур болтливыми соседями или дремать с удочкой у заросшего тиной пруда…

Я поделился своими грустными мыслями с соседом по квартире, работником исторического архива Тычинкой.

Так его прозвал Миша за малый рост и худобу.

Пытливые глазки Тычинки ласково засветились сквозь толстые очки.

— Я вам давно хотел предложить одно дельце, — чуть улыбаясь, сказал он и тотчас же скрылся за дверью, а через десять минут легонько постучал в мою комнату. — Не угодно ли взглянуть на сию статеечку? — Он показал тускло-зеленый журнал «Библиограф» за 1889 год и, полистав пожелтевшие от времени, пахучие страницы, ткнул пальцем.

— «Об остатках библиотеки тринадцатого века», — прочел я заглавие.

Статья была о найденных автором в башне одного монастыря четырех рукописных книгах на пергаменте. На заглавных листах удалось прочесть, что эти книги принадлежали князю Василько Ростовскому.

— А кто такой был Василько? — робко спросил я.

— Василько был сыном Константина Мудрого — владельца самой богатой библиотеки того времени. В ней, кроме книг на пергаменте, несомненно, имелись также березовые книги.

— Ах, березовые книги!.. — подхватил я, тут же смолк и еще более робко спросил: — А кто такой был Константин, которому принадлежали эти… — я запнулся, — книги?

— Константин был старшим сыном Всеволода Большое Гнездо — великого князя Владимирского, внуком Юрия Долгорукого. А о березовых книгах, точнее, о книгах, не напечатанных в типографии, не переписанных от руки на пергаменте, а процарапанных на бересте, я вам расскажу впоследствии, — снисходительно улыбнулся Тычинка.

Из всего услышанного мне были хорошо знакомы только одно имя и одно событие: «Юрий Долгорукий построил в Москве первый дом», как сказала однажды моя дочка Соня, когда еще не поступила в школу. Пришлось мне признаться, «что я ничегошеньки не знаю.

За несколько вечеров Тычинка прочитал мне целый курс русской истории.

Засунув руки в карманы брюк, он поднимал седую взъерошенную голову и, шагая между газовой плитой и холодильником, вел свой рассказ. Он с такими подробностями говорил о летописях, о мирных переговорах, о бесконечных битвах, об основании городов, о страшном татарском нашествии, точно сам жил в те давние времена и со всеми теми бесчисленными князьями воевал, пировал и считал их своими закадычными друзьями.

Однажды он принес несколько книг в желтых переплетах о раскопках в Новгороде и начал рассказывать:

— В этом древнем городе под толстым слоем насыпной земли, на старых пожарищах, в щелях между бревнами древней деревянной мостовой археологи стали находить странные трубочки из бересты. Когда эти трубочки распарили и с величайшей осторожностью развернули, на них увидели надписи.

Тычинка показал мне многочисленные фотографии этих замечательных находок: темных, с оборванными краями полосок, с нацарапанными на них вкривь и вкось каракулями.

Оказывается, на этих берестяных полосках новгородцы писали друг другу письма и записки самого разнообразного содержания. Прочтет новгородец такое письмо, скажем, приглашение в гости, и бросит записку, а через семьсот лет археологи ее найдут и будут в восторге от своей ценнейшей находки.

— Раньше историки считали, — пояснил Тычинка, — что в древней Руси только духовенство было грамотным. А эти ничтожные обрывки березовой коры неоспоримо доказывали существование высокой культуры тогдашнего Новгорода: там даже простые посадские люди и ремесленники, даже их жены, даже ребятишки умели читать и писать! Замечательное, потрясающее открытие — грамоты на бересте! — Тычинка поднял очки на лоб, закрутил тонкие усы и прищурил подслеповатые, но вдохновенные глаза.

— Что мы знаем о литературе, созданной до татарского нашествия? Почти ничего не знаем. «Слово о полку Игореве» — величайшее творение безвестного древнерусского поэта, и только оно одно не забыто в наше время. Но, несомненно, имелись у «Слова» и братья и сестры, жила и процветала прекрасная литература двенадцатого столетия. Долгими зимними вечерами русские люди собирались вместе и слушали дивные поэмы, славные сказания о богатырях — Илье Муромце, Добрыне Никитиче, Алеше Поповиче, Садко… Церковные книги писались на дорогом пергаменте из телячьей кожи. Эти поэмы и сказания считались произведениями как бы второго сорта. Их процарапывали острыми тетеревиными косточками на содранной с берез бересте. Из таких берестяных листов сшивались березовые книги. Самая богатая библиотека была в городе Ростове Великом, у князя Константина Мудрого. Константин считался, несомненно, выдающимся ученым. Он знал несколько языков, основал первое на северной Руси училище.

— Куда же делась та знаменитая библиотека? — спрашивал, горестно вздыхая, Тычинка и сам же себе отвечал: — Страшные пожары то и дело сплошь опустошали города: ведь деревянные избушки и землянки лепились одна к другой. А нашествие татар варварски уничтожило последние сокровища.

— По правде говоря, я никогда не слышал о березовых книгах, — признался я.

— Не все ученые верят в их существование: ведь до сегодняшнего дня никто никогда их не находил, — печально ответил Тычинка. — «И самые книги не на хартиях писаху, но на берестях», — торжественно произнес он. — Вот единственное, вполне достоверное упоминание в старинных источниках о березовых книгах! Но я убежден: не все сгорело, хранятся в укромных тайниках, в подземельях спрятанные рукописи, быть может, остатки библиотеки Константина. Надо их только разыскать… — Вдруг Тычинка схватил меня за руку и страстно зашептал: — Милейший доктор, вы захотели путешествовать — вот вам великолепная цель туристского похода: ищите березовые книги. Познакомьтесь с пионерами из какой-нибудь московской школы и отправляйтесь бродить по Владимирской и Ярославской областям. В старинных городах вы всегда найдете ученых-археологов, которые с радостью возьмутся вам помочь, а возможно, будут руководить раскопками.

И е тех пор каждую ночь мне снились прелестные березовые рощи. Мелкие листочки трепетали от ветерка, белые стволы деревьев так ярко сверкали, что на них было даже больно смотреть. А шагая по утрам в свою поликлинику, я все повторял про себя: «Березовые книги! Березовые книги!»

Однажды, придя утром на работу, я заметил белокурую, кудрявую девочку лет тринадцати. Все сидели на скамьях, а эта девочка стояла, притом у самой двери в мой кабинет.

Я невольно натыкался на нее каждый раз, когда выходил в приемную. Я успел заметить ее длинные-предлинные, густые ресницы и выжидающие большие серые глаза.

Казалось, девочка вот-вот должна была войти ко мне на прием. Но нет — она не шла и продолжала покорно стоять у двери. А на мой вызов: «Кто следующий?» — вскакивали и торопились другие ребята.

В конце концов я не вытерпел и спросил ее:

— Что ты тут стоишь с самого утра?

Неподдельный испуг показался в глазах девочки, задвигались губы, но я не услышал ни слова.

— Иди сюда! — Я пропустил ее вперед в кабинет.

— Она без очереди! — воскликнул кто-то из мальчиков.

Я сделал вид, что не расслышал, запер дверь, сел и стал перелистывать карточки.

— Не ищите. Моей карточки у вас нет, — прошептала девочка.

— Почему нет?

— Я не ваша, я чужая, я из другого района…

— Так зачем же ты явилась ко мне? — рассердился я. Любой врач немедленно выгнал бы несносную девчонку. Но я всегда считал себя внимательным и чутким. К тому же ее настойчивость меня заинтересовала. Заметив мои колебания, девочка начала скороговоркой.

Она мячом прямо в школьный медпункт запустила, три лекарства разбила, и докторша теперь ужас как на нее сердита и ни за что не хочет дать справку о здоровье, а без этой справки в дальний туристский поход не берут. Тогда девочка достала справку и — сама виновата! — всем разболтала, сказала — от докторши, соседки по квартире. А ей говорят: «По знакомству не годится». Вот она и пришла сюда ко мне.

В конце своей длинной речи кудрявая девочка, видя, что я ее внимательно слушаю, совсем ободрилась, умоляюще взглянула на меня и дрожащим голосом попросила:

— Пожалуйста, милый доктор, дайте мне справку, что я совсем здорова. Я и в волейбольной секции, и в баскетбольной самая натренированная…

— А какова цель вашего похода? Что вы собираетесь искать? — спросил я девочку.

— Ничего мы не будем искать. Мы пойдем просто так.

— Но это же совсем неинтересно! — воскликнул я. — Туристы обязательно должны иметь определенную цель похода. Самое интересное — если они будут искать что-нибудь неизвестное, редкое, таинственное. — И, не думая о каких-либо последствиях своих слов, я добавил: — Может быть, вы захотите искать вместе со мной березовые книги?

— Березовые книги? — нисколько не удивившись, деловито переспросила девочка. — Хорошо, мы созовем заседание штаба похода, и я доложу.

Она замолчала, потом снова умоляюще взглянула на меня лучистыми глазами:

— Так, пожалуйста, справку…

— Нет, сперва я тебя прослушаю, — как можно суше ответил я.

Ничего у нее не было — нив горле, ни в легких. Только было собрался я выслушать сердце, как в дверь постучали.

— Не дыши, не дыши… Ну, что они там стучат? Просто немыслимо работать в такой обстановке!

Я подошел к двери, повернул ключ, высунул голову в коридор. Несколько мальчишек тут же отскочили.

— Сейчас, сейчас, подождите еще три минуты! — закричал я, захлопнул дверь и вновь повернулся к девочке. — Так, не дыши, не дыши… Гм-м… А в сердце-то у тебя шумок.

Вообще у ребят переходного возраста так называемый «функциональныи» шум в сердце встречается довольно часто. Объясняется это явление тем, что рост и развитие сердца отстают от роста и развития всего организма. Нисколько это не страшно, и через два-три года такой шум бесследно исчезает.

— А что-нибудь еще у тебя болит?

— Нет, нет. Нигде, нигде не болит, — упорно твердила девочка, глядя на меня подкупающе правдивыми глазами.

Опять раздался резкий стук…

— Ну ладно. Одевайся скорее и уходи.

Я расписался, подал девочке справку и пошел открывать дверь. Девочка тут же исчезла…

«Кроме справки, ничего ей от меня не было нужно», — горько признался я самому себе.

В тот же момент в кабинет вбежало несколько чересчур шумливых мальчиков, и я позабыл об этой девочке и думать.

Глава вторая

НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

На следующий день была суббота. Я пришел домой рано и только уселся читать газету, как зазвонил телефон.

— Здравствуйте, доктор, — услышал я звонкий и самоуверенный тоненький голос. — Девочки восемнадцатой школы шестого класса «Б» вас очень благодарят. Мальчишки, наверное, тоже вас бы благодарили, но они ничего не знают, мы с ними уже неделю как не разговариваем, с тех пор как они мою косу засунули в чернильницу.

Безобразие! Какая-то назойливая девчонка из-за какой-то чернильницы оторвала меня от газеты! Я хотел было повесить трубку, но услышал такие слова:

— Мы очень заинтересовались поисками березовых книг.

— Что, что, что?

— Мы, девочки шестого «Б», благодарим вас за справку, которую вы дали нашей подруге Гале. Теперь она вместе с нами отправится в большой туристский поход.

— А куда вы идете? — начиная волноваться, спросил я.

— Под вашим руководством за березовыми книгами, — невозмутимо и звонко ответил телефон. — Штаб нашего туристского похода мне поручил с вами договориться.

Мы условились: ко мне на квартиру сейчас придут члены этого самого штаба.

Жена обиделась на меня. Она купила два билета в кино, а я отказался идти. Пришлось ей пригласить Розу Петровну — нашу соседку, Тычинкину супругу.

Миши, как всегда, не было дома. Соня готовила уроки.

Наконец раздался долгожданный звонок и явились три чинные и учтивые девочки в синих туристских шароварах, в синих куртках и с красными галстуками.

Они смущенно поздоровались и сели рядком на диванчик, положив руки на колени. Одну из них я узнал — это была та самая кудрявенькая, что приходила за справкой.

Соня сидела в пол-оборота и изредка окидывала девочек критическим взглядом, и те так же критически щурились, посматривая на нее.

— Ну-с, — начал я, — итак…

— Итак, — подхватила самая большая, белокурая, в очках с толстыми стеклами.

И я узнал тот самоуверенный и звонкий голос, который слышал по телефону.

— Всю зиму наш класс тренировался, мы собираемся в многодневный туристский поход…

Белокурая рассказывала очень быстро и без запинки; между прочим, искоса взглянув на Соню, ввернула, что она отличница, а сверх того — председатель драматического, астрономического и кролиководческого кружков, председатель волейбольной и хоккейной секций, заместитель председателя какой-то коллегии.

Словом, я понял, что она самая деятельная и самая примерная девочка в классе.

Она занята по горло, но все же нашла время, разыскала меня по телефону и сейчас явилась ко мне вместе с двумя подругами.

Звали ее Лариса.

«Когда же успевает готовить уроки эта Лариса Примерная?» — удивился я про себя, а вслух спросил:

— А скоро ли вы собираетесь идти в поход?

— Вы думаете: надели рюкзаки и пошли? — Очки Ларисы Примерной презрительно заблестели. — Это так сложно, нужно столько приготовлений!

И тотчас с невозмутимой самоуверенностью она принялась рассказывать о том, как в январе организовался штаб туристского похода. Зимою школьники собирали бумажную макулатуру и металлолом, сдали государству кроличьи шкурки, детская туристская станция обещает дать палатки, кое-что дадут родители, и, наконец, как только кончатся школьные занятия, их класс поедет жить в сельскую школу. Ребята будут ходить в тренировочные туристские походы, купаться, играть и, самое главное, работать в колхозе по три часа в день. Ребята дали честное пионерское не бездельничать. И только в середине июля тридцать школьников шестого «Б» смогут отправиться в путь.

— А сколько дней мы будем путешествовать? — робко спросил я. В душе я уже решил, что непременно пойду с ними в поход.

— Пока не найдем березовых книг, — твердо ответила Лариса Примерная. — Вы, доктор, заранее запомните, что должны взять с собой: ложку чайную, ложку столовую, кружку, миску, зубную пасту, зубную щетку, мочалку, одеяло, две смены белья, два полотенца, три пары носок. — Лариса Примерная, по-видимому, вызубрила туристский справочник. — А еще мы положим в ваш рюкзак груз общественный — десять банок мясных консервов. Мы рассчитываем ходить по двадцать километров в день.

— Пустяки! Я и тридцать проходила, — словно куда-то в сторону сказала Соня.

Лариса Примерная сжала тонкие губы, но смолчала.

Чернокосая девочка Таня, худенькая и изящная, как тростиночка, давно уже порывалась также что-то сказать. Сейчас, воспользовавшись паузой, она подняла на меня чуть, выпуклые черные глаза и начала:

— И я считалась бы отличницей, да в одной задаче надо было помножить, а я разделила… И я тоже доктор. — И, опустив свои длинные серповидные ресницы, она скромно добавила: — Будущий. Я буду лечить во время похода. А вы мне поможете, если я к вам обращусь за консультацией?

— У меня возникла идея, — неожиданно перебила Лариса Примерная, — пойдемте в школу прямо сейчас. Вы застанете всех участников похода.

Я посмотрел на часы. Что же, до обеда оставалось еще много времени. Мы встали, я надел плащ, и мы отправились в путь.

По дороге рассказывала одна Лариса Примерная. Я узнал — сегодня они отправятся в тренировочный поход с ночевкой. Никто не имеет права жаловаться, хныкать и, самое главное, просить пить. Все должны доказать свою выносливость. Даже за одно словечко «вода» или «пить» любого могут посчитать слабым или даже не годным к походу.

Мы свернули сперва в один переулок, потом в другой и неожиданно очутились перед громадным, ослепительно белым зданием школы.

На залитом асфальтом дворе выстроились по четыре в ряд мальчики и девочки, все в синих майках и длинных синих шароварах.

— Раз, два, три, четыре… — бесстрастным голосом командовал конопатый, щупленький и беловолосый мальчик.

И все изгибались то вправо, то влево, приседали, вытягивая обнаженные руки то вперед, то вверх, то в стороны…

— За опоздание ставлю на вид! — сердито крикнул беловолосый.

— Надо же! — возмутилась Лариса Примерная.

— У нас уважительная причина! — вспыхнула Танечка. Девочки торопливо скинули свои куртки и галстуки и встали в строй.

— Раз, два, три, четыре!

Тридцать синих мальчиков и девочек выпрямлялись и нагибались, снова вскидывали руки вверх, вперед…

— Раз, два, три, четыре! Не задерживать дыхание! Руки в стороны! — командовал беловолосый, которого звали Вовой.

Я чувствовал себя несколько неловко: на меня никто не смотрел, никто не обращал внимания…

У крыльца лежала груда туго набитых рюкзаков, ведра, какие-то длинные темно-зеленые свертки — верно, палатки…

Вдруг во двор школы въехал грузовик и повернул прямо на ребят. Гимнастические упражнения пришлось прервать.

Из кабины выскочил здоровенный детина в ковбойке и стал командовать шоферу:

— Так, так, разворачивай! Задний ход! Сюда! Еще сюда! Так!

Машина то пятилась, то поворачивалась, то двигалась вперед, наконец, встала у крыльца.

Ребята столпились вокруг машины, с любопытством заглядывая за борта. В кузове я увидел большой токарный станок. Детина в ковбойке, очевидно грузчик, лязгая засовами, быстро открыл боковой борт. Мальчики тут же полезли на верх машины, перекинули две деревянные лаги с кузова на крыльцо, взяли в руки ломы и стежки…

— Слушать мою команду! — закричал великан-грузчик. — Гриша, поддевай отсюда! Миша, дай сюда лом! Раз, два — взяли!

Я начал раздражаться — столько потерял времени зря! К тому же я с утра ничего не ел. А жена сегодня обещала жареную скумбрию под белым соусом…

— Раз, два — взяли! Еще взяли! — командовал грузчик. Девочки тоже устремились к машине. Будущие туристы дружно со всех сторон облепили станок и кто ломом или стежком, а кто просто плечом попытался продвинуть его в дверь.

Растрепанный, успевший где-то загореть, краснощекий грузчик подсунул под станок толстый лом, напряглись мускулы его рук…

Ох и силы же у него!

Станок перевалился через порог, и вскоре вся масса ребятишек во главе с грузчиком, толкаясь, исчезла вслед за станком за дверью школы.

— Уйду, и все! — в досаде пробормотал я. — Никому до меня нет никакого дела.

А есть так хотелось, что я подошел к цветнику, сорвал молоденькие листочки настурции и стал их жевать.

В эту минуту из двери школы выскочил грузчик, за ним ребята. Все тотчас же окружили меня.

— Простите, я не знал, что вы должны прийти. А нам так нужно с вами встретиться! Вы представляете — шефы подарили токарный станок. Директор меня и попросила его забрать. Разрешите познакомиться — старший пионервожатый и начальник похода Николай Викторович…

Свою фамилию он произнес нарочно невнятно. Получилось нечто вроде «Кап-кап-ко».

— Первый вопрос — меня крайне интересует, что это за березовые книги?

— Начала тринадцатого века, до татарского нашествия, — без запинки ответил я.

— Очень хорошо! Мы собираемся организовать в школе музей. Найденные экспонаты поместим в исторический отдел.

Я было хотел заметить, что разговор идет о редкостях мирового значения, которые ни за что не отдадут в школьный музей, но подумал, что надо еще сперва найти эти редкости.

— Да, о скольких вещах нам предстоит предварительно переговорить, сколько подробностей рассчитать, — задумчиво сказал Николай Викторович и взглянул на часы. — Простите, мне ужасно неудобно перед вами, — быстро сказал он, — нам пора в тренировочный поход.

Что ж, мне оставалось только пробормотать: «Ничего, ничего…» И я снова вспомнил о скумбрии.

Мы договорились, что во вторник я опять приду в их школу к последнему уроку. Николай Викторович еще раз попросил у меня прощения и дал честное слово, что ни за каким станком больше не поедет.

— Гриша, подойди сюда, — позвал он.

Небрежно заложив руки за спину, к нам подошел высокий толстогубый мальчик. Его светлые волосы торчали, как петушиный гребешок. Видимо, мальчик очень гордился своей прической и постоянно взбивал ее кверху.

— Командир отряда, видишь часы? — Николай Викторович постучал по левой кисти. — Если через десять минут не будете готовы, мы опоздаем на поезд. Знаешь, как в армии командуют?

— Есть как в армии! — звонко крикнул Гриша и подбежал к мальчикам. — Ребята, этот конец сюда заложить! Этот отсюда давай! Держи веревку!

Руки мальчиков и девочек забегали. Одна палатка, другая исчезли в недрах чехлов, кастрюли и ведра загремели… Николай Викторович отвел меня в сторону.

— У меня к вам есть одно дело, — прошептал он. — Школьный врач сегодня из-за вас наговорила мне кучу неприятных слов. Вы же Гале выдали справку?

— Вообще при шумах в сердце подобного характера я обычно разрешаю заниматься туризмом, — холодно возразил я. — Но школьный врач, постоянно наблюдающий за девочкой, лучше меня ее знает. Я мог недостаточно внимательно ее осмотреть.

— Позвольте, — загорячился Николай Викторович, — Галя мне дала честное пионерское, что была у вас на приеме целых полчаса и даже другие ребята начали волноваться. Неужели она мне все наврала?

— Нет, вам она говорила чистейшую правду.

— А я так обрадовался вашей справке, — сказал Николай Викторович, — я считал, Галя может идти с нами в поход.

— Раз школьный врач возражает, я просто не имею права оспаривать ее мнение.

Я начал раскаиваться, что поторопился тогда с Галиной справкой.

— Ну что ж, нельзя так нельзя, — вздохнул Николай Викторович. — Хотя я никогда не сумею убедить Галю, что мы поступили с ней справедливо, — с досадой добавил он и отошел от меня к ребятам.

А с дальнего конца школьного двора давно уже с каким-то испуганным ожиданием глядела на меня Галя. Она, несомненно, понимала, что говорят о ней.

Ко мне, крадучись, подошла Лариса Примерная.

— Я знаю, это вы о Гале совещались, — возбужденно прошептала она. — Неужели вы тоже не пустите ее в поход?

Я молча пожал плечами.

— Ну не обидно ли — изо всего класса только одну ее. А хотите, она достанет третью справку?

— Ты ничего не понимаешь, никакие справки не помогут, — оборвал я.

Лариса густо покраснела.

В это время в воротах показалась очень толстая, краснощекая девочка. Она еле шла, согнутая под тяжестью рюкзака, переваливаясь, как гусыня.

— Ну вот, видели нашу красавицу? Все давно в сборе, а Лида только сейчас является. Почему опоздала? — строго спросил Николай Викторович.

— Да я… — едва шевеля губами, жалобно оправдывалась девочка. — Мама ушла за покупками, я никак не могла одна…

— А почему мама? Сама должна была еще с вечера все собрать. А почему рюкзак такой большой? Чем ты его набила? Сейчас же покажи.

Лида медленно сняла рюкзак с плеч, еще медленнее начала выкладывать на крыльцо его содержимое.

Николай Викторович по-разному оценивал вынимаемые предметы.

— Так, пирожки — очень хорошо! Колбаса — еще лучше! Шерстяной платок совершенно не нужен! А это что, подушка? Товарищи, видели? — Он высоко поднял над головой большую подушку в белой с кружевами наволочке.

Все захохотали.

— Отнеси немедленно подушку и платок в учительскую! К нам подскочил Гриша:

— Товарищ начальник похода, все готовы, прикажете строиться?

— Приказываю строиться!

— ~ — Отряд, становись! — отрывисто скомандовал Гриша. Все быстро надели рюкзаки и встали по росту. Видно, каждый хорошо знал, за кем он стоит.

— Первый! Второй! Третий! Четвертый! — по очереди выпаливали ребята, рывком откидывая голову налево.

Гриша приставил руку к бумажному колпаку на голове и лихо отрапортовал:

— Товарищ начальник похода, отряд в количестве тридцати человек выстроен, больных нет, опоздавших нет, разрешите начать поход?

— Дай сигнал, — коротко ответил Николай Викторович.

— Рюкзаки за плечи! Отряд, вперед! — выкрикнул Гриша. Юные туристы сразу оживились, вскинули рюкзаки и, гремя посудой, один за другим двинулись налево. Я остался стоять.

— До сви-да-ни-я! — проскандировали ребята. Шедшая позади всех Галя помахала мне издали рукой.

Вскоре туристы скрылись за углом дома. Как же я им всем завидовал!

Глава третья

ПРИГОВОР ОБЪЯВЛЕН

Во вторник, точно в назначенный час, я открыл дверь школы.

Меня встретил Николай Викторович, солидный, серьезный, одетый в безукоризненный, темный в полосочку костюм с красным пионерским галстуком. Но, честное слово, ковбойка грузчика и шаровары туриста ему шли гораздо больше.

— Здравствуйте, с вами хочет познакомиться наш директор.

Мы пошли по коридору. Из крайней двери высунулись знакомые рожицы. Николай Викторович сердито нахмурил брови.

— Не шуметь! Через две минуты мы придем. Мы вошли в кабинет директора.

— Вера Ильинична, разрешите вам представить врача, о котором… — начал Николай Викторович.

Высокая полная брюнетка встала из-за стола, энергичным жестом протянула мне руку.

— Здравствуйте. Очень приятно! — отрывисто бросила она и тут же резко обернулась к Николаю Викторовичу: — Мне все известно! Это ваши затеи! Туристский поход? Очень хорошо! Прекрасно! Инициативу молодежи всецело приветствую, всецело поддерживаю! Но вы перегибаете палку! — Директор, видно, очень сердилась.

— Вера Ильинична, я ничего не понимаю! — попытался защищаться Николай Викторович.

— Только что я разговаривала с Елизаветой Павловной, она крайне возмущена. И я тоже крайне возмущена! — Директор быстро обернулась ко мне: — Елизавета Павловна — школьный врач. Она категорически запретила брать одну девочку в поход. У той что-то с сердцем. Вы со мной согласны?

Я молча кивнул головой…

— И что же, вы думаете, затеяла эта скверная девчонка безусловно по наущению старшего пионервожатого?

— Вера Ильинична, только не по наущению, — взволнованно перебил Николай Викторович. — Я очень жалею Галю, но я никогда ни в чем…

— Да будет вам! — Директор снова обернулась ко мне: — Так вот, эта самая Галя — удивительная проныра! Она сперва достала справку от врача, любезной соседки по квартире. Мы говорим: «Не годится!» Она отыскала какого-то другого, совершенно безответственного врача…

Я невольно вздрогнул. Мне вдруг захотелось убежать.

— Вера Ильинична, все ясно, — снова чересчур поспешно перебил Николай Викторович. — Разрешите, я сам объявлю Гале ваш приговор.

— Пожалуйста! — пожала плечами директор и неожиданно очень любезно взглянула на меня. — Ничего не поделаешь, иногда приходится одергивать чересчур непоседливых пионервожатых, — шутливо сказала она. — Как я рада, что вы идете в поход с нашими ребятами! Я буду спокойна за их здоровье. — Она приветливо улыбнулась.

Мы попрощались, вышли в пустой коридор.

— А вы знаете — Галя лучшая спортсменка нашего отряда, — со вздохом заметил Николай Викторович.

— Ничем не могу помочь, — сухо ответил я. Николай Викторович промолчал.

Нас уже заметили через щелку двери; галдеж прекратился. Когда мы вошли в класс, все чинно сидели за своими партами.

Ребята тотчас же вскочили. Их алые галстуки ярко выделялись на фоне серых курточек и коричневых платьиц.

— Здравствуйте, садитесь, пожалуйста, — сказал я.

В самом дальнем углу я заметил Галю. Она была так же беззаботна, как и все остальные. Она и не подозревала, какой тяжелый разговор только что велся в кабинете директора.

— Привести класс в походное положение! — скомандовал Николай Викторович.

И тотчас же начались, наверное, уже много раз повторенные, почти бесшумные маневры с партами — четыре передние поставили у стен, учительский стол убрали в угол. Все тесно расселись вокруг по ближним партам. Николай Викторович положил прямо на пол большой зеленый лист.

Голоса смолкли, ребячьи шеи вытянулись, головы наклонились. Николай Викторович сел на корточки перед этим листом Товарищи, вот карта! Мы начинаем обсуждение маршрута нашего похода, — сказал он и нагнулся

— В поход! В поход! С палатками, с компасом, с большущими рюкзаками! — Черноглазый мальчик, которого звали Миша, видимо сверх меры переполненный жизненной энергией, выскочил из-за парты и, расталкивая всех, лег на живот посреди пола.

Следом за Мишей сорвались другие мальчики, сели на пол вокруг карты.

Вскочили и девочки, но, увы, все лучшие места уже были заняты, и девочки столпились сзади.

— Вечно мальчишки лезут вперед! — обидчиво бросила Лариса Примерная и демонстративно села за парту во втором ряду.

Хорошо бродить по родной стране с тяжелым рюкзаком за плечами, но и хорошо помечтать о будущем походе, глядя на карту. Зеленые пятна — это леса, черные линии — это дороги, синие извилистые ниточки — это реки, большие многоугольники — города, маленькие кружки и точки — деревни… Николай Викторович начал прикидывать линейкой по карте и так и эдак, мерял, диктовал Ларисе Примерной цифры; та множила и делила. Ребята заспорили — хотелось побольше пешком, поменьше по железной дороге.

В конце концов после длительных обсуждений «за» и «против» мы наметили примерный маршрут: от Москвы до Владимира поездом, далее пешком — через города Суздаль, Юрьев-Польской

, Ростов и до Ярославля. А из Ярославля до Москвы снова поездом. Мы прошагаем двести с лишним километров или больше. Если нападем на следы березовых книг, то свернем по этим следам куда-нибудь в сторону.

— Ну как, ребята, дойдем? — оглядел всех Николай Викторович. — На каждый день уж не так много придется.

— Дойдем! Непременно дойдем!

— Итак, обсуждение закончено, — торжественно объявил Николай Викторович, — сейчас доктор будет нам рассказывать о березовых книгах.

Все вскочили, отряхнулись, бесшумно и быстро сдвинули парты на прежние места и сели.

Теперь, после бесед с Тычинкой, я знал древнюю русскую историю назубок. Невольно подражая Тычинке, я так же принялся расхаживать по комнате и говорить особенным, торжественным голосом.

Все сидели тихо. Лариса Примерная усердно записывала. Я рассказал о Владимиро-Суздальском княжестве и его могучих государях — Андрее Боголюбском, его младшем брате Всеволоде, за свое многочисленное потомство прозванном Большим Гнездом, о старшем сыне Всеволода — Константине Мудром и его бесследно исчезнувшей библиотеке.

Ребята меня слушали внимательно, и я начал рассказывать о недавно открытых при новгородских раскопках берестяных грамотах и о никогда и нигде еще не найденных березовых книгах.

Когда я кончил, сразу все зашумели. Больше всех был возбужден черноглазый Миша. Николай Викторович дал ему слово; он вскочил, тяжело дыша:

— Ребята! Ребята! Мы непременно… мы… — Видно, он хотел сказать очень много, но от волнения не смог продолжать, покраснел и сел на место.

Бедняжка Галя была увлечена и возбуждена не меньше других. Она тоже попыталась что-то сказать, но от смущения замолкла.

Наконец слово взяла Лариса Примерная. Она неторопливо встала и, сверкая очками, начала говорить так долго и так нудно, что я не понял, как она предлагала организовать поиски березовых книг.

Собрание кончилось. Все с шумом выбежали из класса. Я спустился по лестнице, окруженный толпой ребят. Миша теребил меня за рукав, снова пытаясь сказать что-то необыкновенно важное, но только заикался от волнения.

Мы обменялись телефонами с Николаем Викторовичем, крепко пожали друг другу руки и договорились, что он мне позвонит в начале июля, когда вернется из летнего лагеря, — дня за четыре до нашего отъезда во Владимир. Будущие изыскатели березовых книг что-то возбужденно мне рассказывали. Мы вышли на улицу, вновь меня окружила толпа.

— Галя, мне нужно с тобой поговорить, — услышал я за спиной тихий, но твердый голос Николая Викторовича.

Издали я увидел, как будущий начальник похода и Галя остановились на крыльце школы. Галя стояла низко опустив голову, а Николай Викторович что-то ей доказывал.

Глава четвертая

РАССКАЗ О РЮКЗАКАХ

В середине июля наконец раздался долгожданный звонок Николая Викторовича:

— Доктор, не раздумали ехать?

— Нет, нет, что вы! Я весь месяц мечтаю о нашем будущем походе.

— То-то же, — засмеялся Николай Викторович.

— Как отдыхали? — спросил я.

— А мы не только отдыхали. Деньги в колхозе на весь поход заработали, — похвалился он и повесил трубку.

Всю организационную подготовку к походу Николай Викторович взвалил на свои выдерживающие любой груз плечи. Каждый день он мне звонил и рассказывал:

— Оформили путевку в детской туристской станции. Закупили продукты и перевезли их в школу…

Наконец он радостно объявил:

— Взяли тридцать один билет до Владимира, завтра в шесть часов вечера выезжаем.

На следующий день я был готов отправиться в путь. В соломенной шляпе, в белых кедах, с громадным рюкзаком за плечами я вышел на площадку лестницы. Меня провожала вся наша квартира.

— Я надеюсь, что ваша расторопность и природная сметка… — горячо пожал мне руку Тычинка. (Где это он откопал во мне такие качества?) — Я надеюсь, принесут большую пользу исторической науке.

— Берегись дождя, — кинула жена, когда я спускался по лестнице.

Сбор всех участников похода был назначен в школе. Там, в просторной прихожей, толпилось двадцать девять изыскателей, двадцать девять изыскательских мамаш да еще сколько-то папаш, учительниц и нянечек. Взрослые разговаривали, спорили, цыкали на ребят, а те носились без толку взад и вперед, прыгали, хохотали.

Все пришли, кроме Гали.

Вдоль стены валялись распотрошенные рюкзаки; в углу громоздились горы консервных банок, мешочки с крупами, сахаром, макаронами, батоны лежали на скамейках, как штабели дров; темно-зеленые эмалированные ведра выстроились в ряд, на столе стояла огромная кастрюля.

В дальнем углу сидел Николай Викторович, всклокоченный, потный, даже не красный, а лилово-багровый, словно он только что выскочил из бани.

Один за другим подходили к нему мальчики и девочки со своими рюкзаками, и он выдавал каждому по нескольку банок консервов и какие-то мешочки. Возле него стоял, поставив ногу на табуретку, завхоз — длинноногий горбоносый Вася, нахохлившийся, важный, похожий на аиста. Он держал на колене кожаную, набитую до отказа полевую сумку и время от времени что-то записывал.

— До поезда два часа! Я в четвертый раз спрашиваю, кто взял четвертый топор? — Зычный баритон Николая Викторовича перекричал остальные голоса.

Вася бросился трясти подряд все рюкзаки и обнаружил четвертый топор вместе с третьим — у Танечки.

— Ни капельки не тяжело! Донесу, мама, донесу! — уверяла раскрасневшаяся Танечка. Танина мама с негодованием подняла дочкин рюкзак.

— Чтобы моя детка тащила такую несусветную тяжесть! Николай Викторович тут же переложил из Танечкиного рюкзака в свой часть вещей. И мама успокоилась.

Со мной торопливо поздоровалась Вера Ильинична. Она заметно нервничала, подходила то к одному, то к другому, гладила по голове, говорила не то ободряющие, не то сердитые слова…

— До поезда один час! — загремел Николай Викторович.

Пора было ехать на вокзал. Миша обладал исключительной способностью дудеть в кулак, подражая пионерскому горну. Трель переливалась, звенела, раскатывалась весело и призывно.

Ребята отцепились от своих мамаш, надели рюкзаки и, толкаясь, вышли во двор; взрослые поспешили вслед за ними.

Будущие изыскатели березовых книг выстроились по росту в один ряд, все в одинаковых синих куртках и шароварах, все в белых кедах. Они отрывисто кидали один другому:

— Двадцатый… Двадцать первый… Двадцать второй… Очевидно, Гриша несколько дней специально репетировал.

До чего же здорово он подскочил к Николаю Викторовичу!

— Товарищ начальник похода, отряд в количестве двадцати девяти человек выстроен! — звонко отрапортовал он, отчеканивая каждое слово. — Разрешите начать поход?

— Снять рюкзаки! — скомандовал Николай Викторович. Вперед вышла Вера Ильинична. Она говорила совсем не по-директорски, а как любящая мать, отпускающая своих дорогих деток в далекое странствие.

— Ну, ребятки, счастливого вам пути! Набирайтесь сил, возвращайтесь домой такие же бодрые и веселые, какими я вижу вас сегодня. И старших слушайтесь… — Она замолкла, вдруг спохватилась и помахала рукой. — Да, и эти самые книжки непременно найдите.

Меня очень обидела последняя фраза — «книжки», да еще «эти самые».

— Отряд, рюкзаки за плечи! В поход за березовыми книгами шагом марш! — скомандовал Николай Викторович.

Эти слова мне очень понравились.

Николай Викторович пошел направляющим, Миша — замыкающим, я — сзади всех. Гурьбой торопились мамы. Меня догнала Вера Ильинична.

— Я вас очень прошу, — взволнованно заговорила она, — вы видите, какой Николай Викторович? Я его люблю и ценю, но иногда он еще сам как маленький ребенок. Пожалуйста, очень вас прошу…

— Да, да, — ответил я, не совсем понимая, что от меня требуется.

Мы приехали на Курский вокзал, вышли на перрон, с шумом забрались в вагон и заняли несколько скамеек. Николай Викторович и мальчики закинули рюкзаки на багажные сетки.

Ребятам не сиделось на месте. Они то выскакивали на платформу к родителям, то снова вбегали в вагон.

Наконец до отправления поезда осталось пять минут. Путешественники в последний раз обнялись с родителями, вскочили в вагон и тотчас же высунулись в открытые окна…

— Ура-а-а! Поехали!

Родители замахали руками и платочками, побежали вдоль поезда, но скоро отстали.

— Все! Уф! — Николай Викторович в полном изнеможении сел на скамью. — Теперь можно отдохнуть. Вася, дай полевую сумку.

Он взял у Васи сумку и показал мне большой разноцветный бланк с печатями. Это был наш путевой лист. Я прочел: «Цель похода — поиски старинных рукописей. Руководитель похода — Николай Викторович… Научный консультант…» Ого! Это я — научный консультант. Ниже был список всех ребят; фамилию бедной Гали кто-то зачеркнул жирной синей чертой.

Против меня села Лариса Примерная и вынула тетрадку. Оказывается, ей поручено было вести дневник похода с самого начала и до самого конца. Штаб ее освободил от всех дежурств.

— А почему ты одна будешь вести дневник, а не все по очереди?

Лариса молча пожала плечами, и я догадался — это пожатие означало: «Неужели вы не понимаете, что лучше меня никто не сможет выполнить такую ответственную задачу?»

Подошла Танечка:

— Я хочу посоветоваться с доктором.

Лариса поморщилась, но уступила место. Танечка мягко, по-кошачьему, подсела ко мне, открыла санитарную сумку и начала вынимать по очереди все, что ей надавал школьный врач. Тут были: жгут для остановки кровотечения, грелка для живота, индивидуальные пакеты, бинты двойной и тройной ширины, скальпель, пинцет, шприц, множество пузырьков и пакетов с лекарствами… Танечка увлеченно показывала, объясняла, поминутно вскидывая на меня свои большие черные глаза.

Поезд начал тормозить.

— Первая остановка! Сейчас будет первая остановка! — загремел Миша и побежал через весь вагон.

Все тотчас же вскочили и побежали в тамбур. Только один самый маленький и щупленький мальчик Ленечка остался сидеть, аккуратно держа ладошки на коленях. Он читал «Капитан Сорвиголова».

Сразу наступила тишина.

— Слава те господи! Угомонились! — облегченно вздохнула в углу старушка в пестрой шали.

Николай Викторович сел против меня.

— Смотрите, они просто кипят весельем. И ведь ни один не вспомнит о Гале. Я думал, она провожать нас придет. Не пришла — видно, с утра уткнулась в подушку…

Поезд остановился.

— Ура-а-а! Ура-а-а! — заорали ребята, столпившись в тамбуре.

— Безобразники, право слово! — рассердилась какая-то женщина.

Она вошла в вагон только сейчас и с трудом пробралась с двумя чемоданами сквозь толпу ребят.

— Пойти навести порядок, что ли? — Николай Викторович было привстал, но раздумал, махнул рукой и остался сидеть. — Ладно, пусть лучше в тамбуре беснуются, чем в вагоне.

Мы с ним потихоньку задремали…

Нас разбудили бесцеремонные мальчишки. Они притащили какой-то большой коричневый рюкзак, вспрыгнули на скамейку, скинули несколько рюкзаков, а этот, коричневый, сунули под самый низ на сетку, заложили его сверху остальными вещами и вновь с хохотом выбежали в тамбур. Оттуда опять послышались приглушенные крики и смех.

— Кто тут старший над этими туристами? — Грозное предупреждение железнодорожника снова заставило нас открыть глаза.

— Я старший, — поднялся Николай Викторович. — А что такое?

— А то, что пассажиры жалуются!

Николай Викторович вскочил, выбежал в тамбур…

И вдруг воцарилась полная тишина, такая, как в лесу перед грозой…

Николай Викторович быстро вернулся в вагон; он вел за собой…

— Не может быть! — невольно вырвалось у меня. Николай Викторович тащил за руку… Галю.

Ленечка, сидевший против меня, выронил книжку, снял очки и разинул рот. Кажется, я тоже открыл рот почти так же широко, как Ленечка.

Николай Викторович с силой взял Галю за плечи и поставил ее в проходе между скамейками. Сам он встал напротив нее, скрестив руки на груди. Он глядел на Галю в упор, и Галя глядела на него также в упор. Эта кудрявая тринадцатилетняя девчонка, не моргая, выдержала взгляд своего пионервожатого.

В полном молчании ребята столпились вокруг и ждали, что будет. Все пассажиры, не понимая, что происходит, с любопытством глядели на Николая Викторовича и на Галю.

Николай Викторович молчал.

Галя была одета в такие же, как и мы, синие шаровары и куртку, обута в такие же белые кеды. Она первой начала говорить, слова произносила медленно, с расстановкой, но без запинки. Одновременно она протянула Николаю Викторовичу конверт и деньги:

— Вот вам от мамы письмо, а вот вам десять рублей семьдесят копеек. Десять — это мама передает, а семьдесят копеек я сама накопила.

Николай Викторович по-прежнему стоял, скрестив руки на груди, и по-прежнему молчал.

— Я с мамой до первой остановки на электричке проехала, а потом меня мама к вам в вагон посадила. А в моем рюкзаке килограмм колбасы ветчинно-рубленой, очень хорошей… А где мой рюкзак? — Галя вдруг спохватилась, беспокойно оглядела ребят.

— Цел, цел твой рюкзак, — шепнул Миша. Невыносимое молчание Николая Викторовича длилось уже несколько минут.

— А как же Галя сюда попала? Значит, она тоже пойдет с нами в поход? — вдруг выскочил Ленечка.

Гриша щелкнул его по носу.

Николай Викторович все еще удручающе молчал. Наконец, не говоря ни слова, он протянул руку, взял от Гали письмо. Она хотела передать ему деньги… Он отмахнулся, будто от горящих углей, и начал читать письмо про себя, потом молча передал листок мне.

Я прочел:

Дорогой Николай Викторович, простите, пожалуйста, но иначе поступить я не могла. Вера Ильинична меня не хочет и слушать, а я убеждена, что ваше замечательное путешествие послужит только на пользу моей дочери. Никогда она ничем особенным не болела. Если бы вы знали, как безумно она хочет идти в поход! Посылаю с ней…

Затем шли две строчки про колбасу.

Я дочитал письмо и отдал его Николаю Викторовичу.

— Вы как считаете, может ли она идти с нами в поход или нет? — Николай Викторович пристально взглянул на меня.

— Мм-м, с одной стороны, нельзя не считаться с мнением школьного врача, — начал я, — но, с другой стороны, мать утверждает, что ее дочь совершенно здорова, а шум в сердце достаточно частое явление среди детей переходного возраста, с третьей стороны, медицинские инструкции, случается, разрешают, а случается — не разрешают…

— Вы мне ответьте прямо: может Галя идти с нами в поход или не может? — очень невежливо перебил меня Николай Викторович. — Иначе я высажу ее на следующей остановке.

Многие ребята ахнули.

— И что это Галкино сердце вдруг вздумало шуметь?! — воскликнула Танечка.

— Я вам дам ответ после того, как самым внимательным образом выслушаю Галю, — стараясь быть каменно-твердым, ответил я.

— Так это же очень просто сделать! — обрадовалась Танечка. — Мы вытащим из рюкзаков одеяла, девочки встанут с ними на скамейки — вот здесь и здесь, все загородят, и получится прехорошенькая комнатка.

Николай Викторович одобрительно кивнул головой, но я горячо запротестовал:

— Нельзя выслушивать сердце на ходу поезда.

В конце концов договорились: Галя едет с нами до Владимира, там я ее осматриваю и решаю, взять ли ее с собой в поход или безжалостно отправить в Москву.

Я оглядел ребят. Впереди стояли Лариса Примерная, Танечка, Миша, Гриша, Вова… Галя успела уже спрятаться за спины подруг — ее не было видно. Только невозмутимый Ленечка вновь уселся в сторонке со своим «Капитаном Сорвиголова». Он, видимо, пришел к убеждению, что весь переполох благополучно разрешился.

— Как эти книги найдем, ничего ему не скажем. Пускай возвращается с пустым рюкзаком. — Эти угрожающие слова Миша явно бросил в мой огород.

Ух, как они на меня неприязненно смотрели! Неужели это те самые мальчики и девочки, которые совсем недавно вместе со мной с таким увлечением мечтали о походе?!

«Наш поход вот-вот сорвется, — с ужасом подумал я. — А вообще, кто меня связал со школой? Она».

И мне сделалось нестерпимо жалко девочку, но как врач я знал, что не имею права ее жалеть.

Ко мне обратилась Танечка:

— Доктор, милый, я стану за ней ухаживать. Мы ее будем так беречь, только пустите ее…

Лариса Примерная сняла очки, и я впервые увидел ее серые живые глаза. Обычно сдержанная, даже суховатая, сейчас она волновалась, смотрела на меня так выразительно.

— Доктор, не выгоняйте Галю, — попросила она.

— А я никаких книг искать не буду, — пробурчал про себя беловолосый Вова.

Темнело. Мы закрыли окна. Постепенно ребята успокоились, расселись по скамьям. Галя безмятежно дремала на плече Танечки. Лариса Примерная неистово строчила в свой дневник.

Да, сейчас ей придется наверняка не меньше пяти страниц накатать.

Николай Викторович подозвал Гришу:

— Знали вы про Галю?

Гриша молчал и ерошил свой чубчик.

— Ты мой ближайший помощник, давай признавайся.

— Знали, только Ленечке побоялись рассказать, — ухмыльнулся Гриша.

— Ах вот как! У вас настоящий заговор был? — притворно повысил голос Николай Викторович.

Кажется, сам он больше, чем ребята, хотел, чтобы Галя пошла с нами в поход…

А поезд все мчался, колеса вагона мерно стучали. За окном в полной тьме мелькал совсем черный лес. Ребята спали, кто сидя, кто лежа на скамьях…

Глава пятая

ГОРОД ВЛАДИМИР

Еще перед нашим отъездом Николай Викторович связался по телефону с Владимирской областной туристской станцией. Там устроимся ночевать.

Мы приехали во Владимир ночью. Вокзальная площадь была пустынна, дремали темные автобусы, молчаливые дома стояли один за другим… Немногие случайные прохожие объяснили нам, как пройти. Мы двигались молча, беспорядочной толпой, хотелось спать. Лида ковыляла сзади всех с закрытыми глазами. Слева и справа стояли дома, большей частью белые, каменные, с магазинами в нижних этажах.

Идти ночью по обезлюдевшим улицам незнакомого города было немного страшно и вместе с тем любопытно.

Прямо посреди улицы неожиданно возникло перед нами большое белое, не похожее ни на какие другие постройки здание.

Высокая арка соединяла две могучие башни с маленькими оконцами. Эту не то церковь, не то сказочный терем из тридевятого царства венчал золотой купол, исчезавший в высоте, в таинственной тьме ночи.

Такова была знаменитая крепость двенадцатого века — Золотые Ворота, построенные еще Андреем Боголюбским. Ни один враг никогда не сумел взять их приступом. Даже в страшные дни татарского нашествия, когда хан Батый жег Владимир, здесь, в башнях Золотых Ворот, грудью оборонялись отважные русские дружинники и выстояли против полчищ завоевателей.

Наконец после долгих блужданий мы нашли в тихом полутемном переулочке туристскую станцию. Молчаливая, заспанная старушка открыла нам дверь, зажгла свет, показала две комнаты. В каждой комнате стояли в два ряда койки, покрытые серыми одеялами.

— Девочки, — крикнул Николай Викторович, — быстренько заходите и сейчас же спать! Если начнете хихикать…

Какое там хихикать — половина девочек спала стоя. Мы с мальчиками направились в соседнюю комнату.

— Нас семнадцать, а коек пятнадцать… Кому-то придется спать на полу. — Николай Викторович оглядел ребят.

Черноглазый Миша выскочил вперед, поднял руку:

— Можно, я буду спать на полу?

За Мишей выдвинулся белобрысый Вова, за Вовой — еще двое.

— Я тоже хочу на полу!..

— И я!..

— И я!..

Все мальчики, кроме Гриши, Васи и Ленечки, решили устроиться на полу. Гриша и Вася, как начальники, выбрали самые лучшие места у дальнего окна.

А Ленечка удивленно пожал плечами и изрек бесспорную истину:

— Зачем я буду спать на полу, когда столько свободных кроватей?

Остальные мальчики сдвинули койки к одной стене, сняли с них матрасы и прочее, устроили себе на полу постели и улеглись все подряд.

Утром Миша оглушительно продудел «подъем» в свой кулак-рожок. Все умчались во двор на утреннюю зарядку; я повернулся на другой бок и задремал.

Не успел я забыться, как все девочки с пронзительным визгом, хлопая дверью, влетели в нашу спальню.

— Доктор спит, не видите, что ли! — крикнул на всю комнату Вова.

— Он нам так нужен, — с дрожью в голосе ответила одна из девочек.

Я сразу понял: они прибегали узнать, скоро ли я встану, и, наверное, хотели еще раз замолвить словечко за свою подругу. Они снова затопали босыми ногами мимо моей койки и выскочили в коридор.

Делать нечего, придется вставать.

Я неторопливо оделся, умылся в сенях из рукомойника и вошел в соседнюю комнату.

За длинным столом сидели все наши и, собираясь завтракать, о чем-то возбужденно разговаривали. Как только я вошел, все моментально стихли.

Я поздоровался; мне сдержанно ответили и сказали, что бабушка-сторожиха любезно предоставила для медицинского осмотра свою комнату.

Мы пошли: бабушка впереди, потом очень бледная Галя, потом я, потом Танечка как консультант.

Николай Викторович кинул мне вслед:

— Вы не очень-то верьте этой болтушке. Учтите: она врет больше, чем все наши девочки, вместе взятые.

— Пожалейте девчоночку, — улыбаясь, прошептала сморщенная бабушка-сторожиха, закрывая за нами дверь.

Выслушивая Галю, я понял, почему школьный врач запретила ей идти в поход. Дело было не только в безопасном «функциональном» шуме в сердце. Просто девочка была слабенькая, малокровная, узкогрудая. Да ведь таким-то туристский поход особенно полезен. К сожалению, не все врачи это сознают. Правда, меня несколько смущала Галина простуда — сильный насморк. Но Галя давала честное пионерское, что насморк у нее начался только вчера. «От сильных переживаний», как она старалась меня уверить.

И я решился: буду за Галей следить, и вернется она из похода неузнаваемо окрепшая.

Я нарочно сделал сердитое лицо и заворчал:

— Не мочить ног, не бегать босиком, не перегреваться на солнце, не ходить в мокрой одежде, без моего разрешения не купаться.

Галя, глядя на меня своими лучистыми, безмерно счастливыми глазами, покорно повторяла:

— Обещаю, обещаю…

Мы вернулись к своим. Они по-прежнему сидели за столом; перед каждым была миска. По нашим сияющим лицам все тотчас же догадались, как решилась Галина судьба.

Какими ликующими криками и смехом встретили нас ребята, иные девочки даже повскакивали с мест и бросились обнимать подругу.

— Ура-аа-а! Галя с нами пойдет! — закричал Миша.

— Николай Викторович, у меня колбаса может испортиться, — неожиданно сказала Галя.

— Ах, да-да-да! Ты хвасталась, у тебя колбаса мировая, — засмеялся Николай Викторович.

Миша и Вася бросились к вещам, сложенным в кучу, выкопали снизу коричневый рюкзак, бесцеремонно залезли в него. Гриша стал резать колбасу.

— Николай Викторович, а деньги у меня возьмете? — попросила Галя.

— А как же! Давай сюда десятку, а семьдесят копеек оставь себе на мороженое.

Насупившаяся Лида между тем раздавала манную кашу из ведра.

— Вам каши побольше положить?

— Да, пожалуйста, — ответил я и протянул миску Лиде. Манную кашу я вообще очень люблю, а сегодня она имела такой заманчивый кофейный оттенок.

Но когда я проглотил первую ложку, то понял происхождение этого оттенка. Каша безнадежно подгорела, и вторая ложка застряла на полдороге между миской и моим ртом.

— Вот видишь, доктор тоже морщится. — Николай Викторович гневно взглянул на Лиду.

Взглянул на Лиду и я. Она была вся пунцовая. Я пожалел оплошавшую дежурную и через силу начал есть. Все ребята молча жевали один хлеб.

— За такой завтрак надо строгий выговор, — проворчал Гриша.

— Я не виновата, это электроплитка… никогда в жизни… — Голос Лиды задрожал, она готова была разрыдаться.

— Пока не доедите каши, не встанете из-за стола. Что это такое — колбасу за две минуты, а кашу и не начинали? — повысил голос Николай Викторович. — Имейте в виду, каша стынет и с каждой минутой делается все более невкусной.

— Девочки, давайте есть, ничего не поделаешь, — вздохнула Лариса Примерная и наклонилась над миской.

Кое-кто, бурча себе под нос, тоже стал шевелить ложкой в каше. Со всех мест послышалось негромкое позвякивание ложками. Первой встала Лариса Примерная. Лицо ее одновременно выражало и страдание и самодовольство. Дескать, посмотрите на меня, какая я хорошая, я силком заставила себя проглотить такую невкусную кашу.

В конце концов, грустно вздыхая, доели кашу все, кроме Гали. Она даже не дотронулась до миски.

Николай Викторович пересел на другое место, напротив Гали.

— Ты что? И не начинала?

Галя взглянула на него и молча опустила глаза.

— Все тебя ждут.

— Галька, давай кончай как-нибудь, — сказал Миша.

Галя только подняла одну бровь, взглянула на Мишу и вновь опустила глаза.

— Я никогда не ела, даже с изюмом, а тут эту подгорелую, — негромко, но упрямо бросила Галя.

— А ты что доктору обещала? — строго спросил Николай Викторович.

— Так это я про мокрые ноги, про купание, а насчет манной каши мы не договаривались.

— Будешь есть манную кашу?

— Нет, не буду.

— Будешь?

— Не буду.

— Ребята, придется нам подождать, пока наша Принцесса не кончит завтракать. — Николай Викторович встал. — Иду звонить в музей.

Как только он вышел из комнаты, Миша крикнул:

— Лидка, выручай.

Лида кротко вздохнула, села за стол и взяла ложку. Николай Викторович вернулся.

— Экскурсовод нас ждет, будет показывать музей.

Вдруг он увидел невозмутимо чавкающую Лиду. Он на миг остановился, кашлянул.

— Гриша, давай команду строиться! — приказал Николай Викторович, искоса взглянул на Галю и вышел во двор.

За ним последовали мы все.

Николай Викторович вызвал вперед Галю и деревянным голосом начал:

— За отказ съесть завтрак, который все остальные нашли очень вкусным, объявляю выговор и предупреждаю, что в случае повторения подобных капризов будут приняты более строгие меры.

Галя как ни в чем не бывало вернулась в строй. Ее лицо не выражало ничего.

В эту минуту вышла на крыльцо Лида, вытирая губы платочком и облизываясь. Николай Викторович посмотрел на нее и продолжал тем же деревянным голосом:

— За нерадивое отношение к своим обязанностям ответственного дежурного, выразившееся в изготовлении недоброкачественного завтрака, объявляю выговор. — Николай Викторович на секунду остановился. — Одновременно за добровольное уничтожение подгорелой манной каши объявляю благодарность, — закончил он.

Громкий хохот всех ребят приветствовал Лиду.

— Отряд, в музей! Шагом марш! — крикнул Гриша.

* * *

Молодая, сухощавая брюнетка-экскурсовод рассказывала просто и понятно и сумела нас увлечь. Ребята шли за нею, не отставая, по залам музея, внимательно слушали объяснения.

Вся история города Владимира прошла перед нашими глазами. В первой витрине мы увидели древнейшие глиняные черепки, кремниевые ножи, наконечники для стрел и многое другое, найденное в раскопанных курганах и городищах. А в последнем зале стоял настоящий, очень чистенький, свежевыкрашенный трактор.

— Пойдемте смотреть старину, — сказала экскурсовод и повела нас к выходу из музея.

Мы очутились на краю высокой горы.

Но не старину мы увидели прежде всего, а раскинутый внизу и по соседним холмам огромный промышленный город со многими высокими зданиями, белыми и желтыми, весь в зеленых садах. Голенастые краны вздымали кое-где на стройках свои журавлиные шеи; белый дым клубился из черных труб заводов…

И только здесь, рядом с нами, по обеим сторонам длинного и желтого дома высились белокаменные соборы, направо — пятиглавый Успенский, налево — одноглавый Дмитриевский. Стары были соборы: один стоял семь с половиной веков, другой — восемь; много событий видели их белые стены… А сейчас мимо проносились автомашины, торопились по своим делам прохожие, да мы, московские туристы, разинув рты глядели на великолепные творения древнерусских зодчих.

Мы узнали, что купола бывают шлемовидные, ровно закругляющиеся, как шлем древнерусского богатыря, и луковичные, более вытянутые вверх и одновременно выпуклые с боков.

Серебряные купола соборов были шлемовидные. Будто богатыри русские поднялись верхом на конях на высокую гору и встали над обрывом — пять в одном месте и один на отлете.

Экскурсовод подвела нас к Успенскому собору. Здесь, когда татары напали на Владимир, за перлась великокняжеская семья и многие женщины, дети и старики. Мы услышали страшный рассказ: враги не смогли пробить железные кованые двери собора, разложили под окнами костры и все, бывшие внутри, задохнулись от дыма и погибли Потом татары ушли, и несчастных похоронили под полом собора. Когда несколько лет назад вскрыли могилы, останки младенцев оказались завернутыми в берестяные полотнища.

— Берестяные? — переспросил я.

— К сожалению, — продолжала экскурсовод, — могилы вскрывали еще до новгородских находок. Младенцев вновь похоронили, а куски бересты исчезли неизвестно куда. Никто не догадался поискать, нет ли на них процарапанных надписей.

Мы с Николаем Викторовичем только молча переглянулись. Он принялся фотографировать собор, а Лариса Примерная записывать в свой дневник все, что услышала. Затем мы направились к одноглавому белокаменному Дмитриевскому собору.

Наверху, под крышей собора, шел ряд камней с изображениями святых, ниже по всем стенам сверху донизу на каждом отдельном камне были вырезаны бесчисленные звери и птицы. Я обошел здание кругом. Каких только я не увидел сказочных драконов, грифонов, кентавров, треххвостых львов, странных птиц. Мастера старались один перед другим: кто затейливее, прекраснее, тоньше высечет на камне чудище.

«А если, — думалось мне, — безвестные мастера-камнесечцы создавали такие удивительные существа, значит, в те времена пелись песни, сказки сказывались о таких зверях и птицах. А может, нашелся мудрый человек, который записал на пергаменте или на бересте древние сказания? Неужели за восемь веков погибли все записи?…»

Где-то на западе из далекой голубой лесной дымки возникала Клязьма. Она текла на восток по лугам и меж кустами, подходила под нашу гору и вновь исчезала в голубой дымке.

А за рекой, по холмам и ложбинам, тянулись темно-зеленые леса, кое-где проглядывали деревни, рисовалась на фоне облаков тонкая черточка фабричной трубы…

Ребята притихли и смотрели кто на реку, кто на лесные дали, кто на современный город, выросший внизу и по холмам.

Одна Лариса Примерная никуда не смотрела: она уткнулась в свой дневник…

И хотелось верить, да наверняка оно так и было, среди нынешних строителей вон тех заводов и тех белых и желтых жилых зданий Владимира немало имелось потомков прежних талантливых умельцев.

— Расскажите что-нибудь таинственное, историческое, — попросила Танечка.

— А ведь есть одна такая загадочная, но вполне достоверная история, — засмеялась экскурсовод.

Вот что она нам рассказала:

— В начале пятнадцатого века татары напали на Владимир. Церковный ключарь Патрикей ночью собрал ризы с икон в драгоценных каменьях, священную утварь, сосуды серебряные и золотые, старинные книги, вынул один из камней в стене Успенского собора и замуровал за этим камнем все драгоценности. Татары, когда взяли Владимир, узнали о спрятанных сокровищах, схватили Патрикея и стали пытать: они жарили его на сковороде, забивали под ногти щепки и гвозди, в конце концов привязали несчастного за ноги к конскому хвосту и пустили коня вскачь. Патрикей умер, не сказав ни слова. С тех пор в течение многих лет делались попытки разыскать клад Патрикея, но до сих пор никто ничего не сумел найти.

Я был просто ошеломлен:

— Как! В самый первый день нашего похода, и вдруг мы узнаем, что буквально в десяти шагах спрятаны драгоценности и книги, может быть, даже березовые книги!

Ребята переглянулись между собой, подтолкнули друг друга локтями.

— Вряд ли клад был высоко замурован, — задумчиво сказал Николай Викторович, — скорее, в нижних рядах камней спрятано.

— А давайте попробуем искать, — предложил Миша.

— А если топорами простукать подряд по всем камням? Как пустота — значит, стой! Что-то есть! — предложил Гриша.

— Мальчик, учти, — заметила экскурсовод, — во время постройки собора кладка велась одновременно в две стены, и снаружи и внутри, а середину засыпали мусором и щебнем, потом заливали известковым раствором. Пустоты нигде нет.

— А мы все-таки попробуем, сперва хоть один ряд простукаем, — не унимался Миша.

— А если вы вздумаете стукать, да еще топором, — рассердилась экскурсовод, — вашим руководителям будут очень большие неприятности. Эти соборы — замечательные памятники древнерусского искусства, недавно их восстановили такими, какими они были до татарского нашествия. Памятники старины беречь надо, а не портить.

Я вновь взглянул на соборы. Издали особенно прекрасными казались их удивительно четкие и стройные очертания. Да, экскурсовод права: это величайшее варварство — даже дотронуться обухом топора до белых камней их стен.

— А если вам очень хочется что-нибудь искать, идите вон туда, в сквер. — Экскурсовод показала на юные топольки за голубым палисадником. — Увидите большую яму, где-нибудь возле ямы обязательно ходит наш археолог. Он в соломенной шляпе, в сером костюме. Он ведет раскопки.

Ребята помчались, забыв даже сказать «спасибо». Николай Викторович сердечно поблагодарил экскурсовода, и мы распрощались с нею. Обидно было отступать от клада ключаря Патрикея, но что же делать: я не видел никаких возможностей поисков.

И действительно, в сквере мы увидели археолога, еще не старого человека, с желтоватым, болезненным лицом, с прищуренными глазами. Он задумчиво стоял на краю небольшого котлована, глубиной около трех метров. На дне котлована кое-где торчали колышки с номерами.

— Здравствуйте, нам сказали, вы ведете тут раскопки, — обратился к археологу Николай Викторович.

— Да, веду, но сегодня у рабочих выходной день, — сухо ответил тот. — А в чем дело?

— Мы московские туристы, — сказал Николай Викторович. — Хотите, мы вам будем копать?

— Копать? — Лицо археолога ожило. — Если вы желаете потрудиться для науки, пожалуйста!

— Мы собираемся организовать школьный музей, — сказал Николай Викторович, — вы не могли бы…

Археолог нахмурился и замотал головой:

— Нет, я разрешу копать только при условии, что вы все найденные предметы передадите мне.

— А не объясните ли вы нам, что вы ищите? — спросил я. Археолог, словно нехотя, рассказал нам, что недавно стали копать тут яму для телефонного столба. Один из музейных работников случайно проходил мимо, заглянул и увидел так называемый культурный слой. Археолог протянул палец по направлению котлована. На его дне, возле светло-желтого песка, мы ясно увидели более темные, неправильной формы пятна. Мы узнали, что светлый песок — это естественный грунт, там, разумеется, искать нечего, а темные пятна — это и есть культурный слой: весь тот мусор, который за сотни лет накопился вокруг человеческого жилья. Много веков подряд люди выбрасывали остатки пищи, разбитую посуду или теряли какие-нибудь предметы — монеты, рыболовные крючки, бусины, пуговицы, разные украшения. А теперь археологи находят все то, что не успело сгнить.

Мы наклонились и увидели дно когда-то выкопанной тут землянки. Землянка состояла из трех комнат. Археолог показал колышки. Я следил за движениями его рук, мысленно соединяя отдельные колышки линиями. И тут неожиданно эти неопределенной формы темные пятна превратились в три прямоугольника.

— Подождите, никак не успеваю записывать, — жалобно попросила Лариса Примерная.

Археолог не расслышал мольбы Ларисы и объяснил нам, что по найденным характерным голубовато-зеленым бусам и по немногим черепкам посуды землянку можно отнести к двенадцатому веку. Судя по обнаруженным углям, землянка сгорела, видимо, во время татарского нашествия.

Лопат, спрятанных в кустах, было три. Николай Викторович, Гриша и Миша начали копать осторожно, только там, где виднелся темный грунт — культурный слой, — и каждую вынутую горсть земли передавали на лопате наверх. Остальные ребята тщательно перебирали землю между пальцами, стараясь не пропустить даже самый маленький твердый комочек. С горящими глазами все молча расселись по краям котлована.

Я подошел к археологу и спросил его:

— Скажите, пожалуйста, а берестяные грамоты вам не попадались?

— Разумеется, нет! Какие могут быть грамоты во Владимирской области? — сказал археолог и презрительно пожал плечами.

У меня захватило дыхание.

— Но почему же? Ведь вот в Новгороде…

— В Новгороде совершенно другое дело. Береста в земле сохраняется только в том случае, когда постоянно очень сухо или когда постоянно очень сыро. А здесь, в песке и суглинке, где так близки подпочвенные воды, уровень коих то поднимается, то вновь опускается, конечно, ничего не сохранится.

Я не считал себя побежденным:

— Позвольте, а как же младенцы, погибшие в Успенском соборе? Ведь они были завернуты в бересту.

— Совершенно верно: под полом собора всегда было абсолютно сухо, — начиная раздражаться, ответил археолог. — Да хотя бы эта землянка. Она, несомненно, стояла на деревянных, возможно, даже дубовых столбах. Но, как видите, никаких следов дерева не сохранилось.

— А что вы скажете о библиотеке Константина?

— Библиотека Константина вся сгорела во время одного из многочисленных пожаров. Это очевидная истина, — равнодушно пожал плечами археолог, и вдруг, не окончив фразы, неожиданно заторопился к ребятам, которые, собравшись в кучу и сидя на корточках, что-то разглядывали.

— Дайте сюда! — потребовал археолог. Девочки протянули ему что-то.

— Иголка! — Желтое лицо археолога просветлело. — Пожалуйста, осторожнее! — предупредил он копавших.

Эта ржавая иголка, пролежавшая в земле восемьсот лет, напоминала прошлогоднюю, полусгнившую сосновую иглу. Даже нельзя было понять, с какого конца было ушко.

«А пожалуй, в стогу сена легче отыскать иголку», — подумал я.

Вскоре Вова передал грязный круглый камешек.

Археолог вынул из кармана зубную щетку, расчистил находку и показал нам большую зеленоватую бусину.

Ребята искали в земле сосредоточенно и молча, только пальцы их быстро двигались. Ко мне подошла Лида.

— Обедать пора, а они всё копают, — хмуро сказала она.

— До самого вечера будем копать, потом обедать, — отмахнулся Миша.

Остальные молча и с еще большим усердием продолжали перебирать комочки земли.

Нашли еще семь иголок, пять бусин и остатки гребня.

Археолог бегал то к одному, то к другому, находки тут же заворачивал в газеты, что-то записывал и прятал пакетики в маленький чемоданчик.

— Ну, довольно, уже три часа. Благодарю вас! — Он пожал мне руку, видимо считая меня за начальника, и, несколько волнуясь, добавил: — Между прочим, ваши поиски оказались весьма удачными: вы подтвердили правильность некоторых моих предположений. Отсутствие остатков кухни и, наоборот, наличие типично женских предметов, найденных вами в землянке, особенно несколько иголок, доказывают, что здесь в двенадцатом веке существовало не жилье, а, возможно, княжеская швейная мастерская. Ведь дворец Всеволода Большое Гнездо стоял тут, недалеко, — он показал рукой, — где теперь выстроен этот длинный трехэтажный дом.

Вежливо приподняв соломенную шляпу, археолог распрощался с нами и зашагал к калитке.

А мы заторопились в столовую. Ребята шли и весело болтали с Николаем Викторовичем, обмениваясь впечатлениями о раскопках.

Я брел сзади, низко опустив голову. Хорошо, что никто, кроме меня, не слышал разочаровывающих слов археолога о березовых книгах и о библиотеке Константина.

Глава шестая

ОБ АНДРЕЕ БОГОЛЮБСКОМ

Еще Тычинка настоятельно советовал побывать в Боголюбове, где сохранилась часть великокняжеского дворца двенадцатого века, построенного Андреем Боголюбским, и находится замечательный памятник архитектуры того времени — церковь Покрова на Нерли. Не нападем ли мы там на следы березовых книг?

Ехали мы, ехали на автобусе по асфальтовому шоссе и все не могли выехать из Владимира. Кончался один завод, начинался другой. Из-за свежей зелени тополевых аллей виднелись то многоэтажные корпуса цехов с широкими, горевшими на солнце стеклами окон, то какие-то высокие металлические сооружения, то горы каменного угля…

Доброе село упоминается в летописях с тринадцатого века — там велись раскопки древнего городища. А какое же это было село — все тот же огромный и нарядный новый Владимир. Веселые и светлые высокие дома с яркими вывесками магазинов мелькали за окнами автобуса. А недавно возле последней троллейбусной остановки экскаватор неожиданно выкопал захоронение древнейшего во всей Владимирской области человека, жившего десятки тысяч лет назад.

Наконец приехали мы в Боголюбово, тоже современный город, и только там, на задворках монастыря, сзади белого здания школы, отыскали старину.

Какая-то бабушка вышла из-за угла Госбанка, отирая о фартук руки.

— Сторожем я при музее. Пойдемте за мной, покажу вам, — заговорила она с сильным ударением на «о».

Ребята засмеялись, услышав непривычное владимирское оканье, засмеялась и бабушка. Маленькие, живые глазки ее ласково оглядели нас.

— Откуда вы, граждане хорошие?

— Московские мы, московские, — нарочно так же на «о» ответил Николай Викторович.

— Вот дворец Ондрея Боголюбского, — показала сторожиха.

Я всегда считал: раз дворец — значит, это нечто огромное, со множеством окон, с массой вычурных украшений, с роскошными залами… А тут за палисадником запрятался небольшой, с узкими оконцами, белокаменный двухэтажный терем.

Украшений на нем почти не было; только поперек стен шел выпуклый поясок с маленькими полуколонками, свисавшими вниз. Оконца разместились как будто беспорядочно: то здесь одно, то там два вместе.

Бабушка тут же нам объяснила, что сам дворец давно был разрушен до основания, а от старины сохранились только сени дворца и башни перехода к собору; сам собор тоже давно погиб.

Вид очень портила колокольня, воздвигнутая над этими сенями вместо уничтоженной крыши. Впрочем, сразу можно было догадаться, где сохранилась истинная старина, а где в прошлом столетии надстроили безвкусицу.

Я припоминал свои знания по русской истории: когда-то отец Андрея — Юрий Долгорукий — убил боярина Степана Кучку, владевшего землями по Москве-реке. На месте усадьбы убитого боярина Юрий основал небольшую крепость Москву, а сыновей Кучковичей принял в свою дружину. Кучковичи, казалось бы, верно служили Юрию, а впоследствии сыну его — Андрею; но в сердцах своих они таили злобу и месть… Андрей, прозванный Боголюбским, основал на северо-востоке Руси сильное государство. Города Владимир, Суздаль, Ростов, Ярославль, Муром — все земли между Окой и Волгой были под его властью. Но Кучковичам и другим боярам не по нраву пришлась тяжелая рука Андрея…

Ребята между тем обступили бабушку, и она начала рассказывать:

— А они-то, братья Кучковичи, шурьями приходились Ондрею. Их сестра Улита была за ним замужем. Кучковичи и повели меж собой такой разговор: «Князь-то Ондрей приказал нашего братана

, тоже Кучковича, зарубить, значит, и до нас доберется». Анбал, ключник, с вечера пролез в княжьи покои и выкрал меч Ондреев. Ондрей этот меч завсегда на ночь возле своей постели клал. Их, злодеев, было человек, верно, двадцать. Подошли они к этой дверце…

Мы, юные туристы, пройдя под тяжелыми сводами перехода, с невольным трепетом так же подошли к этой самой, маленькой, вросшей в землю железной дверце. В величайшей спешке Лариса Примерная застрочила в своем дневнике.

— …Враги стали стучать. Ондрей изнутри спрашивает: «Кто там?» А какой-то из злодеев говорит: «Это я, Прокопий». А Прокопий был самый верный слуга князя, только злодей Анбал услал Прокопия в ту ночь во Владимир. Ондрей и открыл дверь…

Сторожиха огромным, размером с полено, ключом открыла эту самую, массивную железную дверь. Мы увидели узкую, крутую лестницу с поворотами, с узкими, крошечными оконцами, то справа, то слева. Каменные ступени, исчезавшие в полутьме, вели в верхние покои. Мы стали медленно подниматься по лестнице…

Бабушка продолжала рассказывать, как здесь, на этих ступеньках, и выше, в первой горнице, завязалось страшное побоище двадцати вооруженных против одного безоружного. В тесноте злодеи не могли наброситься на свою жертву все вместе. Андрею удалось выхватить меч у одного из убийц и тяжело его ранить.

Но враги перебили Андрею руку, перебили ногу, ударили мечом по голове. Он упал, потеряв сознание. Враги сочли его мертвым, спустились во двор. Андрей между тем очнулся, пополз вниз по лестнице и спрятался в небольшой нише стены…

Сторожиха показала нам эту историческую нишу. Мы увидели засохший березовый веник, прислоненный к задней стенке ниши.

— Никак не успеваю записывать, — простонала Лариса Примерная.

— И не записывай! — огрызнулся на нее Миша. — Только слушать мешаешь.

Враги, видимо желая ограбить, вторично поднялись по лестнице и, не найдя трупа Андрея, испугались. При свете факелов по кровавым следам обнаружили они в нише раненого, выволокли его во двор и там добили. Тело несчастного шесть дней пролежало в огороде, пока его не похоронили.

Владимирские горожане жестоко расправились с убийцами: они поймали их, связали, положили в просмоленные гробы и бросили в озеро, которое называется поэтому Плавучим. А княгиню Улиту, подозреваемую в соучастии, утопили в другом озере. И с тех пор то озеро называется Поганым.

Бабушка так картинно рассказывала, с такой уверенностью водила нас по всем тем закоулкам, где шел смертный бой, точно жуткое убийство произошло не в 1174 году, а совсем недавно, и она сама видела обезображенный труп Андрея и хоронила его.

Мы притихли, подавленные этим рассказом, и направились смотреть две низкие полутемные, холодные и такие неуютные горницы дворцовых сеней со сводчатыми расписными потолками, с толстыми, чуть ли не метровой толщины, такими же расписными стенами, увидели замурованную дверь, которая когда-то вела в исчезнувший дворец Андрея. Потом мы вновь спустились во двор. Хватит с нас этих ужасов!..

Бабушка нам показала, где несколько лет назад велись раскопки.

Возле древней стены увидели мы траншеи глубиной свыше двух метров. На дне траншеи различались каменные плиты — мостовая двенадцатого века.

Сейчас и сени и башня перехода как бы вросли в землю. Чтобы войти внутрь, мы спустились на две ступеньки вниз. А раньше какими они казались высокими! Тут, несомненно, стояло ныне не существующее крыльцо. Конечно, оно было резное, из того же белого камня, с острым чешуйчатым деревянным верхом… А равнодушные к старине монахи, когда крыльцо начало разрушаться от времени, не стали его подновлять, а безжалостно снесли, так же как снесли сам дворец…

Бабушка, видя, что мы ее внимательно слушаем, вошла во вкус и принялась рассказывать о раскопках.

— Тут копали студенты и нашли разные железки, бусины, черепки, монеты и костяное шило.

— Это не шило, это чтобы писать на бересте! — воскликнул Миша.

Спросили мы бабушку о березовых книгах и о берестяных свитках, скатанных в трубочки.

Наш вопрос нисколько ее не удивил. Она тут же начала рассказывать, что произошло на Руси после убийства Андрея Боголюбского. Два года во владимирской земле была великая смута. Рязанские князья, воспользовавшись беспорядками, напали на Владимир, забрали разные драгоценности, в том числе и книги, и увезли к себе. Но потом, когда великокняжеский престол занял младший брат Андрея — Всеволод Большое Гнездо, — он заставил рязанцев вернуть все эти драгоценности. Но какие там были книги, березовые или другие, — этого бабушка не запомнила.

— А то костяное шило где? — спросил Гриша.

Бабушка ответила, что шило взял начальник над раскопками, Аркадий Данилович Курганов. Он сейчас в Суздале живет, только вы от него все равно никакого толку не добьетесь. Он-то, Аркадий Данилович, ведь совсем глухой.

Бабушка призналась, откуда у нее такие богатейшие сведения из русской истории и откуда она знает такие подробности убийства Андрея Боголюбского: тот же Курганов много раз привозил сюда экскурсантов из Владимира, из Москвы и даже из Америки, и она всегда с большим интересом слушала его рассказы.

Лариса Примерная, потерявшая было надежду что-либо занести в свой дневник, тотчас же записала фамилию Курганова.

— Нашел! — раздался гулкий крик откуда-то снизу. Мы все бросились бежать. Я почувствовал, как у меня екнуло сердце.

Траншея раскопок заворачивала за угол. Там под башней виднелась черная дыра. Оттуда-то и вылезал сейчас Миша.

— Смотрите! — победно закричал он и протянул нам снизу большой, свернутый спиралью бараний рог.

Николай Викторович засмеялся:

— Ну вот, барана зарезали, из головы холодец сварили, а рог бросили.

— Я рог нашел на каменном полу двенадцатого века, значит… — не задумываясь, воскликнул Миша, — значит, э-э-э, это первый экспонат нашего музея!

— Так весь поход и потащишь? — усмехнулась Лариса Примерная. — Тебе никто помогать не будет.

— Так и потащу! — заупрямился Миша.

На этом мы распрощались со сторожихой. Она показала нам, как пройти к церкви Покрова на Нерли.

Глава седьмая

ДВЕ ЭПОХИ

Уже солнце клонилось к закату. Мы двигались цепочкой один за другим. Кроме одеяла, белья, чего-нибудь теплого и других личных вещей, мы несли за спиной трехдневный запас продуктов — консервные банки, крупу, сахар, компот, хлеб. В руках у нас были свернутые в чехлы восемь палаток да еще три громадных кастрюли, четыре ведра, сумка с медикаментами, топоры, саперные лопатки. За плечами я ощущал весьма и весьма солидную тяжесть.

И все-таки… И все-таки, несмотря на впивающиеся в плечи лямки рюкзака, до чего же мне было хорошо и легко на душе! О Москве не хотелось и думать.

Возле станции мы перешли рельсы и зашагали по маленькой тропинке через нескошенный луг. Слева виднелись два моста — один шоссейный, другой железнодорожный. Там текла невидимая Нерль, впадавшая где-то недалеко в Клязьму. Качались от ветра колокольчики, ромашки, розовые луговые васильки, желтые бубенчики. Бабочки летали с цветка на цветок.

Стрижи носились высоко в небе. Животворящий воздух, насыщенный запахами травы и цветов, свободно входил в легкие…

Мы двигались один за другим. У девочек на головах были шапочки и косынки, у мальчиков — панамки и бумажные колпаки. Никто из нас не говорил ни слова — все понимали важность этого часа: началось наше странствие пешком.

Нерли по-прежнему не было видно: она угадывалась налево, совсем недалеко, где росли ветлы на ее берегу.

Поперек речной поймы шли мачты линии высоковольтной передачи. Словно древний богатырь наставил на лугу вереницу огромных и воздушных кружевных башен. Эти башни появлялись со стороны Владимира, перешагивали через Нерль и исчезали за лесом, возле той дальней фабрики.

Вдруг впереди, в небольшой рощице, мелькнуло что-то ослепительно белое и ослепительно золотое.

Белокаменная, с большим золотым куполом над крышей церковь стояла окруженная группой столетних ветвистых вязов на берегу небольшого озерка и гляделась в его зеленые, покрытые ряской воды. Белые водяные лилии и золотые кувшинки заслоняли опрокинутое отражение белых стен, золотого купола и темных ветвей вязов.

Мы подошли ближе.

Справа от высокой узкой двери я увидел белую мраморную доску с надписью:

Церковь Покрова на Нерли, построена в 1158–1165 гг.

Всемирно известный памятник древнерусского зодчества.

Я обошел вокруг церкви. Все четыре стены ее были удивительно просты, почти без украшений, преобладали вертикальные линии с полукружиями под крышей. Длинные, очень узкие окна, маленькие выпуклые полуколонки-пояски — все было удлиненной формы, как бы устремлено вверх.

Сзади церкви стояла одна из мачт линии электропередачи. Ее железные, удивительно легкие очертания также устремлялись к небу.

Это соединение двух столь различных эпох нисколько не резало глаз, наоборот, оно было совершенно, было прекрасно…

Мы сбросили рюкзаки. Кто сел, кто остался стоять. Все молчали.

— А где мы будем ночевать? — неожиданно спросил Ленечка.

Да, вопрос был очень существенный. Ничего не поделаешь: пришлось нам спуститься на землю из царства сказок.

Рядом стояло два кирпичных дома, в одном жил сторож, а другой пустовал.

— Может, в палатках лучше? — нерешительно предложил Вова.

— Ну да, в палатках! — подхватил Вася.

— Погода совсем не жаркая, а Галя простужена, — твердо сказал я. — Она в палатке спать не может. А остальным совершенно все равно — в этом ли помещении или в палатках.

— Нет! — гневно ответила Лариса Примерная. — Мы Галю одну никуда не отпустим. Где она, там и остальные девочки.

Мальчики о чем-то оживленно зашептались. Миша горячо заспорил с Васей.

А бедная Галя, стоя в сторонке, наклонилась над своим рюкзаком. Конечно, ей были очень неприятны и очень обидны такие споры.

В конце концов солидарность с девочками победила. Мы великолепно переночуем в доме на полу. Все поместимся. Нарвем травы на подстилку, сверху разложим палатки, будет мягко и очень удобно.

За ночь погода сильно испортилась, подул сильный холодный ветер, с запада надвинулись низкие свинцовые облака, того и гляди, начнет накрапывать дождь.

Утром, после подъема, Николай Викторович заставил ребят скинуть куртки, шаровары, тапочки. Следом за ним вся команда помчалась вокруг церкви, мимо мачты, завернула к реке, закрутилась по мокрому лугу, подбежала к берегу. Николай Викторович скинул майку и прыгнул в воду. Только Вова и Миша решились последовать его примеру. Озябшие девочки встали рядком, как овечки. Наконец все бегом вернулись к костру и сели завтракать.

После завтрака Гриша созвал внеочередное заседание штаба. Он предложил утвердить Мишу в должности директора будущего школьного музея. Миша больше всех интересуется раскопками, бегает, ищет, старается; нашел, например, бараний рог.

Принимая новую должность, Миша мне подмигнул, и я понял: раз он согласился весь поход нести тяжелый и, по-моему, совершенно ненужный бараний рог, значит, он будет самым деятельным изыскателем березовых книг.

Вдруг за деревьями послышались чьи-то оживленные голоса.

Посланный на разведку Миша вскоре вернулся с широко открытыми глазами. Зелень травы испачкала спереди его майку и шаровары.

— Какие-то дяденьки на грузовике приехали, — задыхаясь от возбуждения, повторял он.

Ему удалось подползти совсем близко. Он увидел, что дяденьки выгружают…

— Да идемте, идемте скорее!

Мы тотчас же вскочили, плотной толпой двинулись следом за Мишей и увидели крытую грузовую машину. Несколько мужчин нагнулись над двумя таинственными приборами, напоминавшими соединенные между собой попарно «огнетушители».

Трое были одеты в синие комбинезоны, а четвертый, высокий, черноволосый, в одни только огненно-красные плавки. Мы подошли поближе, заметили в чемоданчиках еще какие-то приборы…

Что собирались тут делать эти приезжие? Главным начальником у них, несомненно, был тот, высокий, голый, с толстым животом: он разговаривал громче всех, жестикулировал, распоряжался.

— А вон еще двое, — указала Галя.

В стороне стоял сутулый пожилой человек, одетый в потертый серый костюм, и, прищурясь на церковь, с увлечением что-то объяснял худощавому юноше в ковбойке.

— Профессор, идите же, без вас мы не можем начинать съемку, — с раздражением позвал человек в плавках.

— Ага! — догадался Николай Викторович. — Это киносъемка, а люди в синем — кинооператоры.

Пожилой, которого назвали профессором, недовольно оглянулся и продолжал увлеченно рассказывать.

Человек в плавках пожал плечами, сел на траву, открыл один из чемоданчиков и всунул ноги в длинные темно-зеленые ласты, напоминавшие лапы гигантских лягушек. За спиной ему укрепили на манер рюкзака эти «огнетушители». Он надел на голову резиновую маску с круглым стеклянным окошком впереди, похожим на автомобильную фару. Две резиновые трубки шли от «огнетушителей» к маске и соединялись вместе с помощью пластмассового мундштука. Человек взял в рот мундштук…

Он сейчас полезет в озеро! — воскликнул Миша. В гости к русалкам, — добавила Галя.

— Тш-ш! — остановил их Николай Викторович.

Мы стояли затаив дыхание. Оказывается, и в наше время можно увидеть, правда, не русалку, но «русала» с широкими лягушиными ластами вместо рыбьего хвоста. Что он хочет искать?

Недавно я читал, как французские аквалангисты разыскали на дне Средиземного моря древнегреческий корабль, который две с половиной тысячи лет пролежал под водой.

Что же будет найдено в загадочной пучине этого озерка-старицы?

Профессор и его собеседник в ковбойке приблизились к берегу. «Русал» начал осторожно спускаться в воду — кинооператоры наставили на него свои аппараты и завертели их.

Погода была холодная, и сейчас любое купанье было подвигом, а лезть в глубину… Я посмотрел на «русала» с искренним уважением. Он зашел по грудь, нагнулся, раздвигая желтые кувшинки, и исчез под водой; только пузыри забулькали возле большого белого цветка водяной лилии. Тут же вновь показалась голова в маске. «Русал» торопливо вышел из воды, сорвал маску и дрожа стал обтираться мохнатым полотенцем

— На дне ключи нестерпимо холодной воды, — говорил он, натягивая штаны.

— Вдоль берега должна идти белокаменная отмостка, — сказал профессор.

— Ничего не заметил, — отмахивался полотенцем «русал», — полное отсутствие видимости, ил, грязь, муть, холод. Валера, полезай ты в своем водолазном костюме, — повернулся он к молодому человеку в ковбойке.

Пока доставали из кузова автомашины водолазный костюм, пока молодой человек с помощью кинооператоров одевался, пошел мелкий дождь.

Кинооператоры тотчас же объявили, что, к сожалению, продолжать съемку не могут, спрятали свои аппараты и залезли в кузов — под брезентовую крышу.

Бывший «русал» укрылся под вязом и оттуда время от времени отдавал распоряжения и бранил дождь. Профессор остался на берегу.

Мы все, не обращая внимания на непогоду, приблизились к водолазу и с интересом стали разглядывать его темно-зеленый прорезиненный костюм. Миша даже осмелился дотронуться до черного, похожего на старушечий ботик, резинового башмака.

Профессор считает, что покатое дно озерка возле берега должно быть замощено белым камнем со свинцовой подошвой. Николай Викторович помог водолазу надеть на спину баллоны-«огнетушители».

— Постарайтесь нащупать, до каких пор тянется по откосу каменная отмостка, — говорил профессор. — Даже если вы ничего, кроме отмостки, не найдете, и то я вам буду бесконечно благодарен.

Николай Викторович и двое мальчиков спустили водолаза на веревке.

Наступила напряженная тишина. Дождевые капли падали на траву, на воду; между кувшинок булькали и лопались пузыри; тихо пересмеивались между собой под защитой брезента кинооператоры; веревка то натягивалась, то вновь ослабевала…

Не знаю, сколько прошло времени: может, час, может, десять минут. Наконец трижды дернулась веревка. Николай Викторович, Миша и Вова потянули и выволокли водолаза.

Лицо молодого человека было бледно-зеленое, как у русалки, губы виновато улыбались. Николай Викторович помог ему снять костюм. Кинооператоры не выдержали, соскочили с кузова и заторопились к нам.

— Ил жидкий, как сметана, в этой мути ничего не видно, — рассказывал водолаз, тяжело дыша. — Я пополз на животе, ощупывая дно руками; отмостка прослеживается до глубины трех метров.

Профессор тщательно вымыл в озере находку — два белых камня — и стал рассматривать их в лупу. Наши мальчики окружили ученого и с разинутыми ртами глядели на него.

Камень побольше был вытесан в виде ровного, гладкого параллелепипеда, поперек одной из граней другого камня шла бороздка.

— Часть водосточного желобка, — говорил профессор. Его выразительные глаза блестели.

Мы узнали, что Клязьма текла раньше под самым Боголюбовом, оттуда заворачивала сюда, к церкви, и, огибая ее слева, соединялась с Нерлью. Уровень воды в реках тогда стоял значительно ниже, чем сейчас в этом озерке-старице. Холм, на котором высится церковь, искусственный — его воздвигли на самом мысе между обеими реками.

Церковь построили по воле Андрея Боголюбского в течение одного лета 1165 года в память его сына Изяслава, убитого во время похода. Позднее Нерль и Клязьма повернули свои русла, камни со склонов насыпанного холма были увезены.

— А скажите, — обратился профессор к молодому человеку, — вы под слоем ила еще ничего не нащупали?

— Какие-то мелкие предметы, кажется, просто камешки, — слабым голосом отвечал молодой человек. Он никак не мог прийти в себя.

— А маленькие трубочки из бересты вам не попадались? Все наши тотчас же насторожились. Но водолаз ответил отрицательно.

Я решил выбрать подходящий момент и обязательно спросить профессора о березовых книгах.

В разговор вмешался бывший «русал». Он сказал, что раз из-за ледяных ключей нырять в плавках нельзя, ил мешает передвигаться по дну в водолазном костюме, а кинооператоры из-за пасмурной погоды не могут заниматься съемкой, значит, подводные археологические изыскания придется прекратить.

— Очень жаль! — сухо заметил профессор.

— Нашим мальчикам водолазный костюм велик будет, — шепнул за моей спиной Миша.

Выступил вперед Николай Викторович:

— Дайте мне акваланг, я нырну.

Это было так неожиданно! Мальчишки одобрительно загудели. Глаза девчонок расширились от восторга и тревоги.

— А вы, собственно говоря, кто такой? — Бывший «русал» смерил Николая Викторовича не очень дружелюбным взглядом.

— Я начальник похода московских школьников, — с достоинством ответил Николай Викторович. — А подводным спортом занимаюсь несколько лет.

— Пусть попытается, — попросил профессор.

— Даю разрешение, — словно нехотя процедил бывший «рус ал».

— Мой водолазный костюм третьего роста, сорок восьмого размера, — предупредил молодой человек в ковбойке.

— А у меня пятый рост, пятьдесят второй размер, — конфузливо признался Николай Викторович. — Я нырну в одних плавках.

Он быстро разделся.

Мальчики, едва дыша от нетерпения, помогли ему закрепить на спине баллоны, на ногах ласты…

— Меня заинтересовали те небольшие предметы, — говорил профессор Николаю Викторовичу.

— Постараюсь найти, — ответил тот.

Он расправил свои могучие мускулы, надел маску, взял в рот мундштук, решительно шагнул в воду и исчез под круглыми, как тарелки, листьями кувшинок.

Снова забулькали пузыри. Затаив дыхание мы ждали, следя за пузырями, передвигающимися куда-то влево. Дождь к этому времени перестал.

Скоро ли, скоро ли?

Пузыри беспрерывно булькали, теперь они передвигались вправо. Раз пузыри, значит, все в порядке, значит, человек дышит, человек живет… И все-таки невольно сжималось сердце.

Как невыносимо долго!

Наконец показалась голова, туловище… Николай Викторович, скользя по крутому откосу, вышел, что-то прижимая к груди. Мальчики тотчас же подхватили найденные предметы. Николай Викторович сорвал маску…

— Уф! До чего же там мерзко и холодно! — вздохнул он полной грудью и энергичными движениями стал растираться.

Профессор и мальчики занялись полосканием находок в озере.

Из-за голов наших ребят «русал» никак не мог рассмотреть пять белых камешков, рядком положенных на траву.

— Что они тут мешаются, уведите их отсюда! — раздраженно накинулся он на меня.

Мальчики и девочки испуганно отскочили, уступая место «русалу» и кинооператорам.

Увы, Николай Викторович не нашел берестяных трубочек, а только белые камни. Четыре из них оказались просто обломками, а пятый, самый большой, был вытесан в виде полуцилиндрика с выпуклыми поперечными поясками поверху и понизу. Профессор поднял этот камень к самому лицу, тщательно осмотрел.

— Пойдемте, — сдерживая волнение, позвал он и повел нас к самой церкви.

По алтарной стене храма, по трем апсидам, (Апсида — полукруглая выступающая часть здания). от подошвы и до крыши тянулись восемь тонких полуколонок. Именно эти прямые, устремленные вверх линии вместе с узкими щелями — окнами — создавали иллюзию особенной воздушности здания. Каждая полуколонка стояла на резном основании, диаметром чуть пошире, чем найденный нами полуцилиндрик.

— Знаете, откуда этот девятый — лишний? — сказал профессор. — Когда-то храм опоясывала с трех сторон белокаменная галерея. Несколько лет назад под моим руководством здесь велись раскопки, и мы нашли остатки фундамента, нашли несколько резных камней с изображениями грифонов, барсов, поднявшихся в прыжке, и других чудищ. Ну, а найденный полуцилиндрик — лишнее доказательство существования этой галереи… — Профессор говорил все живее, все увлеченнее. — Я так ясно представляю себе на ярком солнце тот первоначальный белый храм, «измечтанный всею хитростию», как выразился летописец. Он возвышался, окруженный белокаменной галереей, на белом холме между Клязьмой и Нерлью, на фоне зеленых лугов и деревьев. Иноземные послы, заморские гости-купцы, когда приплывали сюда на ладьях на поклон к великому князю Андрею, поражались и восхищались немеркнущей красотой и великолепием русского зодчества…

— Нам пора ехать, — бесцеремонно вмешался бывший «русал».

Все наши изыскатели плотной стеной тотчас же окружили профессора.

О, мы понимали, мы чувствовали: он так много знает, он сможет нам помочь. Стараясь говорить короче, я рассказал ему о цели нашего похода.

Профессор, не обращая внимания на бывшего «русала», задал мне ряд наводящих вопросов, откинул голову, задумался немного, прищурил свои живые глаза и наконец заговорил:

— Да, пожалуй, я согласен с вашей теорией. Да, книги из бересты некогда существовали, хотя в летописях только однажды встречается упоминание о них. Да, кроме «Слова о полку Игореве», русские люди двенадцатого века, несомненно, создали иные, не дошедшие до нас поэмы и сказания. А вот сохранились ли в каких-нибудь укромных тайниках спрятанные березовые сокровища — это вопрос другой.

Бывший «русал» снова перебил профессора:

— Послушайте, скоро вы?

— Ну так поезжайте без меня, а я приеду на поезде, — резко ответил тот и снова с тем же увлечением продолжал нам рассказывать и давать советы. — Непременно разыщите в Суздале археолога Курганова. Редкой души человек, старый коммунист, крупнейший знаток древнерусской истории. Он наверняка вам поможет.

И, пожелав нам счастливого пути, профессор легко вскочил в кузов, за ним вскочили кинооператоры, молодой человек в ковбойке. «Русал» полез в кабину.

Машина поехала в сторону Боголюбова.

Пора было и нам двигаться в путь. Все стали в ряд. Гриша, как полагается, сбоку. Он провел перекличку, проверил имущество.

— У кого топоры, поднимите руки. У кого лопаты, поднимите руки. Покажите ведра и кастрюли. Покажите палатки…

Солнце раздвинуло облака, дождевые капли заблестели на каждой былинке. Оглянулись мы в последний раз на златокудрую царевну — белокаменную Покрова на Нерли — и пошли лугом по вчерашней тропинке.

Сегодня луга были иные — по всей Нерльской пойме начался сенокос. Народу было сравнительно немного. Тракторы на высоких колесах с веселым пыхтеньем тащили косилки, а высокая, как башня, машина захватывала охапки сена и навевала очередной стог.

Путь наш теперь лежал в город Суздаль. И сторожиха в Боголюбове и профессор — оба, не сговариваясь, назвали нам суздальского археолога Курганова. Нам обязательно нужно его отыскать.

Мы пересекли железную дорогу, пересекли шоссе и пошли отмахивать километры вдоль голубой тихоструйной Нерли.

Глава восьмая

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Нет отдыха прекраснее, здоровее, интереснее и привольнее, чем дальний пеший туристский поход! Как тут красиво и просторно! Какие леса раскинулись на той стороне Нерли! Они начинались корявыми ветлами и серо-зелеными ольховыми зарослями у самого берега. На песчаных гривах их сменял медноствольный сосновый бор, а дальше уже не поймешь, какие породы лесов заслоняли редкие деревеньки. А еще дальше лесное море переходило в голубовато-лиловые тучи.

Мы двигались цепочкой по самому краю знаменитого Владимирского Ополья. Деревни следовали одна за другой, но мы проходили их стороной — возле крайних домов, вдоль берега реки.

Еще во времена Андрея Боголюбского Ополье славилось плодородием. Далекие предки здешних жителей вырубили леса, раскорчевали пни и занялись тут хлебопашеством и разведением овощей. Здесь даже кустарника было мало. С холма на холм перекидывались волнистые, лоснящиеся на солнце колхозные поля поспевающей ржи, еще зеленой пшеницы, тучные, черноземные, лучшие во всей Владимирской области…

— Галя! — негромко позвал Николай Викторович. — Подойди сюда.

Галя вышла из цепочки.

Я уже успел подметить: начальник похода очень любит разговаривать со своими питомцами наедине, по душам.

Николай Викторович и Галя шли в сторонке. Он — высокий, широкоплечий, она — тоненькая, словно травка-овсяница. Остальные девочки с явной завистью поглядывали на свою подругу.

Но на этот раз, пожалуй, завидовать не стоило бы: слышался только приглушенный голос Николая Викторовича. А Галя шла, крепко закусив губу, вцепившись руками в лямки рюкзака. Кажется, она раскаивалась. Впрочем, у кончиков ее губ нет-нет да мелькала неожиданная озорная смешинка.

Какие же тут признания! Просто очередная, самая настоящая проборка. Нечего мне любопытничать! Я ускорил шаг и перегнал даже направляющего, Мишу. Он хихикнул. Я оглянулся. Вот он, быстроглазый, показал свои крепкие белые зубы и кинул выразительный взгляд в сторону Николая Викторовича и Гали.

— За то, что в поезд прыгнула, — не станет. — Миша поправил свой трофей — бараний рог, накрепко привязанный к верху рюкзака, покосился на меня и доверительно шепнул: — Знаю: за манную кашу.

Николай Викторович все читал Гале нравоучения, а Галя все вздыхала. Мы по-прежнему шли молча, невольно стараясь прислушаться к убеждающему шепоту начальника похода.

Возле старой мельницы выбрали место для большого обеденного привала.

Только мы скинули рюкзаки, как Николай Викторович неожиданно объявил, что с этого часа он в отпуску, он отдыхает и приказывать больше не станет, если только не произойдет какого-нибудь исключительного безобразия. Есть же штаб и командир отряда Гриша.

Гриша, услышав такую неожиданную, приятную для себя новость, тут же подтянул шаровары, вздернул чубчик и завертелся вокруг Танечки. Кажется, он не совсем был равнодушен к черным Таниным глазам… А еда? Едой пусть занимается Вова — он сегодня дежурный.

Солнце клонилось к закату. И опять Вася заспорил с Мишей. И опять мальчики уступили девочкам.

Решили искать ночлег в помещении.

Через час мы уже шагали по деревенской улице. Мальчишки сбегались со всех сторон, даже взрослые выходили на крылечки.

Мы узнали: в деревне есть клуб, где можно переночевать, и есть колхозный бригадир, у которого хранится ключ от клуба. Сейчас бригадир в поле; когда вернется, неизвестно.

Мы направились к этому самому клубу. Каждый наш мальчик и каждая наша девочка двигались в кольце ребятишек. Степенно и деловито отвечали мы на тысячи вопросов: «Откуда?», «Куда?», да «Как?», да «Почему?», да «В каком классе учишься?». На вопрос: «За чем мы идем?» — наши изыскатели делали большие глаза и загадочным шепотом говорили: «За березовыми книгами». Десятилетние ребятишки удивленно раскрывали рты, и Лариса Примерная со своим всегдашним апломбом на ходу разъясняла, откуда взялись березовые книги и почему их так важно найти.

Навстречу нам, поднимая пыль, двигалось колхозное стадо — коровы, овцы. Вдруг за избами застрекотала настоящая пулеметная очередь, и откуда-то с бокового прогона вылетел на деревенскую улицу мотоциклист самого воинственного вида: в темных очках, в кожаном шлеме. Мотоцикл так оглушительно трещал, так неистово пылил и дымил, что темно-серая завеса заволокла избы и палисадники. Коровы, овцы, куры шарахнулись в стороны, собаки с лаем кинулись в атаку.

Мотоциклист лихо подкатил к нам, лихо остановился, сорвал шлем и очки, спрыгнул со своего стального коня.

Это и был колхозный бригадир, веселый, несколько смущенный, докрасна загорелый парень. Его старая военная гимнастерка, брюки, сапоги, его лицо, кудрявые, цвета пшеницы волосы были напудрены дорожной пылью. Светлые глаза его устало щурились из-под запыленных ресниц. Видно, с самого рассвета он накатал немало километров и за свой большой, беспокойный рабочий день вряд ли успел съесть краюшку хлеба.

— Николай Иванович, куда переходить моему звену? приставала к бригадиру пожилая худощавая колхозница.

— Николай Иванович, а мы уже все скосили, — теребила другая.

— Николай Иванович, завтра нам две подводы, — дергала бригадира за рукав третья.

— Погодите, вот устрою сперва путешественников, тогда и вами займусь.

— Верно, заморились с дороги? — спросил он нас, когда мы шли по деревенской улице.

Новенький клуб, сверкающий янтарными бревнами стен, помещался на дальнем конце деревни. Бригадир подошел к голубой, только что выкрашенной двери, вынул ключ из щелки в косяке, обернулся и с хитринкой посмотрел на меня.

Разумеется, вся деревня знала это хранилище, но я понял: без хозяина никто не имел права открывать заветную дверь, а хозяином в деревне являлся, конечно, он — колхозный бригадир.

В зрительном зале стояли длинные лавки, дальше, в полутьме, возвышалась небольшая сцена с двумя фанерными комнатками — кулисами.

Бригадир попрощался с нами и ушел, за ним разошлись все деревенские. Мы остались одни. Дежурные отправились за огороды разводить костер.

Две маленькие, очень смущенные и очень серьезные деревенские девочки принесли нам по кринке молока.

— Ужин будет во! — и Вова красноречиво поднял большой палец, а потом показал на большую кастрюлю.

Заикаясь и краснея, обе девчурки рассказали, что их послал дедушка не только с молоком: он хочет нам показать очень толстую и тяжелую березовую книгу.

Первой ахнула Галя, потом закричали остальные девочки, на крик сбежались мальчики. Ужин был тотчас же забыт. Мы тут же поспешили за девчурками. Побежали все. Один Вова не покинул своего ответственного поста дежурного повара и продолжал деревянной палкой помешивать суп.

Белобородый и высокий, похожий на древнего колдуна, дед медленно шел нам навстречу с громадной, толщиной с ладонь, книгой под мышкой.

Мы еще не успели приблизиться к деду, как поняли, что девчурки всё напутали. Книга-то была не рукописная, не на бересте, а просто напечатанная на обыкновенной бумаге. Вдобавок она была сильно испорчена: и коричневый кожаный переплет, и уголки всех страниц обгорели.

Но, перелистав книгу, мы убедились, что она была, пожалуй, тоже ценная. Вот что мы прочли на обложке:

СОВРЕМЕННИКЪ

Литературный журналъ,

издаваемый

Александромъ

Пушкинымъ

1836

На первой странице стоял треугольный штамп:

В один толстый том был переплетен годовой комплект известного журнала.

На мой вопрос, откуда у старика эта книга, он не торопясь объяснил, что еще до революции ездил на подводе в город Ростов-Ярославский и просто купил ее там на базаре за двадцать копеек. Купил так дешево, потому что книга обгорела; продавцу, видно, невдомек было, что, может, сам Александр Сергеевич ее в руках держал.

— Пожалуйста, уступите нам ее для нашего школьного музея, — попросил Миша. — За банку мясных консервов.

Старик, важно расчесывая пальцами бороду, обидчиво нам ответил, что у него свой поросенок откармливается и такую ценную книгу ни за что не отдаст каким-то прохожим.

Теперь обиделись мы. Гриша сказал:

— Мы не прохожие, а туристы. А Лариса Примерная добавила:

— В таком случае подарите вашу книгу Суздальскому музею.

— А возьмут ее там? — недоверчиво спросил старик.

— Возьмут, возьмут! — хором ответили мы и вернулись к закипавшим над костром ведрам.

Старик побрел домой со своей книгой под мышкой.

Утром бесцеремонные девочки разбудили меня очень рано, еще до подъема. Они расселись на клубной сцене, оживленно шушукаясь. Я посмотрел на них нарочно самым сердитым взглядом, какой только мог придумать. Девочки подползли ко мне.

— Доктор, пожалуйста, уведите куда-нибудь Николая Викторовича на полчаса, — попросили они меня.

— Сегодня его день рождения, — доверительно шепнула Танечка.

— А день рождения полагается праздновать, — пояснила Лариса Примерная.

Хотел было я сделать им замечание: «Почему так рано разбудили?» — но раздумал, обулся и вышел из клуба.

Очертания деревни едва проступали сквозь жемчужный утренний туман, дул теплый ветерок.

Николай Викторович стоял возле костра и критически, но молча наблюдал за приготовлением завтрака.

— Здравствуйте! Пойдемте умываться, — позвал я его. Мы спустились вниз к реке. С нами увязался Ленечка.

— Как спали? — спросил меня начальник похода.

— Неважно, слишком рано пришлось подняться, — буркнул я.

— А я, представьте себе, спал великолепно.

«Да, с таким здоровьем всегда и везде вам будет великолепно!» — проворчал я про себя.

Мы подошли к самой реке. Под нашими ногами сквозь гальку проступала вода. Туман еще не успел подняться с реки, и тонкие сиреневые струйки его светились на солнце.

Я присел на корточки у самой воды, положил на камешек мыльницу, начал чистить зубы. Рядом со мной устроился Ленечка.

— Доктор, правда, умываться на реке очень приятно и очень полезно? — улыбаясь, спросил он.

С каждым днем этот милый щупленький мальчик мне все больше и больше нравился. Ему, как и всем прочим ребятам, исполнилось тринадцать лет. Но меня так и подмывало погладить его русую головку. Я заметил: он чистил зубы порошком «Для самых маленьких» и умывался «Детским» мылом.

Глядя на его ласковые и безмятежные наивные голубые глаза, мне расхотелось сердиться, и я почувствовал, что мое дурное настроение быстро улетучивается вслед за утренним туманом.

Николай Викторович разделся до пояса. Играя своими бронзовыми мускулами, он нагибался, зачерпывал ладонью воду и растирал грудь и плечи. Я только чуть-чуть побрызгал себе на нос и на щеки.

— А вас, кажется, можно поздравить? — наконец догадался я сказать.

— Да, — ответил Николай Викторович.

Во всю ширь своей грудной клетки он вобрал воздух, выпрямился, расправил руки.

— Сколько же вам исполнилось лет?

Николай Викторович покраснел, как иногда краснеют девчонки нашего туристского отряда. Какой он счастливый! Я тоже скрываю свой возраст, но, увы, в другую сторону.

Я вспомнил просьбу девочек и предложил ему пройтись.

И мы медленно пошли вдоль берега. Песок и галька хрустели под нашими кедами. Туман поднимался. Река голубой дорогой уходила вдаль. Наш берег возвышался высоким глинистым обрывом…

Вдруг Николай Викторович покосился на меня, опять густо покраснел и признался, что до сих пор никак не мог урвать свободную минуту и рассказать о себе нечто очень важное. Оказывается, он уже три месяца как был женат на чудесной девушке. Она студентка. Учится на историческом факультете. И самое замечательное, если Ира (ее зовут Ирой) сумеет сдать досрочно последний экзамен, она присоединится к нам.

— Как хорошо! — с восторгом воскликнул я. — Девушка-историк превратится в изыскателя березовых книг!..

Сияющий Николай Викторович добавил, что осенью переезжает в новую квартиру.

— Еще лучше, поздравляю! — радостно ответил я.

— А сколько метров будет в вашей квартире? — неожиданно пискнул шедший сзади нас Ленечка.

Николай Викторович живо обернулся; он так был увлечен беседой, что совсем забыл о мальчике.

— А ты не вмешивайся в разговор взрослых и не подслушивай, — недовольно бросил он.

Ленечка заморгал глазами и отстал от нас. Но разговор уже расклеился, мы замолчали, поднялись на гору и подошли к нашему клубу.

Под двумя березами ребята накрыли праздничный стол. Собственно, слова «накрыли» и «стол» не совсем точно передавали увиденное нами зрелище.

Как в сказке о трех медведях, у каждого из нас миска и кружка были разного цвета и разного объема. Николай Викторович вместо миски имел небольшой тазик и темно-коричневую литровую кружку, Галя — обливной глиняный горшочек, Ленечка — маленькую кружку цвета сметаны с изображением котяток, играющих в мяч. На Васиной миске зияла вмятина от удара лопаты. Моя миска и моя кружка были неопределенного рыжего цвета, и я никак не мог их запомнить. Сейчас все эти посудины выстроились на траве в виде аккуратного прямоугольника. Место, огороженное мисками, как раз и являлось нашим праздничным столом с зеленой скатертью. У каждого прибора лежало по горсти печенья, кучка разноцветного драже и соевая конфетка. У прибора Николая Викторовича я заметил букет полевых цветов и газетный фунтик с земляникой. Где и когда успели набрать ребята землянику, мне было непонятно.

Празднество началось с выступления Ларисы Примерной. Она сказала:

— Дорогой и уважаемый наш старший пионервожатый, в знак глубочайшей любви…

Но тут Ленечка неожиданно перебежал через стол, торжественность момента оборвалась. Лариса негодующе блеснула очками, кашлянула и скороговоркой добавила:

— Одним словом, вот вам от всех нас подарок.

На полотенце она преподнесла своему пионервожатому складной походный столовый прибор — соединенные вместе ножик, ложку и вилку. На зеленой пластмассовой рукоятке была выгравирована изящная надпись: «Дорогому Николаю Викторовичу в день его рождения от пионеров».

Николай Викторович встал, поднял вместо бокала вина свою вместительную кружку чая.

— Должен сказать, я тронут, даже очень тронут. Никак не ожидал…

Оказывается, Миша, Вова и Вася на рассвете переплыли на лодке с деревенскими ребятишками через Нерль и принесли с того берега три кружки ягод. А столовый прибор и все сладости ребята потихоньку от взрослых запрятали в свои рюкзаки еще в Москве.

Галя, сидевшая рядом со мной, обернулась ко мне:

— Я вашу миску после завтрака вымою. А вы пустите меня в следующий раз в лес за ягодами? — заискивающе улыбнулась она.

— По утренней росе? Ни в коем случае!

Галя покорно наклонила голову и отошла от меня. Миша приложил кулак ко рту и протрубил. Праздник окончился. Все вскочили, стали собираться в дорогу.

К вечеру мы должны попасть в древний город Суздаль.

Глава девятая

ГОРОД-МУЗЕЙ

Остались последние километры до Суздаля. Солнце уже клонилось к закату. Боковые долины и овраги прорезали коренной берег невидимой Нерли. Из лощин выглядывали деревни в садах. Наша дорога шла картофельным полем и постепенно поднималась в гору.

И вдруг я заметил: впереди из-за картошки начали выглядывать там и сям какие-то гигантские островерхие елки. Откуда тут, в Ополье, очутились елки? Но против солнца было так трудно глядеть. Я остановился, приставил щиток-ладонь к бровям… Вот это что такое!..

За полем, и правее и левее, вырисовывались вовсе не елки, а макушки множества колоколен.

Мы пошли быстрее, и по мере нашего приближения все вырастали из-за горы новые острия.

Как мешают солнечные лучи! Одни колокольни были повыше, другие поприземистее, то желтоватые, то серые, то ослепительно белые, а рядом самые церкви в одну, в пять луковиц.

Справа показался целый городок розовых стен и башен, еще правее — другой городок, совсем белый.

Еще во Владимире мы узнали, что ночевать в Суздале будем в Доме пионеров. Долго блуждали мы по переулкам, наконец отыскали белое трехэтажное здание. Двери его были заперты, молчаливые окна неприветливо темнели… И никого, ни души…

А между тем уже зашло солнце. Ребята сбросили рюкзаки и сели на них. Конечно, все страшно устали, хотели есть.

— Командир отряда, отдавай распоряжения, — повернулся Николай Викторович к Грише, который в это время оживленно шептался с Танечкой.

— Сейчас, сейчас, моментом. — Гриша вскочил, повел плечами туда-сюда, бойко посмотрел на Танечку, поправил свой чубчик и вдруг сразу поник и жалостно скосил глаза на Николая Викторовича.

— Ну что же, командир отряда, думай, думай, как ночевать устроиться. — Николай Викторович, прищурясь, продолжал насмешничать над Гришей. — Может быть, лучше вместе будем думать?

Гришу выручил кругленький, надутый мальчик лет десяти, который неожиданно вылез из лопухов овражка.

— Моя мамка в Доме пионеров главная начальница и старшая уборщица. Она гуляет на свадьбе, ночью придет, — важно объявил мальчик.

— Этого еще недоставало! Мы устали, а она на свадьбе! — неожиданно загремел и закипятился Николай Викторович. — Сейчас же веди меня на гулянье. Я ее вытащу, твою мамку, вместе с ключами.

— Ключи у меня. Я могу пустить туристов, — еще более важно произнес малыш. — Только в Доме пионеров на полу придется спать, а в интернате — на кроватях с матрацами и подушками.

Это сообщение мы выслушали с величайшим интересом.

— Где интернат? — быстро спросил Николай Викторович.

— Тут! — Мальчик гордо показал на второй этаж Дома пионеров.

— А интернатская хозяйка где?

— Там! — Малыш также гордо ткнул пальчиком на домик за огородом. И вдруг лицо его сразу приняло испуганное выражение. — Только, дяденька, не сказывай, что это я послал тебя.

Николай Викторович в два прыжка очутился у двери домика, скрылся внутри и через минуту вновь вышел, предупредительно уступая дорогу пожилой женщине с накрашенными, завитыми локонами и заплаканным красным носом.

— Интернат, конечно, не обязан, но раз вы очень устали, я считаю своей обязанностью… — тянула женщина сильно в нос.

— Да, да, да, — кивал Николай Викторович.

— Но вы, конечно, обязаны, чтобы полный порядок, чтобы чистота…

— Да, да, да, только, пожалуйста, поскорее, — торопил Николай Викторович.

Две комнаты с рядами коек пустовавшего по случаю летних каникул интерната были предоставлены в наше распоряжение. Спали мы в ту ночь на настоящих матрацах, на подушках, спали крепко, без просыпу — хоть из пушек стреляй.

Утром Миша приставил трубочку из кулака ко рту и протрубил «подъем». Николай Викторович вскочил и задергал подряд все одеяла мальчиков, потом выбежал в коридор и задубасил в дверь к девочкам.

Четверо очередных дежурных под руководством интернатской хозяйки уже давно возились на кухне.

— Я, конечно, не обязана, но я все же вам предоставила и плиту, и титан, и даже дрова… — сквозь перезвон мисок и кружек слышались монотонные поучения хозяйки.

В одних трусах и майках мальчики и девочки выскакивали во двор. Девочки, сонно моргая, на ходу кое-как переплетали косы; мальчики, толкая друг друга, прыгали по лестнице через три ступеньки.

В четыре ряда ребята выстроились перед невозмутимым Вовой. Сейчас он будет проводить утреннюю зарядку.

После завтрака отправились мы в музей на поиски того самого глухого археолога Аркадия Даниловича Курганова.

От прохожих мы узнали, что музей находится в двух шагах от нас, внутри кремля.

Мы ожидали увидеть внушительные, вроде московских, кирпичные стены кремля, с зубцами, с башнями, но, к нашему разочарованию, наткнулись на размытый за девять веков существования земляной вал, поросший выжженной травой. Равнодушные козы, привязанные к колышкам, мирно щипали траву. Музей помещался в большом старинном здании бывших архиерейских покоев.

Молоденькая музейная кассирша, печально вздохнув, сказала, что Аркадий Данилович тут бывает очень редко, где он сейчас находится, неизвестно. Как его найти, тоже неизвестно. В конце концов она посоветовала нам просто походить по городу, расспрашивая подряд всех прохожих.

Совет кассирши был довольно-таки неопределенный, не мы были полны желания во что бы то ни стало отыскать Аркадия Даниловича.

Перед музеем нам попался вчерашний мальчуган.

— Аркадий Данилович? — быстро переспросил он. — Видел. Только-только на машине проехал, кирпич повез… Знаю куда — в Покровский монастырь.

Мы свернули налево под гору и остановились на мосту через маленькую речушку Каменку, всю заросшую тростником и широкими листьями кувшинок.

— Сразу два кремля! — удивленно протянула Галя.

Да, такую тесную толпу луковиц, луковок, башен со шпилями вряд ли можно было где увидеть, разве что в Большом театре на декорациях опер «Иван Сусанин» и «Борис Годунов». Я насчитал тридцать четыре острия. На левом низком берегу речки расположился весь снежно-белый Покровский монастырь — белые башни, белые стены. Напротив, на правом высоком берегу, стоял Спасо-Евфимиев монастырь. Розовые высокие стены опоясывали гору. Розовые башни с черными щелями бойниц, с зелеными островерхими крышами высились по углам стен. В речке ныряли и плавали гуси, ломая розовые отражения.

— А что, если березовые книги или в том, или в этом кремле? — мечтательно вздохнула Галя.

— В наступление на монастырь! — скомандовал Николай Викторович.

— Тру-ту-ту-ту! — призывно загудел в свой кулак-рожок Миша, и все ребята во главе со своим пионервожатым понеслись по тропинке через картошку и капусту к белым стенам Покровского монастыря.

Я вынужден был тоже заторопиться, ворча на Николая Викторовича за его чересчур безудержную прыть.

Один милый мальчик Ленечка, увидев, что я запыхался и шагал сзади, тотчас остановился и сочувственно меня подождал.

— А неужели, чтобы искать березовые книги, всегда нужно так быстро бегать? — пискнул он.

— Конечно, нет, — раздраженно ответил я.

Большая, похожая на корабль белая церковь была вся в лесах. Маляры штукатурили стены и выведенные заново фигурные наличники вокруг окон. Две девушки лопатами сыпали на носилки известку.

В стороне два человека: один — пожилой и плотный, в очках, в соломенной шляпе; другой — молодой, краснощекий, с пушкинскими бакенбардами — стояли и потихоньку переговаривались. Затем пожилой кивнул молодому и торопливым шагом направился к воротам, а молодой подошел к нам.

— Интересуетесь реставрационными работами? Смотрите, как восстанавливаются памятники архитектуры? — спросил он.

— Интересуемся, это точно, только никто нам толком не объяснит, что к чему, — недовольно пробурчал Николай Викторович.

— Да вы бы Аркадия Даниловича спросили.

— Не найдем его никак.

— Вот он, только что пошел.

— Этот, в очках? Да он вовсе не глухой! — опешил Николай Викторович.

— Он, он! И учтите, очки у него такие, что он в них сквозь землю видит, знает, где клады закопаны. Да бегите скорее, догоните его.

— Аида за мной! — Николай Викторович, а за ним и все мальчики помчались во весь дух.

Юноша с бакенбардами скрылся в глубине двора.

Через две минуты пожилой низенький человек в очках показался из-за угла. Мальчишки, окружив его, забросали вопросами. Рядом шагал высоченный Николай Викторович и что-то доказывал, размахивая руками. Вся согбенная фигура пожилого выражала полную покорность судьбе. Дескать, все равно от этих шустрых туристов не отвяжешься. Шествие приближалось к нам.

Николай Викторович уже успел рассказать Аркадию Даниловичу о теории Тычинки и о нашем походе за березовыми книгами. Разговор перешел на библиотеку Константина.

— Все книги, видимо, сгорели? — спросил Николай Викторович.

Аркадий Данилович сперва очень вежливо поздоровался со мной за руку, потом улыбнулся девочкам и только тогда не торопясь ответил:

— О том, что у нас в Суздале сожгли ценнейшую библиотеку, — это я знаю точно, во Владимирском областном архиве подлинная переписка хранится. А вот библиотека Константина, может, сгорела, а может, и нет.

— А почему вы так думаете? — быстро спросил Николай Викторович.

— О том, что у Константина была библиотека, мы знаем из летописей, а о том, что она сгорела, там нет ни слова.

— А из чего были сделаны те книги? — выскочил вперед Ленечка.

— Ну конечно, не из бумаги. Бумагу тогда еще не придумали. Из телячьей кожи выделывали пергамент, а на пергаменте писали и переписывали от руки. Писец по году, по два выводил буковки, разукрашивал их, рисовал картинки тончайшей кистью красками на яичном желтке. Царапали также и на бересте. Величайшими сокровищами были тогда книги. При пожарах их спасали в первую очередь.

— А в сгоревшей Суздальской библиотеке были книги на бересте? — Миша протиснулся поближе и встал разинув рот, как говорится, съедая глазами Аркадия Даниловича.

— Думаю, что были, — грустно вздохнул ученый. — Величайшее варварство произошло в нашем городе в конце восемнадцатого столетия. Протопопу собора понадобилась для хранения дров старинная пристройка к колокольне, где издревле береглись в связках многие неизвестные книги и рукописи. Он обратился с прошением к епископу, и тот «благословил» все сжечь. Снесли на площадь и сожгли.

— А что сейчас находится в той пристройке? — держа наготове карандаш, спросила Лариса Примерная.

— Ох! — еще более грустно вздохнул ученый. — В той пристройке я теперь живу. — И, словно желая переменить разговор, он добавил: — Интересное дело затеяли — найти в наших краях березовые книги. Береста — какой прочнейший материал! Знаете ли вы, например, что под башни и под стены Московского Кремля просмоленные берестяные листы подложены? Это чтобы сырость не проникла.

— Посмотрите, какие у него очки. Понятно, что он в них сквозь землю видит, — толкнул меня Миша, возбужденно сверкая черными бусинками глаз.

Я всмотрелся и понял загадку исчезнувшей глухоты Аркадия Даниловича: прозрачная оправа очков была толще обычной и внутри одного из крыльев за ухом спрятался крошечный слуховой аппарат.

Слушая археолога, все мальчики и девочки уставились не в его глаза, а именно в эти невиданные очки. Лариса Примерная нагнулась над своим блокнотом.

Аркадий Данилович стал рассказывать о суздальских археологических раскопках:

— Суздаль намного старше Москвы и Владимира. Он основан неизвестно когда, впервые упоминается в летописях в 1024 году. Понятно, что такой древний город битком набит историческими ценностями, копнешь — вот тебе старинная монета, или черепок, или гвоздик, которому семьсот с лишним лет. Водопровод недавно проводили — меч заржавленный нашли, дом строили — и, представьте, детская свистулька двенадцатого века попалась…

Ух как загорелись глаза у мальчиков, у девочек, у Николая Викторовича да, наверное, и у меня!

— Э-э-э! Где клады копать? Вы нам только покажите, — затеребил Аркадия Даниловича Миша, а за ним и другие ребята.

— Какие вы скорые — копать! Да без меня ни одной ямки нельзя! Мало ли что, а вдруг на древнюю землянку наткнетесь, и, не зная археологии, разрушите ее.

— А если с вами? — робко спросил Миша.

— Со мной? — Аркадий Данилович насмешливо прищурил глаза. — Со мной можно. Давайте так договоримся: мне еще надо насмотреть, как наши девушки-каменщики работают, потом я вам дам лопаты и покажу, где копать. Может, на ваше счастье, если не березовая книга, так грамота на бересте попадется. Разве не интересно такую диковину отыскать?

Мы пошли вслед за Аркадием Даниловичем и остановились против низенького кирпичного дома, очень невзрачного с виду.

— В этом доме сейчас наша кладовка помещается, — объяснил он, — а раньше была монастырская контора и архив. Видите, какой дом-нескладеха — окна широкие, вкривь и вкось пробитые. А теперь зайдемте сюда.

Мы зашли за угол и. на стене этого дома увидели заново отделанное, перестроенное из подобного широкого, маленькое оконце с наличниками в виде двух белокаменных резных столбиков по сторонам и с затейливым треугольником наверху.

Три девицы под окном Пряли поздно вечерком… -

вспомнились мне стихи.

Не такими ли наличниками были украшены окна в том старом тереме? Но времена царя Салтана давно миновали. Сейчас у окна сидели также три девицы, но не в кокошниках и сарафанах, а в запачканных известью синих комбинезонах. Девицы не пряли — они работали каменщиками и сейчас, сидя на корточках, усердно прилаживали справа от окна вылепленные под старинный лад узоры.

— Эх, вы! И не стыдно вам? — неожиданно рассердился Аркадий Данилович.

Девицы в комбинезонах вскочили, смущенно краснея.

— Сколько классов окончили?

— Десять, — пролепетали они.

— Очень хорошо! Два года поработаете, в вуз поступите, архитекторами сделаетесь, новые города строить будете. А знаете, сколько классов окончил неизвестный каменщик семнадцатого века? Ни одного! — И Аркадий Данилович любовно погладил соседнее узенькое оконце с побитыми и отломанными кое-где украшениями: видимо, подлинно старинное. — Смотрите, тот каменщик, словно игрушечку, оконце вывел, а у вас как наляпано!

И правда, наличник девушек был и грубее, и толще старинного и немного косил.

— Все переделать! Не хочу смотреть. — Аркадий Данилович колюче посмотрел на девушек из-под очков и обернулся к нам. — Пойдемте за лопатами.

Он повел нас через низенькую дверь внутрь домика.

Мы спустились на три каменные ступеньки и увидели бумажные мешки с цементом и алебастром, ящики с гвоздями, топоры, пилы, банки с красками и многое другое, что полагается держать в кладовках на небольших строительствах.

— Сюда смотрите! — неожиданно восторженно воскликнул Аркадий Данилович и хлопнул ладонью по широкому столбу, стоявшему посреди комнаты…

Этот столб, как в Грановитой палате Московского Кремля, расширяясь кверху, четырьмя крыльями переходил в сводчатый потолок.

— Вот где искусство старинных каменщиков! Каждый ряд кирпичей выложен по-своему. А ведь тогда никаких чертежей в заводе не было — только мастерство, только руки золотые да глазомер тончайший. Так выкладывали своды триста лет назад. Весь потолок держится на одном столбе…

— Скоро ли мы начнем копать? — не вытерпел Миша.

— Идемте, идемте, — ответил Аркадий Данилович и показал на три лопаты, прислоненные к знаменитому столбу.

Мы вышли следом за Аркадием Даниловичем из домика. Через монастырский двор он повел нас к большой церкви. Мы увидели, что под ее полом в земле находится еще помещение — низкие сводчатые окна, едва заметные из-за бурьяна. Пахнуло на нас холодом и сыростью. Аркадий Данилович нам объяснил, что здесь, в подземелье, похоронены в шестнадцатом и семнадцатом веках многие царицы и царевны, сосланные сюда московскими государями.

Придется пока отложить поиски березовых книг. Мы спустились вниз по каменным ступенькам в холодное и полутемное подземелье и не сразу разглядели ряды каменных прямоугольных возвышений на полу склепа.

Аркадий Данилович стал показывать нам одну гробницу за другой.

— Соломония Сабурова — первая жена Василия III, московского князя. Евпраксия Старицкая — жена двоюродного брата царя Ивана Грозного. Анна Васильчикова — четвертая жена Грозного. Александра Сабурова — жена царевича Ивана, убитого собственноручно своим отцом Иваном Грозным… — Голос Аркадия Даниловича гулко перекатывался под тяжкими сводами каменного подземелья. — Иных привозили сюда совсем юными, всю жизнь томились они за этими стенами, тут и умирали.

«Сколько же слез женских и девичьих было пролито за этими безмолвными стенами», — подумалось мне.

Наконец мы вылезли из подземелья и увидели солнце, синее небо, зелень деревьев.

— Как тут тепло! Как светло! — закричала Галя.

И мне так привольно показалось на солнце! Я вздохнул полной грудью.

Десятка два голубей, быстро перебирая малиновыми лапками, деловито сновали по траве у самых наших ног. У запасливого Васи нашелся в кармане кусочек хлебца.

Вдруг Миша потихоньку дотронулся до моего локтя. Его черные глаза озорно искрились.

— Смотрите, что я нашел!

Из его пазухи высовывались два желтоклювых грачонка с вытаращенными от ужаса голубыми глазками.

— На лестнице, у входа в подземелье, смотрю — к стенке прибились. Только пока молчок! — шепнул он мне.

Один из грачат вдруг каркнул. Все захохотали. После мрачных могил нам хотелось особенно громко и беззаботно смеяться. Вместе с нами заразительно смеялся и Аркадий Данилович.

— Правильно! Живые грачата куда занятнее мертвых цариц, — воскликнул он. — А теперь давайте копать вот тут. — И он показал нам на небольшой холмик, сплошь заросший крапивой.

Николай Викторович, Гриша и Вася лихо начали сшибать крапиву и бурьян. Показалась черная, жирная, перемешанная с обломками кирпичей земля. Изыскатели принялись копать столь неистово, точно Аркадий Данилович сквозь землю увидел, что монеты, меч, детская свистулька и, самое главное, березовые книги были зарыты именно тут, именно в этой крапиве, левее старой башни и правее новенькой будки телефона-автомата.

Остальные мальчики, девочки и я смотрели на копавших затаив дыхание.

— Да что вы! Что вы! Разве так можно! — закричал Аркадий Данилович и полез напролом через крапиву. — Если вы стукнете лопатой по драгоценности…

Но копавшие не слышали его предостережений. Я дернул Николая Викторовича за рукав ковбойки.

— Археология не выносит варварства! — по-настоящему рассердился Аркадий Данилович. — Копайте сугубо осторожно, землю выбрасывайте только сюда. А вы все, — подскочил он к нам, — тщательно перебирайте отвалы руками, не пропустите самую малую черепушку, самую крохотную заржавленную железину. Перебранную землю откидывайте в сторону.

Мы сели на корточки и в ожидании находок погрузили свои пальцы в рыхлую землю. Найдем или не найдем? Найдем или не найдем?

Галя робко подала что-то Аркадию Даниловичу.

— Вот, уже найдено! Подойдите все сюда! Черепок от горшка двенадцатого века! — торжественно провозгласил он.

Мы вскочили и с благоговением стали разглядывать грязный и темный плоский камешек, который держала на ладони сияющая Галя.

— Видите, — объяснял Аркадий Данилович, — черепок очень ровный, значит, горшок выделан на гончарном круге. Глиняная посуда до двенадцатого столетия в этих краях лепилась руками; следовательно, более древние черепки никогда не могли получиться столь ровными. — Аркадий Данилович безжалостно разломал Галину находку пополам. — Смотрите, ясно видны три слоя: по краям — два светлых, посередине — более темный с песком. Значит, горшки обжигались в маленьких печах, поэтому обжиг получился неравномерный.

— Где три слоя? Пустите меня вперед, — расталкивала всех вечно опаздывавшая Лариса Примерная. — Я прежде вас должна посмотреть.

Ее остро отточенный карандаш быстро-быстро забегал по блокноту.

— А можно нам… для нашего школьного музея? — спросил с дрожью в голосе Миша. Его круглые блестящие, напоминавшие две смородинки глаза выразительно взглянули на Аркадия Даниловича.

— Ну конечно, только вам. Все, что найдете, — только для вашего собрания древностей. Если попадется что-нибудь уж очень выдающееся, ну, тогда я попрошу для нашего Суздальского, — ласково улыбнулся сквозь очки Аркадий Данилович.

То один, то другой подносили новые найденные черепки.

Аркадий Данилович их тут же определял: двенадцатый век, а этот — шестнадцатый, видите — однослойный, обожженный равномерно в большой печи.

— Посмотрите мой! Мой самый красивый! — подошла, ликуя, Лариса Примерная.

— Да, с глазурью, обливной. — Хитринки загорелись в глазах Аркадия Даниловича, и вдруг он размахнулся и швырнул черепок в самый бурьян.

— Надо же! — обиженно дернула плечами Лариса.

— Бабушка вчера горшок разбила, — равнодушно бросил Аркадий Данилович и нагнулся над свежей ямой. — Довольно копать глубже, смотрите — культурный слой вы прошли, показался песок. Теперь копайте в стороны.

Перебирая руками выброшенную землю, мы нашли еще несколько черепков и двенадцатого и шестнадцатого веков, и тех, что «бабушка вчера разбила», нашли два заржавленных старинных гвоздя, кованных от руки в кузницах.

Миша успел набрать для школьного музея целый мешочек находок.

— А вы знаете, ребята, где копали? В монастырской помойке. Семьсот лет подряд сюда монашки мусор таскали да ушаты выливали. Но увы! Монашкам грамота не больно требовалась. Ни одного берестяного листочка вы не нашли, а жаль. Я давненько эту помойку высматривал, все искал случая покопать. Ну, товарищи, извините, мне надо еще проверить, как мои каменщики в городе работают. А сейчас вы идите в наш музей.

— Большое вам спасибо! Спасибо вам! Спа-си-бо!

* * *

В музее мы узнали, что древний Суздаль был известен не только своей славной историей и луковицами церквей, но и великолепным, самым лучшим в мире огородным луком. Нам показали золотые, как маковки церквей, луковицы величиною с кулак.

После музея и обеда мы пошли просто погулять по улицам.

Суздаль жил такой же рабочей, деловой жизнью, как все небольшие советские города. И вывески на домах были самые обычные: «Раймаг» и «Сберкасса», «Чайная» и «Школа», «Райисполком» и «Почта». Мимо нас проехали три машины с лесом, колхозные девушки сидели в кузове на бревнах и пели песенки. За углом юноши в запачканных спецовках красили здание школы золотой, как луковицы, краской и о чем-то смеялись. В магазины входили и выходили покупатели; позванивая, проносились велосипедисты; мальчишки, оживленно переговариваясь, бежали с удочками на рыбную ловлю; гуси чванливо вышагивали наперерез затормозившему автобусу.

В интернате хозяйка нам сказала, что заходил Аркадий Данилович и, не застав нас дома, попросил срочно прийти к нему на квартиру по важному делу.

Приход такого занятого человека всех нас очень удивил Забыв об усталости, мы сейчас же отправились его искать. К шатровой кремлевской колокольне прилепился старинный, розовый, с выпуклыми наличниками, небольшой каменный двухэтажный домик, где жил археолог.

Мы расположились в тени деревьев на траве, с невольной неприязнью глядя на тот дом, где когда-то сожгли драгоценные книги и рукописи. Наш посол Миша один поднялся по наружной лестнице прямо на второй этаж и осторожно постучал в дверку. Аркадий Данилович быстро спустился к нам, лицо его заметно потускнело и потемнело. Да, за свой насыщенный рабочий день он, конечно, сильно утомился; сейчас посидеть бы ему в кресле, почитать бы книгу или газету, а не с изыскателями беседовать.

— Смотрите на мои злополучные хоромы? — спросил он. — Да, те сгоревшие сокровища мне то и дело снятся. Но не из-за них сейчас позвал я вас к себе. — Он обвел нас внимательным взглядом из-под очков и вновь заговорил: — Вот что, дорогие товарищи, я вспомнил, что видел еще до войны в Ростовском музее написанные от руки сочинения некоего крестьянина Артынова, жившего в прошлом столетии. Тридцать толстенных томов не поленился исписать этот любопытнейший самоучка; так вот, в одном из томов есть упоминание о книгах на бересте. То ли сам Артынов те книги видел, то ли говорил ему о них известный собиратель книг и древних рукописей купец Хлебников? Простите, пожалуйста, позабыл.

— Позвольте! — воскликнул Николай Викторович. — Вы сейчас упомянули о собрании книг ростовского купца Хлебникова?

— Хлебниковская библиотека также сгорела, это произошло задолго до революции, — сказал Аркадий Данилович.

— Да ведь мы вчера видели у одного деда книгу из этого собрания, — настаивал Николай Викторович.

— И она обгорелая, — робко добавила Галя.

— Дедушка, может быть, подарит ее вашему музею, — вставил Миша.

— Ох, дорогие товарищи, вы что-то напутали. Повторяю, собрание Хлебникова, как и наша библиотека, сгорело дотла, — ответил Аркадий Данилович и устало закрыл глаза.

Конечно, это было настоящее безобразие — спорить с таким утомленным человеком. Успеем узнать о купце Хлебникове в Ростовском музее. Пора было прощаться и уходить.

— Да! Не хотите ли, я вас немножко подброшу? — неожиданно предложил Аркадий Данилович. — Завтра в шесть утра я посылаю машину в Гаврилов-Посад. Ваш маршрут идет на Юрьев-Польской, вы попадете на двадцать пять километров правее. Ну, а потом через Юрьев доберетесь до. Ростова.

На машинах туристам, как известно, не положено кататься, но зато…

— Хотим! Хотим! — особенно рьяно закричали девочки.

От всей души поблагодарили мы этого очень хорошего и отзывчивого ребячьего друга и распрощались с ним.

* * *

Проснулись мы не в пять, а в четыре утра от пронзительного крика мерзких грачат. Миша успел приспособить для них специальный ящичек с ручкой и с дырками и поставил самодельную клетку в угол нашей комнаты. Николай Викторович приподнял голову с подушки:

— Миша, если ты сейчас же их не выкинешь, то…

Но я так и не узнал, чем грозило это «то». Миша вместе с ящиком стремглав выскочил из комнаты.

Заснуть уже никто не смог. Мы встали, наскоро позавтракали, вскинули рюкзаки за плечи и вышли на большую и пустынную главную площадь города.

Грузовик оказался с крытым брезентом верхом, с лавками по краям. Все расселись, в середку уложили рюкзаки; мы поехали.

Я устроился сзади. Хотелось взглянуть на Суздаль еще раз.

Машина затряслась по камням мостовой.

И вот уже мы за городом, и я гляжу во все глаза на удаляющийся Суздаль. Там, на горе, вдоль берега Каменки, над домами, над зеленью садов вперемежку с мачтами телевизоров видны колокольни и луковицы многих церквей.

Теперь я понял, почему старый коммунист Аркадий Данилович Курганов так печется и заботится о ремонте и реставрации памятников прошлого. Ну, разрушится какая-нибудь церквушка, притом не имеющая архитектурной ценности; можно бы снести ее, разобрать на кирпичи… Но Суздаль-то ведь славен не отдельными творениями древнего зодчества, а всем своим неповторимым созвездием полсотни церквей и многих башен.

Все равно как в букете: вытащить несколько цветков, хоть самых невзрачных — и букет поблекнет и потеряет свою прелесть. Пожалуй, несколько таких городов-музеев нужны. Пусть туристы, юные и взрослые, приезжают и приходят сюда: здесь они научатся любить старину и гордиться славными творениями и подвигами своих предков.

Постепенно город скрывается за горою. Наша машина катит по Владимирскому Ополью. Всюду поля и поля, освещенные косыми солнечными лучами; по сторонам дороги то пшеница, то золотая рожь, дальше кукуруза и картофель, а вдали уже не видно, что посеяно, — желто-зеленый ковер уходит куда-то за бугор. А еще дальше, по ту сторону ручья, у самого горизонта, поля сливаются с голубой утренней дымкой…

Николай Викторович запевает удалую туристскую песню, ребята ее подхватывают… А машина, прыгая по ухабам, мчится все вперед и вперед по черной, прибитой дождями дороге…

Глава десятая

ПОЧЕМУ ЛИДА НЕ ПОПАЛА В КИНО?

Фабричные корпуса, новые стандартные дома Гаврилов-Посада выглядели островами среди зелени садов. Вместо колоколен в небо устремлялись карандаши фабричных труб да водонапорная башня. Искать березовые книги здесь было бессмысленно.

Автомашина довезла нас до привокзальной площади; мы высадились и сложили рюкзаки в кучу под забором.

Тотчас же члены штаба турпохода собрались на совещание: ведь мы сегодня ничего еще не ели, надо срочно организовать завтрак.

— Ребята, сами думайте, как и где будем питаться, — сказал Николай Викторович, — а мы с доктором пойдем разговаривать по телефону с Москвой. Надеюсь, когда мы вернемся, вы нас покормите.

Я говорил с Москвой первым, пожелал жене здоровья, попросил передать Тычинке, что поиски березовых книг продолжаются с переменным успехом, и повесил трубку.

Николая Викторовича телефонные новости очень расстроили. Экзамен Ира сдала, сдала на «отлично», но заболела тетка Ириной подруги, и какого-то ребеночка она обещала провожать в детский садик и чьей-то бабушке приносить из молочной кефир.

Все причины были, как видно, вполне уважительные, поэтому Ира сможет присоединиться к нам не раньше чем через неделю.

Мы вернулись на площадь. Ребята со всеми нашими пожитками исчезли, оставив Галю ждать нас.

Галя рассказала, что к ним подошла неизвестная девушка, спросила, откуда мы, и увела всех в клуб. Первый же мальчишка-всезнайка нас проводил к деревянному небольшому зданию.

Там наши очередные дежурные уже хлопотали вокруг плиты. Их фигуры едва различались сквозь облака ароматного пара, витавшего над кастрюлями.

Девочки тут же нас познакомили с белокурой, дочерна загорелой, очень маленькой девушкой Люсей.

Она была секретарем комсомольской организации здешнего совхоза и одновременно участковым агрономом. Это она устроила ребят тут, в совхозном клубе и сейчас ждет Николая Викторовича и меня, чтобы идти знакомиться с директором. После обеда мы пойдем полоть сахарную свеклу. Завтра утром совхозная машина отвезет нас в Юрьев-Польской, а сегодня вечером мы пойдем в кино.

Словом, наши ребята обо всем договорились как нельзя лучше.

Вася щелкал сумкой. Гриша тряс чубчиком, щурился, подмигивал, подергивал плечами.

— Видите, видите, это я придумал, это я предложил… Танечка, сидя на рюкзаке, любовалась издали Гришей.

Лариса Примерная уткнулась в углу и, ни на кого не глядя, усердно писала в блокноте.

Люся повела Николая Викторовича и меня в контору совхоза.

Оба мы были высокого роста. Шагая между нами, маленькая девушка застенчиво поглядывала на нас снизу вверх и рассказывала о своей не очень богатой событиями жизни: она москвичка, год назад окончила сельскохозяйственный техникум, приехала в совхоз на работу. Дел тут очень много — поля разбросаны, и за день нужно объехать на велосипеде километров пятнадцать. Совхоз передовой, скоро начинается уборочная…

Так, разговаривая, мы подошли к конторе совхоза. Директор, в очках на чугунно-загорелом лице, в черном, запыленном кителе, сидел в своем кабинете за письменным столом и кого-то крепко пробирал по телефону.

Наконец он с силой стукнул телефонной трубкой, поднял глаза, несколько секунд изучал нас, затем резким движением пожал нам руки:

— Здравствуйте! Поможете — спасибо скажем! Сейчас горячка, сенокос, рожь поспевает; прополка — наше слабое место. — Директор неожиданно улыбнулся по-отечески, ласково посмотрел на Люсю. — Молодец у нас агроном! Прямо на улице рабочую силу ловит.

Люся вся зарделась, застенчиво потупила глаза.

Директор повернулся к нам.

— Устроились хорошо? — спросил он.

— Великолепно! Спасибо! — поблагодарил Николай Викторович.

— А машину вам на завтра выделю. — Директор снова крепко пожал нам руки.

Мы поспешили в клуб.

После обеда наскоро собрался штаб турпохода.

Решили выйти в поле всем отрядом, за исключением двух дежурных.

Люся повела нас за три километра. Без рюкзаков идти было очень легко и приятно.

Мы шли и пели песни.

Совхозные земли протянулись вдоль речки. На бесконечных грядках в двух-трех местах пыхтели стоявшие на приколе тракторы и качали воду для полива. Струи били косыми фонтанами далеко в стороны, радуги переливались в блистающих на солнце брызгах…

Люся, окруженная толпой девочек, вела велосипед.

— Какие вы счастливые, что путешествуете! — говорила она. — А у меня отпуск будет только зимой. Но ведь и зимой можно чудесно и весело отдохнуть. Я на лыжах побегаю, на коньках…

Она показала нам борозды сахарной свеклы, сильно заросшие лебедой, осотом и другими сорняками.

Нам роздали четырехпалые «цапки», похожие на лапу рыси с выпущенными когтями. Каждый занял борозду и айда махать цапками, наперегонки теребить, вырывать с корнями зеленых врагов. Разумеется, надо было полоть подчистую, но иные спешили. Кто вперед? Кто дойдет до посадок капусты и начнет другую борозду?

Люся уехала на велосипеде, но через час вернулась, оглядела прополотые ряды и покачала головой. Она подошла к одному торопыге, к другому, к третьему и потихоньку, чтобы никто не расслышал, предложила им переделать работу.

Гриша было обогнал всех. Сейчас, смущенно опустив голову, он проследовал мимо меня к самому началу своей борозды.

Люся опять уехала, пообещав вскоре вернуться.

Наверное, ни у кого не попалось таких густых и колючих сорняков, как у меня. Занозив руки в десяти местах, я полз позади всех. По соседней борозде ползла толстушка Лида. Она краснела, пыхтела и все же передвигалась быстрее меня. Однако я стал замечать, что она пропускает много сорняков… А что было совсем возмутительно — она кидала вырванную траву на мою борозду.

Как научный консультант похода, я имел право наказывать, но я еще ни разу не воспользовался своим правом.

Вдруг целый веник лебеды упал прямо перед моим носом. Я чихнул.

— Лида, строгий выговор!

Все обернулись, прекратили полоть, кое-кто привстал.

— Ого-го! — злорадно возликовал Вася.

Все это увидела незаметно подъехавшая на велосипеде Люся.

Лида сделалась вся пунцовая:

— Я вам никогда в жизни этого не прощу!

Мне тут же сделалось невыносимо жалко провинившуюся, но было уже поздно: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь».

— Какой у вас сердитый начальник! — послышалось за моей спиной удивленное замечание Люси.

— Хуже тигра! — с трудом удерживая слезы, прошептала Лида.

Я сделал вид, что не расслышал.

К четырем часам мы закончили весь заданный урок и снова с песнями отправились домой. Удрученная Лида молча плелась сзади всех.

Большинство ребят после обеда залегло спать. Члены штаба турпохода собрались на экстренное совещание.

— Лида, раскаиваешься ли ты в своем проступке? — спросила судья Лариса Примерная.

Лида всхлипывала, но виновной себя не признавала. Мне было очень жалко Лиду. Я робко попросил:

— Нельзя ли отменить выговор?

— Нет, нельзя! — угрюмо ответила Лариса Примерная.

— Нет, нельзя! — подтвердили другие. Взяла слово Танечка:

— Вечером мы идем в кино. А Лида пусть останется вещи стеречь.

Члены штаба единогласно подняли руки. Лариса Примерная тут же записала постановление штаба в свой блокнот.

Услышав столь жестокий приговор, Лида, всхлипывая, выскочила из комнаты.

Мы ушли в кино. Сегодня шел приключенческий фильм про шпионов.

Зрители смотрели картину и переживали: догонят — не догонят, поймают — не поймают… Вдруг — бац! — в ту самую секунду, когда шпион, спасаясь от погони, прыгнул в пропасть, оборвалась лента. Зажегся свет. Зрители неистово завопили, затопали…

— А бедная ваша Лида, верно, скучает и плачет, — заметила сидевшая сзади меня Люся.

Я так увлекся кинофильмом, что забыл про наказанную Лиду. Мне сделалось очень стыдно: я не мог больше сидеть в зале, вскочил и заторопился к выходу.

В клубе мне попалась на глаза бедная Лида, крепко спавшая на постеленных посреди пола палатках; Лицо ее распухло, верно, от пролитых слез.

«Нет, никогда никого не буду наказывать», — твердо решил я.

А между тем погода переменилась, тускло-серые тучи заслонили заходившее солнце. Пошел дождь, мелкий и упорный… Ребята вернулись из кино и легли спать.

Миша еще с вечера вынес грачат в сени. На рассвете птенцы принялись орать столь неистово, что их было слышно даже через три двери. Я открыл глаза и больше не мог уснуть.

А дождь, правда очень теплый, не переставая барабанил по стеклам окон.

Мы встали в восемь. Дождь все продолжал идти. Явилась сияющая Люся в широченном брезентовом плаще с капюшоном, в резиновых сапогах. Под дождем она успела прокатиться по шоссе на велосипеде вдоль ближайших участков полей и убедилась, как посвежели и оправились поникшие стебли пшеницы, посадки кукурузы, свеклы, картофеля… И вдруг Люся нахмурила свои тонкие брови и тревожно оглядела всех нас.

Дорога-то в Юрьев-Польской всегда была плохая: значит, никакая машина сейчас туда не проедет.

Что же делать? Хмурое небо серыми хлопьями нависло над деревьями. Казалось, дождь никогда не кончится.

Накинув розовую прозрачную накидку, принадлежавшую Ларисе Примерной, Николай Викторович зашлепал по лужам в контору. Вскоре он вернулся.

Нечего и думать о машине. Ждать, когда перестанет дождь, когда просохнет дорога, — невозможно. В конторе подсчитали, сколько мы заработали денег. Николай Викторович их получил. На эти деньги мы отправимся в Юрьев-Польской поездом.

Гриша приказал всем разуться. По грязи и дождю мы зашлепали на станцию.

Я уже лет сорок как не бегал босиком и сейчас испытывал величайшее наслаждение. Земля была теплая-теплая, а травка мягкая, ласковая, словно кошачья шерстка…

Через два часа поезд нас доставил в город Юрьев-Польской.

Глава одиннадцатая

ХУДОЖНИК И КАМНИ

В Юрьеве-Польском мы ночевали в Доме пионеров. Я встал еще задолго до подъема и отправился один осматривать город.

Это был тот тихий утренний час, когда подоенных коров уже выгнали в стадо и одни голуби деловито перепархивали по пустынной улице, а местные жители еще не собирались вставать на работу. Голубое небо обещало ясную погоду, капли ночного дождя блестели на утреннем солнышке, на травке палисадников.

Я перебрался через древний земляной вал. Где-то здесь бережется жемчужина, о которой мне рассказывал еще Тычинка. Перед нашим отъездом он собственноручно вписал в мою записную книжку следующий текст из Тверской летописи: «И съсдаю Святославъ чюдну, ръзанымъ каменемъ».

Надпись эта означала, что неведомый зодчий, а вовсе не князь Святослав — один из сыновей Всеволода Большое Гнездо — создал в Юрьеве-Польском в 1234 году церковь из резного камня — Георгиевский собор.

Не сразу позади других построек отыскал я эту белокаменную жемчужину, «церковь чюдну», или, скорее, чудную. Маленькая, головастая, приземистая, как грибок-боровичок, была она удивительно милой, забавной, уютной, совсем не похожей на другие, виденные нами гордые храмы двенадцатого столетия.

Я подошел ближе и поразился: каждый отдельный камень ее низких стен был настоящим вдохновенным творением художника. На каждом камне безвестные мастера вырезали неведомого сказочного зверя, или птицу, или святого.

Здешние каменные чудища были куда хитроумнее и вычурнее владимирских. Ни один камень не был похож на другой. Этот лев уперся в цветок всеми четырьмя лапами, другой — поднял одну лапу, а вон тот раскрыл пасть, и его язык превратился в пламя.

Камни по стенам были размещены в полном беспорядке: святой чередовался с треххвостым барсом, гирлянды стеблей вовсе обрывались.

Незадолго до нашего похода Тычинка мне рассказал историю этого беспорядка.

Двести с лишним лет простоял Георгиевский собор и неожиданно обрушился. Из Москвы был прислан мастер Ермолин с приказом восстановить храм. Мастер приехал и увидел только остовы стен и груды резных белых камней. Ермолин пытался в них разобраться, пытался подобрать узоры, переходящие с одного камня на другой. Но задача для него оказалась явно непосильной.

Он восстановил собор, не сумев разгадать гениального замысла того, первого зодчего.

И снова, как во Владимире и в Боголюбове, я думал о том, что народ, создавший эти дивные каменные книги, одновременно создал замечательные поэмы и сказания о зверях, о птицах, о людях и записал эти сказания, но не на дорогом пергаменте, а на бересте. Но злосчастна была судьба древнерусского искусства: от многих пожаров, от татарского нашествия камни уцелели, а береста, а березовые книги…

Курганов называл бересту прочнейшим материалом. Да неужели беспощадное пламя погубило все, до последней березовой страницы?…

Самым тщательным образом, ряд за рядом, я рассмотрел каменный ковер одной стены, затем другой, зашел за угол третьей и неожиданно наткнулся на молодого человека, сидевшего на травке с альбомом для рисования в руках.

«Как это он не поленился встать в такой ранний час?» — подумал я и хотел обойти стороной.

Но меня проняло невольное любопытство, и я заглянул в альбом.

Художник очень тщательно срисовывал узоры с отдельных камней — цветы, зверей, птиц.

Я остановился невдалеке от него. Он недовольно кашлянул, черная вьющаяся прядь волос упала ему на лоб, и он с раздражением откинул ее.

— Простите, не помешаю? — извинился я.

— Да нет, ничего. Мне скоро на работу пора.

Только сейчас я увидел глаза художника — круглые, черные, ну в точности, как у нашего Миши, — настоящие живчики. Художник изучающе и недоверчиво оглядел меня с головы до ног и наклонился к альбому. И тотчас же непокорная прядь вновь соскочила ему на лоб.

— Вы что же, работаете тут, в городе, а в свободное время карандашиком балуетесь? — спросил я.

— Это не баловство, а моя работа, — буркнул художник.

И тут же сердитые огоньки в его глазах померкли. Видимо, он раздумал обижаться. Да, в это солнечное утро, лицом к лицу с каменными чудесами, уж очень не к месту было хмурить брови.

Я отошел и начал разглядывать изображение сказочной птицы с головой девы.

— А рассказать, зачем я рисую? — неожиданно спросил меня художник.

— Расскажите. Это интересно, — попросил я.

— Хотите, приходите к нам на фабрику, в нашу мастерскую.

Я узнал, что мой собеседник всего несколько месяцев назад окончил художественный вуз и получил назначение на здешнюю текстильную фабрику. Только вчера он вернулся из своей первой творческой командировки. Он налетал тысячи километров, побывал в Узбекистане и на Кавказе, в костромских деревнях и в ярославском музее…

— Что я там искал, сами увидите. Пойдемте, пойдемте! Ведь вы не здешний, приехали посмотреть наш знаменитый собор. Ваш поезд пойдет еще не скоро, и делать вам все равно нечего. Пойдемте!

Это порывистое приглашение меня озадачило. Но, видно, молодому человеку уж очень не терпелось как можно скорее показать свои произведения.

Кажется, он принимал меня за своего собрата. Придется признаться.

— Простите, я не приехал сюда, а пришел пешком и ни на какой поезд не тороплюсь, и потом я не один.

— А сколько же вас?

— Пятнадцать девочек, пятнадцать мальчиков и двое взрослых.

Художник на секунду оторопел и вдруг радостно расширил свои и без того круглые глаза.

— Значит, с вамиюные туристы! Как хорошо, что вас так много! Тогда тем более побывайте на нашей фабрике — вы увидите такие волшебные выдумки! И обязательно зайдите к нам, художникам. Мне очень хочется, чтобы как можно больше народа полюбовалось тем, что я привез из командировки. А сейчас, — он посмотрел на часы, — мне пора уходить. Бегу, бегу! Так приходите непременно.

Художник ушел. Я окончил осмотр собора и заторопился к нашим.

Конечно, текстильная фабрика не имела никакого отношения к поискам березовых книг, но ребята и там найдут много интересного.

Сперва я повел их к собору. Все долго с удивлением рассматривали каменные чудища, некоторых срисовали. Миша ухитрился в зарослях крапивы разыскать обломок белого камня с изображением цветка и запрятал находку в свой рюкзак — пригодится для школьного музея. ^

Потом мы отправились на фабрику.

Девушка из конторы взялась нам показывать. Она провела нас в огромный белый зал. Света из окон не хватало, под потолком протянулись матово-голубые люминесцентные палочки. Весь зал был заставлен ровными рядами прядильных станков. И всюду на машинах — внизу и наверху — крутились, вертелись деревянные шпули и белые початки нитей. Нити перематывались с одной громадной катушки-бобины на другую, еще большую. Крутились, вертелись палочки-веретена и металлические части этих очень умных и очень сложных машин.

Девушки в синих халатах скользили вдоль рядов станков, удивительно точными движениями пальцев связывали рвавшиеся время от времени нити.

Мы перешли в следующий, такой же белый зал. Тут крутились и вертелись уже цветные нити. Мы поднялись на третий этаж. Здесь стояли другие шумные станки — ткацкие. Невидимые челноки, щелкая, сновали справа — налево, слева — направо. Пучки цветных нитей, словно радужные струи водопадов, лились откуда-то сверху. А между станками беззвучно скользили девушки, изредка легонько перебирая движущиеся нити.

Восхищенные и зачарованные, во все глаза мы глядели, как поперек станков ползли вперед только что вытканные полотнища.

И на каждом станке рождались свой узор и своя расцветка узора.

Так создавались гобеленовые ткани, те самые яркие цветные ткани для оконных портьер, для настенных ковров, для обивки мебели, которые придают квартирам уют и украшают их.

Но я все еще не понимал, зачем понадобилась художнику резьба с соборных камней.

Девушка открыла маленькую дверку, обитую толстым войлоком, и мы попали в светлую, залитую солнечными лучами комнату.

Я с облегчением вздохнул. Стук ткацких станков тут слышался как отдаленное журчание.

Всюду, на окнах и на столах, было много цветов; в углу раскинула свои перистые ветви большая пальма. За одним столом сидел маленький старичок в роговых очках, за другим — две девушки. В дальнем углу занимался мой молодой художник. Все четверо что-то старательно раскрашивали акварельными красками.

Увидев нас, молодой художник порывисто вскочил, подбежал к нам, показывая в широкой улыбке крупные белые зубы, поминутно поправляя падавшие на лоб волосы.

— Здравствуйте, дорогие юные туристы! А я боялся — не придете. Так вот вы какие!

Он нагнул голову набок и принялся самым бесцеремонным образом нас рассматривать веселыми и круглыми черными глазами.

Старичок поднял ершистые седые брови.

— Ну вот, еще целая рота ценителей явилась, — с добродушным ворчанием заметил он.

Молчаливые девушки одновременно подняли кудрявые головы, одинаково лукаво поглядели на художника и на всех нас, но ничего не сказали.

— Поверите ли… — Старичок обратился ко мне. — За вчерашний день человек сорок советчиков привел наш непоседа.

Художник вскинул на старичка неугомонные глаза-смородины, еще раз поправил волосы, но смолчал и подошел к нам.

— Идите сюда и смотрите. — Он бережно положил перед нами большую папку.

Мы окружили стол и начали медленно разглядывать. На каждом отдельном листе было что-то изображено акварельными красками. Мы увидели сурово-простые или, наоборот, вычурно-затейливые узоры самых различных сочетаний цветов.

— Старинная набойка из Ярославля… Роспись мечети в Самарканде… Чеканка на рукояти грузинской сабли… Вышивка полотенца из Костромской области… Вышивка из Ярославля, — объяснял художник, показывая рисунки.

Каждая новая картинка вызывала у нас возгласы восторга: тончайшей, в три волоска, колонковой кисточкой были тщательно нанесены на бумаге эти фантастические пестрые кружевные завитки, листья и цветы.

А сам художник, видимо очень довольный нашим вниманием и восхищением, то отбегал к шкафу за новыми раскрашенными листами, то, растолкав всех нас, пробирался вперед и горячо рассказывал нам о какой-нибудь детали узора.

— А вот виньетка

из рукописной церковной книги двенадцатого века. — Он положил на стол последний лист.

— А почему вы эту красивую картинку не докончили? — Галя показала пальчиком на виньетку.

И правда, яркий, красочный узор, в котором маленькие сказочные звери чередовались с пестрыми цветами, получился словно какой-то оборванный.

— Да потому, что пергамент, к сожалению, обгорел, — ответил художник.

— Посмотрите, как интересно! — Миша указал на угол страницы.

Оказывается, художник не поленился нарисовать даже черный треугольный штамп владельца той обгорелой рукописной книги.

Я был очень удивлен, когда прочитал на треугольном штампе ту же надпись, что и на обложке журнала «Современник» за 1836 год, принадлежавшего белобородому деду под Суздалем:

— Где вы отыскали эту старинную книгу? — спросил я. Художник ответил, что видел ее у одного старика под Ростовом.

«Впрочем, зачем мы будем забивать себе голову собранием Хлебникова, — подумал я. — Мы же ищем березовые книги».

Миша спросил художника:

— А скажите, во время путешествия вам не попадались книги на бересте?

— На бересте? — удивился тот. — Нет, не попадались. А это оригинально — такая виньетка и фон в виде березовой коры.

Я подумал: мы ищем березовые книги, мечтаем найти неизвестные и дивные старые поэмы, былины и сказания, процарапанные на бересте. А художник — ведь он тоже настоящий изыскатель, беззаветно влюбленный в свое дело, — он не только ищет, он находит и отбирает из этого найденного все то прекрасное, что создали в течение многих веков народные умельцы-чудодеи…

— Вот резьбу с нашего собора хочу применить для новой ткани. Не знаю, удастся ли? Больно сложен узор, к тому же камни бесцветны, — говорил художник.

— Удастся! — тихо сказала Галя.

— А то как же! — уверенно произнес Миша. Художник благодарно посмотрел на Мишу и на Галю.

— Спасибо вам, девочка и мальчик, — улыбнулся он, откидывая прядь со лба.

На этом мы расстались.

«Удастся!» — повторил я про себя, выходя с фабрики. И верил я: все резные камни собора пересмотрит художник, отберет пять или шесть и возьмет из тех немногих камней их неразгаданную прелесть. Сотни раз придется ему переделывать, подбирая цвета, переиначивая узоры, пока не найдет он единственно верное, ласкающее глаз сочетание красок для будущей гобеленовой ткани.

И выйдет та многоцветная нарядная ткань, лучшая из лучших. Разошлют ее по всей стране. Придут в магазины покупатели. Что ж, может, и мне она попадется на глаза. Тогда я куплю ее в подарок милейшему Николаю Викторовичу на новоселье, в память о нашем походе.

Глава двенадцатая

«БИТВЫ В ПУТИ»

В Доме пионеров мы провели и вторую ночь, а в Юрьев-Польской музей попали только на следующее утро.

На наши вопросы о березовых книгах все музейные работники, молодые и старые, не сговариваясь, делали удивленные лица и утверждали, что никогда ничего о них и не слыхивали.

Один предмет, выставленный в дальней комнате музея, привлек наше внимание. Это был наполовину кожаный, наполовину железный остроконечный шлем.

Из пояснительной надписи мы узнали, что шлем этот — точная копия другого шлема, хранящегося в Оружейной палате Московского Кремля и принадлежавшего князю Ярославу — одному из сыновей Всеволода Большое Гнездо.

Вот при каких обстоятельствах Ярослав потерял этот шлем, и вот как он был найден.

Великий князь Владимирский Всеволод Большое Гнездо перед своею смертью в 1212 году разделил принадлежавшие ему земли между своими многочисленными сыновьями. Старший сын Константин, живший в Ростове, хотел получить великое княжение, не переезжая во Владимир. Он любил Ростов, основал там первое на Руси училище; именно в его знаменитой библиотеке, по теории Тычинки, хранились березовые книги… Тогда Всеволод, не хотевший, чтобы город Ростов стал выше города Владимира, завещал великое княжение второму сыну, Юрию. Юрий после смерти отца переехал во Владимир. Константин остался в Ростове, до поры до времени затаив обиду. Прошло четыре года, и Константин вступил в союз с новгородским князем Мстиславом Удалым, Юрий — со своими младшими братьями, Ярославом и Святославом. И пошла на Руси страшная и бессмысленная смута: одни русские дружины двинулись на другие русские дружины. Войска встретились на берегу речки Липецы, недалеко от Юрьев-Польского. Кровавая Липецкая битва закончилась страшным поражением Юрия и его младших братьев. Ярослав, спасаясь от врагов, даже потерял шлем.

А сто пятьдесят лет тому назад крестьянка Ларионова, улучив свободную минуту, захватила лукошко и пошла собирать орехи. Вдруг в траве под орешиной она увидела острый конец шлема, торчавший из земли. Она подняла этот шлем, положила его вместе с орехами в лукошко и принесла домой. Потом она продала его старосте за пятнадцать копеек. Тот, в свою очередь, продал его одному чиновнику за пять рублей. А чиновник в награду «за усердную службу» получил от Ярославского губернатора сто рублей. Губернатор послал шлем в Петербург известному знатоку древностей директору Императорской публичной библиотеки Оленину; тот понял, что держит в руках редчайшую находку, показал шлем ученым и повез его самому царю Александру I. Царь повелел отослать шлем в Москву в Оружейную палату Московского Кремля, где он хранится и до нашего времени.

— Крестьянка нашла на месте Липецкой битвы шлем побежденного Ярослава, — сказала Лариса Примерная, — а мы попробуем найти там другое оружие или березовые книги.

— Может быть, орехи уже поспели, — добавила Лида.

Мы попросили девушку-экскурсовода объяснить нам, как добраться до места битвы. Девушка покраснела и призналась, что место это, к сожалению, до сих пор не найдено. Несколько раз предпринимались поиски, и все безрезультатно. Известно только, что битва происходила где-то недалеко, на севере. В летописи сказано, что звон мечей и крики раненых слышались даже в городе.

Дорога в Ростов шла почти что на север. Отчего же нам не попытаться по пути разыскать место Липецкой битвы?

Во второй половине дня мы вышли из города. Широчайшие горизонты раскинулись перед нами; направо по долине текла речка; за речкой поднималась гряда холмов. Лесов нигде не было. Мы видели только засеянные поля. Мне хотелось думать, что именно сейчас мы проходим через поле Липецкой битвы, хотя никакого орешника нигде не было видно. А что, если горка, на которой мы стоим, и есть Юрьева гора? Именно тут семьсот с лишним лет назад раскинули свои стяги — знамена — новгородцы Мстислава Удалого. Слева стояли жители Пскова и Смоленска, справа — ростовцы во главе с Константином. Тогда, значит, та невысокая гора за широкой сырой долиной и есть гора Авдова. Там некогда развевались великокняжеский стяг Юрия и стяги его младших братьев.

Новгородцы перед наступлением разулись и налегке, пешие, с кистенями, топорами, дубинами бросились в атаку на владимирцев через эту болотистую долину.

И пролилась алая кровь ни за что ни про что в этой бессмысленной битве русских против русских…

…Вдруг мы увидели вдали, в кустах, семь зеленых, освещенных ярким солнцем палаток и дымок от костра. Кто бы это мог там раскинуть лагерь? Мы подошли ближе…

Да это тоже юные туристы! Они в таких же синих куртках и шароварах, как и мы, в таких же кедах. Иные из них лежали возле палаток, иные суетились вокруг костра. Над пылающим костром, на перекладине, надетой на две рогатульки, висела, огромная кастрюля.

Неизвестные туристы заметили нас, кое-кто из них встал. Из крайней палатки вылез пожилой плотный человек в синем комбинезоне; на его загорелом лице виднелись круглые очки с толстыми стеклами, блестевшими на солнце. Быстрым шагом незнакомец направился к нам.

— Преподаватель физкультуры из Ленинграда, — отрекомендовался он, крепко пожимая мне руку.

Николай Викторович и я назвали себя.

Ленинградец пригласил нас в гости в свой палаточный лагерь, и мы пошли тесной толпой, слушая его рассказ.

Оказывается, они тут отдыхают уже третий день и тоже заинтересовались местом Липецкой битвы. Они ходили по окрестным деревням, расспрашивали стариков, где течет речка Липеца, где возвышаются горы Авдова и Юрьева? Никто этого не знал. За семьсот лет возникло много новых деревень с поселенцами из других краев, и старые названия давно забылись. Даже место, где рос тот орешник, в котором крестьянка нашла Ярославов шлем, теперь точно неизвестно. Впрочем, Ярослав мог потерять шлем не на месте самой битвы, а во время бегства. Никаких следов битвы — могил, курганов, старых рытвин — ленинградцы не обнаружили. Всюду видели только гладкое поле, да луга, да болота.

Идут годы, и исчезают из памяти народной исторические события, имена и названия, связанные с этими событиями. Впрочем, нет, одно имя хорошо известно каждому советскому школьнику. Летописец, рассказывая о Липецкой битве, в числе участников называет славного воина Александра Поповича.

Не о князьях и боярах, а об одном только рядовом дружиннике Константина, лукавом пересмешнике, добром молодце и храбром богатыре Александре — Алеше Поповиче, — говорится в былинах и сказаниях русского народа.

Мы подошли к палаткам. Наши девочки церемонно кивнули ленинградским девочкам, наши мальчики несколько недоверчиво и также церемонно поздоровались за руки с ленинградскими.

Физкультурник нам рассказал о цели их туристского похода. К Липецкой битве она не имеет никакого отношения. Третий год подряд они путешествуют по разным областям нашей страны под девизом «Трудящиеся СССР имеют право на отдых».

Если на дороге им попадается Дом отдыха, они идут туда, находят там интересных людей и расспрашивают их. Им уже с двумя Героями Социалистического Труда удалось познакомиться.

Так в их школе постепенно составляется целая библиотека биографий обыкновенных советских людей. Каждая отдельная биография не похожа на другую и, как правило, очень интересна.

Ребята между тем успели уже перезнакомиться.

Гриша подошел к нам:

— Николай Викторович, у них мячик есть, хотим сыграть в футбол.

Пучками конского щавеля ребята ограничили поле и ворота.

Когда-то новгородцы, прежде чем броситься в атаку на своих братьев-владимирцев, скинули сапоги. И наши современные воины также договорились между собой: будем драться босиком.

Каждая партия собралась на тайное совещание.

— Победить, победить непременно! Ленинградцы на два класса старше, но зато у нас центр нападения «могучий Илья Муромец» — Николай Викторович. У нас на четыре игрока больше.

Но никто не захотел быть защитником. Долой все правила! Никакой защиты, только нападение, только вперед, только победить!

Побледневший Ленечка, единственный обутый в кеды, дрожа и моргая, встал вратарем. Судья — ленинградский физкультурник — бросил мяч в игру. Пятнадцать наших нападающих погнали мяч вперед. Миша дал пас Грише, Гриша — Николаю Викторовичу… Вперед, вперед, мимо оторопевших противников!..

Тактика ленинградцев была иная: у них, как у современных футболистов, стерегли ворота пять защитников да вратарь. Высокий мальчик в лиловой майке отбил мяч, ленинградцы обвели Николая Викторовича и неудержимо устремились в прорыв.

Наши девочки рядком сидели возле края футбольного поля, ленинградки, также рядком, сидели на противоположном краю.

— Мальчишки, не подкачайте! — визжали наши девочки.

— Мальчишки, не подкачайте! — визжали ленинградки. Прорыв! Прорыв к нашим воротам! Правила игры были забыты. Кто-то кого-то схватил за трусы, кто-то кого-то стукнул по спине, кто-то покатился кувырком, кого-то раздавил наш Илья Муромец. Судья свистел, никто его не слушал…

Высокий, в два раза выше Ленечки, парень ударил по воротам. Ленечка бросился вперед — мяч попал ему в живот. Словно пушинку, самого вратаря вместе с мячом швырнуло в ворота.

Первый гол — 1:0 не в нашу пользу.

— Губошлеп! — крикнул Вася.

— Шляпа! — крикнул Гриша.

За первым голом последовал второй, третий. Ленечка самоотверженно прыгал; он взял два безнадежных мяча, прозевал третий. Но что мог поделать наш бедный, да еще потерявший очки вратаренок, когда его осаждали три богатыря с усами! Николай Викторович, уже не надеясь на своих, обманным пасом повел мяч один и с ходу забил гол. Снова противники перехватили и прорвались. Бегали-то они куда быстрее. Опять они ударили по воротам.

Наши девочки стонали, жмурились, с досады закрывали глаза руками.

Ленинградки ликовали, кричали «ура!», хлопали в ладоши.

Первый тайм закончился со счетом 8: 2 в пользу противника.

Ленечку уволили в запас, вратарем назначили Вову.

Вова встал в воротах, как скала. Он решительно сдвинул свои белые брови, насупился, напружился, нагнулся, ладонями уперся в колени… И тут же прозевал мяч. Вова был, как скала, неподвижен.

Один за одним влетали вражеские мячи в наши ворота. Вова успевал только удивленно вертеть головой. Он никак не мог понять, как это мячи так быстро пролетали мимо него.

Второй тайм закончился со счетом…

Впрочем, не хочу смущать своих юных походных друзей. Пусть лучше никто не узнает о том счете.

После гонга судьи — он ударил ножом по миске — наши мальчики в полном молчании отошли в сторону. Наши такие же молчаливые девочки избегали смотреть им в глаза.

А ленинградцы хохотали, хлопали в ладоши, прыгали, подплясывали… Вдруг они разом смолкли и обернулись в нашу сторону.

К нам подошла высокая черноволосая девушка.

— Мы очень рады, что с вами познакомились, — дружески улыбнулась она. — Давайте переписываться. Мы вам будем писать, как собираем биографии советских людей. Вы нам пишите, как идут поиски березовых книг.

И тут же распри были забыты: оба туристских отряда соединились вместе, посыпались веселые перекрестные реплики:

— А вы в Ленинграде были?

— А вы в Москве были?

— А какой у нас поход!

— А наш еще лучше!

— А какой у нас начальник похода!

— А наш еще лучше!

Миша перещеголял всех своей похвальбой:

— А у нас есть научный консультант, а у вас нет! Оба отряда выстроились друг против друга.

Протрубил в горн мальчик-ленинградец; протрубил в кулак Миша.

Ленинградцы нам пожелали счастливого пути. Мы стали подниматься на Юрьеву гору, а наши новые друзья долго еще стояли шеренгой вдоль палаток и махали нам вслед руками и платочками.

Глава тринадцатая

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!»

Путь наш теперь лежал на Ростов — тот древний город, где некогда была библиотека князя Константина, где сгорело собрание старинных книг купца Хлебникова, где в музее хранятся рукописи крестьянина Артынова.

От Юрьева-Польского мы уже прошли километров двенадцать. Кончилось наконец Ополье, и мы вступили в долгожданное царство лесов.

Мы брели по проселочной дороге, поднимались на очередной пригорок, и тогда леса, освещенные солнцем, словно зеленое море, расстилались вокруг. Спускались мы в лощину, и сразу словно темнело, елки обступали дорогу, пышная моховая перина легко поддавалась под ногою.

Иногда наша дорога выходила на солнечную поляну. И на каждой такой поляне стога стояли, как шлемы великанов-богатырей.

Впрочем, по этой старой дороге, протянутой от одного старого города к другому, пролегли самые современные глубокие колеи с узорами следов от покрышек автомашин…

По карте не всегда было ясно, куда мы идем, но Лариса Примерная, шедшая впереди, проверяла направление по компасу. И вдруг дорога раздвоилась. Лариса посмотрела на компас, сверилась по карте — развилок нанесен не был. Направление азимута показывало куда-то между дорогами; правая выглядела более наезженной.

— Сюда! — скомандовал Гриша.

Мы повернули направо, прошли не больше трехсот шагов и неожиданно очутились перед высокой, красной, перевитой засохшими березками аркой. На арке было написано крупными белыми буквами: «Добро пожаловать!»

Уж очень не к месту поставили это странное сооружение среди елового леса.

— Посмотрите! — крикнула Лариса Примерная.

Налево к елке была прибита маленькая дощечка с надписью: «Вход посторонним строго воспрещается».

— Там пионерлагерь! — Миша тряс бараний рог, размахивал клеткой с грачатами; разбуженные грачата запищали. — Всегда у входа в пионерлагерь две такие надписи.

— Рюкзаки на землю! — скомандовал Гриша.

Неумело пришитая заплата на штанине Николая Викторовича была слишком заметна, а многие наши туристы за время похода сильно пооборвались. И потому штаб решил отправить вперед в качестве послов самых якобы нарядных — Ларису Примерную, Галю и меня.

Мы смело прошли под аркой, не обращая внимания на грозную надпись сбоку. Елки поредели, за стволами деревьев показались посыпанные песком дорожки, а еще дальше — несколько ярко-голубых зданий с широкими окнами. И везде, куда ни глянь, — на желтых дорожках, под голубыми навесами, под голубыми грибками — бегали, стояли, прыгали, кружились дети поменьше наших.

Всюду возле дорожек виднелись на столбиках голубые дощечки с надписями: «Цветы не рвать», «По траве не ходить», «На траве не лежать», «Громко не разговаривать», «Вне дорожек не ходить».

Пионерлагерь был построен в еловом лесу, на чудесном высоком берегу речки. Кудрявые зеленые березки сбегали по склону горы. Речка пряталась в ольховых зарослях, кое-где поблескивая голубыми зеркальцами.

Одна из девушек, облепленная ребятишками, заметила нас, вскочила и загородила дорогу:

— Нельзя, нельзя посторонним!

Отовсюду к нам бежали мальчики и девочки в шароварах и тапочках. Они обступили нас со всех сторон, разинули рты, заглядывая нам в глаза. Показались взрослые — мужчины и женщины в белых халатах; круглощекий, красноносый повар в колпаке вышел из двери столовой; из медпункта выглянула врач в очках.

Полная и низенькая женщина, раздвигая толпы ребятишек, заторопилась к нам. Это была начальница лагеря.

Я стал неловко извиняться, объяснять. Вся теснившая нас толпа внимательно слушала меня.

— Мы московские туристы, идем в дальний поход. Я прошу прощения, мы попали в лагерь нечаянно. Видим — дорога, спросить было не у кого. Прошу разрешить нам пройти через вашу территорию.

— А вам незачем проходить через лагерь, — перебила меня одна из девушек, — вернитесь немного обратно и пойдите по другой дороге.

Начальница ничего нам не сказала и о чем-то зашепталась с поваром и врачом.

— А у вас больные есть? — Врач испытующе посмотрела на меня из-под очков.

— Нет, нет! — замахал я руками. — Наши туристы совершенно здоровы, и с каждым днем их организм все больше крепнет и закаляется.

— В таком случае мы вас приглашаем обедать. — Начальница лагеря ласково посмотрела на меня.

Я оторопел: слишком неожиданно было приглашение.

— Что вы, что вы! — Я вновь замахал руками. — Мы совсем сыты!

Я посмотрел на своих спутниц.

Лариса Примерная подняла брови и наклонила голову. Ее очки мешали мне понять, что говорят ее глаза. Галя исподтишка мне красноречиво заморгала своими густыми ресницами.

— Мы вам будем так рады, — настаивала начальница лагеря.

Лариса Примерная и Галя, не дожидаясь моего окончательного ответа, побежали за остальными нашими.

— А может быть, вы у нас переночуете? — приветливо спросила меня начальница лагеря. — Давайте проведем какое-нибудь совместное веселое мероприятие. — Она показала на голубое здание, стоявшее в стороне. — Это дом для «тихих игр». Вы там очень хорошо устроитесь.

Следом за Ларисой и Галей скорым шагом подошли наши.

— Купаться! Купаться! — кричали все.

Они едва-едва поздоровались с начальницей лагеря, свалили вещи в кучу и заторопились вниз на речку.

— Галя, вернись! — крикнул я. Насупившись, Галя побрела ко мне.

Наконец первый раз за время похода можно было искупаться.

Выбирая подходящее место, все побежали вдоль берега и скрылись в кустах за поворотом речки.

Галя посмотрела на меня такими печальными глазами, что мне ее сделалось нестерпимо жалко.

Чтобы хоть немного утешить девочку, я предложил ей пройтись. Она покорно пошла рядом со мной.

— Как это называется? — спросила она меня, срывая былинку.

— Тимофеева трава.

— А кто такой был Тимофей? А почему назвали траву в честь него?

С тех пор как я ближе познакомился с Галей, я заметил, что она была ужасно любопытна. Своими вопросами она совершенно изводила меня.

Все эти дни мои миска, кружка и ложка всегда были чисто вымыты; вчера даже рубашка оказалась выстиранной и пуговица на вороте пришитой. Но я знал: эти мелкие услуги Галя оказывала неспроста. Однако я не поддавался ее чарам.

— Нет, дорогая, купаться тебя не пущу!

Так, прогуливаясь, Галя и я подошли к странной голубой постройке на самом берегу реки. Через навес вели мостки к огороженному забором участку воды. Это была купальня пионерлагеря — «лягушатник», как любят иногда называть это сооружение ребята.

Цепочкой, один за другим, рысцой семенили с горы голоногие лагерные ребятишки в одних трусах или в голубых купальниках. Все они держали кулачки у подбородка и повизгивали, быстро перебирая тоненькими ножками.

Взрослые девушки обступали их со всех сторон.

— Скорее, скорее! — кричали они.

Первая партия ребятишек с визгом бросилась в «лягушатник» и начала там барахтаться. Девушки тут же расселись по сторонам загородки, а ровно через пять минут закричали:

— Вылезайте! Вылезайте!

Мокрые ребятишки тут же выскочили один за другим и, по-прежнему держа кулачки у подбородка, нагнувшись, затрусили в кусты выжимать одежду.

Следующая партия прыгнула в огороженное пространство воды.

А вдали слышались ликующие крики и визги наших купальщиков. Они нашли нависшую над водой старую иву. Стараясь вытянутыми в стороны руками сохранить равновесие, один за другим по наклонному стволу смельчаки добирались — до веток и прыгали с высоты.

Худенький, с бледными плечиками Ленечка никак не решался войти в воду. Как котенок перед лужей, он стоял на песчаной отмели, брезгливо и нерешительно перебирая ногами.

— Доктор, правда, когда купаются первый раз в году, надо очень осторожно заходить в речку? — спросил он меня.

Я не успел ответить, Ленечка не успел раскрыть рта — к нему сзади подкрались четверо, схватили за ноги, за руки и с криком бросили в воду.

— Ну смотрите, такие маленькие детки и даже Ленечка купаются, — попросила Галя, умильно заглядывая мне в глаза.

— А как у тебя с насморком?

— Да прошел же, еще третьего дня!

— Ну беги.

Галю, словно пылинку, сдуло, и уже через минуту в своем красном купальнике она прыгала в воде и брызгалась вместе со всеми остальными.

— А я за вами, — сказала подошедшая ко мне начальница лагеря. — Мои уже давно пообедали, теперь вы.

— Обедать, обедать! — закричал я, приставив ладони ко рту трубочкой.

Для туристов это было всегда самое упоительное слово на свете. Его услышали даже те, которые в данную минуту нырнули.

Не прошло и десяти минут, как все наши, с мокрыми волосами, хохочущие, переполненные самым безудержным весельем, уселись в столовой рядком за длинный стол.

Глядя, как гости опустошают тарелки, начальница вздохнула:

— Ах, если бы мои дети имели такой аппетит!

Николай Викторович и я договорились с ней, что мы устроим соревнования в футбол, волейбол и баскетбол. Кто не будет участвовать — пусть смотрит.

Наши с радостью согласились. Горечь поражения еще слишком давала себя знать. Здешние мальчики и девочки были помоложе. Конечно, мы возьмем тут реванш, даже играя без Николая Викторовича.

— Спа-си-бо! Спа-си-бо! — весело закричали все, вставая из-за стола.

Миша откровенно похлопал себя по животу.

— Набьем им! Набьем! — говорил Гриша Васе.

— Набьем им! Набьем! — говорил Вова Ленечке.

Я усомнился: после такого сытного обеда — кстати, второго за день — не получилось бы снова конфуза.

Весть о предстоящих спортивных играх разнеслась по всему лагерю. Тамошние ребятишки в величайшем возбуждении бегали взад и вперед.

— Набьем им! Набьем! — слышались их звонкие, воинственные клики.

Обе команды готовы были грудью отстоять свою спортивную честь.

И вдруг пошел дождь, не очень чтобы сильный, а настойчивый, мелкий; все небо заволокло серой пеленою. О спортивных соревнованиях не могло быть и речи.

Мы пошли в дом для «тихих игр» и легли рядком на палатках.

— Обед мы слопали? Слопали. Развлечь ребятишек обещали? Обещали, — отвечал Николай Викторович на свои же вопросы. — А при плохой погоде им тем более будет скучно. Давайте устроим концерт самодеятельности.

Я узнал, что Лариса Примерная бесподобно исполняет частушки, Галя — акробатка второго разряда, Лида читает басни Михалкова, Танечка с подругой танцуют венгерку, Гриша лихо отплясывает чечетку, Ленечка читает стихи.

Но, увы, предложение Николая Викторовича не встретило отклика. Видно, туго набитые желудки помешали. Лариса Примерная заявила, что она не в ударе; остальные девочки сказали, что давно не репетировали и всё перезабыли; Гриша наотрез отказался: с тех пор как его выбрали начальником отряда, он вообще не танцует. Один милейший Ленечка не побоялся — он будет декламировать «Горб» Маршака.

Как же быть?

— А что, если Лариса прочтет отрывки из своего дневника? — предложил Николай Викторович.

— Я выберу самые смешные места, — гордо склонив голову набок и поблескивая очками, сказала Лариса Примерная.

— А доктор пусть расскажет о березовых книгах, — добавила Галя и тут же покраснела.

— Правильно! — согласился Николай Викторович.

— А последним выступлю я! — воскликнул Миша. — А что я покажу, не скажу.

Лариса Примерная было запротестовала: программа обязательно должна быть заранее утверждена штабом турпохода. Но Миша круглыми выразительными глазами так умоляюще оглядел всех нас, что мы уступили ему.

— Ладно, авось не подведет.

Народу в столовой набралось полным-полно. Все сто пятьдесят ребят пришли смотреть и слушать москвичей. Столы и скамьи сдвинули к перегородке, самых маленьких посадили впереди прямо на полу, за ними разместились ребята побольше, сзади на скамьях сели взрослые. Погасили свет, оставив гореть одну крайнюю лампочку. Зал погрузился в полную темноту; освещались только сидящие впереди малыши и место, где будут выступать наши.

Гриша-конферансье вышел вперед и, небрежно теребя свой чубчик, объявил:

— Сейчас артист Леня продекламирует «Горб» Маршака.

Ленечка выбежал вперед, оглядел притихший от ожидания зал, шаркнул кедой. Кто-то сзади начал хлопать. Весь зал содрогнулся от грома аплодисментов, как говорится, «переходящих в овацию». Ленечка покраснел, видимо, испугался, почему-то снял очки. Негромко и заикаясь, он начал бормотать какие-то фразы. Аплодисменты понемногу стихли.

Я сидел недалеко, старался прислушаться, но не слышал ничего.

Ленечка все тянул без всякого выражения что-то необыкновенно длинное. Послышался кашель, потом сдавленный смех. Сидевшая впереди маленькая беленькая девочка закрыла глаза, опустила вниз голову. Ленечка наконец кончил, неловко поклонился, жидкие, нестройные хлопки проводили его.

Вышла Лариса Примерная и с кокетливой улыбкой раскланялась направо и налево.

— Сейчас я вам буду читать отрывки из своего походного дневника.

Она раскрыла тетрадку, начала перелистывать страницы, искала-искала, листала-листала. Свет от одинокой лампочки был тусклый, а Ларисин карандаш, верно, нечеткий. Зрители замерли в ожидании.

— «Мы все очень любим мороженое, — начала улыбающаяся Лариса. — Мороженое — самая вкусная вещь на свете. Нам очень хотелось покушать мороженое, но мы не знали, откуда взять деньги на мороженое. Тогда Вася сказал: «Я придумал, как купить мороженое…»

Беленькая девочка, не открывая глаз, положила голову на плечо подруги с черными косами, чернокосая закрыла глаза.

Лариса Примерная перевернула несколько страниц и уткнула нос в тетрадку. Снова она не могла найти нужное место, наконец нашла:

— «Дежурные девочки отправились в деревню за луком, а Вова начал мешать палкой овсяную кашу. Нам всем очень хотелось кушать. Мы сели ждать, когда закипит каша, а дров было совсем мало, и костер горел очень плохо…»

Смех душил Ларису, она никак не могла докончить фразы. Беленькая девочка вытянула ноги и легла к чернокосой на колени. Возможно, еще кто-нибудь уснул, но в темноте я не видел. Кашель и усердное сопенье слышались со всех сторон. Ничего не замечавшая Лариса Примерная давилась от хохота, но, кроме нее, не смеялся никто.

Николай Викторович подошел к ней, что-то шепнул на ухо. Лариса вздрогнула, сжала тетрадку и ринулась куда-то прямо в темноту.

Кто-то хлопнул два раза в ладоши. Спящие впереди девочки не шевельнулись. Из дальнего угла послышался откровенный размеренный храп. Сейчас выступать мне. Какой ужас!

Храп раздавался уже с нескольких сторон. Беленькая девочка заскулила во сне, повернулась и легла на бок, подперев кулачком щечку; ее подруга положила свою чернокосую голову ей на плечо…

Как выражаются школьники, я понял, что «влип». Однако взял себя в руки и вышел вперед. Я начал издалека: о Всеволоде Большое Гнездо, о его сыновьях. Я заикался, мял слова… Провал, позорный провал! Вот как отблагодарили мы пионерлагерь за гостеприимство!

Кое-как я докончил рассказ о Липецкой битве и почувствовал, что больше не могу сказать ни слова. Я поклонился и исчез в темном зале.

Надо обладать чрезмерным самомнением и беззаветной храбростью, чтобы после всего этого посметь выступить. Но Миша выступил.

Бочком, потихоньку он вышел на освещенный пятачок, поставил свою самодельную клетку на пол, вытащил из-за спины свой бараний рог и голосом, громким и призывным, протрубил:

«Ту-ту! Ту-ту! Ту-ту!» Так некогда славные богатыри в пылу битвы призывали друг друга.

Все встрепенулись. Храп теперь доносился только из одного угла. Беленькая и черненькая девочки проснулись, сели и широко раскрытыми, непонимающими глазами уставились на Мишу.

— Начинаем, начинаем представленье для ребят! — громко пропел Миша и открыл клетку.

Оба грачонка выскочили и отчаянно запищали.

— Э-э-э! Этого зовут Гриша, этого — Ленечка, — показывал Миша. — Сейчас уважаемые зрители увидят, что умеют делать пернатые артисты.

В зале задвигали скамьями, захохотали.

— Тише, тише, уважаемые зрители! Прошу вас, не смейтесь. А теперь смотрите…

Миша на расческе, обернутой бумажкой, заиграл стремительную польку. Грачата под неистовые, восторженные вопли всего зала принялись танцевать на крышке клетки. Миша замолчал, грачата вспрыгнули ему на плечи, потом на голову и поцеловались клювами.

Вот почему Миша на каждом ночлеге, на каждом привале все возился с грачатами. Я думал: он их кормит, играет с ними, а он, оказывается, их дрессировал настойчиво и терпеливо.

Под гром аплодисментов, под крики и хохот ребят Миша закончил представление. Его вызывали пять раз, он выходил с грачатами на плечах и кланялся.

Ко мне подошла начальница лагеря, крепко и сердечно пожала руку.

— До чего же я вам благодарна! Огромное вам спасибо! Как умело вы развеселили ребят! Сперва выступления серьезные, а напоследок такое комическое! Разговоров теперь хватит до самых школьных занятий.

Два мальчика подошли ко мне и к Николаю Викторовичу.

— Дяденька, какие у вас хорошие грачата, — жалостным голосом начал один.

— Куда вам их нести столько километров, — вторил другой. Николай Викторович оглянулся, ища Мишу. Миша, только что стоявший возле нас, сейчас, расталкивая толпу, торопился к выходу.

Ночевали мы очень хорошо на душистой сенной подстилке. Утром по требованию Ларисы Примерной было срочно созвано заседание штаба. Выступила Лариса:

— Я отказываюсь вести дневник похода. Никто не ценит и не понимает моего творчества, — сказала она дрогнувшим голосом.

— Ну и не пиши, все равно твою скучищу никто читать не станет. — Миша насмешливо посмотрел на Ларису.

Постановили: «С сегодняшнего дня вести дневник всем по очереди, а Ларисе за ее усердный труд вынести благодарность».

Нас позвали завтракать, а после завтрака собралась торжественная линейка. Три стороны площадки заняли шеренги лагерных ребятишек, на четвертой — выстроились мы.

Под торжественные звуки горна на мачте взвился алый флаг. Начальница лагеря сказала краткую напутственную речь. Маленькие девочки преподнесли нам букеты цветов, пожелали нам счастливого пути.

Вдруг открылись двери кухни, и двое мальчиков в белых поварских колпаках вынесли огромный ящик, наполненный горячими румяными пирожками. Несколько девочек бросились спешно перекладывать их в нашу большую кастрюлю. Такого изумительного подарка мы никак не ожидали.

Ответное слово взял Николай Викторович. Он заговорил о широком и незабываемом русском гостеприимстве, о нашей благодарности…

— А мы их ничем не отблагодарили, — шепотом подсказал я.

— Миша, — тихо произнес Николай Викторович, — выручай нас — подари им грачат.

Миша надулся, покраснел, опустил глаза, вышел из строя, нагнулся над клеткой и, не говоря ни слова, начал сыпать туда через щелки хлебные крошки.

Мы стояли шеренгой с увязанными рюкзаками у ног, с засученными шароварами и ждали Мишу.

— Мишенька, пожалуйста, подари грачат пионерлагерю, — тихим голосом попросила Галя.

Миша молчал.

— Очень тебя прошу, для меня. — Галя шепнула еще тише, но я стоял рядом и слышал.

Миша молча взял клетку и, ни на кого не глядя, поставил ее под мачтой.

— Спа-си-бо! — сказали мы.

— Спа-си-бо! До сви-дания! — сказали хозяева.

Гриша дал команду вскинуть рюкзаки за плечи, и мы пошли по глинистой, хлюпающей дороге.

Миша понурив голову двигался позади замыкающего. Он явно нарушал походный порядок, но никто не делал ему замечаний.

Мы шли молча один за другим. Нижние листья березок и осинок вздрагивали, когда ветерок сдувал на них с верхних веток дождевые капли.

Глава четырнадцатая

ОТКУДА ВЗЯЛАСЬ ПИРОЖКОВАЯ КАША?

Солнце играло на мокрых еловых иглах, алмазики горели на каждой тонкой былинке. Но грязь на дороге почти не сохла. Идти по густому лесу было трудно. Мы двигались медленно, опираясь на палки, но все равно наши ноги скользили, кеды намокли, отяжелели, на них налипла глина. Три дырочки сбоку подошв на сухой дороге создавали вентиляцию, а сейчас через них свободно проникала вода. Двое или трое успели упасть.

Наконец елки поредели, и вскоре мы вышли на поле. Впереди, километра за три, показалось большое село.

В поле дорога успела мало-мальски просохнуть. Решили этот трудный перегон взять без привала. Ведь он же последний.

Вперед, вперед! Мы зашагали веселее. Настроение сразу поднялось. Время от времени по цепочке пробегал смешок. Дорога стала спускаться под гору, идти было все легче.

Задерживала движение тяжелая большая кастрюля, наполненная пирожками из пионерлагеря. Ее поочередно несли вдвоем на палке. И пирожки в кастрюле мерно подпрыгивали — трух-трух.

Вдруг вдали что-то глухо заворчало. Я оглянулся и вздрогнул — серая лохматая туча медленно выплывала из-за леса.

— Ребята, скорее ходу! — крикнул Николай Викторович. Настала минута, когда ему надо забыть об отпуске и взять всю власть в свои могучие руки. — Скорее ходу!

Гром ударил вторично; туча темнела, надвигалась…

Мы бежали беспорядочной толпой; прыгали за нашими спинами рюкзаки, звенели ведра… Это была бешеная скачка.

Скорее, скорее!

Николай Викторович пропустил мимо себя всех. Он кричал, подгоняя задних:

— Палкой буду бить по пяткам!

А туча все надвигалась. Клочья свинцовых облаков низко нависли над лесом, молния тонкой трещинкой проскочила между облаками, ударил оглушительный гром, светло-серая пелена дождя закрыла елки позади нас.

Скорее, скорее!

До села было еще так далеко! Налетел вихрь, холодный, резкий, сшибающий с ног. Было страшно глядеть на небо. Черная низкая туча охватывала небосклон справа и слева, неслась со стремительной быстротой. Скрылся из виду лес. Нас догоняла сплошная серая завеса дождя.

Снова сверкнула молния, тут же ударил гром, послышался глухой шум. Я оглянулся — дождь настигал. Под ударами капель шумели и пригибались кукурузные стебли.

Скорее, скорее!

Вася и Вова на палке несли кастрюлю с пирожками. От их быстрого бега пирожки подпрыгивали — трух-трух.

Первые крупные капли дождя застучали по моей спине. И через пять секунд ударил ливень, — страшный, всесокрушающий.

— Го-го-го! — загремел Миша.

Девочки взвизгнули, захохотали. Лариса Примерная на ходу бросила свою розовую прозрачную накидку Гале.

Галя бежала вприпрыжку, нарочно разбрызгивая лужи, хохотала громче всех.

Сумасшедшая! Что тут смешного!

Я торопился, спотыкаясь на каждом шагу, ноги мои разъезжались в разные стороны. Дождь больно хлестал по лицу, слепил глаза. С Таниной широкополой шляпы, с моей соломенной стекали потоки. Ленечкину панамку сорвало ветром и понесло по полю: он не стал ее догонять.

Скорее, скорее!

«Аи, аи, аи! — Струйка ледяной воды потекла вдоль моего позвоночника. — Бр-р! Как холодно! Чему эти дураки смеются!»

— Николай Викторович! Николай Викторович! — вопил Ленечка. — Вода с головы течет на глаза. Я ничего не вижу, я до нитки промок!

Кастрюлю с пирожками теперь несли Николай Викторович и Вася, но пирожки больше не подпрыгивали — трух-трух.

Ливень не затихал. Вихрь заставлял нас нагибаться, леденил кровь.

Мы бежали, бежали… Давно уже никто не смеялся.

Сквозь полосы дождя проступили очертания деревни. В стороне от дороги в палисаднике показался первый дом, обширный, не похожий на жилой. Над крыльцом мы увидели зеленую вывеску. «Начальная школа».

— Сюда, сюда! — задыхающимся голосом закричал Николай Викторович. Даже его измотала эта сумасшедшая скачка.

Мы вбежали на маленькое крыльцо.

— Теснее, теснее! Раз теснее, значит, теплее! — торопил он.

— Давайте замок ломать, — прохрипел Гриша.

Да, при таких более чем сверхисключительных обстоятельствах, кажется, мы имели право это сделать.

Уже Миша отстегнул от рюкзака топорик, уже Вова зацепил ручкой лопатки за пробой. Ребят не смутило, что замок был побольше кулачища Николая Викторовича.

— Сейчас, сейчас! — шлепая по лужам лодками-галошами, бежала к нам закутанная в платок седая женщина. — Я из окошка вижу: по дождю целый полк скачет. — Теряя галоши и задыхаясь, женщина засеменила по ступенькам на крыльцо, протиснулась между нами, всунула ключ в замок.

Всей толпой, толкая друг друга, мы ввалились в просторные сени школы.

К нашему удивлению, в школе было только два маленьких класса и совсем крохотная учительская.

— Учителка наша в отпуску. Ну да как вам не отворить! Матушки мои, да где же вы так загваздались? Голубчики, да куда же это вас гонят? Да как же это вас родители пустили? — причитала старушка сторожиха.

Надо было немедленно переодеться, немедленно затопить печку, немедленно достать откуда-то живительное тепло, чтобы согреться, высушить одежду. Вдобавок мы были голодны, как самые голодные волки. (Ну, это уже во вторую очередь.)

— Мальчики, сюда! — показал Николай Викторович на тот класс, где была печка. — Девочки, сюда! — Он показал на другой класс, где была плита.

На наше счастье, в сарае оказалось полно сена, полно дров, правда неколотых. Миша с Васей в одних трусах побежали их колоть.

Но хорошо, сказать — «переодеться»! А во что?

У большинства все вещи и даже сами непромокаемые рюкзаки промокли насквозь.

— Бр-р-р! — В одних трусах пробирала дрожь. В два счета поставили мы парты друг на друга.

Николай Викторович сухой берестой разжег и печку и плиту. С чудесным треском вдоль поленьев побежало пламя.

Уходившая было нянечка вернулась обратно, принесла два одеяла, тулуп, валенки и снова исчезла.

В одеяла закутались я и Николай Викторович. Валенки и тулуп отдали Гале. Старый желтый тулуп был ей непомерно велик и волочился по полу. От него вкусно пахло овчиной. Галины мокрые волосы завились золотыми мелкими кудряшками. Она напомнила мне крестьянскую девушку с картины Сурикова.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я ее.

— Лучше всех! — звонко засмеялась она, приплясывая огромными подшитыми валенками.

Вова, Вася и Миша отправились за водой. Это был настоящий подвиг — идти к колодцу в дождь, в одних трусах.

Наши скатанные палатки почти не промокли. Расстелили по полу сено, поверх сена — палатки. Все ребята залезли под брезент и тесно прижались друг к другу.

По мнению штаба турпохода, нормально одеты были только я и Николай Викторович — это в одеяла! — поэтому дежурство на сегодня приняли мы. Он будет за старшего, я — за помощника. А ребята пусть лежат под брезентом и согреваются.

О, мы покажем, как выразился Николай Викторович, класс дежурства!

Раньше, когда дежурили ребята — каждый день по два мальчика и по две девочки, — обед частенько бывал не совсем того… То каша подгорала, то макароны слипались в комок или суп пересаливался, а картошка хрустела на зубах. Однажды Ленечка даже бухнул мясные консервы в компот.

— Да, теперь мы покажем класс дежурства! — бодро ответил я.

Прежде всего мы поставили ведра с водой на плиту. За луком, за картошкой не пойдем — увольте, пожалуйста; сварим суп вермишелевый с мясными консервами, на второе — манную кашу, на третье — чай.

А где кастрюля с пирожками? Николай Викторович оставил ее в сенях. Пирожков было четыре сорта: с мясом, луком, рисом и с повидлом. Я выскочил в сени, открыл крышку. Какой ужас! Пирожки, политые дождевой водой, превратились в одно сплошное липкое тесто…

— Что же с ними делать? — спросил я Николая Викторовича.

В этот момент вновь явилась сторожиха тетя Настя.

— Вот вам от колхоза гостинец, — сказала она и поставила на пол целое ведро молока. — А это от меня — одежду сушить. — Она положила рядом большую связку веревок.

— Что делать с пирожками? — переспросил меня Николай Викторович. — Ручаюсь, получится великолепная каша! — немного поразмыслив, воскликнул он.

Не успел я возразить, как он вылил все молоко в кастрюлю с пирожками.

— Доктор, отыщите в сарае подходящую палку и не переставая помешивайте и следите, чтобы не подгорело, — сказал он и поставил кастрюлю на плиту.

Тем временем дождь перестал. Миша, Вова и Вася совершили второй героический подвиг: они отправились на пруд полоскать все шаровары.

Лариса Примерная и Танечка решились выползти из-под брезента в одних купальниках. Под руководством тети Насти они протянули веревки с одной стены на другую и начали вешать все подряд — шаровары, куртки, майки, трусы, одеяла, даже сами рюкзаки. Над плитой повесили, как флажки на новогодней елке, гирлянды разноцветных носков, платочков, документы и деньги из Васиной сумки.

Грязные кеды свалили в кучу. Утром разберемся и вымоем их, а на сегодня у каждого есть запасные тапочки.

Я все стоял у плиты и мешал палкой пирожковую кашу. Девочки высунули носы из-под брезента и — такие негодницы! — потешались надо мной, сравнивали меня, закутанного в тогу, с древним римлянином.

Мне досталась хлопотливая работа — мешать кушанья по очереди во всех трех посудинах. Честное слово, я не виноват, что прозевал: убежало молоко из пирожковой каши, и то самая капелька — не больше двух стаканов. А девчонки подняли отчаянный крик. Ну что ж тут такого — не очень густые клубы не очень удушливого чада заволокли весь класс.

Я попробовал пирожковую кашу. Вкус был какой-то необычный, возможно лук и мясо плохо уживались с повидлом.

— Попробуйте вы, — попросил я Николая Викторовича. Он тут же зачерпнул ложкой и таинственно мне шепнул:

— Прибавьте два стакана сахарного песку.

Наконец все поспело. Кто мог встать, ел, сидя за партами. Кто не мог, тому миску подали прямо в постель.

Вермишелевый суп и манную кашу все проглотили молча, зато каша пирожковая имела заслуженный успех. Все восторгались, просили по добавке, еще раз по добавке, — хвалили толстого повара из пионерлагеря. Ну и меня тоже немножко хвалили.

Улеглись мы очень рано, еще до захода солнца, и спали не просто крепко, а крепчайшим сном, как обитатели королевского дворца из сказки «Спящая красавица».

Глава пятнадцатая

КАК МЫ РАБОТАЛИ В КОЛХОЗЕ

Еще вчера я заметил, что у многих ребят и на подошвах, и на пальцах, и на пятках за два дня похода вскочили большущие пузыри, у иных сильно распухли ноги.

Но вчера некогда было, а сегодня перед завтраком «под руководством» Танечки я занялся хирургией. Ловкие руки Танечки смазали потертости и забинтовали множество ног.

Десять ребят идти дальше не могли; надо было, по крайней мере, три дня отдыха, чтобы залечить их раны.

Натерли ноги Вася, Лида, Ленечка и другие. Лариса Примерная вспомнила, что именно они раньше пропускали лыжные прогулки и весенние тренировочные походы.

— Вот видите, сколько раз я вас предупреждала, а теперь… — гневно упрекала она.

— Так и будем загорать на солнышке? — сердито спросил Миша.

— Бездельничать никто не собирается, — повысив голос, ответил Николай Викторович, — иду в правление колхоза договариваться: пусть дадут нам какую-нибудь работу.

Он вернулся в крайнем возбуждении, с искрящимися от удовольствия глазами, разрумянившимися щеками… Все собрались и уселись на брезенте вокруг него. Что-то он нам расскажет?

Он оглядел ребят и начал:

— Слушайте меня, вот что я узнал в правлении: рожь в колхозе поспела. Завтра с утра начнется уборочная. Колхоз принимает нас на работу на три дня, поставит на небольших участках, где невыгодно пускать комбайн. Нам специально выделяется трактор с прицепной косилкой. Скошенную косилкой рожь мы будем вязать в снопы, а снопы ставить в копны, чтобы их не мочил дождь. С нами пойдет звеньевая — будет нас учить.

— Снопы вязать? — недоверчиво спросил Гриша.

— Подождите, я не кончил. За нашу работу колхоз утром и вечером все эти дни будет нам давать молоко. А молодую картошку для обеда дежурные должны сами на поле копать. Но слушайте самое интересное: колхоз обещал нас довезти на машине до села Угодичи. Это напротив Ростова, на другой стороне озера Нёро. А озеро мы переплывем на пароходе. Согласны?

Ребята закричали и запрыгали столь неистово, что зашатались поставленные друг на друга парты.

— А если опять будет дождь, машина опять не проедет? — недоверчиво спросила Лида.

— Тогда пойдем пешком, — отрезал Николай Викторович.

Гриша оставил дежурными четырех самых немощных инвалидов и повел отряд в поле.

Вчера в дождь мы и не заметили: село-то, оказывается, стоит на высоком берегу речки. На той стороне до самого горизонта синели сплошные леса.

А над лесами раскинулось голубое небо, переполненное маленькими белыми облачками-барашками, светлыми сверху и темными снизу. Такие облачка предвещали хорошую погоду.

Мы подошли к ржаному полю. Трактор пыхтел, медленно обходя золотую рожь, и вел за собой косилку с четырьмя синими «руками». «Руки» попеременно поднимались, захватывали стоящие колосья и подминали их под невидимый нож.

Тракторист, чумазый и веселый, проезжая мимо нас при очередном круге, неизменно улыбался, показывая ослепительный ряд зубов, и махал нам испачканной автолом рукою.

Степенный дедушка-прицепщик с седой бородой-лопатой, обутый в большущие белые валенки, даже не поворачивал в нашу сторону голову и только время от времени деловито нажимал на рычаг косилки, сбрасывая очередную охапку соломы.

Звеньевая тетя Нюша, крепкая загорелая женщина с жилистыми голыми руками, смущенно хмурила обветренные брови. Возможно, она впервые в жизни занялась преподавательской деятельностью. Собрав всех нас вокруг себя на свежескошенном участке поля, она нагнулась, подняла пучок соломы и скрутила из него жгут-свясло, потом нагнулась вновь, обеими руками сгребла скошенную охапку, подровняла ее колосок к колоску, подсунула под нее свясло, придавила коленкой и окрутила свясло вокруг охапки узлом. Так ее проворные руки связали сноп.

Стали вязать снопы и все наши, правда не столь быстро и не столь умело.

— Вяжи туже! — кричала тетя Нюша. — А этот малыш вряд ли справится.

Ленечка багрово покраснел. Нет ничего обиднее для мальчика, когда преуменьшают его возраст.

Николай Викторович обхватил сразу большую охапку.

— Что у тебя руки такие загребущие, надо вязать тихонечко! — Голос у тети Нюши был сердитый, а глаза веселые-веселые, и улыбалась она заразительно весело.

— А если я не могу тихонечко? — отвечал, нимало не смутившись, Николай Викторович.

Снопы вязали и тугие и совсем растрепанные. Когда их набралось достаточно, тетя Нюша приступила ко второму уроку. Она взяла сноп, поставила его колосьями вверх, к нему прислонила другой. Ребята подтащили еще снопы. Тетя Нюша со всех сторон прислонила их к первым двум. Из девяти снопов получился шалашик. Десятый сноп она надломила пополам, распушила колосья и водрузила сверху в виде крыши колосьями вниз. Так получилась «бабка». Снопы в «бабке» хорошо высохнут, и вода с них во время дождя будет свободно стекать.

Ребята разделились: часть продолжала вязать снопы, иные занялись «бабками».

— Не так, — учила тетя Нюша, — все снопы под одну крышу. Ой, какая «баба» пьяная!

Соломенное сооружение Ленечки рухнуло. Вова воздвиг нечто лохматое и кривобокое.

Но скоро мы все научились вязать тугие снопы, ставить ровные «бабки».

— Ну, дело наладилось, — весело сказала тетя Нюша, — поеду посмотрю, как комбайн работает.

Она уехала на велосипеде. Поле запестрело голубыми и красными майками, золотыми шалашиками «бабок». Мои сооружения мне казались самыми красивыми.

Трактор все тарахтел, объезжая уменьшающийся нескошенный участок, косилка все махала своими «руками».

Мы скоро сделали открытие: тракторист, проезжая мимо нас, оказывается, подмигивает и машет рукой не всем нам, а только одной Гале. Завидев трактор, мы поднимали головы, следили за ним и потихоньку пересмеивались. Галя делала вид, что тракторист нисколько ее не интересует.

Дед-прицепщик наконец заметил проделки своего напарника, затопал белыми валенками и проворчал:

— Давай, давай, кончать надо! Чего на москвичку загляделся?

Тракторист скосил всю рожь и, помахав последний раз своей избраннице, уехал.

— Пока все «бабки» не поставим, не уйдем! — крикнул Николай Викторович.

Никто ему не ответил, все продолжали еще усерднее нагибаться…

Подъехала на велосипеде тетя Нюша.

— Уже кончаете? Ну, молодцы! Завтра на другое поле переходить. — Она улыбнулась и поправила выбившуюся из-под платка прядь волос.

Пришли мы домой усталые, ныла спина, от соломы распухли руки. Но утомление это неизъяснимо приятно растекалось по всем членам.

Уничтожив уйму картошки, мы принялись за лакомое для туриста внеочередное блюдо — яичницу-глазунью. Дежурные сумели раскокать шестьдесят четыре яйца, не разбив ни одного желтка, и поставили прямо на пол колхозную сковородищу размером чуть побольше богатырского щита.

Следующие два дня, несмотря на Жаркую погоду, мы работали с еще большим старанием. На третий день во время обеда подъехал на машине бригадир, грузный мужчина в темной толстовке. Он показался мне очень живым и общительным. Его прищуренные глаза, румяные, круглые щеки, пышные моржовые усы — все посмеивалось, глядя на нас.

— Здравствуйте, приятного аппетита! Так вот вы какие, москвичи!

— Садитесь с нами кушать! — крикнула Танечка.

— Нет, спасибо! — И вдруг лицо бригадира сделалось сразу строгим, озабоченным, и даже усы обвисли. — За ваш труд благодарим, конечно, — торопливо сказал он, — да ведь машина за вами пришла, вы как-нибудь поскорее…

Мы узнали: машина должна успеть сегодня вечером отвезти колхозников в районный центр. Туда впервые за время существования этого центра приехал на гастроли настоящий цирк, с учеными собачками и даже с морским львом.

Всевозможные наши вещи — распотрошенные рюкзаки, куртки, кеды, одеяльные чехлы, несвернутые палатки, посуда и все прочее — в полнейшем хаосе сплошь завалили оба класса школы и сени.

Началась сумасшедшая скоростная погрузка. Иные ребята, хватая подряд что попало, торопились к автомашине, другие стояли в кузове, принимали и пытались хоть кое-как разложить вещи. Грузчики бежали за новыми связками одежды.

— Я говорю, свертывай палатки, — шепотом понукал Николай Викторович. — Вова, чего стоишь?

— Где мой купальник? Кто стащил мой купальник? — басом возмущалась Лида.

— Николай Викторович, Николай Викторович, я сейчас, я быстренько, — прыгал вокруг автомашины Гриша.

Четыре девочки в неистовой спешке мыли в школе полы, четыре мальчика расставляли парты.

Постепенно собралась толпа провожающих. Несметное количество ребятишек всех возрастов окружило нас; приплелся бородатый дед-прицепщик в своих белых валенках; явились звеньевая тетя Нюша и нянечка тетя Настя.

Николай Викторович и я крепко пожали всем взрослым руки.

На машине мы разместились поплотнее и поближе к переду.

Шофер, молодой парень в цветастой тюбетейке, медленно обошел машину, деловито постукал каблуком по скатам, проверил борта.

— Ты смотри там, поскорее! — кричали из толпы девушки. Шофер невозмутимо посмотрел на часы, не торопясь сел в кабину.

— Погостите у нас еще! — махала нам вслед тетя Нюша.

— До свидания, до свидания! — кричали мы.

Мы покатили по сельской улице и у последнего дома свернули налево, вниз к реке. Спуск был крутой, но шофер почти не тормозил. Через реку мы переедем вброд. Шофер с ходу въехал в прозрачную воду.

Стайки рыбок прыснули в стороны, вода забурлила, замутилась…

«Му-у-у-чители! Му-у-у-чители!» — человечьим отчаянным плачем рыдала машина, пересекая реку; добралась до середины русла и вдруг забуксовала.

Мы затихли и, замирая от ужаса, глядели, как машина едва-едва продвигалась вперед и все плакала: «Му-у-у-чители! Му-у-у-чители!»

Все глубже зарывались передние колеса. Вода клокотала, поднимая желтую пену. Машина захлебывалась…

Бац! Точно хлопнул выстрел.

Мотор замолк. В глушитель попала вода. Первые тридцать секунд мы сидели как окаменелые.

Голос Николая Викторовича нарушил молчание:

— Все вылезайте!

Скинув кеды, начальник похода первый спрыгнул в воду. Ребята спешно разулись, поддернули шаровары, один за другим попрыгали в воду и окружили машину.

— Доктор, протяните ноги, — коротко приказал подошедший к борту Николай Викторович. — Я вас перенесу.

— Что вы! Что вы! Мне, право, неудобно!

— Очень удобно! Пока вас не увидели деревенские, — торопил Николай Викторович.

Я осторожно перекинул через борт сперва одну ногу, потом другую, обнял Николая Викторовича и превратился в живой рюкзак на его плечах. Он подхватил меня под коленками и, колыхаясь, понес. За своей спиной я услышал чей-то сдавленный смешок. Наконец Николай Викторович потихоньку спустил меня на зеленый берег. Я уселся на бугорке и стал наблюдать.

Нахмуренный шофер с трудом стянул свои хромовые сапоги и побрел по воде к радиатору. Тюбетейка с его головы слетела, кудлатые черные волосы растрепались.

Все наши окружили машину. Перед залило до самых фар, залило подножки; задние колеса наполовину ушли в воду…

Николай Викторович попробовал было приподнять машину сзади. Рессоры скрипнули, колеса дернулись, но с места не сдвинулись.

А уже сверху, с горы, кубарем летели все провожавшие нас ребятишки. За ними торопились взрослые: бригадир, тетя Нюша, тетя Настя, дед-прицепщик и другие.

— Что же ты, голова садовая! Правее бы надо! Там совсем мелко! — стыдил шофера дед-прицепщик.

И каждый взрослый, когда подходил к берегу, непременно бросал презрительное: «Правее бы надо!»

Шофер, весь потный, растрепанный, позабыл о своей медлительной важности. Ни на кого не глядя, он наклонился над радиатором и стал что-то там протирать тряпкой.

Ленечка, держась за поднятые шаровары, осторожно подошел к нему и деловито спросил:

— Товарищ шофер, мы скоро поедем дальше?

Тот зловеще промолчал.

— Да, пожалуй, не видать колхозникам морского льва, — тяжело вздохнул я.

Ребята — и наши и деревенские — вздумали купаться. С криками они забрызгались и заплясали вокруг машины.

— Где трактор? — спросил бригадир деда-прицепщика.

К счастью, трактор только что приехал в село «обедать». Дед во всю прыть помчался в гору в своих белых валенках, и через пять минут…

О, какая это была чарующая музыка! Мы услышали бодрое тарахтенье трактора. Избавитель показался из-за плетней огородов, повернул и поехал вниз. Лязгали гусеницы, клубами поднималась пыль, шарахались куры…

«Вот-вот-вот вытащу! Вот-вот-вот вытащу!» — хвалился трактор.

Удалой тракторист лихо подъехал к берегу, лихо развернулся и ринулся в воду. Вода под гусеницами замутилась, закипела. Но тракторист смотрел не только вперед, а то и дело вертел головой туда-сюда. Я понял: он искал Галю.

Галя тут же отделилась от толпы девочек и встала в деланно-задумчивой позе посреди реки.

Тракторист ее заметил, сверкнул зубами, белками глаз, помахал своей измазанной рукой… и отвернулся. Нельзя: слишком ответственное дело доверили ему. Он переправил трактор на тот берег, остановился, кинул трос шоферу.

Шофер привязал трос под водой за перед машины и вскочил в кабину.

— Давай! — крикнул он.

Трактор затарахтел. Толпа настороженно притихла…

«Вот-вот-вот вытащу!»

Натянутый трос загудел. Гусеницы трактора зарылись в землю, но машина не сдвинулась… Ясно, тянуть в гору он не мог.

Трактор начал отчаянно кидаться то правее, то левее. От него, как от загнанной лошади, пошел пар. Он испахал всю землю…

«Вот-вот-вот вытащу!»

Но грузовик все стоял. Передние колеса глубоко зарылись в песок. Николай Викторович, Вася, Миша с одной штыковой лопатой, с двумя саперными стали неистово разгребать в мутной воде невидимый песок.

Все, кто был в реке, подбежали к машине; кряхтя и пыхтя, принялись нажимать на задний борт.

Но машина даже не шевельнулась.

«Рюкзаки за плечи и айда до Ростова пешком», — подумал я.

Дед-прицепщик не выдержал, скинул свои любимые валенки, засучил штаны и уперся плечом в левый борт.

Сдвинулась машина! Пошла, пошла, пошла…

«Вот-вот-вот вытащу!» — ликовал трактор и вытащил машину прямо на травку.

— Ура-а! — закричали все — и труженики, стоявшие в воде, и наблюдатели с обоих берегов.

Шофер залез под машину, что-то там потрогал, покрутил, вылез, сел в кабину. Мотор заработал.

— Ты смотри там, поскорее! — кричал бригадир.

— Не беспокойтесь, поспею, — самым спокойным голосом отвечал шофер, поправляя расческой волосы.

К нему снова вернулась его невозмутимая деловитость.

Ребята попрыгали через борта в кузов. Все уселись, и мы поехали. Нам помахали вслед. Машина вползла в гору, прибавила ходу и затряслась по лесной дороге. Ветви хлестали по кабине, по бортам, мы едва успевали увертываться.

Наконец машина выскочила из леса на ровную обкатанную дорогу. Шофер еще прибавил ходу.

По обеим сторонам большака на ярко освещенных солнцем ржаных полях шла уборочная. Самоходный комбайн, похожий на сказочный корабль удальца Садко, окутанный золотым облаком пыли, медленно плыл по золотому полю, прокашивая широкую дорогу. Дальше, за лощиной, плыл другой комбайн. А по ту сторону овражка махала синими «руками» косилка.

Я сидел сбоку, у борта машины, придерживая рукой шляпу. Ветер свистел в ушах. А мы всё мчались вперед и вперед, мимо деревень и березовых рощиц, через поля и луга, спускались в долины, поднимались в горы…

Глава шестнадцатая

НАКОНЕЦ НАПАЛИ НА СЛЕД

Шофер остановил машину. Приехали! Через открытый задний борт мы дружно принялись выкидывать все наше запыленное имущество. Я неловко соскочил на траву, потирая затекшие от бешеной езды поясницу и ноги…

— Смотрите! — звонко закричала Галя.

И уже все забыли о мучительной поездке, забыли крикнуть вслед отъезжавшей машине «спа-си-бо».

Так это было неожиданно! Мы очутились на самом берегу огромного светло-голубого ростовского озера Нёро!

Мелкие барашки облаков плыли по светлой лазури неба. Волны тихо плескались о берег. Мы встали все рядом, полной грудью вдыхали свежий, отдающий рыбой озерный воздух и глядели во все глаза…

Черная лодка с белым парусом плыла с того берега. Белые чайки с криком носились над самой водой. А там вдали, по ту сторону озера, словно повисли в воздухе кружевные, неясные очертания светло-голубого сказочного города.

— Ребята, ребята, пароход идет! — крикнул Гриша.

К деревянным мосткам пристани, тарахтя колесами, подплыл маленький голубой, как озеро Неро, пароходик. Сели мы, село несколько пассажиров, все больше колхозники, которые везли на рынок овощи — морковку, свеклу, зеленый лук.

И мы поплыли прямиком через озеро в Ростов.

Конечно, мы разместились на носу, на палубе, соорудив из рюкзаков настоящий курган. Свежий ветер дул нам в лицо, холодил плечи…

Умели наши предки выбирать места для городов! Во Владимире они не испугались таскать камни на вершину холма, а здесь раскинули город на самом берегу озера.

Кремль и окружающие его дома были белыми, ослепляюще белыми, как парус на лодке. Любоваться Ростовом надо именно отсюда, с озера, как любовались когда-то дружинники Андрея Боголюбского, приплывавшие сюда на ладьях.

Я вспомнил сказку:

Остров на море лежит, Град на острове стоит, С златоглавыми церквами, С теремами да садами.

Казалось, что стоит город на острове посреди беспредельно широкого моря. Не на том ли острове Буяне, где правил князь Гвидон?

По обе стороны кремля раскинулись пышные сады; крыши белых зданий выглядывали из-за зелени деревьев. В отличие от пушкинской сказки, главы бесчисленных церквей и башен ростовского кремля были серебряные, и только одна небольшая главка высовывалась из-за стен, сверкая золотом.

Колеса парохода работали ритмично, повторяя одну и ту же музыкальную фразу. Ростов приближался. Из города пушкинских сказок он постепенно превращался в большой промышленный, современный город. Теперь я видел не только белый кремль — показались кирпичные многоэтажные корпуса и тонкие трубы фабрик. А вдали, за городом, на фоне неба обозначилась высочайшая полупрозрачная стрелка — башня трансляции телевизионной передачи.

Мы встали вдоль перил на носу парохода и во все глаза смотрели на город.

Усатый старичок колхозник, силясь свернуть на ветру козью ножку, угощал нас оранжевыми пальчиками моркови и охотно рассказывал. Мы узнали, что ростовский район издавна славится своими овощами и самый лучший на свете лук — ростовский.

— А нам сказали — суздальский, — пискнул Ленечка. Старичок даже чуть не выронил цигарку.

— Чего? — воскликнул он. — Кто тебе сказал?

— Нам в суздальском музее так объяснили, — не унимался Ленечка.

— Выдумают такое! Да от суздальского лука только чихают да кашляют, а от нашего лука даже такой молодец горючими слезами зальется. — Старичок показал на Николая Викторовича, повернулся к нам спиной, достал газету, надел очки и стал читать. Видно, он очень обиделся на Ленечку.

Николай Викторович подошел ко мне и, неожиданно краснея, смущенно шепнул:

— Поиски березовых книг надо начинать с музея, но сейчас уже поздно, музей закрыт. Давайте сперва пойдем на почту разговаривать с Москвой, а потом отправимся хлопотать о ночлеге.

«Вообще-то я недавно говорил с женой, пожалуй, могу и обождать», — подумал я про себя. Но я догадывался о нетерпении молодого супруга и потому сказал, что готов вместе с ним прогуляться по городу.

Пароходик долго целился, наконец причалил, и мы сошли на берег. Ребята остались нас ждать на пристани.

Телефонный разговор Николая Викторовича был удручающе неудачен… Иры он не застал. Соседка по квартире не без злорадства ему объявила, что Ирина Георгиевна уехала куда-то на дачу. На вопросы покинутого супруга, надолго ли уехала и не собирается ли она в дальний туристский поход, соседка насмешливо ответила: «Право, мне не докладывали».

Николай Викторович вышел из кабины весь красный, сел за стол и яростно принялся писать, комкать и швырять голубые телеграфные бланки…

На следующее утро мы пошли в музей. Заведующий историческим отделом музея Александр Александрович Теплов принял нас в своем кабинете. Был он еще молодой, ширококостный и крепкий, с крупным носом, высоким лбом и широким энергичным подбородком.

— А ведь я третий день вас жду, — начал он.

На недоуменный вопрос Николая Викторовича, откуда он знает о нас, Александр Александрович достал из ящика стола письмо и начал читать его вслух. Письмо было от Аркадия Даниловича Курганова. Вот что писал своему ростовскому коллеге суздальский археолог:

— Дорогой Александр Александрович, спешу поделиться с Вами одним, пока еще трудно объяснимым открытием, которое должно Вас особенно заинтересовать. Сегодня утром к нам в музей явился некий старичок колхозник из нашего района и принес в дар — как бы Вы думали что? — комплект пушкинского журнала «Современник» за 1836 год, купленный им, по его словам, на базаре в Вашем городе еще до революции.

Это достаточно объемистая книга в кожаном переплете, сильно испорченная, ибо обгорела по всем четырем углам переплета. Но вот что самое любопытное: в правом верхнем углу обложки первого номера журнала стоит треугольный штамп черной краской, доказывающий, что книга эта происходит из собрания Вашего высокоуважаемого скряги Хлебникова.

Я всегда считал, что его собрание безнадежно погибло. Не могли бы Вы объяснить мне загадку происхождения данной книги, притом обгорелой?

Буду очень Вам благодарен, если напишете хоть пару строчек.

Кстати, впервые об этой находке я услышал от юных москвичей-туристов, которые ее видели до меня. Но я не придал значения их словам, точнее — попросту не поверил школьникам.

Между прочим, эти москвичи явятся и к Вам. У них любопытная цель путешествия — они разыскивают не более не менее как березовые книги, то есть книги на бересте. А поскольку библиотека Константина находилась в Ростове, не могли бы Вы дать юным историкам какой-нибудь дельный совет? Помнится мне, что в одном из трудов Вашего земляка Артынова есть где-то упоминание о книгах на бересте. Итак, жду Вашего письма…

Как только Александр Александрович кончил, мы разом заговорили и, перебивая один другого, рассказали о втором треугольном штампе, который мы видели на рисунке у юрьев-польского художника.

Александр Александрович тут же вызвал междугородную телефонную станцию и заказал Юрьев-Польской, текстильную фабрику. Он говорил спокойным, даже, казалось бы, бесстрастным голосом, но я заметил, как дрожала его рука, державшая телефонную трубку.

В ожидании междугородного разговора Александр Александрович начал нам рассказывать.

Жил в прошлом столетии в Ростове купец Хлебников Петр Васильевич, человек нелюдимый, жадный и злой. Ни с кем он не знался, семьи у него не было, а имел он одну страсть: по старым монастырям, по сундукам разыскивал он древние рукописи и книги, скупал их и прятал в свои хоромы. Известно было, например, что у него хранился единственный список древней Ростовской летописи.

Многие историки горячо убеждали Хлебникова хотя бы показать им свое собрание. Возможно, великие тайны были скрыты в ветхих письменах. Но никого угрюмый старик дальше порога к себе не пускал.

И только перед одним человеком открыл он свои дубовые шкафы. Этот человек был Артынов Александр Яковлевич, в те времена молодой купеческий приказчик. Он живо интересовался историей родного края я все, что видел, слышал и читал, тщательно записывал. В свободные часы приходил Артынов к Хлебникову, доставал с полок запыленные свитки и, дрожа от нетерпения и любознательности, разбирал славянские письмена.

Но Хлебников взял с Артынова слово, что тот будет только читать и ничего не записывать и не списывать.

Страшна была судьба библиотеки.

Вскоре после смерти Хлебникова загорелся его дом.

Александр Александрович расспрашивал свою мать.

Она помнила рассказы своего деда, как ночью во время пожара поднялся страшный вихрь и огненные головешки летали по небу.

Ходили в ту пору слухи: когда развалился горящий дом, неизвестные люди бросились в пламя и, захватив в руки какие-то вещи, исчезли во тьме ночи.

Но историки никогда не придавали значения этим слухам, считая, что бесценное хлебниковское собрание безвозвратно погибло во время пожара.

— Аркадий Данилович вычитал у Артынова о березовых рукописях. И я когда-то на это место наткнулся, но не помню, в каком томе, — пожал плечами Александр Александрович. — Ведь тридцать томов исписал Артынов. Недавно мы их переправили в Ленинград, в библиотеку имени Салтыкова-Щедрина. Только два тома осталось у нас. Кстати, историки ведь не очень верят Артынову. У него легенды и действительность так перемешаны, что трудно разобраться, где вымысел, где истина; — Александр Александрович встал и вытащил из большого старинного резного шкафа два толстенных тома в кожаных темных переплетах. — Вот перелистайте, попытайтесь найти, — сказал он.

Я раскрыл один из них и прочел старательно выведенную поблекшими чернилами надпись большими печатными буквами: «Исторiя Ростова Великаго, о его Князьяхъ и Iерархахъ».

На другой книге, потоньше, было начертано:

«Воспоминашя крестьянина села Угодичъ Ярославской губернш Ростовскаго уъзда Александра Артынова».

Резкий телефонный звонок прервал нашу беседу.

Александр Александрович начал говорить. Мы притихли, ожидая, чем кончится разговор. Я все следил за его рукой, за его крепкими короткими пальцами, сжимавшими трубку. Сперва он долго объяснял художнику, что ему от него нужно, задал несколько наводящих вопросов, потом замолчал, только изредка повторяя: «да», «да», «да». И снова начала дрожать его рука.

Наконец он закончил, оглядел нас и не сразу продолжил разговор.

Мы почти ничего не узнали нового. Художник ехал в поезде из Москвы в Ярославль и разговорился с неизвестным попутчиком. Тот рассказал, что в селе, недалеко от Ростова, рядом с его отцом живет один дед, у которого есть много старинных книг. Художник со своим попутчиком слезли в Ростове, сели в автобус и отправились, по словам художника, «хоть убейте меня, забыл куда». Он помнил только, что, проехав не то час, не то два, они слезли с автобуса и прошли пешком километра два или три не то вправо, не то влево от шоссе. Но оказалось, что тот дед умер, а наследники продали дом и уехали. Куда делись те старинные книги, художник не знал. Однако одна рукописная, сильно обгорелая книга случайно нашлась у соседа — отца его попутчика. Как их обоих фамилии, художник тоже не знал. Хорошо запомнилось ему только оригинальное прозвище отца — «Трубка». С этой книги, принадлежавшей означенному Трубке, и срисовал художник свою виньетку.

Мы горячо заспорили.

Лариса Примерная объявила, что раз березовые книги не находятся, надо начать искать собрание Хлебникова. Две книги уцелели от пожара, значит, могло быть спасено и больше.

Я вознегодовал.

— Как, из-за каких-то рукописей и менять цель нашего похода!

Николай Викторович поддержал меня, но многие заколебались.

Миша захотел искать и то и другое.

Разрешил наши споры Александр Александрович: искать неизвестных наследников, владельцев старинных книг и рукописей, уехавших неизвестно куда, и искать неизвестно где — предприятие чрезвычайно затруднительное даже для советской милиции. От Ростова начинается восемь дальних автобусных линий; которую из них выбрал художник, ведь тоже было неизвестно.

— Я предложу ростовским школьникам включиться в поиски, — сказал Александр Александрович. — Мы обследуем все деревни радиусом тридцать километров. А вы продолжайте искать березовые книги.

Мы согласились на это разделение труда, и Александр Александрович повел нас осматривать музей.

Ростовский музей помещался в кремле. Мы перебирались витыми переходами из одной палаты семнадцатого века в другую, спускались в темные подземелья, лазали по стенам, поднимались на башни. В современном отделе мы увидели макеты золотых луковиц размером с голову ребенка.

— А какой лук, суздальский или ростовский, лучше? — неожиданно спросил Александра Александровича молчаливый Вова.

Он сегодня вел дневник и наконец решился задать свой первый и, вероятно, последний за время похода вопрос.

Александр Александрович прочел нам небольшую лекцию, как издавна, чуть ли не со времен Липецкой битвы, спорили друг с другом Ростов и Суздаль. На разные хитрости пускались купцы обоих городов, чтобы расхвалить свой товар и очернить товар соперника. И ростовцы и суздальцы возили лук в Москву ко двору царя Алексея Михайловича. А теперь колхозники обоих районов каждый год посылают лук в Москву на сельскохозяйственную выставку и ждут с нетерпением решения жюри.

— Я лично считаю, — уверенным голосом добавил Александр Александрович, — ростовский лук обладает более высокими вкусовыми и витаминными качествами.

Он показал нам из окна часть кремлевского двора, заросшую бурьяном, где некогда, в двенадцатом столетии, находился монастырь — Григорьевский затвор с училищем, основанным князем Константином, и с его знаменитой библиотекой.

— Раскопки в Ростове велись неоднократно, — говорил Александр Александрович, — но никогда ни берестяных грамот, ни тем более рукописей на бересте найдено не было; в наших глинистых грунтах дерево не сохраняется.

В одном из залов музея висела большая картина масляными красками — молодой, русобородый богатырь со связанными руками гордо стоит, окруженный стражей. Перед ним расселся на подушках, посреди богато убранного шатра, черноусый узкоглазый татарин.

Этот пленный воин был Василько — сын князя Константина. Ростовские дружины храбро сражались с татарами в битве при Сити. Десятерым врагам отрубил Василько мечом головы, троих пронзил копьем, пятерых потоптал копытами коня.

Но хитрому татарину удалось из-за куста накинуть аркан на шею отважного Василька, стянул он его с седла; враги бросились на поверженного богатыря и связали его. Хан Батый приказал привести Василька в свой шатер. Предложил он пленнику великое княжение Владимирское, только пусть тот поклонится хану и будет служить ему верой и правдой.

Когда перевели толмачи слова Батыя, выпрямился связанный богатырь и плюнул хану в лицо. И тотчас же татары зарубили Василька.

По верху кремлевской стены Александр Александрович провел нас в крайнюю башню. Мы очутились под самой ее крышей.

Видно, нарочно здесь заканчивались экскурсии, чтобы всю жизнь посетители вспоминали Ростов.

Вид с башни открывался на все четыре стороны, и, куда ни посмотришь, везде расстилались перед нами нескончаемые просторы: с одной стороны озеро голубое с голубыми далями, а с другой — весь город виднелся как на ладони. Автомашины грузовые и легковые, автобусы двигались по ростовским улицам; пешеходы торопились по своим делам. Стайка дошколят в белых панамках перебиралась через площадь во главе с воспитательницей.

И всюду, как в Суздале и в других городах, по осиновым серебряным лемехам

, покрывавшим верхи башен, по карнизам и окнам домов и просто по асфальту улиц перепархивали сотни белых и сизых голубей.

Мы расстались с Александром Александровичем, а после обеда Миша, Галя и я вновь пошли в музей — будем читать рукописи Артынова.

Александр Александрович дал нам оба тома Артынова и усадил в кресла. Мы начали читать: Галя с Мишей — одну книгу, я — другую, «о князьях и иерархах».

— А почему эти книги так вкусно пахнут? А почему бумага такая желтая? — допытывалась Галя.

— Нечего любопытничать! — цыкнул на нее Миша. Рабочий день кончился. Александр Александрович ушел, доверив нам ключи и показав, где их надо спрятать.

Я все читал. Миша с Галей тоже все читали. Разбирать рукопись было нетрудно — Артынов писал четко, характерным круглым почерком, только не сразу привыкли глаза к буквам «сё», «ъ» и «Ь».

Николай Викторович, Лариса Примерная и Танечка принесли нам горячий ужин и чай, предложили сменить нас, но мы только отмахнулись.

Старинные бронзовые часы пробили десять. Лампочка была тусклая; сводчатые потолки семнадцатого столетия пропадали во тьме. Тишина царила в мрачных музейных палатах. Где-то зашуршала в углу мышь.

— Не страшно тебе? — спросил я Галю.

— Ни капельки! — Она задорно тряхнула кудрями. — А вам?

— И мне тоже не страшно, — ответил я.

Вся история Ростова прошла перед моими глазами: и легендарный основатель города — Роста, и мудрый князь Константин, и построенные при нем, впоследствии разрушенные татарами храмы и терема. Константин посылал писцов во все концы земли Русской списывать книги. Артынов полагал, не менее тысячи томов хранилось в княжеской библиотеке. Верно, в те годы безвестный странник принес в Ростов в своей котомке с юга — из Киева, Чернигова или Новгород-Северска — список «Слова о полку Игореве». И Константин и его близкие с трепетом душевным читали гениальную поэму.

«Некто Щенников рассказывал мне, что в прошлом столетии (то есть в восемнадцатом) в башнях и переходах кремлевских валялись целые вороха рукописей», — прочел я. Каких рукописей, Артынов не указал.

Нет, не то. Искать, искать! Не поднимая головы, читать пожелтевшие страницы…

Разные истории записал Артынов: как он ездил зимой на санях в город Тихвин продавать монахам рыбу, а по пути чуть не съели его волки; как два ростовских купца подрались в церкви — кому стоять впереди…

Галя крепко спала на плече Миши. Миша не шевелился, боясь ее разбудить, и читал, читал… Углубился в книгу и я. Пробило полночь… Мои глаза начали слипаться… Снова зашуршала мышь, но не хотелось даже головы повернуть. Буквы сливались…

— Нашел! — дико завопил Миша у меня над ухом.

Я проснулся. Галя тоже проснулась и бестолково глядела то на меня, то на Мишу. За окном виднелась розовая, освещенная утренней зарею кремлевская стена.

— Читайте! — ткнул Миша в артыновскую тетрадь.

— «О существовании этого городка, на месте которого стоит ныне село Васильково, сообщил крестьянин села Угодич Александр Борисов Богданов-Жирнов из рукописи, переданной на бересте, принадлежащей деревне Стрелы крестьянкам Дунаевым; в рукописи было около ста листов. Нашествие Батыево стерло с лица земли этот городок».

Возможно, исчезнувший городок, несомненно связанный с именем Василька, в другое время меня бы заинтересовал, но сейчас я видел только незабываемые слова: «…из рукописи, переданной на бересте» и «было около ста листов».

На карте Ростовского района, висевшей на стене, мы без труда нашли к северу от города и от озера кружочек «Стрелы», а чуть восточнее — кружочек «Васильково», смерили по линейке и насчитали от Ростова до этих деревень двенадцать километров.

Пустяки какие! Скорее в Стрелы — искать потомков тех неизвестных крестьянок Дунаевых!

Оставили мы записку Александру Александровичу со словами: «Спасибо, благодарим, простите!» — указали взволновавшую нас страницу из артыновской тетради, заперли дверь на ключ и побежали.

Самым бесцеремонным образом мы принялись будить всех наших подряд, дергали за ноги, за плечи, за косы.

Миша, красный от волнения, сложил руки трубочкой и прокричал:

— Напали на след березовых книг!

Услышав такие слова, все зашевелились, забегали. Но, увы, существовали многие, самые прозаические препятствия: и завтрак оказался не готов, и продукты надо было закупить на дорогу…

Словом, отправились мы в путь только через два часа.

Глава семнадцатая

НАШЛИ, ДА НЕ ТО, ЧТО ИСКАЛИ

Мы зашагали по улицам Ростова. В конце каждого поперечного переулка проглядывал кусочек озера, синего, как небо. Дальний берег и заозерные деревни едва различались сквозь утреннюю бирюзовую хмарь.

Миновали мы красные корпуса текстильной фабрики. Серая линейка шоссе вместе с мачтами электропередачи уходила за горизонт.

Вихрем, громыхая, проносились мимо нас туда и сюда автомашины…

Вдруг раздался выстрел… Ничего страшного — это лопнула камера у той трехтонки, которая нас только что обогнала! Машина встала, шофер вылез и присел на корточки у заднего колеса.

Мы подошли, остановились, сбросили рюкзаки. Девочки тут же уселись рядком вдоль придорожной канавы, мальчики окружили грузовик.

Пожилой шофер занялся самым ненавистным для шоферов делом: не обращая на мальчиков никакого внимания, он подставил домкрат под заднюю ось; колесо приподнялось, он взял ключ, собираясь откручивать гайку.

— Давайте я вам помогу, — выскочил вперед Миша. Шофер молча отдал ему ключ, а сам полез под сиденье, достал резиновый клей, заклеил прокол. Несколько мальчиков кинулись на помощь, по очереди начали усердно накачивать отремонтированную камеру.

Танечка, Галя и Лида подошли к машине.

— Дяденька, подвезите нас, пожалуйста, мы московские туристы, — сладенько запели они.

— Чего?

Это было первое услышанное нами не очень дружелюбное слово молчаливого шофера.

— Нам нужно поскорее попасть в деревню Стрелы, — умильно просили девочки.

Шофер, насупившись, стукал по крышке колеса. Наконец все было прикручено. Мальчики, гордясь своей помощью, отошли. Сейчас машина отправится дальше…

— Туристы пешком должны ходить, — бросил шофер. Девочки обступили его:

— Нет, нет, очень редко, но и на машине ездят.

— Ах, вот вы какие туристы! — впервые улыбнулся шофер. — Залезайте, да попроворнее.

И через полчаса машина нас доставила в Стрелы, Избы там стояли всё больше пятистенки, с резными наличниками на окнах, с антеннами на крышах. Наш приезд взбудоражил все юное население деревни. С разных сторон бежали к нам ребятишки.

Миша очень хотел стать взрослым и, когда задавал «взрослые» вопросы, непременно заикался и все повторял: «Э-э-э!»

— Э-э-э… где у вас живут граждане Дунаевы?

— Дунаевы? Нет в Стрелах Дунаевых, — ответила подошедшая с ведрами женщина.

У меня упало сердце.

Приковыляла, опираясь на палку, старушка, желтая и вся высохшая. Она вспомнила, в соседней деревне Петрушино есть одна семья Дунаевых.

— Как же, как же, еще дядей моему свату приходится, — кряхтела и шамкала старушка. — Мы с ним на свадьбе плясали. Тому будет, тому будет… — припоминала она, — да лет, верно, шестьдесят. — Она ткнула суковатой клюкой. — Вон куда повернула дорога, версты три, не больше.

— Надеть рюкзаки! — скомандовал Гриша. В Петрушине мы сразу отыскали высокую новую избу Дунаевых.

Подняли с полатей того самого дедушку, что в незапамятные времена плясал на свадьбе. Он вышел к нам, кашляя и опираясь на плечо шустрой, быстроногой правнучки. Было ему не менее ста лет; от старости его белая борода пожелтела, и он совсем оглох.

На богато изукрашенном резьбою крыльце начались длительные переговоры: сперва говорил девочке я, потом правнучка, обхватив руками дедову плешь, кричала старику в ухо; потом, после томительного размышления, отвечал древний представитель рода Дунаевых.

— Дед, а дед, — надрывалась правнучка, — спрашивают, как звали твою бабушку?

— А на что она им далась? — пугался дед. Вокруг нас постепенно собралась толпа ребятишек.

Вот что мы в конце концов узнали: у деда нашего деда было три сестры. Замуж они не пошли, потому что, как выразился старик, «ходили шибко гордые»; им обязательно требовались купеческие приказчики, а от крестьянских парней они «носы ворочали». Жили сестры в горничных у одного богатого ростовского купца и хорошо знали грамоту. Потом купец умер, дом его сгорел, а сестры вернулись в Петрушино и привезли с собой — это дед тоже хорошо помнил — целый сундучок с книгами.

— Как звали купца?

— Дед, а дед, как звали купца? — кричала правнучка, тряся косами.

— Не помню.

— Спроси, не Хлебников ли? — заволновался я.

— Может, Хлебников? — теребила правнучка.

— Не помню, ох, не помню! Больно давно было.

Далее мы узнали, что… Да, собственно, ничего не узнали. Дом, где жили сестры, давно от старости развалился. А куда делись те книги, дед не помнил: он в то время в солдатах служил.

Миша подбежал к поленнице, отодрал кусок бересты и развернул ее перед носом деда.

— Э-э-э, не из таких листов были книги? — завопил Миша. Дед долго думал, опустив лысую голову на грудь.

— Кажись, такие, а может, и не такие, — равнодушно протянул он.

— Просто издевательство какое-то! — фыркнула Лариса Примерная.

Молодой чернявый мужчина энергично раздвинул ребячьи спины и подошел к нам.

— Граждане хорошие, — заговорил он, возбужденно размахивая руками, — вы нашего дедушку совсем уморили, никакого толку от разговора с ним не получите, а обратитесь лучше к другому старичку — он и помоложе будет. Сейчас он давно на пенсии, а в первые годы революции писарем в волостном правлении работал и всю здешнюю округу назубок знает. Он вам все объяснит и все расскажет. Проживает он за пять километров отсюда, в селе Сулость. Вон на горке виднеется…

— Как его зовут? — спросил я.

— Позабыл я имя-отчество того старичка. Да вам всякий покажет, вы только спросите, где живет Трубка.

— Как — Трубка? — воскликнули мы хором и тотчас же обступили чернявого.

— Трубка у него с чайную чашку, — спокойно, не подозревая, какую важную новость нам рассказывает, отвечал тот, — и дымит он той трубкой с утра до ночи, по пачке махорки в день выкуривает.

Как неожиданно! Тот самый таинственный Трубка, обладатель рукописной книги двенадцатого века со штампом купца Хлебникова; тот Трубка, которого должны искать, правда, не мы, а двадцать туристских отрядов ростовских школьников, и, оказывается, живет вон там, на горке, в том селе.

— Идти немедленно в Сулость! Нечего время терять! — предлагали одни.

— Пообедаем, а потом пойдем, — говорила Лида.

Я лично тоже был согласен с благоразумной Лидой: зачем такая спешка? Трубка нужен не нам, а тем, кто ищет собрание рукописей Хлебникова. Ведь мы ищем березовые книги. Конечно, отчего же, кстати, не познакомиться с интересным стариком. Мы расспросим его и этим самым поможем Ростовскому музею, но сперва-то, конечно, нужно пообедать.

Пока мы томились на крыльце дома Дунаевых, наши расторопные дежурные разложили на полянке за деревенской околицей костер. Сейчас над костром весело кипели три ведра и огромная кастрюля.

— Минут через двадцать, — сердито буркнул ответственный дежурный Вася, когда мы подошли к нашему привалу.

Здравый смысл требовал — сперва пообедать, а потом уже идти искать Трубку.

Так мы и сделали. Суп уничтожили молча и только получили по два половника пшенной каши, как Ленечка неожиданно воскликнул:

— А что, если в доме купца Хлебникова были спрятаны и березовые книги?

Да, конечно, обе цели поисков могут тесно переплетаться между собой. Какой Ленечка молодец, что догадался об этом сказать! Но Ленечкины слова испортили нам весь аппетит. Кое-как мы проглотили горячий, обжигающий компот и заторопились в путь, засунув невымытые миски в свои рюкзаки.

Мы пришли в большое село Сулость и в сквере, на площади между двумя новыми зданиями школы и клуба, увидели старика, задумчиво сидевшего на лавочке с газетой в руках.

— Э-э-э, вы не скажете нам, где тут живет один старичок, его зовут Трубкой и он все знает? — спросил Миша.

— А я и есть тот самый Трубка, — нисколько не обидевшись, ответил старик и, вынув из кармана трубку действительно невиданных размеров, начал ее раскуривать.

Седые усы, седая голова, подстриженная бобриком, темное, обветренное лицо, изборожденное глубокими морщинами, и проницательные темные глаза — все говорило, что старик прожил долгую трудовую жизнь и наверняка многое знает.

Я начал рассказывать о березовых книгах, но решил пока умолчать о том, что знаю про обгорелую рукописную книгу на пергаменте со штампом купца Хлебникова, которая хранится у моего собеседника.

Трубка долго слушал меня, изредка покашливая и осторожно переспрашивая, потом спрятал трубку и встал.

— Пойдемте в пекарню.

— А что такое?

— Я вам покажу, где их видел.

— Кого их?

— Да березовые книги.

Вот так так! Мы даже забыли удивиться.

Трубка подвел нас к небольшому, в два окошка, домику из белого камня. Этому домику, по его словам, было триста лет. За долгие годы столько к нему прилепили разных пристроек — деревянных и кирпичных, — подлинная старина едва угадывалась.

Здесь когда-то была барская контора, потом волостное правление, теперь устроили пекарню.

Мы подошли к открытому окну и в полутьме разглядели на полках ряды вкусно пахнущих буханок черного хлеба с поджаренными корками.

Трубка прокашлялся и начал рассказывать: когда после революции он занял должность волостного писаря, много книг и бумаг из барского имения было снесено на чердак этого домика.

Мы тут же подняли головы кверху.

— И вы утверждаете, что там хранились березовые книги? — испытующе спросил я.

— Да, утверждаю! — убежденно ответил Трубка.

Он рассказал, что было этих книг пять или шесть, все в железных переплетах с застежками: это чтобы берестяные листы не свертывались. Поперек этих листов шли полоски, какие всегда на бересте бывают. Буквы — очень крупные, славянские — чуть проглядывались: от времени береста потемнела, а чернила выцвели.

— Как — чернила? — спросил я. — Разве буквы не были процарапаны острыми косточками?

— Написаны чернилами, — еще раз подтвердил Трубка. «Странно», — подумал я, но смолчал.

Миша перебил старика и задал самый роковой вопрос, какой только мог придумать.

— Э-э-э, а куда делись те книги?

Трубка долго думал. Я все ждал ответа: «Не знаю». Наконец старик собрался с мыслями и продолжил свой рассказ. Его сосед, когда-то заведующий волостным отделом народного образования, был большой любитель почитать, всю жизнь собирал книги и однажды взял себе связку с чердака — не пропадать же им там. Умер сосед лет десять назад, а дочь его, Пылаева Эльвира Никандровна, продала дом и уехала отсюда. Сейчас она работает в сельмаге, кажется, где-то возле села Курбы. Книги она, верно, увезла с собой. Нет, нет, она их не продавала и не дарила. Впрочем, одна старинная книга случайно осталась у него, у Трубки. Он ее выпросил у Эльвиры на память об ее отце. Книга, правда, сильно обгорела по краям, но там занятные картинки. Один художник приезжал, срисовывал картинки и долго этой книгой любовался.

— Покажите нам, пожалуйста, эту редкую книгу, а потом мы пойдем в Курбу, — попросил я.

— Ладно, зайдем ко мне домой — покажу, — ответил Трубка.

Лариса Примерная достала карту, разложила ее тут же на травке. Мы нагнулись над листом, прикинули… Да, от Сулости до Курбы по прямой линии будет сорок пять километров! Все дороги мы пересекали поперек; ни на какие попутные машины нам рассчитывать не придется. Кружочков селений по нашему пути что-то не попадалось: мы видели только сплошные зеленые пятна, обозначающие леса, и частые горизонтальные синие черточки, обозначающие непроходимые болота.

— Пойдем прямо по азимуту, — предложил Николай Викторович.

— Марш-бросок всего за два дня — и мы на месте! — добавил Миша.

Все хорошо понимали: трудности только начинаются — пешком-то мы прошли, в сущности, совсем немного. У мальчиков сжимались кулаки, задумчивые глаза девочек были полны решимости.

Я подошел к Гале.

— Дойдешь? — потихоньку спросил я ее. Галя покраснела.

— Зачем вы меня спрашиваете? — шепотом, с дрожью в голосе ответила она. — Я лучше всех дойду, я очень сильная.

— Куда же вы под вечер собираетесь? — заговорил Трубка. — Оставайтесь у меня ночевать, светелка просторная да сеновал, чаем с земляничным вареньем напою…

Нам очень хотелось отвергнуть и светелку и варенье…

— А у меня сегодня старуха баню топит, — продолжал искушать Трубка.

Девочки, как по команде, вздрогнули, оживленно зашептались, подбежали к Николаю Викторовичу, шепотом горячо уговаривая его.

— Какие чистюли, не можете до Москвы потерпеть! — напустился на девочек Миша.

Я, признаться, тоже чувствовал, что по мне давно мочалка соскучилась.

— Остаемся, и все! — отрубил Николай Викторович. — Да поблагодарите за такое большое одолжение.

Девочки сказали «спа-си-бо!» искренне и красноречиво, мальчики — без особого пыла. Миша демонстративно отошел в сторону.

Трубка улыбнулся в усы.

— У меня ведь семеро детей по всей стране разбрелись. Остались мы со старухой вдвоем скучать. Ваш приход мы как праздник сочтем.

Он повел нас на берег речки. Там, на склоне горы, приютились крохотные домики с едва заметными окошками. Это и были деревенские бани. Из открытой двери одной из них шел густой дым.

— Мать, а мать! — позвал Трубка.

Из клубов дыма вышла пожилая женщина с заплаканными глазами.

— Москвичи, за две недели пятьсот километров отмахали и нигде в бане помыться не управились, — объяснил Трубка.

Старуха вытерла слезы, оглядела всех нас.

— Ведь и у меня такие же внучата. Да неужто вы пятьсот километров прошагали?

— Ну, чуть поменьше, — важно ответил Гриша.

— Дайте мне двух мальчиков да трех девочек — воду да дрова таскать, а вы пожалуйте в нашу избу.

Баня была маленькая и низкая, так называемая «черная», с полком, с кучей раскаленных камней на печке, с бревенчатыми стенками, густо покрытыми черной копотью, с душистым запахом березовых веников. Баня была жаркая и расслабляющая, очевидно, такая, как при Андрее Боголюбском, только в оконце вместо бычьего пузыря вставили осколок стекла.

Обливаясь потом на верхнем полке, я лежал рядом с Трубкой. Наши далекие предки любили невыносимо горячий пар и стегали себя березовыми вениками. И сейчас Трубка и я, кряхтя от наслаждения, нещадно лупили себя по распаренным бокам и плечам. Впервые в жизни я испытывал такое сильное ощущение.

Костлявый Ленечка сидел на полу и плескался из шайки, то и дело задавая вопросы:

— А почему нет душа? А веником не очень больно драться? А если будет больше девяноста градусов, вы не сваритесь?

Вова сидел в углу на лавочке, молчал, пыхтел и усердно намыливал свои белые космы.

— Поддайте еще! — попросил Трубка, тяжело дыша, и с остервенением заработал веником.

Ленечка вскочил, подбросил ковшик воды на раскаленные камни. Камни зашипели, пар пошел такой густой, что в его клубах затерялись оба мальчика. Жара, кажется, правда поднялась до девяноста градусов…

А через полчаса я блаженствовал в парадной горнице Трубкина дома. Фикусы и герань затемняли окна, фотографии и картинки висели по бревенчатым стенам, мягкие полосатые дорожки застилали весь пол. Я сидел за столом, покрытым вышитой красными петушками старинной холщовой скатертью, рядом со мной наслаждался Николай Викторович, который мылся в предыдущей партии и сейчас, красный и довольный, допивал чуть ли не двенадцатый стакан чая. Мне и Трубке предстояло его догонять.

Леня налил чай в блюдечко, подул и, смакуя варенье, вытянув губы, начал пить, вкусно причмокивая.

— Мать, а мать, поставь еще самоварчик, — попросил Трубка, разглаживая усы.

— Отец, да уже пятый ставлю.

— Нечего, нечего воду жалеть.

И хозяйка приносила новый поющий самовар, подкладывала варенье.

Девочки грустно сидели на крыльце и ждали своей очереди идти в баню.

— Мальчишки — бессовестные какие — два часа моются! — жаловалась Лариса Примерная.

Мальчики так осоловели после бани и чая, что пошли спать на сеновал еще до захода солнца.

Наконец под руководством Трубкиной супруги отправились и девочки.

Мы, взрослые, — Трубка, Николай Викторович и я — всё сидели за столом и рассматривали рукописную книгу двенадцатого столетия. Я пытался читать ее, но, к сожалению, не знал многих старославянских букв; понял только, что книга была церковная, и, значит, содержание ее не могло нас заинтересовать. Кожаный переплет и пергамент обгорели, особенно на верхних углах. На первой странице мы увидели треугольный штамп, бесспорно доказывавший, что книга некогда принадлежала ростовскому купцу Хлебникову.

Николай Викторович обратил внимание, что правый угол треугольного штампа обрывался на обгорелой кромке страницы, и, следовательно, книга побывала в пожаре не во времена татарского нашествия, а недавно, уже после прикладывания штампа.

Самыми замечательными в книге были картинки — маленькие виньетки в начале каждой главы. Неизвестный художник, видно, тончайшей кистью изобразил сказочных зверей и птиц в окружении гирлянд цветов и вьющихся стеблей. Звери и птицы напоминали фантастические существа, высеченные на камнях Юрьев-Польского собора. Поражала свежесть, разнообразие и яркость красок, не потускневших за много веков.

Внутренним чутьем я угадал: такая книга не может не быть редкой, исключительной, единственной в своем роде. Для школьного музея эта находка была бы чересчур богата.

— Вам ее в Ростовский музей надо пожертвовать, — убеждал Николай Викторович, словно угадав мои мысли.

Трубка почесал затылок…

Я давно уже сбился со счета, Сколько стаканов чаю выпил, сколько уничтожил блюдечек несравненного варенья, а мы все сидели, окутанные клубами дыма, смотрели картинки и уговаривали Трубку отдать книгу в Ростовский музей.

Конечно, мы понимали — жалко ему расставаться, но зато выставят его подарок на специальной полочке, напишут: пожертвовал гражданин такой-то, уроженец села Сулость, — придут экскурсанты, будут любоваться книгой и надпись прочитают…

Трубка долго колебался, вместе с нами любовно перелистывал твердые желтые страницы, наконец захлопнул свое сокровище и встал.

— Ладно, будет по-вашему, — торжественно сказал он, — поеду в город зубы лечить и захвачу с собой книгу.

Явилась хозяйка очень расстроенная: девочки — как им только не совестно! — чуть не передрались. Так много поистратили горячей воды: пришлось у соседей целую бочку занимать, а та, что в очках ходит, самая высокая, не постеснялась десять ведер вылить.

— Мне, что ли, идти порядки наводить? — привстал Николай Викторович.

— Ну, хоть по одной косе успели они вымыть? — спросил я.

— Вот вы — детский врач, а, значит, не понимаете, как девочки головы моют, — еще больше рассердилась хозяйка.

— Оставьте их! Бабы сами без нас разберутся, — махнул рукой Трубка и самым подробнейшим образом стал рассказывать нам о своих семи детях: кого как звать, где кто живет, где кто работает, потом перешел к мужьям и женам детей.

Первой пришла Галя, порозовевшая, улыбающаяся. Ее кудрявые волосы взбились высоко, она напоминала льва с густою гривой.

С трудом поднялся я со стула. Хозяин, попыхивая трубкой, проводил меня спать в светелку, удивительно вкусно пахнувшую смолой. Там стояла большая кровать с бубенцами, с двумя высоко взбитыми подушками, было постелено широчайшее стеганое одеяло, сшитое из множества разноцветных лоскутков.

Я приоткрыл одеяло, увидел нежно-голубые, хрустящие простыни, тронул пальцем перину, пышную, как в тереме Владимира Красное Солнышко, быстренько разделся, нырнул в постель и утонул в перине. Не успел я ахнуть: «До чего же мне хорошо!» — как глаза мои сами собой закрылись, и я забыл все на свете…

Утром меня разбудил резкий голос Ларисы Примерной:

— Кто сегодня дежурный? Кто дежурный?

Я лежал, глубоко зарывшись в перину. От долгого сна, от блаженного ощущения мягкости и стерильной чистоты не хотелось открывать глаза.

Послышался шум и возня, кто-то крикнул:

— Какой ужас! Десять часов! Пришлось приподнять голову.

Девочки носились по светелке, выбегали в сени.

— Будите скорее мальчишек! Будите Николая Викторовича! — слышался крик Ларисы Примерной.

Делать нечего — я сделал над собой усилие и быстро вскочил. В сенях я увидел красного, взъерошенного Ленечку. Сегодня он был ответственным дежурным. Девочки обступили его, трясли ладонями перед его носом и стыдили виновника:

— Нам простительно! Мы в два часа ночи легли! А ты, ты!..

Весь поход ребята таскали с собой будильник. Ответственный дежурный, чтобы успеть приготовить завтрак, заводил его на час раньше общего подъема и клал перед сном возле себя.

Ленечка добросовестно завел с вечера будильник, да, да — честное пионерское — завел, но утром не услышал его звона.

Николай Викторович подозвал Гришу, пошептался с ним.

Гриша приказал немедленно всем построиться.

Все встали в ряд. Гриша вышел вперед. После бани его русый и пушистый чубчик поднялся кверху, как петушиный гребешок.

— Пять минут на сборы! — отчеканил командир отряда и оглянулся на Николая Викторовича, стоявшего сзади него со скрещенными на груди руками. — Сегодня завтракать не будем, — добавил Гриша, и голос его чуть дрогнул. Словно пчелы в потревоженном улье, зажужжали ребята.

— Да куда вы? Я же тесто поставила! — всполошилась хозяйка. — Ну хоть молока парного попейте.

— Нельзя, — вздохнул я, — видите, проспали. А я так любил парное молоко!

— У них, мать, порядки, смотри, как в армии, — произнес Трубка, раскуривая трубку.

Мы попрощались, крикнули «спа-си-бо!», надели рюкзаки и пошли.

Глава восемнадцатая

СНОВА «БИТВЫ В ПУТИ»

Нам предстояло переправиться через Которосль. Это была единственная река, вытекающая из озера Неро широкая и тихая, с низкими берегами, заросшими ольховником.

В лодке могло одновременно поместиться не более шести человек.

Дедушка-перевозчик с радостью отдал нам весла:

— Сами управитесь, и сел на солнышке наблюдать. По-настоящему грести умел один Николай Викторович, а остальные…

— Сапожники вы! — крикнул Николай Викторович Грише и Васе и занял должность перевозчика.

Посовещавшись с Гришей, он сжалился над нами и в первой партии перевез дежурных, чтобы организовать завтрак.

Ленечку с должности ответственного дежурного сняли…»Ввиду его крайней бестолковости» — так Таня записала в дневник. Костровым и кашеваром он»~тоже не годился. Ладно, пусть хоть картошку чистит и посуду моет.

Кто переехал, тут же бежал на недалекий пляж купаться и загорать на солнышке. А я облюбовал себе местечко под кустом и сел писать Тычинке большое, обстоятельное письмо-доклад. Запечатанный конверт я отдал перевозчику.

Николай Викторович показал нам на карте косую карандашную линию, соединяющую синюю петельку реки Которосли с кружочком «Курба».

— А теперь посмотрите, — пытался он нам объяснить, — я направляю компас — линия азимута попала на ту елку. Так и пойдем — всё прямо и прямо, не разбирая дороги. — Он передал компас Грише. — На, иди по азимуту триста пятьдесят пять!

Дошли до елки, снова навели компас по тому же азимуту. Пока наша прямая пересекала свежескошенный луг, мы шли очень быстро; по картофельному полю пришлось двигаться медленнее, «волчьим шагом», то есть след в след, чтобы не топтать ботву.

Мы перешли через шоссе, потом через железную дорогу и напоролись на кусты. Теперь идти по прямой стало куда труднее: ветви цеплялись за рюкзаки, за одежду, приходилось обходить. Николай Викторович сам надел компас на левую руку.

Вскоре началось то самое болото, которое на карте значилось непроходимым. Между высокими, похожими на опрокинутые ведра осоковыми кочками стояли чахоточные березки и сосенки, а сквозь их обнаженные корни проступала вода ржавого оттенка.

Несчитанные полчища комаров набросились на наш отряд с бешеной смелостью. Комары пели свои боевые песни и назойливо садились на наши лбы, щеки, носы, чаще всего на затылки.

— Доктор, сколько вы убили комаров? — насмешливо спросила меня Галя.

Я посмотрел на нее и крикнул:

— Галя, осторожнее!

— Вы хотите, чтобы я вам помогала прыгать? — съехидничала она.

Раздался визг: Танечка кувыркнулась очень неловко, прямо носом в болото. Она не сразу сумела вскочить: все ее хорошенькое личико, плечо, косы, рюкзак, шаровары покрылись желтой охристой грязью…

Танечка, бедная, если бы твоя мама сейчас увидела, как ты измазалась, как облепили тебя комары, как ты плюешься илом!

— Где моя сумка? — отчаянно закричала пострадавшая.

Сумки не было. Цепочка туристов остановилась. Мы бросились искать в болотной жиже и вскоре на глубине, под корягами, нашли санитарную сумку, но открытую. Как мы ни старались шарить руками, сумели извлечь из воды только часть лекарств. Спасенные порошки и таблетки подмокли, и их пришлось выбросить, уцелел только градусник и несколько пузырьков.

Впрочем, не так уж это было страшно — никто у нас по дороге не болел и не жаловался, а с натертыми ногами как-нибудь и без медикаментов справимся.

Николай Викторович продолжал неизменно шагать первым, держал компас в руках. Цепочка растянулась, по крайней мере, на триста метров. Я шел одним из последних. Сосны и березки поредели. Перед моими глазами раскинулось необозримое болото — комариная родина. Шагавшие впереди уже давно брели прямиком по колено в воде вслед за Николаем Викторовичем. Как огромный журавль, он осторожно переставлял ноги, проверяя палкой, нет ли трясины. Никто не говорил ни слова, слышалось только молчаливое хлопанье по затылкам да по щекам.

Николай Викторович в несколько прыжков намного опередил цепь, обернулся.

— Ну, давайте песню.

И тот, кто с песней по жизни шагает, Тот никогда и нигде не пропадет… — не очень стройно запели наши изыскатели, шагая по торфяной болотной жиже, отбиваясь от нападения комаров.

Николай Викторович выбрался из воды на случайный моховой островок.

— Гриша, давай ко мне на плечи. Посмотри, что там видно. — Гриша, как обезьянка, быстро вскарабкался, вытянул шею и вдруг заплясал над головой начальника.

— Николай Викторович, Николай Викторович, вон те сосны, те сосны, видите… Они на песке стоят, на горке! Там земля!

— Там земля, слышите? — звонко крикнула Галя. «Земля!» Не так ли кричал матрос с корабля Колумба?

— Земля! Земля!

Но Колумба комары не ели.

— К черту это хождение по азимутам! — ругался я, убивая тысячного комара.

Наконец мы ступили на рыхлый и сухой песок и, едва переступая ногами, подошли к веселым раскидистым сосенкам.

— Разжигайте скорее костры! Четыре костра, не меньше! Бросайте в огонь зеленые сосновые ветки! — гремел голос Николая Викторовича. — Создавайте дымовую завесу! Сушите шаровары и кеды!

Костры разожгли с четырех сторон. Дым стлался по траве и уходил к вершинам сосен. Комары, озлобленно звеня, отступили. Мы развесили наши мокрые шаровары на солнышке по веткам деревьев. Мальчики, впервые за поход, начали ставить палатки.

Галя подошла ко мне:

— Доктор, я все думаю: скажите, что едят комары? Ведь если бы мы сюда не попали, они остались бы совсем голодные?!

Я задумался, потом кашлянул, потом перевел разговор на другую тему.

— Значит, не знаете, — вздохнула Галя, — пойду спрошу Николая Викторовича. — И она вприпрыжку убежала.

Николай Викторович в это время вместе с мальчиками занимался палатками. Все восемь они поставили на пригорке точно в ряд — получилась ровная улица.

— Не мешай, не мешай, потом, потом! — Николай Викторович отмахивался одновременно и от комаров, и от Гали.

Сразу после ужина мы залезли в палатки. Николай Викторович, Вова, Ленечка и я легли вместе. Потухли костры, и комариные полки с удесятеренной яростью бросились в бой. Надо было тщательно заделать все щелки в палатке. Но в тот момент, когда один из нас успевал юркнуть внутрь, не менее двух комариных батальонов влетало вслед за ним, прежде чем мы успевали застегнуть полотнище.

Враги поднимались под потолок палатки и перед решающим боем трубили и гудели. При свете карманных фонариков мы пошли на них в наступление и после получасовой схватки героически уничтожили всех врагов. Но в наглухо закупоренной палатке было так душно, что я долго не мог уснуть.

А оттуда, из тьмы ночи, сквозь брезент слышался неумолчный и настойчивый вой миллиардов голодных существ.

На следующее утро мы двинулись дальше и вскоре набрели на дорогу, сильно заросшую травой. И все-таки это была дорога, а не лес. Комары почти исчезли. Сосняк перемежался с невысокими осинками и березками. Было очень жарко, но воздух казался удушливым не только от жары. Мы вышли на поляну. Та сторона ее окуталась тяжелой лиловой мглою, и небо впереди нависло зловеще-багровое.

— Это дым, где-то леса горят, — догадался Николай Викторович.

И с каждым шагом все заметнее был дым и все труднее становилось дышать. Мы попали в густую свинцово-лиловую завесу. Дым клочьями стлался по траве, свисал с веток. Не замедляя хода, мы пошли дальше, хотели пробиться сквозь завесу и вдруг увидели пламя.

Совсем близко от нас огненными змейками оно ползло по траве, по сухому мшистому ковру, оставляя за собой черные тлеющие пятна. Вот огонь набросился на заросли папоротников, и каждый перистый лист, когда загорался, курчавился мелкими завитками. Вот огненные языки подобрались к маленькой березке и с разбегу прыгнули кверху. Девочка-березка вся затрепетала своим зеленым платьицем и вспыхнула. С березки пламя перескочило на соседнюю сосенку. Старые сухие пни горели там и сям, как отдельные костры. Но больших деревьев огонь пока не трогал.

— Ребята, рюкзаки туда, на безопасное место! — приказал Николай Викторович. — Будем тушить пожар! Слушать мою команду!

Вещи бросили на дальней опушке поляны и двинулись в наступление на дым и огонь.

— Становитесь цепью, не давайте пламени перекинуться через дорогу! — командовал Николай Викторович.

«Мечей» было у нас всего шесть — четыре топорика и две саперные лопатки. Оружием завладели самые сильные мальчики и Николай Викторович. Они топориками рубили маленькие деревца, которым грозил огонь, а лопатками засыпали горевшую траву и пни песком. Девочки хотели топтать пламя ногами, но боялись обжечься.

Кто-то догадался ломать березовые ветки, вязать веники и бить ими по пламени. Дело пошло на лад: то мы лишь оборонялись от наступавших полчищ, теперь сами перешли в наступление, сбивая огонь. Правда, веники загорались. Их приходилось то и дело заменять новыми.

От дыма слезились глаза, першило в горле. Появились первые раненые. У Гриши загорелся чубчик, и он обжег себе лоб; Вова в пылу битвы не заметил, как раскаленный уголь упал ему на штанину и прожег ее. Нога покраснела от ожога, но мы были бессильны — пузырек с мазью Вишневского покоился на дне болота.

Искры, горящие листья, горящие клочья мха летали поверху.

— Берегите глаза! — кричал я.

Доблестные чудо-богатыри уже отвоевали большой участок. А главный наш богатырь — могучий Николай Викторович — ринулся с топором в руках в самую жаркую сечу и ну крушить загоревшиеся ветки высокой осины.

— Заходите с этой стороны! — кричал он.

И вновь наши войска с лопатами, топорами и вениками устремлялись навстречу огню.

Только сейчас я заметил нескольких ребят, стоявших на коленях над Ленечкой, распростертым на траве. Таня осторожно засучивала обгорелые остатки Ленечкиной шароварины, Галя расшнуровывала его почерневшую кеду и снимала носок. Я подбежал к пострадавшему и наклонился над ним. Под кедой ступня только сильно покраснела, но выше щиколотки нога вздулась неправильной формы пузырями.

— Кто видел, как это случилось? — коротко спросил Николай Викторович.

Девочки, прерывая друг друга, рассказали: Галя и Таня тушили горевшую траву вениками и не видели, что Миша рубил сзади них пылавшую елочку; охваченное пламенем деревцо начало падать прямо на них. Вдруг Леня выскочил откуда-то сбоку и с силой толкнул обеих девочек — те отлетели в сторону. Елка упала, не задев никого, а он сам впопыхах не заметил горевшего трухлявого пня и всей ногой провалился внутрь, прямо в золу и красные угли…

— Ого-го-го! Да тут работа вовсю!

Сзади нас стоял рослый краснолицый бородатый мужчина в высоких сапогах, в фуражке с зеленым околышем, с эмблемой — два сложенных крест-накрест дубовых листка.

Скоро пламя везде погасили; последние дымки мальчики засыпали песком.

На краю горелого места лесник показал старую, расщепленную и обугленную сосну — куда попала молния; отсюда и начался пожар. Вчера вечером в этой стороне была сильная гроза.

Лесник улыбнулся широкой, доброй улыбкой, оглядел нас, и тотчас же улыбка слетела с его губ — он увидел Ленечку и подошел к нему.

А я все стоял над пострадавшим, вспоминая различные способы лечения ожогов. Ни одного бинта, ни клочка ваты, никаких нужных медикаментов у нас не осталось — все погибло в том проклятом болоте.

— Знаете, как лечили во время Отечественной войны обожженных танкистов? — сказал лесник.

Я вспомнил об «открытом способе» лечения: на обожженное место не накладывают повязок, не вскрывают на нем пузырей, ничем не касаются ран, а сажают совершенно голого человека в большой стеклянный ящик — так называемый «бокс». Конечно, сейчас о стеклянном ящике не может быть и речи, но обожжена-то у Ленечки была одна нога, а не четверть туловища.

Мы должны нести Ленечку так осторожно, чтобы ничто не касалось его начинавшей пухнуть ноги и вздутых пузырей. Миша пожертвовал свое одеяло. Он знал: от мамы ему здорово влетит, но до Москвы и до мамы было далеко. Он сам по четырем углам одеяла прорезал дырки, через которые просунули две сосновые палки.

Ленечку осторожно положили на эти самодельные носилки. Бедный мальчик, сильно побледневший, лежал молча и только кротко и безучастно глядел на облака. Ни одним звуком он не выдал своих страданий.

— Хорошо тебе? — спросил я его.

— Хорошо, — прошептал он.

Мы узнали от лесника, что до ближайшей больницы, до села Курбы восемнадцать километров.

— Давайте лучше ко мне — моя сторожка недалеко. Правда, тесновато будет, — предложил лесник. — А завтра пойдемте в сельсовет, позвоним в лесхоз. Машину достанем. Знаете, как вас будут благодарить! А кабы я только сейчас пожар заметил да пока собрал деревенских, не раньше вечера потушили бы. Сколько бы леса выгорело!

— Сегодня надо идти добывать машину, — настаивал я. — Мальчик сегодня должен быть доставлен в больницу.

— Сегодня так сегодня, — ответил лесник.

Четыре мальчика взялись за носилки, мы надели рюкзаки и пошли. Сзади носилок шел Гриша. Танечка дала ему зеркальце, он шел, склоняя голову то на правое плечо, то на левое, стараясь разглядеть погубленный чубчик.

Между тем погода начала портиться: серая пелена заслонила солнце, заметно похолодало, подул ветер, осинки тревожно зашептались.

— Надо поторапливаться, вот-вот дождик пойдет, — сказал лесник.

Он и Николай Викторович взялись за концы носилок и понесли Леню ускоренным шагом. За ними двинулась вся цепочка.

Понурый и мрачный, Миша ковылял сзади всех со своим бараньим рогом на ремешке. Миша понимал, что Ленечка пострадал из-за его оплошности, но никто не сказал ему ни слова упрека.

Ни командир отряда щеголеватый Гриша, ни чересчур порывистый Миша, ни малоподвижный Вова, ни самоуверенный, грубоватый Вася и никто другой, а именно Ленечка — наш кроткий, бестолковый Ленечка! — не растерялся и совершил подвиг. Притом он не просто показал чудеса храбрости, а пострадал, спасая девочек.

Вася было пробормотал, что Ленечка их спас нечаянно, точнее — случайно, но на болтуна тотчас же цыкнули, и он замолчал.

Ленечка сделался героем!

И того самого никчемного Ленечку теперь не просто зауважали: на лицах мальчиков и девочек я увидел горячее сочувствие и самое самоотверженное желание как-то переложить на себя хоть часть его страданий.

Все шли молча, низко опустив голову. И, наверное, никто сейчас не думал о березовых книгах.

Глава девятнадцатая

«ВОРОНЕЧНИК» И ПЕНИЦИЛЛИН

Когда мы подходили к дому лесника, дождик, мелкий и частый, уже сеял вовсю.

Николай Викторович и лесник с ходу внесли носилки с Ленечкой в сенцы, из сенец — в комнату и положили их там прямо на громадный сундук. Ребята остались на крыльце.

Я огляделся.

В люльке надрывно плакал ребенок. Безукоризненно чистенькая комната с перегородкой, высокая кровать с непомятым покрывалом, большая, недавно побеленная русская печь, цветы в горшках и кадках, яркие плакаты на стенах, горка с посудой, бесчисленное количество разных деревянных мелких изделий: полочек, игрушек, рамочек — все говорило, что хозяева с большой любовью берегут и украшают свое скромное жилище.

Но для больного Ленечки, а тем более для всей нашей горластой команды я не увидел здесь места.

А дождь шел и шел не переставая. Все небо заволокло серой пеленой. Как видно, ненастье зарядило надолго.

Лесник нам сказал, что и в сухую погоду машина к его дому «едва доползает», а сейчас о машине нечего и думать.

— Хотите не хотите, — сказал лесник, — а придется вам у меня остаться.

Да, нести Ленечку в больницу на руках в дождь было невозможно. Но и оставаться здесь тоже было невозможно. Ленечку лихорадило, его губы посинели, нога страшно распухла и сделалась багровой, опухоль продвинулась к самому колену — начался воспалительный процесс. Танечка поставила бедняжке градусник.

Молодая худощавая женщина бесшумно появилась на пороге. Она недоуменно обвела глазами всех непрошеных гостей; две крохотные девочки испуганно прижались к ее коленям.

— Настасья, — обратился к ней лесник, — они нам пожар затушили, да один мальчик шибко обжегся.

— Давай светелку освобождай, а то куда же еще, — коротко сказала женщина.

В светелке было полным-полно, с моей точки зрения, ненужных вещей: верстак, доски, самодельный токарный станок по дереву; по стенам были развешаны всех сортов пилы; множество разнообразного инструмента для обработки дерева аккуратненько лежало на полочках; на окне красовались недавно выточенные прехорошенькие шахматные фигурки.

Видно, мы попали в царство хозяина. В свободные минуты он тут «священнодействовал» — вытачивал, выпиливал, вырезал, строгал. Заманчиво и пряно пахло деревом, свежей краской, стружками, смолой.

Конечно, хозяину было очень жалко временно нарушать безукоризненный порядок, но как же иначе быть?

За десять минут все драгоценности бережно вынесли в сенцы. Девочки подмели и вымыли пол.

Галя, Танечка и Лариса Примерная будут спать в светелке, я — в маленькой кладовочке рядом, остальные — в палатках напротив дома, под липой.

Я наклонился над Ленечкой, вынул градусник и стал рассматривать деления. 37, 4 — не так уж это было много, но не так уж и мало для ожога. Попробую проверю через час.

А между тем в сенях шла стукотня, свистала пила-ножовка, шуршал рубанок… Через полчаса улыбающийся лесник принес только что изготовленный им ящик из фанеры с круглой дыркой на дне. Этот ящик внутри был выложен паклей и обит простыней. Медицинское изобретение лесника напоминало большой скворечник, или, точнее, «воронечник». Впрочем, я не знаю, мастерят ли мальчишки подобные домики для ворон.

Ленечку осторожно переложили с носилок на перину, расстеленную прямо на полу посреди светелки, а его ногу засунули в дырку «воронечника».

— Ну, молодец, поправляйся, — сказал лесник, надевая брезентовый плащ: он уходил в очередной обход лесных кварталов.

Галя, Танечка и Лариса Примерная уселись вокруг больного. Они отирали пот с его лба, подавали ему пить, время от времени меняли куски льда, положенные вдоль стенок «воронечника».

Удалось уговорить Ленечку выпить стакан молока. Он лежал неподвижно и по-прежнему безучастно глядел куда-то в пространство. Все три девочки будут попеременно дежурить возле него, остальным — в светелку не заходить.

Через час я вторично измерил Ленечке температуру — оказалось 37, 9. Зловещая краснота уже переползла через колено. Ужасно положение врача, когда у него нет никаких медикаментов! Ни у нас, ни у жены лесника не было даже одеколона, чтобы сделать подобие спиртового компресса.

Я поймал Николая Викторовича в сенцах.

— Давайте попытаемся тащить его в больницу.

— Но это невозможно. Видите, какой дождь…

— Тогда нужно немедленно отправляться в Курбу за пенициллином. Если сегодня же ночью не начать впрыскивать пенициллин, мы не сумеем остановить сепсис, то есть заражение крови, и мальчику грозит ампутация.

Николай Викторович вздрогнул.

— То есть ему придется отрезать ногу? — глухо спросил он.

— Да! — резко ответил я, злясь на свое бессилие, на Николая Викторовича и больше всего на дождь.

— Ну хорошо, я пойду в Курбу и принесу пенициллин, — коротко ответил Николай Викторович.

— Я тоже с вами пойду в Курбу за лекарством. — Миша рассматривал стоявший в углу токарный станок и слышал весь наш разговор.

— Это единственный выход! — воскликнул я. Отвагой блеснули черные глаза мальчугана.

— Мы с вами вдвоем туда-сюда — марш-бросок. Николай Викторович внимательно оглядел Мишу.

— Ты понимаешь всю серьезность положения с Ленечкой? Ни слова никому о том, что слышал наш разговор. Понял?

— Э-э-э, понимаю. — Миша, нахмурившись, уставился в пол.

— Знаете что, когда у Ленечки такое тяжелое состояние, вам, как начальнику похода, лучше остаться здесь, в качестве резерва, — посоветовал я.

— Давайте я с Васькой пойду, — сказал Миша.

— С Васей? — удивился я.

Впрочем, я вспомнил: Вася за грубость с девочками набрал целых четыре выговора, над ним нависла угроза отправки в Москву. Он должен был обязательно, как у нас выражались, «совершить подвиг». Миша хотел его выручить.

Я подошел к Николаю Викторовичу.

— Пусть мальчики пойдут вдвоем.

Он молча кивнул головой.

Жена лесника, узнав о нашем решении, всполошилась:

— До Курбы пятнадцать километров! Я — да еще в хорошую погоду! — взад-назад за день еле дохожу, а таким мальцам…

— Мы не мальцы! — вспыхнул Миша. — Вы доходите, значит, и мы дойдем! — Он замолчал и, собравшись с духом, добавил: — Э-э-э, а кабы вам слабо было добраться, мы, мальчишки, все равно добрались бы. Мы, тетенька, изыскатели и пионеры!

— Рано, рано хвастаешься, — заметил Николай Викторович.

Миша и Вася сразу выпрямились и точно повзрослели.

Не дождавшись обеда, они закусили холодными мясными консервами, разулись, засучили шаровары, взяли в руки палки. Миша надел розовую накидку Ларисы Примерной, Вася — брезентовый плащ жены лесника, который ему доходил до пят. Я им дал красноречивое письмо на имя главного врача больницы с подробным описанием Ленечкиного ожога.

Мы вышли на крыльцо. Оба героя отправились в путь. Девочки с таким беспокойным восхищением глядели им вслед, точно провожали их на Венеру.

— Чтобы не меньше полутора миллионов единиц пенициллина! — крикнул я.

Дождь с новыми усилиями упорно и настойчиво забарабанил по крыше.

Мне не спалось. Я вновь встал. Лариса Примерная дежурила у изголовья Ленечки. Она сняла очки, и ее умные и проницательные глаза взглянули на меня так живо, в них светилось такое желание помочь больному!

Ленечка дремал и все время ворочался. Конечно, с «воронечником» на ноге, несмотря на подстилку из пакли, ему было очень неудобно. Я смерил ему температуру — ого! — подскочила до 38, 7. Краснота на ноге поднялась на десять сантиметров выше колена. «Воронечник» снаружи был обложен льдом, но холод, видимо мало помогал. Нужен пенициллин! Черт возьми, как нужен пенициллин! Если до утра мальчики не принесут пенициллина…

А дождь все шел и шел не переставая.

Мальчики вернулись в два часа ночи. Я им открыл дверь. Как они не сбились с дороги в полной темноте!

— Потом расскажем, — хрипло бросил Миша, отдавая мне пакет.

Лесничиха тотчас же начала кипятить на керогазе воду для стерилизации шприца. Мальчики были мокры и грязны с головы до ног, грязь кусками отваливалась от их одежды; даже на их бровях висела глина. Дрожа и щелкая зубами, они разделись, выпили чаю, а ужинать не стали.

— Спать охота, — заявили они и полезли на русскую печку. Лесничиха накрыла их овчинным тулупом, и они тут же захрапели.

В пакете оказались средства от ожогов — белый стрептоцид, и мазь Вишневского, и, самое главное, сорок ампул с новокаином, и сорок флакончиков с белым налетом на дне — пенициллином; это составляло 2 миллиона единиц.

Я решил колоть Ленечку через каждый час, одновременно измеряя температуру. К пяти часам утра мне удалось сбить жар до 37, 8, к восьми утра — до 37, 4. Стану теперь его колоть через каждые два часа. Ленечкина нога будет спасена!

Какое же это изумительное и чудодейственное средство — пенициллин, убивающий гнилостных бактерий, прекращающий воспалительный процесс!

Танечка мне помогала, подавала то ампулы, то пузырьки. Она умоляла меня доверить и ей шприц и позволить уколоть больного хоть разочек. Но я был непреклонен и колол сам.

А дождь все продолжал идти. Земля настолько раскисла, даже до палаток было трудно добираться.

В восемь утра, совершенно обессилевший, я лег спать не раздеваясь, и приказал, чтобы меня разбудили в десять для очередного укола.

Звонкий, самоуверенный голос поднял меня раньше времени:

— Кто выдумал этот гадкий ящик? Сейчас же его убрать!

Я вскочил и увидел наклонившуюся над Ленечкой маленькую, очень худенькую девушку в зеленой прозрачной накидке. Капли дождя стекали с ее светлых вьющихся волос на виски и на лоб.

Сзади, у порога, стояли трое юношей в плащах, в резиновых сапогах, все облепленные грязью.

Девушка, заметно волнуясь и неумело сердясь, говорила, что она врач, явилась сейчас пешком из Курбы спасать обожженного мальчика. Показывая на Ленечкин «воронечник», она все повторяла звонким голосом, что это ужасно, что это безобразие.

Достаточно твердо я ответил:

— Я тоже врач, благодарю за пенициллин, благодарю за внимание и чуткость. Сейчас опасность сепсиса миновала, до вечера сделаю еще два укола. Остается вторая задача — вылечить ожог, который я лечу без повязки, открытым способом, с помощью этого самого «воронечника».

Девушка тотчас же сникла и потупила глаза.

— Я не виновата, но у нас в институте эти ящики не проходили, — растерянно оправдывалась она.

Юноши рассказали, что их послал директор школы-десятилетки. По всей Курбе идут удивительные слухи: в избушке лесника отсиживаются от дождя пятьдесят юных московских туристов. Они потушили большой лесной пожар, среди них есть тяжелораненые. Посланцы привели врача и принесли хлеба, сливочного масла и целую баранью ногу.

— Подозреваю, их там перепугали наши мальчики, — покачал головой Николай Викторович.

Миша и Вася спали уже десятый час подряд, и спросить сейчас их о чем-либо было невозможно.

Гости очень весело с нами пообедали и отправились в обратный путь. С трудом уговорили мы взять за продукты деньги.

Но что же случилось с Мишей и Васей? Уж не заснули ли они летаргическим сном?

Вечером Николай Викторович подошел к русской печке да как начал шлепать спящих по чему попало — сразу они головы подняли. Семнадцать часов подряд проспали герои.

На наши расспросы Вася ничего не отвечал и только клевал своим горбатым носом, а Миша ронял слова нехотя, будто спросонок:

— Отдали в больнице записку, рассказали, как пожар тушили, как Ленечка ногу обжег, потом нам дали пакет. Ах, да! — вспомнил Миша. — Ведь мы заходили в сельпо и узнали, что Эльвира Пылаева живет в деревне, всего в трех километрах от Курбы, там и магазин ее.

Ленечкин ожог так всех нас перепугал, что мы пропустили мимо ушей эти знаменательные слова Миши.

Мальчики поужинали, но от чая отказались и снова залезли на печку.

Перед сном я присел перед Ленечкой со шприцем в руках. У него температура была нормальная. Сильно побледневший, он поглядел на меня и жалобно спросил:

— Доктор, вы на меня не очень сердитесь?

— Нет, не сержусь. — Я осторожно поправил «воронечник» и спросил мальчика: — Теперь тебе лучше?

— Конечно, лучше, — улыбнулся он. — Спасибо. А я все думаю о березовых книгах. Ведь это не я вам искать помешал, это дождик помешал? Правда, правда дождик?

— Ну конечно, дождь, — кивнул я, — видишь, то и дело он принимается идти.

Вторая ночь у лесника прошла благополучно. К утру дождь перестал, и солнце заиграло на ветках и на травке.

Миша и Вася наконец выспались и, наперебой хвастаясь друг перед другом, рассказали о своих подвигах: они переходили вброд через бурливую реку, видели лося, чуть не заблудились, а дождь во время их беспримерного марш-броска лил не переставая.

Остальные мальчики слушали их с затаенной завистью, девочки — с плохо скрываемым восторгом. Васе простили не только все его прежние грехи, но даже и некоторые будущие.

После завтрака Миша отвел меня в сторону.

— Э-э-э, доктор, скажите, это от моего лекарства Ленечка стал выздоравливать?

— Да, от твоего.

— А вы будете его в больницу класть?

— Не нахожу нужным: он и так поправится через несколько дней, — ответил я. — Ну, а если следы березовых книг поведут нас дальше Курбы? Что мы тогда будем делать с Ленечкой? — Я испытующе посмотрел на Мишу.

— С собой на носилках потащим, и все, — нахохлился тот.

Лесник нам сказал:

— После такого дождя все равно целую неделю машины сюда не пройдут, а давайте-ка я довезу вашего Ленечку на лошадке.

И через час рыженький конек, запряженный в тележку, уже стоял у крыльца.

Глава двадцатая

У РАЗБИТОГО КОРЫТА

Во второй половине дня мы добрались до большого села с многочисленными магазинами, с новым Домом культуры. Это и была Курба. Школа помещалась в трех каменных двухэтажных домах.

Директор школы, невысокий, чисто выбритый, суховатый, пожилой, встретил нас очень вежливо, но словно испуганно.

— Да, да, устрою, но только на полу в классе.

— А больше нам ничего не надо, — обрадовался Николай Викторович.

— Вместо матрасов возьмите физкультурные маты. Готовить обед можете на школьной плите. Дрова — пожалуйста…

Все он нам предоставлял, ни в чем не отказывал, но за этим вежливым гостеприимством словно чувствовалась какая-то тревожная нотка.

— И еще у меня убедительная к вам просьба, — добавил директор, заметно волнуясь, — сегодня у нас в школе выпускной вечер механизаторов сельского хозяйства, знаете девушки и юноши — будущие трактористы и комбайнеры — явятся в нарядных платьях и костюмах…

— Не беспокойтесь, — перебил Николай Викторович, — наши до того истрепались, им будет совестно даже нос высунуть, и спать они залягут с заходом солнца. — Николай Викторович обернулся, подозвал Гришу. — Передай всем: сегодня в школе бал, вам на балу делать нечего, спать лечь рано!

— Есть, товарищ начальник! — бойко ответил Гриша. Лицо директора сразу просветлело.

— А, тогда все в порядке! — радостно воскликнул он. — Простите, я забыл задать вам один вопрос: какова цель вашего похода?

Я вкратце рассказал о березовых книгах, но о том, что в трех километрах отсюда живет возможная их обладательница, я предпочел умолчать: зачем раньше времени разглашать тайну, когда мы находимся буквально на пороге замечательного открытия.

Директор недоверчиво пожевал губами и сказал, что он не историк, а физик. Он здесь родился и всю жизнь изучал родной край, однако что-то не слышал о березовых книгах. Он нам рассказал о Курбе, основанной еще в двенадцатом столетии.

Я вспомнил стихотворение Алексея Толстого, которое в детстве любил декламировать наизусть:

Князь Курбский от царского гнева бежал, С ним Васька Шибанов стремянный…

Так, значит, здесь, в этом старинном, с высокой колокольней селе, жил знаменитый воевода, покоритель Казанского царства. Спасаясь от гнева царя Ивана Грозного, он бежал в Польшу.

— Сохранилось ли что-нибудь от старины? — спросил я директора.

— Увы, ничего не сохранилось. Правда, невдалеке есть нераскопанные курганы, в которых, может быть, прячутся исторические тайны, — отвечал он. — Раньше в Курбе был центр удельного княжества, а сейчас — центр колхоза «Советская Россия», одного из передовых в районе, имеющего несколько тысяч гектаров пахотной земли… — Далее он стал перечислять, сколько в колхозе тракторов, комбайнов, автомашин и другой техники, и, наконец, повел нас на место нашего будущего ночлега.

Мы разместились в двух классах школы. Ребята под командой Гриши сдвинули парты, подмели пол. Дежурные захлопотали вокруг плиты.

Как только Ленечку устроили на удобные и мягкие маты, мы с Николаем Викторовичем побежали. Куда? Да туда, куда все эти дни он так стремился, несмотря на ужасные наши передряги. Мы побежали на почту разговаривать с Москвой.

Жены я не застал. Ивана Ивановича, то есть Тычинку, тоже. Разговаривал я с его почтенной супругой Розой Петровной. Это была самая невозмутимая женщина на свете: о любых животрепещущих вопросах она могла говорить самым постным голосом.

— У вас все благополучно, супруга ваша здорова. А вы как поживаете? Не очень устаете? Да, спасибо за письмо, Иван Иванович был очень рад его получить, только он говорил мне, что вы неправильно ищете.

— Как — неправильно? Почему — неправильно? — загорячился я.

— Я ничего не знаю. Иван Иванович не посвящает меня в свои ученые дела, — вздохнула равнодушная Роза Петровна.

На этом наш разговор окончился. Я отошел в недоумении.

…Когда через три минуты вышел из кабины Николай Викторович, я его не узнал: глаза — растерянные, загорелое лицо приобрело какой-то землистый оттенок.

— Ира уехала! — гробовым голосом прошептал он.

— Куда уехала?

— К нам. участвовать в нашем походе. Два дня назад уехала. Я сейчас говорил с соседкой. Ира получила телеграмму, мою телеграмму, заплакала, взяла у соседки десять рублей взаймы, попрощалась и…

— Так куда же она уехала? — перебил я.

— Неизвестно! В том-то весь ужас, что неизвестно. Как вы думаете, куда она могла уехать? В какой город?

Я никогда не видел Николая Викторовича таким расстроенным.

— Дорогой мой, — пробовал я его утешить, — успокойтесь, пожалуйста. Найдется ваша Ира.

— Где найдется? — Николай Викторович схватился за голову. — Я сейчас пойду погуляю до вечера, соберусь с мыслями, а вы там с Гришей командуйте.

Нас ждал обед, и все же я не стал удерживать бедного супруга — пусть немного придет в себя. Мы с ним разошлись. Он медленно побрел вдоль речки, я вернулся в школу и объявил всем, что у нашего начальника разболелась голова и он захотел пройтись.

Я сделал Ленечке еще один укол; его рана подсохла, начала затягиваться розовой кожицей, нагноение и опухоль вокруг исчезли. Еще два-три дня, и «воронечник» можно будет снять.

Сейчас Ленечка лежал и блаженствовал: три девочки — Лариса Примерная, Таня и Галя — играли с ним в «картонного футболиста» — настольную игру, принадлежавшую Курбской школе.

Сразу после ужина мы улеглись, но я никак не мог уснуть. Николай Викторович все еще не приходил, и я даже начал беспокоиться.

Выпускной вечер праздновался на втором этаже, как раз над нашими головами. То гремела лихая гармошка и каблуки стучали так, что сыпалась штукатурка, то плакала унылая радиола, и тогда казалось, что потолок стругали рубанками.

Наконец пришел Николай Викторович, засветил карманный фонарик.

— Доктор, вы не спите?

— Нет, а что?

— А то, что трех девочек не хватает. Я их сейчас пересчитал.

— Да не может быть! — Я вскочил, быстро оделся. — Которых девочек?

— Не знаю, они спят все закутанные.

Мы поднялись на второй этаж, звуки вальса доносились из крайнего помещения. В темноте на цыпочках мы подошли к двери, открыли ее и поневоле зажмурились от яркого электрического света.

Несколько юношей в ослепительно белых рубашках, в ярчайших галстуках не очень умело танцевали с нарядными девушками, в том числе и с молоденькой докторшей.

Й среди снежно-белых, цветастых, маркизетовых, штапельных платьев я увидел… Я даже остолбенел… Я увидел Галю, Лиду и Танечку в замызганных шароварах, в продырявленных кедах. В их партнерах я узнал тех самых юношей, что приносили нам баранью ногу. Лида застенчиво положила руку на плечо своему кавалеру, у Танечки прядь волос выбилась на потный лоб, видно, она танцевала уже давно. Галя танцевала опустив глаза, щеки ее раскраснелись от удовольствия.

Минут пять мы стояли и смотрели. Танечка, не замечая нас, превесело болтала со своим кавалером.

— Таня, Лида, Галя! — коротко позвал Николай Викторович.

Они обернулись, увидели нас, побледнели и покорно подошли к нам.

— Марш спать! — беззвучно проговорил Николай Викторович. — Завтра будет «большая» линейка.

Все три девочки пошли по коридору впереди нас, низко наклонив голову. Они шли, как овечки на заклание.

Утром все встали молча. За завтраком тоже удручающе молчали. Никто не смеялся, не рассказывал веселых историй. На Галю, Таню и Лиду избегали смотреть.

Вчера вечером мы договорились: с утра пойдем в ту деревню, где живет Эльвира. Что же будет сначала — эта самая «большая» линейка или пойдем за березовыми книгами?

Николай Викторович подошел ко мне:

— Идите туда, но, простите меня, я с вами не пойду — просто голова кругом идет.

Мы собрались перед школой. Гриша построил всех для переклички. Николай Викторович обернулся к «преступницам».

— А вы… идите в класс — и не выходить никуда! — приказал он.

— Какой позор! — кинула через плечо Лариса Примерная, блеснув очками. Она тоже оставалась, но оставалась ухаживать за Ленечкой.

Не пошли и четверо дежурных. Остальные налегке, без рюкзаков, отправились в путь.

Мальчики шагали и оживленно спорили между собой.

Я не слушал, о чем они говорили, — слишком много мыслей будоражило мою голову. Березовые книги перемешались с переживаниями вокруг Ленечкиного ожога, а таинственное исчезновение жены Николая Викторовича путалось со страшной «большой» линейкой.

— Отправит первым поездом в Москву, — доказывал Вася, — головой ручаюсь — отправит.

— А я бы простил, сперва бы полчаса, не меньше, тряс, а потом простил бы, — убеждал Миша.

— Нарушение дисциплины, какое нарушение дисциплины! — ужасался Гриша, теребя свой безнадежно погибший чубчик.

— Это все Галька подбила, — говорил Вася.

Я узнал, что «большая» линейка созывается во время похода только в случае из ряда вон выходящего безобразия. Тогда Николай Викторович берет в свои руки всю власть, сам командует, сам наказывает.

Так, разговаривая, дошли мы до деревни и всей толпой ввалились в магазин.

Магазин был очень тесный. Тут продавались хлеб, чайники, мыло, духи, сладости, высохшая камса, запыленные стеклянные вазочки. Молодая, очень толстая и очень румяная продавщица в засаленном халате бойко отвешивала одной гражданке селедку.

Она оторвала листок от какой-то книги, завернула селедку.

Я сразу обратил внимание на пожелтевший масляный листок — написано по-славянски, кажется, книга старинная.

Миша дотронулся до моего локтя и показал пальцем.

На одном из оставшихся бумажных листков я увидел все тот же загадочный треугольный штамп:

Продавщица благосклонно обернулась в нашу сторону.

— Покупайте, покупайте! Орешки, драже, мармелад. Выбирайте, выбирайте любые сладости. Сколько свесить?…

— Вы Эльвира Пылаева? — перебил я ее.

— Я, а что? — вздрогнула продавщица.

— Мне про вас недавно ваш бывший сосед рассказывал — Трубка.

— Трубка? — засмеялась продавщица. — Бывало, все со своими внучатами гуляет, во все стороны они его тащат: этот плачет, этот упал, эти подрались… Как же он там поживает? А его Павлина Панфиловна как?

— Оба очень хорошо поживают, — ответил я. — Он говорил, у вас книг много хранится.

— Как же, как же! Два ящика от отца осталось. Но книги совсем незанятные, какие-то старинные, да много обгорелых. Вот уж сколько лет прошло, а я все в них покупателям продукты заворачиваю.

Установилась такая тишина, как перед грозой.

— И много у вас… осталось таких книг? — заикаясь, спросил я Эльвиру.

— Да нет, последняя пачка на исходе. — Она нагнулась и с усилием бросила на прилавок штук пятнадцать перевязанных веревкой книг — рваных и цельных, в переплетах и без переплетов.

Мы бросились их перелистывать. Я ведь не специалист-книжник и потому не знал, насколько редки и ценны были эти книги, но на первой странице каждой из них стоял знакомый нам треугольный штамп.

— Тетенька, ну на что они вам, подарите их нашему школьному музею, — жалостно попросил Миша.

— А я во что буду товар заворачивать? — полусердито, полунасмешливо спросила Эльвира.

Нас выручила покупательница селедок — увидела она умоляющие лица ребят и повернулась к Эльвире:

— Ну отдай им эти бумажки, коль просят.

Та небрежно передернула плечами, подвинула стопку в нашу сторону и сказала:

— Остались, правда, на такой жесткой бумаге — верчу фунтики да только мучаюсь.

Ребята тотчас же разобрали все книги по рукам. Это была, разумеется, любопытная находка. Но мы-то ведь искали не собрание купца Хлебникова.

— А березовые книги ведь на завертку совсем не годятся, — услышал я за спиной подсказку невозмутимого Вовы.

— А были у вас книги из бересты, с железными переплетами? — спросил я, едва дыша.

— Как же, как же, были! — обрадовалась Эльвира. — Крышки эти я, конечно, в металлолом сдала, а…

— Пачку «Беломора»! — Через наши головы протянулась огромная рука с монетой.

Рядом со мной стоял высокий, статный, белокурый сержант.

— Колька! — всплеснула руками Эльвира. — Да когда же это ты приехал? В отпуск или насовсем?

— Насовсем, — нехотя пробасил сержант.

Чувствуя, что любезный разговор грозит затянуться надолго, я самым бесцеремонным образом вмешался:

— Так где же эти березовые книги?

— Да ведь я же вам сказала: в металлолом сдала, — начала было сердиться Эльвира и тут же улыбнулась сержанту: — Думаешь в наш колхоз или на производство податься?…

— Простите, — вторично перебил я, — это крышки вы сдали в металлолом, а самые… самые берестяные листы?

— Ах, дались они вам! — вспылила Эльвира. — Да сожгла я их!

— Как — сожгла?!

Верно, мой вопль был такой отчаянный, что все трое — сержант, Эльвира и покупательница селедок — оторопело обернулись.

— Ну да, сожгла, все пять книг. Дрова сырые попались. Целую зиму этой берестой печки разжигала… Ну, гражданин, будете чего покупать, так покупайте! — повысила она голос.

Самые различные чувства охватили меня. Я покачнулся, оперся рукой о прилавок, потом глубоко вздохнул и, шатаясь, пошел к выходу.

— Какие некультурные! Я думала, они полмагазина у меня купят, — услышал я за своей спиной.

Мы столпились на крыльце и не сразу смогли не только опомниться, но даже отдышаться.

«Утопить! Расстрелять! Отрубить голову! Нет, мало!» — думал я.

Мои спутники молчали, видимо, они думали о чем-нибудь в этом роде.

Первым заговорил Миша.

— Всю жизнь мы будем ее презирать, — глухо сказал он.

— Пре-зи-ра-ем! Пре-зи-ра-ем! — хором звонко проскандировали все.

Вряд ли Эльвира услышала нас. Сквозь притворенную дверь доносились ее короткие смешки.

Не говоря ни слова, мы спустились с крыльца и медленно зашагали в Курбу.

Николай Викторович выслушал мой рассказ с горькой усмешкой.

— И вам не повезло, и мне не повезло. Очутились мы с вами у разбитого корыта: вы не нашли березовых книг, а я голову ломаю, куда делась Ира. Значит, кончаем поход. Надо как-то суметь достать машину до Ярославля. Оттуда поездом в Москву. А сейчас я созываю «большую» линейку.

Все, кроме Ленечки, выстроились во дворе школы. Таня, Галя и Лида встали сбоку.

Наступила абсолютная тишина.

Николай Викторович поднялся на крыльцо. Гриша сделал перекличку, подошел чеканным шагом и отдал рапорт.

Начальник похода начал говорить:

— В тот день, когда один из вас едва не превратился в полного инвалида… — Николай Викторович не видел, что этот самый «инвалид», прикованный к «воронечнику», без моего разрешения допрыгал до окна и сейчас, за спиною начальника, разинув рот, сгорал от любопытства. — В тот день директор школы гостеприимно раскрыл перед нами двери с одним только условием: не ходить на их выпускной вечер, не портить настроения молодежи, вступающей в жизнь…

Тут Николай Викторович сделал паузу. И вновь его голос загремел с удвоенной силой.

— Какой позор! Какое отсутствие элементарной культуры! Вы воспользовались тем, что меня нет, отправились на вечер в таком ужасающем виде и танцевали там с механизаторами.

Николай Викторович перевел дыхание и уничтожающе посмотрел на неподвижно стоявших «преступниц».

— Простите, я вас перебью. — Сзади стоял директор, такой вежливый, такой гостеприимно улыбающийся. — Только что звонили из сельсовета: пустая трехтонка идет в Ярославль, через пять минут она будет у ворот школы.

Николай Викторович посмотрел на директора, потом обвел взглядом строй ребят.

— «Большая» линейка переносится в Ярославль, там я сообщу свое решение, — сказал он, — а сейчас пять минут на сборы. Быстро!

Через полсекунды двор опустел. Я и Николай Викторович сердечно пожали руку директору и поблагодарили его.

Глава двадцать первая

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

В Ярославле машина довезла нас до каких-то ворот. Слева были дома, а справа, за тенистой липовой аллеей, словно земля провалилась. И я не сразу сообразил, что мы стоим на верху горы. Я прошел несколько шагов вперед. По откосу росли старые липы, и в просветах между их зелеными макушками глубоко внизу я неожиданно увидел огромное светлое пространство. Будто широчайшая голубая дорога прошла под горою. Макушки кудрявых лип мне мешали смотреть, и все же я понял: эта дорога была Волга.

— Ура-а-а! — закричали ребята и, забыв о вещах, оставленных на тротуаре, подбежали к чугунной решетке.

Мы встали рядком, и тотчас же смолкли наши голоса. Во все глаза глядели мы вперед и вниз.

И на нашем берегу, и за Волгой раскинулся огромный город с высокими трубами заводов, со множеством зданий, высоких и низких. Налево макушки лип мешали мне разглядеть легкие, словно сплетенные из паутины, пролеты длинного железнодорожного моста, что рисовались на фоне неба. А далеко, на той стороне Волги, за городом, за полями, в сиреневой дымке угадывались лесные просторы.

Но невольно хотелось смотреть только на Волгу.

Лодочки плескались у берега. Байдарка, словно кинжалом, резала воду. Моторная лодка, высунув нос, мчалась вперед.

Проплыл белый, как лебедь, большой, трехэтажный пароход…

— Полюбовались — хватит! — Взволнованный возглас Николая Викторовича встряхнул и меня и всех. — Мы с доктором пойдем разговаривать по телефону с Москвой. Через полчаса вернемся, а вы… Тут, на улице, конечно, не место — найдите где-нибудь укромный уголок и там расположитесь.

— Пожалуйста, на самом берегу Волги, — попросил лежавший на носилках Ленечка.

— Доктор, идемте! — заторопил меня Николай Викторович.

На телефонной станции беднягу ожидал новый сокрушительный удар: его номер вообще не ответил.

— Я подожду вас внизу, — не оглядываясь, глухо бросил он и вышел.

Жены я не застал дома, со мной говорил Тычинка.

— Послушайте, милейший доктор, ведь вы пошли по неправильному пути.

Тычинка начал мне подробно объяснять: оказывается, берестяные книги могут быть двух видов. Если бы мы не нашли, а только бы напали на след берестяных рукописей с буквами, процарапанными косточками, и то это было бы замечательно — березовые книги двенадцатого или тринадцатого века. А в семнадцатом столетии в Сибири и на Севере трудно было доставать пергамент, и потому поневоле там писали иногда на бересте, но чернилами. Потом листы сшивали, чтобы не коробились, и переплетали с деревянными или металлическими крышками. Словом, такие книги кое-где в музеях сохранились.

— Очень жаль, значит, ваша экспедиция закончилась неудачей. — Послышался далекий вздох Тычинки.

Мы пожелали друг другу здоровья. Я повесил трубку и вышел.

Я никогда не думал, чтобы так быстро могли меняться люди. Николай Викторович стоял у входа в почтамт. Он сиял так, словно само полуденное солнце бросило все свои лучи на его глаза и на его улыбку. Он держал за обе руки темноволосую девушку в синем с цветочками платье, в темно-синих туфлях, в соломенной шляпке еще больших размеров, чем у меня.

Конечно, передо мной стояла исчезнувшая жена Николая Викторовича — прекрасная Ира. Я крепко пожал ей руку.

— Идемте в «Кафе-мороженое», — пригласил меня Николай Викторович.

Это было самое настоящее предательство по отношению к нашим ребятам: удрать и наслаждаться мороженым без них. Но Николай Викторович больше всего на свете любил Иру, а Ира больше всего на свете любила мороженое.

Мы сели за первый столик справа. Официантка приняла от нас заказ.

Ира начала рассказывать о своих приключениях.

Она поехала на дачу купить у тети танкетки, которые той были малы, и попала на день рождения дедушки; ее никак не отпускали. Наконец она вернулась в Москву и прочла телеграмму. Там стояло: «Я сомневаюсь, что ты меня любишь». Когда Ира сейчас повторила эти слова, голос ее дрогнул… Она помчалась в Ярославль. Почему она выбрала именно этот город? Потому что знала: мы путешествуем где-то по Ярославской области.

Официантка принесла двойные порции мороженого. В каждой мельхиоровой вазочке было по десять шариков размером с небольшие яблочки. Коричневые, розовые, кремовые, цвета какао, цвета кофе с молоком, цвета давленой земляники… Каждый-шарик обладал своим особенным, ни с чем не сравнимым вкусом и ароматом…

А жила Ира на туристской станции. С утра до вечера она дежурила на почте. Она знала, когда Коленька появится в Ярославле, он обязательно придет сюда говорить по телефону с Москвой, говорить с ней, с Ирой.

— А во вчерашней газете о вас так хорошо написали…

— Что написали? — спросил Николай Викторович.

— А вы разве не знаете? — Ира открыла сумочку, подала нам газету и показала отчеркнутую красным карандашом статью.

Николай Викторович и я стали читать вместе.

УНИКАЛЬНАЯ НАХОДКА

Как нам сообщают из Ростова, вчера в местный краеведческий музей явился неизвестный гражданин и преподнес в дар музею редчайшую рукописную книгу двенадцатого столетия. Книга церковная, с несколькими цветными миниатюрами поразительной, непревзойденной красоты, доказывающими высокую культуру и тонкий художественный вкус их безвестного творца.

На первой странице книги с трудом удалось разобрать надпись о том, что книга принадлежала Василько Ростовскому, следовательно, была из знаменитой, считавшейся погибшей во время татарского нашествия библиотеки отца Василько — Константина Мудрого.

К сожалению, ценнейшая находка сильно испорчена пожаром и некоторые миниатюры обгорели.

На книге стоит треугольный штамп небезызвестного собирателя книг и древних рукописей ростовского купца Хлебникова П. В., жившего в прошлом столетии. Его собрание также считалось бесследно уничтоженным пожаром.

Недавно во Владимирской области удалось найти одну книгу с таким же треугольным штампом. Таким образом, можно предположить, что часть Хлебниковского собрания была спасена от пожара.

Ярославский и Ростовский музеи предполагают в ближайшее время организовать совместную экспедицию в поисках остатков Хлебниковского собрания, куда, видимо, перешли некоторые книги из легендарной библиотеки Константина.

Любопытно, что помог обнаружить и ту и другую исторические ценности отряд московских школьников-туристов. Сейчас эти школьники, занимающиеся розысками таинственных березовых книг, путешествуют где-то по Ярославской области.

— Какой ты у меня умный! — гордясь за своего мужа, сказала Ира.

— Как все это интересно! — воскликнул я.

— Потрясающе интересно! — воскликнул Николай Викторович. — А ведь у нас есть еще пятнадцать книг со штампом Хлебникова.

Правда, нам эти пятнадцать показались не столь ценными, как та, принадлежавшая Трубке. Но все равно их надо немедленно отнести в Ярославский музей.

— Да, пойдемте в музей, только не сейчас, — ответил Николай Викторович, — надо же в конце концов этих трех негодных девчонок наказать.

— Наказать? За что же? — встревожилась Ира. — Неужели он такой злой бывает? — повернулась она ко мне.

— Иногда, — уклончиво ответил я.

Николай Викторович рассказал о «преступлении» девочек.

— Ну, как тебе не стыдно! — возмутилась Ира. — Я бы тоже обязательно побежала танцевать. Удивляюсь, почему остальные тебя послушались.

— Да ведь они были в таких грязных штанах.

— А ты сам не постеснялся в своих отвратительных штанах забраться в кафе? Одним словом, прости их.

— Это непедагогично — так легко прощать, — буркнул Николай Викторович, уже начиная сдаваться. — Пора уходить.

Мы встали и вышли на улицу.

На другой стороне площади мы увидели белые зубчатые стены с белыми башнями, на широкой угловой башне прочли надпись на мраморной доске:

Рукописный список

«Слово о полку Игореве»

найден в начале 90-х годов

XVIII века в стенах бывшего

Спасского монастыря.

«И здесь следы библиотеки Константина, — подумал я. — Возможно, у Константина был список «Слова», переписанный на бересте. Триста лет спустя безвестный инок вторично переписал «Слово», уже на пергаменте. А прошло еще триста лет, и большой любитель старины граф Мусин-Пушкин нашел этот список, а прошло еще двадцать лет, и бесценная подлинная рукопись сгорела во время нашествия французов, когда сгорела вся Москва…»

На волжской набережной нас ждали Вася и Миша.

Следом за мальчиками мы перелезли через металлическую решетку, что, по моему мнению, не полагалось, особенно мне, научному консультанту. Спустившись вниз, к самому берегу Волги, близ устья Которосли мы нашли всех наших, сидевших на песке.

Мальчики и девочки, прищурившись, бесцеремонно оглядели Иру со всех сторон. Они ее видели впервые, и, понятно, жена их пионервожатого вызвала у них повышенное любопытство. Кажется, все остались довольны осмотром.

Ира подошла к Ленечке, лежавшему на носилках, и спросила о его здоровье.

— А где те несчастные? — спохватилась она. «Преступницы» в ожидании приговора держались в сторонке.

— Галя, Лида и Таня! Встаньте и подойдите ко мне, — твердо сказал Николай Викторович.

Все три нехотя выполнили приказ. Покрасневшая Танечка сдвинула свои тонкие брови, Лида собралась расплакаться, Галя казалась совершенно равнодушной.

— Будете еще безобразничать?

— Николай Викторович, а вот мама моя, право слово… — забубнила Лида, вдруг остановилась и прошептала: — Не буду…

— Не буду, — повторила Танечка. Галя промолчала.

— Скажите спасибо, что сегодня последний день похода. «Большая» линейка отменяется, — торжественно возгласил Николай Викторович.

Все захлопали в ладоши, весело закричали. Гриша, поглаживая свой бывший чубчик, приблизился к Танечке и стал что-то оживленно ей шептать.

Все отлично поняли, что прощение произошло не без участия Иры. Уже девочки со всех сторон окружили ее, даже начали ссориться, кто возьмет ее под руки.

— Товарищи изыскатели! Внимание! — созвал всех Николай Викторович.

Когда все уселись и успокоились, он прочел вслух заметку из «Волжской правды»… И сразу все заговорили:

— Да, мы не нашли даже следов настоящих березовых книг с буквами, процарапанными косточками. Но зато книг с треугольным штампом купца Хлебникова у нас целая стопка. Мы вовсе не зря путешествовали. Смотрите, из-за одной Трубкиной рукописи в газетах поместили заметку. А из-за пятнадцати Эльвириных книг, значит, большую статью о нас напишут.

Нечего время зря проводить: надо идти скорее в музей и нести туда наши находки.

— Я останусь с Ленечкой, ^ сказала Лариса, всем своим видом показывая, какая она хорошая и добродетельная. Она подошла к больному и села у его изголовья.

Мы поднялись на гору к набережной Которосли. Небольшое понижение между двумя горками называлось Медвежьим оврагом.

По преданию, здесь, в лесной чаще, в 1024 году князь Ярослав Мудрый — основатель Ярославля — убил медведя. Сейчас на дне оврага на выровненной площадке юноши в трусах, в цветных майках играли в волейбол.

Тот медведь до сих пор славится по всей нашей стране: на стройках, в больших городах, в сибирской тайге, по казахстанской целине громыхают тяжелые «ЯАЗы». И сверкает в лучах солнца на их радиаторах маленькая никелированная фигурка медведя.

* * *

Музей помещался внутри стен бывшего Спасского монастыря. Мы вошли в дом, направились к двери с табличкой «директор».

В глубине просторной комнаты мы неожиданно увидели наших старых знакомых: Александр Александрович Теплое из Ростова и Аркадий Данилович Курганов из Суздаля сидели по обе стороны лысеющего, худощавого директора. Все трое рассматривали хорошо знакомую нам обгорелую книгу, принадлежавшую Трубке.

— Та-та-та! Вот они, знаменитые путешественники! Наконец-то! — Аркадий Данилович вскочил и заторопился нам навстречу. — Вы же нам нужны до зарезу!

Александр Александрович встал, степенно поздоровался со мной и с Николаем Викторовичем за руку, кивнул ребятам, представил нас директору и начал нам рассказывать.

Три дня назад, когда он явился, как обычно, к десяти утра на работу, музейная уборщица вручила ему пакет, завернутый в газету. Александр Александрович развернул пакет и, к своему величайшему изумлению, увидел вот эту самую книгу.

Сейчас он бережно поднял ее и показал нам издали.

— Никогда в жизни я не держал в руках столь загадочного предмета! — воскликнул он и продолжил свой рассказ, уже известный нам из газетной заметки.

У Александра Александровича все дело застопорилось: старик-то, принесший пакет, посидел немного с уборщицей, покалякал, продымил, жалуясь на нестерпимую зубную боль, всю комнату огромной трубкой и, не дождавшись открытия музея, отправился в зубную амбулаторию. Кто он, откуда — осталось неизвестным. Позвонили в амбулаторию, там подтвердили: да, старик приходил, да, у него выдернули зуб.

Этот старик был, несомненно, тот таинственный Трубка, который неожиданно свалился с неба и тут же исчез при столь прозаических обстоятельствах.

Единственное, что вспомнила музейная уборщица, — это рассказ старика: дескать, какие-то московские школьники-туристы надоумили его отдать книгу в музей.

Вот потому-то и нужны мы были сейчас ученым мужам «до зарезу». Ключ-то от всех этих исторических тайн был в наших руках.

Теперь пора. Николай Викторович дал знак, и пятнадцать ребят стали подходить по очереди к столу, и каждый из них выкладывал по книге с треугольным штампом.

Все трое ученых набросились на эти наши дары. Они их трогали, щупали, перелистывали, рассматривали в лупу, даже нюхали.

Наверное, полчаса продолжалось молчаливое созерцание старины, изредка прерываемое восторженными восклицаниями и ахами. Особенно смаковал Аркадий Данилович; каждую книгу он брал с дрожью в пальцах и, перелистывая, сдерживал дыхание и чуть улыбался.

Выяснилось, что исключительных находок мы не принесли, но все же это были достаточно редкие первопечатные книги шестнадцатого столетия.

Наконец ученые кончили наслаждаться, отложили книги в сторону и приготовились слушать нас.

Николай Викторович рассказал о нашем походе с начала до конца.

Ученые слушали внимательно.

Аркадий Данилович изредка подталкивал директора и негромко посмеивался.

— Организую туристский поход в Курбу вместе с ростовскими школьниками, — объявил Александр Александрович взволнованным голосом, — мы поищем в этой лавке, расспросим по всем домам, может быть, отдельные листочки где-либо сохранились.

— Ну, а есть ли на самом деле подлинные, настоящие березовые книги? — решился спросить Миша.

— Думаю, что где-нибудь да есть, — уверенно ответил Аркадий Данилович, хитро прищурился и встал. — Да, много еще исторических тайн скрыто от глаз археологов. Вот, например, клад ключаря Патрикея или камни Юрьев-Польского собора. А Суздаль, Владимир, Боголюбово и другие города нашей области! Сколько неизведанных сокровищ таит их земля!

— Да и наши ярославские старые города и села, наши курганы и древние городища тоже полны неразгаданного, — добавил Александр Александрович.

— Вот, дорогие, спасибо вам, — обратился к нам Аркадий Данилович. — Я уверен, в конце концов не вы, так другие пытливые школьники-туристы и библиотеку Константина, и собрание Хлебникова, и даже вторую рукопись «Слова о полку Игореве» разыщут, даже неизвестные поэмы, процарапанные на бересте, откопают.

— А я хочу еще от себя добавить, — неожиданно заговорил до сих пор молчавший директор и оглядел нас своими близорукими, но проницательными глазами. — Археологам положено стариной увлекаться. А вы знаете, отряд ярославских школьников-туристов нашел запасы глины, и теперь на этом месте строится кирпичный завод; другой отряд обследовал истоки одной речки, и сейчас там строится сельская гидростанция. В одном из передовых колхозов нашей области ребята записали биографии орденоносцев. А ведь вся история колхоза со дня организации его и до наших дней — это ведь тоже история и тоже интересная. Наконец, наши юные туристы недавно нашли настоящую березовую книгу.

И не успели мы опомниться, как директор выдвинул ящик письменного стола и показал нам небольшую темную тетрадку. Четыре палочки с тесемками крепко стягивали с обеих сторон листы, чтобы не коробились. Эти листы были не бумажные, не картонные, а из потемневшей, но самой настоящей бересты.

Мы ахнули от неожиданности.

Оказывается, в 1924 году первые ярославские пионеры выехали на лето в деревню. Жили они в шалашах, сами готовили себе обед, работали на полях крестьян-бедняков и учили неграмотных. Но в те времена трудно было доставать бумагу и чернила. Вот почему пионеры догадались сшивать тетрадки из бересты, а писать чернилами, приготовленными из орешков, что растут на дубовых листьях.

Директор развязал веревочку. Как величайшую драгоценность мы перелистали эти шесть страничек березового букваря.

— Дайте нам для нашего музея, ну, пожалуйста, — робко попросил Миша.

— Такие экспонаты не отдаются, — ответил директор.

— В следующем году сами организуем поход за такими же березовыми книгами, — глухо сказал Николай Викторович.

О, конечно, мы каждое лето будем ходить в походы! Будем бродить и искать — на земле, под землей, на воде, под водой, в воздухе, даже в космосе. Таков клич изыскателей…

На этом мы попрощались и пошли прогуляться вдоль Волги.

Волга всегда была хороша — и при Ярославе Мудром, и сто лет назад, когда воздвигали набережную. Но особенно прекрасна, полноводна и величава она стала в наше время, когда построили плотину Горьковской гидростанции и уровень воды в Волге поднялся на целых четыре метра… Вся набережная была полным-полна отдыхающими. Одни сидели на скамейках, другие прогуливались вдоль чугунной решетки. Все были нарядно одеты, все любовались красавицей Волгой.

Появление нашей обтрепанной ватаги внесло некоторое оживление, многие удивленно оборачивались в нашу сторону. Впереди печатал шаг великан Николай Викторович со своей выразительной заплатой на коленке. Он вел под руку элегантную Иру. И такая любовь и такое безграничное счастье светилось в глазах молодых мужа и жены.

А вечером, вдосталь налюбовавшись Ярославлем и накупавшись, мы сели отдыхать на пляже возле наших вещей.

Я наконец решился снять с Ленечки порядком ему надоевший «воронечник». Его рана скоро заживет. Еще дня три — и он сможет ходить.

Солнце клонилось к закату. Вода в Волге переливалась зелеными, нежно-голубыми и светло-оранжевыми полосами. Огни зажглись на реке и на том берегу. Проплыл большой пассажирский пароход, весь освещенный огнями, сверкая, как горный хрусталь…

— Для нашего музея пока этого хватит. — Миша мне показал мешочек черепков и бараний рог.

— Миша, возьми в школьный музей Ленечкин «воронечник», — предложила Галя.

Все засмеялись, но Миша совсем серьезно кивнул головой.

— Конечно, возьму, — сказал он, сверкнув своими черными глазами, и начал привязывать «воронечник» к лямкам своего рюкзака.

А вода в Волге заблестела синими и оранжевыми чешуйками, лодки и баржи совсем почернели, словно художник раскрасил их тушью. Небо потемнело, первые звездочки зажглись. Высоко над тем берегом повисло одинокое облачко — тонкая огненно-розовая стрелка.

Мы сидели, молчали, глядели на Волгу и вдыхали ее чистый, живительный воздух. Тихо плескались о песок легкие волны. Я закрыл глаза, прислушался. Из огромного города, пробегая по глади обеих рек, доносились самые различные звуки.

Перекликались пароходы и паровозы, мелодично звонили трамваи.

Оттуда, с верха Волги, слышался далекий и неумолчный шум. То работали день и ночь станки на ярославских заводах — автомобильном и шинном. С верха Которосли тоже слышалась неясная и мелодичная музыка. То жужжали тысячи веретен и бегали невидимые челноки на текстильном гиганте «Красный Перекоп», на котором в юные годы работала первая женщина-космонавт — Валентина Терешкова. А слева, с Крестовой горы, доносился отдаленный лязг экскаваторов и подъемных кранов. Там, на огромной площади, шло строительство нового Ярославля…

А еще откуда-то, из невидимого репродуктора, тоненько пела скрипка…

Я открыл глаза.

Темнели цвета и Волги, и неба, только облачко-стрелка, что протянулось в бесконечной выси, по-прежнему было огненно-розовым.

— Доктор, а вы мне на будущий год дадите справку о здоровье?

Галин вопрос вернул меня из голубого царства мечтаний.

— А тебе, моя проныра, теперь любой врач, не колеблясь, выдаст справку, — посмеиваясь, ответил я.

Николай Викторович посмотрел на часы:

— Пора собираться.

Свернули палатки. Гриша построил отряд, пересчитал и проверил вещи, подошел четким шагом к Николаю Викторовичу.

— Товарищ начальник похода, отряд в количестве двадцати девяти человек выстроен, больных один!

— Поход окончен! — коротко сказал Николай Викторович.

— Ура-а-а-а! — рассыпалось над Волгой, перекатилось по волнам и растаяло где-то у того берега.

Миша в последний раз приставил кулак к губам и прогудел громко и призывно:

— Ту-ту! Ту-ту! Ту-ту!

— До поезда один час, а у нас еще нет билетов! Идемте скорее! — крикнул Николай Викторович, легонько поднял Ленечку и посадил к себе на плечи.

Изыскатели цепочкой, один за другим, скорым шагом пошли следом за начальником похода.

В последний раз оглянулись мы на Волгу. Мириадами огней искрилась черная, сиреневая и темно-лиловая великая русская река.

ТАЙНА СТАРОГО РАДУЛЯ

Глава первая

ОБ ОДНОМ ПОЧТЕННОМ ЧУДАКЕ, О ПРЕКРАСНОМ ВИТЯЗЕ, О СВЕТЕЛОЧКЕ

Было совсем темно. Ветер налетал порывами и злобно выл. В лесу и в овраге скрипели невидимые деревья. Дождь хлестал по лицу, слепил глаза. Внизу под горой шумели волны в реке.

Два мальчика осторожно, ощупью раздвигали мокрые кусты, молча поднимались в гору.

Они видели тусклый свет в крохотном окошке — то ли близко, то ли далеко — и пробирались вперед, не обращая внимания на дождь.

Идти им было трудно: их ноги скользили, невидимые ветви хлестали их по головам. Но впереди мерцал огонек, и они шли один за другим, шли настойчиво и упорно к этому огоньку, изредка глухо перебрасываясь отрывистыми словечками. Тот, кто шел сзади, упал, передний обернулся, помог другу встать. Оба двинулись дальше. Наконец вышли из кустов.

Подойдя к окошку, они увидели худощавого, длинноносого, пожилого дядю в очках. Он сидел посреди тесного дощатого сарайчика, наклонившись над столиком, и писал при свете керосиновой лампы. Мальчики остановились в нерешительности, с интересом начали наблюдать… А дядя в окошке все писал и писал, не отрываясь. Его авторучка быстро бегала по бумаге… Мальчики видели, что слова, как бусы, нанизывались в строчки… Дописав до конца страницу, дядя взял другой лист, опять наклонился…

А дождик, хоть и теплый, все хлестал и хлестал мальчиков по спине, по лицу…

* * *

Жил в Москве детский писатель. Звали его Георгий Николаевич.

Когда-то он окончил медицинский факультет и стал работать врачом в одной из московских детских больниц и тогда же начал писать книги — приключенческие повести для ребят «среднего школьного возраста». Но днем лечить юных пациентов, беспокоиться за их здоровье, а по вечерам забывать о больных и углубляться в свои рукописи он не мог. Надо было выбирать что-то одно. И тогда Георгий Николаевич, после долгих колебаний, подарил свой фонендоскоп одной молоденькой докторше и остался только детским писателем.

Среди других работников пера он слыл чудаком, потому что не только книги писал «для детей среднего и старшего школьного возраста», но еще подружился с одной московской школой, да так подружился, что каждый год на летние каникулы отправлялся с тамошними ребятами, шести — или семиклассниками, в дальний пеший туристский поход.

Считали его чудаком и за другое: он хорошо знал и любил русскую историю. И потому отправлялся с ребятами не в Крым, не на Черноморское побережье Кавказа, где на пляжах нежатся и томятся тысячи взрослых и юных, а водил школьников все больше по старым русским городам.

Перед тем как отправляться в поход, он неизменно говорил своим будущим спутникам:

— Буду вам показывать старину, мне очень хочется, чтобы вы полюбили русскую историю.

Так проводил он лето. А зимой писал книги, исторические повести о тех городах, где побывал с юными туристами, писал о разных приключениях во время походов. Его книги ребята всей страны хорошо знали, читали их с интересом, случалось, писали ему письма, на которые он аккуратно отвечал…

Но годы шли, и все труднее становилось ему напяливать на плечи тяжелый рюкзак. И наконец наступили такие летние каникулы, когда он вынужден был сказать своим друзьям-школьникам:

— Нет, детки, ищите себе другого руководителя похода.

И он остался в Москве и заскучал без ребят. Он становился все более раздражительным и говорил, как ему трудно книги писать. Играло у соседей радио, и у него начиналась головная боль.

В театре, в кино или по телевизору показывали такое, что надо было обязательно пойти посмотреть, а на следующий день он черкал и перечеркивал целые страницы. Постоянно приглашали его в гости, на заседания или совещания, и тогда он с горечью откладывал рукопись и уходил из дому. А то в самый-самый трепетный час, когда вылеплялись удачные строчки, вдруг выпрыгивал самый коварный писательский враг — раздавался звонок телефона.

В конце концов Георгий Николаевич объявил своей жене Настасье Петровне, что работать над новой исторической повестью в условиях московской квартиры он больше не может.

И тогда супруги начали мечтать о том, чтобы купить где-нибудь в тихой деревушке на берегу красивой реки домик, где никто и ничто не будет их отвлекать.

Георгий Николаевич любил читать труды ученых-историков. Однажды, роясь на полках букинистического магазина, он наткнулся на старинную книгу в кожаном переплете — «Легенды и предания Владимирской губернии, записанные со слов местных жителей». Он сейчас же купил увесистый том и за два дня прочел его с начала до конца.

Его привлекла одна поэтичная легенда: «О происхождении древнего села Радуль» (с ударением на первом слоге).

Будто бы там, где находится это село, рос когда-то на высоком правом берегу Клязьмы дремучий сосновый бор. Проплывал мимо на ладьях со своей дружиной некий витязь. Возвращался он с дальнего похода из неведомого царства и вез с собой молодую красавицу жену. Остановился он на берегу под горой возле устья малой речки Нуругды ночевать. Утром вышел из шатра, поднялся на высокую гору, глянул вверх по реке, глянул вниз по реке… Далеко, голубой и широкой дорогой, расстилалась перед ним полноводная Клязьма. Глянул он на тот берег. А там клязьминская зеленая пойма раскинула на многие версты болота да озера, темные ольховые да лозовые рощи. А еще дальше начинались леса и где-то пропадали в синей дымке…

И обрадовался витязь, глядя на такую красоту неописанную, на такой простор великий, и пожелал тут на горе поселиться. Повелел он дружинникам срубить терем высокий, узорчатый, откуда будет видно далеко, и назвал он это место Радуль.

И зажил витязь в том тереме с молодой женой, и была между ними любовь, как у сокола с соколицей.

А потом стали вокруг селиться жители, раскорчевали они ближние леса, распахали землю и начали строить из белого камня то ли церковь, то ли терем. Навезли этого камня многие воза, позвали мастеров-камнесечцев. Стали мастера долотьями да молотками камни тесать, дивные узоры высекать.

А тут нежданно-негаданно беда пришла: некая страшная болезнь пала на землю русскую. Вымирали села и города целиком, до последнего жителя. За одну ночь скончались витязь и его молодая жена и многие радуляне. Осталось то здание — церковь либо терем — недостроенным.

С тех страшных времен прошло много лет. Где стояло то здание, никто не знает; и как звали того витязя и его жену, позабыли.

Вновь стало расти и множиться село Радуль. Жители его построили церковь, но деревянную. Когда же она обветшала, воздвигли другую, высокую и стройную; низ ее был из белого камня, а верх — кирпичный, побеленный. И стоит та церковь вот уже более трехсот лет.

Георгий Николаевич как прочел это предание, так загорелся.

Был он эдаким беспокойным непоседой и решился на следующее лето отправиться с ребятами в совсем маленький и нетрудный поход, отправиться туда, за Владимир, где на берегу Клязьмы находилось то село со столь поэтичным названием.

Вряд ли особенно изменились те края за несколько веков.

Георгию Николаевичу так не терпелось, что он едва мог дождаться летних каникул. Отряд отправился в путь в первых числах июня. Поехали на электричке Москва — Горький. В одном городе слезли, прошли пешком семь километров, наконец прибыли.

И Георгий Николаевич сразу понял, что лучшего места для житья ему не сыскать. Он увидел реку широкую, берег высокий, село на горе с белой стройной церковью XVII века, увидел раздолье на тридцать километров… И вдохнул он полной грудью чистый воздух ближнего соснового леса… И забилось его сердце от радости…

От Москвы было, правда, далековато, но ему не показалось это препятствием.

Домов в селе он насчитал не более тридцати, все деревянные, под железными крышами, поверх срубов обшитые дощечками, покрашенные разными красками, принаряженные тонкой резьбой.

И только самый крайний домик, у заросшего черемухой оврага, оставался бревенчатым и серым, окна его были заколочены, а густой бурьян заполонил весь огород. Георгий Николаевич узнал, что старики хозяева умерли, молодые в ближний город подались, а сам тот невзрачный дом продавался.

Недолго думая вызвал Георгий Николаевич свою Настасью Петровну телеграммой: дескать, приезжай и деньги привози. А пока, в ожидании жены, он поселился со своими юными спутниками в палатках под горой, там, где овраг выходил к берегу Клязьмы.

Приехала Настасья Петровна и пришла в такой восторг от радульской красоты и приволья, что решила не откладывать дела и сейчас же покупать запустелый домик. А через неделю счастливые новоселы переехали на новое местожительство.

Сперва, как вошли, страшно им показалось: в нос ударил затхлый дух плесени и было в двух комнатах и в кухне всего имущества только две лавки, две иконы да огромная русская печка. Ни топора, ни кочерги, ни ведра, ни электричества — ничего самого необходимого.

А со временем все появилось: многое соседи на новоселье понанесли, кое-что прикупили. А старый радульский умелец, известный на всю округу столяр и плотник Илья Михайлович, обшил «в елочку» стены дома, пустил вокруг окон и под крышей затейливую резьбу и покрасил дом нежно-зеленой, салатной, краской.

И зажил Георгий Николаевич с женой в том наполненном всякой хозяйственной всячиной зелененьком домике. Приезжали они еще по мартовскому синему снегу, уезжали глубокой осенью. А через два года к ним присоединилась маленькая внучка Машунька.

Написал Георгий Николаевич в том домике одну книгу, засел за другую, но, увы, и на новом месте не нашлось ему желанного покоя. Нередко заходили к Настасье Петровне словоохотливые соседушки — то кастрюлю попросить, то рубль разменять, то просто так покалякать. Да и сама Настасья Петровна чересчур громко орудовала ухватами и чугунами, а еще громче Машунька играла, прыгала, болтала. Да вдобавок мимо дома с оглушительным треском то и дело проносились мотоциклисты на рыбалку или в пионерлагеря…

А Георгий Николаевич нуждался в такой тишине, как в сурдокамере космонавтов. Ему мешала даже муха, жужжавшая на окне. Вот почему он попросил Илью Михайловича выстроить ему в конце огорода отдельный дощатый кабинет-сарайчик.

Долго старик его убеждал, что от отцов и дедов положено на Руси строить окошками непременно на улицу, а Георгий Николаевич хотел, чтобы глядело единственное окошко его сарайчика на лес и на Клязьму. Он хотел, занимаясь за сосновым столиком, видеть ближние березки и вязы, чтобы никто не мешал ему любоваться дальними просторами заклязьминской поймы.

Илья Михайлович послушался, но одного не мог стерпеть: ведь глухая стена писательского кабинета будет мозолить глаза всем проходящим по улице, а острые на язык соседи засрамят прославленного плотника за такую неказистую постройку. Был старый умелец не только плотником, а и художником-самоучкой. Как-то хозяева ушли в лес за грибами, а он перелез через их забор, забрался в огород с красками и кистями и намалевал на той глухой стене, нельзя сказать, чтобы очень умело, витязя в шлеме. Скакал тот витязь на вороном коне, размахивал мечом, а его алый плащ развевался по ветру.

Был тот витязь, согласно древнему преданию, основатель села Радуль. Илья Михайлович уверял, что еще мальчишкой видел его изображение, высеченное на большом, отесанном, плоском белом камне, и нарисовал по памяти. Валялся тот камень позади радульской церкви, а куда потом пропал, неизвестно.

Когда хозяева вернулись с полными кошелками грибов и увидели свой сарайчик разукрашенным, он так им понравился, что с того дня прозвали они его «светелочкой».

Каждое утро Георгий Николаевич говорил: «Пойду в светелочку работать». А каждый день, ровно в два часа, Настасья Петровна посылала Машуньку с такими словами: «Ступай в светелочку, позови дедушку обедать».

Но все равно и на новом месте не обрел Георгий Николаевич желанного покоя.

В окрестностях Радуля находилось четыре пионерских лагеря: три выше по течению Клязьмы, один ниже по течению. В каждом лагере было по десяти, по двенадцати пионерских отрядов.

Очень скоро пронырливые вожатые прознали, что поблизости поселился писатель, да еще детский, и стали организовывать в его резиденцию экскурсии. Даже соревнование устроили, какому отряду отправляться раньше других.

В первые два лета Георгий Николаевич охотно принимал ребят, рассказывал им о себе, о своих книгах и замыслах, водил юных гостей к церкви, рассказывал историю села.

Но являлись отряды именно в тот «самый-самый трепетный час». Чуть ли не каждый день около полудня подбегала Машунька к светелочке с широко раскрытыми глазами и радостно объявляла:

— Дедушка, опять к тебе пионеры пришли!

Для вожатых эти экскурсии считались «выполнением плана мероприятий», для пионеров они были просто очень интересными походами, а для Георгия Николаевича нагрянуло настоящее бедствие.

Отрядов-то в четырех лагерях было больше сорока, и Георгий Николаевич, вздыхая, по два раза в день откладывал рукопись и покорно шел к своим юным гостям.

Настасья Петровна забеспокоилась: ведь он совсем забросил свой литературный труд.

А Георгий Николаевич утверждал: хотя самое главное для него создавать книги, но как детский писатель он обязан время от времени встречаться со своими юными читателями.

— Какое там время от времени! — негодовала Настасья Петровна.

Потихоньку от мужа она разослала начальникам всех четырех лагерей прямо-таки умоляющие письма с красноречивой просьбой: «Нельзя ли, чтобы отряды являлись не в утренние часы, а во второй половине дня? А то из-за ваших пионеров мой муж совершенно прекратил работать над новой повестью».

Но после обеда в лагерях бывает тихий час, а после тихого часа купание, а потом разные кружки, а потом ужин, а распорядок дня не меняется ни при каких условиях…

И пионеры прекратили свои экскурсии к Георгию Николаевичу.

Он не мог понять, в чем тут было дело, заскучал без юных гостей и даже начал беспокоиться… Зато работа над новой повестью о владимирской старине пошла на лад.

Георгий Николаевич распределил свой день строго по расписанию. С утра он забирался в свою светелочку, после обеда гулял с Машунькой, потом опять работал в светелочке — случалось, даже по вечерам, при свете керосиновой лампы.

Глава вторая

ВЕЧЕРНИЕ И НОЧНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЯ ДОЖДЯ И ПОСЛЕ ДОЖДЯ

Вот перед чьим единственным во всем селе освещенным окошком остановились в нерешительности два мальчика в тот непроглядный дождливый вечер, когда Георгий Николаевич спокойно сидел за своим столиком, наклонившись над рукописью.

Наконец один из мальчиков сделал два шага вперед и прильнул лбом к оконному стеклу.

Стекло слегка хрустнуло…

Самое страшное на свете — это неожиданность. Георгий Николаевич вздрогнул. Лицо в окошке ему показалось огромным, размером с тарелку. Это была рожа половчанина, дикого кочевника, какие в XII веке наскакивали на города и села Южной Руси, жгли дома и землянки, уводили несчастных в плен. Мокрые растрепанные волосы закрывали приплюснутый к стеклу лоб. На мокрой щеке запеклась кровь. Огромные, круглые, черные глазищи уставились на столик с бумагами.

Георгий Николаевич испугался только на одно мгновение. В следующее мгновение жуткая рожа в окне превратилась в симпатичную рожицу самого обыкновенного мальчика, притом прехорошенького.

Мокрый клок черных волос и правда закрывал лоб, на мокрой щеке и правда запеклась кровь, а большие и черные круглые глазищи сверкали, как два уголька, и смотрели не с угрозой, а с неизъяснимой мукой.

— Фух! — Георгий Николаевич никак не мог отдышаться, его язык онемел.

Тут при свете лампы он увидел за спиной загадочного юного пришельца темную фигуру другого мальчика, чуть повыше и потоньше.

Он решил, что это жители ближайших? пионерских лагерей. Они заблудились, вышли на его огонек. Сейчас их ищут; возможно, из города вызвана милиция. Люди в такой дождь прочесывают лес, с ума сходят от беспокойства. Как плохо, что в селе нет телефона!

Наконец он заставил себя говорить:

— Из какого вы лагеря?

— Щавелю объелся, щавелю объелся… — с безысходным отчаянием бормотал мальчик.

— Из какого вы лагеря, спрашиваю я вас!

— Погибает, умирает… — повторял мальчик. — И еще Галя тяжело ранена и ногу сломала.

Эти слова Георгий Николаевич сразу понял. Ого, нужна медицинская помощь! Он выскочил из светелочки, зажег электрический фонарик, открыл заднюю калитку.

Мальчики тотчас же подбежали к нему.

— Где раненая девочка? — спросил он.

— Вот она. — И тут испугавший его мальчик показал на своего товарища.

Георгий Николаевич осветил фонариком лицо этого другого. Перед ним действительно была девочка в синих спортивных штанах. Ее светлые мокрые волосы курчавились вокруг головы, глаза смотрели на него с мольбой и надеждой.

— Раз бегаешь, значит, ногу не сломала, — буркнул он. — Где ранена?

Кудрявая девочка нагнулась и показала на коленку. При свете фонарика Георгий Николаевич различил пятнышко крови на ее штанине.

— Идемте в мой дом. Я вам обоим окажу медпомощь, а то дождь нас совсем вымочит.

Открыв калитку, он хотел пропустить ребят вперед, но они не трогались с места.

— Дяденька, с нами пойдемте… Он тут под горой, совсем недалеко, — слезно просила девочка. — Он щавеля очень много съел.

— Это кто, ваш теленок или козленок?

— Да нет, это наш воспитатель — наш начальник похода.

— Воспитатель? Начальник похода? — Георгий Николаевич выпрямился, замотал головой, чтобы стряхнуть воду со лба. — Ничего не понимаю. Кто же вы такие? Откуда?

Девочка затараторила необыкновенно быстро:

— Мы — московские туристы из школы-интерната. Мы пошли в дальний поход, идем уже пять дней. Нас тридцать ребят. Наши палатки внизу у реки, совсем близко. Наш начальник похода, Петр Владимирович, щавелем объелся, у него живот очень болит. Мы, ночные дежурные, увидели ваш огонек на горе, поднялись, хотели «скорую помощь» найти. — Тут девочка показала на мальчика: — Он щеку в кустах оцарапал, а я упала. Меня Галей зовут, а его — Мишей. Да идемте же!

До сознания Георгия Николаевича наконец дошел смысл этих слов. Но он решил, что страдания легкомысленного начальника похода столь же преувеличены, как тяжелая рана девочки и перелом ее ноги.

— Вот что, юные туристы, не спорьте, — достаточно твердо сказал он. — Идемте сейчас ко мне. Я врач. Я посмотрю, какая у тебя, Галя, рана.

Девочка вдруг встрепенулась, подскочила к нему.

— Вы доктор? Вы настоящий доктор? — спрашивала она.

— Скорее бывший, чем настоящий, — улыбнулся Георгий Николаевич. — Но бинтовать я не разучился.

— Нет, не нас лечить, не нас, а нашего начальника! — умоляла Галя.

— Дойдет очередь и до него, — оборвал Георгий Николаевич и обернулся к Мише: — Я помажу йодом твою щеку. Потом мы с тобой наденем плащи, и я пойду к вашему начальнику похода.

…Настасья Петровна встретила всех троих на кухне и всплеснула руками:

— Уму непостижимо! Свыше моих сил!

Только тут обнаружилось, что вся правая сторона костюма Гали, от плеча и до ступни, была сплошь покрыта грязью и блестела при свете электрической лампочки. Так лоснятся на солнце поросята, когда вылезают из лужи.

— Сейчас же снимай штаны и курточку! — загремела Настасья Петровна.

Галя вся сжалась. В поисках защиты взглянула на Мишу.

— Ну подожди, подожди! Нельзя же так сразу. — Георгий Николаевич попытался успокоить жену и повернулся к Гале: — Задери штанину.

Ссадина под коленкой оказалась совсем пустяковой. Он пошел за бинтом и йодом. Тем временем Настасья Петровна включила электроплитку и поставила на нее большую кастрюлю с водой.

— Где же это вы так испачкались? — спрашивал Георгий Николаевич Галю, перевязывая ее коленку.

Девочка объяснила, что упала, когда взбиралась на гору. Она проехалась на боку по скользкой тропинке.

Георгий Николаевич промыл также Мишину ссадину и украсил его щеку коричневой кляксой йода; одновременно он постарался объяснить Настасье Петровне, откуда ребята взялись и как они к ним попали.

— Мамочки ваши, наверно, дурные сны сейчас видят, — проворчала она.

— Ну пойдемте к нашему Петру Владимировичу! — настаивала Галя.

— Никуда ты не пойдешь! — резко оборвала ее Настасья Петровна. — Для чего я воду греть поставила? Я тебя сейчас купать буду. Ты у нас ночевать останешься.

Галя вся передернулась, захлопала мохнатыми ресницами.

— Я обязана стеречь больного! — звонко выпалила она. — Не беспокойтесь, у меня есть во что переодеться, у меня парадная пионерская форма — красный галстук, белая блузка и плиссированная юбка.

— Не пущу — и весь разговор! — отрубила Настасья Петровна. — Просто уму непостижимо — плиссированная юбка в такой дождь!

— Галя, ты мою жену все равно не переспоришь, — сказал Георгий Николаевич. — Но учти: она только делает вид, что сердится. Тебе же она хочет помочь, тебя же хочет получше устроить. Переночуешь у нас, а утром побежишь к своим.

— Нет, нет, нет! — Галя упрямо мотала кудрявой головой.

Тут до сих пор молчавший Миша сверкнул черными глазами, оттопырил верхнюю тонкую губу и произнес тоном важного начальника:

— Галя, как ответственный ночной дежурный разрешаю тебе покинуть свой пост и остаться в этой квартире.

И Галя тотчас же покорилась.

Георгий Николаевич надел резиновые сапоги и плащ, Настасья Петровна дала Мише свой малиновый, с капюшоном. Она вышла следом за мужем на крыльцо и напомнила ему:

— Та глава, которую ты никак не можешь закончить, кажется, опять забыта в светелочке?

— Ничего с ней не случится, пускай там переночует, — кинул он на ходу, открывая заднюю калитку, и в сопровождении Миши начал спускаться вдоль оврага по скользкой, заросшей кустами тропинке.

Дождь тем временем перестал, но часто и дробно капало с веток. Наверно, нигде в мире не пахло так упоительно, как в том овраге после дождя, да еще когда цвела черемуха. Георгий Николаевич светил фонариком. Осыпанные белыми гроздьями деревья едва выступали из кромешной тьмы. Полной грудью взрослый и мальчик вбирали в свои легкие чистейший озон, смешанный с тонким, чуть пряным запахом черемухи. Было совсем тепло и тихо. Лишь капли падали с веток: кап-кап-кап…

И вдруг совсем близко, в двух-трех шагах, защелкал соловей. Георгий Николаевич направил в черные кусты луч фонарика, соловей замолк, но тотчас же где-то в лесу за оврагом его песню перенял другой, потом третий…

— Какие это птички так хорошо поют? — спросил Миша.

— А ты разве не знаешь? Это же соловьи.

— В первый раз в жизни слышу, — признался он.

— Эх ты, московский мальчик! Миша обиделся.

— Мы уже пять дней как в походе, — сказал он, — очень много чего узнали, а вот про соловьев не успели.

Наконец оба спустились, вышли из оврага. Георгий Николаевич увидел догоравший костер и при его слабом свете различил темные очертания молчаливых палаток. Он насчитал их шесть.

— Вот тут. — Миша указал на самую крайнюю.

Внутри палатки было совсем сухо, только душно. Георгий Николаевич посветил фонариком и увидел мужчину, который лежал, закинув обнаженные мускулистые руки за голову. Под складками одеяла угадывалось его атлетическое телосложение и огромный рост.

У стенок палатки, поджав колени к подбородку, сидели две девочки и мальчик. Одна девочка была светловолосая, длиннолицая; другая, наоборот, круглолицая, толстая и краснощекая, в обычное время, видно, очень веселая и смешливая. И мальчик был такой же круглолицый, толстый и такой же смешливый. Но сейчас все трое выглядели хмурыми, осунувшимися.

Мужчина не спал; его русые, зачесанные назад волосы открывали широкие потные виски. От света фонарика он поморщился.

— Что с вами? — спросил Георгий Николаевич и поставил ему градусник.

Больной не отвечал. Его тусклые, словно налитые мутной водой глаза безучастно глядели куда-то в пространство.

— Что с вами? — повторил Георгий Николаевич свой вопрос. — Учтите, я врач.

Мужчина с усилием приподнялся на локтях.

— Выйдите отсюда, — коротко сказал он ребятам. — Я вас потом позову…

— Как же это вы, Петр Владимирович, так неосторожно! — упрекнул его Георгий Николаевич, оставшись вдвоем с больным. — В большом количестве щавелевая кислота вредна для организма.

— Это ребятам я наврал про щавель, чтобы не беспокоились. А на самом деле, доктор, беда. Все нутро переворачивается, даже ногой не могу пошевельнуть.

Георгий Николаевич начал щупать его живот.

— Тут болит? Тут болит? Вот тут? — спрашивал он.

— Да, тут. Вот не вовремя! Подозреваю, аппендицит у меня. Так, доктор?

Георгий Николаевич молчал. Молчал и Петр Владимирович. Вдруг больной повернул голову и спросил:

— А вы тут недалеко живете?

Георгий Николаевич в нескольких словах объяснил, кто он такой и как поселился в этом селе.

Петр Владимирович неожиданно приподнялся на локтях.

— Так вы только раньше работали врачом, а теперь вы писатель? К тому же детский? — воскликнул он. — И ваши книги ребята читали?

— Возможно, читали.

— А вы любите ребят?

— Раз я пишу для них, конечно, люблю… Пора было вынимать градусник.

— Ого! Тридцать восемь и пять! — воскликнул Георгий Николаевич. — Раз сильнейшая боль в правой нижней части живота, действительно острый аппендицит. Надо немедленно в город, в больницу на операцию.

И во второй раз за сегодняшний день он пожалел, что вблизи нет телефона.

Что же делать? До города семь километров, до ближайшего пионерского лагеря — три. Он решил попросить кого-нибудь из радульских парней довезти его до лагеря на мотоцикле, поднять там тревогу — или раздобыть машину, или дозвониться до города, до «скорой помощи».

А пройдет ли в село после такого дождя машина, даже грузовая?

— В Москве не чувствовал никаких признаков, — с усилием говорил между тем Петр Владимирович. Видно, каждое слово причиняло ему боль. — Ребята никогда раньше не были в походе. Иные девчонки едва волокли свое барахлишко. Я и забирал от них лишнее, да к себе в рюкзак… Килограммов на сорок набрал. Ведь их, пострелят, у меня целых тридцать. — Не говорите, не волнуйтесь, — удержал его Георгий Николаевич. — Сейчас не они, а вы на первом месте. О ребятах, пожалуйста, не беспокойтесь. Завтра же с утра я пойду и их устрою. Обстоятельства столь исключительны, что в любом из окрестных пионерских лагерей их приютят на недельку-другую. Вы лучше скажите, сколько в вас весу.

— Сто килограммов.

— Гм! Ну вот что, я пойду искать какой-нибудь транспорт, а сейчас вас надо вытащить на свежий воздух. И самое главное — не волнуйтесь.

Он выполз из палатки. Два мальчика и две девочки молча сидели у костра. Они подложили хворосту в огонь, и пламя ярко разгорелось. Лица ребят были насупленные, не по-детски серьезные.

Георгий Николаевич не стал им разъяснять об опасном состоянии их воспитателя, предупредил только, что скоро вернется.

Вместе они выбрали местечко повыше, невдалеке от костра, кое-как перетащили туда больного и положили его на одеяла.

Георгий Николаевич собрался было уходить, как высокая, белокурая, длиннолицая девочка в обтянутом спортивном костюме бесцеремонно загородила ему дорогу.

— Простите, гражданин, но мне, как командиру туристского отряда, необходимо знать… — Голос у девочки был сухой, самоуверенный. — Ответьте мне, пожалуйста, Галя сама напросилась у вас ночевать или это вы ее позвали? — обидчивым тоном спросила она.

— Сейчас не до Гали, надо вашего начальника вылечить! — оборвал Георгий Николаевич девочку, повернулся и стал подниматься по тропинке, скрытой в кустах.

Издали он слышал, что ребята у костра о чем-то оживленно и горячо заспорили.

Опять опьяняющий озон, смешанный с ароматом черемухи, струями полился в его легкие, опять соловьиный хор обрушил на него свои трели…

Но ему было не до лесных запахов, не до лесных песен. Он думал об опасно заболевшем человеке, когда дорог каждый час.

* * *

Между тем все в палатках проснулись, выползли наружу. Весь туристский отряд собрался. Лица у ребят при мерцающем свете костра были тревожные. Многие дрожали не от холода, а от нервных переживаний.

Петр Владимирович лежал на одеялах и глядел на небо. Мальчики и девочки разместились вокруг. Он им объявил, что у него аппендицит и сейчас его отправят в больницу, а их устроят в пионерлагерь.

— Мне трудно говорить от боли… Будьте мужественны, стойки. Через неделю я вернусь совсем здоровым, — закончил он свою речь.

Все молчали. Иные девочки кусали губы, едва сдерживаясь от слез.

— Не хотим в пионерлагерь! Здесь останемся! — первым сказал Миша.

И тут все до одного дружно повторили:

— Здесь останемся!

— Обещаю вам: дисциплина будет на самом высоком уровне, — сказала длиннолицая девочка, командир отряда.

— А на купанье я буду командовать — во! — подхватил Миша.

— Подождите, я подумаю, — проговорил Петр Владимирович, кряхтя от боли.

Ребята потихоньку переговаривались, гудели, как пчелы в потревоженном улье.

«Обещаете?… Обещаю!.. Обещаем!..» — долго еще слышалось у костра.

* * *

Георгий Николаевич тем временем подошел к своему дому. К его удивлению, в окнах светилось электричество. Настасья Петровна не спала. Она стояла к нему спиной, наклонившись над корытом, и стирала Галины вещи. На столе он увидел початую коробку шоколадных конфет, которая еще с весны береглась «про черный день».

— А девочка где? — спросил он жену.

— Выкупала ее в корыте, теперь спит. — И она показала на русскую печку.

Под самым потолком на подушке лежала кудрявая, светлая Галина голова. Ее длинные мохнатые ресницы доходили чуть ли не до половины щек.

Настасья Петровна, продолжая стирать, молча выслушала взволнованный рассказ мужа. Узнав, что он собирается идти звонить, вызывать «скорую помощь», она повернулась от корыта.

— Никуда ты в пионерские лагеря ночью не пойдешь! — не допускающим возражений голосом сказала она. — После такого дождя никакая машина к нам не доберется.

Георгий Николаевич хотел было ей возразить, что человек, может быть, умирает, что ждать — преступление.

— Иди и разбуди Илью Муромца, — продолжала она. — Только он один и сумеет довезти. А сам пристроишься на запятках. Да скорее иди! И знаешь, как будить старика? Посвети своим фонариком ему в окошко.

Илья Михайлович, тот, которого Настасья Петровна назвала Ильей Муромцем, славился по всей радульской округе не только как искусный плотник и художник-самоучка, но еще и обладал мотоциклом повышенной мощности, да еще с коляской. Был он с виду, несмотря на свой преклонный возраст, настоящим богатырем.

Его тезка — прославленный во многих былинах старший богатырь Земли русской — в летописях, однако, не упоминается. Многие ученые вообще сомневались: а существовал ли на самом деле в десятом столетии такой крестьянский сын, уроженец села Карачарова возле города Мурома?

Насчет того богатыря — был ли он или не был — неизвестно, а вот в селе Радуль и сейчас, в двадцатом столетии, живет старик, которого за глаза все его односельчане зовут Ильей Муромцем.

Но с недавних пор случилась с ним беда: он совсем оглох. Вот почему Настасья Петровна и посоветовала его будить с помощью фонарика.

Подойдя к дому старика, Георгий Николаевич пустил яркий луч в окошко и заиграл им по стенам и потолку.

— Кто там фулюганит? — услышал он заспанный сердитый голос.

Увидев знакомое лицо, Илья Михайлович выскочил из двери. Георгий Николаевич осветил его фонариком и невольно улыбнулся — уж очень комично выглядел старик на фоне своего резного, как на боярском тереме, крыльца: высокий, лохматый, с седой бородой, в майке, в трусах и босиком.

Георгий Николаевич складывал ладони трубочкой, вопил старику в ухо на все село — безрезультатно. Они зашли в дом. Пришлось нацарапать огрызком карандаша:

«Человек у Клязьмы под оврагом умирает. Надо сейчас доставить его в больницу».

Илья Михайлович не торопясь извлек очки из комода, не торопясь надел их на нос, но как только прочел записку, так выпрямился, расправив свои широкие богатырские плечи.

— Мигом доставлю, — сказал он. — Только знаешь какое дело… Ведь у меня права-то отняли. Придрались такие-сякие, говорят: «Ты, дед, слышишь не шибко важно». Я теперь на своем коньке только что сено да дрова вожу, а в город ездить опасаюсь. Ну, да была не была! Время ночное, авось проскочим.

Через пять минут старик вывел своего «коня» из сарая. И еще через пять минут с треском, чиханием и ревом, подпрыгивая на кочках, двое на мотоцикле помчались вдоль села, провожаемые лаем собак. Яркая фара освещала им путь. Возле церкви был отлогий спуск к реке, они повернули налево, вновь повернули налево, покатили вдоль берега, наконец подъехали к палаткам.

Георгий Николаевич оглядел ребят, собравшихся вокруг своего воспитателя.

Все были в одинаковых синих, обтянутых спортивных костюмах. Не сразу он мог отличить мальчика от девочки.

Приехавших встретили встревоженные, но исполненные надежды лица и голоса:

— Ему лучше! Нашему Петру Владимировичу лучше. Может, не надо в больницу?

— Действительно, резь в животе не такая зверская, — сказал больной.

— Нет, Петр Владимирович, немедленно повезем вас в город, — как можно решительнее возразил Георгий Николаевич.

Расталкивая ребят, вместе с Ильей Михайловичем он подошел к больному.

— Вы говорили мне, что очень любите ребят и любите возиться с ними? — спросил его Петр Владимирович.

— Да, говорил, — подтвердил Георгий Николаевич, не совсем понимая, куда тот клонит.

— И вот потому, что вы любите возиться с ребятами, я сейчас очень серьезно продумал одно дело. Я выслушал мнение отряда, мнение единодушное, — продолжал Петр Владимирович. — Отряд останется жить здесь, в палатках. А вас, как верного ребячьего друга, я решаюсь просить: ну хоть одним глазком за ними поглядывайте.

Петр Владимирович говорил спокойно, веско, видимо, боли и правда уменьшились.

— Деньги у них есть, продукты частично есть, частично покупать будут. Они в интернате к самостоятельности привыкли. Ничего с ними не случится. А самое главное, они мне обещали, дали честное пионерское, что дисциплина у них будет, как на космодроме. Галя, подойди сюда! — позвал он.

Подошла высокая, белокурая, длиннолицая девочка, та, что раньше выказывала недовольство, почему другая Галя, кудрявенькая, осталась ночевать в доме писателя на печке.

Петр Владимирович указал на эту высокую девочку.

— Она командир отряда. Есть еще звеньевые. Миша — вы с ним познакомились — он физрук.

Девочка, сжав губы, подняла голову.

— Не сомневайтесь, дорогой начальник похода, — самоуверенно отчеканила она, — я их заставлю себя слушаться!

— Не «заставлю», а сознательно. Сколько раз я тебе повторял — сознательно, — поморщился больной. Видно, боли опять возобновились.

— Буду заходить к вашим ребятам, каждый день буду, — обещал Георгий Николаевич. — Вот только…

— Что только? — забеспокоился Петр Владимирович.

— Ведь я же над новой повестью работаю. С утра до обеда, до двух часов, я занят.

Георгий Николаевич говорил не очень решительно. Он хотя сознавал, что будущая повесть для него самое главное, но нельзя же тринадцатилетних оставлять одних. В душе-то он ликовал. Пионеры из лагерей ходить к нему почему-то перестали, и в последнее время он совсем заскучал без ребят. А тут неожиданно привалила новая дружба. Но его очень смущало: а что скажет Настасья Петровна? Не так будет легко ее убедить, что эта дружба с отрядом туристов нисколько не помешает: наоборот, добавятся свежие материалы для следующих произведений.

Словом, Георгий Николаевич согласился присматривать за ребятами, но только с двух часов и до вечера. Он добавил, что любит не только детей, но и русскую историю и постарается заинтересовать стариной своих новых друзей.

Однако подробности самостоятельной жизни юных туристов они обговорить не успели. Георгий Николаевич почувствовал, что его кто-то тронул за рукав. Он оглянулся, увидел Илью Михайловича.

Старик сейчас и правда выглядел, как Илья Муромец с картины Васнецова — в шлеме мотоциклиста, высокий, дородный, могучий, — тот, что дубы с корнями выворачивал. Богатырь нетерпеливо теребил свою седую бороду.

— Чего еще языком чесать. Поехали, — сердито проворчал он.

Ему, видно, надоело ждать: ведь он, бедный, ничего не слышал.

Ребята хотели приподнять Петра Владимировича. Богатырь легонько их отстранил, один поднял больного, словно мальчика, и бережно втиснул его в коляску мотоцикла на постеленные одеяла. Георгий Николаевич примостился на багажнике, обняв могучего водителя за поясницу.

Мотор затрещал, зафыркал.

И тут ребята не выдержали. Все до одной девочки, в том числе и строгая командирша отряда, принялись плакать.

Мотоцикл взревел, заглушая плач девочек, и тронулся…

Илья Михайлович вел машину осторожно. Выбирая дорогу, он то и дело сбавлял скорость. Несколько раз по пути и ему и Георгию Николаевичу приходилось слезать, проталкивать стреляющий мотоцикл через грязь, вновь пробиваться дальше, буксуя и кашляя, разбрызгивая лужи. Черные очертания развесистых сосен, острые пики елей на какой-то миг выскакивали из тьмы, выхваченные лучом фары…

Не обращая внимания на трудности дороги, Илья Михайлович рассказывал, как он, пожилой солдат, во время войны служил в санитарной команде и вытащил с поля боя тридцать девять раненых, за пять лет был награжден многими орденами.

— Сейчас сорокового бойца доставляю, — говорил он. — Ну, в ту пору хлопотнее бывало — тащишь на своем горбу, а фриц из пулемета строчит.

Наконец они выбрались из леса на асфальтовую дорогу. Вдали показались огни города. Подъехали к больнице. Дежурный хирург, молодой и, кажется, энергичный, тотчас же распорядился нести Петра Владимировича прямо на операционный стол.

На обратном пути Илья Михайлович вел машину по городским улицам осторожно, с оглядкой — вдруг еще на милиционера нарвешься, прав-то у него не было. Зато как миновали последние здания, показал он свою былую солдатскую удаль. Мотоцикл с тарахтеньем и ревом помчался со скоростью ракеты, прыгая по глубоким колеям и поперечным ребрам корней. И опять свет фары выхватывал из таинственной тьмы вихрем проносившиеся назад черные сосны и блестящие лужи.

Глава третья

ДИСЦИПЛИНА У НИХ — ВО!

— Вставай, вставай, Лентяй Иванович! Галя давно убежала к своим, а ты все спишь.

Георгий Николаевич догадывался, почему Настасья Петровна его торопит. Ей хочется, чтобы он пораньше забрался в светелочку и засел за свою рукопись.

— Только на рассвете удалось уснуть. Это свыше моих сил! — жаловалась жена.

Нет, она и не думала о его рукописи, а «безумно беспокоилась» о незнакомом ей человеке. Надо узнать, как прошла операция да как самочувствие больного. А сейчас соседский парень, тракторист Алеша Попович, едет на мотоцикле в город: вот-вот он подкатит к их крыльцу. К тому же нужно купить постное масло и колбасу.

Словом, ввиду столь исключительных обстоятельств Георгий Николаевич должен отложить свою рукопись до завтра, а сейчас отправиться с Алешей в город.

Он выпрыгнул из-под стеганого одеяла, быстренько оделся и умылся.

Едва успел позавтракать, как подъехал удалой богатырь. Настасья Петровна вручила мужу пустой рюкзак, он вскочил на багажник мотоцикла и помчался в город, обнимая сзади костлявые Алешины бока.

С самого детства, еще со школьных лет, Алешу прозвали в селе Поповичем. Был он коренным радульским крестьянином, колхозным трактористом, никаких лиц духовного звания среди его дедов и прадедов не числилось, а походил он на своего знаменитого тезку, храброго богатыря и девичьего пересмешника, разве что могучим телосложением да веселым, несколько легкомысленным характером.

На свое прозвище он нисколько не обижался, наоборот, даже гордился им, особенно с тех пор, как узнал от Георгия Николаевича, что Алеша Попович не только известный по былинам прославленный русский витязь, победитель половецкого вождя Тугарина Змеёвича, а действительно живший в XIII веке храбрый дружинник Ростовского князя Константина, старшего сына Всеволода Большое Гнездо; о нем даже в летописях упоминается.

Еще больше загордился радульский тракторист, когда узнал, что Георгий Николаевич пишет историческую повесть, в которой действие происходит во Владимиро-Суздальском княжестве XII–XIII веков. Там упоминается о подвигах Алеши Поповича. Встречаясь с писателем, радульский богатырь неизменно заговаривал с ним о своем знаменитом тезке и на разные иные исторические темы.

Но на этот раз, не оборачиваясь к своему сидевшему на багажнике мотоцикла пассажиру, он начал совсем о другом: стал рассказывать, как его послали работать на бульдозере на другой берег Клязьмы, как в пойме он расчищает от кустарника угодья. Да за два года работы машину пора ставить на капитальный ремонт. Он и едет в город, в дорожное управление, присмотреть новый бульдозер, более мощный, который обещали колхозу предоставить во временное пользование. Алеша настойчиво звал своего пассажира посмотреть, как он крушит густые заклязьминские заросли.

Георгий Николаевич давно не был на той стороне реки и с готовностью пообещал. У Ильи Михайловича есть лодка, придется его попросить перевезти через Клязьму.

На этом они расстались у ворот городской больницы.

Георгию Николаевичу повезло: он встретил того молодого хирурга, который как раз возвращался с ночного дежурства.

Тот ему рассказал, что операция прошла успешно, все в порядке. Счастье, что доставили больного вовремя; если бы на несколько часов позднее, то… А теперь наверняка через неделю, самое большее через десять дней пациента выпишут. Однако видеть его нельзя: в городе зарегистрированы случаи гриппа и в больнице сейчас карантин.

Георгий. Николаевич не стал дожидаться Алешу и от последней автобусной остановки зашагал домой пешком.

Дорога вошла в лес. Вымытые дождем березки посвежели, звонко перекликались зяблики, вдали печально куковала кукушка. Рюкзак с покупками нисколько не оттягивал плечи.

Георгий Николаевич каждый день много ходил пешком, и не только ради здоровья. Он говорил, что самые удачные выражения, отдельные словечки-находки для будущей повести рождаются чаще всего именно во время ходьбы.

Но сегодня ему было не до этих словечек, он торопился домой. Треволнения с Петром Владимировичем благополучно закончились, но ребячье стадо осталось без пастуха. А пока не выздоровеет начальник похода, он вроде бы нанялся быть таким пастухом. Сейчас ему хотелось как можно скорее увидеть юных туристов, узнать, что они делают, рассказать им о благополучной операции их любимого воспитателя, обрадовать их.

Встречая в Москве друзей и даже малознакомых, Георгий Николаевич всегда им красноречиво расписывал радульские красоты и всех зазывал к себе в гости. Знакомые пожилые обычно только обещали приехать и, наверное, тут же забывали свои обещания.

Зато молодежь с энтузиазмом принимала приглашения, являлась иногда толпами: студенты, школьники старших классов — случалось, и вовсе незнакомые. Они приходили пешком, приезжали на машинах, на велосипедах, приплывали на байдарках. Веселые, шумные, жизнерадостные, гости с интересом слушали рассказы Георгия Николаевича об истории Радуля, восторженно любовались радульскими окрестностями, деревянной резьбой на здешних домах.

Ночевали они обычно в палатках на берегу Клязьмы, иногда на его веранде, или в бане, или даже в светелочке, а утром сердечно прощались с гостеприимными хозяевами, обещая непременно, непременно приехать, приплыть или прийти пешком еще и еще раз.

Эти неожиданные нашествия разнообразили жизнь писателя и его жены. В такой суматошный день Георгий Николаевич объявлял самому себе выходной и всегда бывал этим очень доволен. Бывала ли так же довольна Настасья Петровна? Не всегда. Она беспокоилась, не помешают ли очередные приезжие его творческим занятиям.

О тех гостях не приходилось особенно заботиться — они сами находили себе занятия и удовольствия: обед готовили, рыбу ловили, ходили за грибами, играли в мяч.

Но эти, теперешние юные туристы не были такими самостоятельными гостями.

Возвращаясь сейчас из города, Георгий Николаевич чувствовал некоторое беспокойство: а как ребятки провели ночь? А не случилось ли с ними чего-нибудь? А что они будут сегодня делать?

Добравшись до своего дома, он отдал Настасье Петровне покупки, в двух словах рассказал ей о здоровье Петра Владимировича и поспешил к реке.

Тропинка, по которой он вчера ночью спускался к туристскому лагерю, за день успела подсохнуть, он прибавил шагу и через минуту очутился в устье оврага, где раскинулись палатки, но, к своему удивлению, никого там не увидел.

Ага, вон где они! С Клязьмы доносились крики и визги, порой резкие свистки.

Он знал, что строжайшие инструкции правил купания детей беспощадны: взрослые стерегут на берегу; по сигналу свистка одновременно залезают в воду десять ребят на десять минут; отплывать за огороженное вешками пространство запрещается; взрослые смотрят во все глаза. По сигналу свистка купающиеся должны немедленно выбегать из воды и выстраиваться в ряд, взрослые их считают.

«Любопытно, а мои детки соблюдают ли беспощадные инструкции?» — спросил самого себя Георгий Николаевич. Он остановился в некотором отдалении, начал наблюдать.

Девочки в ярких купальниках сидели и стояли, ожидая очереди. Мальчики в трусах или в плавках барахтались в воде, а вместо взрослого дяди на берегу стоял в одних красных плавках черноглазый Миша.

Если кто осмеливался заплыть за установленные в воде вешки, он яростно свистел, кричал и командовал:

— Васька, куда полез? Игорь, ближе к берегу! «Какова дисциплинка!» — поразился Георгий Николаевич.

Он вспомнил, что Миша является физруком туристского отряда, и с интересом продолжал смотреть. Тут физрук свистнул и скомандовал:

— Девочки, приготовиться!

Девочки в разноцветных купальниках, голоногие, стройные, в пестрых резиновых шапочках, тотчас же встали рядком. Георгий Николаевич поискал глазами Галю, ту, что у них ночевала, но ее не было.

Миша засвистел еще пронзительнее. Мальчики неохотно послушались и один за другим вылезли на берег.

— Девочки — в воду! — скомандовал физрук.

Все они с криками прыгнули в реку, забарахтались, завизжали, забрызгались.

Георгий Николаевич потихоньку приблизился к Мише.

Бдительный физрук не видел его. Он стоял нагнувшись, оттопырив верхнюю губу и не отрываясь следил за резиновыми шапочками, мелькавшими в сверкающих на солнце брызгах.

Георгий Николаевич шагнул к нему и скороговоркой проговорил:

— Послушай, я был в городе. Петру Владимировичу сделали операцию. Он скоро поправится.

Миша тут же обернулся, расширил свои и без того круглые черные глаза.

— Правда, правда?

— Ну конечно. Через неделю его выпишут.

Тут Миша засунул два пальца в рот и так свистнул, что совсем оглушил Георгия Николаевича.

— Да перестань же, Соловей-разбойник! — закричал тот и, закрыв уши ладонями, пошел от ребят вдоль берега.

Разноцветные девочки выскочили из воды, окружили Мишу; к ним присоединились мальчики. И Миша, размахивая голыми руками, начал рассказывать.

Все запрыгали, радостно закричали и тут же помчались догонять Георгия Николаевича.

И он снова рассказал, уже подробнее, как ездил в город узнавать о здоровье Петра Владимировича.

Конечно, все пожелали идти на свидание с любимым воспитателем, идти сегодня же после обеда. Нет, долго дожидаться. Идти теперь же, немедленно! Так им хотелось его видеть.

— Ребята, должен вас огорчить, — сказал Георгий Николаевич.

И он объяснил, что в городских больницах из-за гриппа сейчас карантин, значит, свидания категорически запрещены. И никакую передачу для больного, только что перенесшего операцию, конечно, не примут.

Словом, он сумел доказать ребятам, что идти в город в течение ближайших трех дней не было никакого смысла.

У всех потускнели и вытянулись лица.

— У-у-у, выдумают всякое!.. Вот еще какие порядки!.. Безобразие! — ворчали и негодовали многие.

Тут длиннолицая Галя, командирша отряда, выступила вперед и сказала:

— Спокойствие! Спокойствие! Через пять минут созывается заседание штаба похода.

И тотчас же все подтянулись, присмирели, сдерживая чувства.

Галя повернулась к Георгию Николаевичу.

— Благодарим вас за вашу заботу о нашем любимом начальнике похода, — произнесла она.

Георгий Николаевич понял, что выслушал сейчас очень вежливый намек: — дескать, спасибо вам за ваше внимание, но теперь вы свободны, на заседание штаба вас не приглашаем.

А собственно говоря, зачем ему сейчас оставаться на какое-то заседание штаба? Дисциплина у них, как выразился Миша, — во! В этом он успел убедиться дважды: как блестяще мальчик проводил купание и как быстро Галя-командирша затушила ребячий ропот. С утра Георгий Николаевич вместо творческой работы ездил в город — надо же теперь наверстать потерянные часы. Вот почему сейчас его больше всего тянуло в любимую светелочку.

— До сви-да-ни-я! Спа-си-бо! — провожали его звонкие голоса.

Он начал подниматься в гору, как вдруг услышал за собой топот ног. Догонял Миша в своих красных плавках. Его горящее лицо, его черные глаза выражали крайнее возбуждение.

— Товарищ писатель, можно вас на минутку?

Георгий Николаевич живо обернулся, ласково обнял мальчика:

— Ну, чего тебе?

— Пожалуйста, приходите к нам сегодня вечером, — попросил Миша. — Штаб похода будет судить Галю. Вы как свидетель. Очень вас прошу: защитите ее.

— Галю судить? Вашего командира отряда? — поразился Георгий Николаевич.

— Да нет, не эту длиннолицую верблюдицу, а ту беленькую, кудрявенькую. Ну какая у вас ночевала.

— За что же ее судить?

Миша опять расширил свои глаза-смородины и красноречивым шепотом объяснил:

— За измену дружбе. Вот за то, что она у вас ночевала да еще шоколадки лопала.

— А где сейчас ваша Галя-кудрявая?

— Под домашним арестом в палатке сидит.

— Это еще что за новости!

— Так штаб решил еще утром.

— Что это вы больно часто заседаете? Утром заседали, сейчас опять, а вечером снова? — удивился Георгий Николаевич.

— Дисциплину надо поддерживать, — ответил Миша.

Георгий Николаевич забеспокоился: это еще что за домашний арест? Может, зайти проведать наказанную девчонку? Но он уже размечтался, как сейчас укроется в своей светелочке, как возьмет авторучку…

«Нет-нет, не пойду… Еще слезы, а чего доброго, еще истерика, — сказал он самому себе. — Только расстроюсь и время зря потеряю».

— Так придете к нам вечером? — повторил свой вопрос Миша.

— Я вечером занят, лучше приду после обеда.

— Нет-нет, после обеда не надо, — настаивал Миша. — А вечером, пожалуйста, приходите.

В тот вечер Георгий Николаевич собирался читать Настасье Петровне две последние главы своей новой исторической повести и совсем не хотел откладывать чтение. Жена была его лучшей советчицей, а с этими главами у него никак не ладилось. Но чтобы отвязаться от Миши, он сказал:

— Хорошо, может быть, приду.

— Так пожалуйста, приходите, — еще раз попросил Миша и побежал к своим.

До обеда оставалось два часа. И Георгий Николаевич с папкой в руках отправился в свою светелочку.

Ему надо было успеть проверить те две главы, внести последние исправления, выполоть лишние словечки. Он начал читать рукопись, но понял, что читает невнимательно — шепчет, шепчет фразы, а сам думает: «А как там у них?… А что это за суд над девочкой?»

В тех двух главах описывалось, как в двенадцатом столетии жил на Руси знаменитый князь Андрей Боголюбский — повелитель Владимирский, Суздальский, Ростовский и других городов и земель северо-востока Руси.

Захотелось ему прославить имя свое, и позвал он зодчих и строителей, как говорит летопись, «со всех земель».

Повелел он строить во Владимире на высоком берегу Клязьмы сразу два белокаменных храма и окружить город рубленой деревянной стеной с белокаменными надвратными башнями. Сам он поселился в недальнем селе Боголюбове, где на холме над Клязьмой повелел строить еще один храм из белого камня, а рядом белокаменный дворец и опоясать тот холм белокаменной стеной.

Сказал про Андрея летописец: «Створи град камен».

В стародавние времена зодчих звали «хитрецами». Георгию Николаевичу очень нравилось такое название искусных мастеров, которые умели воздвигать здания необыкновенной красоты и стройности.

Заканчивалась глава исполненным горечью замечанием: как мало сохранилось от того белокаменного великолепия, безжалостно уничтоженного и триста лет назад, и сравнительно недавно. Георгий Николаевич настойчиво призывал своих будущих юных читателей беречь оставшуюся старину, относиться к ней с уважением, советовал ездить и ходить пешком по старым русским городам.

В другой главе он рассказывал, как продолжалось белокаменное строительство^ когда во Владимире, Суздале и Ростове стал править младший брат Андрея, Всеволод, за свое многочисленное потомство прозванный Большим Гнездом.

Могучим и богатым княжеством владел Всеволод, недаром создатель «Слова о полку Игореве» говорил о нем: «Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти…»

Пожелал Всеволод, чтобы слава его превзошла славу старшего брата. И повелел он строить храмы, дворец и крепостные башни такие, чтобы красой и высотою своею они затмили бы все то, что строилось раньше.

Но не позвал он зодчих-хитрецов с иных земель. Местные уроженцы, русские ученики, сумели перенять камнесечное и строительное искусство у иноземных мастеров и сами стали строить из белого камня, который княжеские холопы добывали на берегах Москвы-реки, на ладьях доставляли его вверх по течению, волоком переправляли в Клязьму и далее во Владимир.

В те времена печатных книг не было, а писали и переписывали их от руки не на бумаге, а на пергаменте, выделанном из телячьей и козьей кожи. Тонкими гусиными и лебедиными перьями выводили писцы буквы, а на полях нередко рисовали картинки, раскрашивали их красками, разведенными на яичном желтке. На тех картинках изображались разные диковинные треххвостые чудища, четвероногие орлы-грифоны и другие сказочные звери и птицы; все изображения обрамлялись вьющимися стеблями растений, неизвестными цветами и листьями.

Ценились те книги наравне с серебряными сосудами.

Разослал Всеволод гонцов по многим странам покупать книги. Из Греции, из Грузии, с Балканского полуострова, из Киева приносили их во Владимир.

И стали камнесечцьг разглядывать картинки в тех книгах и на плоскости камней перерисовывать углем тех диковинных зверей, птиц и цветы и высекать их своими долотьями.

Так каждый камень умелыми руками мастеров превращался в подлинное произведение искусства.

А строители под руководством главного зодчего-хитреца воздвигали из тех резных камней храм или терем, высокий и стройный, устремленный к небу. И стены его напоминали четыре страницы мудрой и прекрасной белокаменной книги.

Прочел Георгий Николаевич эти две главы, но остался ими недоволен. Он чувствовал, что отдельные события — например, как строились белокаменные города, какими великолепными они выглядели — им не показаны достаточно убедительно. Но какими словами описать ту красоту, он пока не находил.

Тут Машунька застучала в дверцу светелочки:

— Дедушка, бабушка обедать зовет!

После обеда Георгий Николаевич, как обычно, отправился гулять со своей внучкой. Взяли они сачок и пошли ловить бабочек. Начали спускаться к Клязьме вдоль бровки оврага. В палатках было совсем тихо. Возле Клязьмы они тоже никого не увидели.

Машунька вздумала приподнимать полотнища и заглядывать подряд во все палатки. В иных одеяла валялись сбитыми ворохами, в других наоборот, были аккуратно застелены. Сразу можно догадаться, где живут девочки, где мальчики.

И вдруг Машунька закричала:

— Дедушка, дедушка! Мальчик под одеялом спрятался! Да, в одной из палаток кто-то лежал, завернувшись с головой в одеяло.

— Кто тут? Вылезай! Молчание.

Георгий Николаевич сел на корточки, подсунул руку под одеяло и пощекотал голую пятку.

— Это не мальчик, а девочка! Это Галя! Галя! Она у нас ночевала! — закричала Машунька.

Галя, кудрявая, растрепанная, быстро села. Лицо ее все распухло от слез.

— Ты что тут одна? А где остальные? Галины глаза неожиданно позеленели от злости.

— Послушай, где остальные ребята? — повторил Георгий Николаевич вопрос.

— Это вы меня погубили! — вместо ответа зло проговорила Галя.

Он вспомнил странное, с его точки зрения, наказание — домашний арест, а также предстоящий суд — и сказал:

— Никак не думал, что у вас такие строгие законы. Если я тебя погубил, может быть, смогу и спасти.

Галя, видно, смягчилась, ее глаза сразу сделались серо-голубыми.

— Приходите к нам сегодня вечером. Пожалуйста, приходите! — попросила она умильным голоском. — Приходите меня защищать…

Георгий Николаевич совсем не хотел откладывать чтение своей рукописи. Он так надеялся на помощь Настасьи Петровны, на ее советы. Как же быть? Но прежде чем ответить девочке, ему нужно было узнать, куда же делись остальные ребята. И он спросил Галю:

— Скажи мне наконец, где все твои друзья?

— У меня на свете очень мало друзей, — печально ответила она и после нарочито жалостливого вздоха добавила: — Они в город ушли, на свидание с Петром Владимировичем. Понесли ему цветы и манную кашу с земляникой.

Лицо Георгия Николаевича сделалось красным, на лбу выступили капельки пота.

— Это еще что за самоуправство!

Он же доказал ребятам, как дважды два четыре, что им совершенно незачем идти в город, по крайней мере в течение трех дней. А они?… Он вспомнил, как длиннолицая командирша отряда в две секунды утихомирила остальных. Так вот в чем дело! Заседание штаба созывалось, чтобы объявить: «Пойдемте все вместе в город». Больше всего его возмущал Миша. Черноглазый лгунишка! Вот почему он так настойчиво приглашал: «Пожалуйста, приходите вечером, приходите вечером, а после обеда не нужно». Они явно не желают слушать никаких советов взрослых, хотят быть самостоятельными. Он еще восхищался их крепкой дисциплиной. Оказывается, они обманули его, скрыли, что собираются в город. Они даже не знают, в какой больнице лежит их воспитатель! А в городе целых три больницы, да еще там из-за гриппа карантин. Отправились, ничего не разузнав, будут теперь весь день шататься по улицам без толку.

Георгий Николаевич, очень рассерженный, взял Машуньку за ручку и пошел вдоль берега Клязьмы.

— Так вы придете к нам сегодня вечером? — послышался за его спиной жалобный возглас Гали.

Но он даже не обернулся — наоборот, зашагал быстрее по хрустящему песку, еще крепче сжал Машунькину ладошку.

Они направились к устью Нуругды, небольшой речки, которая впадала в Клязьму за церковью, на другом конце села.

Там, на влажных песчаных отмелях, водились прелестные бабочки — большие, темно-коричневые с белым, так называемые тополевые ленточницы, которых в их коллекции не было.

На сыром песке сидело сразу пять великолепных экземпляров. Георгий Николаевич подкрадывался к ним и с одной стороны и с другой, но они — такие осторожные! — сразу взвивались к макушкам ветел. Машунька ахала:

— Дедушка, опять ты прозевал!

Неудачная охота еще больше раздражила Георгия Николаевича. Возвращаясь с Машунькой тем же путем вдоль Клязьмы, он злорадствовал: как пойдет к Петру Владимировичу с жалобой на ребят, как будет настаивать отправить их в пионерский лагерь. Насколько такой выход разумнее, а для взрослых спокойнее.

Проходя мимо палаток, он опять заметил одинокую Галю. Девочка разжигала костер и, как видно, собиралась варить обед сразу в трех ведрах, нанизанных на перекладину между двумя рогатулями. Согнувшись в три погибели, она дула под тлевший хворост с таким усердием, что не заметила проходивших.

Георгий Николаевич даже не окликнул Галю. Ему нисколько не было жалко девочки.

Поднимаясь в гору, он вспомнил, что из-за карантина не сможет повидаться с больным воспитателем. Послать ему письменную жалобу? Но он даже не знает его фамилии. Пока узнает, пока напишет письмо и опустит конверт в почтовый ящик, пока получит ответ — пройдет по крайней мере дня три. Пожалуй, писать незачем, лучше подождать возвращения ребят, а завтра утром их как следует выбранить и пристыдить.

Но Георгий Николаевич, как каждый вспыльчивый человек, легко остывал, к тому же в овраге бесподобно пахло черемухой… Он поднимался в гору, а его негодование на ребят все уменьшалось, все уменьшалось… Открывая калитку, он решил, что не стоит особенно сердиться на них. Сегодня вечером он действительно занят, а завтра утром спустится к ним и поговорит с ними по душам.

— Ты помнишь, что сегодня вечером я тебе читаю две последние главы? — с такими словами он окликнул Настасью Петровну, возившуюся в огороде.

Глава четвертая

О ТОМ, КАК НЕОЖИДАННО КОНЧИЛСЯ СУД

Георгий Николаевич любил читать вслух свои еще не опубликованные произведения, читал друзьям, знакомым. Подчас он мучительно не знал, хорошо ли написано. Сегодня ему казалось — выходит ну просто здорово, а назавтра он убеждался, что эти же самые главы, наоборот, никуда не годятся.

В такие дни сомнений друзья, верные, вдумчивые, и помогали. Прослушав рукопись, они строго, придирчиво и одновременно благожелательно говорили: это нравится, а это не нравится. Иногда он спорил с такими советчиками, иногда соглашался с ними и во всех случаях благодарил за внимание.

Он любил читать и в школах, но не в нарядном и многолюдном актовом зале, а просто в отдельных классах — в пятом, в шестом, в седьмом. После чтения ребята всегда готовы были сказать: «Как хорошо, как интересно!», но он таким похвалам не очень-то верил. Мнение ребят познавалось иначе. Вот если он читал, а в это время то с одной парты, то с другой доносилось шушуканье — значит, берегись, написал плохо, скучно. А бывало и такое: читал он, читал, а в классе тишина царила, слышно было, как тикали часы на руке у учительницы, а она на самой задней парте сидела…

И тогда поднимал Георгий Николаевич голову и видел, что мальчики и девочки вытягивались вперед, во все глаза глядели на него, застывали неподвижно… И говорил он самому себе: «Ну молодец! Радуйся, ликуй — выдержал экзамен!»

Однако не друзья и не школьники являлись его главными слушателями и советчиками. Первой, кому он читал только что созданные страницы, была его верная и любимая Настасья Петровна. Именно мнение жены он особенно ценил и всегда внимательно прислушивался к нему.

Вот почему так хотелось ему сегодня вечером ей почитать те две никак ему не удававшиеся главы исторической повести, посвященные белокаменному строительству на Руси в двенадцатом столетии.

Но тут дело застопорилось. У Машуньки разболелся животик. Настасья Петровна никакими усилиями не могла ее уложить. Несносная девчонка то хныкала, то хохотала, то брыкалась. А Георгий Николаевич, сидя за столом в кухне, терпеливо ждал. Рукопись лежала перед ним.

В конце концов он встал и прошел в спальню.

— Детка, послушай, что я тебе расскажу. Он подсел к ее кроватке, начал ей шептать:

— Детка, милая, ну, пожалуйста, закрой глазки, закрой глазки… Мне так нужно прочесть бабушке две главы из моей книги.

Машунька приподняла голову.

— О чем ты пишешь? — спросила она.

— Книга еще не скоро будет написана. Вырастешь — прочтешь, а сейчас закрой глазки и засни, засни.

И Машунька правда уснула.

Георгий Николаевич тихонько, чтобы ее не разбудить, встал и вышел на цыпочках в кухню.

— Готово, уснула. Давай приступим к делу, — очень довольный, сказал он Настасье Петровне.

Чтение началось поздно — только в девять вечера.

Июньские дни длинные. Солнце клонится к закату, Георгий Николаевич читал, наверно, целый час. Настасья Петровна зажгла электричество. Стакан холодного чая перед ним почти опустел…

Он читал о прекрасном витязе, славном богатыре Алеше Поповиче, как позвал его к себе в Ростов совет держать князь Константин; стал Алеша прощаться с молодой — женой, подвели отроки к нему коня, вскочил он в седло…

Читал Георгий Николаевич, читал… Настасья Петровна подлила ему еще чаю в стакан…

Читал Георгий Николаевич о том, как строили из белого камня в двенадцатом и тринадцатом столетиях. Чертежей тогда не знали, а главный зодчий-хитрец вырезал из податливой липовой колоды маленькую церковку или башенку и, держа ее в руках, смотрел, как возводили каменщики стены.

Откуда историки это знают? Да на некоторых иконах встречаются изображения святых, держащих такие игрушечные церковки.

Георгий Николаевич описывал, как древние строители поднимали на веревках с помощью деревянных блоков один за другим ровно отесанные спереди и с четырех боков плоские белые камни, как плотно прилаживали их один к другому, пропитывали швы известковым раствором.

А тем временем другие каменщики, сидя на земле на дубовых колодах, ударяли молотками по ручкам долотьев — тук-тук-тук, — сглаживали, отесывали они камни, и нездоровая пыль облачками поднималась над ними.

Тук-тук-тук… — словно колокольцами перезванивались камнесечцы, словно играли они на пастушьих свирелях или перебирали струны гуслей…

Тук-тук-тук… — оборванные и босые стучали они, лица их были бледно-серые, рты обвязаны тряпками, а воспаленные глаза их слезились. То один, то другой камнесечец выпрямлял согнутую спину, отнимал тряпку ото рта и кашлял, сплевывая кровью…

— «Тук-тук-тук…» — читал Георгий Николаевич. Тук-тук-тук… — вдруг легонько застучало в наружную дверь. Он вздрогнул, поднял голову, спросил:

— Кто там?

Дверь слегка скрипнула, отворилась. На пороге вырос Миша. Он был босиком, в грязных засученных шароварах и в майке, а в руках держал какую-то блестящую металлическую чашечку, формой своей напоминавшую серебряную чару, из которой древнерусские князья пили на пирах мед и зелено вино.

Вид у Миши был крайне растерянный и смущенный. В черных глазах его виделся страх, смешанный с болью и отчаянием, тонкая верхняя губа вытянулась вперед.

«Прервал на самом животрепещущем месте!» — сердито подумал Георгий Николаевич.

— Мальчик, что тебе нужно? — не очень строго спросила его Настасья Петровна.

Тот протянул вперед свою княжескую чару и жалобно пролепетал:

— Половник, половник сломался…

Настасья Петровна внимательно всмотрелась в него и вдруг сказала:

— Не верю! Из-за сломанного половника не глядят с таким отчаянием. Говори сейчас же, что у вас там стряслось?

Георгий Николаевич от гнева даже не мог рта раскрыть. У Миши тоже прилип язык к нёбу.

— Чего же ты молчишь? — повторила свой вопрос Настасья Петровна. И, не дождавшись ответа, она с большой нежностью притянула мальчика к себе: — Ну, милый мой, скажи мне, какая у вас там беда?

Миша взял себя в руки и начал сбивчиво, заикаясь. Настасья Петровна слушала его с участием и нескрываемым любопытством.

Георгий Николаевич тоже слушал и одновременно с тоской и злостью думал: «Противный мальчишка, прервал чтение!» Но с каждой минутой гнев его все остывал, остывал… А чувство писательской любознательности в нем все росло, росло… Рассказ мальчика и правда был очень интересный, такой можно бы вставить в новую повесть.

Миша рассказал, как они оставили Галю готовить обед, пошли в город и вернулись только теперь. Сварила бы она вкусно, и не стали бы ее строго судить за измену дружбе.

— За измену дружбе? — переспросила Настасья Петровна. Миша повторил свой рассказ про преступную Галину ночевку и про еще более преступное уничтожение шоколадок.

— А теперь она бухнула мясные консервы прямо в компот, — уныло закончил он и тяжко вздохнул.

— Так что же, вы сломали половник об ее спину? — спросил Георгий Николаевич.

Тут Миша выпрямился, оттопырил верхнюю губу, в его черных глазах вспыхнули молнии.

— Посмел бы кто ее стукнуть! Я бы такому…

Он объяснил, что Галино злосчастное кушанье очень долго висело над костром и потому подгорело. А сломал он половник, выскребая со дна ведра приставшие сухие фрукты и куски обсахаренного мяса.

— Я тебе сейчас подарю другой половник, — сказала Настасья Петровна. — Георгий Николаевич занят, он придет к вам завтра.

И опять неподдельное отчаяние выразилось в черных Мишиных глазах. Для смелости он крепко, до боли сжал кулаки и выпалил:

— Сейчас суд будет над Галей. Ой как все злы на нее! Хотят выгнать ее совсем, в Москву отправить.

— О-о-о! — только и вырвалось у Георгия Николаевича. Ему сделалось нестерпимо жалко и мальчика и провинившуюся бедняжку Галю.

Миша опять оттопырил верхнюю губу, выпрямился, заправил выскочившую майку в шаровары и с мольбой в голосе сказал:

— Дяденька, я за вами пришел. Вас свидетелем на суд зовут.

Георгию Николаевичу было, конечно, очень досадно, что прервалось чтение его рукописи, но ничего не поделаешь — он же раньше обещал идти на этот дурацкий суд.

— Второго блюда почти не осталось, — неожиданно обратилась к Мише Настасья Петровна, — а картофельного супа целая кастрюля, возьми ее с собой.

Больше всего на свете она любила угощать и сразу поняла, что ребят надо накормить.

— Нет, спасибо, — гордо отказался Миша. — Из города мы, правда, пришли, как шакалы, голодные. Смотрим, в одном ведре суп жидкий, только червячки вермишели плавают, в другом ведре пшенная каша тоже очень жидкая и немножко подгорелая, а в третьем ведре… вот этот самый сладкий суп. Мы понюхали, попробовали и всё слопали, и насытились.

Георгий Николаевич надел пиджак, натянул резиновые сапоги и готов был идти.

— Ты скоро вернешься? — спросила Настасья Петровна мужа.

— Не знаю, — ответил тот, выходя за калитку. Откуда он мог знать, сколько времени продлится этот суд!..

Солнце зашло совсем недавно-. В лиловых сумерках под кустами еще была заметна тропинка.

Пока они спускались с горы, Миша рассказывал. Он и сейчас захлебывался и глотал концы фраз, но не от волнения, а от восторга.

Больниц-то в городе целых три, и там, как нарочно, карантин. Отовсюду их гоняли, никуда не пускали; они прятались в крапиве, пролезали через заборы, проникали в котельные, на кухни, побывали в туберкулезном санатории, даже в родильном доме. Потом они догадались — нечего всей толпой соваться туда и сюда, нужно посылать в разные стороны по два, по три разведчика. Наконец они нашли, в какой больнице, в каком корпусе лежал их любимый воспитатель. И тут один дяденька больной помог. Он в полосатой пижаме по садику разгуливал. Он и показал окно палаты Петра Владимировича. Хоть на первом этаже, а все равно было жуть как высоко! Мальчишки подсаживали друг друга и девчонок тоже подсаживали. И все, все увидели Петра Владимировича.

— У меня и сейчас плечи и спина болят — столько на мне народу по очереди перестояло. А вот Галя не стояла… — вздохнул он напоследок.

Миша втянул полной грудью живительный черемуховый воздух и с новой энергией продолжал:

— А Петр Владимирович лежал от окна далеко. Там еще шесть больных было; один мальчик совсем маленький, у него тоже аппендицит вырезали. Петру Владимировичу манную кашу с земляникой есть запретили, и он этому мальчику миску отдал, а цветы у себя на столике в кружке поставил. Он велел нам не ссориться, в дружбе жить и Гальку простить за то, что она в писательском доме ночевала. А теперь Галька такой кошмарный обед приготовила! И что с ней за это на суде сделают — ужас, ужас!

Они приблизились к палаткам.

Суд должен был состояться по тем строжайшим древним законам «Русской Правды», какие были выработаны еще в XI веке при великом князе Ярославе Мудром. В те времена князья, сидя на пне, на колоде или в кресле, сами судили своих провинившихся слуг и могли приговорить их и к смерти, и к отрублению руки, и к штрафу, и к другим наказаниям, а могли и совсем простить.

Темнело. Большой костер освещал местность. Приволокли из лесу сухое осиновое бревно. Пятеро судей, как куры на нашесте, разместились на нем. Посредине сидела длиннолицая Галя — командир отряда и тезка преступницы; с одной ее стороны — два мальчика, с другой — две девочки. Остальные ребята сидели или лежали на траве возле костра. Гали-преступницы не было.

Георгий Николаевич вспомнил, как судили в Древней Руси князья; среди них была и одна женщина — великая княгиня Ольга, — наверное, самая жестокая и беспощадная из всех тогдашних вершительниц правосудия.

Когда он подошел, судьи встали, и главный судья — Галя, поглаживая свои и без того гладкие светлые волосы, обратилась к нему. Говорила она очень серьезно, сухо, ледяным, высокомерным тоном судьи-княгини.

— Уважаемый товарищ писатель, суд хотел бы выслушать ваши свидетельские показания. А пока садитесь!

Георгий Николаевич молча поклонился. Свидетелю сидеть на одном бревне вместе с судьями, очевидно, не полагалось, и он устроился просто на травке.

— Введите подсудимую, — строго возгласила «княгиня». Круглолицые, толстенькие мальчик и девочка вскочили, вместе подбежали к одной из палаток. Их звали Игорь и Алла.

— Галька, вставай! Галька, выходи сейчас же! — крикнул Игорь в темноту палатки.

Никто не отзывался.

Тут Миша не выдержал, также подбежал к палатке.

— Галька, выходи! Смотри — писатель пришел. Не бойся. Он очень хороший.

Полотнище распахнулось, показалось грязное и распухшее от слез лицо Гали-преступницы. Ее светлые кудрявые волосы, — закрывая потный лоб, свалялись клочьями.

Она медленно вылезла из палатки и встала, вытирая рукавом щеки и нос.

— Сюда иди, здесь встань, — указала «княгиня» Галя на место перед бревном. — Признаешь ли ты себя виновной? — спросила она Галю-преступницу.

— Не признаю! Не признаю! Ни в чем не признаю! — с неожиданной яростью вскрикнула та, тряся кудряшками, едва сдерживаясь от рыданий, и показала на Георгия Николаевича. — Писатель подтвердит: меня силком заставили остаться в его доме.

Георгию Николаевичу очень не хотелось вставать, и он с места бросил:

— Подтверждаю.

— А шоколадные конфетки зачем ты ела в доме писателя? — спросила «княгиня» Галя. — Ты помнишь, как в Москве мы дали Петру Владимировичу и друг другу сверхчестное пионерское, что в походе для себя не будем покупать ничего! Даже мороженого! Даже газировки! Все у нас общее, все для всех! Давала ты такое обещание?

— Давала, — всхлипнула Галя-преступница. — Но когда под самый нос суют такую красивую коробку, с такими вкуснющими шоколадками, как сказать «не хочу»? Я силком их проглотила, только две штучки.

Тут неожиданно вмешалась Алла.

— А в корыте для младенчиков тебя тоже силком выкупали? — спросила она и залилась звонким смехом.

Покатился Игорь, оглушительно загоготал Миша, на разные голоса засмеялись остальные ребята. Даже члены суда отворачивались, но тоже не могли удержаться от смеха. Георгий Николаевич хохотал, как самый озорной мальчишка.

Только неподкупная председательница суда молчала и хмурила тонкие черточки бровей.

— Тише, ничего тут нет смешного. — С холодным презрением оглядела она всех, подождала, когда более или менее стихло, и объявила: — Переходим к следующему, значительно более тяжкому пункту обвинения. — Она прочла по бумажке: — «О преднамеренном отвратительном приготовлении обеда».

— Нечаянно я засыпала, нечаянно! — взвизгнула Галя-преступница. — Когда вы ушли в город, мне сделалось так грустно… Я сидела одна. Я вам так завидовала! Вы увидите Петра Владимировича, а я не увижу. И я задумалась! Все три ведра были совсем одинаковые, темно-зеленые. Они на перекладине над костром висели и кипели, и пар шел. Я ничего не видела от пара и от дыма. Было очень горячо, я зажмурилась… И не в то ведро высыпала мясные консервы.

— Суду все ясно. Факт преступления установлен, — холодно изрекла «княгиня» Галя. Она повернулась направо, к судьям-мальчикам: — Доказано?

— Доказано, — подтвердили те.

Она повернулась налево, к судьям-девочкам.

— Доказано?

— Доказано, — подтвердили те.

Георгий Николаевич вспомнил, как Миша отзывался о командире отряда. «И правда, эта — девочка — настоящая верблюдица», — подумал он про себя.

Да, при мерцающем свете костра длиннолицая, светловолосая, надменная Галя с холодными глазами под узкими черточками бровей чем-то походила на среднеазиатскую верблюдицу, окидывающую презрительным взглядом всех и вся.

После короткого совещания с членами суда «княгиня» Галя встала.

— Оглашается приговор суда: такая-то, такая-то — имя, отчество, фамилия — приговаривается к изгнанию из отряда и к отправлению в Москву. — Она повернулась к члену суда — мальчику: — Казначей, выдать деньги на железнодорожный билет в бесплацкартном вагоне и на телеграмму. — Потом она повернулась к Мише: — Физрук, пойдешь провожать, купишь билет, посадишь в вагон и дашь родителям телеграмму следующего содержания: «Ваша дочь не оправдала доверия отряда встречайте». Укажешь номер поезда, номер вагона.

Наступила удручающая тишина.

Тут Георгий Николаевич не выдержал. Он давно порывался, сейчас вскочил, легким шагом подошел к судьям и встал сбоку бревна. При мерцающем свете костра его очки блестели нескрываемым гневом. Он начал очень серьезно:

— Простите меня, пожалуйста, товарищи судьи, что вынужден отнять у вас ваше драгоценное время, но я хотел сделать одно малюсенькое замечание. Разрешите?

«Княгиня» Галя милостиво кивнула своей светловолосой головой. Георгий Николаевич словно бы удивленно начал спрашивать:

— Как же так? Суд состоялся, а защитника на суде и не было? Вы знаете, где и когда судили без защитника, без адвоката? Вы знаете, что в гитлеровском государстве отправляли на казнь тысячи безвинных и их не защищал никто?

«Княгиня» Галя смутилась, ее длинное верблюжье лицо еще больше вытянулось.

Вдруг Миша подкатился прямо под ноги Георгию Николаевичу:

— Будьте не свидетелем, а защитником, вот этим самым адвокатом. Защитите Галю!

Как переменилось Мишино лицо! Мрачная и озлобленная ожесточенность в глазах, в складках вокруг рта исчезли. Зрачки сияли восторгом предстоящей победы, губы улыбались.

— Да, да, адвокатом! — закричали многие.

— Прежде чем дать согласие выступить в роли защитника на столь достопочтенном суде, — сказал Георгий Николаевич, — я должен попробовать ваш удивительный суп. Во время Отечественной войны мне пришлось пережить ленинградскую блокаду. Я глотал суп из сапог, из столярного клея. Очевидно, необычная смесь сухих фруктов, сахара, жирных мясных консервов и воды мне показалась бы тогда поистине тем блюдом, которое подавали отроки на древних великокняжеских пирах. Так, пожалуйста, угостите, налейте хотя бы несколько ложечек.

— Ничего не осталось, — сказала круглолицая толстушка Алла и вдруг прыснула от смеха: — Всё слопали.

— И добавки просили, и еще раз добавки, — подхватила Галя-преступница.

— Животы у вас не болят? — забеспокоился Георгий Николаевич.

— Какая же девочка при всех признается, что у нее болит живот! — заметила «княгиня» Галя.

— Никто ко мне за лекарством не подходил, — объявила смешливая Алла: в отряде она была медсестрой.

— Выходит, не только адвоката, даже суда не нужно, — сказал Георгий Николаевич. — Ведь это же нелепость — судить кухарку за то, что она досыта накормила голодных ребят.

«Княгиня» Галя, почувствовав, как зашатался ее трон повелительницы, начала кусать с досады губы. Члены суда, ожидая, что она скажет, поглядывали на нее. И у «княгини» нашлось достаточно смекалки. Она поняла, что сама должна повернуть дело в другую сторону.

— Суд вовсе не собирался выгонять Галю, — презрительно сказала она. — Мы просто хотели ее напугать и пристыдить. Проси у отряда прощения.

Галя-преступница обвела взглядом всех — верно, искала сочувствия, — посмотрела на Георгия Николаевича, на Мишу. Пламя костра освещало ее лукаво прищуренное лицо.

Все, повернув к ней головы, ждали…

И вдруг она выпрямилась, тряхнула своими рыжеватенькими кудряшками и крикнула так звонко, что эхо отозвалось с другого берега Клязьмы:

— Не буду просить прощения! Я не виновата! Ни капельки не виновата.

Тут Миша закричал: «Ура, Галька!» — и прошелся колесом вокруг костра.

И все принялись хохотать, глядя то на Мишу, то на кудрявую Галю, теперь уже бывшую преступницу.

— Ребята, бросьте вы с этим судом! Забудьте этот суд! — горячо и убежденно заговорил Георгий Николаевич. — Посмотрите, какая вокруг вас красота разлита, какое приволье! — Широким жестом он показал на Клязьму, розовую и оранжевую. В ее тихой глади отражалась догоравшая заря. Он показал на сиреневую в сумерках церковь на повороте реки, на пепельные и лиловые дали того берега. — Посмотрите еще раз. Я убежден, я верю — в таком волшебном окружении дружба ваша должна быть особенно крепкой… А теперь я хочу вам задать чисто практический вопрос: чем вы намерены заниматься, пока не вернулся ваш начальник похода?

— Общественно полезным трудом, — с готовностью ответила «княгиня» Галя. — Так нам посоветовал Петр Владимирович. — Собственно говоря, она уже больше не была княгиней — грозной судьей, и в дальнейшем ее следует называть Галей-начальницей. — Петр Владимирович нам велел пойти в колхоз, — продолжала она, — и там договориться о работе в поле.

— Дельное намерение! — сказал Георгий Николаевич. — Вы будете капусту или что-либо иное полоть, за это вам будут молоко да картошку давать. Но это четыре часа в день — больше не надо. А остальное время?

— Купаться будем, в волейбол играть, — раздалось с разных сторон.

— Ну, а еще что?

— Еще рыбу ловить, — сказал Игорь.

— Еще цветочки собирать, — вспомнила Алла.

— Всего этого мало, — сказал Георгий Николаевич. — Если я не ошибаюсь, после обеда полагается тихий час,

— Нет, нет! — раздались голоса.

— Это в пионерских лагерях полагается тихий час, — с апломбом разъяснила Галя-начальница. — Штаб нашего туристского отряда еще до начала похода вынес решение, поскольку мы путешествуем, — никаких тихих часов.

Там и сям послышались возгласы одобрения.

Георгий Николаевич понял, что ему — хочешь не хочешь, а придется куда больше времени отдавать ребятам, чем он предполагал. Мало ли что они могут выкинуть. Еще, чего доброго, ссориться начнут. Вот не вмешайся он сейчас, выгнали бы незадачливую девчонку в два счета. Надо их занять, и занять чем-то таким, чтобы захватить, зажечь ребячьи сердца. Он же дал обещание их заболевшему воспитателю, что будет следить за ними.

— А Петр Владимирович меня не поминал на свидании с вами? — спросил он.

— Поминал, — ответила Галя-начальница и как-то замялась.

Вмешался Миша.

— Петр Владимирович нас спросил, сказали ли мы вам, что в город идем, а мы сказали: «Нет, не сказали», а он сказал: «Напрасно не сказали», — скороговоркой затрещал Миша.

— Вот видите! — погрозил пальцем Георгий Николаевич. — Я ведь собирался на вас очень серьезно обидеться, потом передумал. Ну как, будем дружить?

— Будем, будем! — раздались уверенные голоса.

— Так вот что: я люблю русскую историю и вас хочу научить любить. Но учтите: для меня самое важное — для вас же книги писать, исторические повести. Итак, друзья мои, с утра и до обеда вы работаете в колхозе, а я с утра и до обеда работаю в своей светелочке. И вы мне не мешайте. У меня такое же твердое расписание дня, как в вашей школе-интернате. А завтра после обеда пойдемте осматривать радульские достопримечательности. Узнаете историю витязя, основавшего село Радуль восемьсот лет назад.

— Какую историю? Расскажите! — накинулись на него многие.

— Потом, потом, успеете, — отмахивался он. Достопримечательностей в селе насчитывалось не так уж много, на их осмотр хватило бы полдня. Как проводить с ребятами дальнейшие послеобеденные часы, Георгий Николаевич пока и сам не знал.

«Ну, да там видно будет», — подумал он про себя, рассчитывая, что Настасья Петровна даст дельный совет.

Он объяснил, в каком доме в селе живет бригадир колхоза Иван Никитич. К нему завтра как можно раньше утром надо пойти и предложить свои трудолюбивые руки. Сердечно распрощавшись со всеми, в полной тьме Георгий Николаевич начал подниматься по тропинке.

Настасья Петровна еще не спала; она сидела за столом в кухне и штопала чулки.

— Как ты долго! Я тебя ждала-ждала. Хоть и поздно, давай все же дочитай мне, — сказала она мужу. — Ну, как там у сироток, все ли в порядке?

— В порядке, в порядке! — радостно воскликнул Георгий Николаевич. Он не стал рассказывать жене про суд и про его счастливое окончание, а сразу сел за стол и начал читать.

Он прочел, как воздвигли на горе над рекой древние строители здание, стройное, изящное; все линии его тянулись снизу вверх, и оттого казалось оно и выше и воздушнее; сверкала на солнце белизна его стен. Всю душу вкладывал зодчий в свое творение, и потому оно было прекрасным.

Он прочел, как приезжал князь со своими боярами, как одежда их сверкала на солнце золотом и серебром, а серебряные бляхи блестели на конской сбруе.

Князь и его свита соскакивали с коней, шли внутрь здания, поднимались наверх, на хоры.

Косые солнечные лучи проходили через узкие окна и вонзались в обшитый медными плитами пол. Богомольцы в лаптях теснились внизу и усердно крестились. Хор певчих прославлял имя великого князя, кого называли создателем сего храма. А зодчий стоял сзади всех под хорами в своей черной одежде; никто его и не замечал.

К концу молебствия князь вспоминал о нем и посылал слугу вручить ему свой дар — золотой перстень с драгоценным голубым камнем.

В тот же день княжеский летописец выводил на листе пергамента такие строки:

«Сего же лета князь великий созда храм чюдный…»

Имя зодчего не поминалось никогда: летописец князю служил и хотел прославлять имя его навеки.

Так заканчивалась глава рукописи Георгия Николаевича.

— Я подумаю и завтра скажу тебе, что мне нравится, а что не нравится, — проговорила Настасья Петровна. — А теперь спать, спать! Уже первый час ночи.

Погасли в селе последние три окошка.

Глава пятая

ЖЕСТОКАЯ БИТВА НА ЛЕВОМ БЕРЕГУ КЛЯЗЬМЫ

Как всегда, ровно в восемь утра Георгий Николаевич забрался в свою светелочку. Утром за самоваром Настасья Петровна высказала ему много замечаний по его рукописи, замечаний частью мелких, частью серьезных.

Нужно добиться, чтобы ребята и подростки, к которым обращалась его будущая книга, поняли, какую бессмертную красоту создавали никому не известные зодчие в ту бурную эпоху, когда князья в своем не знающем меры властолюбии водили полки на полки родных братьев, когда понапрасну лилась кровь русская.

По мнению Настасьи Петровны, Георгий Николаевич недостаточно взволнованно и горячо описал те блестящие, славные и в то же время такие кровавые страницы русской истории.

Он понял, что придется согласиться с ее мнением и основательно поработать: кое-что написать заново, многое переделать, перетасовать.

Исполненный решимости, он сел за свой столик, взял авторучку, наклонился над рукописью…

Вдруг…

Опять, как тогда ночью, хрустнуло оконное стекло. И опять Георгий Николаевич вздрогнул, увидев в окошке лицо, на этот раз лохматое и бородатое.

Нет-нет, он испугался лишь на десятую долю секунды. Ведь лицо принадлежало его радульскому другу Илье Муромцу.

Старик был явно встревожен. Как всякий глухой, он заговорил чересчур громко.

— Твои-то, твои… на пойму через Клязьму перебрались. Там на моркови шкодят.

Георгий Николаевич тут же вскочил и, положив на рукопись камушек, выскочил из светелочки. Оба поспешили к месту происшествия.

За последние десятилетия левобережная клязьминская пойма все больше зарастала ольхою и разным кустарником, всё меньшие участки оставались под заливными сенокосными лугами. Тянулись эти луга узкими полянками меж густых зарослей, косить там было возможно только вручную.

И тогда человек сказал природе:

«Отдай тучные, зря пропадающие земли!»

Уже два года, как с весны и вплоть до глубокой осени, колхозный тракторист Алеша Попович своим мощным бульдозером корчевал на пойме кустарник. Расчищенные площади колхоз засевал клевером с тимофеевкой, а ближе к берегу Клязьмы земля была распахана под огороды. В прошлом году брюква там выросла, как выражался Илья Михайлович, больше самовара каждая, а некоторые кочаны капусты были чуть поменьше колеса телеги.

Сам Илья Михайлович работал главным огородником в сельской бригаде. В этом году он впервые посадил на пойме морковь, собираясь вырастить ее размером, правда, не с самовар, но со свою могучую ручищу.

Понятно, почему неожиданное появление чересчур самостоятельных московских юных туристов на левом берегу Клязьмы так встревожило старика.

С горы Георгий Николаевич увидел ребят, но далеко. Протирал он очки, протирал, но никак не мог различить — забрались ли они на морковные гряды или копошились где-то еще дальше, возле кустарника.

Как же они очутились на той стороне? Некогда и некому было задавать вопросы. Георгий Николаевич знал одно: придется все бросать и немедленно переправляться через Клязьму.

Следом за Ильей Михайловичем он поспешил к оврагу. Они почти сбежали с горы. Возле палаток никого не было. Верно, дежурные ушли в лес за дровами. Какая беспечность! Ну ладно, рыбаки-любители или папы с мамами, чьи детки живут в пионерлагерях, пройдут мимо и ничего не тронут. Но забредут колхозные телята, палатки повалят, все перетрясут, продукты подъедят, потом убытков не оберешься.

Некогда было искать дежурных. Оба поспешили к бухточке, где качались на воде принадлежавшие жителям Радуля лодки. Вся флотилия, в том числе и большой колхозный струг, были привязаны цепями к толстенной дубовой колоде.

Проворный Илья Михайлович быстро отвязал одну из лодок, сел на весла. Георгий Николаевич устроился на корме.

«Так как же ребята ухитрились переправиться на ту сторону?» — недоумевал он.

Илья Михайлович греб размашисто, весла в его ручищах мелькали, искрясь на солнце. Не так ли некогда рассекал волны богатырь Илья Муромец, когда на утлом долбленом челноке переправлялся через быстрые реки?

Вдруг старый радульский богатырь завопил страшным голосом, указывая веслом:

— Гляди, гляди! Горит!

На пойме внезапно поднялся к небу огромный столб густого черного дыма. Так горела некогда степь, подожженная дикими кочевниками половцами, а зоркий Илья Муромец, стоя на заставе богатырской, на страже Земли русской, протягивал руку вперед и вещал: «Гляди, гляди! Горит!»

Заслоняла бровка берега, нельзя было понять, далеко ли горит или близко. Ближайшая деревня находилась за двенадцать километров. Нет, горело куда ближе.

И сидевшие в лодке поняли, кто были поджигатели.

Переправились. Илья Михайлович остался привязывать лодку, а Георгий Николаевич бегом поднялся на берег.

В кустах тарахтел невидимый Алешин бульдозер. Но сейчас было не до бульдозера.

Где горело?

Дым клубился уже не черный, а светло-серый. И горело так за километр, притом не в одном месте, а прерывистой полосой, несколькими кострами. Отдельные языки пламени были хорошо заметны.

И тут Георгий Николаевич увидел, что вокруг костров прыгали и бесновались никакие не половцы, а знакомые синие фигурки.

Идти прямиком через гряды он не мог, пришлось ему обходить.

Еще в прошлом году бульдозер, расчищая площади, наворочал длинные валы вырванного с корнем кустарника, за год все это основательно подсохло. Эти-то бесформенные рогатые ветви и корни жгли ребята.

Пыльные, закоптелые, самозабвенно веселые синие поджигатели работали без устали. Из куч земли они вытаскивали отдельные ветви и целые деревца, волокли к кострам. Как муравьи мертвого жука, целая ватага их облепила упавшую сухую ветлу. Игорь и Миша туристскими топориками принялись неистово рубить цеплявшиеся за землю сучья.

— Раз, два — взяли! Еще — взяли! — громко пела стоявшая в стороне Галя-начальница, остальные подхватывали песню, орали хриплыми, удалыми голосами.

Потащили, потащили к самому жаркому пеклу… Пламя взвилось куда выше, чем на прощальных пионерских кострах, сухие обгорелые листья черными ласточками полетели к небу…

Подошел Георгий Николаевич, следом за ним Илья Михайлович. Двумя руками старик держался за низ своей рубахи и нес в подоле целый ворох очищенных от ботвы и свежевымытых оранжевых молоденьких морковок.

— От колхоза трудовому люду за усердную работу! — неестественно громко гаркнул старик и вывалил всю морковь на землю. — Никакой шкоды нет, как посадили с весны рядками, так и растет, — сказал он улыбаясь. И улыбка его была самая широкая и благодушная, как у древнего русского богатыря Ильи Муромца в мирные дни застольных пиров светлого князя Владимира Красное Солнышко.

В азарте ребята не замечали его богатырской улыбки. Георгий Николаевич поймал Мишу за рукав и показал ему колхозные дары. Мальчик увидел, но не закричал, а подбежал к Гале-начальнице, также поймал ее за рукав и показал на кучу.

Галя погладила свои и без того гладкие светлые волосы, подошла к моркови, деловито осмотрела ее, потом повернула голову к Георгию Николаевичу и строго спросила:

— Откуда это?

Он поспешил рассеять ее подозрения, кивнул на Илью Михайловича и объяснил, за что подарок.

Галя-начальница поняла, выпрямилась и скомандовала:

— Объявляется перерыв!

Убедившись, что ее услышали, она присела на корточки и начала делить подарок на тридцать кучек.

Ребята подбегали один за другим, ахали, но ни один из них не нагнулся, чтобы схватить даже самую тоненькую морковку. Они принялись рассказывать Георгию Николаевичу; рассказывая, так рьяно перебивали друг друга, что он не понимал ничего.

Галя-начальница поднялась. Поручив медсестре Алле раздачу разделенной моркови, она сказала:

— Замолчите, я сама все расскажу писателю.

Под дружный хруст моркови он узнал, как начался у ребят сегодняшний день.

В виде исключения штаб назначил подъем не в семь, а в восемь утра.

— Вследствие крайней напряженности предыдущего дня, — пояснила Галя-начальница.

Члены штаба отправились к колхозному бригадиру договариваться о работе, но его не застали — он уехал еще на рассвете на покос в какую-то «Агафьину луку».

— Это вверх по Клязьме, — пояснил Георгий Николаевич, — там русло реки огибает заливной луг.

Ребята помнили, что с утра ни в коем случае нельзя беспокоить писателя. Проходя мимо его забора, они издали увидели, что он сидел в своей будочке и сочинял новую книгу. Галя-начальница, понятно, забеспокоилась: чем же им заняться?

На заседании штаба было вынесено решение устроить санитарный день. Девочки стирают все свое, а также ковбойки и майки мальчиков; мальчики стирают свои трусы и носки, шаровары остаются грязными до самой до Москвы. Мише с Игорем штаб поручил обследовать дно реки против палаток.

— Как самым смелым пловцам, — не удержался Миша.

— Прошу не перебивать! — отрезала Галя-начальница и продолжала рассказывать.

Оба мальчика направились пешком через реку. Думали, что будет очень глубоко, а оказалось, посреди реки было по грудь и только у самого противоположного берега по шейку. Тогда штаб решил стирку отставить, а всем переправиться на ту сторону вброд и посмотреть, какие там цветы растут. Ведь Петру Владимировичу скоро придется нести новый букет. Игорь и Миша сказали, что на том берегу много комаров.

Решили переправляться в трусах или в купальниках, накрутив свои спортивные костюмы вокруг головы, а связанные кеды перекинув через шею. Переправлялись одной цепочкой, каждый крепко обнимал за плечи обоих своих соседей…

— Половецким способом. Это я предложил. Я вычитал в «Вокруг света», — не удержался Игорь. — Так переправлялись через реки древние половцы, когда нападали на Русь. Коней переправляли отдельно.

— Прошу не перебивать! — вторично отрезала Галя-начальница и продолжала рассказывать.

Они благополучно вышли на берег, поднялись и тут увидели, как она выразилась, «морковные плантации».

— В нашем пищевом рационе преобладают консервные продукты и ощущается острый недостаток витаминов, — рассказывала Галя…

Они постояли в раздумье возле грядок. Но ведь колхозную собственность расхищать нельзя никак; они самоотверженно отошли и направились в глубь поймы, не выдернув ни одной морковки. Да, да, честное пионерское — ни одной! Тут они услышали, как работает трактор, прошли немного и, увидели, что это не трактор, а бульдозер, который валит и расчищает кустарник. Было так интересно смотреть, как самую мировую кинокартину про войну или про разведчиков. Потом бульдозерист остановился на перекур, и ребята с ним познакомились. Он и посоветовал им жечь прошлогоднюю сухую расчистку. Они получили от него в подарок коробку спичек, а чтобы легче загорались костры, он отлил им полведра горючего.

Миша потянул Георгия Николаевича за брюки:

— Пойдемте, пойдемте смотреть! Там бульдозер атакует, как наши солдаты фашистов.

Отряд разделился. Одни ребята повели Георгия Николаевича на место сражения, другие остались жечь сушняк.

Удалец Алеша Попович своим бульдозером крушил направо и налево ольху, лозняк, дикую смородину, шиповник и всякие другие тесно переплетенные, колючие и неколючие и, в общем-то, малополезные кусты.

— Раз-раз! — огромный блестящий лемех бульдозера со скрежетом и треском шел вперед, подминал зеленые ветви, вспахивал тучную черную землю.

Алеша не видел, что у него творится по сторонам, не замечал зрителей, глядел только вперед. Вот он спешно переставил рычаги, бульдозер лязгнул, немного отступил и с удвоенной силой яростно бросился на заросли кустарника. Не только ребята, но и Георгий Николаевич закаменел, в восхищении глядя на поединок человека с природой.

— Он танкист. Он в танковых частях служил! — кричал Миша.

Нет, не современные танковые бои, когда огромные стальные махины со скрежетом и ревом давят и сокрушают все на своем пути, вспоминались сейчас Георгию Николаевичу.

«Есть упоение в бою», — прошептал он слова поэта.

Нет, не колхозный тракторист Алеша, а древний богатырь Алеша Попович или сказочный витязь — основатель Радуля с таким же самозабвенным упоением врезались в самую сечу битвы. А справа и слева от них русские воины разили мечами, кололи копьями, колошматили вражеские шлемы топорами, а то и просто дубинами. Не выдержав натиска, в смертельном ужасе бежали и падали враги…

Наконец Алеша Попович увидел Георгия Николаевича. Загорелый, улыбающийся, испачканный автолом, он остановил мотор, соскочил на землю, подошел. Воцарилась внезапная тишина, но пыл битвы еще кипел в озорных глазах радульского богатыря.

— Ну, каково ваше впечатление? — спросил он Георгия Николаевича.

— Здорово! — только и нашелся тот ответить.

Алеша закурил, угостил Илью Михайловича. Ребята обступили взрослых, ожидая, о чем они будут разговаривать. А взрослые молчали. После такого яростного побоища никто из них просто не находил слов.

— А ну, братва, дайте один экземпляр морковки! — вдруг брякнул Алеша.

Несколько рук с готовностью протянулось к нему. Хрустя морковкой, он повел с Георгием Николаевичем деловой разговор.

— Экономически очень правильно, что братва произведет сожигание кустарника, а то в колхозе систематическая нехватка рабсилы. Валы с прошедшего года числятся; теперь я получу возможность произвести их разглаживание бульдозером. И второй вопрос — как известно, зола является ценным дополнительным удобрением.

— Да, да, — поддакивал Илья Михайлович, хотя вряд ли что слышал.

Передохнувший Алеша вскочил в кабину и ринулся в новую битву. Ребята побежали «производить сожигание».

Переправившись вместе с Ильей Михайловичем обратно через Клязьму, Георгий Николаевич отправился в свою светелочку работать. Но сегодня опять у него не клеилось никак. То он сидел опустив руки и думал, то принимался писать, то крест-накрест все перечеркивал. Его все время тянуло взглянуть на часы.

Ровно в два ребята будут снова переправляться через Клязьму, и ему очень хотелось поглядеть на это наверняка занятное зрелище.

Без десяти два он вскочил, с досадой отбросил несколько перечеркнутых листов бумаги и через заднюю калитку собрался уходить.

— Ты куда? — раздался за его спиной голос Настасьи Петровны. — Обедать пора. Вернись!

Но он сделал вид, что не расслышал, и поспешил на самый взлобок горы.

Отсюда, с высоты, ему хорошо была видна широкая голубая Клязьма и вся левобережная пойма — ближе к берегу огороды, даже луга, разделенные валами сушняка и земли, — следы сокрушительных побед бульдозера. Кое-где выделялись темно-зеленые пятна. Это добросовестный Алеша оставлял отдельные купы дубов и лип, ольху и лозу вокруг озер-стариц. В нескольких местах поднимались дымки костров, а вдали тянулась сплошная нетронутая чаща кустарника.

Георгий Николаевич немного запоздал. Ребята уже спустились к реке и начали переправляться этим самым половецким способом наискось русла. Каждый из них крепко обнимал плечи обоих соседей. Получилась этакая сплошная ребячья гусеница, казавшаяся мохнатой, с синими и розовыми крапинами.

Вода доходила ребятам до груди, потом до шеи, опять до груди. Гусеница медленно приближалась, извиваясь, повизгивая, хохоча. Одежда была накручена вокруг головы каждого. Георгий Николаевич не знал, какие именно головные уборы носили половцы; возможно, вот эдак — просто тряпки на головы накручивали. Остроконечных шлемов, как у русских воинов, у них не было.

Первым брел, как самый сильный, Миша, за ним толстяк Игорь, еще мальчик, потом девочки; хвост гусеницы замыкали опять три мальчика.

Вдруг на реке показалась моторка. Она мчалась, тоненько звеня, высоко подняв нос, вспенивая воду. Моторист, завидев ребят, должен был затормозить или хотя бы замедлить ход, а он, наоборот, прибавил скорость и промчался в двух шагах от Миши.

Ребят окатило волной, визг поднялся отчаянный, гусеница закачалась, закачалась, готова была вот-вот разорваться на части…

— Уму непостижимо!

Георгий Николаевич оглянулся: сзади стояла Настасья Петровна и держала Машуньку за ручку.

— Дедушка, дедушка, смотри! — кричала в восхищении девчурка.

Но ему было не до разговоров… Он задержал дыхание… Нет, гусеница выдержала натиск волны, двинулась дальше. Опасность миновала. На поясницах мальчиков показались темные полоски трусов. Стало еще мельче. По команде Гали-начальницы гусеница расцепилась, и ее отдельные звенья наперегонки побежали к берегу.

— Это ухарство к добру не поведет, — проворчала Настасья Петровна. — Обругай их как следует.

— Не ухарство, а смелость и дисциплина, — ответил Георгий Николаевич.

— «Дисциплина»! — передразнила его жена. — А кто первый нарушитель? Ты. Мне приходится с утра до вечера о тебе беспокоиться. Взрослый человек пошел работать и тут же упорхнул. Машунька ко мне прибежала, говорит: «А наш дедушка с дедушкой Ильей Муромцем на лодочке катаются». Я ведь все знаю. Зачем ты на ту сторону переплывал?

— Ну ладно, ладно, — с тоской перебил Георгий Николаевич жену. Конечно, жена, как всегда, была права.

Но тут, видно, ей стало жалко мужа. Она сказала:

— Пойдем обедать.

Сидя на веранде за обеденным столом, он старался не думать о всяких неприятных вещах. Мысленно представились ему ребята, как они разместятся сейчас с мисками и ложками за своей зеленой скатертью, как ответственный дежурный возьмет подарок Настасьи Петровны — половник и начнет раздавать очередное блюдо, может, божественно вкусное, а может, подгорелое или пересоленное. Но каким бы ни было их кушанье, Георгий Николаевич наверняка знал одно — едоки уплетут его подчистую, будут просить добавки, еще раз добавки…

Глава шестая

ДЕВОЧКИ ОКАЗАЛИСЬ ХРАБРЕЕ МАЛЬЧИШЕК

Когда к Георгию Николаевичу приходили пионеры или приезжали гости, он неизменно вел их на осмотр достопримечательностей Радуля, и обязательно по одному и тому же маршруту.

И сейчас, когда после обеда его новые питомцы пришли к нему, он начал экскурсию со своей светелочки. Показал на сосновый столик, на окошко, глядевшее в лес, рассказал историю витязя, нарисованного на стене: как витязь плыл со своей дружиной по Клязьме, как основал Радуль, как жил с молодой женой и как оба они погибли от какой-то неизвестной болезни.

Далее Георгий Николаевич повел ребят мимо своей бани на взлобок горы, откуда виднелась вся левобережная клязьминская пойма. Полюбовались они раздольем на тридцать километров, спустились к самой Клязьме и направились вдоль ее берега к Радульской церкви.

Ослепительно белая, сейчас ярко освещенная солнцем, она высилась на повороте реки. Острый шатер колокольни и сам храм с одним куполом отражались в чуть рябившей голубой воде. Высокие деревья росли на сельском кладбище.

Экскурсия подошла к самой церкви. Георгий Николаевич остановил ребят у подножия кирпичной, побеленной, похожей на гигантский карандаш колокольни. Сам храм до уровня окон первого этажа был выложен из ровно отесанного белого камня, а выше — из кирпича, также побеленного.

Вблизи этот несомненно выдающийся памятник старины, возведенный триста лет назад, был также красив, как издали. А следы запустения — выщербленные отдельные кирпичи, березки на крыше, накрененный купол — придавали ему особенно поэтичную и таинственную прелесть.

Ребята сбились в кучу и молча ждали, когда Георгий Николаевич начнет рассказывать.

— Смотрите, — заговорил он, — какое тонкое белокаменное кружево вьется вокруг окон, вокруг входа. Как изящны и стройны устремленные ввысь очертания. А ведь безымянный зодчий без чертежей, без расчетов строил.

Георгий Николаевич говорил горячо, увлеченно.

— Какие будут вопросы? — спросил он напоследок.

— А можно залезть на колокольню? — поинтересовался Миша, показывая на маленькую дверку сбоку главного входа.

Георгий Николаевич знал, что витая каменная лестница доходила только до первой площадки колокольни, а выше когда-то шла деревянная, давно уже разобранная, и потому он сказал:

— Вам все равно до верха не долезть, а с площадки вы ничего не увидите. — Ему было грустно, что мальчики пропустили мимо ушей его слова. Не проняла их представшая перед ними красота.

— Полезли! — крикнул толстощекий Игорь.

Георгий Николаевич не успел ответить, как все до одного мальчишки юркнули в эту маленькую дверку, затем через окно колокольни пробрались на ржавую крышу самой церкви и с ликующими криками замахали оттуда руками.

Георгию Николаевичу сделалось еще грустнее. Но как убедить мальчишек, что памятники старины надо не только уважать, но и беречь? А они прыгают по крыше, гремят железными листами.

— Пожалуйста, скажи им, чтобы слезли, — морщась, точно от боли, обратился он к Гале-начальнице.

— Слезайте сейчас же! — крикнула та.

Но мальчишки и не думали слушаться своего командира отряда, наоборот, они звали девочек к себе. Налицо было явное нарушение дисциплины.

— Поведите нас куда-нибудь еще, где тоже интересно. Мальчишки увидят, что мы уходим, спустятся и побегут нас догонять, — обратилась благонамеренная Галя-начальница к Георгию Николаевичу.

— Нет, поведите нас туда, где мы от них спрячемся, пускай поищут! — расхохоталась толстушка Алла.

Георгий Николаевич вспомнил рассказ Ильи Михайловича, что невдалеке за церковью где-то находятся остатки старого моста через Нуругду. Там когда-то очень давно — может, сто, может, двести лет назад — шла дорога в город. Но путь заносило песком, и пришлось его забросить. С тех пор ездят в город кружным путем, зато дорога торная и ровная.

Георгий Николаевич давно хотел разыскать тот мост, но все откладывал; теперь он решил повести туда девочек.

В двух словах он объяснил им, что за мост, и показал позади церкви, под песчаным склоном густой ольшаник, где текла невидимая Нуругда.

Они спустились с горы и увидели в кустах как будто заброшенную тропинку и углубились в кусты. Издали им было видно, как мальчишки слезли с колокольни, забегали вокруг церкви, начали кричать, звать девочек, искали их по всему кладбищу.

— Пускай побегают! — покатываясь от хохота, говорила Алла.

— Пускай побеспокоятся о нас, — также покатываясь от хохота, говорила Галя-кудрявая.

Черные ольховые стволы стояли тесно и были не толще человеческой руки; светлые стебли хмеля перевивали их. Сквозь густую листву сюда почти не попадало солнце. Иные деревья высохли, иные упали. На черной сырой земле не росло ничего, пахло гнилой древесиной, прелыми листьями.

И тут с жалобным стоном набросились на путешественников тучи голодных комаров. Девочки срывали ветки, отмахивались. Комары не испугали их. Они начали пробираться в глубь чащи. Первым пошел Георгий Николаевич, за ним двинулась Галя-кудрявая, потом Алла, потом цепочкой одна за другой остальные девочки. Каждая шла на почтительном расстоянии от предыдущей, иначе отгибаемые ветки грозили хлестнуть по лицу. Комары заунывно пели. Цепочка двигалась медленно. Скоро под ногами зачавкала вода, кеды сразу промокли. Невидимая Нуругда текла впереди, где-то совсем близко, но девочки никак не могли до нее добраться.

Они обвязали косынками лица, только глаза их остались видны. Комары набросились на их голые руки. С остервенением все хлопали себя ладонями и ветками по затылку, по лбу.

Наконец сквозь стволы деревьев показалась Нуругда. Вода под нависшими ольхами выглядела темно-коричневой, словно крепко настоянный чай. По ее поверхности сновали паучки, течения почти не было заметно. Цепочка остановилась.

И тут Георгий Николаевич впервые увидел эти остатки моста.

Из воды торчали черные сваи, забитые когда-то человеком вручную. Теперь такие необычно толстые сваи забивать разучились. Два ряда их выстроились вдоль русла, по пять штук в каждом ряду. По всем признакам сваи были забиты давно, их макушки сгнили, покрылись зеленым мхом…

«Дерево долго сохраняется, когда постоянно очень сыро или когда постоянно очень сухо», — вспомнил Георгий Николаевич утверждение ученого автора одной книги по археологии.

Как всякий писатель, он был человек любознательный. А тут еще запахло стариной.

Его живо интересовало все, что касалось истории Радуля, и потому он сказал:

— Жаль, что с нами нет мальчиков, я бы их попросил исследовать сваи.

Галя-кудрявая пробралась к нему вплотную по черной чавкающей грязи. Глядя на него в упор, она заговорила со страстью, с азартом:

— Совсем не жаль, что нет мальчиков! Вы только скажите, что нам сейчас делать. Девчонки вовсе не трусихи. Мы храбрее мальчишек! И терпеливее мальчишек! Те давно бы от комаров удрали. Вы скажите, надо в воду лезть? Надо в воду? Да? Мы залезем! Ни змей, ни жаб, ни пиявок не боимся!

— Да, надо в воду, — сказал Георгий Николаевич. — Осторожно ощупайте каждую сваю — не подгнили ли они? Исследуйте возле них дно — не лежат ли там бревна; а если лежат, то какой они толщины.

Галя быстро обернулась, подмигнула, стряхнула со лба упавший кудрявый локон.

— Алка, полезли!

И тут же, прямо в синих спортивных костюмах, в кедах, обе девочки — светлокудрявая и черненькая, худышка и толстушка — плюхнулись в воду и пошли. Вскоре глубина достигла им до пояса. Разгребая руками воду, они медленно брели. Двигаться по топкому дну с каждым шагом им было все труднее… Наконец отважные изыскательницы добрались до крайней сваи. Галя легко отломила от верхнего конца совсем трухлявую чурку.

Георгий Николаевич тотчас же ее остановил:

— Нет-нет, не трогай! Нельзя разрушать! Эти сваи тоже памятники старины.

Девочки начали бродить туда и сюда, замутили воду. Вскоре они нащупали ногами сперва одно бревно, лежавшее на дне речки, затем другое. По их словам, бревна были такие толстые, как сосны на картинах Шишкина.

И вдруг точно пловец прыгнул с вышки. Что-то огромное с шумом взбурлило воду. На секунду показалась блестящая темная спина какого-то чудища невиданных размеров…

Обе девочки вскрикнули, протянули вперед руки для защиты. И тут же обе, не сговариваясь, захохотали.

— Я думала — крокодил! — крикнула Алла.

— Я думала — русалка! — крикнула Галя-кудрявая.

— Это сом! Это сом! — исступленно завопил Георгий Николаевич. — Возвращайтесь сейчас же!

Он испугался куда больше девочек. Еще чего случится, ногу им откусит.

— А мы не боимся! А мы не боимся! — звонко хохотала Галя.

— А он нас боится, боится, удрал, спрятался! — еще звонче хохотала Алла.

Георгий Николаевич слышал, что в клязьминских омутах, там, где с древних времен лежит на дне много дубовых коряг, изредка встречаются огромные сомы. Они даже таскают гусят и утят, но девочек, пожалуй, вряд ли глотают. Неужели случилось невероятное? Одно такое редкое чудище заплыло из Клязьмы в Нуругду?

Трухлявые сваи моста были забыты. Девочки оживленно обменивались впечатлениями — что успели увидеть, что успели заметить. Стрекоча, как сороки, они заспорили между собой — какого цвета были у сома глаза.

— Черные, — настаивала Галя-начальница.

— Голубенькие, голубенькие, как небо, — повторяла Галя-кудрявая, стоя по пояс в воде.

— Золотые, очень злющие. И они горели, как огонь, — утверждала Алла, стоя в воде по колено.

Кормить комаров Георгий Николаевич больше не мог.

— Девочки, вылезайте скорее! — закричал он и пошел обратно по только что пробитой топкой тропинке. Все двинулись за ним, с трудом вытаскивая кеды из грязи.

Алле и Гале захотелось поскорее вылезти из воды. У самого берега Алла споткнулась и с визгом упала, на нее кувырнулась Галя. Обе они окунулись с головой в илистую жижу и тут же с хохотом вскочили.

Наконец все выбрались из ольховой чащи. Как было хорошо! Солнышко светило, комарики не кусались. Они с облегчением вдохнули полной грудью живительный сосновый воздух; сперва не торопясь пошли по песку в гору, а увидели мальчиков и побежали к ним с победными криками:

— А что мы нашли!.. А что мы видели!.. А вы не видели!.. Мальчики собрались возле остатков церковной паперти -

небольшой полуразрушенной пристройки перед входом в колокольню. Четверо из них сидели на корточках, остальные стояли, наклонившись над ними, окружив одинокий облезлый кирпичный столб, когда-то подпиравший с угла крышу паперти.

На крики девочек те, кто стоял, обернулись было на секунду и вновь наклонились над теми, кто сидел на корточках. По всем признакам мальчики очень обиделись на девочек и не хотели с ними водиться.

Девочки подбежали к ним с теми же победными криками:

— А что мы нашли!.. А что мы видели!.. А вы не видели!.. Сидевшие на корточках Игорь, Миша и их двое друзей что-то делали на белокаменных плитах пола возле кирпичного столба. Те, кто стоял, их заслоняли, и девочки не знали, чем так усердно занимались четверо мальчиков.

— На Аллу и Галю напала русалка!.. Напал крокодил!.. Напала огромная рыбина!.. — догадались закричать девочки.

Пришлось мальчикам обиду проглотить. Четверо вскочили. Все тринадцать обернулись к девочкам.

— Я сообщу наши новости, — сказала Галя-начальница. Ее высокая должность не позволяла ей говорить, захлебываясь от азарта. — Нет-нет, никто ни на кого не нападал.

И она подробно рассказала, что увидели девочки; говорить старалась нарочито размеренно, спокойно, однако с загадочной улыбочкой.

— Мальчишки, айдате ловить сома! — закричал, вращая своими круглыми глазищами, Миша.

И все мальчики захотели немедленно спуститься к речке, немедленно начать небывалую охоту.

Но Георгий Николаевич их точно ледяной водой окатил. Он сказал, что бессмысленно идти сейчас на речку. Как и чем ловить сома, он и сам не знал. Руками его поймать невозможно, он успел уплыть далеко, его даже увидеть не удастся. Мальчики только намучаются, их комары закусают. В общем, надо посоветоваться со старыми радулянами.

— Девочки тоже хотят охотиться, — сказала Галя-начальница. — Сегодня вечером мы обдумаем этот вопрос на заседании штаба. Видимо, придется пойти в город, посоветоваться с Петром Владимировичем.

И мальчики разочарованно согласились охоту отложить.

— А сейчас мы продолжим осмотр местных достопримечательностей, — сказал Георгий Николаевич. — Неужели вас не интересует старина?

— Нет-нет, интересует! — раздались в ответ не очень стройные голоса, но, кажется, огромный сом занимал ребят куда больше.

Только сейчас Миша увидел Галю-кудрявую. И она и Алла подошли последними. Во время разговоров о соме и об охоте на него они прятались за спины подруг.

И все мальчики тоже увидели Аллу и Галю-кудрявую, и в каком ужасающем виде! Они тут же загоготали, показывая на них пальцами.

Тогда ночью только правый Галин бок был как у поросенка, а теперь обе девочки вымазались целиком, от кончиков кед и до ленточек на косах, по их лбам и щекам тянулись потеки грязи.

— Галя, что с тобой? — с тревогой спросил Миша. Грязнулям надо было бежать к палаткам. Сперва окунуться в Клязьме, потом переодеться. Ой как стыдно, если их кто чужой сейчас увидит! Какой же дорогой бежать? Сельской улицей? Ни в коем случае! Вдоль берега Клязьмы? Тоже никак нельзя — там рыбаки с удочками, женщины белье полощут, ребятишки купаются.

— Обойдите по опушке леса вокруг сельских огородов, — посоветовал Георгий Николаевич пострадавшим. — Путь дальний, зато никого не встретите. А к своим палаткам спуститесь мимо моего дома.

— Я вас провожу, — выскочил Миша. — Девочкам ходить одним нельзя!

— Уйди! Мы побежим одни! — с непонятной злостью отмахнулась Галя-кудрявая.

— Я провожу вас, — повторил Миша. Бедняга не замечал злости в Галиной голосе.

— Уходи, дурак какой! — вдруг крикнула она.

— Ха-ха-ха! Девочке надоело дружить с мальчиком, — съязвила Галя-начальница.

Лицо у Миши сразу стало серым, как осиновая кора. Сам он весь съежился, отошел в сторону. Остальные ребята с молчаливым недоумением глядели то на убегавших двух подруг, то на него.

Георгий Николаевич сделал вид, что ничего особенного не произошло, и поспешил отвлечь ребят.

— Мальчики, скажите, чем вы тут без нас так усердно занимались? — спросил он.

— А мы, кажется, тоже нашли что-то занятное, — сказал толстощекий Игорь. И он показал на ту белокаменную плиту, на которой стоял оставшийся от паперти угловой кирпичный столб.

Только край плиты высовывался из-под столба. Мальчики расчистили этот край от мусора, выдернули травку. И сейчас на белом камне можно было разобрать какой-то узор. Камнесечец, который его высекал, тщательно и очень искусно выбрал долотом фон, и оттого узор получился выпуклым. Угадывались растения — стебли походили на извивающиеся валики, а каменный цветок вроде тюльпана выглядел совсем настоящим; под цветком, на длинных витых валиках-черешках, разместились три листка, напоминавшие листья хмеля, показывался еще какой-то узор в виде валиков.

— Вероятно, это очень старая могильная плита, — предположил Георгий Николаевич. — Она была сюда перенесена, когда пристраивали эту паперть.

Со слов Ильи Михайловича он знал, что паперть эту пристраивали не так давно — лет шестьдесят назад. Деньги «на украшение храма» пожертвовал известный в здешней округе радульский богатей Суханов.

Когда церковь закрыли, кирпич от паперти пошел на печки для колхозного скотного двора. Попытались было ретивые мужички и саму церковь ломами рушить, да ничего у них не вышло — ни одного белого камня выломить не сумели. В стародавние времена строили накрепко: известь по пятнадцати лет в ямах выдерживалась, да еще богомольные старухи от «усердия» лили в те ямы коровье молоко да бросали сырые куриные яйца. Схватывала та известь камни стен крепче нынешнего бетона.

Все это Георгий Николаевич сейчас рассказал ребятам.

— Кого же похоронили под этой плитой? — спросил Игорь.

— Неизвестно. Неужели ты не сообразил, что столб загородил надпись! — уколола его Галя-начальница.

— Плита несомненно старинная и богатая, — задумчиво сказал Георгий Николаевич. — На Радульском кладбище ни одной такой нет. Мне думается, что под ней похоронен не крестьянин, а купец или помещик. Во всяком случае, человек зажиточный, в свое время достаточно известный в здешней округе. Позднее память об умершем сгладилась, заброшенную плиту по воле лавочника Суханова перенесли сюда и поставили на ней угловой столб строящейся паперти. Надо будет расспросить старых радулян об этой плите.

— Вот бы свалить столб и прочесть надпись! — воскликнул Игорь.

— Безнадежное дело. Смотрите, какой столб солидный, — сказал Георгий Николаевич. — Нам такое предприятие не под силу. Вы лучше расскажите, как отыскали плиту.

— Это Миша первый догадался! — воскликнул Игорь, показывая на своего друга.

Миша стоял одиноко в стороне, засунув руки в карманы. Он был мрачен, как грозовая туча. Казалось, никто и ничто его не интересовало.

— Когда мы спустились с колокольни, — начал рассказывать Игорь, — и поняли, что девчонки от нас удрали и где-то спрятались, то решили им отомстить. А как отомстить, не знали. Собрались мы вот тут, думали, думали… И Миша думал. Он сидел на уголке этой плиты и в раздумье палочкой стал сгребать с нее мусор, вырывал с корнями травку…

— Нет, не так рассказываешь, — печально перебил Миша. — Я увидел сороконожку, она юркнула в этот мусор. Я стал палочкой ковырять, хотел поймать сороконожку, а палочка сломалась, пришлось разгребать мусор руками… Тут его перебил Игорь.

— Ну, в общем, сгребал, сгребал Миша мусор, искал, искал свою сороконожку, — говорил он, — и вдруг увидел, что к плите словно прилипла маленькая каменная колбаска, которая загибалась. Ну, тут мы все принялись помогать Мише. И расчистили этот цветок с тремя листьями. А видите, из-под этого противного столба еще какой-то рисунок высовывается…

— Все это очень интересно, — раздумчиво сказал Георгий Николаевич. — Может быть, даже более интересно, чем сом, который увидели девочки.

Мальчики начали злорадно ухмыляться, а девочки забурлили, протестующе забормотали.

— Но зато сегодня было доказано, что мы являемся храбрее мальчишек, — с апломбом возразила Галя-начальница.

Тут все мальчики заспорили еще громче и азартнее девочек.

— Ну уж это дудки! — вспылил Игорь.

— Пожалуйста, не спорьте и не ссорьтесь, — вмешался Георгий Николаевич. Да, для него, любящего русскую историю, открытие мальчиков несомненно было гораздо интереснее открытия девочек.

Как полагается писателю, он неизменно носил в кармане блокнот, чтобы записывать разные мысли, фразы, отдельные слова, какие приходили ему на ум. Такие записи могли пригодиться для его будущих книг. Сейчас он присел на корточки и тщательно зарисовал в свой блокнот открытый мальчиками узор с края белокаменной плиты. Закончив рисовать, он вскочил на ноги и воскликнул:

— А теперь экскурсия направляется дальше! Идемте.

— Осмотр достопримечательностей продолжается. Не отставать! — скомандовала Галя-начальница.

И все пошли по направлению села.

Последним уныло плелся Миша, опустив голову, засунув руки в карманы штанов.

Глава седьмая

О ЗНАМЕНИТОЙ ДОСКЕ И О ЧЕМ РАССКАЗЫВАЛА ДОБРАЯ БАБА-ЯГА

Как юноши и девушки всех времен и народов любили и любят нарядно одеваться, так и простые люди всех стран, в том числе и русские крестьяне, всегда любили и любят украшать свои жилища.

С давних пор, быть может, еще со времен того сказочного витязя, славился Радуль своей хитроумной, затейливой деревянной резьбой на избах. Пускали древние мастера по стенам, под крышами, вокруг окон, на крылечках всякие витые узоры с цветами и листьями, а случалось, вырезали разных чудищ — львов, грифонов, грифозмеев, русалок.

После революции стало у крестьян побольше землицы, но гражданская война помешала им строиться. А как радульские мужички вернулись с фронтов, так начали они один за другим дома ставить; разбирали старые, соломой крытые избушки, рубили новые пятистенки, крыши крыли осиновой дранкой.

Рубили свои же, радульские мастера на все руки, плотники — Михаил Абрамович с сыновьями Павлушкой да Илюшкой. По давнишнему обычаю, старались плотники отдирать с прежних ветхих избушек доски и плахи, изукрашенные той поразительной тонкости старинной резьбой, и приколачивали те доски на новые дома. Но случалось, что резьба не всегда сохранялась целой, к тому же оконные проемы на новых домах были больше и потому прежние наличники не всегда подходили. И тогда искусные плотники пускали новую резьбу, но рисунок повторяли прежний.

Образовался в селе колхоз. Стали строить скотные дворы, конюшни, овощехранилища; тут было не до украшений. А потом началась Отечественная война. И только лет через пятнадцать после победы, как поприбавилось у радулян достатка, так началось новое строительство домов. К этому времени старый плотник Михаил Абрамович скончался, главными мастерами стали его сыновья Павел и Илья.

И прежде выстроенные, и новые дома они покрывали теперь не дранкой, а железом или шифером, поднимали их на белокаменный или кирпичный фундамент, а стены украшали резьбой, опять-таки повторяя старинный, от отцов и дедов идущий рисунок. Подешевел распиленный на механических пилорамах тес, и они стали обшивать узкими реечками-дощечками все радульские дома подряд. И не просто обшивали, а «в елочку» — наискось так и наискось эдак. А потом красили стены, да не каким-то там скучным бурым суриком, а красками яркими, светлыми, веселыми, разным цветом: зеленым, голубым, желтым, а самые узоры расцвечивали белым, коричневым, красным, даже серебром. Последним к новому дому являлся радульский тракторист Алеша Попович и водружал на его крыше жердь — мачту телевизора.

И стало село Радуль на высокой горе с белой церковью на отлете ну прямо как разноцветная картинка.

К этому-то времени и купил Георгий Николаевич крайний к оврагу домик.

Понятно, что самые нарядные дома в селе принадлежали обоим братьям-плотникам. Стояли они рядом и словно соперничали друг с другом: оба голубые, с узорами, игравшими красками тех цветов, какие можно было достать в городе.

Но недолго пришлось старшему брату Павлу любоваться своим созданием: он неожиданно скончался.

После него осталась хозяйкой его вдова, Евдокия Спиридоновна, иначе бабушка Дуня, — самая старая жительница Радуля.

И она сама и ее дом считались своего рода радульскими достопримечательностями. Под крышей вдоль всего фасада шел подзор — широкая, в три пальца толщиной, резная доска. По ее краям справа и слева было вырезано по льву и по русалке, между которыми тянулись стебли каких-то заморских растений, а посреди доски стояла дата — «1812».

Георгий Николаевич знал, что доска эта была перенесена с прежней избушки еще свекром бабушки Дуни Михаилом Абрамовичем, а на ту избушку, в свою очередь, ее перенесли с предыдущей, срубленной легендарным прапрадедом, крепостным крестьянином, чье имя потомки позабыли. Возможно, он первый в селе прославился как искусный мастер-плотник и резчик по дереву, перенявший затейливые узоры с белокаменной резьбы владимирских храмов.

Евдокия Спиридоновна чрезвычайно гордилась своей редкостью. По ее просьбе Алеша Попович выкрасил доску особенно весело: львов — желтой охрой, растения — зеленой краской с красными цветочками, фон — лазурью, русалок — наполовину розовенькой, наполовину серебрянкой, а знаменитую дату — белой краской.

Доска эта была предметом долголетней зависти соседа и деверя бабушки Дуни. Илья Михайлович предлагал старушке ее променять на овцу, на поросенка, на годовалую телку, предлагал любую вещь из своего хозяйства, но бабушка Дуня была непреклонна и неизменно отвечала:

— Не продается моя красота деревенская, не меняется. Георгий Николаевич всегда приводил к старушке свои экскурсии, чему очень обижался Илья Михайлович: ведь он искренне считал свой дом самым красивым в селе — от верхнего конька и до белокаменного фундамента его хоромы были сплошь раскрашены, сплошь покрыты — затейливой резьбой и правда походили на теремок из сказки.

Сейчас старик сидел на лавочке перед своим палисадником и грелся на солнышке; завидев экскурсию, он было радостно затряс бородой Ильи Муромца, но сердито отвернулся, когда увидел, что Георгий Николаевич подвел ребят к резному крыльцу бабушки Дуни.

— Смотрите, как мастер острой стамеской и долотом искусно вырезал на доске-подзоре всякие украшения, — объяснял Георгий Николаевич. — Видите, как он тщательно работал — не самих львов и русалок вырезал, а фон, на котором они сидят. Такая резьба называется «глубокой». Осторожно работал мастер. Одно неверное движение руки — и часть узора отколется, бери другую доску, начинай сызнова. А знаете, что было в 1812 году?

— Конечно, знаем. Нашествие французов под предводительством императора Наполеона Бонапарта, — с апломбом ответила Галя-начальница.

— Ив том же году враги были изгнаны из России, — добавил Игорь.

Бабушка Дуня, давно выглядывавшая из окошка, не выдержала, показалась на крыльце. Черный кот вышел следом за ней и начал ластиться у ее ног. Старушка с виду казалась настоящей бабой-ягой: маленькая, сгорбленная, со сморщенным личиком цвета дубовой коры. Была она, однако, бабой-ягой доброй: ребятишек в чугунах в русской печке не варила, никаких красных девиц в чуланы не запирала. Глаза ее, черные и проворные, смотрели хитро, подозрительно, но одновременно и ласково.

— Что это вы на мою избу загляделись? — спросила она, шамкая своим беззубым ртом и улыбаясь.

— Любуемся, Евдокия Спиридоновна, любуемся, — говорил Георгий Николаевич.

— Какой красивый ваш дом! — запели девочки.

— Можно у вас попить? — попросил Игорь.

Бабушка Дуня вынесла на крыльцо ведро и старинный деревянный расписной ковшик в виде уточки с клювиком, с глазками, с перышками.

Ребята пили воду и восхищались резьбой на ковшике, выдолбленном из единого кленового чурбачка.

Но у бабушки Дуни достопримечательности были не только по наружным стенам ее прелестного дома, а и внутри него.

— Евдокия Спиридоновна, москвичи очень хотят посмотреть, что у вас за стенами бережется. Может, вы покажете? — попросил Георгий Николаевич.

— Да уж и не знаю, — заколебалась бабушка Дуня и оглядела ребячьи ноги.

Все поняли, моментально расшнуровали кеды и разулись.

Бабушка Дуня повела босоногую экскурсию через сени в свою кухоньку. Тесной толпой ребята заполонили помещение.

Кухонька была маленькая, закоптелая, иконы в углу теснились совсем черные, обвешанные пучками лекарственных трав. Гостеприимно и уютно пахло этими травами, смолой от бревенчатых стен и козьим молоком. На лавку вспрыгнул кот, еще чернее, чем иконы; в сказках такие коты обычно живут у ведьм и у колдуний.

Три четверти кухни занимали два громоздких сооружения — русская печка и ткацкий стан. Вся жизнь бабушки Дуни ютилась на пятачке между ними.

Кроме кухни, была еще парадная горница, как у всех жителей Радуля, считавшаяся священной и неприкосновенной; туда разрешалось заходить лишь близким родным, и то по большим праздникам. Даже Георгий Николаевич в то недоступное место никогда не заглядывал. Сейчас дверь в горницу была плотно закрыта.

Хозяйка между тем села на табуретку перед ткацким станом и своими проворными, темными и костлявыми руками принялась за работу.

Именно стан, а не станок — так называют на Владимирщине это очень сложное изобретение древних времен. На деревянной с подпорками станине стояла рама с тесным строем натянутых нитей основы.

Раз! — и бабушка Дуня передвигала справа налево челнок, тянувший за собой длинную тесьму, сшитую из пестрых тряпок, разрезанных на ленты. Одновременно она нажимала ногой на планку-педаль, снизу выскакивала деревянная планка и прижимала отрезок тесьмы к готовому полотнищу.

Два! — и бабка передвигала челнок слева направо, нажимала ногой на другую педаль, и следующий отрезок тесьмы плотно прилегал к полотнищу.

Ребята с разинутыми ртами смотрели, как на невиданном сооружении рождается радульская красота — яркий полосатый половик.

— Евдокия Спиридоновна, может быть, вы расскажете, как раньше ткали? — попросил Георгий Николаевич.

Бабушка Дуня была не только самой старой, но и самой словоохотливой жительницей Радуля.

— В те поры про электричество-то мы и не слыхивали, — начала она с видимым удовольствием и немного нараспев. — Бывало, сидим мы, девки, за станами да не половики ткем, а полотна льняные, ниточка тоньше паутинки, а крепче проволоки. Сидим мы, а бабушка наша про старину сказывает, какие хороводы в ее молодые годы девки водили да какие песни пели; а то расскажет, как волки по радульской улице меж сугробов разгуливали да их, девок, пугали. Много чего наша бабушка знала, а ей ее бабушка передавала. Так и вились-перевивались сказки да поверья от бабок и дедов ко внучатам. Вот как цветная ленточка, из какой я половик тку, вьется, тянется, а не рвется…

Бабушка Дуня, видно, разохотилась, собралась еще что-то поведать про старое, про бывалое.

Георгий Николаевич хотел подсказать старушке тему следующей истории.

— Евдокия Спиридоновна, а что это за остатки моста на Нуругде, в самой ольховой чаще? — спросил он.

— Это пониже кладбища, что ли? — Бабушка Дуня явно встревожилась, недоверчиво покосилась на ребят своими мышиными глазками. — То Черный мост. Как это вы его нашарили? Там раньше дорога в город шла. Давненько то было, мне еще моя бабушка сказывала. Больно много на бугор песку стало надувать ветром. Лошади в гору ну никак не брали, колеса по самые оси увязали. Дорогу-то и провели кругом через лес, ездить стало хоть и подальше, зато вернее, а этот ближний путь забросили. Напрасно вы туда ходили. Там место шибко нехорошее.

— Почему нехорошее? — сразу раздалось несколько голосов.

— Да там русалки раньше водились, может, и сейчас водятся.

Точно ветерок зашелестел по березкам. Все вздрогнули, качнулись, зашевелились.

— Расскажите, расскажите!

Бабушка Дуня откинулась, оглядела тех, кто стоял впереди. Она медлила, почему-то колебалась…

— Расскажите, расскажите!

— Да что говорить-то, — зашамкала она, — вы теперь ученые стали, не верите, чего своими глазами не видите.

— Все равно расскажите. А может быть, мы видели — видели, а не испугались, — просили девочки, а мальчики выжидающе молчали.

— Русалки-то — они ух какие вредные! — начала старушка. — Солнышко зайдет, и часок погодя они песни запевают сладкими голосами и заманивают к себе в черные омута парней да девок. Как заманят, так щекотать примутся. И защекочут до самой смерти.

Она соскочила с табуретки и распахнула дверь в горницу. Черный кот тотчас же перепрыгнул через порог.

Ничего таинственного в горнице ребята не увидели. Пол был сплошь застлан полосатыми половиками, стояли старые резные стулья, стол, диван, в стеклянном шкафчике выстроилась посуда. На темных бревенчатых стенах висело множество фотографий и цветных картинок. С дощатого потолка свешивалась люстра со стекляшками. Как и положено у богомольных старушек, за вышитыми полотенцами в красном углу висело десятка два икон да лампада из красного стекла.

Бабушка Дуня, осторожно переступая тапочками по мягким половикам, прошла через всю горницу к окнам, сняла со стены одну фотографию и вернулась с ней в кухню.

На пожелтевшем снимке все увидели пять девушек, стоявших в ряд; они были одеты в длинные, до пят, юбки, в белые кофточки с раздутыми рукавами, их длинные косы свисали впереди по плечам.

— Вот я со своими подружками, — сказала бабушка Дуня и сунула узловатым коричневым пальцем в карточку, показав самую высокую и статную чернобровую девушку, ну никак, ну нисколечко не напоминавшую теперешнюю низенькую и сгорбленную старушку. — Я ведь на весь радульский приход славилась, — говорила она. — Так плясала, ни одна подружка переплясать меня не могла! Привез мне отец из самой Москвы ботиночки высокие, хромовые, крючками застегивались, на каблучках подковки блестели серебряные. Как, бывало, заиграет на посиделках гармонист, так притопну я каблучком, да пойду по кругу плясать, будто молотком гвозди заколачиваю, аж половицы трещат…

Бабушка Дуня так увлеклась воспоминаниями, что, видно, забыла, о чем начала говорить.

— Да вы про русалок расскажите, — не утерпел Игорь. Старушка посмотрела на него, задвигала своими бескровными губами и, видимо недовольная, что ее перебили на самых, — может быть, светлых ее воспоминаниях, проворчала:

— Я вам, пострелята, не зря карточку показала — к русалкам и веду разговор. Вот мы, пять подружек, собрались как-то на гулянку. А парни наши не пришли: мы с ними поссорились, а за что, сейчас не припомню. В летнюю пору солнышко поздно закатывается, я и говорю подружкам: «Пойдемте-ка к Черному мосту русалок пугать». Были мы только не такие разнаряженные, как на карточке, а самое никудышное на себя напялили, разулись и пошли. Спустились с горы, вошли в кусты. Страшно нам показалось. А комарьев вокруг! И вились, и жалили, и ныли, и выли, и гудели, как в дуду дудели. А мы всё шли. Темнеть начало. Подошли к самой речке. Вода текла черная-черная, ровно деготь… И вдруг ка-ак плюхнется что-то с коряги — да в речку! Тут вода забурлила, закипела… Мы закричали — да по кустам бегом!.. Потом три дня от страха зубами ляскали.

— И вы действительно видели русалку? — спросил с легкой усмешечкой Игорь.

— Лица не видели, а спину видели — такая словно бы зеленоватая, мокрая. И хвост видели — на два пера, как у щуки, — убежденно ответила бабушка Дуня.

— А может, в речке вы шуганули не русалку, а сома? — неожиданно спросил ее Игорь.

— То сомы, а то русалки, — проворчала бабушка Дуня. — Помню, я еще маленькая была, родитель мой поймал сома на Клязьме. Весной, в половодье, забрела такое чудо-юдо в бучилу, а вода спала, назад оно уплыть не успело. Папаня палкой его по голове жахнул. А повез в город на базар продавать, так хвост аж с телеги свешивался. Если хотите знать, русалки до сих пор девушки, — бабушка Дуня показала рукой поперек живота, — а от сих пор хвост у них рыбий.

— Все это сказки! — презрительно бросила Галя-начальница и верблюжьим взглядом оглядела всех сверху вниз.

— Ну и пусть сказки! А по-моему, ужасно интересно! — убежденно воскликнул Игорь.

Георгий Николаевич понял: если продолжать сомневаться в достоверности рассказа бабушки Дуни, она, чего доброго, еще обидится, и потому постарался перевести беседу на другую тему.

— Да, я показывал ребятам изображения двух русалок на подзоре вашего столь нарядного дома, — сказал он. — Чрезвычайно любопытны и наличники вокруг окон, и крыльцо. Умел украшать покойный Павел Михайлович. Чувствуется глаз и рука подлинного художника.

Бабушке Дуне польстила эта похвала. Она улыбнулась:

— Хитрый мастер был покойный Пашенька. От своего отца Михаила Абрамовича он мастерство перенял. Илюшка — у того глаз да рука не те. А из-под Пашенькиного тонкого долота иной раз чудеса точно в сказке получались. За двадцать верст звали Пашеньку наличники на окна ставить. Видела я, как вы тонкостной резьбой на моей избе любовались. Русалочки-то и вправду как живые, улыбаются, рученьки подняли…

Бабушка Дуня вся размякла. Ее трогало и умиляло внимание московских ребят к мастерству ее покойного мужа.

— А пойдите еще разок полюбуйтесь, — неожиданно закончила она свою речь.

Хоть и любезно говорила старушка, а в ее ласковых словах почувствовали ребята намек: «Не пора ли вам, гости дорогие, да подобру да поздорову да уходить?»

Через узкую дверь долго выбирались в сени, кеды обували еще дольше. Мальчики оказались проворнее, выскочили на крыльцо раньше девочек. Георгий Николаевич собирался выходить из дому последним.

Вдруг с улицы послышался зычный голос Ильи Михайловича:

— Еще чего выдумали! Да за такое вас хворостиной! Из-за своей глухоты старик нередко ни с того ни с сего повышал голос. И сейчас нельзя было понять, шутит ли он, или всерьез рассердился.

Расталкивая обувающихся девочек, Георгий Николаевич выскочил на крыльцо. Бабушка Дуня прошмыгнула за ним, перегнала его.

Илья Михайлович стоял перед ее домом, тыкал пальцем куда-то в землю и гудел громким голосом:

— Полюбуйся-ка, Дуняха, как москвичи у тебя хозяйничают!

И опять нельзя было понять, сердится ли он, или шутит.

Мальчики, растерянные, недоумевающие, сбились кучкой под крыльцом и только глазами хлопали.

Бабушка Дуня свесилась с крыльца, вытянула вперед свой крючковатый нос и столь же крючковатый подбородок. Ни она, ни Георгий Николаевич сперва не поняли, что же такое случилось. Вдруг старушка быстро-быстро засеменила по ступенькам вниз.

— Где же такое слыхано? Где же такое видано? — напустилась она на мальчиков. — Столько годов лежал, люди ходили, люди ступали, никто его не переворачивал, а они…

Мальчики стояли по-прежнему молча и также растерянно хлопали глазами.

— Евдокия Спиридоновна! Евдокия Спиридоновна.! Успокойтесь, пожалуйста! Прошу вас, успокойтесь! — уговаривал Георгий Николаевич старушку.

Никогда он ее не видел столь рассерженной. А она, как Баба-яга из сказок, трясла беззубым ртом, гневно хмурила выщипанные брови.

За толпой ребят Георгий Николаевич никак не мог выяснить, что же такое натворили мальчишки. Наконец понял.

Перед нижней ступенькой крыльца был врыт в землю большой, плоский, прямоугольный камень-известняк белого цвета. Каждый, кто входил в дом, неизбежно наступал на него и очищал об его поверхность грязь с обуви. А вот мальчики взяли да перевернули камень. Его нижняя плоскость оказалась наверху, а рядом зияла черная прямоугольная яма. На дне ямы сновали муравьи, жучки, разные козявки, извивались дождевые черви и белые жирные личинки. Этих-то личинок мальчики спешно собирали в карманы своих штанов.

— Что вы наделали? Зачем перевернули камень? — с горьким упреком накинулся на них Георгий Николаевич.

Толстяк Игорь выступил вперед. Надувая щеки и краснея, он заговорил заикаясь:

— Мы хотели на этих личинок рыбок поймать, рыбок для живцов. А на живцов хотели поймать… вы знаете, кого поймать… — Тут Игорь запнулся.

Георгий Николаевич отлично понял, кого именно хотели изловить сорванцы, но не будущая рыбная ловля сейчас занимала его мысли.

— Нельзя же так бесцеремонно, не спросив разрешения, — упрекал он мальчиков. — Да и вряд ли на живца вам удалось бы поймать…

Тут и ему пришлось запнуться. Раз ребята не хотели, чтобы в селе узнали о заплывшем в Нуругду соме, значит, и он не должен был выдавать их тайну.

— Сейчас же положите камень на место! — сказал он и повернулся к бабушке Дуне.

Старушка совсем разошлась, ворчала, шепелявила, то поднималась на крыльцо, то вновь спускалась по ступенькам.

— Евдокия Спиридоновна, не сердитесь, пожалуйста! Ну прошу вас! — успокаивал ее Георгий Николаевич. — Мальчики положат камень, извинятся перед вами, и мы уйдем. Через две минуты порядок восстановится.

Нарушители порядка уже поставили камень на ребро. Еще секунда, еще полсекунды… и эта книга не была бы написана.

— Подождать! — вдруг не своим голосом закричал Георгий Николаевич.

Нижняя плоскость каменной плиты теперь стояла вертикально, земля, прилипшая к ней, осыпалась, и ему показалось… Нет-нет, не показалось, а на самом деле на камне… на камне вдруг выступил какой-то сложный выпуклый узор…

Забыв о своем возрасте, Георгий Николаевич ринулся в кучу ребят, растолкал их, ухватился левой рукой за камень, а правой ладонью начал спешно счищать с его плоскости оставшиеся комья земли.

— Положите камень сюда, сюда, рядом, нижней стороной вверх! — скомандовал он.

Мальчики покорно выполнили его приказ, и он тут же носовым платком смел с камня последнюю пыль…

И все увидели на серовато-белой губчатой его поверхности высеченные бугорки и валики удивительного, запутанного узора.

Не сразу удалось разглядеть, что же было изображено на камне.

Тесной толпой все сгрудились вокруг находки. Бабушка Дуня силилась просунуть свой острый подбородок между туловищами мальчиков.

Бедняга глухой Илья Михайлович тоже хотел посмотреть, но, поняв, что за ребячьими спинами ничего не увидишь, махнул рукой и отошел в сторону.

— Смотрите, какая страшная зверюга! — первым воскликнул Игорь.

— Это лев. Неужели не видишь гриву? — сказала Галя-начальница.

Тут и все увидели. Да, посреди камня действительно было высечено изображение льва, но совсем не такого, как на знаменитой доске бабушки Дуни. Зверь стоял в профиль, а голову, обрамленную густой гривой, повернул к зрителям. Стоял он на трех лапах, а правую переднюю поднял, словно собирался здороваться.

Удивителен был его язык — длинный, извивающийся, похожий на какую-то фантастическую белую змею. Он высовывался из пасти, образуя петлю, заворачивал вниз, а под животом льва разделялся на три языка — стебля с листьями. Каждый стебель заканчивался цветком.

Еще удивительнее был хвост льва. Он поднимался кверху и над львиной спиной также разделялся на три хвоста-стебля. Эти стебли — белые змеи сплетались с тонкими змеями-языками и заканчивались цветками.

На том белом камне, что прятался под столбом полуразрушенной церковной паперти, был изображен тюльпан с листьями хмеля; здешние каменные цветы напоминали ирисы со свисающими вниз двумя лепестками, а листья походили на лапчатые кленовые.

Весь этот выпуклый узор был не только поразительно запутанным и тонким, но и поразительно красивым. Такую красоту поняли и прочувствовали все те, кто молча разглядывал причудливое переплетение линий, валиков, хребтов, змей.

— Евдокия Спиридоновна, вы знали, что у вас под крыльцом прячется? — прервал наконец общее молчание Георгий Николаевич.

Его чутье любителя старины подсказывало ему, что необычайная находка эта несомненно представляет выдающуюся историческую ценность и еще большую ценность художественную. Жил на Руси много лет тому назад камнесечец — большой мастер, настоящий вдохновенный художник, тюкал молотком по долоту и высекал на камнях свои чудеса. А другой мастер, другой художник-зодчий задумал воздвигнуть из этих камней некое стройное и воздушное здание.

Бабушка Дуня совсем успокоилась и начала рассказывать. Время от времени она дергала Илью Михайловича за рукав и спрашивала его: «Правда? Правда?» Тот только поддакивал, хотя ничего не слышал.

— Рубил мой Павлуха избу вместе с батькой своим, рубил для себя, а Илюха еще мальчишкой был — им подсоблял… — рассказывала она нараспев, своим обычным шамкающим говором. — Годов с тех пор прошло, верно, пятьдесят. Обвенчались мы с Павлухой. Как нам заходить в новую избу жить, так он и привез этот площатый камень, свалил с телеги и говорит мне: «Вот тебе, женушка, подарочек. Сам царь зверей лев будет нашу избу стеречь». А я Павлухе в ответ: «Больно страшен твой сторож-то. Мне боязно на такого ногу ставить». Павлуха и перевернул камень, и вкопал его заместо порога перед нашим крылечком. А с другой стороны камень был неровный, бугристый. Павлуха взял долото и стесал эти бугры, подровнял.

— А откуда ваш муж привез этот камень? — спросил Георгий Николаевич.

— Откуда привез-то? — охотно отвечала бабушка Дуня. — Да таких площатых камней целая куча валялась за церквой, за кладбищем, вон на той горке, где раньше дорога в город шла. Как после революции стали мужики в нашем селе богатые избы с резными крылечками рубить, так и брали эти камни себе на пороги. Да, Николаевич, у тебя у самого такой лежит.

Георгий Николаевич даже вздрогнул. На самом деле — плоский прямоугольный белый камень действительно лежит у его крыльца. Да ведь он дом купил вместе с камнем! И с тех пор и он сам, и Настасья Петровна, и Машунька, и все его гости, перед тем как подняться на крыльцо, очищают о его поверхность обувь. Но ни он, ни Настасья Петровна никогда не догадывались узнать: а что скрывается на нижней стороне того камня?

— Смотрите, а лев совсем не страшный. Он добрый, он даже улыбается, — неожиданно сказал Игорь, — такого нечего бояться.

И все разглядывали камень и видели, что лев и правда ласково улыбается широкими валиками-губами и бугорками-глазками под пухлыми веками.

— А другой-то белый камень поприглядистее будет, — неожиданно сказал Илья Михайлович.

— Какой камень? — закричал ему в ухо Георгий Николаевич.

— Какой камень-то? А тот, на каком витязь на коне скачет, ну, витязь, что в твоем саду на кабинетике, на стенке. Я намалевал да раскрасил.

— А где тот камень? — еще громче закричал старику в ухо Георгий Николаевич.

— Запамятовал я. Вот какой стал забывчивый — и не припомню. Мальчонкой был — видел, а куда тот камень делся, не помню. — Старик похлопал Георгия Николаевича по плечу: — Ты не серчай. День буду о том камне думать, два думать, а припомню. — С этими словами, видно очень смущенный, Илья Муромец, почесывая затылок, поплелся восвояси.

Георгий Николаевич только махнул на старика рукой, а сам присел на ступеньки крыльца и начал срисовывать узор с белого камня к себе в блокнот. Он волновался, да и художник оказался неважный; сложные контуры никак ему не давались: то хвосты заходили за край листка, то лев получался каким-то худощавым, а резинки у него не было.

Георгий Николаевич вырывал и комкал один листок, брался за второй, нервничал. Ему хотелось поскорее закончить рисунок и поспешить домой — надо же узнать: а что прячется под порогом его дома?

Наконец лев со всеми своими ветвистыми валиками-хвостами и языками был кое-как срисован. Мальчики аккуратно положили камень на прежнее место узором вниз. И они и девочки хором попросили у бабушки Дуни прощения, очень вежливо с ней распрощались и убежали наперегонки.

Белый плоский камень у порога дома Георгия Николаевича сидел заподлицо с поверхностью земли. Голыми руками его поднять и перевернуть было невозможно. Георгий Николаевич вынес две лопаты и лом.

На шум выбежала на крыльцо Машунька и, увидев орудовавших лопатами мальчиков, тут же скрылась за дверью с криками:

— Бабушка, бабушка, они яму на душистом горошке копают!

Тотчас появилась Настасья Петровна. Обнаружив опасность, грозившую ее цветочному хозяйству, она воскликнула:

— Прекратите сейчас же!

— Умоляю тебя! Никакого ущерба ни душистому горошку, ни настурциям не будет. Тут прячется историческая тайна, — говорил Георгий Николаевич, а лицо его выражало искреннее отчаяние. — Понимаешь, историческая тайна!

Настасья Петровна привыкла к чудачествам мужа. Она знала, что в подобные минуты его не переспоришь, и, ничего не сказав, осталась на крыльце наблюдать.

Ребята наконец откопали камень, вчетвером поддели его ломом, всемером ухватились с одного боку за край.

— Раз-два — взяли! Раз-два — взяли! — командовала Галя-начальница.

— Осторожнее, не отдавите ноги! — закричала Настасья Петровна.

Камень приподняли, поставили на ребро, смахнули с его нижней поверхности землю…

Увы! Всех ждало большое разочарование.

Эта нижняя поверхность оказалась вовсе не плоскостью, а, наоборот, неровной, мало обработанной долотом каменщика. Никаких выпуклых узоров не было заметно.

— Опустите на прежнее место, — грустно сказал Георгий Николаевич.

Ребята разочарованно и осторожно выполнили его приказание.

— Ну, спасибо вам. А теперь идите к своим палаткам, — сказал он им. — Сейчас прикатит на велосипеде почтальонка, мне надо послать с ней очень спешное и важное письмо.

Тут к нему подошла Галя-начальница и сказала:

— Нам необходимо составить план дальнейших поисков.

— Да не знаю, надо подумать, — уклончиво ответил он.

— Без предварительно составленного плана ничего серьезного предпринимать не положено, — настаивала Галя.

— А я никаких планов не знаю и разрабатывать их не собираюсь! — отрезал Георгий Николаевич, а про себя подумал: «Ну что она меня мучает?» — До завтра, — помахал он ребятам, проводил их за калитку, а сам поспешил в свою светелочку и тотчас же сел писать во Владимир о радульских открытиях.

Он просто был любителем русской истории, но не считал себя специалистом; сегодняшние открытия узоров на белых камнях, особенно этот удивительный лев, совсем озадачили его, поэтому в своем письме во Владимирский краеведческий музей он настоятельно просил возможно скорее командировать квалифицированного археолога и вложил в конверт оба рисунка — с камня, что возле церкви, и с камня, принадлежавшего бабушке Дуне.

Бывая раньше во Владимире, Георгий Николаевич несколько раз заходил в тамошние научные учреждения и каждый раз пытался доказывать ученым сотрудникам, что необходимо возле Радуля организовать археологические раскопки. Село, несомненно, старинное, к тому же существует предание о витязе.

Ученые сотрудники музея неизменно отвечали Георгию Николаевичу, что происхождение многих сел и деревень на Владимирщине связано с различными древними преданиями.

В здешней земле прячется множество других, еще не открытых исторических тайн, до которых не успели добраться археологи.

«Приедем, непременно приедем, — сколько раз обещали ему. — А когда приедем, неизвестно. Раскопки ведутся одновременно в нескольких пунктах, у нас просто рук не хватает».

Теперь Георгий Николаевич, посылая письмо со своими рисунками, надеялся, что ученые люди по-иному отнесутся к радульским историческим загадкам и прикатят сюда в самые ближайшие дни.

Вечером, когда Настасья Петровна позвала его ужинать, она воскликнула:

— Я сгораю от нетерпения! Какие там у вас исторические тайны? Отчего у тебя вид полубезумного? Больше всего меня интересует, почему две девочки в таком диком виде промчались мимо нашего дома. Я им кричала вслед, хотела их выкупать. Они даже не обернулись. Что у вас опять стряслось?

Георгий Николаевич сел за стол и начал рассказывать во всех подробностях о всем том, что они увидели, что открыли и что нашли за сегодня, за каких-нибудь несколько послеобеденных часов.

Глава восьмая

ВЕРНЫЙ РЫЦАРЬ И ЕГО ДАМА СЕРДЦА

Сейчас же после ужина точно мышонок заскребся в сенцах дома Георгия Николаевича.

— Войдите! — крикнул он.

Бочком пробрался на кухню Миша и встал у порога. Прямо-таки безысходное отчаяние виделось в его черных круглых глазах.

Георгий Николаевич искоса посмотрел на мальчика, но промолчал. Можно было догадаться, какие безотрадные мысли роились сейчас в голове Миши. Девочка дураком его обозвала, да еще при всем честном народе. Большего оскорбления для мальчика трудно и придумать. Георгий Николаевич вышел к нему и, взяв его за локоть, легонько подтолкнул на веранду. Они сели рядышком на диван.

Когда же Миша начнет открывать свои сердечные тайны? Но мальчик молчал. Пришлось Георгию Николаевичу заговорить первому.

— Послушай… — начал он. — Писатель — это первый друг и советчик как взрослых, так и ребят. Он должен не только многое знать, но и по глазам, по выражению лица должен все понимать, что таится на сердце того, кто пришел к нему за советом, за помощью… Я согласен, тебе тяжело перенести оскорбление, но не это главное в жизни. Умные люди стоят выше мелких обид. Давай выкладывай все-все.

Миша опустил голову и заговорил куда-то в пол, но совсем не о том, о чем ожидал услышать Георгий Николаевич.

— Я ведь хочу быть учителем истории. Всякую историю очень люблю — и древнюю, и русскую прежнюю, и советскую послереволюционную, и западноевропейскую. Очень люблю читать исторические книги. Вот Вальтер Скотт — как он хорошо пишет!

И Миша повел разговор о благородных рыцарях без страха и упрека, об их дамах сердца. Рыцари верны своим дамам до гроба, готовы совершить в их честь любые, самые трудные подвиги, готовы даже умереть, защищая их. Для рыцаря дама сердца — самая красивая, самая добрая, самая милая девочка на свете. Миша понял, что обмолвился, и поправил:

— Не девочка, а прекрасная дева. И дамы у Вальтера Скотта всегда благосклонны к своим рыцарям. На турнирах они подбадривают их, машут платочками. Если рыцаря ранят, дама ухаживает за ним, перевязывает ему раны, но никогда не обзывает его нехорошими словами.

— Ты все куда-то в сторону увиливаешь, — решился перебить его Георгий Николаевич и спросил: — Ты с Галей давно дружишь?

Миша опустил голову еще ниже, и Георгий Николаевич услышал удивительные признания.

Оказывается, очень, очень давно, еще с пятого класса Миша думал о Гале каждый день, каждый час, исподтишка смотрел на нее во время уроков — она ведь как раз впереди него сидела. Он думал о ней, когда вечером засыпал, когда утром просыпался. А она нисколечко не обращала на него внимания, даже не догадывалась о его страданиях, и никто из ребят о его думах не знал. И только теперь, только третьего дня они оба случайно были назначены на ночное дежурство и…

— Ну, дальше я все знаю, — снова перебил Георгий Николаевич верного до гроба рыцаря.

— Как Галя сегодня меня обидела! Не захотела, чтобы я проводил ее до палаток и еще обозвала так гадко, — с большой горечью признался Миша.

— Ну, милый мой, ведь она же вся перепачкалась, как свинка. Ей просто не хотелось, чтобы ты смотрел на нее, — утешил его Георгий Николаевич. — Ну, а то не очень любезное словечко у нее сорвалось с языка, право же, нечаянно.

— Будто палкой меня ударила, — жаловался Миша.

Он говорил, что ему было «страх как интересно» разгадывать вместе со всеми тайну белых камней. И того камня, что возле церкви, и того, что у старушкиного дома… Как бы он гордился, что первый камень — это его открытие, как бы он бегал, старался… Но ему было так тяжко на сердце. И еще ему было «страх как обидно» за Галю. Она не принимала участия вместе со всеми в разгадке исторических тайн. Она даже не видела занятного треххвостого льва… А тут…

— Все погибло, — уныло закончил Миша свои признания. В его голосе звучала такая печаль, будто на самом деле

«все погибло» — и мечты, и счастье, и надежды…

Георгий Николаевич пытался его утешать, убеждал, что оскорбленный мальчик преувеличивает, наверняка Галя сейчас раскаивается в том случайном словечке, завтра же они помирятся.

— Нет, нет… — вздыхая, отвечал Миша. — Мы купались, я командовал, а она меня нарочно не слушалась. Мы ужинали, а она на меня и не смотрела, а после ужина не со мной, а с девочками в бадминтон играла…

В тот вечер Георгий Николаевич собирался уютно устроиться в кресле и еще раз внимательно перечесть шестую главу второго тома «Истории России с древнейших времен». Он приобрел и перевез в свою летнюю резиденцию недавно переизданные четырнадцать книг долголетнего труда известного дореволюционного историка Сергея Михайловича Соловьева. Ни в одном сочинении не описываются столь подробно те страшные события, какие разыгрались на Владимиро-Суздальской Руси после смерти в 1212 году Всеволода Большое Гнездо.

Для новой повести Георгий Николаевич хотел разобраться в тех причинах, из-за каких загорелась кровопролитная усобица между сыновьями Всеволода. Но сейчас, услышав столь пламенные признания мальчика, он понял, что придется отложить чтение этой главы и идти к палаткам.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул он и поднялся с места.

* * *

Еще когда они спускались обычной тропинкой, то издали услышали крики, гвалт, словесную перепалку. Когда же они вышли к берегу Клязьмы, то увидели, что все столпились в круг. А в середине, как две кошки-соперницы, одна против другой, стояли обе Гали. Вот они одновременно нагнулись…

— А ты!.. — завизжала одна.

— А ты!.. — завизжала другая.

Обе девочки не находили слов не иначе как от злости. Растрепанные, красные, они готовы были броситься друг на друга, царапаться, кусаться, за косы таскать. Даже пальцы их скрючились, как кошачьи когти.

— Ой, ой, ой! Сейчас подерутся!

— Девочки, девочки, опомнитесь!

Георгий Николаевич бросился к ним. Подравшихся мальчишек ему приходилось разнимать, но подравшихся девочек — ни разу в жизни. Он вообще никогда не видел, как девочки дерутся.

К счастью, до драки не дошло. Увидев его, обе Гали наперегонки побежали к нему. Еще на ходу, перекрикивая одна другую, захлебываясь, заикаясь, они забросали его отдельными бессвязными словечками. Он не понимал ничего.

За сегодняшний день ему несколько раз пришлось заметить огненные взгляды, какие обе Гали по временам вонзали друг в друга. Он еще собирался поговорить с ними по душам, сперва с одной, потом с другой. Конечно, Галя-кудрявая считала себя обиженной судом, а Галя-начальница сердилась на концовку этого суда. Но Георгий Николаевич был уверен, что обе девочки, может быть, не сразу, но обязательно помирятся между собой.

И вдруг он сейчас увидел — еще секунда и вспыхнет настоящая потасовка.

— А она! — кричала Галя-начальница, широко размахивая руками.

— А она! — кричала Галя-кудрявая, размахивая руками еще шире, еще энергичнее.

Георгий Николаевич совсем растерялся, не знал, что предпринять. Разговаривать по душам он умел, а тут требовались немедленные и решительные действия.

— Тише вы! — всех перекричал звонкий голос.

Георгий Николаевич оглянулся. Сзади него стоял круглолицый крепыш Игорь. Его обычно смешливые щелочки-глаза сейчас гневно искрились.

— Замолчите! Писатель пришел. Смотрите, он о вас в новой книге такое напишет! Он вас сделает отрицательными героинями!

Угроза прославиться столь позорным образом, да еще на всю страну, кажется, подействовала. Обе Гали прикусили языки и, тяжело дыша, принялись вытирать рукавами пот со своих лиц. Они старались не смотреть ни друг на друга, ни на мальчиков.

— Надо созвать экстренное заседание штаба! — возмущался Игорь.

— Да, да, заседание штаба! — раздалось там и сям из толпы.

И тут же все высшее ребячье начальство разместилось — кто на осиновом бревне, кто напротив, на травке.

По уставу туристского отряда заседание штаба полагалось проводить открытым, поэтому все остальные мальчики и девочки тоже сели, но на траве, на некотором расстоянии.

Георгия Николаевича усадили на конце бревна. Все время

молчавший Миша занял место рядом с ним. Чувствуя себя отвергнутым своей дамой сердца, рыцарь как будто выжидал, но держал свой меч наготове.

Обе Гали остались стоять в середине круга.

— Отчего же они поссорились? Растолкуйте мне, пожалуйста, — не выдержал Георгий Николаевич.

— Сейчас расскажу, — с готовностью ответил толстяк Игорь и прыснул от смеха.

Как-то само собой получилось, что он стал председателем этого заседания. Оказалось, почти никто не знал, почему же разразилась столь яростная потасовка. Только что все было тихо, каждый занимался своим делом: кто книжку читал, кто в бадминтон играл, кто мячиком перекидывался, мальчики тренировались в футбол. Игорь издали увидел, как Галя-кудрявая подошла к Гале-начальнице и что-то ей сказала, та что-то ответила… И вдруг взорвалось, и пошло, и пошло… Игорь сперва расхохотался, потом сразу помрачнел, и, не вставая с места, протянул указательный палец Гале-кудрявой.

— Говори сперва ты, — строго сказал он.

Та начала с подвизгом, откидывая голову, тряся кудряшками; тараторила она необыкновенно быстро, точно бегом мчалась.

— Я подошла к ней, попросила самым просительным голоском, что хочу завтра в город идти — навестить Петра Владимировича. Все у него были, я одна не была, а вчерашние цветы у него завяли, надо ему отнести новые, а я дороги в больницу не знаю… И еще мне хотелось, чтобы меня провожал мальчик. И я попросила, попросила… — Галя-кудрявая приостановилась, повертела головой, нашла Мишу и безо всякого смущения закончила свою речь: — Мне очень хотелось, чтобы он со мной пошел…

Миша от неожиданности стукнулся боком о плечо Георгия Николаевича и со свистом вобрал в себя воздух. Какое ликование, какая радость забились сейчас в сердце верного до гроба рыцаря!

Игорь, также не вставая с места, протянул палец Гале-начальнице.

— Теперь говори ты, — сказал он.

— Я сказала, — с апломбом начала та и оглядела всех надменным взглядом, — я сказала, что нерационально отпускать в город сразу двоих. Кроме того, выяснилось, что Миша квалифицированный работник на сжигании кустарника. И еще я сказала, что в город на свидание с Петром Владимировичем пойду я одна, я должна получить от него новые инструкции. Кроме того, я хотела купить пять кило сахарного песку.

— Хитрюга какая! Мне в город ни одного разу, а ей два раза! — с визгом и злостью крикнула Галя-кудрявая.

— Помолчи, пожалуйста! — резко оборвал ее Игорь. — Кто еще хочет говорить?

— Я скажу!

Миша выскочил на середину круга. Как он был сейчас хорош, с поднятой головой, с протянутой вперед правой рукой! Его цепкие черные глаза горели отвагой. В XII веке благородные рыцари защищали честь своей дамы мечом и копьем, а теперь они обладали иным, куда более мощным и острым оружием — они сражались словом. Рыцарь XX века был без страха и упрека; он не только защищал, но и сам собирался нападать.

— По туристским законам… — медленно затянул Миша, глядя не на собравшихся, а куда-то вверх, на макушки деревьев. — По туристским законам… — И вдруг он брякнул скороговоркой: — Отряд большинством в две трети голосов имеет право сменить своего командира. Предлагаю Галю сменить. Она — задавака!

— Правильно! Задавака! — звонко крикнула толстушка Алла и засмеялась.

— Задавака! Задавака! — раздались голоса отсюда, оттуда.

Георгий Николаевич все время слушал с большим интересом. Сейчас он понял, что под одним-единственным метким словцом ребята разумели очень многое: и организацию нелепого суда над усердной, но рассеянной кухаркой, и непомерную гордость и заносчивость Галины-начальницы, и ее так называемые волевые решения, вроде самого последнего, когда она сама себя назначила ходоком к больному воспитателю. И еще Георгий Николаевич подозревал: ребятам не очень нравилось, что на пойме она занималась только общим руководством, а от черной работы отвиливала.

Верблюжье выражение слетело с лица Гали-начальницы; она совсем растерялась, повернула голову туда, повернула сюда, ища сочувствия и поддержки.

Но ни одна рука помощи не протянулась к ней.

Игорь сказал:

— Кто за то, чтобы снять Галю с поста командира отряда, поднимите руку.

И все-все — да-да, все до единого! — тут же, не раздумывая, не колеблясь, подняли свои руки.

— Не имеете права без санкции Петра Владимировича! — с отчаянием крикнула Галя. Нет, теперь она больше не была начальницей.

— Имеем, имеем право! — закричали чуть ли не все. О, они знали, что их больной воспитатель поддержит столь единодушное решение отряда.

Сверженная повелительница юркнула в палатку. Гвалт поднялся ужасающий. Всех перекричал Миша.

— Предлагаю командиром отряда избрать Игоря! — крикнул он.

— Игоря! Игоря!

И опять дружно поднялись руки.

Когда Игорь оказался избранным, все вдруг рассмеялись. Они сами не ожидали, как легко была свергнута с престола надменная «княгиня»-задавака.

— Игоречек, миленький, так можно мне завтра с Мишей в город идти? — с заискивающей, обворожительной улыбочкой подъехала Галя-кудрявая к новому командиру отряда.

— Как штаб решит, — важно ответил Игорь. Он собирался неукоснительно соблюдать законы туристской демократии. — Миша первый открыл тот белый камень с узором, тот камень, что возле церкви лежит, — сказал он, — по-моему, за это ему полагается премия. Какая премия? Да пусть Галю в город провожает.

Члены штаба утвердительно закивали головами. Многие из них с лукавыми улыбками поглядывали то на Мишу, то на Галю-кудрявую. Однако штаб решил: пусть посланцы отправятся в город только после обеда, а с утра будут здорово вкалывать на пойме: не только сжигать сушняк, но и соберут для Петра Владимировича прекрасный букет цветов.

И еще штаб решил: пусть ежедневно двое — мальчик и девочка — по очереди остаются у палаток обед готовить и также ежедневно — мальчик и девочка — после обеда будут ходить в город к Петру Владимировичу, носить ему цветы и спрашивать о здоровье.

— Ничего, что мы не будем завтра с вами искать исторические тайны? — спросил Миша Георгия Николаевича.

— Ничего, ничего, — ответил тот и, попрощавшись, начал подниматься в гору.

— Пять кило сахарного песку не забыть бы купить, — услышал он за своей спиной.

С этими самыми обыденными словами Галя-кудрявая обратилась к Мише. А Георгий Николаевич в ее голосе угадал большое, искреннее чувство дамы сердца к своему верному, благородному рыцарю.

За поворотом тропинки его догнал Игорь и спросил:

— Каким путем и где именно мы будем завтра заниматься поисками исторических тайн?

Георгий Николаевич ответил Игорю несколько уклончиво:

— Дело серьезное. Я хотел бы сперва попросить помощи у нашего депутата. Это бригадир колхоза Иван Никитич.

— А мы на штабе решили, как будем завтра искать, — очень твердо ответил Игорь. — Мы пойдем по всем домам только на разведку, узнаем, где такие белые камни лежат. За один час все село обежим — и айда на речку ловить сома на живцов. У нас пять удочек, лески капроновые, выдержат. Пойдемте с нами?

Георгий Николаевич отлично помнил, как его поедом съедали на Нуругде комары, и решительно отказался идти ловить сома. Он знал, что иные московские ребята даже плотвичек никогда не выуживали. А тут сома вздумали поймать. Чудище давно успело уплыть в Клязьму и притаилось где-нибудь в омутах между корягами.

Но Георгия Николаевича радовало, что ребята сами, без его подсказки, нашли себе вполне безопасное увлечение, по крайней мере ссориться не будут. Нуругда — речка мелкая, тихая, пускай посидят на ее бережку с удочками.

Поднявшись на гору, он остановился передохнуть.

Заходило солнце. Ясное небо — над головой бледно-голубое, ниже лиловое, еще ниже оранжевое — царило над темнеющей поймой и отражалось в тихой глади Клязьмы. Лишь одинокое облачко огненной полоской протянулось на западе над горизонтом, но и оно готово было раствориться в небесной глубине.

Георгий Николаевич поднимался в гору и думал, что вот и в XIII веке такие же дивные вечерние зори переливались по небосклону. А придя домой и усевшись в кресле, он раскрыл том «Истории России с древнейших времен» и начал читать.

Глава девятая

ЧТО ЗА КРАСОТА СКРЫВАЕТСЯ НА ПРОЧИХ БЕЛЫХ КАМНЯХ?

«Ну, сегодня никто мне мешать не будет! — решительно сказал Георгий Николаевич самому себе, выходя из дома и направляясь к светелочке. — Восемь часов, до обеда времени уйма, а ребята придут за мной в два часа. Здорово поработаю сегодня!»

Далекое тарахтение бульдозера Алеши Поповича на невидимой пойме, казалось, должно было настроить его на творческий лад, а на деле получилось не совсем так.

Обходя клумбу с гладиолусами, он взглянул на скачущего витязя, изображенного на передней стенке его светелочки. И тут вспомнился ему вчерашний рассказ Ильи Муромца. Вот ведь какая досада — намалевал старик легендарного основателя села Радуль три года назад, а забыл, где видел в детстве тот белый камень, с которого взял рисунок по памяти.

Георгий Николаевич, не останавливаясь, прошел в свою светелочку, запер на крючок дверку, сел за столик, разложил перед собой рукопись, повесил пиджак на спинку складного стула, засучил рукава рубашки, посмотрел на часы, взял авторучку и начал писать.

Он писал о тех событиях, которые разыгрались на Руси в начале XIII века, о том, как начались разногласия у великого князя Владимирского Всеволода Большое Гнездо со старшим сыном и наследником Константином. Стольным (главным) городом Всеволода был Владимир на Клязьме, а Константин жил в Ростове, на берегу синего озера Неро. Там он построил белокаменный дворец и многие церкви, белокаменные и деревянные, там основал первое на Руси училище; по его повелению грамотные люди отправлялись по многим городам русским переписывать книги. Он собрал богатейшую по тому времени библиотеку, в которой насчитывалось до тысячи книг. Был у него дружинник Алеша Попович, который служил ему верой и правдой много лет…

«Мы не знаем, — писал далее Георгий Николаевич, — как выглядели те несомненно прекрасные здания, какие редкие книги хранились в той знаменитой библиотеке — все погибло во время многих пожаров и войн.

После смерти отца Константин собирался перенести в Ростов столицу своего великого княжества. Но этого совсем не хотели Владимирский епископ Иоанн, владимирские бояре, священники, монахи и дружинники. По их совету Всеволод вызвал Константина во Владимир и в присутствии всех остальных своих сыновей и многих знатных людей спросил ослушника:

— Где ты хочешь княжить?

Тот ответил, что хочет княжить и в Ростове и во Владимире, но жить останется в Ростове.

Тогда Всеволод спросил всех присутствующих, как ему быть. Епископ и многие другие ответили:

— Завещай великое княжение второму своему сыну, Юрию. Лишенный наследства, обиженный Константин уехал со своими боярами и дружинниками, в том числе и с Алешей Поповичем, в Ростов.

Вскоре, в 1212 году, умер великий князь Всеволод…»

Тут Георгий Николаевич собрался вставить подходящую цитату из «Истории России с древнейших времен» Соловьева:

«Умирая, он (Всеволод) ввергнул меч меж сыновьями своими, и злая усобица грозила разрушить…»

Но он не дописал фразы…

— Нет-нет, я вам сказала, что писатель занят. Нельзя, никак нельзя! — вдруг услышал он издали приглушенные восклицания Настасьи Петровны.

— Мне только договориться, только на одну минуточку, — умолял тенорок.

— Никак нельзя! После обеда — пожалуйста! — Настасья Петровна, оберегая покой мужа, была непреклонна.

В той глухой дощатой стенке светелочки, на которой старый радульский умелец изобразил скачущего витязя, Георгий Николаевич провертел дырочку специально для наблюдения. Это было очень удобно. Его не видят, а он видит. Приходят к нему пионеры из ближайших лагерей, и он знает, сколько их и какого они возраста; прикатывают гости из города или даже из Москвы, и ему заранее известно, кто именно явился его навестить.

Сейчас он увидел сквозь дырочку Настасью Петровну, загораживавшую отворенную калитку, рядом с ней стояла Машунька, а за ее спиной — желтоволосый молодой человек в ковбойке. Держась за велосипед, он стремился проникнуть на участок, а Настасья Петровна его не пускала.

— Нельзя, дедушка книжку пишет, — пищала Машунька. «Надо бы все же к нему выйти», — подумал Георгий Николаевич, но тут молодой человек спросил Настасью Петровну:

— Так можно прийти после обеда?

— Ну конечно, приходите, — ответила она.

— И пионеров можно с собой привести?

— И пионеров приводите. После обеда всегда можно. Муж очень любит пионеров и давно с ними не беседовал.

— А можно, я вас и вашу внучку сейчас своим киноаппаратом засниму на кинопленку?

— Пожалуйста.

Редкие люди не любят фотографироваться. Настасья Петровна сразу согласилась на просьбу молодого человека.

Георгий Николаевич, убедившись, что обошлось без него, не стал показываться из своего убежища, а продолжал наблюдать сквозь дырочку…

Юноша зашел на участок, прислонил велосипед к забору, отступил в сторону, поднял висевший у него на груди на ремешке киноаппарат и наставил его на дом и на выходивших из дома Настасью Петровну с Машунькой. Обе они с деланными улыбочками спускались по ступенькам крыльца, а он вертел свою штуковину и снимал их. Потом Машунька затопотала по дорожке к светелочке, а юноша стоял сзади и снимал ее на бегу. Не доскочив до светелочки, она вернулась и побежала вторично, и опять юноша ее снимал.

— Отличненько! Кадры выйдут на большой палец! — радостно возгласил он, вежливо раскланиваясь с Настасьей Петровной.

— После обеда, пожалуйста, в любой день, — так же вежливо, но непреклонно повторяла она, провожая его за калитку.

А Георгий Николаевич вернулся к своему столику и наклонился над рукописью; он вставил свою цитату, а после цитаты не смог добавить ни строчки.

До обеда оставалось не так уж долго. В нетерпении он все поглядывал на часы. Мысли его были заполнены белыми камнями, что лежали перед крылечками многих радульских домов. Камень бабушки Дуни открыл свою тайну — удивительный лев показался на свет. Теперь предстояло разгадать тайны других камней, и в первую очередь того, который лежал перед крыльцом Ильи Муромца. Скорее всего, витязь скрывался именно под ним.

Но тут Георгий Николаевич мысленно представил себе, как они всем отрядом, с ломами, с лопатами, пойдут по радульской улице, как будут подходить к каждому дому и смотреть, не лежит ли перед крыльцом такой плоский камень. А если лежит, как уговорить хозяев, как попросить разрешения приподнять и перевернуть камень. А если хозяев не окажется дома, пожалуй, придется пройти мимо.

Бабушка Дуня — добрейшая старушка, а вчера чуть-чуть не устроила настоящий скандал. И другие жители могут по-разному отнестись к вторжению на их усадьбы. Одни скажут: «Пожалуйста, переворачивайте», а другие буркнут: «Не пущу!»

Словом, Георгий Николаевич понял, что без помощи колхозного бригадира, притом помощи самой энергичной, не обойтись никак. Днем Иван Никитич обычно бывает дома, возвращается с объезда всех мест, где работают колхозники, и часок-другой отдыхает. Ради такого важного дела придется его побеспокоить.

За обедом Настасья Петровна объявила мужу:

— Какой-то киношник приходил, хочет с тобой о своем фильме посоветоваться, договориться. Еще придет, пионеров приведет. Он такой милый, такой очаровательный, такой ясноглазый, заснял и Машуньку, и меня, и наш дом. Пожалуйста, будь с ним поласковее.

— Хорошо-хорошо, — рассеянно ответил Георгий Николаевич и тут же забыл и думать о молодом человеке. А думал он только о белых камнях.

После обеда явились ребята во главе с новым командиром отряда Игорем и молча встали у него под окнами.

Он сейчас же вышел к ним, вынес два лома и две лопаты, хотел поделиться с ними своими планами и тревогами о предстоящих поисках белых камней, но ему не дали даже рта раскрыть.

Сперва заговорили мальчики. Перебивая один другого, они начали рассказывать, как с утра приволокли с колхозного овощехранилища мешок картошки и получили на колхозной ферме ведро молока; потом рассказали, как переправлялись через Клязьму и жгли в пойме сушняк.

Потом заговорили, также перебивая одна другую, девочки. Утром они похвастались Алеше Поповичу, что видели в Нуругде какую-то рыбину необыкновенных размеров. Алеша сперва их на смех поднял. «По всей видимости, большая щука плеснула, а возможно, некая незначительная плотвичка играла», — говорил он, а потом сразу стал серьезным. Он припомнил, что еще в прошлом году две радульские девчонки купались в Клязьме и вдруг увидели, как им показалось, волка — огромного, серого, вроде бревна. Чудище высунуло морду из воды, страшно ляскнуло зубами и вновь нырнуло. Насмерть перепуганные девчонки, когда такое рассказывали, едва ворочали языками. Но ведь девчонкам-то по девять лет было; понятно, им никто не поверил. Еще Алеша припомнил, что также в прошлом году пропало у бабушки Дуни два утенка, а через несколько дней еще утенок. Но ведь тогда же у дяди Илюхи — Алеша так называл Илью Михайловича — пропали индюшата. В селе решили, что таскает птицу разбойница лиса…

— Да-да, я ее однажды увидел сзади моей светелочки, — подтвердил Георгий Николаевич.

Ему было очень досадно. Вот ведь какие ребята! Их гораздо больше интересует сом, чем русская история, чем древнее русское зодчество. О поисках таинственных белых камней они позабыли и думать.

— А может быть, и — правда плеснула щука, а вам показалось, что сом? — насмешливо бросил девочкам Игорь.

— «Показалось»! — захохотала толстушка Алла. — Да рыбина с меня ростом!

Алла была самой маленькой из девочек. Но для рыбы, водившейся в здешних водах, ее размеры являлись бы гигантскими.

Девочек очень обижало недоверие мальчиков. Вчера-то они верили. Это Алеша Попович виноват: он первый сказал — «сомнительно». А мальчишки стали за ним повторять, как попугаи: «Сомнительно, сомнительно!»

Теперь Георгию Николаевичу, как писателю и единственному почтенному и авторитетному взрослому очевидцу, предстояло разрешить весьма важный вопрос: было на самом деле в речке чудище или не было.

— Вообще-то я ни китов, ни акул никогда в жизни не видел, — заговорил он, — и вчера успел заметить только чью-то спину, блестящую, черно-зеленого цвета…

Он смолк, набирая воздух в легкие. О, с каким нетерпением глядело на него множество пар глаз! Что бы у них был такой же азарт к разгадкам исторических тайн, к поискам белых камней!

Он снова заговорил:

— Это, несомненно, живое существо взбурлило с таким шумом, точно оно было размером… размером… ну, во всяком случае, больше Аллы, только, наверно, не такое толстое…

— Слышали? Слышали? Вот и писатель подтверждает, — торжествовали девочки.

— А если сам писатель подтверждает, что оно такое здоровущее, — говорил Игорь, надувая от волнения свои румяные щеки, — если сам писатель его видел своими глазами, то и Алеша Попович думает — значит, девочкам поверить можно, значит, и правда в Нуругду в весеннее половодье из Клязьмы заплыл настоящий сом, а выбраться из нее не в состоянии. Значит, он в западню попал. Близ устья река совсем мелкая, вот до этой косточки. — Игорь нагнулся и тронул белую резиновую шишечку сбоку кеды. — Да, в западню! И еще Алеша сказал, что на удочку ловить сома нельзя. Сом силен, как бульдозер. Он или оборвет капроновую леску, или утащит всех нас в воду. Мы будем ловить его другим, более верным способом.

— Каким же? — полюбопытствовал Георгий Николаевич.

— Пока еще недостаточно разработаны детали охоты, — очень важным тоном ответил Игорь. — Охота назначена на выходной день, а до выходного никто в селе о соме не должен знать. И вы, пожалуйста, никому…

— Охота на русалку — это наша военная тайна, — сказала Алла и расхохоталась.

Другие девочки со смехом подхватили ее остроту и закричали:

— Русалку будем ловить! Не сома, а русалку!

Георгий Николаевич обещал никому не открывать военную тайну, даже Настасье Петровне с Машунькой. Игорь вдруг повернулся к своим подчиненным.

— Довольно болтать! — строго сказал он. — Прекратить думать о соме! — еще строже воскликнул он и лихо скомандовал: — Отряд, на поиски белых камней шагом марш!

Этим последним возгласом Георгий Николаевич остался очень доволен. Как видно, новый командир отряда не забыл о русской истории и собирался действовать решительно.

Тринадцать мальчиков и тринадцать девочек, все в синих, обтянутых спортивных костюмах, зашагали по заросшей овечьей травкой радульской улице. Они шли серьезные, гордые, молчаливые, сознавая важность предстоящих поисков. Почему их было двадцать шесть? Да ведь один мальчик с девочкой остались дежурить у палаток, а Миша со своей Галей, окрыленный счастьем, отправился в город.

Идти предстояло всего два десятка шагов. Остановились у дома соседки Георгия Николаевича, но под ее крылечком никакого белого камня не обнаружили.

Следующий дом стоял в палисаднике, а на дверях его висел замок. Вытягивали ребята головы через заборчик, но мешали кусты сирени; сквозь них не было видно, лежит ли перед крыльцом камень или нет.

На правах радульского жителя Георгий Николаевич решился и один проник через калитку на участок. Он тотчас же убедился: камень есть! Такой же белый, плоский, как и перед его крыльцом. И лежит он так же заподлицо с землей, а кругом травкой зарос. Но ведь без хозяев, без спросу переворачивать его нельзя? Нельзя.

Отправились дальше.

Третий дом принадлежал бригадиру Ивану Никитичу. Тут у крыльца тоже обнаружили белый камень. Георгий Николаевич поднялся по ступенькам, осторожно постучал. Никто не отзывался. Он постучал сильнее.

Вышла молодая худощавая женщина с грудным младенцем на руках — жена Ивана Никитича, Фрося. Увидев толпу ребят, она отшатнулась, испуганно оглядела их.

— Дома сам-то? — спросил Георгий Николаевич.

— Да ведь только отдохнуть прилег, — глядя словно бы виноватыми глазами, сказала Фрося. — Через час приказал разбудить. Замаялся — сил никаких нет.

Георгий Николаевич знал, что время в колхозе настало самое горячее — покос. Уехал бригадир, верно, еще на заре, да отмахал на мотоцикле километров сто, а вернулся, пообедал и прилег вздремнуть. Да, будить его было нельзя никак.

— Ну хорошо, мы придем через час, — сказал он и вдруг услышал за своей спиной горячий шепот Игоря:

— Давайте камень раз-два — взяли!

— Можно, мы посмотрим, что у вас под ним? — обратился Георгий Николаевич к Фросе, тукая носком ботинка по камню.

— А почто вам? — недоуменно спросила та. Выручила Алла. Она выскочила вперед и брякнула:

— Знаете, тетенька, там, кажется, картинка очень красивенькая спрятана.

— Никто картинки не прятал, — отвечала Фрося, перенося младенца с правой руки на левую.

— Да на камне, на самом камне такими бугорками или белыми змейками картинка выбита, — не унималась Алла.

Тут вмешался Георгий Николаевич. Он сказал:

— Действительно, на камне может быть высечено крайне интересное старинное изображение, а вы даже не подозреваете об этой тайне. Разрешите, мы перевернем камень, посмотрим и тут же положим его на место? — Спрашивая разрешение, он думал про себя: «Неужели в каждом доме придется объяснять, для чего да почему?»

Любопытство проняло Фросю, но она все еще колебалась:

— Взаправду на место положите?

— Положим, положим! Честное пионерское, тютелька в тютельку! — уверял Игорь.

Фрося утвердительно кивнула головой. Мальчики быстренько обкопали камень со всех сторон. Георгий Николаевич поддел его ломом. Ухватились. «Раз-два — взяли! Еще — взяли!» Приподняли камень, поставили на ребро, стряхнули землю…

И опять их ждало разочарование. Нижняя поверхность и этого камня оказалась неровной, ноздреватой, грубо обработанной — на ней не могло быть никаких изображений.

Ребята осторожно положили камень на место и встали, вопросительно поглядывая на Георгия Николаевича.

— Ну что же, пойдемте к следующему дому, — сказал он и повернулся к Фросе: — Так мы придем через час.

Следующий, четвертый по счету дом принадлежал Илье Михайловичу. Но старика не застали. Ребята видели, как в полдень он переправлялся на лодке на другой берег Клязьмы.

Камень перед его крыльцом оказался больших размеров, чем три предыдущие. Все окружили его. Георгий Николаевич знал, что дипломатические переговоры предвидятся трудные, потому что жена Ильи Михайловича, бабушка Агафья, была столь же глухой, как и ее муж. Но с ним удавалось общаться путем переписки, а старушка едва-едва умела читать.

Кругленькая, маленькая, она выкатилась на крыльцо с самой благодушной улыбочкой. Настасья Петровна с ней дружила, ежедневно брала у нее молоко и умела переговариваться с помощью пальцев, жестов и улыбок.

Георгию Николаевичу предстояло объяснить бабушке Агафье, что они очень хотят перевернуть вот этот самый камень да еще очень хотят посмотреть, что изображено на нижней его стороне, а потом положат обратно. Попробовал он кричать старушке в ухо, шаркал ногой по камню.

Бабушка Агафья увидела, что ребята засмеялись, сама улыбнулась, понимающе закивала головой и неожиданно сказала:

— Нету у меня. Вчерашнее-то я на творог поставила, утрешнее вашей Настасье Петровне отдала, вот вечером подою — пускай вечером и приходят.

— Да нет, молоко они в колхозе берут! — кричал Георгий Николаевич.

— А что? Им картошки набрать, что ли? Мешок, пожалуй, продам.

— И картошку они в колхозе берут! — с нескрываемым отчаянием кричал Георгий Николаевич.

— Так чего же им надоть-то? — спрашивала бабушка Агафья. Видя, как ребята хохочут, она совсем растерялась.

— Абсолютно нет ничего смешного, — пожала плечами Галя — бывшая начальница.

Георгий Николаевич взял лопату и показал, как хочет копать вокруг камня.

Тут старушка явно встревожилась.

— Никак не пойму, чего вам надоть! — воскликнула она. — Вот обождите — вернется мой хозяин, с ним и потолкуйте.

Да, без официального разрешения бабушки Агафьи приступить к камню было нельзя. Ребята перестали смеяться, настороженно смотрели на Георгия Николаевича и ждали, что он предпримет.

Старушка стояла перед ними хотя и доброжелательная, но беспомощная в своей глухоте и упорно повторяла:

— Вот он вернется, скоро вернется…

И тут, к счастью, действительно появился сам хозяин. Рослый, белобородый, с веслами за плечами, он походил на старого Илью Муромца, вернувшегося с рыбной ловли.

— Ну, команда поджигателей, чего пожаловали? — спросил он ребят.

Георгий Николаевич быстро написал в своем блокноте:

«Разрешите перевернуть ваш камень у крыльца, нам нужно узнать, что там есть».

Илья Михайлович не торопясь надел очки, прочел записку, нахмурился, оглядел ребят.

— Ничего там нет. Я сам его привез, я его и клал, как избу рубил.

Но такой ответ не удовлетворил ни ребят, ни Георгия Николаевича. Он написал вторую записку: «Вы все же разрешите перевернуть». Илья Михайлович ухмыльнулся в бороду.

— Экие Фомы неверные! Старик, думаете, обмануть вас хочет? А ну расступись!

Он нагнулся, потер ладони одну о другую, ухватился за край камня со всей своей богатырской силищей… Крякнул… и поставил камень на ребро.

— Ну, глядите.

Все сунулись вперед и увидели, что нижняя поверхность камня была опять такая же неотесанная — вся в бугорках и ямках.

Трижды на трех камнях потерпели они неудачу и сейчас явно были разочарованы.

— Вы вот что, граждане хорошие… — заговорил Илья Михайлович, оглядывая ребят. — Понял я, чего ищете. И зря ищете. Коли хотите знать, окромя тех годов, как я воевал на первой германской, на гражданской да на Отечественной, я тут прожил всю жизнь и доподлинно знаю, какие белые камни перед иными радульскими крыльцами лежат. Все они пустые. Перед самой революцией страшная песчаная буря была. И тогда на том косогоре, что за церковью, за кладбищем, с одного краю песок сдуло, а на другой край надуло, и показались разом те площатые тесаные камни. Их наши мужики откапывали и к своим крылечкам перевозили. Года за три всю груду и разобрали. А знаете, откуда те камни? Еще мальчишкой был, а от стариков слыхал, будто стоял на том месте терем белокаменный, какой витязь построил. Только давно то было, годов, может, тысячу прошло, терем-то от ветхости и упал, песком развалины и занесло. Вы у Дуняхи льва на камне видели?

— Видели.

— Ну, а других камней с красотой больше нету. Был один, да пропал. А нам, плотникам — батьке моему, да брату, да мне, — такие камни шибко даже надобились: собирались мы перенимать ту красоту да на деревянную резьбу, какую по избам пускали, переводить. Павлуха тот камень со львом нашел, и начали мы с ним все камни на селе подряд переворачивать. Молодые были, силушка-то в нас играла. Ой, крику-то поднялось тогда! Мужики ругаются, бабы орут… Да зря мы старались. Ни на одном камне красоты не попалось. А который один резной пропал… Я не помню, где его видел, но точно — еще мальчишкой видел. Вот, витязь скачет на стенке вашего кабинетика… — Старик обратился к одному Георгию Николаевичу. — Этого витязя я по памяти срисовал. Мне и теперь, случается, он снится — мечом размахивает, плащ его по ветру раздувается. Эту ночь я из-за витязя плохо спал, и вот что мне надумалось: ступайте-ка вы на Проклятое место, попробуйте там лопатами.

— Куда, куда идти? Какое место? Почему проклятое? Почему так называется? — забурлили ребята.

— Потом, потом расскажу вам одну интересную историю, — говорил Георгий Николаевич. — Пойдемте поскорее на то место.

По селу шли быстро. Отряд разделился. Мальчики шагали по одной стороне улицы, девочки — по другой и на всякий случай высматривали, у каких домов лежат белые камни. Дошли они так до конца села, до церкви, и насчитали шестнадцать непроверенных камней; потом обогнули кладбищенскую ограду и вышли на тот песчаный косогор, где когда-то находилась груда камней.

Георгий Николаевич повел ребят на самую вершину пригорка. Там густо разрослись кусты сирени и ольхи. В просветах между ними виднелся бугор старого пожарища, весь заросший лопухами, крапивой, чертополохом и остроконечными пиками малиновых соцветий иван-чая.

— По всей вероятности, тут стояло какое-то старинное здание? — спросил Игорь.

— Совершенно верно, — ответил Георгий Николаевич. — Однако здание не было старинным. Как раз это место здешние жители и называют Проклятым. Но прежде чем вам о нем рассказывать, давайте все вместе примнем этот бурьян и поищем. Может быть, тут не один белый камень прячется, а много камней.

Искать, бегать, бросаться в битву всегда интереснее, чем сидеть на месте.

Ребята кинулись в зеленые заросли, но тотчас же отступили. Чертополох кололся, а крапива стрекалась даже через спортивные костюмы.

Нет, так не годится!

В кустах наломали сухих палок. Игорь взял в руки лом, два мальчика вооружились лопатами.

— Отряд, в атаку на врага! — скомандовал Игорь. Сперва мальчики, а за ними и девочки, размахивая палками, ринулись вперед и ну крушить колючий чертополох, жгучую крапиву, нежные соцветия иван-чая и широкие листья лопуха.

Контуры стоявшего тут когда-то дома обозначились яснее. Можно было догадаться, где находилось крыльцо.

Георгий Николаевич не удержался, забрал у мальчика лопату и сам начал ею стучать, но всюду натыкался на черную жирную землю со щебнем. Ребята обнаружили остатки кирпичного фундамента, несколько разбитых кафелей от печей, но ни одного, хотя бы самого ничтожного обломка белого камня не нашли.

— Отбой атаки! — скомандовал Игорь.

Все собрались вокруг Георгия Николаевича. Они тяжело дышали, их лбы блестели от пота, у многих на руках и лицах краснели волдыри от крапивных ожогов. Поиски белых камней опять закончились неудачей. И все же битва с бурьяном подняла настроение. Ребята громогласно обменивались впечатлениями:

— А я!.. А у меня… — слышалось поминутно.

— Мы ждем ваш рассказ о Проклятом месте, — обратился Игорь к Георгию Николаевичу.

— По правде говоря, не люблю я эту историю рассказывать, — начал тот. — Ну, да от вас не отвертишься. Садитесь, история длинная.

Все расселись под кустами сирени, и Георгий Николаевич начал передавать все то, что слышал в свое время от здешних стариков.

До революции земли у радулян было маловато, на песчаной почве урожаи получались плохие, своего хлеба никак не хватало. Вот почему крестьяне нанимались к городским купцам возить на их текстильные фабрики дрова, а иные плотничали, строили дома по всей Владимирщине. Жили они нельзя сказать чтобы очень бедно, но и не богато.

Лишь один радульский крестьянин, Суханов Егор Антонович, жил с достатком. Держал он в селе лавочку. Когда у его односельчан не было денег, он продавал им товары в долг, но под высокие проценты. А у кого денег возвращать не хватало, тот шел к Суханову в батраки.

С каждым годом богател Суханов. Чуть ли не вся округа попала к нему в кабалу. Начал он забирать у должников хлеб, скотину, пускал несчастных по миру.

Задумал он построить дом, да такой, чтобы по всей округе краше не было. Место облюбовал вот тут, в стороне от села, где теперь сирень и этот бугор.

Михаил Абрамович со своими сыновьями Павлом и Ильей взялся выстроить такой дом в два этажа, а за какую цену, сказать постеснялся.

Срубили плотники дом шестистенный, на кирпичный фундамент поставили, крышу железом покрыли, над водосточными трубами железные цветы нарезали. А сам Михаил Абрамович по всем стенам пустил резьбу, судя по рассказам радулян, особенно тончайшую, искусную. Изобразил старый умелец на крыльце, на балкончике, вокруг окон и вокруг чердачного окошка цветы и листья, кое-где вырезал зверей, птиц и русалок.

До сих пор старые радульские жители вспоминают тот дом, какой они называли боярским теремом. Прохожие, когда шли мимо него, то всегда останавливались с удивлением.

Пока три плотника строили, Суханов кормил их только мучной похлебкой да жидким пшенным кулешом, сваренным на воде. А когда поднялся дом на этой горке и покрасили мастера все узоры разными красками, то поднес им Суханов по чарке водки и дал Михаилу Абрамовичу пятнадцать рублей.

Тот возмолился:

«Помилосердствуй! Да мы втроем два месяца на тебя от зари до зари топорами да долотьями тюкали!»

А хозяин ответил:

«Надо было с первого дня рядиться. Чего же ты молчал?»

Был Суханов богомолен, занимал должность церковного старосты и славился своей скупостью и тщеславием; ходил с бородой, расчесанной на две стороны, в черном жилете поверх красной рубахи, а поперек его толстого живота шла массивная серебряная цепочка от часов. Бывало, как пойдет он по церкви с тарелочкой, так внимательно следит, кто сколько копеек на тарелочку положит.

Надумалось ему одно удовольствие: выносил он на верхний резной балкончик граммофон с огромной голубой трубой и заводил его. Тогда эта хитрая машинка считалась диковиной; люди — старые и малые — приходили, садились на траву напротив терема и слушали музыку и пение. А Суханов, рассевшись в кресле, сверху с балкона глядел на слушателей и ухмылялся в бороду. Так вот он и жил, пока не пришел 1917 год, а с ним и две революции. В феврале царя свергли, а в октябре, как вы хорошо знаете, взяли власть в свои руки большевики. Рабочие и подавляющая масса крестьян сказали: «Эта власть наша!» Но было много недовольных — помещики, капиталисты, в том числе и Суханов. Крестьяне на него батрачить перестали. Лавочку пришлось ему закрыть. Словом, разорила его революция. Ходил он по селу зверь зверем. Говорят, при встречах так страшно взглядывал, что дети вскрикивали, женщины шарахались от него. Матери пугали его именем капризных малышей.

В первый же год Советской власти дом Суханова сгорел. Молва ходила, будто поджог этот — дело рук самого хозяина. Прослышал он, что его дом собираются отобрать под школу, зажег его и сам погиб в том пожаре.

С тех пор это место и прозвали Проклятым. Никто тут на отлете строиться не захотел; видите, как оно все заросло.

На этом Георгий Николаевич закончил свой рассказ.

Всем стало как-то не по себе. Первой прервала молчание Галя — бывшая начальница. Она посмотрела на свои ручные часы и сказала:

— Прошел ровно час.

— Да, пора нам возвращаться к бригадиру, — сказал Георгий Николаевич.

— Отряд, становись! — звонко скомандовал Игорь.

Эту команду он давал только так, чтобы порисоваться перед девочками. Никто и не думал строиться, а просто все поднялись и пошли по направлению села. Они шли и глядели не на разноцветные дома, не на резные крылечки, а на невзрачные, покрытые пылью белые камни перед шестнадцатью крылечками.

— Дедушка Илья Муромец старенький, мог и ошибиться, — заметила Алла.

Как хотелось и мальчикам, и девочкам, и Георгию Николаевичу перевернуть эти шестнадцать камней! А вдруг хоть на одном покажется древняя красота.

— Это по крайней мере два дня работы, — важно сказал Игорь.

Подходя к дому бригадира, все единогласно решили, что будут договариваться о камнях.

Услышав громкий разговор на улице, Иван Никитич сам вышел на крыльцо.

Он был не только колхозным бригадиром, но и депутатом сельсовета. В селе считали его и властью, и судьей, и другом старых да малых, все его уважали и любили.

Георгий Николаевич называл его в шутку Добрыней Никитичем. Есть же в селе Илья Муромец и Алеша Попович, значит, должен быть и третий радульский богатырь.

Как и Алеша Попович, Добрыня также исторически достоверное лицо. В летописях несколько раз упоминается живший во втором половине X века дядя великого князя Киевского Владимира Святославича, брат его матери Малуши, воевода Добрыня.

Но он был недобрым человеком. В летописях записано: когда его и другого воеводу Путяту Владимир послал в Новгород крестить народ в православную веру, говорили про них новгородцы, что «крестил Добрыня мечом, а Путята огнем».

А вот в былинах про Добрыню Никитича поется совсем по-иному:

Он, вежливый, увежливый. Знает, как речь вести, Знает, как себя блюсти. Он ловок, на ножку поверток…

Согласно былинам, был Добрыня мудрый, прямодушный и верный советчик великого князя Киевского Владимира Красное Солнышко, был он искусным в бою, страшное чудище Змея Горыныча победил, отрубив все его семь голов.

Вот с каким славным богатырем земли Русской любили радульские колхозники сравнивать своего высокоуважаемого бригадира.

Но Добрыня Никитич, согласно картине Васнецова, носил длинную русую бороду, а колхозный бригадир Иван Никитич был бритым. Молодой, загорелый, с выцветшими на солнце льняными волосами и в столь же выцветшей рубахе, он сейчас с высоты крыльца весело поглядывал на Георгия Николаевича и на ребят и улыбался, с любопытством осматривая их синие спортивные костюмы и синие с белым кеды.

— Здрав-ствуйте! — хором приветствовали его.

— Здорово, молодцы-москвичи! Наконец-то вас увидел! Какие вы все синенькие, — шутил он. — Ну работайте, работайте, жгите кустарник, приносите пользу государству и нашему колхозу. Да нашего писателя слушайтесь… Не балуются они? — спросил он Георгия Николаевича.

— Как будто нет, — ответил тот, вспоминая, однако, как чуть не подрались обе Гали, как без спросу перевернули камень бабушки Дуни.

— Долго еще в наших краях пробыть намерены? Ребята не знали, что говорить. За них ответил Георгий Николаевич:

— Вот начальник их выздоровеет, и тогда они сами решат, когда в путь-дорогу.

— Да живите хоть все лето. А что вам от колхоза, кроме молока и картошки, еще требуется?

— Спасибо, ничего не требуется, — бойко ответил Игорь.

— Нужна кое-какая ваша помощь, но совсем по другому делу, — выступил вперед Георгий Николаевич и постарался как можно короче объяснить все, что знал про древние белые камни и про красоту, возможно скрытую на тех шестнадцати камнях, что мирно покоятся перед крылечками радульских домов. Под конец он сказал, что ребята очень интересуются русской историей и им не терпится перевернуть те камни.

— Вы хотите наш Радуль на всю область прославить? Понятно! — сказал Иван Никитич. — Ну вот что, молодцы… Мало ли что вам не терпится. Обождите до завтра. Если пойдете сегодня камни ворочать, крику не оберешься. А завтра на утренней разнарядке я все объясню нашим колхозникам — как и что да зачем. И вы потом все дома спокойно обойдете и все камни перевернете. Только еще уговор: обратно их кладите, да поровнее, чтобы точь-в-точь. Договорились?

— Договорились, — без особого энтузиазма протянули ребята: ведь они хотели сегодня, сейчас идти на поиски исторических тайн.

Свободного времени у них оставалось еще достаточно. Куда идти?

— Пойдемте на речку Нуругду, — сказал Игорь. — Нам уже сколько дней охота туда пойти, а мы всё откладываем. Может, русалка плеснет, хоть хвост ее увидим.

— Нет уж, благодарю покорно. У меня от комариных укусов до сих пор все руки зудят, — сказала Галя — бывшая начальница.

— Пойдемте еще раз посмотрим на тот белый камень, что под столбом спрятан, — предложила Алла.

Отряд разделился. Мальчики спустились к Нуругде, а девочки, во главе с Георгием Николаевичем, пошли к церкви.

Подошли к колокольне, остановились в раздумье возле остатков паперти, окружили злосчастный угловой кирпичный столб.

Они сегодня по-иному взглянули на белый камень, спрятанный под столбом. Плоский, ровный, он был такой же толщины, как те камни, что они видели в селе, но раза в два шире и раза в два длиннее. Из-под столба высовывалась лишь небольшая часть выпуклого узора — отрезок стебля с двумя листьями и тюльпаном. Нельзя было догадаться, какую иную красоту скрывал от их взоров проклятущий столб. Прятались ли под ним другие цветы или показался один из трех концов то ли языка, то ли хвоста какого-то неведомого зверя?

Постояли, постояли они вокруг столба и направились к церкви. Раньше Георгий Николаевич только любовался ее стройными, устремленными ввысь очертаниями и других призывал любоваться. А теперь и на нее он посмотрел совсем по-иному.

Ровно отесанные, плотно прилаженные один к другому гладкие белые камни, слагавшие низ церкви, несомненно напоминали те, какие лежали у порогов радульских крылечек.

«Что это, сходство чисто случайное или тут есть какая-то неразгаданная нами связь?» — подумал про себя Георгий Николаевич, однако ничего не сказал девочкам.

Они пошли восвояси. Шли медленно, молча. Каждая девочка думала о чем-то своем. Георгий Николаевич, поглядывая на своих спутниц, с удовлетворением отметил про себя, что исторические тайны, видно, задели их за живое.

Вечером он заглянул к палаткам. Мальчики рассказали, как они бродили-бродили вдоль Нуругды, как их царапали ветки, как кусали комары и оводы. Но им так и не удалось увидеть сома, которого они упорно называли русалкой. Такое название им больше нравилось.

Миша и Галя-кудрявая давно уже вернулись из города. Оба они подбежали к Георгию Николаевичу. Начала было рассказывать Галя, но, увидев, как хочется Мише передать все городские новости, уступила ему это удовольствие.

Они встретились со своим любимым воспитателем, подарили ему цветы, рассказали про все, про все. Петр Владимирович как услышал, что общее собрание отряда свергло задаваку Галю и выбрало Игоря, так сказал: «Правильно сделали!» Он сперва не поверил, что девочки видели русалку, а потом стал жалеть, что сам не может принять участие в охоте. И еще он очень заинтересовался бабушкой Дуней, ее ткацким станком, ее доской с датой «1812» и ее белым камнем со львом. Но самая главная Мишина новость была — шов на животе Петра Владимировича скоро заживет и доктор обещал выписать их любимого воспитателя в ближайшие дни.

Миша рассказывал, от возбуждения его верхняя губа топырилась. Он то глядел на Георгия Николаевича, то оборачивался к Гале-кудрявой, словно искал у нее поддержки.

Галя стояла рядом с ним и поглядывала на него с явным восхищением.

— Мы шли в город, мы возвращались из города и так хорошо всю дорогу разговаривали, — говорил Миша, глядя на нее.

«О чем они разговаривали?» — спрашивал самого себя Георгий Николаевич.

Он же писатель, для будущих произведений ему всегда надо знать — а что таится в ребячьих душах. Но на этот раз он понимал — неделикатно допытываться о том самом сокровенном, что порой пробуждается между мальчиком и девочкой.

Глава десятая

РАДУЛЬСКАЯ ЗЕМЛЯ ПОКА НЕ ОТКРЫВАЕТ СВОИХ БЕЛОКАМЕННЫХ ТАЙН

Следующий день можно было назвать днем неудач. Опять у Георгия Николаевича не ладилось с будущей повестью, опять он писал, перечеркивал, комкал и рвал листки, а порой ворчал: «Из-за этих белых камней не могу сосредоточиться и плодотворно работать».

Наконец он взял себя в руки и задумался, мысленно переносясь в далекие стародавние времена.

Каким был тот, лишенный наследства князь Константин? Что заставило его ради жизни в Ростове отказаться от великого княжения во Владимире?

Скупо говорится о нем в летописях; правда, летописец называет его Мудрым и Добрым, восхищается, как много строил он каменных и деревянных зданий.

И Георгий Николаевич, раздумывая о Константине, нашел ответы на свои вопросы: был Ростовский князь ученым и поэтом и любил огненной любовью тот город на берегу синего озера, где построил столько красы белокаменной, потому и не захотел его покинуть.

А ростовские бояре неустанно твердили ему: «Обидели тебя, обошли, обнажай меч, собирай рать, веди нас войной на своего брата захватчика Юрия…»

Георгий Николаевич стал переносить на бумагу свои мысли, потом прибежала Машунька звать его к обеду.

А ровно в два часа синие фигурки замелькали перед окнами его дома. Он вышел к ним за калитку.

Отряд, вооруженный, как и прежде, двумя лопатами, двумя ломами и топором, двинулся по радульской улице.

Вчера, когда ребята поддевали ломом очередной камень и приподнимали его, Георгий Николаевич принимал самое деятельное участие в их работе. Он опасался, что огромная тяжесть ненароком выскочит из мальчишечьих рук да отдавит чью-то ногу, и потому сам крепко держался обеими руками за край камня.

Сегодня он убедился, что мальчики надежно приноровились, действовали ловко и быстро.

Они подходили к очередному дому, стучались. На стук, выходили хозяева.

— Здравствуйте! Вам говорил Иван Никитич? Можно перевернуть ваш камень и посмотреть, какой он снизу?

— Что же, переворачивайте, коли охота.

— Раз-два — взяли!

Мальчики поддевали двумя ломами камень, ставили его на ребро; девочки счищали с нижней поверхности землю. Все смотрели, вздыхали, осторожно клали камень на место, благодарили хозяев, прощались с ними и шли к следующему дому.

Не за два дня, а за два часа они закончили проверку камней по всему Радулю. Ни на одном из шестнадцати ничего не было высечено, везде нижняя плоскость оказывалась неровной, едва обработанной долотом.

Но эти неудачи нисколько не разочаровали ребят. Подошли они к церкви.

Оставался последний белый камень, тот, на котором стоял угловой столб разрушенной паперти. Неужели тюкать ломами по кирпичам у основания столба? Сколько дней придется тюкать? Однако отступать не хотелось.

— Ну как, будем долбить? — спросил Георгий Николаевич.

— Будем! — упрямо буркнул Игорь и первый взял в руки лом.

Он ударил по столбу десять раз, передал лом Мише. Все мальчики и девочки поочередно потюкали по десять раз. Двое били, остальные смотрели. Кирпичи едва-едва крошились.

Когда вновь настала очередь Игоря, ямка в столбе была совсем неглубокой. С ломом в руках он повернулся к Георгию Николаевичу и спросил его:

— Ну как? Долбить?

Георгий Николаевич начал опасаться: этак у ребят выдолбится весь интерес к русской истории. Проклятый столб точно встал поперек дороги. И тут же он подумал: «Пока Петр Владимирович еще в больнице, вот как их занять: нужно исследовать ту заброшенную дорогу, которая проходила когда-то сзади церкви и кладбища, там, где на склоне с одного места песок сдувало, а на другое надувало».

— Ну вот что: я подумаю, каким еще способом можно опрокинуть столб, а пока хватит долбить, — сказал он. — Я хочу показать вам еще кое-что.

Они пошли за кладбищенскую ограду на песчаный косогор, но ничего заслуживающего внимания там не увидели. На скудной песчаной почве росли кое-где чахлые сосенки, сквозь песок пробивались серо-зеленые будылья полыни, такие же серо-зеленые и тусклые широкие листья мать-и-мачехи, еще какая-то чахлая травка. Направо, на пригорке, виднелись кусты Проклятого места; налево, внизу, в густом ольшанике, текла невидимая отсюда Нуругда. Косогор этот можно было назвать только печальным.

«А ведь именно где-то здесь после песчаной бури обнажались отесанные белые камни. Почему они валялись именно здесь? Неужели тут может прятаться какая-то тайна?»

Георгий Николаевич задавал эти вопросы самому себе, но задавал их вслух. И ребята внимательно слушали его рассуждения.

— Вы нам рассказывали, — робко начала Галя-кудрявая, — о витязе, который жил с молодой женой в тереме где-то возле Радуля. Может быть, вот здесь стоял тот терем? Вот здесь, где сейчас один песочек?

— А давайте узнаем, какой толщины слой песка, — предложил Миша. — У нас две лопаты, будем копать в двух местах.

Георгий Николаевич не видел ясной цели — для чего, собственно, копать? Пространство обширное, а двумя жалкими лопатами разве можно что-либо обнаружить? Впрочем, если тайна прячется под слоем песка, отчего же не выяснить толщину песчаного слоя? С этого надо начинать разведку.

Он взял лопату и очертил два прямоугольника размером со столик в его светелочке — так он обозначил контуры будущих ям. У геологов такие разведочные ямы называются шурфами. Один шурф он наметил выше по склону, другой — ниже.

Отряд разделился. Копать мягкий и рыхлый песок было куда веселее, чем долбить ломом кирпичный столб. Копали попеременно — один уставал, передавал лопату другому.

Через какой-нибудь час в одном из шурфов край лопаты наткнулся на твердую плотную глину. Толщина слоя песка оказалась совсем небольшая — меньше метра.

А с другим шурфом получился конфуз: копали, копали, и вдруг одна из стенок обвалилась. Да, во всяком деле нужна сноровка, а тут сам Георгий Николаевич оплошал. Он забыл — раз песок такой рыхлый, то при глубине шурфа больше метра нельзя его копать с вертикальными стенками, а надо выводить откосы.

— Ладно, завтра закончим, — сказал он, посмотрев на часы.

Игорь хотел продолжать копать, но Георгий Николаевич, не зная, чем ребята будут заняты завтра и послезавтра, настоял на своем, и они направились по домам.

Следующий день начался как обычно. Ребята с утра переправились через Клязьму, а Георгий Николаевич забрался в свою светелочку.

Сегодня у него работа спорилась. Писал он, писал, откладывал один исписанный лист бумаги, брался за второй, зачеркивал и вставлял отдельные слова и фразы и не разорвал ни одной страницы.

Он писал о том, какое смятение поднялось на Руси после смерти Всеволода Большое Гнездо. Одни держали сторону его старшего сына Константина, другие — сторону второго сына, Юрия. Простые люди жили в страхе, не знали, что с ними станется, толпами переходили от одного князя к другому.

Георгий Николаевич вписал такие слова летописца:

«Многие люди сюду и сюду отъезжаху мятущеся».

Одни недовольные стекались в Ростов, а другие недовольные — во Владимир. Юрий дважды собирал полки и вел их на полки брата Константина. Оба раза дело кончалось миром. Константин уступал и возвращался в Ростов, а Юрий возвращался во Владимир.

Как развивались события дальше, Георгий Николаевич не успел написать. До него донесся голос Настасьи Петровны:

— Простите, а вам он срочно нужен? Может быть, пойдете пока на Клязьму, выкупаетесь?

— Дедушка пишет книгу, к нему сейчас нельзя, — пищала Машунька.

Какой-то незнакомый мужской голос настаивал:

— Нужен, и очень срочно.

Георгий Николаевич приставил глаз к потайной дырочке в стенке и увидел низенького, худенького человечка в чесучовой разлетайке цвета топленого молока, в соломенной шляпе; толстые очки на крючковатом носу придавали всей миниатюрной фигурке незнакомца эдакий деловитый и даже свирепый вид.

Нет, он не из пионерского лагеря. Георгий Николаевич вышел из светелочки и направился к незнакомцу.

— Такси не нашел, пришлось добираться пешком. Прибыл из Владимира по вашему письму. Здравствуйте. — Незнакомец вложил узенькую ладошку в руку Георгия Николаевича и заговорил отрывисто, сухо, словно был чем-то недоволен. — Федор Федорович, — отрекомендовался он, произнеся свою фамилию нарочито невнятно. — Старший научный сотрудник… — Он назвал весьма солидное владимирское учреждение. — Мы все поразились приложенному к вашему письму рисунку. Прошу вас немедленно показать мне обнаруженный вами камень, но предупреждаю — спешу чрезвычайно. Под моим руководством возле Владимира ведутся археологические раскопки. Электричка идет в пятнадцать четырнадцать. Я должен уехать с нею.

— Да подождите, Федор Федорович, не спешите! Поедете со следующей, — взмолился Георгий Николаевич.

Сколько он хлопотал, сколько писал, что Радуль несомненно интереснейшее с исторической точки зрения место. Наконец-то явился археолог! С ним о стольком надо поговорить, посоветоваться, надо показать ему хотя бы Радульскую церковь. Хорошо бы устроить его беседу с ребятами. А он хочет поглядеть на камень бабушки Дуни и тут же исчезнуть.

— Нет-нет, я ни одного гостя не выпускаю без обеда. Через час обед, потом чай, — настаивала Настасья Петровна.

Георгий Николаевич заметил, что археолог вздрогнул и облизнулся. Он понял, что тот голоден, и намотал это себе на ус.

Оба они направились к бабушке Дуне.

Федор Федорович смешно семенил маленькими шажками и говорил, что ему необходимо как можно быстрее вернуться на раскопки древнефинского городища. Там могут быть обнаружены уникальные предметы, а копают старшеклассники, народ легкомысленный… Вдруг он застыл перед домом Ильи Михайловича.

— А любопытная резьба! Напоминает боярский терем. Особенно крыльцо! — воскликнул он. — Русалки, сказочные звери, витой растительный орнамент. Чувствуется в этих завитых стеблях, в этом повороте головы сказочной птицы, что здешние резчики по дереву заимствовали рисунок с белокаменных рельефов двенадцатого-тринадцатого столетий.

Георгий Николаевич начал было рассказывать о радульских плотниках-умельцах — Илье Михайловиче, его покойном брате Павле и их отце.

— Все это очень интересно, но мне дорога каждая секунда, — всплеснул ручками Федор Федорович.

Он засеменил было дальше, но тут же застыл перед домом бабушки Дуни. Сложив свои узенькие ладошки, словно для молитвы и глядя на доску подзора под крышей, он воскликнул:

— Да знаете ли вы, что ни в одном музее нашей страны нет подобной доски с такой датой! Свыше полутораста лет доске!

Тут на крыльцо вышла бабушка Дуня. Она привыкла, что их односельчанин-писатель приводит к ней взрослых и ребят любоваться ее домом, ее знаменитой доской и всем тем, что находится внутри ее дома.

— Послушайте, гражданочка, продайте вашу доску нам во Владимир, любую цену дадим, только продайте, — с мольбой в голосе обратился Федор Федорович к бабушке Дуне. — Знаете, сколько посетителей ее увидят?

Старушка даже обиделась.

— А что мне ваши посетители? — заворчала она. — Я знаю, в городских залах пыль, духота али сырость, электричество день и ночь. Не видите вы, что ли, как изба моя над Клязьмой красуется? Тут на горке доску мою ветерок продувает, солнышко согревает, а крыша — от дождика защита. Мне за мое благолепие телку давали — я не променяла. А писатель своих гостей то и дело приводит… А вы говорите — продайте. Да изба моя останется без доски калека калекой.

— Безнадежное дело, — вставил Георгий Николаевич. Про себя он был очень доволен ответом бабушки Дуни.

— Когда-нибудь в следующий мой приезд попытаюсь уговорить эту скрягу, — шепнул ему Федор Федорович. — А сейчас для меня основное — не опоздать на электричку. Покажите мне наконец, где же тот белый камень!

Насчет скряги Георгий Николаевич не стал спорить. Он наступил на камень ногой и сказал:

— Вот он. — Потом обернулся к старушке и попросил ее: — Как бы нам на вашего льва посмотреть?

— Вы что же, каждый день мой порог переворачивать будете? — проворчала она, словно бы начиная сердиться.

— Да, хотел бы перевернуть, только сил у нас не хватит. — Георгий Николаевич обратился к Федору Федоровичу: — Мы ведь с вами вряд ли справимся? Вот тут недалеко школьники-туристы в палатках живут. Я их попрошу — они помогут. А сейчас пойдемте ко мне обедать. Пожалуйста, пойдемте, жена вас так приглашала. Пропустите электричку, поезжайте со следующей.

— Нет-нет, мне крайне необходимо ехать сейчас, — упрямо повторял Федор Федорович, облизывая губы и потирая живот. Как видно, в нем происходила борьба между археологическим долгом и желанием утолить голод. — Давайте попытаемся перевернуть вдвоем, вот и старушка поможет.

Но бабушка Дуня, ссылаясь на хворь под ложечкой, помогать решительно отказалась.

По счастью, в этот момент показался Илья Михайлович. Он подошел. Георгий Николаевич знаками объяснил ему, что надо делать. Радульский Илья Муромец опять потер ладонями, опять крякнул, нагнулся и разом перевернул камень.

Федор Федорович ахнул, тут же упал на колени и, забыв все на свете, точно сам закаменел; однако через минуту опомнился и, низко наклонившись над камнем, стал понемногу счищать ладошкой комья земли и при этом лихорадочно пыхтел. Он долго поочередно рассматривал все запутанные изгибы переплетающихся между собой львиных хвостов и языков, каждый каменный листик, каждый каменный цветок, потом вскочил, поглядел на Георгия Николаевича снизу вверх сквозь свои свирепой толщины очки и трагическим шепотом произнес:

— Настоящее белокаменное чудо!

— К какому времени вы относите камень? — спросил Георгий Николаевич.

— Боюсь сказать определенно, но полагаю, что это не последняя четверть двенадцатого века, а первая четверть тринадцатого, и тогда это потрясающее открытие, — сказал Федор Федорович. — Хочу показать фотографии другим специалистам, порыться в первоисточниках, в летописях.

Знаками он объяснил Илье Михайловичу, как поставить камень на ребро, как повернуть его наклонно, а сам, не боясь испачкать свою разлетайку, лег на траву на живот и несколько раз щелкнул фотоаппаратом.

Георгий Николаевич написал старику записку с просьбой повторить свой рассказ о белых камнях. Тот начал, как всегда, не торопясь, с сознанием собственного достоинства. Рассказал о песчаной буре, обнажившей за кладбищем кучу отесанных белых камней, о том, как радуляне перевозили камни к своим крылечкам, рассказал и об этом камне, с изображением льва, и о другом камне, с изображением витязя, куда-то исчезнувшем.

Федор Федорович сперва все поглядывал на часы, явно нервничая, потом махнул рукой и стал слушать внимательно.

Георгий Николаевич очень обрадовался. Он понял, что, увидев белокаменное чудо, археолог забыл о раскопках под Владимиром и теперь останется до следующей электрички.

Когда старик кончил свое неторопливое повествование, Федор Федорович резко повернулся к Георгию Николаевичу и заговорил с жаром первооткрывателя:

— Доска подзора великолепна, а камень совершенно уникален! И старушка столько лет прятала такое чудо, а люди видели только изнанку белокаменной плиты. Обратите внимание, с каким тонким вкусом и мастерством, с какой буйной фантазией камнесечец выбирал долотом фон на плоскости камня и целиком заполнял его переплетающимися между собой змеевидными стеблями-хвостами и стеблями-языками.

Он еще раз сфотографировал камень несколько наискось, чтобы яснее выделялись тени. Могучий Илья Муромец осторожно положил плиту на место. И опять скрылась от людского взора красота белокаменная.

Федор Федорович сказал:

— А теперь пусть ваш знаменитый плотник поведет меня на то место, где лежали те белые камни

— Не лучше ли сперва отобедать? Жена вас так хотела угостить, — продолжал искушать его Георгий Николаевич. -

Пойдемте.

— Благодарю покорно. Должен признаться, я действительно с утра ничего не ел, — смущенно сказал археолог.

За обедом зашел разговор о происхождении села Радуль.

Федор Федорович сказал, что знает предание о витязе, поселившемся здесь с женой, и считает это предание не выдерживающим никакой исторической критики. Когда-то некий смышленый здешний житель задумался: откуда пошло название села? Вступили ему на ум слова — «радость», «радостный», «радужный», он и сочинил эту красивую, поэтичную, но абсолютно недостоверную легенду.

— Как — недостоверную! — воскликнула Настасья Петровна и переглянулась с мужем.

Федор Федорович посмотрел на нее с той снисходительной улыбочкой, с какой иной раз учитель глядит на шестиклассника, осмелившегося вступить с ним в спор.

Он заговорил о переселении славян в XI и XII веках.

В те времена в южнорусских степях жить стало невыносимо: набегали чуть ли не каждый год орды диких кочевников — сперва печенегов, позднее половцев; они жгли города и селения, а жителей убивали или в плен уводили. И тогда началось массовое переселение на север, в том числе в дремучие леса вдоль Клязьмы и ее притоков. В такую глушь враги не осмеливались пробираться.

Переселенцы несли в своих сердцах горькую тоску по разоренной покинутой родине, несли память о родных краях. И потому они называли прежними названиями те реки, города и селения, где копали новые землянки, где рубили новые избы, где запахивали раскорчеванные нивы.

И сейчас на севере и на юге имеются города с одинаковыми названиями. Таковы Переславль, Звенигород, Галич, Стародуб. И там и здесь текут реки Лыбедь, Трубеж, Почайна, Ирпёнь. Список таких парных названий можно продолжить. Так, на юге, в Черниговской области, на левом берегу Днепра, есть село Радуль весьма древнего происхождения. Тамошние переселенцы и перенесли в двенадцатом столетии сюда на берега Клязьмы свое милое душе название.

Федор Федорович добавил, что во время Отечественной войны ему, как разведчику, пришлось возле того Радуля ночью на плоту форсировать Днепр.

Георгий Николаевич искоса посмотрел на худосочного археолога и никак не мог представить его в каске, с автоматом, с ручными гранатами подкрадывающегося ползком на животе ко вражеским окопам. Впрочем, время идет, идет неумолимо вперед… И сам он сейчас нисколько не похож на когда-то молодцеватого военврача третьего ранга из медсанбата…

— Нет, вы нас все равно не убедите, — очень твердо сказала Настасья Петровна. — Здешние жители верят, и мы верим, что витязь с женой и дружиной действительно проплывали по Клязьме, остановились тут ночевать. И было витязю на душе радостно. Основал он наше живописное село и хотел построить храм или терем из белого камня.

Федор Федорович опять снисходительно улыбнулся.

— Должен вас разочаровать, — начал он. — Очень часто выдуманные легенды подгоняются под те или иные географические названия исключительно по фонетическому сходству. Вот, например, протекает по северной части Московской области река Яхрома…

И он рассказал, что существует легенда: будто бы некая царица, гуляя по берегу реки, споткнулась и подвернула себе ногу. Слуги подхватили ее, повели под руки, она стонала и все повторяла: «Я хрома! Я хрома!» А на самом деле название реки идет от живших здесь до славян финских племен.

— Согласна, что царица выдумана, — настаивала Настасья Петровна, — а витязь с женой здесь действительно жили; их тут вместе и похоронили, а где похоронили, неизвестно.

— С дамами не спорят, — прямо-таки приторно-вежливо улыбнулся Федор Федорович.

Настасья Петровна обиделась и отошла к буфету мыть посуду.

Георгий Николаевич был всецело на ее стороне, но он твердо усвоил, что «с учеными не спорят», и, чтобы переменить разговор, упомянул о камне, принадлежавшем бабушке Дуне. Археолог сразу оживился. Он сказал, что мастера, строившие при князьях Андрее и Всеволоде, таких вычурно сложных узоров не высекали.

Вот почему во Владимире так заинтересовались тем рисунком, который прислал Георгий Николаевич. Очевидно, это следующая эпоха — сыновей Всеволода Большое Гнездо, но от их времени, первой четверти XIII века, сохранилась только нижняя часть собора в городе Суздале. Неужели этот высокохудожественный, тончайшего мастерства камень принадлежит той эпохе?

Через несколько дней Федор Федорович приедет сюда на грузовике, чтобы купить у старушки ее белый камень. Но одного камня мало, надо найти еще, надо организовать тут археологические раскопки по всем правилам науки. Однако начать их удастся только в следующем году.

Георгий Николаевич, вспомнив, как дорожит бабушка Дуня доской подзора, сейчас подумал про себя: «Хоть камень никакое не украшение, а просто порог, все равно нелегко будет уговорить старушку с ним расстаться!» И еще он подумал, что уговаривать ее придется только ему.

Далее Федор Федорович стал рассказывать, как в окрестностях Владимира он руководит раскопками. Экскаваторщик копал котлован под будущее здание и случайно увидел какие-то кости. К счастью, он догадался остановить машину.

Найдено древнее захоронение VII века, относящееся к жившему тут до славян финскому племени.

Особенно интересно то, что захоронение парное — мужское и женское. Два костяка, оба с проломленными чем-то острым черепами, лежат рядом, с вытянутыми вдоль тела руками, причем левая ладонь мужчины покоится на правой ладони женщины, — значит, оба убитых похоронены одновременно. Какая трагедия произошла в VII веке, остается неизвестным.

— Но зато мы знаем, какая большая любовь была в седьмом веке! — убежденно воскликнула Настасья Петровна.

На этот раз археолог не стал улыбаться и утвердительно кивнул головой.

Во все время этого разговора пятилетняя Машунька не болтала ножками, не ерзала, как обычно, а молча, уплетая рисовую кашу, таращилась на очкастого дяденьку и слушала его, широко раскрыв глаза. Едва ли она что понимала, но Георгий Николаевич был очень доволен, что вот с такого малого возраста его внучка приучается любить старину.

— Сколько же вы платите рабочим на раскопках? — спросила Настасья Петровна. При всех обстоятельствах она всегда была очень практична.

— Да ничего не платим, — отвечал Федор Федорович. — Начинаются летние каникулы, приходят к нам школьники старших классов со своими учителями и говорят: «Мы любим историю, любим старину. Покажите нам, где копать, научите нас, как копать». Не за ними нужен глаз да глаз: еще чего разобьют, пропустят. Ведь всю вынутую землю приходится перебирать между пальцами, просеивать сквозь сито; нельзя пропустить самую малую бусину, самую тонкую ржавую иголку. Вот почему я позволил себе только в виде исключения выбраться сюда на кратчайший срок.

С этими словами Федор Федорович вскочил:

— Разрешите принести вам искреннюю благодарность. — Он поцеловал у Настасьи Петровны ручку и, обратившись к Георгию Николаевичу, сказал: — Так пусть старик поведет меня на то место, где лежали белые камни.

— Нет-нет, самовар поспел. Вы должны выпить с нами чаю с таким вареньем, которое, я уверена, вы никогда в жизни не пробовали! — воскликнула Настасья Петровна.

Георгий Николаевич с благодарностью взглянул на жену, которая так хитро помогала задержать Федора Федоровича до прихода ребят.

По-видимому, гость был не только энтузиастом-археологом, но и сластеной. Он обратился к Настасье Петровне:

— Позвольте вас спросить, а какое именно это варенье? Она стала объяснять, как берет каждую ягоду крыжовника, надрезает ее с одного бока, шпилькой вытаскивает семечки и в образовавшуюся пустоту напихивает толченых грецких орехов, а потом ставит на два часа варить с сахаром и медом.

— О! — только и воскликнул Федор Федорович и всплеснул своими узенькими ладошками.

Он остался пить чай и, поедая восхитительное варенье ложку за ложкой, повел оживленную беседу с Настасьей Петровной о всевозможных исключительно вкусных яствах, какие умеет готовить и его жена.

Ребята наконец показались за окном. Георгий Николаевич вышел к ним и предупредил их, что приехал ученый-археолог смотреть белые камни. Чтобы никаких смешков, ссор, чтобы дисциплина армейская, чтобы молчали и слушались.

— От имени туристского отряда заявляю: все будет исполнено! — торжественно возгласил Игорь.

И они пошли, как и накануне, с двумя лопатами, ломом и топором. По дороге прихватили Илью Михайловича.

К большому сожалению Георгия Николаевича, археолог шагал впереди и не обращал никакого внимания на ребят. Вдруг он остановился у крайнего дома. Отсюда хорошо была видна церковь, белая, стройная, сейчас ярко освещенная солнцем.

— Я знал этот выдающийся памятник старины по фотографиям. Семнадцатый век — до чего хорош! Как умели раньше мастера выбирать, где строить: не на самой вершине, а на склоне. Это чтобы в реке отражалась. А вы, — впервые Федор Федорович обратился к ребятам, — интересуетесь стариной?

— Очень! — с разных сторон раздались голоса.

— Видите, как красиво?

— Видим:

— Так берегите красоту старины. Любя и оберегая памятники прошлого, вы будете беречь и любить Родину-мать.

Эти проникновенные слова археолога, несомненно, задели ребят за живое. Они точно повзрослели, их лица сразу сделались серьезными.

Подошли к тому столбу перед колокольней, что стоял на белом камне. Федор Федорович лег на живот и внимательно осмотрел все высовывающиеся из-под столба части узора на камне и начал их фотографировать.

— Как же убрать эту махину? — сказал он, легко вскочил на ноги и со всей своей невеликой силенкой двинул плечиком по столбу.

Вряд ли все три радульские богатыря, упершись плечами, втроем справились бы со столбом.

— Надо взрывчатку, — не удержался Миша.

Все мальчики и девочки укоризненно посмотрели на него: ведь он нарушил обещание молчать.

— Совершенно верно, взрывчатку, — сказал Федор Федорович. — Будем писать заявку в соответствующее учреждение, вызовем специалиста. Да, пройдет не менее трех недель.

— У-у-у! — загудели ребята. Такие сроки никак не устраивали ни их, ни Георгия Николаевича.

Он энергично замахал рукой, одновременно им подмигивая. Это должно было означать: «Успокойтесь, пожалуйста, и ждите — чего-нибудь придумаем».

К нему обратился Федор Федорович:

— А теперь объясните вашему знаменитому плотнику — пусть он поведет нас на то место, откуда радульские крестьяне брали белые камни.

Георгий Николаевич знаками показал Илье Михайловичу, что от него требуется. Тот сперва очень решительно повел всех за кладбищенскую ограду и вдруг остановился, почесывая затылок.

— Запамятовал я, где камни-то валялись. То ли здесь, — он направился было ближе к Проклятому месту, — а может, и там. — Он указал гораздо ниже по склону, недалеко от Нуругды, потом подошел к кладбищенской ограде и тут же отступил от нее на порядочное расстояние. — Годов-то ведь сколько прошло-то. Три войны отвоевал, где тут упомнить, — оправдывался он.

Склон спускался к речке ровный, без малейшей выбоины, бугорка, перепада; действительно, запомнить было трудно.

— Досадно, что старик не может указать хотя бы более или менее приблизительно прежнее местонахождение белых камней, — сказал Федор Федорович. — Это усложнит поиски.

— Мы беремся провести любые раскопки. Вы нам только скажите, где копать и до какой глубины, — сказал Георгий Николаевич и посмотрел на ребят. Он заметил, как заблестели их глаза, как качнулись туда-сюда их синие фигурки.

Федор Федорович удивленно оглядел их из-под своих толстых очков и сказал:

— Да ведь они не справятся, они маленькие.

Нет, на такое оскорбление невозможно было не возразить.

— Простите, мы не маленькие, мы перешли в седьмой класс! — воскликнул Игорь.

Он густо покраснел, надул свои толстые щеки. У всех ребят сжатые губы, сжатые кулаки, насупленные брови выражали искреннюю обиду, гнев, даже угрозу.

Георгий Николаевич опять предостерегающе затряс рукой.

— Не беспокойтесь, мы справимся! — очень уверенно сказал он с особым ударением на последнем слове.

Ребята молчали. Они же дали слово не выражать своих чувств. Но их молчание выглядело достаточно красноречивым. Многие гордо выпрямились, у иных просветлели лица, иные еще крепче сжали кулаки. Все одобряли обещание своего временного руководителя.

Невдалеке находилась вчерашняя яма-шурф, не та, у которой края осыпались, а другая, в которой благополучно добрались до глины.

— Вот этот шурф они выкопали за полчаса, — сказал Георгий Николаевич.

Федор Федорович сунул нос в шурф, спрыгнул туда, отковырнул пальцем кусочек глины, выскочил, внимательно оглядел ребят и сказал:

— Нужна рулетка, топор, колышки, вешки.

И все поняли: раз пошел разговор о каких-то измерениях, значит, им доверяют вести раскопки. Да, доверяют!

Миша с быстротой оленя помчался к Настасье Петровне за рулеткой, остальные мальчики побежали к Проклятому месту ломать и рубить сушняк. Топор у них был только один.

— Какой длины колышки? А что такое вешки? — спрашивал Игорь Федора Федоровича.

Тот показал руками размеры колышков и объяснил, что вешки — это просто прямые палки с заостренным концом, с их помощью на местности разбиваются прямые линии.

— А ну дайте топор. Разве так держат? — С этими словами Илья Михайлович вырвал топор из рук смутившегося Игоря.

Ребята приносили ему палки, а он тремя привычными ударами вострил колышки и вешки. Топор точно играл в его руках.

Между тем Федор Федорович начал объяснять, как хочет организовать пока еще не раскопки, а лишь предварительную разведку.

— Поскольку известно, что радульские крестьяне возили белый камень откуда-то отсюда, можно предполагать, что каменное здание в тринадцатом веке стояло именно где-то тут. — И он неопределенным жестом показал обширную площадь по всему песчаному склону. — Если на этой площади разбить сетку шурфов — двадцать метров на двадцать, — говорил он, — есть надежда, что хотя бы один из шурфов наткнется или на белокаменную кладку фундамента, или на щебеночную подстилку под фундамент. В те времена, прежде чем начинать выкладывать стены, насыпали щебенку, обломки камня.

Тут Миша примчался, держа в руках рулетку. От быстрого бега он весь раскраснелся и тяжело дышал. Игорь скомандовал:

— Отряд, на разбивку шурфов шагом марш!

По указанию Федора Федоровича немного отступили от крайних кустов Проклятого места и с помощью рулетки и ровных палок-вешек параллельно кладбищенской ограде, в пяти метрах от нее, разбили на местности прямую линию. Длина ее получилась в двести метров.

На этой линии через каждые двадцать метров забили по колышку, а от них на глазок восстановили перпендикуляры, на которых опять-таки через двадцать метров забили еще по два колышка. Так получилась «сетка» в три ряда колышков, по одиннадцати штук в каждом ряду. А всего забили их тридцать три на площади в двести метров длины, сорок ширины.

Георгий Николаевич наблюдал, с каким рвением бегали ребята с вешками, забивали колышки, тянули рулетку. Но он знал, что главные трудности их ждут впереди.

Для детей крестьянских выкопать в рыхлом песке тридцать три шурфа было бы делом нехитрым: один шурф — один час. А юные москвичи? Они же соловьиного пения никогда не слыхивали. Разве только двое-трое у родных или знакомых на даче грядки либо клумбы вскапывали и еще двое-трое в пионерском лагере для рыбной ловли дождевых червей добывали.

— А сумеете ли вы? Справитесь ли? — спросил он Игоря.

— Справимся, сумеем! — загудели голоса.

Толстяк Игорь гневно надувал щеки, глаза многих мальчиков горели решимостью. Девочки с явным восхищением смотрели на них.

А Георгий Николаевич смотрел с затаенной хитринкой.

«Дня три, пожалуй, пропыхтят над шурфами, — рассчитывал он, — а там Петр Владимирович вернется из больницы и уже не нужно будет занимать его питомцев. Разгадается тайна старого Радуля — это будет великолепно; не разгадается — что же делать, ведь не раскапывать же весь склон, всю площадь. Такая работа под силу только экскаватору».

— Ну, давайте распоряжение копать, и я немедленно расставлю рабочую силу, — деловым тоном всамделишного начальника строительства обратился Игорь к Федору Федоровичу.

— Должен вас всех предупредить еще об одном, в достаточной степени важном, — остановил археолог Игоря. — Соблюдайте скрупулезную аккуратность. Если один из вас откопает хотя бы ничтожный обломок белого камня, откладывайте его в сторону, завертывайте в газету с приложением бумажки, на которой напишете, в каком номере шурфа, на какой глубине был найден данный обломок. Если же вы наткнетесь на белокаменную плиту или на нечто иное, по различным признакам представляющее историческую ценность, отдаю строжайшее распоряжение — работы прекратить. Немедленно вызывайте меня телеграммой. Только под моим контролем будете продолжать дальнейшие раскопки. И еще предупреждаю: случайным ударом лопаты вы можете разбить какую-нибудь ценность. А иногда то, что находится под землей, столь хрупко, что от соприкосновения с воздухом рассыпается в порошок. Вот почему археологические раскопки ведутся прямо-таки с хирургической осторожностью и лишь под наблюдением специалистов.

— Поняли? — спросил Георгий Николаевич ребят.

Все разочарованно и не очень охотно закивали головами.

— Еще что вы будете запрещать? — насмешливо спросил Игорь.

Федор Федорович оглядел его с головы до ног из-под своих толстых очков и сказал:

— Мальчик, у тебя чересчур острый язычок. — Он стал прощаться с Георгием Николаевичем и добавил: — Так я на вас надеюсь. — Помахав всем рукой, он собрался было уходить в город пешком.

Илья Михайлович тут же вызвался подвезти его на своем мотоцикле с коляской — «нет-нет, не до вокзала, прав-то у него нетути, а только до конечной автобусной остановки».

Георгий Николаевич повел отряд по домам доставать лопаты.

В сельской местности новости распространяются быстро. Все уже знали о приезде ученого человека на раскопки и потому охотно отдавали инструменты да еще желали удачи, говорили «ни пуха ни пера» и другие подбадривающие словечки.

Когда вооруженный лопатами отряд вернулся к песчаному склону, Игорь отступил на несколько шагов, поднял руку и по-военному четко скомандовал:

— Распределиться! Первое звено — на первый ряд шурфов! Второе звено — на второй ряд! Третье звено — на третий! К археологическим раскопкам приступить!

«Ну, пока еще до археологии далековато, — подумал Георгий Николаевич, усмехаясь про себя. — Каким начальственным тоном заговорил новый командир отряда со своими товарищами!»

Мальчики принялись копать шурфы, а девочки сели на корточки у каждого шурфа и стали тщательно перебирать между пальцами выброшенный песок. А вдруг на самом деле попадется что-нибудь старинное — монета, гвоздь, глиняный черепок, бусина… Да мало ли что люди теряли или выбрасывали в течение столетий.

Георгий Николаевич ходил от шурфа к шурфу, пристально всматривался — не меняется ли где цвет песка.

Мальчики, скинув майки, копали в одних трусах. Пот блестел на их мускулистых загорелых плечах и спинах. Усердно, ритмично, красиво они выкидывали песок; желтые облачка поднимались над каждым шурфом.

Через час Игорь подошел к Георгию Николаевичу. Сделавшись начальником, он счел, что не может, как прежде, то и дело смеяться по всякому поводу, и говорил размеренно, с достоинством произносил каждое слово.

— Народ устал. Можно объявить перерыв? — спросил он.

— Ты же командир, не нужно меня спрашивать, — ответил Георгий Николаевич.

— Отставить лопаты! Перекур! Подойти сюда! — лихо скомандовал Игорь.

Все столпились вокруг него. Во всех тринадцати шурфах песок шел совсем одинаковый, никто до слоя глины еще не добрался, а девочки нашли только пустую и ржавую консервную банку да осколок бутылки. Никаких обломков белых камней обнаружено не было.

Георгий Николаевич боялся, что трудовой порыв ребят скоро остынет, но, оказывается, совсем наоборот. Игорь ему признался, что они жаждали работать не разгибая спины, не поднимая головы, но только два дня — сегодня и завтра. За этот срок они брались выкопать все тридцать три шурфа — точнее, докопаться в них до глины. А послезавтра воскресенье, значит, у Алеши Поповича будет выходной. И они тоже устроят себе выходной и займутся самым романтичным делом, какое только можно придумать в окрестностях Радуля: они пойдут ловить русалку.

— Послушайте, я тоже хочу с вами, — не удержался Георгий Николаевич, забыв, что собирался работать над своей повестью и по выходным дням.

— Хорошо, — милостиво согласился Игорь, — я включу вас в состав нашего резерва.

— Я вам отдам свою санитарную сумку, — высунулась вперед Алла. — Вдруг кто оцарапает себе ногу или кого русалка укусит. Вы будете нашей медсестрой! — Она покатилась со смеху, загоготали и остальные.

— Только еще раз очень вас прошу, — важно предупредил Игорь, — чтобы никто во всем Радуле о нашей охоте ничего не знал. Никому пока ни слова.

— Никому, — подтвердил Георгий Николаевич. Он обещал не рассказывать даже Настасье Петровне с Машунькой.

— Поймаем, тогда всем похвалимся, — сказал Игорь.

На вопрос Георгия Николаевича, как ловить и чем ловить, мальчики сказали, что у них уже все продумано вместе с Алешей Поповичем. Перегородят Нуругду сетью, а потом, как папаша бабушки Дуни, вооружатся здоровенными палками и пойдут вброд по речке, будут палками по воде ботать. Увидят русалку, так ее по башке — трах!

— А где вы сеть достанете? — спросил Георгий Николаевич.

Оказывается, и этот вопрос был обсужден: собирались стащить в ближайшем пионерском лагере волейбольную сетку, временно, конечно, стащить. Спортплощадка за лагерными воротами, и сетка на ночь обычно остается. Ночью пойдут, отвяжут, а на следующую ночь опять привяжут. Пионеры один день без волейбола как-нибудь обойдутся, вытерпят.

— Да это же самое настоящее воровство! — воскликнул Георгий Николаевич. — Вам-то все равно, а мне начальник лагеря устроит настоящий тарарам.

И он предложил вместо волейбольной сетки свой гамак, который висит сзади бани между двумя соснами. В нем изредка отдыхает Настасья Петровна и читает Машуньке детские книжки. Его предложение было принято с благодарностью. Конечно, гамак заменит рыболовную сеть.

Перерыв кончился. Игорь скомандовал:

— Отряд, на работу становись!

Мальчики вернулись к своим шурфам и залезли в них. Опять начали взметаться над их головами песчаные облачка, опять девочки присели перебирать отвалы, но пока не находили ничего.

На третьем часу работы у двух мальчиков в шурфах показалась глина. Измерили рулеткой глубину — было 80 и 84 сантиметра. В своем блокноте Георгий Николаевич разграфил сетку — три линии вдоль, одиннадцать поперек; на пересечениях линий он поставил номера шурфов и вписал первые результаты: «Ш. N 12 — 0, 80; ш. N 25 — 0, 84».

Игорь приказал обоим мальчикам, не теряя ни минуты, переходить на следующие два шурфа.

На четвертом часу работы еще в пяти шурфах докопались до глины. Георгий Николаевич измерил. Получилось: 1, 03; 1, 05; 1, 06; 1, 08; 1, 09. Никаких заслуживающих внимания предметов девочки не нашли, если не считать двух совсем маленьких белых камешков. Галя — бывшая начальница — тотчас же завернула их в газету и написала этикетки.

Наконец Игорь крикнул:

— Отбой! Мальчишки, лопаты на плечо!

Отряд построился и зашагал по сельской улице: мальчики с лопатами впереди, девочки сзади.

Ребята шли и разговаривали между собой, но совсем не об археологических раскопках, а только о предстоящей охоте на русалку.

…К вечеру следующего дня, то есть в субботу, все тридцать три шурфа были выкопаны. Выяснилось, что песок на обследованной площади залегал на глубине от 0, 80 до 1, 43 метра.

Последние, самые глубокие шурфы копать было очень трудно. Вертикальные стенки начали осыпаться. Но ребята успели приобрести кое-какой опыт и копали с пологими откосами.

Девочки и в этот день не нашли ничего интересного — только три черепка от глиняного горшка и опять в разных шурфах несколько мелких, размеров от куриного яйца до грецкого ореха, осколков белых камешков.

Георгий Николаевич понимал, что, в сущности, получился полный провал всех поисков — не обнаружили не только никаких следов фундамента, но и никакой щебеночной подстилки под стоявшее когда-то здание. Ему казалось, что найденные отдельные камешки только запутывали дело поисков. На самом деле, где же стояло то здание, из развалин которого радульские жители брали белые камни?

Но ему не хотелось разочаровывать ребят. Закончив работы, мальчики пошептались между собой и всей гурьбой подошли к нему, протягивая свои руки.

Хорошо, что он захватил с собой санитарную сумку.

— Почему же вы раньше ко мне не подошли? — сказал Георгий Николаевич.

— Они выполняли мой приказ — кончить обязательно сегодня, — ответил Игорь.

Он рассказал, что они организовали соревнование — у кого страшнее мозоли. Победил он! На его ладонях вскочили такие жуткие, кровоточащие пузыри, что Георгий Николаевич ужаснулся:

— Да как же ты терпел?

Но и у других мальчиков оказались столь же страшные мозоли. Вместе с Аллой писатель — бывший врач — начал мазать раны зеленкой, перевязывать трудовые мальчишечьи руки. Когда медицинская помощь была оказана всем пострадавшим, мальчики тут же спустились к ольшанику и там своими забинтованными руками вырубили из сушняка тридцать увесистых дубинок.

Георгий Николаевич узнал, что на завтрашнюю охоту отправятся все, все до одного, весь отряд пойдет.

А в больницу к Петру Владимировичу в виде исключения не пойдут — он сам об этом просил. А лагерь оставят без дежурных, без охраны и даже без обеда.

— Как же так? — удивился Георгий Николаевич.

— А мы сварим уху из… из… — Игорь чуть было не брякнул — «из русалки», но понял, что сейчас не до шуток, момент слишком серьезный. И он непоколебимо уверенно докончил фразу: — Сварим из пойманного нами сома!

Глава одиннадцатая

САМЫЙ ИНТЕРЕСНЫЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ!

Георгий Николаевич твердо решил: он будет просыпаться в шесть часов утра. Но сегодня было воскресенье, представился удачный предлог устроить самому себе выходной. За утренним чаем пришлось ему объявить об этом Настасье Петровне; она только бровь приподняла, что означало: «Не одобряю, но молчу».

— Пойду с ребятами и с Алешей Поповичем на рыбную ловлю, — сказал он и предварительно залез в погреб перезаряжать свой фотоаппарат «Зоркий».

В полной темноте, скрючившись на снегу и поеживаясь от холода, он менял кассету, предвкушая, какие отщелкнет прекрасные тридцать шесть кадров охоты на русалку; потом прокрался в дальний конец участка отвязывать потихоньку от Настасьи Петровны гамак. Машунька засеменила следом за ним. Узлы на веревках гамака были туго затянуты. Он никак не мог с ними справиться. Машунька стояла рядом и наблюдала.

«Кража в собственном хозяйстве не считается воровством», — рассуждал он сам с собой. Один узел развязал, занялся другим.

— Дедушка, куда ты хочешь унести гамак? — забеспокоилась Машунька.

«Как бы она не вздумала позвать свою бабушку!» — забеспокоился и Георгий Николаевич.

Он с силой рванул веревку, гамак упал на траву. Георгий Николаевич спешно начал свертывать гамак и через заднюю калитку собрался улепетнуть к реке. А Машунька повернулась к дому.

— Бабушка, бабушка! — на бегу звала она, явно собираясь наябедничать на своего дедушку.

Но он уже подходил к палаткам.

Ребята в своих синих трикотажных костюмах стояли в полной боевой готовности. Мальчики, забыв о забинтованных руках, отважно размахивали увесистыми дубинками, девочки держали дубинки потоньше, усердно натирали руки и лица кремом «Тайга» и еще успевали в восхищении смотреть на мальчиков.

Явился Алеша Попович в синем рабочем комбинезоне, вооруженный отрезком железной трубы. Воинство выстроилось. Георгий Николаевич отступил на несколько шагов и сделал свой первый фотоснимок. Алла вручила ему достаточно тяжелую, туго набитую санитарную сумку с нашитым на ее боку красным крестом.

Игорь скомандовал:

— Отряд, вперед!

Все направились вдоль Клязьмы. Никто в селе не должен был знать, куда они идут, зачем идут.

За церковью подошли к устью Нуругды и остановились посовещаться. По песчаному пляжу речка растекалась несколькими мелкими рукавами, прозрачные струйки блестели на солнце… Да, действительно, заплывшая весною в Нуругду любая большая рыбина, а не только русалка, неизбежно попадала в западню.

Насколько же далеко она заплыла?

Решили перегораживать русло Нуругды гамаком возле Черного моста. Войско разделится — пять мальчиков и пять девочек под командой Алеши Поповича встанут наготове возле гамака, остальные под командой Игоря пойдут по речке вброд вверх по течению, будут ботать по воде дубинками и вопить кто как может громко, подгоняя несчастную русалку к гамаку.

Если загонщики ее не обнаружат, значит, она прячется где-то выше Черного моста. Тогда они пройдут вдоль берега так с полкилометра, снова залезут в воду и направятся к гамаку уже с другой стороны, пойдут вниз по течению. Залезут одетыми и обутыми. Придется защищаться не только от комаров, но и от цепких, свисающих над речкой веток, от коряг, лежащих на дне, от пиявок и прочей речной дряни.

— Вперед! — скомандовал Алеша. Не таким ли исполненным отваги голосом его тезка богатырь двигал русские полки на диких кочевников-половцев?

С гамаком под мышкой он повел свой отряд бугром, а Игорь во главе загонщиков бросился в речку и вскоре скрылся в чаще кустов. Георгий Николаевич успел сфотографировать и тех и других.

Санитарная сумка, перекинутая через плечо, и фотоаппарат, висевший впереди на шее, ему мешали. Он вспомнил, что назначен в резерв, и не стал залезать в воду с такой тяжелой ношей, а пошел вдоль опушки ольшаника.

В кустах сквозь ужасающие вопли ему слышались шлепки дубинками по воде, отдельные выкрики и взвизги. Следуя изгибам извилистого русла, гул охоты то приближался, то удалялся, Георгий Николаевич пошел вдоль кустов и вскоре очутился у подошвы того склона, где вчера копали шурфы.

— Куда делся гамак?

Этот неожиданный оклик разом вернул его на землю.

На горе, возле угловой башенки церковной ограды, стояла Настасья Петровна и держала за ручку Машуньку.

Георгий Николаевич молча показал на кусты. Крики, вопли, визги, рев, хохот, вой доносились оттуда столь неистовые, что он даже собственного голоса не слышал. Где было тут объяснять, куда делся гамак!

Прислушиваясь к воплям невидимых загонщиков, он продолжал медленно двигаться вдоль опушки ольшаника. Настасья Петровна так же медленно двигалась параллельно ему по песчаному склону. Она не решалась спуститься вниз, а он не решался свернуть в чащу кустов.

— Вот она! Вот она! — Отчаянный визг девочки перекрыл все прочие крики и визги.

Тут Георгий Николаевич не выдержал, забыл о комарах, о болотной топи, сбросил санитарную сумку и ринулся в кусты. Нагнув голову, раздвигая цепкие ветви, разрывая стебли хмеля, он с трудом продирался сквозь чащу.

— Вот она! Вот она! Бей ее, бей!.. — грохотал Алеша Попович.

Наконец Георгий Николаевич достиг берега. Черная вода кипела. Загорелые, мокрые, растрепанные чертенята залезли в речку по пояс. Они неистово колотили по воде дубинками, орали, гнали невидимого врага. О, какие потрясающие кадры! Георгий Николаевич щелкал фотоаппаратом направо, щелкал налево…

Ему мысленно представилась несчастная, обезумевшая от ужаса русалка. Но он тут же вспомнил: сом — хищник, утащил у бабушки Дуни утят, сом истребляет множество рыб других пород, пожирает рыбью икру…

— Сюда гони! Сюда гони!.. — ревел Алеша. Он стоял наготове возле гамака, перетянутого поперек речки.

Крики, вой, визги разом стихли. Только слышался звенящий стон мириад комаров.

Загонщики подхватили друг друга под локти и, ощетинившись дубинками, медленно и молча пошли по черному вспененному руслу. Пошли, пошли… Комариные армии коричневым облаком висели над их головами и пели свои боевые песни. Отдельный комариный батальон впился Георгию Николаевичу в руки, в лицо. А он, забыв о боли, щелкал и щелкал фотоаппаратом.

Русалка притаилась где-то здесь.

— Крайние, пошарь под берегом, — прошептал Алеша. Правым крайним брел Миша. Он сунул дубинку под корни.

Тут Георгий Николаевич, к своей досаде, обнаружил, что пленка кончается! Оставались последние кадрики. Он решил приберечь их на русалку и держал фотоаппарат наготове. Миша совал дубинку под одни корни, под другие…

Тут вода вокруг вновь закипела. По команде Алеши чертенята опять закричали, захлопали дубинками по воде.

Вдруг Георгий Николаевич почувствовал, что у самых ног что-то забурлило и точно палкой ударило его под водой по коленке. Он чуть не свалился. И тут все ахнули: желтобрюхое темное чудище на секунду выпрыгнуло из воды. Георгий Николаевич успел присесть, щелкнул фотоаппаратом, еще раз щелкнул… Ура-а! Он засек сома на лету. Но это был последний кадр!

— Ой! — закричал он.

Проклятая русалка хлопнула хвостом по фотоаппарату и по его руке. От боли он вскрикнул, выскочил из воды, помахал рукой. Рука уцелела, и фотоаппарат, кажется, уцелел. Но, увы, зачем он ему был сейчас нужен? Пленка-то кончилась…

И вдруг опять плеснул темно-коричневый блестящий хвост. Запрыгал, натянулся гамак. Алеша Попович поднял свой богатырский меч — отрезок трубы.

Трах!.. Мимо! По воде хлопнул! Игорь, Алла, Галя-кудрявая с поднятыми дубинками ринулись вперед…

Где русалка? Неужели удрала?

— Шарьте, шарьте под берегом! — гремел Алеша.

И опять огромная туша, темная сверху, желтая снизу, выпрыгнула из воды. Все завопили. Двое или трое ударили дубинками, но промахнулись. Алеша трахнул сома по голове. Оглушенный, тот всплыл на поверхность желтым брюхом кверху. Алеша кинулся к нему, смело залез ему рукой в разверстую черную зубастую пасть, другой рукой засунул трубу под жабру и высоко поднял свою добычу, держась обеими руками за трубу.

Раздался такой неистовый победный крик восторга и ликования, что, наверно, даже в самом Радуле было слышно.

Московские ребята! Ведь многие из них никогда и с удочкой-то на бережку не сидели и червяка насаживать на крючок не умеют. И вдруг эти самые московские незнайки поймали такое чудище, какое многие бывалые рыбаки отродясь не видывали!

Георгий Николаевич ликовал вместе со всеми. Он смотрел на удачливых рыболовов и думал про себя:

«Да об этом событии в «Пионерскую правду» немедленно телеграмму надо бы послать и снимки! Эх, жаль, что новых-то снимков больше не будет!»

Между тем Алеша Попович и Миша взялись за два конца трубы, вытащили сома из воды и медленно поволокли его по топкой чаще кустов. Остальные с радостными возгласами двинулись следом за ними.

Только теперь все вспомнили о комариных полчищах, услышали их боевые песни и, отмахиваясь, принялись давить их окровавленными руками на своих лицах и шеях. Наконец один за другим счастливцы выбрались на лужок и вздохнули с облегчением.

Сома положили на травку и обступили его, внимательно разглядывая добычу.

Сом был ростом больше Аллы — такой, как Миша. Со спины темно-коричневый, гладкий, с блестящими черными плавниками, с темно-зелеными боками; брюхо надутое, светло-желтое с голубоватыми крапинками. Его длинные веревки-усы, похожие на розовых глистов, шевелились. Тупомордое чудище, выпучив оранжевые злые глазки, то открывало, то закрывало свою широченную, как у русской печки, пасть, показывало добрую сотню загнутых назад острых и мелких зубов. Какая там сотня зубов! Двести штук, не меньше!

Понятно, почему те радульские девчонки так испугались в прошлом году. Эдакая пасть могла проглотить обеих сразу.

Толстяк Игорь, сияющий, мокрый, грязный, с улыбкой, столь же широкой, как сомовья пасть, подошел к Георгию Николаевичу. Бинты на его ладонях развязались, он не замечал этого.

— Приходите к нам сегодня обедать. В трех ведрах сварим, на костре испечем. — От избытка чувств он схватил Георгия Николаевича за обе руки.

— Послушайте, варить такую прелесть в ведрах на костре — это же преступление!

Только теперь все заметили Настасью Петровну. Оказывается, она давно спустилась с бугра и сейчас стояла сзади рыболовов вместе с Машунькой.

— Я вам уху приготовлю, — продолжала она, — да такую, какой даже сама никогда в жизни не пробовала. И сделаю такое заливное — уму непостижимо! Потом чай.

— Самое первоклассное разрешение пищевого вопроса! — радостно провозгласил Алеша Попович.

— Только мне нужны помощники — один мальчик и три девочки, — докончила свою речь Настасья Петровна.

И тут все, все, кроме Игоря, забыв о соме, ринулись к ней.

— Можно я?… Можно мне?…

— Тише, дисциплина прежде всего! — Громкий окрик Игоря одернул его подчиненных. — Мне тоже очень хочется самому помогать, но я не имею права. Назначаю, назначаю… — Он медлил, оглядывая всех. — Назначаю Мишу, Галю-кудрявую, Аллу… — Он еще помедлил, оглянув на этот раз только девочек. А те так и впились в него глазами… — Назначаю другую Галю. — Он кивнул на Галю — бывшую начальницу.

Свергнутая повелительница так и засияла. Еще вчера на археологических изысканиях Игорь назначил ее, как самую аккуратную, хранительницей находок. Правда, находок, если не считать горстки мелких белых камешков, не было, но верблюжье выражение тогда же исчезло с лица Гали и само лицо ее вроде бы укоротилось. И постепенно за эти два дня бывшая «княгиня»-задавака преобразилась в самую обыкновенную живую девочку, столь же увлеченную поисками и охотой, как и все остальные.

Игорь и Миша с трудом подняли сома за отрезок трубы, продетой сквозь жабры, взвалили на плечи и пошли по радульской улице. Остальные удачливые рыбаки и не менее удачливые рыбачки шагали сзади. За ними гордо шествовали Алеша Попович и Георгий Николаевич. Шествие замыкала Настасья Петровна, держа Машуньку за ручку. Сомовий хвост волочился по земле.

Из домов выбегали ребятишки и присоединялись к процессии, за ворота выходили взрослые; острый подбородок бабушки Дуни выглянул из резного окошка ее дома. Илья Михайлович не по-богатырски проворно сбежал с крыльца.

— Мальчишкой был — видел такого, из Клязьмы вытащили, — говорил он.

Радуляне ахали, притрагиваясь пальцами к добыче, удивлялись, поражались.

— Подобное исключительное явление природы в результате коллективного участия в охоте…

Дальше Георгий Николаевич не стал слушать глубокомысленные рассуждения Алеши.

Его сердце ликовало не только из-за удачной рыбной ловли. Все последние дни он настоятельно просил Настасью Петровну пригласить ребят как-нибудь вечерком на чашку чая. Ведь многие из них никогда в жизни не пили из самовара. Но Настасья Петровна наотрез отказывала. И из-за чего?

Недавно она купила в сельской лавочке великолепный чайный сервиз в двенадцать очень красивых желтеньких с черными и белыми зигзагами на боках чашечек и очень боялась — не дай бог, кто-нибудь да кокнет блюдечко!

А теперь она сама приглашала всех на роскошный обед и — Георгий Николаевич был убежден в этом — на столь же роскошный чай. Он-то хорошо знал: если его жена по сусечкам поскребет, то нашарит запасы таких лакомств, которых не только Машунька, но и он сам никогда не пробовал.

Настасья Петровна указала на стол, что стоял в огороде под верандой. Здесь она будет чистить сома. Игорь и Миша положили чудище на стол. Сомовий хвост свесился вниз.

— Помните, бабушка Дуня рассказывала про своего папу;- заметила Алла, — как он в стародавние времена повез пойманного сома в город на базар и с его телеги также свешивался рыбий хвост?

— Наша русалка, наверно, гораздо больше того сома, — добавил Миша.

Никто не хотел уходить. У ребят просто не было сил уйти. Затаив дыхание все следили, как Настасья Петровна взяла два больших, как у мясников, ножа и начала их точить один о другой. Ножи визжали, зрители молчали.

— Подождите кромсать! — кричал Георгий Николаевич. — Буду вас фотографировать.

— Некогда ждать! — кричала Настасья Петровна, размахивая сверкающими на солнце ножами.

Он собрался было спуститься в погреб перезарядить «Зоркий», но патрон с отснятой пленкой, как назло, никак не вынимался — погнулся шпенек зажима. Это русалка в разгаре битвы ударила хвостом по фотоаппарату. Георгий Николаевич взял перочинный ножик, попробовал разогнуть шпенек — ничего не получалось…

Между тем четверо избранников суетились в кухне, в сенях и на веранде. Галя — бывшая начальница особой машинкой строгала на звездочки морковку и петрушку; Алла разводила в кружке желатин; Миша то приносил чистую воду из колодца, то, наоборот, выносил грязную воду в силосную яму да еще успевал притащить из сарая дрова и подложить их в печку. Галя-кудрявая без толку носилась взад и вперед. А Георгий Николаевич все возился с фотоаппаратом и никак не мог выправить зажим.

Настасья Петровна одна потрошила сома. Ребята — не избранники, а прочие — столпились вокруг нее, но она никого не подпускала близко к «операционному» столу и ловко орудовала ножом.

Все чугуны и кастрюли были мобилизованы. Огонь пылал в плите и в русской печке; один чайник стоял на электроплитке, другой на керосинке, пламя гудело в самоварной трубе.

Толстяк Игорь мечтал быть врачом, и не просто врачом, а хирургом. Вооруженный кухонным ножом, он наклонился над тазом с внутренностями сома.

— Смотрите, еще кушанье! — вдруг закричал он и высоко поднял над головой не более не менее как средних размеров щуку, которую только что извлек из сомовьего желудка.

— Нет-нет! Ни в коем случае! — запротестовала Настасья Петровна. — Щука вся пропитана сомовьей желчью, желудочным соком. Таких проглоченных рыб выбрасывают в помойную яму.

Будущий хирург на ступеньках крыльца сел потрошить свою находку. Если сом проглотил щуку, то какую же рыбу проглотила щука, настойчиво требовало узнать его любопытство медика и мальчишки.

— Что это такое? — Он протянул небольшую темную пластинку, длиной и шириной с палец, толщиной в миллиметр.

— Не знаю, — сказал Георгий Николаевич и поднес непонятную находку к носу. Пластинка была железная, насквозь проржавевшая, с одного конца заостренная, с другого в виде желобка.

Пока он ее рассматривал, Игорь взял у него из рук фотоаппарат и начал отгибать поврежденный шпенек не только перочинным ножичком, но и плоскогубцами.

— Ты смотри там не сломай! — забеспокоился Георгий Николаевич, все еще рассматривая пластинку.

— Нет-нет, сейчас выправлю, — отвечал Игорь. — Ой! — вдруг отчаянно крикнул он.

— Эх, корявец! — воскликнул Георгий Николаевич. Игорю удалось вытащить из фотоаппарата зажатый патрон, но тот треснул; серой змейкой вывернулась из него пленка и… все погибло. Великолепные, совершенно уникальные кадры были засвечены.

С досады Георгий Николаевич выбранил самого себя — зачем доверил мальчишке фотоаппарат? Ругать Игоря вслух ему не хотелось. Невозможно сердиться в эти минуты торжества, когда все так упоены удачной охотой и ожиданием великого пира…

Четверо быстроногих избранников помогали Настасье Петровне всё так же усердно. Особенно отличалась Галя — бывшая начальница. Настасья Петровна была больше всего довольна именно Галей, которая буквально с полуслова схватывала на лету любые указания.

Тут осторожно скрипнула калитка, и показался Алеша. Он был чисто выбритый, надушенный, торжественный — в темно-зеленом костюме, в темно-зеленой фетровой, осеннего сезона шляпе; на его кирпично-загорелой шее красовался ярко-лиловый, с блестками галстук.

Очевидно, радульские красавицы сочли бы его неотразимым. Но, увы, от храброго русского богатыря Алеши Поповича в нем ничегошеньки не осталось.

Почетный гость тщательно закрыл на щеколду калитку, непривычно мелкими шажками подошел, равнодушно строгим взглядом скользнул по ребячьей толпе, с видом знатока осмотрел найденную в желудке щуки пластинку, потряс погибшую пленку… И тут он случайно поднял свой нос и втянул бесподобную смесь запахов, доносившихся из открытой двери кухни…

И лицо его расплылось в самой простой и широкой русской улыбке. Эта улыбка была искренняя, предвкушающая.

Так улыбались богатыри, когда после очередной победы над дикими кочевниками собирались в гриднице киевского князя Владимира Красное Солнышко на пир, а отроки вносили червленые серебряные блюда с жареными лебедями, с соловьиными языками, с кабаньими головами и с прочими яствами.

Так улыбался и современный радульский богатырь, когда удачливый рывок его стального коня-бульдозера на клязьминской пойме сокрушал очередную неподатливую ветлу.

— Предвидится, предвидится… — начал Алеша и замолчал, так и не успев придумать очередное мудреное изречение.

Настасья Петровна высунулась из сеней.

— Скорее открывай погреб! — крикнула она мужу. Четверо ее помощников, один за другим, осторожно начали спускаться с крыльца. Каждый из них нес по большому блюду, наполненному золотой жидкостью. В жидкости плавали розовые и белые куски сомовины, зеленые веточки петрушки и сельдерея, оранжевые звездочки моркови, желтые дольки лимона.

Когда вся эта прелесть исчезла в недрах погреба, Настасья Петровна очень строго оглянула ребят и сказала:

— Дети! Сейчас же бегите одеваться! Не допущу, чтобы такие грязнули сидели за нашими столами.

И тут их точно ветром сдуло. Георгий Николаевич остался вдвоем с Алешей.

Тот рассказал, что еще вчера перевел бульдозер на эту сторону Клязьмы (паромная переправа находилась в двух километрах от Радуля вверх по течению). Завтра он поедет в город сдавать машину в капитальный ремонт и приведет новую, еще большей мощности. Он хотел еще что-то добавить, но тут Настасья Петровна отворила дверь в дом, и новые облака бесподобных запахов не дали ему говорить. В кухне готовилась знаменитая уха из головы, хвоста, плавников и потрохов.

Через полчаса явились ребята, притихшие, нарядные, чистенькие, все в красных галстуках, мальчики в белых рубашках и трусах, девочки в белых блузках и плиссированных юбочках.

Накрытые разноцветными клеенками столы начинались на веранде, продолжались по сеням и заканчивались возле двери в сарай. Ребята уселись — примерные, вежливые, притихшие.

Георгий Николаевич достал хрустальный графин с заветной настоечкой темно-рубинового цвета. Он считал эту настойку самой душистой и самой вкусной на свете. По указаниям бабушки Дуни она изготовлялась на желтеньких невзрачных цветочках зверобоя. Радульская добрая баба-яга утверждала, что это лекарство чудодейственное, оно исцеляет от девяноста девяти болезней.

Георгий Николаевич налил стопку Алеше, налил себе, они чокнулись.

Так начался невиданный пир, какой бывает только на радульских свадьбах.

После заливного пили чай из двух самоваров и из драгоценных желтых с зигзагами чашечек и ни одну не разбили.

Настасья Петровна очень жалела, что пиршество организовалось так скоропалительно, что она не успела блеснуть своим тонким и многообразным искусством печь разные вкусности из теста. Среди своих запасов она раскопала только крыжовенное варенье с начинкой из грецких орехов. Но именно эта восхитительная смесь составляла ее особую гордость.

— Дедушка, а где гамак? — вдруг спохватилась Машунька.

— А где санитарная сумка? — вдруг спохватилась Алла и вопросительно поглядела на Георгия Николаевича.

Да, гамак и сейчас оставался привязанным поперек Нуругды на месте побоища, а санитарная сумка валялась где-то на лужку под бугром. Игорь отставил чашку, вскочил.

Я виноват: я отвечаю за сохранность казенного имущества, — сказал он и кивнул Мише: — Пошли.

Не допив чаю, оба тут же исчезли за калиткой.

Вскоре они вернулись, ко всеобщему удивлению, такие же чистенькие, сияющие; в их руках была санитарная сумка, а на плечах свернутый мокрый гамак.

Миша подсел к Георгию Николаевичу и потихоньку ему признался, что им пришлось лезть в Нуругду в одних трусах: ведь нельзя же было пачкать парадную пионерскую форму. Комары их кусали, как он выразился, «точно зубы русалки». Зато два миллиона кровососов было убито.

По окончании пиршества девочки вымыли всю посуду, вымыли пол, а мальчики расставили по местам мебель.

Только после захода солнца гости разошлись, сытые, довольные, усталые.

В тот вечер многие из ребят писали домой письма. И все они начинались одной и той же фразой:

«Дорогие родители, сегодня был, наверное, самый интересный день в моей жизни, опишу его во всех подробностях…»

А Георгий Николаевич еще долго сидел вместе с Настасьей Петровной за кухонным столом.

Он рассказал ей о необычайных приключениях сегодняшнего дня, а в конце концов вспомнил о ржавой железной пластинке, найденной в желудке щуки. Супруги долго поочередно рассматривали ее и никак не могли понять: что она — старинная или недавнего происхождения? Решили показать находку Федору Федоровичу, когда тот снова приедет к ним.

Глава двенадцатая

КАК НАЧАЛСЯ ТУСКЛЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

Кончился «самый интересный в жизни» воскресный день, наступил будничный, тусклый понедельник.

Как всегда, ровно в два часа повел Георгий Николаевич отряд по улице села.

— Что будем сегодня делать? — спрашивали его ребята.

А что он мог им ответить? Разведочные шурфы были выкопаны досрочно, но ничего заслуживающего внимания в них не нашли. Пока Федор Федорович не приехал, надо предпринять последнюю попытку — во что бы то ни стало свалить угловой столб разрушенной церковной паперти и увидеть спрятанный под ним узор на белом камне.

Как облегчить и ускорить работу, они так и не придумали. Игорь предложил долбить у основания столба одновременно не в два лома, а в шесть ломов. Теснота не позволяла поставить большее число долбильщиков.

Мальчики были рослые, сильные, подошли они к столбу, окружили его со всех сторон, подражая Илье Михайловичу, поплевали на свои не успевшие еще зажить ладони и начали ударять по нижнему ряду кирпичей — тюк-тюк-тюк… Каждый тюкал по двадцать раз, передавал лом другому.

Девочки стояли в стороне и явно скучали.

— Мы тоже хотим принимать участие. Мы тоже хотим свалить столб, — сказала Галя — бывшая начальница. Она была самой высокой из них.

Игорь им разрешил тюкать, но по десять раз.

Время шло, а кирпичи едва-едва крошились. И с каждым ударом лома лица ребят делались всю угрюмее, исчезли шуточки, смех.

Георгий Николаевич начал опасаться: «Ох, скоро надоест им столь нудная работа, подойдет Игорь и решительно брякнет: «Больше не хотим!» И пропадет у них всякий интерес к истории».

Он подумал: если кирпичи смачивать водой, может быть, дело пойдет быстрее? И собрался было посылать девочек за водой, как вдруг раздался знакомый голос:

— Здравствуйте, вот вы, оказывается, чем занимаетесь. Все оглянулись. Ломы со звоном упали на землю. Сзади стоял низенький Федор Федорович, в соломенной шляпе, в желтоватой чесучовой разлетайке. Очки в толстой оправе не могли скрыть его крайнего возбуждения. Тотчас же все подошли к нему.

— Приехал ранее установленного времени, ибо потерял терпение. Должен признаться, никак не мог предположить, что вы за два дня успеете выкопать все шурфы. А я успел произвести их обследование. Пришлось мне в каждый залезать, осматривать стенки. — Он живо повернулся к Игорю: — Командир отряда, доложи, что вами там было обнаружено.

— Кроме нескольких мелких камешков — ничего! — коротко отчеканил Игорь.

— Так я и предполагал. Разрешаю шурфы засыпать. Но вы не огорчайтесь, проделанная вами работа не была излишней: отсутствие в шурфах каких-либо заслуживающих внимания признаков древних строительных работ подтвердило мои пока еще сугубо предварительные догадки. Сейчас я вам попытаюсь разъяснить.

Он рассказал, что за три дня внимательно перечел основные летописные своды — Воскресенскую, Лаврентьевскую, Ипатьевскую, Никоновскую летописи и нигде не нашел ни одного упоминания о постройке здесь, на этом месте, на берегу Клязьмы, какого-либо белокаменного здания. Единственное объяснение данному факту: начали строить и не докончили; завезли камень, пришли камнесечцы, сели тесать, на иных камнях выводить резьбу, а потом внезапно бросили. Почему бросили? Летописи отмечают год окончания постройки. О недостроенном летописи молчат. Но существует древнее устное предание о витязе, основавшем Радуль.

Федор Федорович признался, что до вчерашнего дня он не верил в это предание, считая его целиком выдуманным, рассказал ребятам про захромавшую царицу и про реку Яхрому, про связь слов «радость» и «Радуль». Исторических доказательств о существовании витязя у него нет, но многие предположения заставили его задуматься.

В прежние времена никаких увеселений — кино, театров, телевизоров — не было, почти не было и книг, но жизнь не казалась скучной. Деды и бабки в долгие зимние вечера собирали вокруг себя внучат и при свете лучины рассказывали им про старое, про бывалое. Жизнь текла медленно, годами не случалось никаких событий. Внуки вырастали в такой тихой обстановке и не забывали, а, наоборот, крепко помнили рассказы дедов и, в свою очередь, передавали их следующим поколениям. Сберегались в древних преданиях зерна исторической правды, отблески действительных событий, бывших даже за несколько столетий до того.

Жил витязь с молодой женой. Кто они такие, как их звали, про то деды и бабки позабыли, но запомнили, что они начали строить терем и храм, не достроили и умерли от какой-то злой болезни. В те времена такие страшные болезни, как чума, черная оспа, холера, случалось, уничтожали города и села целиком, люди в короткий срок вымирали тысячами, некому было их хоронить. Немногие оставшиеся белые камни как будто подтверждают это предание. И то, что в шурфах ничего не было обнаружено, тоже подтверждает это предание.

— Что же остается невыясненным? — спросил в конце своей речи Федор Федорович самого себя и оглядел ребят из-под очков. — Не выяснена, во-первых, более или менее точная дата начала постройки и, во-вторых, куда вывезены белые камни, ведь вы их обнаружили весьма немного.

Стали считать, сколько же камней было найдено… Шестнадцать да плюс у деда Ильи Муромца, у бригадира Добрыни Никитича, у Георгия Николаевича, наконец, единственный резной у бабушки Дуни. Всего двадцать.

— Двадцать первый с изображением витязя, его видел Илья Михайлович, когда был мальчиком, — напомнила Галя-кудрявая. — Но где прячется тот камень, мы не знаем.

— А двадцать второй вот этот. — Миша ткнул ногой в камень под столбом.

— Через две недели я прибуду сюда со взрывником, — сказал Федор Федорович. — Мы низвергнем столб и узнаем, что изображено на камне.

— А мы ведь не увидим камня, не дождемся и уйдем отсюда! Петр Владимирович выздоровеет, и мы отправимся путешествовать дальше… — на разные голоса восклицали очень недовольные мальчики и девочки.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, я вышлю фотографии в адрес вашей школы. И ваша весьма похвальная любознательность к прошлому нашей Родины будет удовлетворена.

Никто не возразил на эти слова археолога, но лица ребят приняли самое унылое выражение: никакие фотографии не заменят подлинный рельеф на камне.

— Сегодня вечером мы созовем специальное заседание штаба похода, будем обсуждать, как свалить столб, — упрямо заявил Игорь при всеобщем одобрении ребят. — Мы сами его свалим! Но мне охота еще узнать…

Игорь постарался рассказать как можно короче о великой вчерашней охоте на русалку, о том, как из желудка щуки он извлек… Он, а не кто другой извлек непонятную железку.

— Что же вы сделали с тем сомом? — спросил Федор Федорович.

— Съели целиком. Было очень вкусно, — ответил при общем смехе Игорь.

— О! — сказал археолог. — Раз вы не можете меня угостить, то хотя бы покажите найденный вами металлический предмет. Я посмотрю, постараюсь определить, к какой он относится эпохе.

Игорь тут же обернулся к своему другу:

— Мишка, дуй к писателю в дом, да живо обратно!

Тот только черными глазами сверкнул и вихрем умчался.

— Чтобы подтвердить некоторые мои предположения, мне надо как следует осмотреть ваш памятник старины, — сказал Федор Федорович.

Он повел всех в обход колокольни к зданию самой церкви и оглядел ее всю, от накрененного купола до подошвы.

На проломленной крыше, цепляясь обнаженными корнями за стены, росли чахлые, искривленные березки. По кирпичным стенам сверху вниз прозмеились коварные трещины, белая штукатурка кое-где облезла, отдельные кирпичи отвалились. А нижняя часть стен, выложенная из ровно отесанных белых камней, стояла незыблемо, хотя сами камни позеленели от сырости.

— Памятник и вблизи хорош, несмотря на запустение, — сказал Федор Федорович. — Поставлю во Владимире вопрос о его срочной реставрации. Сейчас по всей стране заботятся о сохранности памятников старины, большие деньги отпускают…

Вдруг он сорвался с места, скорым шагом пошел вперед, скинул свою соломенную шляпу, прильнул щекой к стене церкви, к одному из камней, и стал смотреть вдоль стены под очень острым углом.

Через минуту он отскочил, энергично размахивая шляпой и восклицая:

— О варвары, о убийцы, о злодеи!.. Никто не понимал, что с ним стряслось.

— Приложите ваши щеки к стене, как я прикладывал, — с большой горечью говорил он. — Вглядывайтесь, вглядывайтесь…

Все разбежались вдоль церковных стен, стали прижимать щеки к холодным камням.

Многие не видели ничего, а иные, те, кто смотрел наискось, видели.

Большая часть камней была просто гладко отесанной, с пятнами лишайников, а на иных камнях, если вот эдак наискось, притом очень внимательно присмотреться к мелким неровностям, можно было разглядеть какие-то неопределенные, извивающиеся, сплетающиеся линии, полосы, контуры… А если добавить чуточку воображения, за этими линиями, полосами, неровностями, за пятнами лишайников угадывались слабые, едва видимые очертания то каких-то сказочных заморских зверей, то птиц, то растений.

— Федор Федорович, идите ко мне!.. Идите смотрите, что я увидел!.. — то один, то другой отпрыгивал от стены и звал археолога.

Тот сперва ходил, смотрел, а потом сказал:

— Не хочу больше видеть, слишком больно! О варвары, убийцы! О злодеи!.. Вы понимаете, куда делись белые камни из той кучи? Строители семнадцатого столетия перенесли их сюда и начали выкладывать из них стены; выложили насколько хватило — до уровня окон. И при этом были начисто стесаны все высокохудожественные рельефы, какие с любовью и тщанием высекали долотом мастера-камнесечцы тринадцатого столетия.

— Вы считаете, что зодчий, строивший церковь в семнадцатом веке, оказался таким варваром, так равнодушно и безжалостно отнесся к прежней красоте? — спросил Георгий Николаевич археолога.

— Не зодчий варвар, а церковные власти, — отвечал тот. — Зодчий, возможно, на свой страх и риск вставил отдельные камни с рельефами в стены, а явились священнослужители и затвердили: «Грех-то какой! В чудищах святости нет, чудища улыбаются, зубы скалят, а стены церковные должны быть чистыми и белыми, как одежды ангельские». И приказали они зодчему камни стесать. И погибли древние рельефы навсегда. — Он оглядел ребят. — Вот почему неустанно я повторяю представителям молодого поколения: берегите красоту старины, берегите.

Ребят несомненно проняли эти пламенные слова, да и следы уничтоженной красоты на стенах были слишком убедительными. Все стояли серьезные, переминаясь с ноги на ногу, ждали, что еще скажет Федор Федорович.

А тот стоял отпыхиваясь, тяжело дыша после своей столь красноречивой речи. И вдруг он опять сорвался с места и опять подбежал к самой церковной стене.

— Давайте сюда ко мне! Все давайте!

Не понимая, в чем дело, и мальчики, и девочки, и Георгий Николаевич двинулись к нему.

— Давайте еще раз сугубо внимательно осмотрим все камни, — сказал Федор Федорович, — и поищем, не выбито ли на них каких-нибудь таинственных знаков или букв.

И вторично они пошли вокруг церкви, низко наклонившись, вглядываясь в покрытую лишаями, позеленевшую поверхность древних камней.

— Вот, смотрите! — некоторое время спустя воскликнул Федор Федорович, торжествующе тыча пальцем на один из камней.

И все увидели на камне какие-то знаки — темные от лишаев ложбинки, образовавшие два кружочка и два крестика.

— Что это за буквы? — спросила Галя-кудрявая.

— Это не буквы, а нечто иное. Потом объясню, — кинул Федор Федорович через плечо. Он явно волновался.

И все разбрелись вдоль стен; они нагибались, садились на корточки, стараясь вглядеться в камни, особенно в их нижние, самые позеленевшие и потемневшие ряды. Двигались, двигались очень медленно, смотрели, смотрели… Вдруг самая востроглазая — это была Алла — воскликнула:

— Нашла!

Все кинулись к ней и опять увидели на камне темные значки, а может быть, буквы — «А» и «Л».

— Конечно, буквы! — воскликнул Георгий Николаевич.

— Ищите, ищите! Продолжайте искать еще! — кричал Федор Федорович, втыкая палочки под стеной возле места находки. Он даже раскраснелся от возбуждения, его толстые очки прыгали на носу и блестели на солнце.

Но дальнейшие поиски были безрезультатны.

Тогда Федор Федорович собрал всех вокруг себя и начал говорить. Он рассказал, что в летописях неизменно и добросовестно отмечались даты построек всех каменных зданий — церквей, дворцов, стен, ворот, башен. Летописцы — бояре или монахи, словом, близкие к князю люди — писали: «Князь великий Андрей…» Или: «Князь великий Всеволод созда церков чюдну велми». Здания строились тогда высокими, устремленными ввысь, «украсно-украшенными», но никаких имен зодчих-умельцев, истинных и вдохновенных творцов тех белокаменных чудес, в летописях не найти. Князь создавал, а не простые люди, выходцы из народа. Ему предназначалась слава, одно лишь его имя должно было дойти до потомков.

— Так вот, знаки и буквы на этих стенах, которые мы с вами только что обнаружили, — продолжал Федор Федорович, — это единственные подлинные подписи или самого зодчего, или мастеров-строителей тринадцатого, а не семнадцатого века.

Современные ученые подобные знаки и буквы называют «граффити». Один из подписавших был неграмотным, а другой грамотным и звали его Александр или Алексей.

— Так это Алеша Попович, дружинник князя Константина! — воскликнул Игорь. — Он был зодчим!

— Может быть, и Алеша Попович, — задумчиво ответил Федор Федорович. — Такова догадка и твоя и моя. Но историки потребуют безусловных доказательств, которых у нас нет.

— Просто мальчишки тринадцатого века были несознательными хулиганами и портили стены, — сказала Галя — бывшая начальница.

— Не думаю, — ответил Федор Федорович. — В летописях нигде не упоминается о шалостях тогдашних мальчишек. Может быть, наоборот, они были примерными, дисциплинированными, любознательными, интересовались историей своей страны. — Он оглядел ребят из-под своих очков, и нельзя было понять, говорит ли он просто так или на что-то намекает.

— А может быть, это выбила буквы девушка и звали ее Алла? — робко спросила Алла. — Вот и сейчас девушки строят дома.

Как ей хотелось, чтобы она была права!

— Нет, такого не могло быть никак! — уверенно ответил Федор Федорович. — Девушки пряли, ткали, вышивали, стирали, доили коров, жали серпами рожь и другие злаки, обед готовили — словомгдел у них по хозяйству хватало. А камнесечная работа была для них слишком тяжелой.

Тут прибежал запыхавшийся Миша со вчерашней железной пластинкой.

Федор Федорович повертел ее и вдруг воскликнул.»

— О, знаете ли вы, что вами обнаружено? Это подлинное долото камнесечцев. Желобчатым концом прикладывали к камню, а с этого конца была деревянная ручка, по которой ударяли молотком. К сожалению, не знаю, к какому отнести веку — к тринадцатому или семнадцатому. Отсюда вывод: мне неизвестно — данным долотом камнесечцы создавали красоту или, наоборот, губили ее.

Он попросил подарить ему долото и начал рассказывать, как им пользовались древние камнесечцы, как, сидя на дубовых колодах, тюкали молотком по долоту, или ровняли сами камни, или высекали на их поверхности по намеченным углем линиям фон; тем самым рельефы получались выпуклыми. Один неверный удар долотом мог погубить изображение. Так они сидели с раннего утра до позднего вечера и под перезвон долотьев пели песни. Работа была столь же нудная и тяжелая, как попытки свалить вот этот злосчастный кирпичный столб. «Лепше есть камень долотити, нежели зла жена учити», — говорит старинная русская пословица. И была та работа несомненно вредная, приходилось дышать известковой пылью. Наверняка многие камнесечцы умирали молодыми.

— Что же, археологические работы можно считать законченными. Вы помогли узнать многое, — сказал Федор Федорович напоследок. — Уж без вас я узнаю, что прячется под столбом. А иные исторические тайны, связанные с селом Радуль, останутся неразгаданными навсегда… Благодарю вас за ваши старания, — добавил он напоследок. — И единственное, что я вас еще попрошу, — засыпьте, пожалуйста, шурфы.

Никого не прельщала столь унылая работенка. Опершись о лопаты, мальчики хмуро переговаривались между собой.

«Опять предстоит прозаическое занятие, — подумал Георгий Николаевич. — Копать шурфы, чтобы искать неизвестное, — это одно, а засыпать их — это совсем другое».

— Шурфы всегда полагается засыпать, — сказал он, — а то еще какой-нибудь заблудший ягненок попадет и ногу сломает. Идемте за лопатами.

И вдруг послышалось тарахтение трактора. Ближе, ближе…

— Это Алеша Попович едет! — вскричали девочки.

Ну конечно! Он сдал в городе в капитальный ремонт свой старый бульдозер, сейчас катит на новом. Лица ребят сразу посветлели. Вот огромная махина показалась из-за леса…

Забыв обо всем на свете, они с криками «Ура-а!» гурьбой высыпали на дорогу.

Увидев ребят, Алеша осадил своего могучего стального коня, затормозил его, сам соскочил на землю, подошел к ним и поздоровался, потом не торопясь закурил. Его радостное, измазанное автолом лицо сияло. Он молча отошел в сторону — дескать, смотрите, любуйтесь, на какого скакуна я променял свою прежнюю сивку-бурку. Оба взрослых медленно направились к бульдозеру.

Все тотчас же окружили коня-богатыря, с восхищением начали его осматривать. Конь был невиданной силы, масти и стати — серо-голубой, с красными каемками, с железными гусеницами вместо копыт; измерительные приборы и рычаги заменяли уздечку, а кабина была вместо седла. Грудь у коня вздымалась огромным, блестевшим на солнце стальным лемехом. Как двинет радульский богатырь своего коня вперед на кустарник, так сокрушит все деревца, точно былинки. Как взроет мать сыру землю, будто пахал ее древний богатырь, но не Алеша Попович, а крестьянский сын Микула Селянинович.

— Дядя Алеша, — обратился к нему Миша, — а дуб вы свалить сумеете?

— В полной зависимости от диаметра древесного ствола, — важно ответил тот. — Ежели не превышает тридцати сантиметров, то с трех захождений.

— А вон тот столб свалите? — Миша ухватился за измазанный рукав Алешиной куртки и потащил богатыря к кирпичному столбу, перед которым они только что отступили.

— Невозможно, — ответил Алеша. — Памятники старины беречь надлежит, а не подвергать разрушению.

Тут пришлось вмешаться Георгию Николаевичу.

— Это не памятник старины, — сказал он. — Неужели не знаешь, как радульский лавочник Суханов кирпичную паперть к колокольне пристраивал? Выглядела, верно, та паперть эдаким прыщом рядом с белыми камнями. Правильно поступили крестьяне, что ее разобрали, но этот-то угловой столб остался. Алеша хотя и знал о строительной деятельности богатея Суханова, однако продолжал колебаться.

— Предвижу, будут активные возражения со стороны иных наших малосознательных старух, — говорил он. — Бабушка Дуня, к примеру, с одной стороны, отуманена религией, а с другой стороны, обладает способностью энергично ругаться.

— А вы быстрее, быстрее, пока никакие старушки не пронюхали. Раз-раз бульдозером, и столб — ух! — уговаривали мальчики своего друга.

А уж девочки подхватили его под руки, подвели к столбу.

— Посмотрите, дядя Алеша, какие странные цветы виднеются, — показала Алла на край белого камня, торчавший из-под столба.

— А нам так хочется узнать, какую красоту, какую тайну закрывает этот противный столб, — добавила Галя-кудрявая.

— Столб здоровенный, вам, дядя Алеша, его не сшибить никак, — сказал Миша, подмигивая остальным, — слабовата ваша лошадка.

Девочки поняли хитрюгу.

— Не сшибить, не сшибить! — запели они хором.

— Это моим-то новейшим бульдозером? Напротив, с помощью дополнительных приспособлений не представит особых затруднений!

С такими решительными словами Алеша поспешно вскочил в кабину, перевел рычаги и двинул своего коня вперед.

Со стороны села кирпичная ограда была частично разобрана хозяйственными радулянами на кирпичи — заехать на кладбище ничего не стоило.

Алеша повернул бульдозер, направил его задним ходом к церкви и затормозил.

Подъехав вплотную к столбу, он соскочил на землю, глубокомысленно осмотрел столб со всех сторон, тюкнул носком сапога в нижний ряд кирпичей, в ложбинку, продолбленную ребятами, и сказал:

— Ваши предварительные старания с помощью ломов во многом мне облегчат предстоящую задачу.

Он вскочил на крышу кабины с тросом в руках, обвязал мертвым узлом макушку столба, вновь забрался в кабину.

Все с любопытством смотрели, что дальше будет.

Богатырь нажал сапогами на рычаги, точно шпоры вонзил. И помчался могучий конь, лязгая железными копытами, взрывая землю. Натянулся трос, зазвенел… И разом с глухим шумом рухнул столб, только пыль заклубилась.

Все подбежали к белому камню, обступили его со всех сторон, ломами принялись откалывать куски приставшей извести.

— Осторожнее, умоляю вас, осторожнее! Археология не выносит варварства! — кричал Федор Федорович. Маленький, тщедушный, из-за ребячьих спин он ничего не видел и не мог подобраться ближе.

Ничего не видел и Георгий Николаевич.

Ломы были слишком грубыми орудиями, в дело пошли перочинные ножи. Алеша достал из своего слесарного набора молотки, зубила и втиснулся в самую середину кучи малы.

Оба взрослых бегали сзади. Не видели, ну никак не видели, что там происходит, что творится, какие исторические открытия появляются на свет!

— Осторожнее, осторожнее! — кричал Федор Федорович. — От камня не должна отколоться даже самая малая крошка.

И вдруг, как стайка воробьев, все разом вскочили, отпрыгнули в стороны.

Обе Гали — бывшая начальница и кудрявая (они почти помирились между собой) — принесли полынные веники и начали сметать известковую пыль с камня.

Наконец оба взрослых смогли увидеть, какая тайна скрывалась под столбом.

Глава тринадцатая

ПОЧЕМУ ГЕОРГИЙ НИКОЛАЕВИЧ ВЫНУЖДЕН БЫЛ НЕДОСЛУШАТЬ РАССКАЗ АРХЕОЛОГА

Что такое красота? Вопрос этот с давних пор задавали, задают и будут задавать многие и многие люди всех национальностей, люди старые, молодые, дети… И ответы они всегда получают самые различные.

Наверное, можно сказать, что красиво то творение искусства, которое волнует, когда нельзя от него оторвать глаз, когда хочется на него глядеть и глядеть, забывая все на свете.

Лев на камне бабушки Дуни поражал буйной фантазией камнесечца-затейника, пустившего причудливые завитки и переплетения хвостов и языков по всей поверхности камня.

Этот камень, только что представший перед взорами ребят и двух взрослых, этот камень был такой же ширины, как и бабушкин, но длиннее. Рельеф на нем казался совсем иного стиля. Мастер, создавший его, обладал вкусом строгим, даже суровым. Не вычурную затейливость линий хотел он передать своим долотом, а стремительное движение вперед. Он изобразил витязя в островерхом шлеме, в кольчуге. Всадник скакал с быстротою ветра. Могучий конь круто изогнул шею, его густая грива закрывала часть уздечки, ноги коня разметались в беге и топтали цветок тюльпана — единственное, что раньше было видно. В правой руке витязь держал меч, подъятый для сокрушительного удара, в левой держал щит, а на щите различался герб — барс, вздыбленный в прыжке. Плащ витязя широкими складками развевался по ветру.

Никто не говорил ни слова. Все смотрели затаив дыхание. Просто невозможно было оторваться от витязя, мчавшегося на коне.

Первым нарушил молчание Георгий Николаевич.

— «Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта?» — продекламировал он.

— «Камо бёжиши воине избранный, многажды, славне чё-стию вёнчаный?…» — в свою очередь продекламировал Федор Федорович. — Вы вспомнили стихи Пушкина, а я вспомнил вирши неизвестного поэта конца семнадцатого столетия. Витязь на коне назывался ездёц, — добавил он. — Его изображали в тринадцатом столетии с мечом в руке, а позднее — с копьем.

— Только два коня числятся на сегодняшний день в нашей бригаде, — сказал Алеша Попович. — Вот этот белокаменный и плюс мой стальной, а живых ни одного не осталось.

Георгий Николаевич мысленно представил себе того витязя, кого по памяти изобразил Илья Михайлович на стене его светелочки. Конечно, копия напоминает подлинник, но была огромная разница. Там самоучка не очень уверенно водил кистью, здесь мастер камнесечец, подлинный художник, вдохновенно владел долотом.

Заговорил Алеша Попович:

— А позвольте вас спросить, по каким таким причинам радульский богатей Суханов отдал распоряжение замуровать данное произведение искусства?

— Наверно, он видел в нем только камень, пригодный для фундамента паперти, — отвечал Георгий Николаевич.

— Видимо, ваш Суханов был суеверным человеком, — пояснил Федор Федорович, — и ездец показался ему нечистой силой, враждебной всему божественному… Девочки, пожалуйста, смахните вашими веничками вот тут. — И он указал на правый нижний угол камня.

Обе Гали смахнули. Неожиданно выступили узкие и высокие славянские буквы, прорезанные в камне глубокими ложбинками. Ребята не знали, что за буквы.

— Надпись, имеющая историческое значение, но трудно поддающаяся расшифровке, — изрек Алеша Попович.

— Сейчас расшифрую, — сказал Федор Федорович и тут же вслух назвал буквы: — «ВКНЗКНСТ».

Он вдруг отошел в сторону. Лицо его выразило искреннее торжество, даже очки, казавшиеся раньше свирепыми, сейчас улыбались.

— Мои сугубо предварительные догадки полностью подтвердились, — сказал он. — Во-первых, я с точностью до двух лет могу назвать год начала строительства — от 216 до 218. А во-вторых — я почти уверен в этом, — надпись косвенно подтверждает, кто был витязь, основавший Радуль. «ВКНЗКНСТ» читается так: «Великий князь Константин». Это старший сын Всеволода Большое Гнездо.

— А почему пропущены гласные буквы? — спросил Миша.

— Как — почему? Просто места не хватило. Ты видишь, что надпись притиснулась к самому краю камня. В те времена летописцы привыкли экономить дорогой пергамент, изготовлявшийся из телячьей кожи; многие слова записывали сокращенно, без гласных букв, да еще не отделяли одно слово от другого. Очевидно, камнесечец последовал примеру летописцев.

— А чем был известен этот Константин? — спросил Игорь. Федор Федорович начал рассказывать.

В этот момент Георгий Николаевич почувствовал, как кто-то его тронул за локоть.

— Можно с вами поговорить?

Он оглянулся. Сзади него, опершись на велосипед, стоял тот самый желтоволосый юноша-киношник, которого три дня назад Настасья Петровна никак не хотела пускать к нему в светелочку. Перед его грудью, на ковбойке, на ремешке, перекинутом через шею, висел огромный киноаппарат в кожемитовом черном футляре. Юноша глядел умильными прозрачно-голубыми глазками.

— Можно с вами поговорить? — повторил он.

— Погодите, некогда! — отрезал Георгий Николаевич. Он должен был дослушать рассказ археолога до конца.

— По тем скудным сведениям, какие имеются в летописях, — говорил между тем Федор Федорович, — о многом мы может только догадываться. Первый исторически известный факт о Константине: в летописи отмечен год его рождения. Второй исторический факт: отмечен год его свадьбы. Выясняется, что мальчика женили, когда ему исполнилось всего девять лет.

Нехорошо, конечно, прерывать взрослого человека, но все ахнули, задвигались, затолкали друг друга.

— Мальчики, девочки! — упрекнул их Георгий Николаевич.

— Возможно, в летопись вкралась ошибочка? — вставил Алеша Попович.

— Никакой ошибки нет, — сказал Федор Федорович. — Подобные ранние браки из дипломатических соображений нередко практиковались в те времена в княжеских и королевских семьях. Венгрия и Польша враждовали между собой. Чтобы оба государя подписали между собой мирный договор, понадобилась свадьба. Венгерский король женил своего четырехлетнего сына на трехлетней дочери польского короля.

— Ну уж никуда не годится! — сказала Алла и прыснула от смеха.

— А нам всем по тринадцати лет, — сказал Миша и лукаво посмотрел на Галю-кудрявую.

— Прекратить болтовню! — крикнул Игорь и обратился к Федору Федоровичу: — Прошу извинить нас, мы будем вас слушать внимательно.

Археолог стал рассказывать, что Всеволод, великий князь Владимиро-Сузлальский, отправил своего юношу сына княжить в Ростов, теперешний Ростов-Ярославский.

Георгий Николаевич хорошо знал о деятельности Константина, которому посвятил последнюю главу своей новой повести. Но Федор Федорович рассказывал с таким азартом, что слушать его было просто наслаждение.

— Можно с вами срочно поговорить? — в третий раз с дрожью в голосе повторил юноша в ковбойке и опять тронул Георгия Николаевича за локоть.

Вот несносный! Равнодушный к истории, к поискам, к открывающимся тайнам старого Радуля, юноша все водил свой велосипед вокруг да еще, как актер на сцене, руки ломал, даже стонал.

Федор Федорович между тем продолжал рассказывать. Объяснил, почему Всеволод невзлюбил своего ученого сына, почему завещал великое княжение следующему по старшинству брату Константина — Юрию.

В 1212 году после смерти Всеволода разгорелась борьба между братьями; они то мирились, то шли войной один на другого.

Узнав, что сыновья Всеволода Большое Гнездо не ладят между собой, в распрю вмешался княживший в ту пору в Новгороде известный своим воинским пылом князь Мстислав Удалой. Он предложил свою помощь Константину; тот сперва не хотел поднимать меч на родного брата, но ростовские бояре уговорили его собирать полки.

Под предводительством Мстислава Удалого соединенные полки новгородцев, ростовцев и примкнувших к ним смолян и псковичей двинулись на полки владимирцев.

Федор Федорович привел наизусть сразу две цитаты из летописей:

«Вышли все володимерцы на бой и до купца и до пашенного человека» и «Поидоше сынове на отца, а отцы на дети, брат на брата, рабы на господину, и господин на рабы…»

Страшная битва произошла 21 апреля 1216 года на речке Липице близ города Юрьева-Польского.

Такой зверской битвы еще не знали на Руси. Ручьями потекла кровь русская. Сошли новгородцы с коней, сняли сапоги и пешие, босые бросились через болотистую равнину на владимирцев. Мстислав искусно вводил в бой всё новые и новые полки. Бились страшно — топорами, кистенями, шестоперами, ножами, дубинами; знатнейшие воины рубили мечами, кололи копьями. Сам Мстислав скакал от одного полка к другому, рубил сплеча направо и налево. А добросердечный Константин остановил коня позади, и слезы лились из его очей.

Всего было убито 9233 владимирца.

Юрий потерпел полное поражение. Константин стал великим князем, но не остался в Ростове, а уступил митрополиту и владимирским боярам и поселился во Владимире.

Из летописей известно, что по его повелению много строили из белого камня сперва в Ростове, потом во Владимире, но ни одно здание до нас не дошло. И где стояли те здания, тоже неизвестно, никаких следов их до сих пор не обнаружено.

Федор Федорович объяснил, почему у белых камней, находящихся в селе Радуль, одна сторона была неровной, едва отесанной. Ее не требовалось тесать, ведь тогда строили так: выкладывали ряды наружной стены и ряды внутренней, а середину засыпали щебенкой и мусором, заливали известковым раствором. Стены получались толстые, но непрочные. Здания погибали не только от пожаров, а случалось, разваливались сами по себе.

Всего лишь два года, с 1216 по 1218, был Константин великим князем Владимирским и умер совсем молодым. Когда умерла его жена, неизвестно. Похоронен он в Успенском соборе города Владимира…

— Я не в состоянии больше ждать! — Жалобный голосок юноши опять пропищал за спиной Георгия Николаевича.

Он оглянулся. Желтоволосый молодой человек умильно смотрел на него своими прозрачно-голубыми глазками.

— Ваша жена сказала, что после обеда к вам можно приходить в любой день. Пожалуйста, удалимся на несколько шагов в сторону, мне надо вам сказать нечто очень важное… — Голос молодого человека дрожал.

Георгий Николаевич знал, что писатель должен быть отзывчивым, должен быть предельно чутким ко всем тем, кто к нему приходит. Писатель ведь инженер человеческих душ. К нему обращаются за советами самые разные люди.

А этот ясноглазый юноша-киношник является уже вторично.

— Подождите минуточку, — кивнул он юноше, глядя на него поверх ребячьих голов, и тут же шепнул Игорю: — Когда Федор Федорович кончит рассказывать, идите засыпать шурфы, я скоро вернусь.

С этими словами он отошел от толпы и обратился к юноше в ковбойке:

— Слушаю вас.

— Толя, — отрекомендовался тот и повел довольно сбивчивый рассказ.

Он сказал, что работает в городе на заводе слесарем, но сейчас находится в отпуске. Он мечтает сразу о трех профессиях, по его мнению, лучших в мире: мечтает быть одновременно кинорежиссером, киносценаристом и кинооператором. Аппаратик у него, правда, старенький, слабой светосилы, но снять фильм все же можно. И сейчас Толя привел к дому Георгия Николаевича целый отряд пионеров из лагеря. Его ждут, чтобы начинать съемку.

Георгий Николаевич забеспокоился.

— Какую съемку? — спросил он.

Разговаривая, оба они вышли за церковную ограду и направились вдоль улицы села. Толя катил свой велосипед и говорил:

— Фильм будет о вас. Он так и будет называться: «В гостях у писателя», — захлебываясь от восторга, говорил юноша.

— Какая чепуха! — воскликнул Георгий Николаевич.

Он узнал, что предприимчивый Толя и сценарий успел разработать, правда не полностью. Еще нужно дописать текст для голоса диктора.

— А почему такая спешка? — очень недовольный, спросил Георгий Николаевич.

Толя кротко вздохнул и заговорил. В его дрожащем голосе чувствовалась мольба, смешанная с волнением.

— Да в том-то и несчастье, что в пионерских лагерях планы мероприятий на весь месяц на каждый день, на каждый час вперед расписаны, и нарушать их нельзя никак, ведь они высшим начальством утверждены. Вот сегодня по плану в два часа «Встреча с интересными людьми города, района или области», в данном случае встреча с вами. Если до пяти вечера киносъемка не будет закончена, пионеров отдадут в мое распоряжение только через две недели. Отпуск у меня, правда, еще не кончится, но вдруг в день съемки нагрянет дождь, холод, град, буря, ураган. Ведь это значит фильм фу-фу! Хотите, я вам передам основные моменты моего сценария? — в конце своей умоляющей речи спросил Толя.

— Передавайте, послушаю, — недоверчиво буркнул Георгий Николаевич и тяжело опустился на лавочку возле дома Ильи Михайловича.

Толя оперся на свой велосипед и стоя начал пересказывать свой фантастический сценарий.

Будто бы пришли к писателю (то есть к Георгию Николаевичу) ребята-туристы, но не из ближайшего, как оно на самом деле, пионерлагеря, а явились издалека, за сто километров. Писатель в это время в своей расписной будочке сидел, новую книгу сочинял. Внучка к нему прибежала сказать, что пионеры пришли. Ей посвящены единственные кадры, которые Толя успел отснять во время прошлого, столь неудачного своего визита. Малышка в принципе ему понравилась: приветливая, бойкая и типаж подходящий — возможно, будущая кинозвезда. Итак, внучка прибежала к писателю в его будочку объявить, что пришли пионеры. Эти кадры также отсняты. Поглядев на нее из-под очков, писатель недовольно морщится, очень неохотно отрывается от рукописи и идет беседовать с пионерами. При этом у него улыбка должна быть самая гостеприимная. После беседы он ведет их в баню купаться, потом все садятся за самовар пить чай, потом пионеры ложатся на веранде спать. Толя успел осмотреть веранду, она ему очень понравилась, хотя и темновато будет снимать. Но он захватил с собой длинный провод и две осветительные лампы. Потом пионеры благодарят, прощаются и уходят. Вот вкратце и весь сценарий.

— Не правда ли, вкусно получится? — спросил Толя, закончив свой рассказ.

Георгий Николаевич заинтересовался всей этой выдумкой. Ему только не понравилось, почему фильм о нем? Лучше бы о каком-нибудь другом писателе. Он почувствовал во рту какую-то кислятину и тут вспомнил, что прошлым летом действительно был такой случай. Проходили через Радуль юные московские туристы, они ему показались очень усталыми, оборвались и запылились во время похода. Настасья Петровна и он пожалели их и пригласили к себе в гости. Они мылись у них в бане, ужинали, пили чай, ночевали на веранде, а утром отправились дальше.

Наверно, Толя обо всем этом разузнал в пионерских лагерях, там слышали о данной истории.

— Вы что же, хотите заснять, как дети в бане купаются? — спросил Георгий Николаевич.

— Ну конечно! — Толя развел руками. — Раз такая сцена необходима, значит, будем снимать их голышом. Артистам ради искусства всякие пытки приходится терпеть. Сперва будут мыться мальчики, потом девочки; понарошку, конечно, без мыла и без воды. И чай пить из самовара будут понарошку, тоже без воды. И спать на веранде на полу тоже понарошку, только глаза закроют.

Будущий кинорежиссер, киносценарист и кинооператор говорил с упоением, захлебываясь от восторга.

— Нет! Нет! Нет! — решительно повторил Георгий Николаевич несколько раз. — Мне просто некогда, мне нужно повесть писать да еще присматривать за московскими ребятами, у которых заболел руководитель похода. И еще я занимаюсь археологическими раскопками. Нет! Нет! Нет! — он замахал руками, точно отгонял комаров.

Толины прозрачно-голубые глазки помутились, он с силой надавил на велосипед, и тот даже скрипнул.

— В городе объявлен конкурс на лучший любительский кинофильм, — дрожащим голосом заговорил Толя. — Первая премия — киноаппарат «Омега». Это лучший в нашей стране, лучший в мире киноаппарат. Мой фильм, если только вы мне поможете, завоюет эту первую премию. А если я получу «Омегу», то наверняка осуществлю свою заветную с самого детства мечту — стану кинорежиссером, киносценаристом и кинооператором, буду ставить и снимать лучшие фильмы с лучшими киноартистами. Прошу вас, умоляю! — докончил Толя речь.

Да, писатель должен быть предельно отзывчивым. И Георгий Николаевич сдался.

— Ну, если первая премия, то пойдемте, — сказал он, поднялся с лавочки и покорно поплелся к своему дому.

Толя вскочил на велосипед и умчался вперед.

Глава четырнадцатая

СЪЕМКА ДОКУМЕНТАЛЬНОГО ФИЛЬМА

— Здрав-ствуй-те! — таким радостным возгласом встретил Георгия Николаевича выстроившийся шеренгой отряд пионеров.

Новые юные гости были в таких же, как у московских туристов, синих спортивных костюмах, но выглядели на год или на два моложе. Сбоку шеренги стояла, очаровательно улыбаясь, пионервожатая, в шортиках и с высоко вспушенной прической. У ее ног кучей валялись рюкзаки, как Георгий Николаевич выяснил впоследствии, туго набитые травой. Настасья Петровна и Машунька расхаживали возле ребят.

Толя начал распоряжаться.

Так как пионеров придется в пять часов отпустить, съемка будет идти не в том порядке, как идет сценарий, а начнется с массовых «игровых» сцен, ну хотя бы со сцены «Пир». Все сидят на веранде вокруг стола перед пустым самоваром, пьют из чашек, стаканов и кружек подкрашенную водичку, а в тарелки вместо каши насыпается…

Настасья Петровна, услышав о таких выдумках кинорежиссера, воскликнула: «Уму непостижимо!» Самовар она поставит на стол кипящий, чай гости будут пить настоящий, да еще с сахаром, с печеньями, пообедают… Какое самое скорое кушанье можно приготовить? Да просто вермишель с маслом. Но на все эти приготовления нужно время, поэтому Настасья Петровна просила съемку «Пира» провести позднее.

Тогда Толя сказал, что начнем со сцены «Баня».

Толпа направилась мимо светелочки в конец участка. Ребята отродясь настоящей деревенской бани не видывали. С любопытством ходили они вокруг постройки, заглядывали в крохотное окошко.

Это замечательное древнерусское изобретение было просто маленькой избушкой из двух комнаток. Сперва шел предбанник с лавочкой, дальше мыльная с полком наверху для парки, с двумя лавочками вдоль закоптелых стен, с чугунным котлом на десять ведер, вмазанным в печку-каменку. Через крохотное окошко едва проникал свет, и в бане стояла полутьма. Сквозь открытую верхнюю заслонку печки виднелась куча камней. Если обдавать раскаленные камни водой, поднимается такой густой пар, что ничего нельзя различить, а жара становится совершенно нестерпимой.

Георгий Николаевич пользовался любым предлогом, чтобы заинтересовать ребят историей.

Пока Толя возился с электропроводкой, он начал рассказывать, что с древних времен русские люди отличались чистоплотностью и неизменно по субботам мылись и парились в бане, но мыло тогда еще не было изобретено, поэтому они пользовались щелоком, то есть золой, разведенной в воде, и при этом нещадно хлестали свои бока березовыми вениками.

Кстати, в Западной Европе бань не знали и мыться не любили. Французский король Людовик XI мылся в ванной чуть ли не раз в год. Бани в Древней Руси назывались «черными», крохотные окошки затягивались бычьими пузырями, а вместо печки был очаг с кучей камней, и дым выходил не через трубу, а просто в дверь.

В летописях баня упоминается несколько раз.

Княжил некогда в Киеве великий князь Игорь. Отправился он в 945 году в земли славянского племени древлян и был там убит. Его вдова княгиня Ольга поклялась отомстить за смерть мужа. Когда в Киев прибыли древлянские послы сватать Ольгу за своего князя Мала, она им предложила с дороги попариться. Послы, ничего не подозревая, с радостью согласились. Ольга велела запереть за ними дверь и поджечь баню. Несчастные сгорели заживо.

Другой случай такой.

В 1207 году в южнорусском городе Галиче княжил князь Роман Игоревич. Однажды в субботу и он и все его подданные, ничего не подозревая, разбрелись по своим баням. А в этот час на город внезапно напали враги венгры и бедного князя голышом потащили в плен.

Хотел было Георгий Николаевич рассказать, как поется о банях в былинах, как любили париться богатыри, но тут его перебил растерянный Толя.

Выяснилось, что провода осветительных ламп не достают до бани от электрической сети дома. Что же делать? К великой Толиной досаде, пришлось отказаться от великолепных кадров моющихся ребят. Он будет снимать мальчиков вполне одетыми; они только вбегают в баню с тазами и с березовыми вениками.

Настасья Петровна тут же предоставила в распоряжение киноартистов шесть тазов, а свежие веники ребята наломали сами на склоне горы.

Все мальчики захотели сниматься. Толя придирчиво их оглядел и отобрал шестерых, самых, по его мнению, «кинотипажных».

— Понимаете, — поучал он их, — вы, юные туристы, жестоко измучились во время похода, устали, вы не мылись две недели, а сейчас предвкушаете величайшее наслаждение. Вы мечтаете, как будете горячей водой с мылом, с мочалкой смывать с себя походную грязь, как залезете на полок хлестаться веником.

Постарайтесь выразить такое наслаждение. Итак, — продолжал Толя, — с вениками и с тазами вы бежите наперегонки, вы открываете дверку, вас обдают клубы пара… Но сперва давайте проведем репетицию.

Георгий Николаевич забрался в баню. Он никому не доверил жечь на лавочке зеленые листья. Дым, выходящий из наружной двери, будет изображать пар.

— Приготовиться! — скомандовал Толя и положил киноаппарат на траву. — Раз, два, три!

Мальчики побежали.

— Нет, не так.

По мнению Толи, мальчики бежали «без предвкушения наслаждения», то есть улыбались, не раскрывая рта. Толя заставил их бежать вторично и только на третьей пробежке закрутил киноаппарат.

Он уже не был прежним восторженным и робким прозрачно-голубоглазым юношей, а превратился в подлинного и вдохновенного кинорежиссера, сквозь разрозненные кадры ясно представлявшего себе весь фильм. Он подавал команду, расставлял артистов, бранил одного за недогадливость, другого за то, что споткнулся. Голос его гремел, желтые волосы развевались, а потемневшие глаза «метали молнии».

Съемка первой сцены затянулась надолго. Георгий Николаевич начал сомневаться, успеет ли Толя за день заснять остальные сцены. Предстояла съемка шести девочек, выбегающих из бани якобы после мытья. Настасья Петровна очень удачно придумала повязать им на головы мохнатые полотенца.

Георгий Николаевич опять забрался в баню со спичками и с ворохом зеленых листьев.

Толя закрутил киноаппарат. Девочки побежали, крича и хохоча, звеня тазами, махая вениками. Пионервожатая в шортиках тоже повязала себе на голову поверх вспушенных волос мохнатое полотенце. Она, видимо, была очень счастлива временно превратиться в кинозвезду, улыбалась и бегала наравне с остальными артистками.

Толя бегал быстрее всех и туда и сюда. То он примеривался, прицеливался своим киноаппаратом, то ложился на живот на землю, то залезал на соседние деревья, на забор, на крышу светелочки и при этом истошным голосом командовал и бранился. Наконец съемка и этой сцены благополучно закончилась. Все направились к дому.

Какую же сцену Толя хотел снимать следующей — «Пир», «Беседу с писателем» или «Подготовку ко сну»?

Настасья Петровна принимала живейшее участие в съемке «Бани» в качестве консультанта и только еще собиралась варить вермишель и ставить самовар, значит, «Пир» опять придется временно отложить…

— Будем снимать «Подготовку ко сну», — объявил Толя. С веранды вынесли столы, стулья, скамейки. По сценарию ребята должны были лечь в своих одеждах прямо на пол, подложив под головы рюкзаки. Сперва лягут мальчики, к правому краю веранды, потом их выгонят, и тогда лягут девочки, но уже к левому краю. По ходу сценария и те и другие никак не хотят угомониться, отчаянно шалят. Явится «сердитый писатель», то есть Георгий Николаевич, и утихомирит баловников. И на этот раз Настасья Петровна не могла согласиться с таким сценарием. Раньше, когда у них устраивалось ночевать человек по двадцать либо дорогих друзей, либо вовсе незнакомых туристов, она действительно укладывала их всех спать на полу веранды, но предварительно стелилось все, что можно было найти в доме более или менее мягкого. Вот почему Настасья Петровна сейчас забрала всех девочек, повела их в комнаты, нагрузила их шубами, пальто, матрасами, подушками, одеялами, покрывалами, половиками.

— В доме писателя, — утверждала она, — даже «понарошку» гости должны спать более или менее комфортабельно.

Постелили мягкие вещи, на них уложили мальчиков. Георгий Николаевич встал посреди веранды. Толя залез на табуретку. Мальчики начали брыкаться и хихикать.

— Выразительнее балуйтесь! — кричал Толя.

Он все вертел киноаппаратом, а Георгий Николаевич все размахивал руками и грозил указательным пальцем.

Наконец сцену засняли. Наступила очередь девочек. Всю одежду перетащили на другой край веранды и кое-как уложили непосед. Толя опять залез на табуретку. Девочки вместе со своей пионервожатой брыкались, визжали и хихикали столь неистово, что у Георгия Николаевича заболела голова. А Толя совал ему свой киноаппарат прямо в нос.

Бедной Машуньке очень хотелось участвовать в этой сцене, она все вертелась у Толиных ног. В конце концов тот сжалился над ней и заснял ее прижавшейся к коленям своего дедушки.

— Новый вариант сценария! — радостно воскликнул Толя. Наконец съемка всей сцены «Подготовка ко сну» была закончена. Толя подошел к Георгию Николаевичу и, прижимая руку к сердцу, заговорил выспренним тоном:

— Несказанно вам благодарен! Вы играли, как высокоодаренный киноартист, ваши жесты получились столь отточенно-выразительными, что эти кадры будут лучшими в фильме, и драгоценная «Омега» достанется мне.

В ответ Георгий Николаевич только смущенно поклонился.

Наступила очередь съемки сцены «Пир».

Вернули на веранду оба стола, стулья, табуретки, скамьи. На столах постелили клеенки, расставили тарелки, разложили ложки. Ребята приготовились садиться…

Но тут выяснилось непредвиденное недоразумение: вермишель-то была белого цвета. И Толя решительно воскликнул:

— Кушанье не годится! Оно нефотогенично.

Он объяснил, что тарелки с вермишелью будут казаться пустыми. Кушанье должно быть только темного цвета. Какой же выход? Да просто насыпать в тарелки земли с огорода.

Тут в третий раз запротестовала Настасья Петровна.

— Уму непостижимо! — воскликнула она. — Не допущу, чтобы в доме детского писателя гостей кормили бы землей!

Георгий Николаевич отлично знал, какая была на их участке земля. Ранней весной Алеша Попович свалил на грядки и клумбы два прицепа великолепного навоза с колхозного скотного двора. На такой земле удвоится урожай овощей и цветов, но в тарелки ее сыпать было бы просто отвратительно.

Настасья Петровна оставалась непоколебимой. В конце концов она предложила другой выход: через пятнадцать минут будет готов из муки замешанный на сале очень вкусный соус темно-коричневого цвета, которым она польет злополучную вермишель. Пришлось Толе уступить. Но раз бутафория для сцены «Пир» не готова, киносъемка переносится на лужайку перед домом. Будет сниматься сцена «Беседа с писателем».

Ребята со своей пионервожатой уселись и улеглись на травке. Георгию Николаевичу была поручена ответственная роль: так захватить своими рассказами юных артистов, чтобы лица их то весело светлели, то хмурились, то сверкали бы от смеха.

Он начал с воспоминаний детства, как любил бабочек ловить.

Толя, подбадривая его радостными кивками головы, наставлял киноаппарат то на слушателей, то на него.

— Не получается у вас, — вдруг оборвал он съемку. — Нагнетайте либо страх, либо смех.

— Не могу придумать ничего страшного. Бабочки-то не кусаются, не жалят, — оправдывался Георгий Николаевич.

Ребята невольно засмеялись. Толя тут же начал надвигать на них киноаппарат; успел заснять крупным планом одну, другую, третью улыбающиеся рожицы.

— Смейтесь, смейтесь, черт возьми, во весь рот! — кричал он.

— А почему меня не снимаешь? — сердито спросила его пионервожатая, поправляя свою высоко взбитую прическу.

Толя даже не обернулся — он наконец заставил ребят смеяться более или менее естественно, — но бросил Георгию Николаевичу короткое:

— А вашей трактовкой образа писателя-рассказчика я не удовлетворен.

Георгий Николаевич собирался обидеться. С того места за калиткой он хорошо видел заросшую травкой улицу, разноцветные прелестные домики тихого Радуля. Никогда ему не надоедало любоваться ими. Но сейчас он не обратил на них никакого внимания, его встревожило не на шутку совсем иное…

«А ведь что-то случилось в нашем селе».

Еще раньше, когда пионеры рассаживались на лужайке, он увидел радульского рыжеволосого мальчишку Леньку, за свою обезьянью вертлявость прозванного Лешонком, то есть маленьким лешим. Откуда-то тот примчался и пронзительно засвистел, зазывая друзей. Мальчишки собрались, перекинулись отрывистыми словечками и помчались на дальний конец улицы к церкви. Потом бабушка Дуня быстро-быстро затопотала по ступенькам своего крыльца, побежала к соседке; вместе они достучались до третьей соседки.

— Ганька! Не слыхала, что ль? — крикнула бабушка Дуня. Все трое заторопились опять-таки к церкви. «Что случилось? Пожар?» — спрашивал самого себя Георгий Николаевич.

— Такое несчастье — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! — говорила бабушка Дуня. — Такое несчастье было в селе в последний раз, когда горел боярский терем лавочника Суханова. Но тогда крыши соломой крыли.

«Что же случилось? Утонул кто? Может быть, у юных археологов вспыхнул какой-то скандал? Подрались с деревенскими мальчишками?»

Георгий Николаевич начал беспокоиться.

Он вспомнил, что вот и Алеша Попович не проезжал мимо его дома на своем коне. Почему застрял бульдозер? А где Федор Федорович? Неужели уехал не простившись?

Где уж тут рассказывать о детстве! Георгий Николаевич заикался, покашливал. Да и как его рассказ мог идти плавно, когда он вдруг увидел самого Илью Михайловича. Тот выскочил из своего дома с лопатой в руках и также заспешил по направлению к церкви.

«Ну, уж если сам Илья Муромец побежал, — заволновался Георгий Николаевич, — значит, и правда что-то серьезное. Побежал с лопатой, значит, не из-за утопленника. Так что же такое стряслось?»

Тут бригадир Иван Никитич вышел из своего дома, поспешно завел мотоцикл, посадил жену на багажник, младенца перед собой и умчался в том же направлении. Жена Ильи Михайловича бабушка Агафья с мотыгой на плече тоже побежала к церкви, но раздумала и повернула к дому Георгия Николаевича. Почему с мотыгой? Он мучился в догадках.

Старушка была маленькая, кругленькая, она проворно семенила ножками и при этом пыхтела, как убежавший самовар. Шариком катила она по улице и казалась ребятам очень смешной. Они вдруг захохотали, держась за животики, разинув рты.

— Вот так смейтесь! Вот так хохочите! — радостно закричал Толя и сам очень смешно запрыгал со своим киноаппаратом.

Старушка просеменила мимо пионеров прямо в дом, где Настасья Петровна готовила соус для сцены «Пир».

Тут раздался новый взрыв хохота юных артистов. Ликующий Толя совал киноаппарат в нос одному, другому…

В этот момент Машунька незаметно пробралась к Георгию Николаевичу и протянула ему записку.

— Дедушка, тебе от бабушки письмо, — пропищала она. Издали он увидел Настасью Петровну и бабушку Агафью.

Они поспешно спускались с крыльца, собираясь куда-то идти, лица их были явно встревоженные.

Георгий Николаевич надел очки и прочел записку: «Твои питомцы сзади кладбища откопали двух мертвецов».

Он прочел еще раз. У него подкосились колени, екнуло сердце…

— Придется киносъемку прекратить, — произнес он окаменевшим голосом.

— Как — прекратить! Почему прекратить? Да вы что? — Побледневший Толя схватил его за руку. — Еще сцена «Пир».

Пионервожатая вскочила. За ней вскочили недоумевающие пионеры.

— Никаких пиров! — прохрипел Георгий Николаевич сквозь зубы и протянул Толе записку.

— Ну и что такое? Ну, нашли трупы. Это дело милиции. При чем тут вы? Вы хотите лишить меня «Омеги»? — кипятился Толя, не выпуская руку писателя из своих цепких пальцев.

— Пустите меня! — вопил Георгий Николаевич. Толя держал его руку изо всех сил.

— Не пущу! — вопил Толя. — План лагерных мероприятий! Встреча с интересными людьми! Я получу пионеров только через две недели! Вермишель протухнет! Вы срываете киносъемку!

Убедительных доводов, чтобы сжалиться, набралось предостаточно, к тому же Георгий Николаевич обладал, в общем-то, покладистым и мягким характером. Сердился он редко, но если вспыхивал, то настолько страшно и бурно, что мог напугать других. Сейчас он силился вырвать свою руку из Толиных пальцев и вот-вот готов был рассердиться вот эдак — страшно и бурно.

Кровь застучала в его висках, разгневанное лицо покраснело. Он заговорил громовым голосом:

— Юноша, я вдвое вас старше! Если вы сейчас же не оставите мою руку, то…

— Простите меня, — пробормотал Толя и разжал свои пальцы. Кажется, он не на шутку испугался гневных очей Георгия Николаевича. — Мы тогда к вам придем через две недели. Можно? — жалобно попросил он.

— Можно, — буркнул тот и повернулся к пионерам, которые с недоумением и любопытством столпились вокруг. — Ребята, извините меня, пожалуйста, — сказал он им, — но я спешу по очень важному делу. До свидания.

— До свн-да-ни-я! — хором проскандировали пионеры.

Пионервожатая отдала команду строиться, а Георгий Николаевич скорым шагом, не оглядываясь, заторопился к тому песчаному склону, где, по его расчетам, московские юные туристы должны были закапывать шурфы.

Глава пятнадцатая

И БЫЛА У НИХ ЛЮБОВЬ, КАК У СОКОЛА С СОКОЛИЦЕЙ…

Когда желтоволосый киношник Толя увел Георгия Николаевича, Федор Федорович завершил свой рассказ о князе Константине такой несколько торжественной концовкой:

— Я хотел сказать вам несколько поучительных слов. — Он отступил на два-три шага и заговорил с неожиданной дрожью в голосе: — Я увидел в ваших сердцах подлинные искорки горячего увлечения русской стариной. Надеюсь, что искорки ваши в будущем разгорятся ярким пламенем. Тот, кто любит и бережет прошлое своей Родины, любит и настоящее, любит свою столь прекрасную страну… Не огорчайтесь, что поиски тайны старого Радуля закончились. В будущем вам придется искать и находить еще много тайн на земле, под землей, на воде, под водой, в воздухе и даже в космосе… — Он замолчал было, потом добавил самым обычным голосом: — Я с вами не прощаюсь, еще приду посмотреть, как вы закопали шурфы.

Он круто повернулся, подошел к церкви, снял свою соломенную шляпу и опять стал с большим вниманием рассматривать каждый белый камень, слагавший стены. Он надеялся, не попадутся ли еще какие-нибудь знаки, выбитые мастерами-каменосечцами или зодчим.

А ребята остались. Остался и Алеша Попович. Он открыл капот бульдозера и начал возиться в моторе.

Все мальчики и девочки стояли и думали о словах археолога. Но почему рядом с самой поэтичной романтикой уживается самая скучная проза?

— А закапывать шурфы надо, — буркнул Игорь.

Как не хотелось идти закапывать шурфы! Никому не хотелось.

Да, копать, чтобы искать — хоть и было трудно, но зато интересно. А закапывать… Такое занятие напоминало классную работу по алгебре в солнечные дни перед каникулами.

— У меня мозоли лопнули, — угрюмо проворчал Миша, показывая ладони.

— А у меня руки от волдырей распухли, но я терплю, — так же угрюмо ответил Игорь.

— Девочки, а давайте лучше мы пойдем закапывать. Мальчишки наши в инвалидов превратились, — сказала Галя — бывшая начальница. Нельзя было понять, слышалась ли в ее голосе насмешка или искреннее сочувствие.

Тут Галя-кудрявая неожиданно подскочила к Алеше Поповичу, который все что-то прикручивал в своем моторе. Умильным голоском она попросила его:

— Дядя Алеша, ну пожалуйста, закопайте нам шурфы! Игорь услышал ее и скорым шагом тоже подошел к бульдозеру.

— Учитель физики нам рассказывал, — заговорил он очень серьезным тоном, — что механизация — это великая сила. Машина может заменить труд сотен и даже тысяч людей. — И вдруг он переменил тон и закончил еще более умильным девчоночьим голоском: — Дядя Алеша, ну пожалуйста, закопайте нам шурфы!

Радульский богатырь наклонился над мотором, показывая ребятам измазанную автолом спину своего комбинезона. Игорь вынужден был обратиться к этой спине.

Богатырь обернулся не сразу.

— Без разрешения начальства подобные самовольные действия называются работой налево, кроме того, произведется внеплановый пережог горючего, — глубокомысленно изрек он наконец.

Тут все девочки обступили его. Они не чувствовали противного запаха, не боялись испачкать свои синие спортивные костюмы и принялись просить, умолять:

— Ну, дяденька Алешенька, ну, миленький, ну, что вам стоит? По одному ряду ямочек своим коньком пройдетесь, по другому, по третьему… Туда — обратно, опять туда — и нет шурфов, только гладенькое место. Ну, миленький, ну пожалуйста!.. Смотрите, какие наши мальчики несчастные, как у них ладоши болят… Ну пожалейте их…

Галя-кудрявая совсем осмелела. Она протянула руки, намереваясь обнять Алешу Поповича, но тот отстранился от непрошеной девчонки.

А мальчики сгрудились в стороне и с интересом наблюдали.

Радульский богатырь был очень смущен; не только щеки, даже уши его и шея покраснели. Он поворачивался то к одной, то к другой девочке, а вся их синяя ватага прыгала вокруг него, упрашивая сладенькими голосками.

Какой же храбрец устоит против тринадцати русалок-искусительниц? И радульский богатырь сдался.

— Показывайте, где местонахождение объектов, подлежащих засыпке, — нарочито строго сказал он и вскочил в кабину.

Трое мальчишек впрыгнули на подножку бульдозера.

Машина со скрежетом проехала через пролом в церковной ограде, обогнула угловую башенку и направилась к песчаному склону. Все ребята побежали следом за ней.

Алеша Попович направил стальной лемех бульдозера по первому ряду шурфов. Грунт был такой рыхлый, что не требовалось никаких усилий. Стальной конь ехал легко, плавно, слегка покачиваясь. Всадник повернул, конь поехал в обратном направлении по второму ряду, опять повернул, поехал по третьему ряду.

И за десять минут… Да-да, всего за десять минут от шурфов не осталось и следа.

Тут все девочки бросились целовать Алешу. Все-все до одной кинулись к нему, хоть и был он порядком измазанный. Богатырь вертелся в своей кабине, отворачивал от одной, от другой свое красное лицо, намереваясь удрать, пытался передвигать рычаги. А девочки крепко держали его за комбинезон.

— Командир отряда, можно вас на минуточку? — вдруг услышал Игорь за своей спиной.

Он оглянулся. Сзади стоял Федор Федорович и, возбужденный, взъерошенный, держал соломенную шляпу в руках.

— Пожалуйста, попросите вашего Алешу Поповича проехаться на своем коне не только там, где он зарывал шурфы, но и между рядами. И пусть глубже берет, елико возможно глубже!

Археолог говорил, задыхаясь от волнения.

— Скажи ему, что тут раньше дорога шла, — напомнил Миша.

Скорыми шагами Игорь подошел к бульдозеру.

— Девчонки, хватит лизаться, отойдите в сторону! — строго скомандовал он.

Девочки неохотно послушались его и отступили.

— Мы сердечно благодарим вас за вашу бескорыстную помощь, — обратился Игорь к Алеше серьезным тоном взрослого, — но в интересах колхоза вам советуем выполнить еще одну работу. Вы знаете, что когда-то тут шла дорога в город, но из-за песчаных заносов ее забросили и теперь ездят в обход, делают больше километра крюку.

— Да, согласно рассказам стариков, действительно, задолго до революции такая дорога существовала, — подтвердил Алеша.

Игорь стал убеждать его, что новый бульдозер — настоящий богатырский конь и за какой-нибудь час работы выроет вдоль песчаного склона всю выемку на глубину метра и даже больше.

Правда, чтобы восстановить старинную дорогу полностью, нужно еще мост построить через Нуругду и возвести насыпь на противоположном низком берегу речки, но важно начать… Алеша слушал, слушал и сказал:

— Начальство заругается.

Тут в разговор вмешался Федор Федорович.

— Если вы сейчас уведете отсюда свой бульдозер, — сказал он, — и переправите его на другую сторону Клязьмы, колхоз не скоро дождется спрямления дороги. Согласен, произойдет пережог горючего, но зато в будущем появится несомненная экономия.

Алеша долго думал, наконец ответил:

— Решаюсь действовать на свой страх и риск.

— Пожалуйста, начните отсюда.

И Федор Федорович показал то место, где в шурфах были найдены обломки белых камней. Радульский богатырь двинул своего коня вперед вдоль склона. Он управлял им красиво, легко и четко, поворачивал то наискось вправо, то наискось влево, перевертывал горы песку, сгребал целые кубометры то на один бок выемки, то на другой…

Ребята во главе с Федором Федоровичем шагали сзади в две шеренги.

А вдруг на самом деле из разрытого песка покажутся… Если первая шеренга ничего не обнаружит, вторая не пропустит.

Они шли медленно по сырому, свежевыкопанному песку, и ноги их увязали по щиколотку. Они шли, низко наклонив головы, во все глаза всматривались в песок у себя под ногами и по отвалам…

Лемех бульдозера захватывал и отгребал сразу так много песку, что Федор Федорович начал опасаться — раздавит этакая махина историческую ценность и останется неизвестным, что именно раздавит.

Он остановил Алешу Поповича, попросил его повернуть бульдозер, поехать в обратном направлении, расширяя выемку.

— Только поезжайте, пожалуйста, осторожнее, медленнее, — молил он.

Первой заметила темное пятно на песке Галя-кудрявая. Она замедлила шаги, посмотрела на пятно и попросту перешагнула через него…

Следом за Галей во второй шеренге двигался Миша. Он увидел у себя под ногами это пятно в виде ровного прямоугольника, но размером по крайней мере в три, а то и в четыре раза длиннее и шире, нежели белокаменная плита с изображением всадника.

Миша остановился и начал внимательно разглядывать пятно. Везде песок был ровный, желтовато-серый, а тут чуть темнее, скорее буровато-серый.

— Смотри, что-то тут такое непонятное, — сказал он Гале.

Та подошла к нему, нагнулась, внимательно осмотрела темноватый прямоугольник и вдруг заорала истошным голосом:

— Идите все сюда!

Игорь и другие мальчики даже не обернулись и пошли дальше, нагнув головы, следом за бульдозером. Они думали — мало ли из-за чего девчонка визжит, может, быстроногого жука или дохлого крота увидела, которого стукнуло бульдозером.

А Федор Федорович подошел к Мише и Гале-кудрявой. Увидев темноватый прямоугольник, он ахнул, но бросился не к нему, а в сторону и начал торопливо обламывать торчавшие из песка стебли прошлогодней полыни. Тут к ним подошли остальные мальчики и девочки.

А бульдозер продолжал двигаться вперед.

Никто не понимал, что делает Федор Федорович. Воткнув в каждый угол прямоугольника по стебельку, он вдруг выпрямился и сказал Игорю:

— Беги и догони Алешу Поповича! Пусть возвращается на своем коне. — Он обернулся к другим мальчикам: — А вы, прошу вас, поскорее за лопатами!

— Они знаете где? К колокольне прислонены! — крикнул им вдогонку Игорь.

Мальчики вернулись с лопатами одновременно с подъехавшим Алешей Поповичем.

— В чем дело? — спросил тот, спешиваясь и подходя к толпе.

Девочки наперерыв хотели ему показать… А показывать было нечего. Только что проступившее темное пятно на песке успело высохнуть, и контуры прямоугольника теперь угадывались лишь по четырем тоненьким стебелькам.

— Милейший мой, очень прошу вас, заезжайте отсюда и пройдитесь вашей машиной от сих пор и до сих пор, — показывал Федор Федорович. Его руки и нижняя челюсть тряслись от волнения. — И поглубже, поглубже, еще раз прошу вас, захватывайте.

— А позвольте вас спросить, что же вами обнаружено?

— Ах, ничего еще не обнаружено! — в отчаянии восклицал Федор Федорович. — Археологи, подобно прочим смертным, не обладают способностями видеть сквозь землю. Они могут лишь предполагать, лишь предвидеть.

Пока Алеша Попович разворачивал бульдозер, он повернулся к ребятам:

— Вы понимаете: где песок светлый, там грунт естественный, под ним ничего не может быть, а где песок темный, там люди когда-то копали и, возможно, закопали Нечто.

— Пережог горючего превышает все узаконенные нормы, — вздохнул Алеша, но тут же махнул рукой и со скрежетом двинул бульдозер вперед.

Лемех зарылся, раздвигая песок в обе стороны, сшиб едва заметные сторожки-стебельки.

— Стойте! — крикнул Федор Федорович.

Он взял лопату, легко спрыгнул в только что прорытую бульдозером продолговатой формы яму и начал ударять штыком лопаты в одном месте, в другом, в третьем…

— Голубчик мой, — умоляющим голосом обратился он к радульскому богатырю, — прошу вас, поверните машину и пройдитесь еще разочек отсюда и досюда. И глубже, глубже захватывайте.

Он выпрыгнул из ямы.

Алеша развернулся, опять поехал, разгребая лемехом, углубляя прежнюю выработку. Опять Федор Федорович спрыгнул вниз и опять ударил штыком лопаты в песок. Послышался резкий звук — чирк!

— Так. Все! Сердечно благодарю вас. — Федор Федорович скоренько поклонился Алеше Поповичу и крикнул мальчикам: — Начинайте!

— Больше моя помощь не потребуется? — спросил богатырь.

— Пока нет, благодарю вас.

— Так я продолжу земляные работы по восстановлению старой дороги.

— Да-да, пожалуйста, поезжайте.

Федор Федорович говорил не Алеше Поповичу, а куда-то в пространство. Он забыл думать о радульском богатыре и о его стальном коне, о старой дороге и видел только разрытое место.

Мальчики тут же кинулись копать. Федор Федорович просил их копать быстрее, глубже, но копать осторожнее. И ему и всем ребятам хотелось поскорее узнать: что за твердый предмет прячется под слоем песка? Обо что чиркнула лопата? Четверо мальчиков принялись выбрасывать песок.

Узкий фронт работ не позволял Игорю поставить большее число землекопов. У них теперь набралось достаточно опыта, и они копали с пологими откосами. Через каждые тридцать бросков одна четверка выпрыгивала из ямы, их тут же сменяла следующая.

Сам Игорь не копал, а только командовал, считал броски. Он, бедный, не мог даже взять в руки лопату — такие страшные мозоли были на его забинтованных ладонях.

Ни одной секунды передышки! Копать, копать, доискаться, что же такое твердое чиркнуло под ударом лопаты Федора Федоровича.

И лопаты мальчиков тоже начали глухо ударяться о что-то твердое.

— Не торопитесь! Копайте сугубо осторожно! Археология не выносит варварства! — снова кричал Федор Федорович, бегая вдоль бровки ямы. Он спрыгнул вниз, выхватил лопату у оторопевшего Миши и сам начал копать столь же неистово и ни капельки не осторожно… И вдруг бросил лопату…

К этому времени продолговатая яма была выкопана достаточно глубоко.

— Вылезайте немедленно! — крикнул Федор Федорович землекопам. — Девочки, теперь вы, ваша очередь. — Он командовал в нетерпеливом азарте. Вся его трясущаяся фигурка словно говорила: «Скоро, скоро будет найдено Нечто…»

Девочки оживились.

— Будете выкидывать землю просто горстями, — говорил им Федор Федорович задыхаясь. — Горстями, горстями…

В яму спрыгнуло сразу семь девочек. Их синие фигурки начали проворно нагибаться, выпрямляться, вновь нагибаться… Они нисколько не мешали друг дружке, работали бешеными темпами и пыль подняли такую, словно желтые клубы дыма окутали и яму и их самих.

— Белое, белое! Я вижу белый камень! — первой закричала Галя-кудрявая.

Мальчикам захотелось посмотреть, как постепенно проступало что-то белокаменное. Иные из них встали на самый край ямы. Откосы оказались недостаточно пологими и разом рухнули. Осыпавшийся песок закрыл то белокаменное, что показалось было на дне ямы.

Виновники обвала спрыгнули с лопатами вниз, прогнали ворчавших девочек, вновь начали выкидывать песок. Вскоре авария была ликвидирована, опять девочки сменили мальчиков.

Стало проглядываться в разных местах на дне ямы то белокаменное, гладкое, выровненное долотом. Оно было длинное, но не плоское, как плита, а слегка выпуклое, суживающееся к одному концу.

— Я, кажется, догадываюсь, почему сей предмет не прямоугольный, а трапецеидальной формы и несколько выпуклый, — говорил Федор Федорович. Он перестал трястись от волнения, а торжествующе потирал руками.

— Почему, почему?

— Подождите, мне непонятно, почему он более широких размеров, нежели ему подобные, относящиеся к двенадцатому и тринадцатому столетиям, и поэтому я пока воздерживаюсь от объяснений.

Тут откуда-то вынырнул рыжий, вертлявый, курносый деревенский мальчишка Лешонок.

— А что вы делаете? — спросил он, лукаво стрельнув глазами.

Никто ему не ответил — некогда было отвечать. А он уселся в сторонке наблюдать, выставив вперед свой закапанный веснушками носик.

Вскоре на белокаменной поверхности начали показываться валики, мелкие выпуклости и бугорки какого-то рельефа.

— Пустите меня! — крикнул Федор Федорович, скинул свою чесучовую разлетайку и спрыгнул в яму.

К немалому удивлению ребят, он не стал рассматривать, какие изображения проступили на камне, а, засучив рукав рубашки, встал на колени и, вращая кулаком туда-сюда, начал засовывать правую руку у самой кромки камня все глубже и глубже в рыхлый песок. Чтобы засунуть руку выше локтя, ему пришлось лечь на живот.

— Вот где нижняя плоскость, — сказал он, вытащил руку, встал и ребром левой ладони показал на правом предплечье. — Вот смотрите, до какой глубины придется копать, еще сантиметров на пятьдесят, не меньше. — Он вылез из ямы и провел вокруг нее на поверхности земли черту. — До этой линии придется расширять края раскопа.

— Могилу раскопали! — вдруг завопил пронырливый Лешонок.

Игорь хотел ухватить его за штаны, но тот вывернулся и, пронзительно свистя, помчался в село.

— А мальчик действительно прав, — сказал Федор Федорович. — Нами найдено захоронение двенадцатого или тринадцатого века — саркофаг, выдолбленный из единого белого камня. В Древней Руси саркофаги назывались гробницами, с ударением на первом слоге. То, что вы видите, — это белокаменная крышка. Внутрь клали покойника. Мне только непонятно, почему гробница столь необычно широких размеров.

— Наверно, потому, что там двое лежат, — сказала Галя-кудрявая и сразу отступила, смутившись своей смелости.

— Да, девочка, ты права, точнее, я не вижу иных объяснений данному факту. Но дабы убедиться, что здесь похоронено действительно два человека, нам нужно открыть крышку, а чтобы открыть крышку, придется еще очень много выбросить песку из раскопа вокруг гробницы. — Он повернулся к Игорю; — Командир отряда, отдавай распоряжение… — Но ему не пришлось закончить своей речи.

— Земляные работы по разработке выемки для дороги выполнены на сто процентов. Неизвестно, заслужу ли я от Ивана Никитича благодарность или порицание. — С такими словами Алеша Попович подошел к месту работ. — Э, да вами клад обнаружен! — воскликнул он, увидев проступающую на дне ямы белокаменную крышку.

— Не клад, а гробница, в которой похоронено два человека, — ответил Игорь.

— Милейший голубчик, — обратился Федор Федорович к радульскому богатырю. — Не желаете ли вы несколько поразмять свои мускулы?

— Гм-м… — заколебался тот. — Согласно заранее намеченному плану, мне предстоит сегодня переправить мой новейший бульдозер на противоположную сторону Клязьмы. — Он взглянул на часы. — Впрочем, до вечера остается достаточно времени. Дайте лопату наиболее широких размеров.

Богатырь спрыгнул в яму и пошел выкидывать. Он встал с одного бока гробницы, четверо мальчиков с другого. Радульский добрый молодец оказался проворнее четверки. С его стороны бок гробницы обнажался быстрее.

Тут прибежали радульские мальчишки, оттеснили московских, взяли у них лопаты, начали копать. Потом прибежали радульские девочки и скромно встали кучкой в сторонке. Одна за одной, торопливо семеня, появились старушки, за ними женщины помоложе с малышами за руку, иные с грудными младенцами. Явилась и Настасья Петровна с Машунькой.

Пришел Илья Михайлович. Он согнал мальчишек-землекопов и один заменил их. Так они и копали — он с одного бока гробницы, Алеша Попович с другого.

Когда богатыри добрались до нижней кромки белого камня, Федор Федорович спрыгнул в яму и, отстранив Алешу, сел на корточки в углу. Наиболее ответственную работу он никому не мог доверить и сам, своей рукой начал сгребать с крышки оставшийся песок.

Галя-кудрявая и Алла догадались наломать сухой полыни и кинули ему веник. Он смел последний песок с крышки…

Не сразу все разглядели, что на ней были высечены две фигуры в длинных одеждах. Много веков покоился белый камень под землей, и время сгладило очертания.

— Глядите, глядите, ровно святые на иконах! — первой нарушила молчание глухая жена Ильи Михайловича — бабушка Агафья.

Некоторые старушки начали креститься, кланяться.

— Возможно, вы забыли, что святых изображали с нимбами — тарелочками вокруг голов, что означало сияние, — сказал Федор Федорович, — а таковых нет на данных рельефах. — И он пальцем очертил круги над головами белокаменных изображений.

Тут раздалась трескотня мотоцикла. Подъехал Иван Никитич с младенцем впереди и женой, уцепившейся сзади.

— Я смотрю: где весь народ? Ну, трудоспособное население на полях, на фермах. А остальные туточки собрались. Что за причина? — Увидев Алешу Поповича, он спросил его: — А ты чего такие горы понаворачивал? — Он говорил шутливым тоном и, не слезая с мотоцикла, оглядывал отвалы песка на свежей выемке дороги; наконец заметил раскопанную могилу… — Кто это, что это? — Его голос стал совсем иным, беспокойным. Все расступились перед Иваном Никитичем. Он подошел к самому откосу ямы.

— Ванюшка, видать, могилку нашего витязя и его женки откопали, — обратилась к нему бабушка Дуня.

— А вы, почтеннейшая Евдокия Спиридоновна, оказались самой догадливой, — сказал Федор Федорович. Маленький, щупленький, стоя на дне ямы, он торжествующе глядел на толпу снизу вверх и улыбался. Очки его радостно поблескивали на солнце.

Тут прибежал запыхавшийся Георгий Николаевич. Как он досадовал, что опоздал, не видел, как откапывались, открывались исторические тайны старого Радуля. Сквозь толпу ему удалось пробраться к самому краю ямы, и то, что он увидел на крышке гробницы, заставило его тут же забыть все обиды.

Впоследствии он говорил, что в первую минуту его больше всего поразила тишина. Ведь толпа собралась человек в пятьдесят, тут были и шумливые ребятишки, и любившие погуторить женщины, и старушки. И все-все, даже малыши, молчали и стояли, точно окаменев.

На белокаменной крышке гробницы были изображены во весь рост две фигуры.

Одна — мужская, в длинном плаще с одной застежкой у вышитого ворота. Камнесечец изобразил, несомненно, воина, витязя, в остроконечном шлеме-шишаке; под плащом виднелась кольчуга, а ниже кольчуги вышитое, несомненно богатое одеяние. В правой поднятой руке витязь держал копье, в левой — щит с изображением барса, вздыбленного в прыжке. Безбородое мужественное лицо воина было повернуто к зрителям, маленькие губы плотно сжимались, каменные очи смело глядели вперед.

По левую руку витязя находилось изображение молодой, с тонкими чертами лица женщины. Ее одежда была длинной, в ниспадающих складках. Долото камнесечца прострочило мелкую, точно жемчужную, вышивку на свисающих рукавах, на плечах, на кокошнике, высовывающемся из-под покрывала. Женщина держала правую руку на груди, левую опустила вниз. Лицо ее светилось бесконечной нежностью и печалью.

Словно какое-то внутреннее сияние исходило от обеих белокаменных фигур. Они были прекрасны именно этой внутренней, потусторонней красотой. О такой красоте не говорят, на нее только глядят, вглядываются в нее и молчат, молчат…

— А вот как их звали… — нарушил молчание Федор Федорович.

Он нагнулся и показал на малопонятные для остальных присутствующих высокие славянские буквы на конце крышки. У ног витязя едва различались две буквы: «А» и «Л». У ног его жены также две буквы: «М» и «Р».

— А ведь на церкви, на одном камне выбито граффити. Вы помните? Там тоже буквы «А» и «Л». Вы помните? — Игорь, забыв, что он командир отряда, дергал Федора Федоровича за рукав.

— Помню, отлично помню, — отвечал тот. Он прочел буквы вслух и сказал: — Его звали Алексей или Александр, ее звали Мария.

К нему обратился Иван Никитич:

— Может быть, гражданин ученый, вы разъясните народу, какое историческое открытие сделано.

— Сейчас расскажу, — ответил Федор Федорович. Продолжая стоять на дне ямы, рядом с гробницей, он заговорил, глядя на всех снизу вверх:

— Белокаменную плиту возле церкви со скачущим витязем, очевидно, не все успели повидать. Там начертано: «Великий князь Константин». Здесь, видимо, Алексей, а не Александр.

Он рассказал о Константине, о его братьях, как они пошли войной один на другого после смерти своего отца, рассказал, как Константин занимался строительством, как собирал книги…

— По обычаям тех времен, на том камне, что возле церкви, начертано не имя дружинника, а имя князя, кому дружинник служил, — продолжал рассказывать Федор Федорович. — Но вы видите — и на том камне, и здесь на гробнице изображен один и тот же витязь. Черты лица и одежда одни и те же, в этом нет никаких сомнений. И там, и здесь на щите изображен барс, вздыбленный в прыжке. Это герб великого княжества Владимирского. Но ведь точно известно, что князь Константин похоронен внутри Успенского собора города Владимира. Надпись на соборной белокаменной плите надгробия о том свидетельствует. А витязь, который служил Константину, не имел своего герба. Он похоронен здесь. Все сходится, согласно нашим находкам и согласно преданию. Витязь жил тут, в вашем селе, и начал строить из белого камня. И когда каменщики выложили нижние ряды камней, то он начертал на одном из них первые две буквы своего имени.

Далее Федор Федорович объяснил, что такое граффити. Потом он поднял правую руку, указал ею по направлению к церкви и заговорил особо торжественным голосом:

— И там на стене, и здесь на камне начертаны одни и те же буквы «А» и «Л». Я вам, жителям древнего Радуля, открою сейчас вашу тайну: похороненный витязь — Александр или Алексей — сам был зодчим, сам был мастером, искусным и хитроумным. Когда камнесечцы долотили камни, когда каменщики выводили стены, он стоял в стороне и, держа в руках маленькую деревянную модель, наблюдал, как поднимается не то здание, не то терем, не то церковь — все выше и выше. «Измечтана всею хитростью», — говорится в летописи. Слова-то какие жемчужные! Любой русский поэт позавидует такому волшебному сочетанию слов. Начал зодчий — тот витязь — строить и не достроил. И он и его жена умерли одновременно от какой-то злой болезни. И тогда устрашенные камнесечцы прекратили строить. И последнее, что они успели создать, была эта белокаменная гробница с изображениями обоих умерших на крышке. Летописи упоминают, что неизвестная болезнь, называвшаяся черной немочью, подкосила многих людей на Руси в 1218 году. В том же году умер и князь Константин; отчего он умер, неизвестно. Как звали витязя? Алексей или Александр? Я хочу думать, что Алексей, даже более того — в летописях упоминается дружинник Константина Алеша Попович, тот, о ком, былины слагались. Вот чьи останки найдены нами! Предвижу, мои ученые коллеги будут требовать более точных доказательств. Увы, их у меня нет, есть только догадки.

— А я всецело присоединяюсь к вашей теории, гражданин ученый специалист, — неожиданно сказал современный радульский Алеша Попович.

— А нам все одно, как их звали, — отозвалась из толпы бабушка Дуня. — А вот про их любовь великую мы помним и знаем. Малой девчонкой росла, а старухи наши про ту любовь нам сказывали. А теперь мы сами своими глазами увидели гроб белокаменный, где они, сердешные, вместе покоятся.

— И эта их любовь — самое главное, — раздумчиво добавила Настасья Петровна.

— Да, мы не знаем, как они тут жили, — подхватил Федор Федорович, — как жили в окружении вашего раздолья. — Широким жестом он окинул рукой и село, и белую церковь на горе, и ближние леса, и поля, и дальние заклязьминские просторы. — Мы можем только догадываться о той жизни тринадцатого столетия, — продолжал он. — Но раз до нашего времени, через семь с половиной веков, сквозь грандиозные события истории дошло то предание о любви прекрасного витязя и его жены, значит, воистину была их любовь, как у сокола с соколицей… Надо бы крышку поднять, — добавил он после некоторого раздумья.

Алеша и Илья Михайлович еще стояли внизу по сторонам гробницы. Иван Никитич к ним спрыгнул. Федор Федорович что-то ему шепнул.

И все три радульских богатыря второй половины двадцатого столетия — Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович — разом взялись за белокаменную крышку и немного приподняли ее с одного конца, у изголовья.

Федор Федорович заглянул внутрь. Богатыри подержали крышку в таком положении не более минуты и ее опустили.

— Совсем откиньте крышку!.. Покажите нам!.. Что там такое? — раздались негодующие голоса из толпы.

Федор Федорович выпрямился, строго поглядел на всех снизу вверх.

— Я видел. Я убедился. Там два черепа и остатки истлевшей одежды, — очень решительно сказал он. — А вам видеть незачем. Пусть в вашем представлении витязь и его жена останутся такими прекрасными, как здесь. — Он показал на белокаменную крышку.

Все четверо вылезли из могилы.

— Граждане, успокойтесь. Доверяем ученому. Я тоже не видел. — Такими словами Иван Никитич разом утихомирил всех недовольных.

Федор Федорович стал с ним договариваться, в какое время удобнее приехать в ближайшие дни на грузовой машине. Надо, чтобы колхозники помогли погружать. Он возьмет во Владимир оба белых камня с рельефами: тот, что на пороге у бабушки Дуни, и тот, что у церкви; возьмет также саму гробницу.

— Согласен, каменный гроб — ценность историческая, необыкновенная, — обратился к нему Иван Никитич. — Увозите гроб. Но от имени всех жителей Радуля прошу вас: прах основателей нашего села оставьте, пожалуйста. Мы их тут похороним. — Он говорил горячо, не скрывая своего волнения.

Подумав немного, Федор Федорович обещал доложить начальству; он не сомневался, что просьба жителей Радуля будет уважена. С этими словами он приподнял свою соломенную шляпу и распрощался со всеми.

Толпа начала расходиться, как вдали показалась легковая машина, подъезжавшая к селу. Самые востроглазые ребятишки определили, что это такси «Волга».

В этом не было ничего удивительного — жители Радуля нередко прикатывали из города на такси. Георгий Николаевич решил, что, может быть, прибыл к нему с вокзала очередной московский гость.

Он заторопился навстречу машине и тут увидел, что она повернула не в село, а к толпе.

— Петр Владимирович! — завопили глазастые питомцы Георгия Николаевича, впрочем, с этого момента его бывшие питомцы.

Вся синяя ватага с ликующими криками «Ура-а!» помчалась, перегоняя друг друга.

Машина остановилась, и Петр Владимирович вылез. Широкая и светлая улыбка сияла на его лице. И сам он был громадный, широкоплечий, эдакий увесистый — настоящий древнерусский богатырь.

Девочки — с каждой стороны по три, — визжа и хохоча, повисли на руках и плечах своего любимого воспитателя. Мальчики с ликующими криками запрыгали вокруг. Все они радовались так самозабвенно, так искренне, словно никакой тайны старого Радуля не было обнаружено час назад.

— Он же после операции! Нельзя так бешено! — закричал Георгий Николаевич, подбегая к живому ребячьему клубку.

Петр Владимирович каким-то чудом просунул свою левую руку между облепившими его девочками и поздоровался с ним этой левой рукой, а была его ладонь не меньше, чем у Ильи Муромца, то есть у Ильи Михайловича. Что-то он говорил, что-то кричал, кажется «спасибо», но сквозь невероятный гвалт Георгий Николаевич ничего не слышал.

Подошел Иван Никитич.

— Доброго здоровьица! Приходите к нам в правление. Вам аванс выписан. Также две сотни яиц получите, — говорил он.

— Ого-го! — завопили награжденные.

— Девочки, отметайтесь, отметайтесь! Мне по делу надо толковать! — силился вырваться от них Петр Владимирович.

— На обширных площадях ваша бригада кустарник пожгла… — продолжал Иван Никитич. — А еще долго у нас пробыть намерены?

— Да с недельку еще поработаем. Разрешите, лучше я к вам вечерком зайду. Видите, что со мной делают! — с сияющей, широченной улыбкой говорил Петр Владимирович.

Стиснутый толпой синих радостных бесенят, он двинулся по улице села. Сквозь визги, смех и галдеж слышалось:

— Мы теперь так здорово работаем! — говорил Игорь.

— Мы русской историей увлекаемся! — говорил Миша.

— Нам нужно столько вам рассказать! — говорила Галя — бывшая начальница.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Все следующие дни по утрам ребята во главе с Петром Владимировичем, на зависть радульских мальчишек, перебирались через Клязьму половецким способом. На заклязьминской пойме со своим обычным рвением они жгли грандиозные костры под неумолчный гул бульдозера Алеши Поповича, а после обеда играли в футбол и в волейбол, купались, собирали гербарий, ловили бабочек для коллекции.

Георгий Николаевич спускался к ним по вечерам и о чем-нибудь им рассказывал из русской истории. А вот археологией они больше не занимались. Слишком много сил и напряженной энергии было ими потрачено на поиски, и остыл их изыскательский порыв.

За работу в колхозе они получили столько денег, что решили продлить свой поход еще на неделю.

Наконец настал день расставания. К дому Георгия Николаевича пришли чуть ли не все жители Радуля. Юные туристы выстроились в одну шеренгу. Иван Никитич произнес торжественную речь и вручил Игорю выписку из приказа правления колхоза, в которой было много хороших слов благодарности — «за самоотверженный труд», «за пользу колхозу», «за раскрытие тайны старого Радуля».

Когда Иван Никитич кончил свою речь, ребята по команде Игоря вскинули на плечи рюкзаки. Теперь у всех — у мальчиков и у девочек — они были туго набиты, а рюкзак Петра Владимировича, наоборот, выглядел совсем тощим.

— До сви-да-ни-я! — проскандировали юные туристы. Петр Владимирович подошел к Георгию Николаевичу и крепко пожал ему руку.

— Еще раз огромное вам спасибо! Вы так много времени отдали моим пострелятам, моим московским незнайкам. Им так было интересно с вами! Вы научили их любить прошлое нашей Родины.

— Ну, не только прошлое, но и настоящее, — возразил Георгий Николаевич.

Вдруг из строя неожиданно выскочили Галя-кудрявая и Алла-медсестра. Обе они — худышка и толстушка, беленькая и черненькая — подбежали к Георгию Николаевичу, поднялись на цыпочках, обняли его голову, поцеловали в обе щеки. Потом расцеловались с Настасьей Петровной и с Машунькой и вприпрыжку вернулись в строй.

— Ой, нарушение дисциплины! — послышался негромкий возглас Гали — бывшей начальницы.

Игорь дернулся было вперед, хотел сделать замечание, но вовремя удержался.

— Отряд, шагом марш! — скомандовал он.

И ребята пошли цепочкой, один за другим, согнутые под тяжестью рюкзаков — все в синих, плотно обтягивающих фигуры спортивных костюмах. Командир отряда толстяк Игорь гордо шел впереди направляющим, физрук Миша двигался последним — замыкающим, Петр Владимирович, широкоплечий, огромный, печатал шаг сбоку шеренги. Один Миша оглянулся на ходу. Он мигнул Георгию Николаевичу своим черным озорным глазом, улыбнулся, показав два ряда белых зубов и зашагал дальше.

Все оставшиеся жители Радуля долго глядели вслед юным туристам, пока их дорога не свернула в лес…

Георгий Николаевич направился в свою светелочку, сел за стол, разложил перед собой исписанные, исчеркнутые, замазанные, подклеенные, обрезанные листки и задумался…

Неделю спустя Федор Федорович привез комиссию на автобусе и на грузовике; в село прибыло десять человек ученых и журналистов, не только из Владимира, но и из Москвы.

Из гробницы были тщательно выбраны уцелевшие украшения: бусы цветного стекла, серебряное запястье, пара серебряных серег, два золотых перстня с камушками, давно превратившимися в пыль, редкой тонкости узорчатая золотая застежка от плаща, наконец, остатки сафьяновых сапог.

Каждую находку Федор Федорович сам завернул в отдельную бумажку и в каждый сверток вложил самолично им написанную записку с указанием, в каком точно месте гробницы была найдена данная драгоценность.

Могила на кладбище была выкопана заранее, дубовый гроб Илья Михайлович изготовил тоже заранее. Прах витязя и прах его жены были положены в тот гроб и преданы земле. Все до одного жители Радуля собрались на торжественные похороны. Из ближних лагерей прибыли отряды пионеров. Говорились речи, духовой оркестр играл траурную мелодию.

Опустевшую белокаменную гробницу и камень с изображением скачущего витязя погрузили в кузов грузовика. А с тем камнем, что принадлежал бабушке Дуне, чуть было не произошло недоразумение. Когда к ее дому подошла целая делегация и старушка поняла, что от нее хотят, она сразу заартачилась и быстро-быстро затараторила:

— Где же это видано, где же это слыхано? Сперва на одну мою красоту позарились, — и она показала на свою резную доску подзора с датой «1812», — а теперь другую мою красоту хотите забрать?

Федор Федорович стал ей доказывать, что если доска подзора является истинным украшением ее дома, то камень у порога положен исподней стороной вверх и никто льва не видит.

Тогда старушка спросила, сколько может стоить камень.

— Тебе, бабушка Дуня, лучше в город на базар сходить и там прицениться, — пошутил Иван Никитич.

— Нет цены такому произведению искусства, оттого и просим вас его просто пожертвовать, — сказал Федор Федорович, вздыхая от волнения.

В конце концов так договорились.

Иван Никитич отдает распоряжение выложить бабушке Дуне кирпичный порог на цементе да еще замостить дорожку от ее калитки до крыльца. Камень с изображением льва она дарит во Владимир безвозмездно. А Федор Федорович со своей стороны обещал на стенде над камнем поместить этикетку с надписью: «Дар гражданки села Радуль, Владимирской области, Евдокии Спиридоновны такой-то…»

С того лета прошел не год, не два, а больше. Каждую весну, еще до распутицы, Георгий Николаевич оставляет Москву и перебирается в свой любимый-любимый Радуль и там, в тиши светелочки, работает до поздней осени. Написал одну историческую книгу, начал другую, которая называется… называется.

К Георгию Николаевичу время от времени приезжает Федор Федорович. Они стали большими друзьями и, встречаясь, вспоминают о поисках тайны старого Радуля.

Земля Владимирская хранит в своих недрах множество еще не раскрытых исторических загадок. Они мечтают организовать археологические поиски в других местах и надеются, что им помогут отряды юных туристов.

У обоих друзей много общих фронтовых воспоминаний. Выяснилось, что они служили в одной и той же армии и, не зная друг друга, проделали огромный путь от берегов Волги и до самого до Берлина.

Когда Федор Федорович приезжает, то Георгий Николаевич неизменно подсовывает ему на просмотр очередную пачку написанных им страниц новой повести. И гость придирчиво и внимательно их прочитывает и проверяет достоверность исторических фактов.

Нередко к Георгию Николаевичу являются и другие гости.

Ребята из ближайших пионерских лагерей твердо знают, что приходить к нему нужно обязательно во второй половине дня, лучше к вечеру. Им так хочется увидеть своими глазами настоящего писателя, да еще детского, да еще поговорить с ним, да спросить его, а трудно ли книги писать, да еще посмотреть его рабочий кабинет-светелочку с ездецом, намалеванным на стене…

Ради такой экскурсии начальник лагеря изредка дозволяет нарушать расписание дня, хоть оно и утверждено вышестоящими организациями. В день экскурсии ребята остаются без тихого часа и совсем этим не огорчаются.

По-прежнему приезжают к Георгию Николаевичу гости дальние, чаще юные, чем взрослые.

Иные из них видели фильм, заснятый желтоволосым Толей и получивший первую премию на областном конкурсе. Увидели фильм и загорелись ехать — вот ведь какой писатель! С ним, оказывается, можно познакомиться, послушать его рассказы полюбоваться привольем тех мест, где он живет, да еще переночевать у него на веранде, да еще в его бане попариться не понарошку, а по-настоящему, с березовыми вениками, при температуре прямо-таки невыносимой.

Теперь Машунька подросла, и, когда гости являются к Георгию Николаевичу до обеда, она с расширенными глазками неизменно подбегает к его размалеванной светелочке в конце огорода и говорит: «Дедушка, к тебе пришли».

Конечно, для писателя самое главное всегда было и будет — в безмолвном одиночестве создавать новые произведения. Но Георгий Николаевич нередко оправдывается перед Настасьей Петровной:

— Раз я пишу для ребят, то хочешь не хочешь, а должен быть им верным, изобретательным, неутомимым другом и внимательным советчиком.

Случается, подойдут нежданные гости к его калитке в самый-самый напряженный час «священного» рождения новых мыслей, новых слов. Может быть, гости прибыли в первый раз, прибыли издалека и, значит, не подозревают о строгом распорядке дня. Настасья Петровна недовольным голосом начинает вести с ними переговоры, а Георгий Николаевич разглядывает их сквозь потайную дырочку в дощатой стенке светелочки. И конечно, выходит к ним.

Сперва он показывает им свои произведения — веселые и грустные пионерские повести, потом ведет их на бугор над Клязьмой, что сзади его дома, рассказывает им историю села Радуль, как витязь с молодой женой проплывали мимо на ладьях, как полюбилось им это место и они стали тут жить. Он показывает неоглядные дали заклязьминской поймы, говорит о подвигах удалого богатыря Алеши Поповича, не древнего, а теперешнего своего односельчанина, который на верном стальном коне за несколько лет преобразил заросшую кустарником пойму в тучные луга и огороды.

Потом Георгий Николаевич ведет своих гостей по многоцветной улице села, рассказывает об искусных мастерах деревянной резьбы — Илье Михайловиче и его покойном брате Павле, украсивших все радульские дома; он не забывает показать и белые камни у крылечек этих домов.

Илья Михайлович уже привык, что экскурсия неизменно останавливается перед домом его соседки, бабушки Дуни, и перестал ей завидовать.

Георгий Николаевич показывает на знаменитую, единственную на всю страну доску-подзор с датой «1812», украшающую дом старушки, а случается, ведет экскурсию и к бабушке Дуне на кухню (в горницу нельзя). И все удивляются — ведь старушка совсем дряхлая, а какие чудесные затейливые половики ткет на своем древнем стане.

Потом они заходят за церковную ограду. Георгий Николаевич показывает на поверженный кирпичный столб и рассказывает, как его свалили и как увидели под ним камень с витязем, увезенный теперь во Владимир. Потом они отступают на несколько шагов, чтобы вдосталь налюбоваться стройностью устремленных ввысь воздушных очертаний старинной Радульской, недавно отреставрированной церкви.

Георгий Николаевич показывает им настенные граффити, так и неразгаданные знаки — два кружочка и два крестика, и объясняет, какой смысл таится в буквах «А» и «Л».

Экскурсанты придвигаются к стене церкви и пытаются разглядеть, какая же красота была безжалостно стесана варварами XVII века на иных отдельных белых камнях.

Потом Георгий Николаевич ведет своих гостей на кладбище. Там с недавних пор стоит один особенный памятник, искусно вырезанный из дуба Ильей Михайловичем. Перед ним на могильном холмике, покрытом дерном, всегда цветы, по сторонам вкопаны две скамеечки, вокруг холмика посыпано песком, сзади памятника посажены кусты сирени и жасмина.

Все радульские жители, и старые и малые, не забывают ухаживать за могилой своих земляков — древнего богатыря Алеши Поповича и его жены. Они не допускают и мысли, что витязь мог носить какое-либо иное имя.

Последний рассказ Георгия Николаевича посвящен древнему радульскому преданию о витязе и его жене.

Он говорит, что, в сущности, мы почти ничего о них не знаем. Но раз дожило предание о их любви до наших дней, значит, была та любовь воистину велика и прекрасна. Он ссылается на одно поверье, услышанное им от бабушки Дуни: если сокол умрет, то соколица не может прожить без него и одного, дня.

Юные гости Георгия Николаевича тоже кладут цветы на могилу витязя и его жены и нередко спрашивают:

— Да правда ли все то, что вы нам рассказали?

— Не только все жители Радуля, но и моя жена, и я, и даже ученый-археолог Федор Федорович — все мы убеждены: то, что вы сейчас услышали от меня, все это истинная правда, — уверенно отвечает Георгий Николаевич.

Ему хочется, чтобы его гости подольше задумались бы над всем тем, что узнали от него об истории владимирского села на правом берегу Клязьмы под названием Радуль (с ударением на первом слоге).

Content

Сергей Михайлович Голицын
Повести

СОРОК ИЗЫСКАТЕЛЕЙ Дорогие читатели!

Глава первая КАКИЕ РОКОВЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОИЗОШЛИ ИЗ-ЗА НЕПРОДУМАННОЙ ПОДМАЗКИ СКОВОРОДЫ

Глава вторая МОЖНО ЛИ УБИТЬ СРАЗУ ТРЕХ ЗАЙЦЕВ?

Глава третья В ПОХОД! В ПОХОД! В ПОХОД!

Глава четвертая ПЕРВЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ, ПЕРВЫЕ ТРУДНОСТИ

Глава пятая НАЧИНАЕТСЯ МНОГОТРУДНЫЙ ДЕНЬ!

Глава шестая НУМЕРОВАННЫЕ ИЗЫСКАТЕЛИ

Глава седьмая СМОТРИМ, СЛУШАЕМ, УДИВЛЯЕМСЯ

Глава восьмая НЕВЕРОЯТНОЕ ОКОНЧАНИЕ ЭТОГО МНОГОТРУДНОГО ДНЯ

Глава девятая СПЕРВА ПОД ЗЕМЛЮ, ПОТОМ, КАЖЕТСЯ, НА МАРС

Глава десятая КРЕСТИКИ ПОМОГЛИ

Глава одиннадцатая ПОЧЕМУ СОНЯ ЗАСНУЛА СТОЯ?

Глава двенадцатая КЛУБОК НЕИЗВЕСТНОСТИ ЗАПУТЫВАЕТСЯ ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ

Глава тринадцатая КОГДА ПО ТЕЛЕФОНУ НЕ ОЧЕНЬ ХОРОШО СЛЫШНО

Глава четырнадцатая В ЭТОЙ ГЛАВА НИЧЕГО НЕ ПРЕУВЕЛИЧЕНО. НА САМОМ ДЕЛЕ ВСЕ ПРОИЗОШЛО ИМЕННО ТАК, КАК НАПИСАНО

Глава пятнадцатая СКОЛЬКО МОЖНО СЪЕСТЬ МОРОЖЕНОГО?

Глава шестнадцатая ИСТОРИКИ ПОКА ТОЛЬКО ПУТАЮТСЯ

Глава семнадцатая ЧТО ЗНАЧИТ «ОТЪЕЗД НАВСЕГДА»

Глава восемнадцатая ПОКА ОЧЕНЬ ДОВОЛЬНА ОДНА ЛЮСЯ

Глава девятнадцатая, В КОТОРОЙ ЧИТАЕТСЯ СТАРИННАЯ РУКОПИСЬ

Глава двадцатая У НЕГО ИЛИ НЕ У НЕГО?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЗА БЕРЕЗОВЫМИ КНИГАМИ Глава первая НАЧИНАЕТСЯ РАЗГОВОР О БЕРЕЗОВЫХ КНИГАХ

Глава вторая НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Глава третья ПРИГОВОР ОБЪЯВЛЕН

Глава четвертая РАССКАЗ О РЮКЗАКАХ

Глава пятая ГОРОД ВЛАДИМИР

Глава шестая ОБ АНДРЕЕ БОГОЛЮБСКОМ

Глава седьмая ДВЕ ЭПОХИ

Глава восьмая ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Глава девятая ГОРОД-МУЗЕЙ

Глава десятая ПОЧЕМУ ЛИДА НЕ ПОПАЛА В КИНО?

Глава одиннадцатая ХУДОЖНИК И КАМНИ

Глава двенадцатая «БИТВЫ В ПУТИ»

Глава тринадцатая «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!»

Глава четырнадцатая ОТКУДА ВЗЯЛАСЬ ПИРОЖКОВАЯ КАША?

Глава пятнадцатая КАК МЫ РАБОТАЛИ В КОЛХОЗЕ

Глава шестнадцатая НАКОНЕЦ НАПАЛИ НА СЛЕД

Глава семнадцатая НАШЛИ, ДА НЕ ТО, ЧТО ИСКАЛИ

Глава восемнадцатая СНОВА «БИТВЫ В ПУТИ»

Глава девятнадцатая «ВОРОНЕЧНИК» И ПЕНИЦИЛЛИН

Глава двадцатая У РАЗБИТОГО КОРЫТА

Глава двадцать первая ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

ТАЙНА СТАРОГО РАДУЛЯ Глава первая ОБ ОДНОМ ПОЧТЕННОМ ЧУДАКЕ, О ПРЕКРАСНОМ ВИТЯЗЕ, О СВЕТЕЛОЧКЕ

Глава вторая ВЕЧЕРНИЕ И НОЧНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЯ ДОЖДЯ И ПОСЛЕ ДОЖДЯ

Глава третья ДИСЦИПЛИНА У НИХ — ВО!

Глава четвертая О ТОМ, КАК НЕОЖИДАННО КОНЧИЛСЯ СУД

Глава пятая ЖЕСТОКАЯ БИТВА НА ЛЕВОМ БЕРЕГУ КЛЯЗЬМЫ

Глава шестая ДЕВОЧКИ ОКАЗАЛИСЬ ХРАБРЕЕ МАЛЬЧИШЕК

Глава седьмая О ЗНАМЕНИТОЙ ДОСКЕ И О ЧЕМ РАССКАЗЫВАЛА ДОБРАЯ БАБА-ЯГА

Глава восьмая ВЕРНЫЙ РЫЦАРЬ И ЕГО ДАМА СЕРДЦА

Глава девятая ЧТО ЗА КРАСОТА СКРЫВАЕТСЯ НА ПРОЧИХ БЕЛЫХ КАМНЯХ?

Глава десятая РАДУЛЬСКАЯ ЗЕМЛЯ ПОКА НЕ ОТКРЫВАЕТ СВОИХ БЕЛОКАМЕННЫХ ТАЙН

Глава одиннадцатая САМЫЙ ИНТЕРЕСНЫЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ!

Глава двенадцатая КАК НАЧАЛСЯ ТУСКЛЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

Глава тринадцатая ПОЧЕМУ ГЕОРГИЙ НИКОЛАЕВИЧ ВЫНУЖДЕН БЫЛ НЕДОСЛУШАТЬ РАССКАЗ АРХЕОЛОГА

Глава четырнадцатая СЪЕМКА ДОКУМЕНТАЛЬНОГО ФИЛЬМА

Глава пятнадцатая И БЫЛА У НИХ ЛЮБОВЬ, КАК У СОКОЛА С СОКОЛИЦЕЙ…

ЗАКЛЮЧЕНИЕ