Жан Жироду

Безумная из Шайо

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Изыскатель.

Марсьяль, официант.

Цветочница.

Председатель.

Барон.

Уличный певец.

Полицейский.

Рассыльный.

Мусорщик.

Глухонемой.

Ирма, судомойка.

Продавец шнурков.

Жонглер.

Биржевой заяц.

Рантье.

Чудак.

Три женщины.

Орели, безумная из Шайо.

Жаден, сотрудник службы здравоохранения.

Спасатель с моста Альма.

Пьер.

Грязный господин.

Второй полицейский.

Рабочий канализационной сети.

Констанс, безумная из Пасси.

Габриэль, безумная из Сен-Сюльпис.

Жозефина, безумная из Конкорд.

Председатель административного совета.

Гг. Изыскатели из эксплуатационных синдикатов.

Гг. Депутаты, члены комиссии по нефтяным ресурсам.

Гг. Руководители рекламных агентств.

Первый руководитель.

Директор.

Генеральный секретарь.

Первая дама.

Вторая дама.

Третья дама.

Старичок.

Предводитель первой группы людей.

Первая группа людей, друзья животных.

Предводитель второй группы.

Вторая группа, друзья растений.

Предводитель третьей группы.

Третья группа, Адольфы Берто.

Действие первое

Терраса кафе «Франсис» на площади Альма.

Председатель. Садитесь, барон. Сейчас вам нальют портвейна. Его держат здесь для меня лично. Надо же нам отпраздновать этот день: похоже, он будет подлинно историческим.

Барон. Что ж, портвейн так портвейн.

Председатель. Сигару? Тоже мой специальный сорт.

Барон. Лучше, пожалуй, кальян. Он словно переносит меня в атмосферу арабской сказки. Мне кажется, я в Багдаде. Утро. Воры сводят знакомство друг с другом и перед выходом на добычу рассказывают друг другу о себе.

Председатель. Охотно готов это сделать. В море приключений небесполезно подчас определить свое точное местонахождение. Начинайте вы.

Барон. Меня зовут Жан-Ипполит, барон Томар…

Перед столиком останавливается уличный Певец. Он поет начальную арию из «Прекрасной полячки».

Певец.

«Слышишь ли ты сигнал?

Адский оркестр заиграл!»

Председатель. Официант, уберите его.

Официант. Он поет из «Прекрасной полячки», мсье.

Председатель. Меня не интересует его программа. Я прошу вас убрать его.

Певец исчезает.

Барон. Меня зовут Жан-Ипполит, барон Томар. Лет до пятидесяти я жил довольно бесхитростно: вся моя деятельность сводилась к продаже очередного унаследованного имения для содержания очередной приятельницы. Я обменивал названия мест на личные имена: Эссар на Мелину, Маладрери на Линду, Дюрандьер на Дэзи. Чем более по-французски звучало название места, тем экзотичней – имя. Последняя проданная мною ферма – Фротто, последнее имя – Аннушка. Затем наступил более смутный период: я дошел до того, что писал сочинения и решал задачи за учеников лицея Жансон. Клиентуру мне добывал один книготорговец. Ваш сын заметил, что у нас с ним очень схожие почерки, и доверил мне даже переписку домашних работ набело. За это прилежание, отнюдь не свойственное мне в школьные годы, я заслужил награду, которую ходячая мораль сулит примерным ученикам. Сынок ваш, которому я представил мою Аннушку, представил меня вам, и вы, едва услышав, как звучит мое личное имя, если осмелюсь так выразиться, сочли за благо предложить мне кресло в Административном совете учреждаемого вами ныне Общества…

Председатель. Теперь моя очередь. Меня зовут…

Цветочница. Фиалки, сударь!

Председатель. Убирайтесь…

Цветочница исчезает.

Председатель. Меня зовут Эмиль Дюраншон. Матушка моя, Эрнестина Дюраншон, надрывалась на поденщине, чтобы платить за мое обучение в коллеже. Она всю жизнь что-то мыла, присев на корточки, – иной я ее не видел. Когда, оживая в моей памяти, она поднимается на ноги, я не узнаю ее лица: оно дышит местью, и мать словно плюет на меня. Поэтому я предпочитаю помнить ее сидящей на корточках. Когда меня исключили за создание первого в моей биографии акционерного общества – библиотеки книг непристойного содержания, которые я ссужал товарищам за солидную плату, я отправился в Париж с честолюбивым намерением усвоить методы знаменитых людей. Дебютировал я плохо – рассыльным в газете «Фронда», главный редактор которой – известная госпожа Северин – поручила мне отправку дохлых собак на учрежденное ею специальное кладбище для животных в Аньере. Увы, такая уж у меня, видимо, натура: я грубо обращаюсь даже с дохлыми собаками. Не больше мне повезло и в должности реквизитора у Сары Бернар: ей самой пришла пора собирать чемоданы. Не преуспел я и как мойщик велосипеда при гонщике Жаклене: машина его уже перестала пылиться на ходу. Общение со славой принесло мне лишь голод, унижения, лохмотья; поэтому я обратил взоры на безликих, безымянных людей, затерянных в толпе и словно чего-то выжидающих. И тут счастье улыбнулось мне. Первая же физиономия без особых примет, случайно увиденная мною в метро, – и я заработал первую свою тысячу, сбыв дураку фальшивые пятифранковики. Вторая такая же рожа, хотя и с большой родинкой, встреченная на площади Оперы, помогла окончательно раскрыться моему дарованию: я возглавил шайку торговцев бракованными электробатарейками. Я все понял. С тех пор я ставил исключительно на эти маски, на людей с лицом, безжизненным даже тогда, когда его разнообразят нервный тик или оспенные щербины. Я ставил на них, как только мне удавалось их встретить, и, сами видите, сделался председателем одиннадцати правлений, членом пятидесяти двух административных советов, обладателем стольких же банковских счетов и будущим директором Международного акционерного общества, членом правления которого вы только что дали согласие стать.

Мусорщик подходит к ним и наклоняется.

Председатель. Что вы там ищете?

Мусорщик. То, что вы обронили.

Председатель. Я никогда ничего не роняю.

Мусорщик. А этот стофранковый билет ваш?

Председатель. Давайте-ка сюда и исчезайте.

Мусорщик отдает билет и исчезает.

Барон. Вы уверены, что эти сто франков ваши?

Председатель. Во всяком случае, скорее мои, чем его. Стофранковые билеты для богатых, а не для бедняков. Официант, позаботьтесь наконец, чтобы, нас не беспокоили. Здесь форменная толкучка!

Барон. Не будет ли нескромностью с моей стороны полюбопытствовать, чем станет заниматься наше Общество?

Председатель. Нескромностью это назвать нельзя, но так как-то не принято. Вы – первый член Административного совета, проявляющий подобное любопытство.

Барон. Простите, впредь не буду.

Председатель. Прощаю тем охотнее, что сам еще не знаю, чем будет заниматься наше Общество.

Барон. У вас есть капитал?

Председатель. У меня есть агент из биржевых зайцев. Его мы и ждем.

Барон. Вы располагаете какими-нибудь залежами полезных ископаемых?

Председатель. Да будет вам известно, дорогой барон, что Обществу при его учреждении нужен не объект деятельности, а наименование. Мы, деловая аристократия, никогда не оскорбляем покупателей наших акций предположением, что, покупая, они намереваются совершить меркантильную операцию, а не предаться игре воображения. Наша единственная честолюбивая цель – разбудить их воображение: мы не впадаем в заблуждение романистов, которые, придумав подходящее название, считают себя обязанными написать и самый роман.

Барон. И каково же в данном случае название?

Председатель. Этого я еще не знаю. Если же я, как вы могли заметить, немного нервничаю, то лишь потому, что сегодня вдохновение мое как-то запаздывает… Да вот! Глядите, вот она. Никогда еще не видел такой многообещающей!

Барон. Вы говорите о какой-то женщине? Где вы здесь видите женщин?

Председатель. Физиономия! Одна из тех физиономий, о которых я рассказывал вам. Вон тот человек, слева от нас, что пьет воду.

Барон. Вот так многообещающее лицо! Уличная тумба, да и только!

Председатель. Совершенно верно, одна из живых тумб, воплощающих хитрость, жадность, упрямство. Тумбы эти стоят всюду, где идет игра и торговля любовью, где добываются железо и фосфат. Они – вехи на путях удачи, преступления, каторги, власти. Видите, он нас уже заметил. И понял. Сейчас подойдет.

Барон. Вы же не станете доверять ему наши секреты?

Председатель. Дорогой барон, я никогда не доверял даже дочери и жене. Ближайшие мои друзья и секретари не знают никаких моих секретов, даже самых невинных. Моя старшая машинистка ведать не ведает, где я на самом деле живу. Но я из принципа сообщаю решительно все неизвестным, которых мне посылает случай: я вижу их безжизненные лица и понимаю, что безопасность моя обеспечена. Ни один из них никогда не предал меня. Эти искривленные рты, бегающие глаза – гарантия верности, как ее понимают в нашем кругу. Впрочем, он тоже угадал во мне верного человека и без колебаний откроет мне все. Знаки, по которым узнают друг друга адепты разных обществ, где царят несколько необычные нравы, – наивная мелочь по сравнению с приметой, дающей возможность узнавать друг друга нам, служителям удачи. Эта примета – тупость выражения и некий отсвет смерти на лице. На моем он все это и увидел. Еще минута – и он будет здесь.

Глухонемой обходит столики и на каждый кладет конверт.

Да оставят нас в покое или нет? Просто заговор какой-то! Забирайте свои конверты и проваливайте!

Глухонемой знаками показывает, что ничего не слышит.

Официант!.. Не трогайте конвертов, барон. Этот глухонемой служит в полиции: он таким способом собирает отпечатки пальцев.

Барон. Удачно придумано! Сразу куча оттисков!

Председатель. Бедная полиция! Наивна, как всегда. Она получает только то, что ей совершенно не нужно: отпечатки щедрых и честных посетителей… Эй, вы, глухонемой, что вам больше нравится – убраться отсюда или попасть за решетку?

Глухонемой оживленно жестикулирует и гримасничает.

Председатель. Официант, о чем это он?

Официант. Его понимает только Ирма.

Председатель. Какая еще Ирма?

Официант. Судомойка, мсье. Да вот и она.

Появляется Ирма. Внешность – ангельская.

Председатель. Избавьте нас от этого типа, мадам судомойка, не то я позову полицейского…

Глухонемой делает жесты и гримасы.

Что он там мелет, черт побери?

Ирма (следя за мимикой глухонемого). Говорит, что жизнь прекрасна.

Председатель. Он не из тех, кому полагается иметь свое мнение о жизни.

Ирма. У вас душа безобразная.

Председатель. Душа или жена?

Ирма. И та и другая. И даже третья. У вас две жены.

Председатель. Управляющего сюда! Немедленно!

Глухонемой и Ирма исчезают.

Что там еще такое?

Подходит Продавец шнурков.

Председатель. Полиция!..

Продавец шнурков. Шнурочков не надо?

Барон. Мне как раз нужен один шнурок.

Председатель. У этого не покупайте!

Продавец. Красный? Черный? Ваши совсем истерлись. Даже цвета не разобрать.

Барон. Поворот к лучшему в моих делах позволяет мне купить целую пару шнурков.

Председатель. Барон, я не могу вам приказывать. В моей власти только установить – это будет на нашем первом заседании – количество жетонов, положенных вам за присутствие на Совете, и решить вопрос о предоставлении вам права пользоваться в необходимых случаях автомобилем. Но обстоятельства вынуждают меня со всей скромностью выразить пожелание, чтобы вы ничего не покупали у этого человека.

Барон. Я всегда уступал просьбам, выраженным в столь любезном тоне…

Продавец уходит.

Но кому же этот бедняга сбудет свой товар?

Председатель. Он не нуждается в вашей помощи. Возмутительная круговая порука позволяет всей этой накипи устраиваться без нас. Продавец шнурков сбывает свой товар босякам, продавец галстуков снабжает бродяг в тельняшках, лоточник, торгующий заводными игрушечными утками, продает их грузчикам Центрального рынка. Отсюда их наглый тон и дерзкие взгляды. Отсюда же их гнусная независимость. Не надо ей потакать. А вот и наш агент. Браво! Он так и сияет.

Появляется Биржевой заяц.

Биржевой заяц. У меня для этого все основания, председатель. Победа за нами. Можно начинать. Слушайте!

Подходит Жонглер, он жонглирует цветными кеглями.

Председатель. Нам не терпится это сделать.

Биржевой заяц. Во-первых, эмиссия. Акции выпускаются с номиналом сто на сто. Однако я устанавливаю стоимость обыкновенной акции в сто десять, по цене привилегированной, что дает мне право перепродать ее по сто двенадцать, так что после спровоцированных нами колебаний курс устанавливается девяносто один и два… Мои агенты создают небольшую суматоху, держатели начинают волноваться, и мы приступаем к скупке.

Жонглер жонглирует горящими кеглями.

Председатель. Классическая, но превосходная операция!

Барон. Могу я спросить…

Председатель. Нет. Объяснения вас только запутают.

Биржевой заяц. Что касается облигаций, то здесь, заметьте, метод совершенно противоположный. Я обеспечиваю нормальное повышение курса временным падением. Я даю предъявителю возможность продать по номинальной цене не подлежащую перекупке облигацию, продлевая установленный срок операций, и объявляю о фиктивном распределении реального дивиденда. Среди держателей – паника. Два самоубийства, один из самоубийц – генерал. Затем массовая скупка нашим Обществом… Легкая суматоха, затем умиротворение, и те из держателей, кого не окончательно разорила моя первая операция, с восторгом выкупают бумаги обратно.

Жонглер жонглирует алмазными кольцами. Подходит мелкий Рантье и восхищенно прислушивается.

Председатель. Великолепно! Сколько долей прибыли резервируется за каждым членом Совета?

Биржевой заяц. Пятьдесят, как условлено.

Председатель. А вам не кажется, что этого недостаточно?

Биржевой заяц. Ладно, три тысячи.

Председатель. Вы понимаете, барон?

Барон. Начинаю понимать.

Председатель. А как у вас с помещением капитала?

Биржевой заяц. С помещением? Тут-то я и подхожу к своему триумфу. Через государственного инспектора по финансированию общественных работ я вкладываю в последние основной наш капитал и перевожу на кассу финансирования плантаций рапса суммы, предназначенные для рабочего страхования на строительстве гидростанций Центрального массива. Дополнительный капитал, предназначенный сберегательным кассам, целиком перечисляется «Генеральному обществу» и «Лионскому кредиту», которые выплачивают нам в виде комиссионных из расчета десяти процентов разрешенную законом сотую часть вклада. Остается резервный капитал, который можно, конечно, показать как оборотный, но это увеличит налог на возврат капитала…

Председатель. Ясное дело. Здесь-то и препятствие.

Биржевой заяц. Преодолеваем его одним прыжком. Через постоянного финансового инспектора при временном текстильном комитете я переношу на бурый уголь средства, выделенные на хлопок, как это предусмотрено в случаях с сырьем параграфом одиннадцатым инструкции по тонкой обработке тканей.

Председатель. Боже мой! Какой полет вдохновения!

Биржевой заяц. Отсюда, как первое следствие, апоплексический удар, постигающий нашего врага с улицы Федо в самый разгар работы биржи. Затем – выжидательная позиция на рынке. Затем – глобальная скупка бумаг нашим объединением. Затем – наплыв подписчиков-провинциалов, поднятых на ноги моим агентством. День заканчивается для нас полным сбытом всех бумаг… Давка и побоище у дверей наших бюро на улице Вальми и авеню Вердена!

Председатель. Какие славные имена!

Рантье (бросаясь к Биржевому зайцу). Квитанцию, пожалуйста, мсье!

Биржевой заяц. А что это вы мне суете?

Рантье. Мои сбережения, мсье. Вот они! Вот все мое достояние! Я слышал вас. Я все понял! Я с вами душой и телом!

Биржевой заяц. Если вы все поняли, вам должно быть ясно, что квитанцию у нас выдает подписчик.

Рантье. Разумеется! Как же я сразу не сообразил! Получите. По гроб жизни благодарен вам, мсье! (Уходит.)

Жонглер кончает номер, забрасывая кольца высоко в небо. Кольца обратно не падают, но зато возвращается уличный Певец.

Певец (поет).

«Слышишь ли ты сигнал?

Адский оркестр заиграл!»

Председатель. Замолчит он когда-нибудь? И что это он все время, как попугай, повторяет одни и те же строки?

Официант. Он знает только эти два стиха: «Прекрасной полячки» теперь не найдешь в продаже. Вот он и рассчитывает, что кто-нибудь из слушателей научит его продолжению.

Председатель. Только не я! Пусть катится ко всем чертям!

Чудак с тросточкой, проходящий мимо, непринужденно останавливается рядом со столиком.

Чудак. И не я, дорогой мсье! Тем более что я в точно таком же положении: знаю только одну песенку, которую распевал в детстве. И тоже на мотив мазурки, если вам интересно знать.

Председатель. Совершенно не интересно.

Чудак. Почему так легко забываются слова на мотив мазурки, дорогой мсье? Наверно, тают в ее дьявольском ритме. Из своей песни я помню только первые два стиха. (Поет.)

«В разных странах вновь и вновь я

Дружбу тесную водил…»

Председатель. Это кафе, в самом деле, какой-то ярмарочный балаган со всякими чудесами!

Певец (приближаясь, подхватывает).

«С наслажденьем и с любовью!

И вино и пиво пил!»

Чудак. Какая удача! Благодаря этому певцу я вспомнил слова. Вот оно, чудо! (Поет.)

«От красоток в южных странах

Получал я сладкий дар».

Председатель. Умоляю, довольно!

Певец.

«Подносили нам в стаканах

Дивный пенистый нектар».

Председатель. Да уберетесь вы наконец?

Певец и Чудак (дуэтом).

«Навеки сохраню воспоминанье…»

Председатель. Молчать!

Певец и Чудак уходят. Личность с физиономией без особых примет встает со стула, направляется к столику Председателя и Барона и подсаживается к ним. Напряженное молчание. Наконец Неизвестный решается заговорить.

Неизвестный. Ну-с?

Председатель. Нужна идея.

Неизвестный. Нужна наличность.

Председатель. Для одного акционерного общества. Срочно.

Неизвестный. Для девки. Не позже полудня.

Председатель. Речь идет о названии Общества.

Неизвестный. Речь идет о пятистах тысячах.

Председатель. Название должно быть ясным, не вызывающим кривотолков.

Неизвестный. Деньги наличными, не чеком.

Председатель. Согласен.

Неизвестный. Отлично. Вот вам название: Объединенный банк парижских недр. (Устраивается поудобней, как его собеседники, когда они рассказывали о себе.)

Председатель. Великолепно. Агент, уплатите.

Биржевой заяц платит.

Теперь объяснитесь.

Неизвестный. Меня зовут Роже ван Хюттен. Но это не мое имя. Имени у меня нет. Я сын аррасского бандажиста, который отказался признать меня. Отсюда – моя карьера. Решив никогда не предъявлять своего метрического свидетельства, я отошел от жизни, где люди являются на экзамены, женятся, отбывают воинскую повинность, словом, где от вас вечно требуют какого-нибудь удостоверения, и вступил в ту жизнь, где обходятся без него. Я занялся вещами, у которых его тоже нет, – бельгийскими контрабандными спичками, кружевами, кокаином. А также книгами специального содержания: в жизни любого авантюриста бывает период, когда он существует за счет людской похоти. К тому же как-то раз мне пришлось перебросить одного таможенника через границу, откуда нет возврата, и это обстоятельство побудило меня поступить кочегаром на судно, отправлявшееся, как выяснилось позже, к берегам Малакки. Там мне удалось устроиться: я организовал контрабандный вывоз носорожьих рогов, основы всей китайской фармацевтики. Для этой охоты, карающейся смертной казнью, я вооружал туземцев ружьями с таким основательным зарядом, что мне приходилось привязывать охотников к дереву, на котором они подстерегали добычу. Впрочем, я там и оставлял их, а убитое чудовище забирал с собой. Но я опасался полиции: удостоверение личности было выжжено у меня прямо на коже. И тогда я отправился на Суматру, где умение играть в шахматы, излюбленную на этом острове игру, завоевало мне симпатии одного местного вождя, отдавшего за меня свою дочь, которая подарила мне сына. О признании его мною не было и речи: там сын, достигнув совершеннолетия, сам признает отца, если сочтет его достойным этого. Злоупотребив доверчивостью своей супруги, я сумел установить местонахождение одной нефтяной жилы, почитавшейся священной и тщательно скрываемой от белых, и дал о ней сведения «Ллойду», которым я и был принят в число уважаемых изыскателей. Жена моя прослыла предательницей, и ее посадили на кол.

Председатель. Так вы изыскатель? Изыскатель!

Изыскатель. К вашим услугам. Не правда ли, само слово «изыскание» уже указывает на мою идею?

Биржевой заяц. Оно изумительно!

Барон. Изыскание? Я что-то улавливаю.

Председатель. Изыскание! Помилуйте, барон, это же сейчас первое дело в мире. Только благодаря ему из недр земли извлекается золото в виде металла или нефти, которое и является условием существования акционерного общества – единственной формы объединения людей в нашу эпоху, уставшую от национальных и прочих патриархальных форм такого объединения. Господин изыскатель превзошел все наши желания. Он предлагает сделать базой нашего Общества изыскания.

Изыскатель. Вот именно, изыскания.

Председатель. На Суматре, наверно?

Изыскатель. Гораздо ближе.

Биржевой заяц. В Марокко? Оно сейчас в моде.

Изыскатель. Еще ближе… Свидетельство тому – название, которое я вам подсказал. Я имею в виду Париж.

Председатель. Париж? Вы считаете, что под территорией Парижа есть залежи полезных ископаемых?

Биржевой заяц. Золота?

Барон. Нефти?

Изыскатель. Что вы, собственно, ищете, господа? Пласт, жилу или название?

Биржевой заяц. Название для наших акционеров. Золотую жилу для самих себя.

Председатель. А вы не брякнули наобум, изыскатель? Недра Парижа, действительно, таят в себе миллиарды?

Изыскатель. Хотя никто об этом еще не подозревает. Париж – наименее исследованная точка во всем мире.

Барон. Невероятно! Как же так?

Изыскатель. Дорогой барон, демоны или добрые духи, охраняющие подземные сокровища, ревнивы и бдительны. Вероятно, они правы. Если мы окончательно нарушим внутреннее равновесие нашей планеты, она рискует в один прекрасный день сорваться со своей орбиты… Тем хуже для нас. Раз уж человек предпочитает быть на своем шаре не обитателем, а его жокеем, пусть и несет весь риск, сопряженный со скачками. Тем не менее задача изыскателя крайне тяжка.

Председатель. Знаю: в Тебризе его бросают на съедение клопам, на Целебесе с него заживо сдирают кожу.

Изыскатель. Да, если угодно. В наш век мученичество принимают не за веру, а за горючее. Но самым страшным оружием наших врагов остается шантаж. На поверхности земли они располагают ландшафтами и городами, которые так прекрасны, что их все чтят, мешая нам эксплуатировать или, если угодно, разорять их, потому что там, где проходим мы, уже не растет трава и не восстанавливаются памятники. Наши враги внушают отсталым умам, что такие малозначительные явления, как память, история, общение между людьми, должны цениться выше, чем металлы и жидкости адских недр… Они даже посылают детей играть в местах, прямо-таки предназначенных для разведки! Золото Рейна не так бдительно охраняется карликами, как золото Парижа – парковыми сторожами.

Председатель. Укажите место, где надо производить разведку. У меня найдутся связи, которые обеспечат разрешение рыть даже в самом центре Тюильрийского сада.

Изыскатель. Но можно ли с полной определенностью указать такое место в городе, который наши враги превратили в свалку всяческого старья? Сбивая со следа лучших наших ищеек, они допускают, что площади, склоны холмов, террасы кафе и городских садов, а также окраины кладбищ вновь зарастают напластованиями духовности, от которых люди, прославившие себя в борьбе и любви, на протяжении веков расчищали эти места. В кварталах, где я распознаю флюиды, источаемые нефтью, железом, платиной, еще более мощные токи, исходящие от уже мертвых поколений и живых поклонников старины, повсеместно рассеивают или заглушают эти благотворные веяния. Повсеместно людская жизнь с ее треволнениями, словно забавляясь, препятствует мне в моих начинаниях с ископаемыми. Даже здесь…

Барон. Здесь? В Шайо?

Изыскатель. Вы посещаете кафе района Шайо, барон?

Барон. Лет уже тридцать. И не без усердия.

Изыскатель. Вы пробовали здешнюю воду?

Барон. Эти опыты я отложил на будущее.

Изыскатель. Изыскатель – это дегустатор воды. Вода по-прежнему остается главной разглашательницей тайн земли, и самый прекрасный родник – изменник, предательски выдающий людям то, что творится в недрах. Так вот вчера за этим самым столиком после первого же глотка воды из графина я затрепетал от надежды! Я выпил второй стакан, третий, пятый. Ошибки быть не могло! Мои вкусовые бугорки прямо-таки набухли от самого сладкого для изыскателя вкуса – вкуса нефти.

Биржевой заяц. Нефть в районе Шайо!

Председатель. Господа! Графин воды и три стакана, официант, да поживей! Угощаю я, барон. Выпьем за Объединенный банк!

Барон. С восторгом!

Изыскатель. Не благодарите. Вы будете пить обычную пресную воду. Тот вкус исчез, даже для меня. Враждебные нам демоны опередили меня. Они создали вокруг этого кафе новую атмосферу, некое оживление, которое совершенно притупило мое чутье. Не думайте, что если вчера вечером воздух был особенно тяжел, а девушки особенно прелестны, так это простая случайность. Неслучаен и хоровод этих балаганщиков у наших столиков нынче утром. Все это имело цель размагнитить нас, привести в нервозное настроение, побудить пить шампанское, иными словами, вернуть воде ее привычный вкус. Я попытался повторить вчерашний опыт. Тщетно. Я не сумел помешать официанту рассказать мне, что тут, на этом же месте, Мольер, Расин и Лафонтен некогда распивали отейльское вино. Он с ними стакнулся. Они превратили мою воду в дрянное винишко!

Председатель. Но у вас же есть какой-то план? У такого человека, как вы, должен быть план!

Изыскатель. Вне всякого сомнения.

Председатель. Можем ли мы узнать – какой?

Изыскатель. Сперва каждый из вас должен гарантировать мне молчание, а для этого – доверить мне какую-нибудь свою тайну…

Председатель. Что ж, справедливо.

Изыскатель. С именами и датами.

Председатель. Само собой разумеется. Начнем с меня. Грузо-пассажирский пароход «Святая Барбара», сочтенный утонувшим со всем грузом и людьми двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот тридцатого года, был зафрахтован мною специально для этого кораблекрушения и застрахован на мое имя на сумму втрое дороже реальной стоимости. Это произошло в канун Рождества, известие я получил в церкви во время всенощной. Ваш черед, барон!

Барон. Третьего мая тысяча девятьсот двадцать седьмого года девица по фамилии Шанталь де Люгр пустила себе пулю в лоб, потому что не смогла выкупить у меня по назначенной цене некие довольно любопытные письма. Произошло это в четверг. Ее братишка не пошел в школу и играл подле нее. Добавлю, что она жива. Всего-навсего ослепла… Теперь вы, биржевик.

Биржевой заяц. С полудня шестнадцатого апреля тысяча девятьсот тридцать второго года до утра семнадцатого я являлся казначеем и распорядителем комитета по оказанию материальной и денежной помощи жертвам наводнения на Юге…

Изыскатель. Отлично. Достаточно.

Биржевой заяц. Это было как раз с шестнадцатого на семнадцатое апреля. Семнадцатого – день рождения дорогой моей матушки.

Изыскатель. Итак, вот мой план… Господи, это еще что за личность?

Появляется Безумная из Шайо. Облик важной дамы. Шелковая юбка с поднятым и подколотым металлическими защипками для белья шлейфом. Туфли эпохи Людовика XIII. Шляпа времен Марии-Антуанетты. Лорнет на цепочке. Камея. Кошелка. Она обходит террасу, останавливается неподалеку от группы дельцов и достает из-за корсажа звонок, какие бывают в столовых. Нажимает на него. Появляется Ирма.

Безумная. Ирма, кости мои готовы?

Ирма. Их маловато, графиня. Но цыпленок был откормленный. Зайдите минут через десять.

Безумная. А зобик?

Ирма. Постараюсь сохранить. Клиент нынче такой – все приедает.

Безумная. Если он съест зобик, сохрани хоть потроха. Кот с Токийской набережной любит их больше, чем селезенку. (О чем-то задумывается, делает шаг вперед и останавливается перед столиком Председателя.)

Председатель. Официант, уберите эту женщину!

Официант. Никак невозможно, мсье. Она здесь у себя.

Председатель. Она – управляющая в вашем кафе?

Официант. Это безумная из Шайо, мсье.

Председатель. Как! Помешанная?

Официант. Почему же помешанная? С чего бы ей помешаться?

Председатель. Да вы же сами это сказали, идиот!

Официант. Я? Я сказал так, как ее все называют. Но почему она помешанная? Я не позволю оскорблять ее. Это безумная из Шайо.

Председатель. Полицейского сюда!

Безумная из Шайо свистит в пальцы. Появляется Мальчик-рассыльный. Через руку у него перекинуты три шарфа.

Безумная. Ну что? Нашел мое боа?

Рассыльный. Нет еще, графиня. Я нашел не боа, а эти три шарфа.

Безумная. Уже пять лет, как я его потеряла. Мог бы и найти за это время.

Рассыльный. Возьмите любой из шарфов. Их никто не спрашивает.

Безумная. Боа из коричневых перьев, длиной в три метра, это же заметная вещь!

Рассыльный. Голубой шарф очень миленький.

Безумная. При розовом-то воротнике и зеленой вуали на шляпе? Ты что, смеешься? Дай желтый. Подходит?

Рассыльный. Изумительно.

Безумная кокетливым движением набрасывает шарф, опрокидывает стакан Председателя ему на брюки и удаляется.

Председатель. Официант, полицейского! Я подаю жалобу!

Официант. На кого?

Председатель. На нее! На вас! На всех! На певца, на торговца шнурками, на безумную!

Барон. Успокойтесь, председатель!

Председатель. Ни за что! Вот они, наши настоящие враги, барон! Вот от кого мы должны безотлагательно очистить Париж! О, эти марионетки, так непохожие друг на друга и цветом, и ростом, и повадкой! В чем единственный залог, единственное условие существования подлинно современного мира? В создании труженика единого типа – с одинаковым лицом, в одинаковой одежде, с одинаковыми жестами и словами. Только тогда руководитель поверит, что перед ним только одно человеческое существо, трудящееся в поте лица. Как ясен станет его взор, как чиста совесть! А что мы видим? Что? В том самом парижском квартале, который является нашей цитаделью, который насчитывает наибольшее количество администраторов и миллиардеров, внезапно возникают и под самым носом у нас разглагольствуют фигляры, жонглеры, мошенники, призраки, которых опять облекает в плоть и кровь свобода – свобода для тех, кто хочет петь, не зная слов, ораторствовать, будучи глухонемым, носить штаны, продранные на заду; свобода для цветов быть цветами, свобода исторгать из груди звуки столового колокольчика. Наша власть кончается там, где существуют веселые бедняки, непочтительные и капризные слуги, уважаемые и чтимые безумцы. Да вы поглядите только на эту безумную! Официант, кланяясь и приседая, устраивает ее в самом центре террасы, хотя она даже не собирается ничего заказывать. Цветочница дает ей даром огромный ирис, который она засовывает себе в вырез корсажа… А Ирма галопом мчится к ней!.. Воображаю, какой разыгрался бы скандал, если бы я при всех своих председательских титулах сунул себе в петлицу гладиолус и принялся орать благим матом на этой респектабельной площади, перед этим официальным символом франко-бельгийской дружбы… Ирма, мои косточки и потроха! (Последнюю фразу он выкрикивает.)

С других столиков на него устремляются неодобрительные взгляды.

Биржевой заяц. Успокойтесь, председатель, и положитесь на меня: несколько дней, и я вымету всю эту нечисть.

Изыскатель. Вот мой план.

Председатель. Говорите потише. Она нас слышит…

Изыскатель. Известно ли вам, что такое бомба, председатель?

Председатель. Мне говорили, что это взрывается.

Изыскатель. А знаете вы, кто живет в особняке на углу набережной? Мой противник. Мой единственный противник. Инженер, который вот уже двадцать лет отказывает нам в разрешении на разведку в Париже и пригородах. Единственная личность, которая в этом мире оказалась нечувствительной к нашим доводам.

Председатель. Мы все обратились в слух. Боже мой! Этому-то еще что нужно?

Между столиками пробирается напомаженный старичок в перчатках и с носовым платочком в нагрудном кармане.

Старичок. Прежде всего здоровье, мсье, точнее, здоровые ноги. Ходят ноги – все идет хорошо. Чиновник ведомства здравоохранения Жаден, отставной моряк. В Габоне специализировался на выдергивании клещей. В настоящее время – на удалении простых и костных мозолей. В случае необходимости Марсьяль сообщит вам мой адрес. Если операция нужна немедленно, я к вашим услугам хоть сейчас, прямо у столика. Я здесь каждый день. Ну как желчный пузырь, Марсьяль?

Официант. Как всегда, полно камней, доктор. Слышно даже, как они стучат друг о друга.

Жаден. Crepitus crotalis – звук гремучей змеи. Диагноз правильный.

Официант. Подать перно?

Жаден. Да, да, перно. Остальным – тоже. (Замечает графиню и кричит.) Привет, графиня. Как у вас левая почка? Блуждает поменьше?

Графиня отрицательно качает головой.

Fluktuat nec mergitur. Не бойтесь, все будет в порядке.

Председатель. С ума сойти! Пойдем куда-нибудь в другое место.

Изыскатель. Нет. Зрелище ожидает нас только здесь. Сейчас уже почти двенадцать, не так ли?

Председатель. Без пяти.

Изыскатель. Через пять минут особняк нашего врага инженера взлетит на воздух. Один паренек, который готов для меня на все, подкладывает туда небольшой заряд динамита.

Барон. Боже! Я вижу, вы сторонник современных методов в изыскательском деле.

Председатель. Заблуждаетесь. Конечно, этот метод широко применяется в наши дни, но на самом деле восходит еще к миру легенд: чтобы заполучить сокровище, всегда приходилось убивать стерегущего его дракона.

Изыскатель. В наших делах, барон, мы лишь оказываем порядочным людям подобающую им честь, превращая порядочность в нечто не менее смертельно опасное, нежели преступление. К тому же рядом с нефтяным месторождением труп не пахнет. Это аксиома геологоразведки.

Барон. А взрыв нас не заденет?

Изыскатель. Не беспокойтесь. Однако обернитесь! За нами наблюдают. Сделаем вид, что поглощены беседой. Мы вас слушаем, господин агент, – вы ведь у нас в долгу.

Биржевой заяц. Меня зовут Жорж Шопен. С композитором мы лишь однофамильцы, но я обязан ему своим прозвищем. Не будь его, мне не пришлось бы всю жизнь слышать: «Пианист нас продал». Или: «Пианист заработал два года». Или: «Пристрелить пианиста!». Сын матери бедной, но нечестной, занимавшейся скупкой ломбардных квитанций на улице Тиктон, я всю свою жизнь посвятил этой женщине. Чтобы заказать ей корсет по мерке, поскольку она тучна и кривобока, я в пятнадцатилетнем возрасте позабыл отнести в полицию оброненный кем-то и найденный мною бумажник. Чтобы подарить ей золотую табакерку – она жует табак, – я с восемнадцати лет стал сниматься в порнофильмах. Чтобы устроить ее в Коломб – у нее астма, – я в течение семи лет по поручению одного судебного исполнителя из Шаронн занимался выселением неплательщиков из квартир. Операция эта поначалу несколько деликатна: плачущие женщины, орущие дети, девочки, которые не желают расстаться с каким-нибудь предметом обстановки и вцепляются в него… Но мысль о матушке поддерживала меня. Я стал мастером в искусстве отрывания детских ручек от мебели. Вскоре я приобрел такую репутацию, что один маклер с хлебной биржи направил меня в Буэнос-Айрес, чтобы выдворить триста итальянских семей из жилого массива, который не могла очистить от них никакая полиция. Приближалось семнадцатое апреля, а матушка моя хотела получить кольцо с изумрудом, притом мужское кольцо, так как пальцы у нее несколько смахивают на сардельки. За неделю жилищный массив опустел – исчезли как сами обитатели, так и весь их скарб, включая триста кукол. Тем временем по случаю голода на Востоке я приобрел в Буэнос-Айресе кое-какие познания в области перепродажи зерна, а также наложения на него ареста, и мое призвание окончательно определилось. Матушка еще жива. Злоупотребление жирами и бенедиктином несколько помутило ее сознание, но каждое семнадцатое апреля она меня узнает и протягивает за новым подарком руку, отягощенную браслетами и кольцами. Надеюсь, мне их еще не скоро придется снимать с дорогой мамочкиной ручки. Я кончил… Как видите, избавить Шайо от всей этой орды – детская игра для меня.

Изыскатель. Отлично. Бьет двенадцать… Боже мой, что это?

Входит Спасатель с моста Альма с телом утопленника на руках.

Пьер?.. Что случилось?.. Кого это вы несете?

Спасатель. Утопленника. Это мой первый утопленник. Я – новый спасатель с моста Альма.

Официант. Скорее, похоже, что его трахнули по голове: одежда-то сухая.

Спасатель. Тоже верно. Он уже перекинул ногу через парапет, и я хватил его по голове – чтобы не сопротивлялся. На этот счет у нас строжайшие предписания. Утопленника полагается оглушить сильным ударом, чтобы он не утащил спасателя под воду.

Официант. Но ведь этот-то был пока на суше.

Спасатель. Он – первый, кого я спас, мсье. Я вступил в должность сегодня утром.

Изыскатель. Этот юный идиот донесет на нас. Куда, черт побери, он девал взрывчатку?

Председатель. Надо любой ценой избежать скандала, не то наше Объединение взлетит на воздух.

Спасатель дышит молодому человеку в рот и делает ему искусственное дыхание.

Изыскатель (подходя ближе). Что вы делаете?

Спасатель. Манипулирую с грудной клеткой. Вдуваю воздух ему в рот. Смотри правила первой помощи утопленникам.

Изыскатель. Да ведь он же не утонул!

Спасатель. Считается, что утонул.

Изыскатель. Считается, что утонул? Но ведь он утонул, так сказать, на суше. Правила помощи утопленникам сюда не относятся.

Барон. Браво, изыскатель! Я понял.

Биржевой заяц. Он не добрался до воды. Значит, действуем без колебаний!

Спасатель. Но как же сделать, чтобы можно было применить правила?

Изыскатель. Бросить его в Сену и подождать, пока он не станет тонуть на самом деле. Тогда правила снова вступят в силу.

Спасатель. Верно. Вполне логично.

Изыскатель. Столкните его с того места, где он перелезал через парапет: там самая быстрина. А потом ныряйте. Но не раньше, чем через минуту. Вы, надеюсь, не хотите, чтобы он спасся безо всякой заслуги с вашей стороны?

Спасатель. Я готов рискнуть жизнью: он такой симпатичный. Но должен вам признаться: я не умею плавать.

Председатель. Научитесь, как только нырнете. Вы же не умели дышать, когда родились на свет?

Спасатель. Конечно, нет. Иду!..

Жаден. Простите, господа, что вмешиваюсь, но мой профессиональный долг обязывает меня напомнить, что факт внутриутробного дыхания больше никем не оспаривается и что, едва родившись, господин спасатель уже умел не только делать вдох и выдох, но также икать и кашлять.

Председатель. Что тут мелет этот болван?

Спасатель. Выходит, я рискую утонуть?

Жаден. Я никогда не слыхал о внутриутробном плаванье. Вы пойдете на дно, как кусок свинца.

Председатель. А вас кто спрашивает? Вы нам голову заморочили своей медицинской болтовней.

Спасатель. Простите, простите, господа! Эта болтовня меня крайне заинтересовала. Нам, спасателям, полагается также оказывать помощь особам, разрешающимся от бремени на улице, и все, что профессор может сообщить мне из этой области, имеет жизненное значение для всего квартала и моей будущности.

Председатель. Да они оба помешанные!

Жаден. Весь к вашим услугам.

Председатель. Спасатель!

Спасатель. Правда ли, господин профессор, что, если ребенок рождается в сорочке, надо раздать по куску ее всем, кто присутствовал при рождении?

Председатель. Как заткнуть им рот, агент?

Жаден. Истинная правда. В противном случае кормилица умрет в том же году. Все эти народные суеверия основаны на общих законах мироздания. Так, например, нет сомнения, что пчелиный рой погибнет, если не привязать кусок крепа к улью, владелец которого умер.

Биржевой заяц. Спасатель, если вы немедленно не отправитесь…

Спасатель. Минуточку. Мне кажется, в моей должностной инструкции пчелы никак не упомянуты… Но правда ли, что по странной аномалии из двух близнецов тот, кто родился первым, считается моложе и не наследует отцу?

Жаден. Тоже совершенно верно. Если рождение близнецов приходится на ночь Святого Сильвестра, старший даже на год моложе, чем младший. Он отбывает воинскую повинность на год позже. Из-за необходимости проверять это королевы должны рожать при свидетелях. Но, возвращаясь к пчелам, должен отметить, что все, кто отрицает антиартрические свойства пчелиного жала, – негодяи, состоящие на жалованье у владельцев аптекарских магазинов.

Спасатель. Как увлекательно! О, эти тайны рождения, столь, казалось бы, сходные с тайнами спасения на водах, и в то же время столь далекие от них!

Жаден. Пчела умирает, выпустив яд из жала. Аптекарь обрастает жирком на своих зельях. Судите сами о той и другом.

Изыскатель. Мы попали в сумасшедший дом, нам с ними не разобраться, а вон та старуха уже поглядывает на нас. Того гляди, вмешается полиция. Да и толпа уже собирается. Спрячемся, председатель. Я начеку и наложу руку на юного предателя, как только к нему можно будет подступиться.

Прячутся.

Спасатель. Теперь я подошел к вопросу, который мучит меня с самого юного возраста, господин профессор, потому что, несмотря на свои тридцать шесть лет, я, как это ни странно, еще ни разу не принес жертвы Венере. Правда ли…

Барон. Господин спасатель! Господин спасатель!

Спасатель. В чем дело?

Барон. Две дамы на тротуаре авеню Вильсон зовут на помощь!

Спасатель. Две? Сразу? Они стоят? Лежат? Это домохозяйки? Или королевы?

Барон. Различить отсюда невозможно… Скорее!

Спасатель. Пойдемте со мной, господин профессор, умоляю вас! Иду, иду, господа, то есть сударыни!

Спасатель и Жаден убегают. Изыскатель хочет приблизиться, но его отстраняет Ирма, которая подходит к лежащему без сознания молодому человеку и берет его за руки.

Ирма. Какой красивый! Он умер, Марсьяль?

Официант. Поднесите к его рту вот это зеркальце. Если оно затуманится, он жив.

Ирма. Затуманилось.

Официант, Значит, он скоро придет в себя. Попрошу вернуть зеркальце.

Ирма. Минуточку… (Протирает запотевшее зеркальце, смотрится в него, прихорашивается.)

Изыскатель снова пытается подойти. Но Безумная, как коршун, бросает на него взгляд, и он отходит.

Ах, он открывает глаза!

Пьер открыл глаза и удивленно созерцает Ирму, держащую его за руки. От слабости он снова закрывает глаза. Безумная встает и садится на место Ирмы, которую вызвали на кухню. Подобно Ирме, берет обе руки Пьера в свои. Пьер внезапно приподнимается, но вместо девушки, ловившей его взгляд, видит Безумную из Шайо с огромным ирисом на груди.

Безумная. Вы смотрите на ирис? Правда, красивый?

Пьер (слабым голосом). Очень.

Безумная. Полицейский любезно заметил, что ирис мне идет. Но я не очень доверяю его мнению. Вчера цветочница подарила мне арум. Так он уверял, что арум мне не идет.

Пьер. Ирис идет.

Безумная. Я передам ему ваше мнение. Он будет очень горд. Полицейский!

Пьер. Не зовите полицейского!

Безумная. Как это не звать? Я же обругала его из-за арума. Теперь я должна сказать ему что-нибудь приятное.

Пьер. Позвольте мне уйти, сударыня.

Безумная (удерживая его). Лежите, лежите… Полицейский!

Пьер (вырывается). Дайте мне уйти!

Безумная. Ни в коем случае. Отпустишь кого-нибудь, потом ищи-свищи. Я дала уйти Шарлотте Мазаме́ – и больше ее не видела.

Пьер. Сил моих нет!

Безумная. Я дала уйти Адольфу Берто, а ведь крепко держала его. Он исчез навсегда.

Пьер. Боже мой!

Безумная. Впрочем, его я видела еще раз. Тридцать лет спустя. На рынке. Он очень изменился, меня не узнал. Но увел у меня из-под носа единственную спелую дыню… Ах, наконец-то!.. Полицейский!

Полицейский. Я очень спешу, графиня.

Безумная. Я насчет ириса. Этот молодой человек с вами согласен: ирис мне идет.

Полицейский. Мне нужно бежать. В Сене найден утопленник.

Безумная. Да нет же. Он у меня на коленях.

Полицейский замечает Пьера.

Он у меня на коленях. Времени у вас хватит. Он теперь не уйдет. Я держу его настолько же крепко, насколько слабо держала Адольфа Берто. Если я его отпущу, он пойдет и бросится в Сену.

Пьер. О да! Наверняка.

Безумная. Он гораздо красивее Адольфа Берто, не правда ли, полицейский?

Полицейский. Откуда мне знать?

Безумная. Я же показывала вам фото, где Адольф снят в костюме велосипедиста на фоне Кронштадта.

Полицейский. Ах да, с заячьей губой.

Безумная. Сто раз я вам говорила, не было у Адольфа Берто никакой заячьей губы. Это на фотографии было пятно. Вы мне еще объясните, как вы успели стакнуться с двоюродной бабкой Адольфа, которая распространяла эту клевету насчет заячьей губы и скончалась в тысяча девятисотом году. Что вы делаете?..

Полицейский. Записываю имя утопленника, фамилию и год рождения.

Безумная. А какой в этом смысл? Если он узнает от вас год своего рождения, разве это помешает ему снова броситься в Сену?

Полицейский. Это не я, а он мне назовет год своего рождения.

Безумная. И очень глупо сделает. Я вам года своего рождения не назову. Спрячьте записную книжку и утешьте его.

Полицейский. Утешать его?

Безумная. Не мне же расхваливать жизнь тем, кто хочет покончить с собой! Это обязанность представителей государства.

Полицейский. Я должен расхваливать ему жизнь?

Безумная. Вы отправляете на гильотину убийц, разгоняете уличных торговцев овощами и фруктами, не даете детям писать на стенах. Вы требуете, чтобы люди жили деятельной, чистой, достойной жизнью. Вот и скажите ему это. Чиновники, подобные вам, организуют жизнь, они должны и защищать ее. Грош цена стражу порядка, если он не защищает жизнь.

Полицейский. Конечно, конечно. Юный утопленник…

Безумная. Его зовут Фабрис.

Пьер. Да меня зовут вовсе не Фа…

Безумная. Называйте его Фабрис. Сейчас полдень. В полдень всех мужчин зовут Фабрис.

Полицейский. За исключением Адольфа Берто.

Безумная. Во времена Адольфа Берто мода вынуждала женщин менять мужчин, чтобы менять личное имя. Наша эпоха не столь гнусно деспотична. Но вы здесь не для того, чтобы говорить со мной об Адольфе Берто. Вы здесь для того, чтобы внушить этому молодому человеку желание жить.

Пьер. Это будет нелегко.

Полицейский. Почему? Графиня права, сударь. Бросаться с моста в реку? Что это значит?

Безумная. Это значит, что в реку нельзя броситься с места, находящегося ниже ее уровня. В этом отношении Фабрис вполне логичен.

Полицейский. Не понимаю, как я могу убедить кого-нибудь, что стоит жить, когда вы меня все время прерываете.

Безумная. Я вас больше не прерываю.

Полицейский. Самоубийство, мсье Фабрис, это преступление против государства. Самоубийца – это одним солдатом меньше, одним налогоплательщиком меньше…

Безумная. Вы кто? Сборщик налогов или человек, влюбленный в жизнь?

Полицейский. Влюбленный в жизнь?

Безумная. Да. Что вам нравится в жизни, сержант? Раз уж вы стали ее защитником, да еще в мундире, это наверняка доставляет вам какие-то радости – тайные или же явные для всех. Расскажите ему о них. И не краснейте за свои признания.

Полицейский. Я и не краснею. У меня есть свои страстишки. Люблю играть в пикет. Если молодой человек не против, то по окончании моего дежурства Ирма устроит нам местечко в заднем помещении – там можно перекинуться в картишки. Пикет и подогретое вино… Если ему, конечно, не жаль потерять часок.

Безумная. Он готов потерять жизнь… И это все, чем располагает полиция в смысле наслаждений?

Полицейский. Наслаждений? Вы думаете, Тереза…

Пьер. Оставьте меня! Оставьте!

Безумная. Вам зря платят деньги, полицейский. Сомневаюсь, чтобы молодой человек, решивший покончить с собой, отказался от своего намерения, послушав вас.

Полицейский. Может быть, у вас это получится удачней?

Безумная. Да уж наверно… Не может же впасть в настоящее отчаяние молодой человек, влюбленный в девушку, держащую его за руки и тоже любящую его.

Пьер. Это неправда! Как она может меня полюбить?

Безумная. Она вас любит. Можно полюбить друг друга, подержавшись за руки. Вы знавали племянницу маршала Канробера?

Полицейский. Как он мог быть с нею знаком?

Безумная. Вполне мог. Все, жившие поблизости, знали ее. Все, кто жил в том же доме, кто ходил вместе с ней к обедне, все друзья и слуги знали ее. Не знал только тот, кто умышленно избегал с ней видеться… Нет, Фабрис, останьтесь.

Пьер. Я хочу покончить с собой!

Полицейский. Вот видите? Вы не больше, чем я, способны заставить его полюбить жизнь.

Безумная. Побьемся об заклад. На одну пуговицу с вашего мундира. Мне она нужна для ботинка. Я догадываюсь, почему вы хотели броситься в воду, Фабрис.

Пьер. Наверняка нет.

Безумная. Потому что этот изыскатель потребовал, чтобы вы совершили преступление.

Пьер. Откуда вы знаете?

Безумная. Он украл у меня боа и потребовал, чтобы вы меня убили.

Пьер. Уверяю вас, нет.

Безумная. Он не первый, но меня так просто не убьешь. По двум причинам. Во-первых, убивают как раз тех, кто проникает ко мне. Если они являются в человеческом образе, то попадают в западню и гибнут. Если забегают в образе мыши, у меня есть идеальная мышеловка с салом. Кроме того…

Второй полицейский (проходя мимо первого, который уселся с кружкой пива, принесенной официантом). Я пришел тебе на смену. Не вставай.

Полицейский. Ладно. Я тут утопленника спасаю.

Безумная…Кроме того, мне совсем не хочется умирать.

Пьер. Значит, вам здорово повезло.

Безумная. Всем живым везет, Фабрис… Конечно, по утрам, когда просыпаешься, тебе не всегда весело. Когда выбираешь в индийской шкатулке волосы на сегодня, когда достаешь искусственную челюсть из единственной чашки, оставшейся от сервиза после переезда с улицы Бьенфезанс, можно, конечно, почувствовать себя несколько чужой в этом неуютном мире, особенно если тебе совсем недавно снилось, что ты девочка и едешь на ослике собирать малину. Но для того, чтобы ощутить тягу к жизни, достаточно найти в утренней почте письмо с расписанием дел на сегодня. Письмо написано тобою же накануне – так всего разумней. Вот мой утренний урок: заштопать юбку красной ниткой, осторожно прогладить страусовые перья, написать пресловутое запоздалое письмо бабушке, и так далее и тому подобное. Затем, после того как умоешься розовой водой и обсушишь лицо не рисовой пудрой, которая совсем не питает кожу, а кусочком чистого крахмала, когда для проверки наденешь все свои драгоценности, все брошки, включая пуговицы с миниатюрами королевских фавориток, а также персидские серьги с подвесками, – словом, когда оденешься к утреннему завтраку и посмотришься не в зеркало, – оно искажает черты, – а в оборотную сторону медного гонга, принадлежавшего адмиралу Курбе, тогда, Фабрис, вы в полной форме, в полной силе, и можете снова пускаться в путь.

Пьер (приподнялся, опираясь на локоть, и жадно слушает). О, сударыня, сударыня!

Безумная. Дальше все легко, все радостно. Прежде всего, чтение газеты. Всегда одной и той же, разумеется. Сами понимаете, я не читаю современных газеток, распространяющих ложь и вульгарные сплетни. Я читаю «Голуа». И я не отравляю себе существование злободневностью. Я всегда читаю один и тот же номер – от седьмого октября тысяча восемьсот девяносто шестого года. Он гораздо лучше всех других… Там полностью напечатана статья графини Дианы о мужчинах… С постскриптумом о стрижке à la Брессан. А в последних известиях помещена заметка о кончине Леониды Леблан. Она жила на моей улице. Бедная женщина! Каждое утро это для меня настоящее потрясение. Но я не дам вам этот номер. Он зачитан до дыр.

Полицейский. В этом номере господин де Бартельми рассказывает о своем поединке с тигрицей?

Безумная. Совершенно верно.

Полицейский. Как же! Как же! Схватка маркиза с тигрицей на плантациях перца.

Безумная. Затем, когда уже примешь Карсенскую соль, но не в воде, – что бы там ни говорили, именно с водой желудок поглощает излишнее количество воздуха, – а в прянике, Шайо и в солнце и в дождь зовет тебя, и остается только одеться для прогулки. Ясное дело, это процедура более длительная. Тут без камеристки требуется больше часа: надо ведь надеть корсет, лифчик, шерстяные панталоны, а все это застегивается или зашнуровывается сзади. Я ходила к сестрам Калло, чтобы они приспособили застежки-молнии. Они были очень вежливы, но отказали: нарушение стиля.

Официант (приближается). Я знаю одну лавочку кожаных изделий…

Безумная. У каждого свои поставщики, Марсьяль. К тому же я отлично устраиваюсь: зашнуровываю все спереди и переворачиваю назад. Теперь мне остается только бросить жребий, какой взять лорнет, и поискать – впрочем, тщетно – боа, которое украл ваш изыскатель, – я уверена, что он: он же не выдержал моего взгляда, – и подвязать спицы белого зонтика к штоку – защелка потерялась в тот день, когда я ударила зонтиком кошку, подстерегавшую голубя… Этот день обошелся мне недешево: брелок с видом часовни оторвался от костяной ручки. Я так и не нашла его.

Ирма и большая часть статистов подошли ближе и слушают.

Ирма. Почему вы не хотите взять глаз косули, который мне подарил один мексиканец? Он как раз войдет в дырку; к тому же эта штука приносит счастье.

Безумная. Спасибо, Ирма. Но говорят, эти глаза иногда оживают и плачут. Я буду бояться.

Мусорщик. Я нашел маленький вид Будапешта на слоновой кости. Может быть, вам подойдет? Буда – ну прямо как настоящая!

Пьер. Продолжайте, сударыня! Умоляю, продолжайте!

Безумная. Ага, значит, жизнь вас все-таки интересует!

Пьер. Продолжайте! Как это прекрасно!

Безумная. Вот видите, как это прекрасно! Затем кольца. С топазом, если я иду на исповедь. Впрочем, нет, это нехорошо. Вы не представляете себе, как сверкает топаз в исповедальне! Настоящие молнии! «Опять вы пришли исповедоваться с чертовым оком на пальце», – говорит аббат Бриде. Он смеется, но отпускает меня через минуту – еще ни разу не захотел выслушать до конца. Может быть, потому, что я начинаю со своих детских прегрешений. Во всяком случае, я получаю отпущение за первую ложь, первое чревоугодие, но все остальные грехи – увы! – остаются за мной. Честное слово, это несерьезно… А этот что еще рассказывает?

Глухонемой жестикулирует и гримасничает.

Ирма. Он говорит, что знает одного священника…

Безумная. Пусть сам с ним и объясняется. Не пойду я исповедоваться жестами, особенно с топазом на пальце!

Пьер. Говорите, говорите, сударыня! Я не стану кончать с собой. А что вы делаете потом?

Безумная. Иду на прогулку, Фабрис. Наблюдаю, до чего дошли люди у нас в Шайо. Те, кто поджимает губы. Те, кто, проходя мимо домов, незаметно пинают стены, враги деревьев, враги животных. Я вижу, как они для отвода глаз заходят в баню, к ортопедисту, к парикмахеру, но выходят оттуда грязные, хромые, с накладными бородами. На самом деле они просто колеблются, что́ им лучше выкинуть: насмерть искалечить платан у музея Гальера или подбросить отраву собаке мясника с улицы Бизе. Из всех моих подопечных я называю только этих двух; я видела их совсем крошечными. Для того чтобы бандиты потеряли всякую способность вредить, мне надо поравняться с ними и обойти их слева. Это довольно трудно – преступники ходят быстро, но у меня крупный шаг, не правда ли, друзья мои? Никогда платан не давал столько стручков и пуха! Никогда пес мясника с улицы Бизе не бегал веселей!

Полицейский. И без ошейника. Уж я до него доберусь!

Официант. Этот негодник бегает даже на улицу Иасент – ворует там в мясной.

Ирма. Одна только борзая герцогини де Ларошфуко все время худеет.

Безумная. Это совсем другое дело. Герцогиня купила ее у человека, который не знал настоящего имени пса. Всякая собака худеет, если ее зовут другим именем.

Мусорщик. Я могу прислать ей кого-нибудь из алжирцев. Они все знают об арабских собаках.

Безумная. Хорошая мысль! Пришлите. Она принимает по вторникам от пяти до семи… Вот что такое жизнь, Фабрис. Нравится она вам теперь?

Пьер. Она замечательна, сударыня.

Безумная. Где моя пуговица, полицейский?.. А ведь я рассказала вам только про утро. Настоящая игра начинается за полдень.

Пьер. Боже мой, вот они!

Все рассеиваются. Подходит Изыскатель.

Изыскатель. Пьер, я за вами.

Пьер. Мне и здесь хорошо.

Изыскатель. Я не спрашиваю вашего мнения. Идемте.

Безумная. Нет.

Пьер. Отпустите меня, сударыня!

Безумная. Нет.

Изыскатель. Сделайте одолжение, отпустите руку этого господина.

Безумная. В жизни не сделаю вам никакого одолжения!

Изыскатель. Тогда вас заставят. (Пытается схватить Безумную за руку.)

Она бьет его по голове металлической зажигалкой.

Пьер. Сударыня…

Безумная. А вы – ни с места! Этот субъект требует, чтобы я отпустила вашу руку. Пусть попробует вырвать ее! Я держу вас за руку для того, чтобы вы под руку отвели меня домой: я ужасная трусиха.

Изыскатель настаивает на своем, она бьет его по голове колокольчиком. На звон появляется Ирма и хватает Пьера за другую руку. Изыскатель еще решительнее пытается оторвать ее от Пьера. Безумная свистит. Появляется Рассыльный, за ним Полицейский, за ним Мусорщик, за ним Глухонемой.

Изыскатель. Полицейский!

Полицейский. Что вам угодно?

Изыскатель. Велите этой женщине отпустить руку молодого человека.

Полицейский. Могу я поинтересоваться – зачем?

Изыскатель. У нее нет никаких оснований не отпускать руку совершенно незнакомого ей молодого человека.

Ирма. Незнакомого? А вдруг это ее сын, которого у нее похитили в младенческом возрасте и которого она теперь нашла?

Мусорщик. Может, сын, а может, и брат. Эта дама не так уж стара.

Безумная. Благодарю.

Мусорщик. Может, сын, а может, и дядя. Я знаю одно семейство, где племяннице тридцать, а дяде два года.

Безумная. Ладно, ладно, мусорщик. Во всяком случае, он не мой дедушка.

Изыскатель. В последний раз, полицейский: заставьте эту даму отпустить молодого человека, или я подам жалобу.

Глухонемой жестикулирует и гримасничает.

Ирма. Глухонемой прав. Вдруг она прочла по руке молодого человека, что ему угрожает смерть от удушения, если его между двенадцатью и двумя не будет на площади Альма?

Изыскатель. Я вынужден записать ваш номер, полицейский.

Безумная. Запишите. Номер две тысячи сто тридцать три. Если сложить цифры, получится девять: это число принесет вам счастье.

Полицейский. А что, по-вашему, я должен сделать, чтобы эта дама отпустила его руку? Пощекотать ее?

Безумная. Попробуйте, друг мой.

Полицейский. Я шучу, графиня. Вы держите этого молодого человека за руку, потому что вам так хочется, верно? И он достаточно взрослый, чтобы уйти, если ему захочется?

Безумная. У меня достаточно оснований держать его. Я его держу, потому что не хочу, чтобы его увел этот господин. Держу, потому что мне приятно его держать. Это первый мужчина, которого я удерживаю, и мне хочется этим воспользоваться. Я держу его, потому что он, наверно, впервые за много дней чувствует себя свободным.

Изыскатель. Идем, Пьер, или будет худо!

Пьер. Отпустите меня, сударыня!

Безумная. Я держу его, потому что моей рукой его держит Ирма.

Ирма. Что вы, графиня!

Пьер снова падает.

Полицейский. Проходите, мсье. Она больше вас не держит. Можете идти.

Изыскатель. До вечера, Пьер. Вы знаете, где меня найти. Мы сведем счеты. Если в восемь вас не будет, я отправлю письмо. (Уходит.)

Прочие отдаляются.

Пьер. Благодарю вас, сударыня.

Безумная. Они вас шантажируют, правда? Вы кого-нибудь убили?

Пьер. Ничего подобного.

Безумная. Не убили даже одного из них? Очень жаль! В следующий раз действуйте без колебаний… Вы что-нибудь украли?

Пьер. Нет, уверяю вас.

Безумная. Укради вы акции Нижней Амазонки, это был бы прекрасный поступок. Это означало бы украсть у воров. Они всучили мне две акции за тысячу, а перепродала я их за тридцать три франка. Вы участвовали в черных мессах?

Пьер. Я подписал фальшивый чек. С тех пор они держат меня в своей власти.

Безумная. А чем занимаются эти бандиты? Если я не ослышалась, они собирались уничтожить Шайо.

Пьер. Целиком и полностью. И весь Париж. У них составлен план разведки земных недр, при котором от города ничего не останется. Они хотят все пробурить, все перекопать. Буры у них наготове.

Безумная. А чего они ищут? Что-нибудь потеряли?

Пьер. Они ищут нефть.

Все статисты собрались снова.

Безумная. Любопытно! А что они с ней собираются делать?

Пьер. То, что вообще делают с помощью нефти. Насадить нищету, войну, уродство. Обездолить мир.

Мусорщик. Совершенно точно. Как раз обратное тому, что делают с помощью сала.

Безумная. Оставьте их в покое. Мир полон красоты и счастья. Так хочет Бог. Ни один человек этого не изменит.

Официант. Ах, сударыня!..

Безумная. Против чего вы возражаете, Марсьяль?

Официант. Сказать ей, друзья?

Безумная. Что вы от меня скрываете?

Мусорщик. Вы сами это от себя скрываете, графиня, а вовсе не мы.

Официант. Выкладывай, мусорщик. Ты ведь был уличным торговцем. Говорить умеешь. Объясни.

Все. Да, говори.

Безумная. Вы меня пугаете, друзья мои. Слушаю вас, мусорщик.

Мусорщик. Графиня, в прежнее время тряпки были красивее новых отрезов: человек сам делал честь тому, что лишал первоначальной формы. Я их немало перепродал самым дорогим и шикарным портным. О серебряных вилках я уж не говорю. Недели не проходило, чтобы я не обнаруживал их в мусоре вместе с устричными раковинами. Готовый свадебный подарок! Оставалось только купить футляр. И брали за него довольно недорого. Могу сообщить адрес. Теперь в мусорных ящиках предметов не найдешь. От них остается то же, что от людей, – одни отбросы.

Безумная. К чему вы клоните?

Мусорщик. Зловонные отбросы, графиня. В прежнее время все, что человек бросал, пахло хорошо. То, что называлось вонью от помойки, получалось лишь потому, что там смешивалось все: сардины, одеколон, йодоформ, хризантемы. Это-то и вводило в заблуждение. Но мы, мусорщики, в этом хорошо разбирались. Зимой, в снежную погоду, когда мы совали нос в мусорный ящик, откуда поднимался легкий парок…

Безумная. Я вас спрашиваю, к чему вы клоните?

Певец. Выкладывай все, мусорщик. А не то я ей это спою.

Мусорщик. А вот к чему, графиня… Ладно, будь что будет! Выдам всю правду. Говорю я вот к чему: наш мир на ладан дышит.

Безумная. Что это все значит?

Мусорщик. Графиня, происходит нашествие. Мир больше не прекрасен, мир больше не счастлив – и все из-за нашествия.

Безумная. Какого еще нашествия?

Мусорщик. Вы, графиня, жили как во сне. Когда утром вы решали, что люди прекрасны, две толстые ягодицы на лице у вашей консьержки казались вам прелестными щечками, которые так и хочется расцеловать. А нам эта способность не дана. Вот уже десять лет мы видим, как эти люди валятся на нас, с каждым годом все более уродливые и злые.

Безумная. Вы говорите о тех четырех субъектах, которые топили Фабриса?

Мусорщик. Ах, если бы их было только четверо! Но это целое нашествие, графиня. Раньше, когда вы разгуливали по Парижу, встречавшиеся вам люди были такими же, как вы, это были вы сами. Одетые лучше или хуже, довольные или сердитые, скупые или щедрые, но они были – как вы. Вы, скажем, солдат; встречный – полковник. Вот и все, и это было равенство. Но однажды, лет десять тому назад, на улице, сердце у меня перевернулось: среди прохожих я увидел человека, не имевшего ничего общего с привычными мне людьми. Приземистый, пузатый, в правом глазу наглость, в левом тревога, – словом, не наша порода. Он шел с независимым, но каким-то странным видом – и угрожающим и как бы смущенным, словно убил одного из привычных мне людей, чтобы занять его место. И он-таки убил его. Он был первый. Нашествие началось. С тех пор не было дня, чтобы не исчезал кто-нибудь из прежних моих знакомых и его места не занял вот такой новичок.

Безумная. Какие же они?

Мусорщик. Они ходят с непокрытой головой на улице, а дома в шляпе. Говорят как-то уголком рта. Не бегают, не торопятся. Вы никогда не увидите, чтобы кто-нибудь из них потел от натуги. Собираясь закурить, они постукивают сигаретой о портсигар. И оглушительно, как удар грома. Под глазами у них мешки и морщины, каких у нас не бывает. Кажется, что смертные грехи и те у них иные, чем наши. Женщины у них наши, только одеты богаче и доступнее: они купили манекены с витрин вместе с мехами и, приплатив, оживили их. Это их жены.

Безумная. Чем же они занимаются?

Мусорщик. У них нет никакого ремесла. Встречаясь друг с другом, они шепчутся и передают из рук в руки банковые билеты в пять тысяч франков. Их можно найти около биржи, но они не кричат; у доходных домов, которые назначены на снос, но они не работают; перед грудами овощей на Центральном рынке, но они к ним не прикасаются; у входа в кино, но они смотрят на очередь, а сами не входят. Раньше и съестные припасы и театральные пьесы продавались словно сами собой, словно сами предлагали себя. Теперь же у всего, что едят, на что смотрят, что создается трудом – у вина, у спектаклей, у каждой вещи – есть как бы свой сутенер, который выставляет ее на тротуар и наблюдает за ней, сам ничего не делая. Вот чем они стали, бедная моя графиня. И вот каковы их сутенеры!

Безумная. Ну и что из того?

Мусорщик. А то, что мир теперь полон сутенеров. Они всем заправляют, все портят. Поглядите на торговцев. Они вам больше не улыбаются. Они оказывают внимание только сутенерам. Мясник зависит от сутенера по части говядины, владелец гаража – от сутенера по части бензина, зеленщик – от сутенера по части овощей. Трудно даже представить себе, до чего дошла всеобщая порча. Овощи и рыба получают желтый билет, как проститутки. Уверен, что по части макрели или салата тоже есть свой сутенер. Спросите у Марсьяля – он их знает. На каждом продукте паразитирует свой сутенер. Оттого все и дорожает, графиня. Вы пьете белое вино с черносмородинной настойкой. Из ваших двадцати су два идут сутенеру белого вина, два – сутенеру настойки. По мне, лучше уж настоящие сутенеры, графиня. Им я могу пожать руку. Они хотя бы чем-то рискуют, да и вообще таков уж заведенный порядок: есть женщины, которые настолько же любят своего кота, насколько говядине наплевать на своего. Прошу прощения, Ирма.

Певец. Оставил бы ты Ирму в покое, стервец!

Мусорщик. Вот. Я все выложил. Графиня теперь все знает. Наступает эпоха рабства. Мы – последние из свободных. Но скоро настанет и наш черед. Вы видели нынче эти четыре хари. Певцу придется договариваться с сутенером по песням, а мне с сутенером по свалкам. Иначе нам конец.

Безумная. Фабрис, правда ли то, что рассказывает мусорщик?

Пьер. На самом деле все еще хуже.

Безумная. Ты это знала, Ирма?

Ирма. Да, графиня, – от рассыльного. Теперь надо всего опасаться, даже разговоров. Рассыльный больше не записывает условия пари по телефону.

Певец. Даже воздух стал иной, чем прежде, графиня. Стоит жонглеру забросить свои факелы повыше, они гаснут. Впрочем, может быть, дело не в воздухе, а в бензине.

Мусорщик. У кислорода тоже есть сутенер.

Певец. Голуби теперь не летают, а ходят.

Безумная. Дураки они, и вы тоже. Почему ты не предупредила меня, Ирма?

Ирма. А что вы могли бы сделать?

Безумная. А вот увидим – и сегодня же вечером. Что это вы все расхныкались вместо того, чтобы действовать? Как вы можете это терпеть? Мир, где от восхода до заката ни для кого нет счастья! Где человек не хозяин самому себе! Неужели вы трусы? Раз во всем виноваты ваши палачи, их надо уничтожить, Фабрис.

Пьер. Их слишком много, сударыня.

Безумная. Их четверо, а нас десять. Полицейский нам поможет. Иначе я напишу префекту и нажалуюсь на полицию!

Ирма. Их сотни, графиня. Глухонемой их всех знает: они хотели его завербовать. Они вербуют глухонемых в надежде, что те не могут их предать. Но его они выгнали: наверно, убедились, что он не слепой… Вот послушайте, он читает список.

Мимика Глухонемого.

Ирма (поясняет). Председатели административных советов, уполномоченные, изыскатели, биржевые зайцы, генеральные секретари предпринимательских синдикатов; депутаты от Приморских Альп из комиссии по марокканскому бюджету; патентованные экспроприаторы; господин Дюпла-Вергора, без определенных занятий; господин X., специалист по рекламе, и так далее, и так далее, и так далее.

Пьер. Они все в сговоре между собой и держатся друг за друга. Они связаны друг с другом тесней и прочнее, чем альпинисты веревкой.

Безумная. Тем лучше. Это их и погубит: достаточно заманить их всех в одну западню.

Полицейский. Невозможно, графиня: они очень подозрительны. Мы в Сюрте всякий раз терпим неудачу. Едва к ним подступишься, они тут же изменяют обличье. Доберешься до уполномоченного – он уже председатель, председатель становится почетным председателем, биржевой заяц – маклером, депутат – министром…

Безумная. Что вы мне тут исполняете дуэт из «Мирен», полицейский? Прикрепите им на спину какие-нибудь опознавательные знаки. Где этот идиот-мальчишка, который прикалывает мне на спину афишки?

Пьер. Они сильны: у них золото, и они жадны.

Безумная. Жадны? Тогда им конец! Раз они жадны, значит, наивны. Где делаются неудачные дела? Исключительно в деловом мире. Друзья, у меня уже есть план. Сегодня вечером ты станешь ни в чем не повинным человеком, Фабрис; твой воздух станет упругим, жонглер; твой абсент – свободным от акциза, Марсьяль. А теперь все за работу! У тебя есть керосин, Ирма?

Ирма. Да, чистый, на кухне.

Безумная. Мне нужен мутный и в грязной бутылке. Вы, певец, бегите на улицу Ранелаг и предупредите госпожу Констанс.

Грязный господин (усевшийся за соседний столик). Безумную из Пасси!

Безумная. Это еще что за субъект?

Официант. Весьма зловредный, графиня. Он показывает Ирме мерзкие фотографии и обзывает всех ваших приятельниц безумными.

Безумная. Бегите на улицу Ранелаг и предупредите госпожу Констанс, чтобы она к двум часам явилась на улицу Шайо, но не ко мне, а в подвальный этаж, где хозяин дома разрешает мне отдыхать после обеда. Пусть обязательно придет. Скажите ей, что состоится совещание, от которого зависит счастье всего мира. А она всему миру желает зла, так что прилетит, как на крыльях. И пусть она непременно захватит с собой госпожу Габриэль…

Грязный господин (по-прежнему хихикая). Безумную из Сен-Сюльпис!

Певец. Не разбить ли ему морду?

Безумная. Нет, пусть она остается в целости: иначе его потом не узнаешь. Знаете, как сделать, чтобы госпожа Констанс вам открыла? Позвоните, затем трижды мяукните. Мяукать умеете?

Певец. Лаю я лучше.

Безумная. Устраивайтесь как хотите. И будете вознаграждены: кажется, госпожа Констанс знает наизусть «Прекрасную полячку». Напомните мне об этом вечером: я ее спрошу… Вот и Ирма. Начинайте диктовать, глухонемой.

Ирма (переводя глухонемого). Я слушаю.

Безумная. «Господин председатель», или «Господин директор», или «Господин старшина» – соответствующее обращение выберите применительно к обстоятельствам.

Ирма (переводит). Они все именуют себя председателями.

Безумная. «Господин председатель, если вы желаете убедиться, что в Шайо наличествуют…»

Ирма (переводя). De visu[1].

Безумная. Почему de visu?

Ирма (переводя). Латынь звучит как-то официальнее.

Безумная. Ладно, пусть будет de visu. «…источники нефти, о качестве которой вы можете судить по данному тампону из ваты, пропитанному вышеупомянутой жидкостью…»

Ирма (переводя). De olfactu[2].

Безумная. Да, получается точнее, «…прибудьте немедленно и самым быстрым транспортом, один или в сопровождении ваших компаньонов и сотоварищей, в дом номер двадцать один по улице Шайо. Ирма будет ждать вас у ворот и тотчас же проведет…»

Ирма (переводя). De pede[3].

Безумная. «…к самому месторождению и к достойной особе, являющейся его единственной владелицей».

Ирма. Понятно, графиня. Глухонемой размножит это на гектографе. Я вкладываю в каждый конверт ватку, и все вызовы будут розданы в течение часа.

Безумная. Сколько у вас конвертов, глухонемой?

Ирма. Штук триста пятьдесят. Разошлем только главарям.

Безумная. А кто будет развозить? Только не глухонемой! Из ста конвертов ему в среднем возвращают девяносто девять.

Ирма. Рассыльный, на мотоцикле.

Безумная. На этой вонючей машине? Отличная мысль! Пусть он положит письма поближе к баку с горючим: приманка покажется аппетитней. Я пошла. Мне надо достать для этой церемонии свое красное манто. Рассыльный, мое боа!

Рассыльный. Украденное?

Безумная. Да, то, которое украл у меня этот председатель.

Рассыльный. Я же не нашел его, графиня. Но у меня оставили горностаевый воротник.

Безумная. Горностай отлично подходит к ирису. Это настоящий горностай?

Рассыльный. Вроде бы.

Безумная. Давайте его сюда. Вы, Фабрис, проводите меня. Да, да, вы пойдете со мной. Вы еще совсем бледны. У меня есть старый шартрез. Раз в год я выпиваю по стаканчику, а в прошлом году забыла. Вы его и выпьете.

Пьер. Если могу быть вам полезен, сударыня…

Безумная. Ясное дело, можете. Трудно даже вообразить, сколько всего надо сделать в комнате, куда уже двадцать лет не входил ни один мужчина. Вы разберетесь с цепочкой от жалюзи, я смогу их наконец поднять, и днем у меня станет светло. Потом вы займетесь шкафом, вынете из него зеркало, чтобы на меня больше не смотрела жуткая уродина. Вытащите приманку из мышеловки: пружина слишком туга для меня; к тому же я все равно не могу достать оттуда мышь. Надо еще убить нескольких мух. Это займет у вас вторую половину дня… До скорого, друзья мои! Дело предстоит трудное, все должны быть на посту. Пошли.

Рассыльный надевает на нее воротник.

Спасибо, рассыльный, но это кролик… Вашу руку, Валантен.

Пьер. Валантен?

Безумная. Разве вы не слышали, что пробило час? В это время всех мужчин зовут Валантенами.

Пьер. Вот моя рука, сударыня.

Безумная. Или Валентино, хотя очевидно, что это совсем не одно и то же. Не правда ли, Ирма? Пусть сами выбирают… (Выходит.)

Все рассыпаются в разные стороны.

Ирма (одна). Меня зовут Ирма Ламбер. Я ненавижу все безобразное, обожаю все прекрасное. Родом я из Фюрсака, департамент Крёз. Ненавижу злых, обожаю добрых. Мой отец держал кузницу на перекрестке дорог. Я ненавижу Буссак, обожаю Бурганеф. Он говорил, что голова у меня тверже его наковальни. Иногда мне снится, что он бьет по ней молотом. От нее летят искры. Но не будь я такой упрямой, я бы не ушла из дому и не зажила этой чудесной жизнью. Сперва я попала в Гере, где зажигала лампы в женском лицее: я ненавижу вечер, обожаю утро. Затем в Дэн-на-Ороне, где наметывала рубашки в рукодельне у монахинь: ненавижу дьявола, обожаю Бога. Затем сюда, где работаю судомойкой и по четвергам после обеда свободна: обожаю свободу, ненавижу рабство. Судомойка в Париже – на первый взгляд это просто ничто. Но само слово судомойка – какое оно красивое! И тогда оказывается, что ты – все. И правда, кто больше общается с людьми, чем судомойка? Я и в кухне, и на террасе, не считая того, что иногда заменяю гардеробщика. И я не очень люблю женщин, зато обожаю мужчин. Они-то об этом ничего не знают. Ни одному я еще не говорила, что люблю его. Я скажу это лишь тому, кого полюблю по-настоящему. Многие обижаются на такое молчание. Берут меня за талию и думают, что я не вижу; щиплют меня и думают, что я ничего не чувствую; целуют меня в темных коридорах и думают, что я не замечаю. По четвергам они приглашают меня, приводят к себе. Заставляют пить. Я ненавижу виски, обожаю анисовую настойку. Они задерживают меня, ложатся рядом, – пожалуйста. Но губы мои крепко сжаты. Мои губы не скажут им: «Люблю» – лучше смерть! И они это понимают. Вот почему все они до одного раскланиваются со мной при встрече. Мужчины не любят низости, они обожают достоинство. Они досадуют? Ну что ж, сами виноваты: нечего было лезть к настоящей девушке. И что подумает тот, кого я жду, если он узнает, что я говорила «люблю» тем, кто держал меня в объятиях до него? Боже, как я была права, упорно оставаясь судомойкой! Я знаю, он придет, он уже близко. Он похож на этого молодого человека, которому не дали утопиться. Во всяком случае, когда я смотрю на него, с моих губ уже срывается слово, которое я буду твердить ему до самой старости, будет ли он меня ласкать или бить, будет ли он заботиться обо мне или убьет меня. Он сам это решит. Обожаю жизнь, ненавижу смерть.

Голос из-за сцены. Эй, судомойка!

Ирма (отгоняя от себя грезы). Иду.

Занавес

Действие второе

Полузапущенное подвальное помещение, приспособленное под квартиру, на улице Шайо. Безумная сидит в кресле.

Ирма (докладывая). Канализационный мастер, графиня.

Безумная. Ты его нашла? Слава тебе, Господи! Мы спасены.

Ирма и Глухонемой exeunt[4], как сказал бы последний. Входит Рабочий канализационной сети.

Почему вы держите сапоги в руках, господин канализатор?

Рабочий канализационной сети. Из почтения к вам, графиня.

Безумная. Это вежливость по-американски, господин канализатор. Насчет нее много чего можно сказать. Теперь мужчины извиняются, если подают вам руку, не сняв перчатки. С их стороны несколько самонадеянно воображать, будто их кожа на ощупь приятнее замши. Тем более что руки-то потные. Прошу вас, наденьте сапоги.

Рабочий. Ноги у меня сухие, графиня. Но, во всяком случае, спасибо.

Безумная. Господин канализатор, скольких парижан при виде вас начинает мучить совесть! Они швыряют весь свой мусор и отбросы туда, где вы работаете. Я же этого не делаю и совершенно не причастна к той грязи, которая течет по вашим трубам. Обрезки ногтей я сжигаю, золу рассеиваю по ветру. Вы никогда не поймаете меня на том, чтобы я спускала в канализационное отверстие гнусную бумажку с написанными на ней гнусностями, как это делал на моих глазах некий государственный советник. Я бросаю туда только мои цветы, да и то не совсем увядшие. Если сегодня утром по воде вашего канала плыл арум, то у меня есть веские основания считать, что это был мой. Я полагаю, что сбрасывать свои гадости куда-то под землю ничуть не более достойно, чем освобождаться от них на поверхности ее, и всегда по мере сил старалась, чтобы в канализационных трубах было чисто и хорошо пахло. Если это незаметно, тем хуже!

Рабочий. Тем не менее заметно, графиня. Иногда мы находим там предметы, которые могли быть сброшены туда только из внимания к нам. Иногда это зубная щетка, иногда «Мой кюре у богатых». Все это может пригодиться. Во всяком случае, спасибо за арум.

Безумная. Завтра утром вы получите этот ирис. А теперь к делу, господин канализатор. Ирма позвала вас, потому что я хочу задать вам два вопроса.

Рабочий. К вашим услугам, графиня.

Безумная. Первый не имеет никакого отношения к тому, что меня сегодня занимает. Чистое любопытство. Правда ли, что у вас есть король?

Рабочий. Что вы, графиня! Это очередная выдумка дорожников, которые чинят мостовые. Они про нас невесть что сочиняют. Завидуют нам, что мы ходим под землей, и чего только про нас не рассказывают. Говорят, например, будто существует такая порода девок, которые никогда не выходят на поверхность и обслуживают только канализаторов. Совершенная чушь! Они регулярно выходят раз в месяц. А что мелют об оргиях на гондолах! Или о крысах, которые бегут за человеком, играющим на флейте! И о том, что канализационные трубы ощущают восход и заход солнца, и вода в них краснеет утром и вечером! Правда состоит в том, что четырнадцатого июля мы запускаем фейерверк на взятых в трубы речках Парижа, на Гранд Бательер и Менильмонтанском ручье – в них есть и течение и водопады. Очевидно, одна ракета вылетела через открытый люк, вот и все. Нет, мы, скорее, представляем собой сочетание демократии с аристократией или, как говорится, олигархию. Раз мы празднуем четырнадцатое июля, значит, короля у нас нет.

Безумная. Королевы, значит, тоже?

Рабочий. Разумеется, нет. Что же до клеветы подметальщиков улиц, будто мы устраиваем состязание по плаванью в наших трубах…

Безумная. Я вам верю, господин канализатор, и перехожу ко второму вопросу: у меня осталось мало времени.

Рабочий. Может быть, иногда летом, в особенно сильный зной…

Безумная. Верю вам, верю. Но помните ли, в тот день, когда мы с вами обнаружили этот подвал, вы обещали мне открыть одну его тайну?

Рабочий. Как открывается стена?

Безумная. Да. Сегодня мне нужно это знать.

Рабочий. Это известно только мне одному.

Безумная. Так я и думала. Я знаю три слова, которые открывают все, что можно открыть с помощью одного из них. Я только что испробовала все три, и ничего не получилось.

Рабочий. Вот секрет, графиня. Но строго между нами. (Нажимает на угол плинтуса, часть стены поворачивается на оси и открывает проход, уходящий вниз почти отвесно.)

Безумная. Куда ведет эта лестница?

Рабочий. Никуда. Шестьдесят шесть ступенек, потом площадка, откуда лучами расходятся коридоры, но каждый из них заканчивается тупиком.

Безумная. Я спущусь посмотреть.

Рабочий. И не думайте. Ступеньки устроены так, что спуститься по ним легко, но подняться обратно невозможно.

Безумная. Но вы-то сами поднялись?

Рабочий. Я поклялся никому не открывать, как это делается.

Безумная. Да ведь можно же крикнуть.

Рабочий. Кричать можно сколько угодно. Если отверстие в стене закрыто, нужно из пушки пальнуть, чтобы тебя услышали.

Безумная. Из пушки? Отлично. А не бьет ли в этом подземелье случайно нефтяной фонтан?

Рабочий. Какой фонтан? Там нет даже капли воды. Крыс для еды наловить можно, но наверняка помрешь от жажды.

Безумная. Очень жаль. Мне бы нужен фонтан нефти самого высокого качества. Или пласт самого лучшего угля, антрацита. Или жила чистейшего золота. Или алмазы. Вы уверены, что там их нет?

Рабочий. Там даже грибов нет. Поверьте, я искал.

Безумная. Жаль. А как эта ваша плита закрывается?

Рабочий. Чтобы открыть, трижды нажмите на выступ этого плинтуса. Чтобы закрыть, тоже три раза – на шишечку этой каннелюры.

Безумная. А если я при этом буду произносить отверзающие слова, вреда не будет?

Рабочий. Напротив, только польза.

Появляется Ирма.

Ирма. Госпожа Констанс и мадемуазель Габриэль.

Безумная. Пусть спускаются сюда.

Рабочий. А эта история с прачечной около площади Гренель, будто бы работающей у нас под землей!.. Ах, простите, пожалуйста, сударыня. (Уходит.)

Появляются Констанс, Безумная из Пасси, и Габриэль, Безумная из Сен-Сюльпис. Констанс в белом платье с оборками, в шляпе стиля Марии-Антуанетты с сиреневой вуалью, в высоких шнурованных ботинках. Габриэль, деланно простенькая, в шапочке и с муфтой по моде 1880 года, чрезмерно накрашенная и жеманная.

Констанс. Произошло какое-нибудь чудо, Орели? Нашлось твое боа?

Габриэль. Адольф Берто наконец-то попросил вашей руки? Я в этом не сомневалась.

Орели. Здравствуй, Констанс. Здравствуйте, Габриэль. Спасибо, что пришли.

Габриэль. Вы напрасно говорите так громко, Орели. Сегодня среда. Это один из дней, когда я хорошо слышу.

Констанс. Нет. Сегодня четверг.

Габриэль. Тогда говорите со мной, глядя мне прямо в лицо. Это день, когда я лучше всего вижу.

Констанс (делая вид, что впускает воображаемую собачку). Входи, Дики, и перестань лаять. От тебя оглохнуть можно. Ты увидишь самое длинное боа и самого красивого мужчину в Париже.

Орели. Дело совсем не в моем боа, Констанс, и не в бедняге Адольфе. Речь идет обо всем свете. Садитесь и слушайте.

Констанс. О каком свете? О большом свете? Или полусвете?

Орели. Не шути. Дело очень серьезное. Обо всем мире. Мы вчетвером должны принять решение, которое может изменить его, превратить его в рай.

Констанс. Неужели нельзя было подождать до завтра? Я мыла свои туфли. Перестань, Дики!

Орели. Время не терпит. Я все объясню вам, когда придет Жозефина. А пока попьем чаю.

Габриэль. Я нашла Жозефину на обычной ее скамейке, на Елисейских полях. Ее невозможно сдвинуть с места: бедняжка ждет выхода Карно.

Орели. Очень жаль. Голова у нее отличная.

Констанс. Ладно, мы тебя слушаем. Ты хочешь на коленки к тете Орели, Дики? Прыгай.

Орели. Констанс, дорогая, мы очень любим и тебя и Дики, но положение слишком серьезно, чтобы ребячиться.

Констанс. Ребячиться? На что ты намекаешь?

Орели. Я говорю о Дики. Ты знаешь, здесь ему всегда рады. Мы принимаем его и обращаемся с ним не хуже, чем если бы он был еще жив. Он – воспоминание, принявшее в твоем мозгу совершенно особую форму. Мы с этим считаемся. Но не усаживай его ко мне на колени, когда мне надо говорить с вами о конце света. Его подстилка все еще под шкафом. Пусть идет туда… А теперь слушайте.

Констанс. Значит, ты тоже до этого дошла, Орели? Так же как мой швейцар и нотариус?

Орели. До чего же он дошел, твой нотариус?

Констанс. До того же, до чего и ты: из-за Дики он назвал меня помешанной. Мне пришлось принести чучело Дики, чтобы заткнуть ему рот и доказать, что песик существует. А ты еще говоришь о спасении мира! Мира, где каждое существо, мертвое или живое, вынуждено для утверждения своего бытия представлять мерзкое доказательство в виде своего тела? Такой мир незачем спасать.

Орели. Не надо громких слов! Ты не хуже меня знаешь, что бедняжка Дики для нас только условность, хотя и трогательная. К тому же ты сама делаешь его невыносимым. Когда ты в прошлом месяце ездила к племяннице и поручила его мне, мы с ним прекрасно обо всем договорились. Когда тебя нет, это просто образцовый пес. Не лает. Не ест. При тебе только о нем и слышишь. Ни за что на свете не возьму его к себе на колени.

Габриэль. А вот я готова взять его, Орели. У меня он всегда такой чистенький.

Констанс. Не разыгрывайте умиления, Габриэль. Вы чересчур любезны, чтобы быть вполне искренной. Бывают дни, когда я делаю вид, будто взяла Дики с собой, хотя на самом деле он дома. А вы целуете и ласкаете его, словно он и впрямь здесь.

Габриэль. Я обожаю животных.

Констанс. Вы не должны ласкать Дики, когда его здесь нет. Это нехорошо.

Орели. Но Габриэль имеет право…

Констанс. О, у Габриэль на все права! Вот уже две недели, как она имеет право делать вид, что приводит в наше общество какого-то гостя, которого даже не назвала по имени и который несомненно существует лишь в ее воображении.

Орели. Если ты считаешь, что это не форма существования…

Габриэль. Да не привожу я его, Констанс! Он сам приходит. Наверное, мы ему нравимся.

Констанс. Почему, когда вам кажется, что он входит в комнату, вы не предупреждаете нас, кашлянув или подав какой-нибудь другой знак? Я же предупреждаю вас насчет Дики, а ведь он к тому же лает.

Орели. Но ты же понимаешь, что это у нее иллюзия. Чего тебе еще надо? Замолчи. Я начинаю.

Констанс. Конечно, иллюзия. Но чувствовать, что за тобой наблюдает чья-то иллюзия, тоже достаточно невыносимо, особенно когда тебе неизвестен ни возраст ее, ни пол. Может быть, это ребенок. А я употребляю резкие выражения.

Габриэль. Это не ребенок.

Констанс. Слава богу! Вы его видите сейчас, Габриэль?

Орели. Дадите вы мне говорить? Или у нас получится как на том совещании, когда надо было решать, делать ли уколы кошке Жозефины, и когда, несмотря на все наши усилия, нам даже не удалось затронуть этот вопрос.

Констанс. Так затронем его сейчас. Моя позиция совершенно ясна. Я не дам тебя колоть, мой маленький!

Орели. Ну вот, теперь она плачет. Ну прямо исчадие ада! Из-за нее все сорвется. Перестань реветь. Ладно, я возьму его на колени.

Констанс. Нет, он к тебе и сам не пойдет. Если я – исчадие ада, то ты – воплощенная жестокость! Можно подумать, что я не знаю правды насчет Дики! Ты думаешь, я бы не предпочла, чтобы он был живой и юлил вокруг меня? У тебя есть Адольф, у Габриэль – её птицы. А у меня никого, кроме Дики. Неужели, ты думаешь, я стала бы разыгрывать идиотку, если бы представлять его себе здесь, среди нас, не было необходимым условием для того, чтобы он и впрямь иногда появлялся по-настоящему? В следующий раз я уже не возьму его с собой.

Орели. Не закатывай сцен! Поди сюда, Дики. Сейчас Ирма с тобой погуляет…

Констанс. Нет, нет! Все это ни к чему. Впрочем, я вовсе не приводила его. Так вам и надо.

Орели. Как хочешь. Но не уходите, Ирма, покараульте у двери.

Констанс. Покараулить у двери? Ты меня пугаешь? Что происходит?

Орели. Ты бы уже знала это, если бы дала мне произнести хоть слово. Дорогие мои подружки, сегодня утром, точнее, в полдень…

Констанс. Это же просто увлекательно!

Орели. Помолчи… Сегодня утром, точнее, в двенадцать, благодаря одному молодому утопленнику… Да, пока не забыла! Ты говорила, что знаешь «Прекрасную полячку»?

Констанс. Знаю, Орели.

Орели. Всю?

Констанс. Всю, Орели.

Орели. И могла бы спеть ее хоть сейчас?

Констанс. Да, Орели, но, по-моему, сейчас ты сама уводишь нас в сторону от дела.

Орели. Ты права. Давайте же к делу. Сегодня утром мне стало известно об ужасном заговоре. Шайка бандитов намерена уничтожить Шайо.

Констанс. Всего-навсего? Переселяйся в Пасси. Я всегда удивлялась, почему ты живешь в Шайо. В этом квартале Парижа по вечерам больше всего летучих мышей.

Габриэль. Или в Сен-Сюльпис, Орели. Сейчас в бассейне Фонтана Епископов полным-полно певчих жаб. Это прелестно.

Орели. Но на вас надвигается та же угроза, что и на меня, дурочки несчастные! Обречены и Сен-Сюльпис и Пасси. Вы рискуете быть немедленно выселены и блуждать по Парижу без пристанища, как две старые совы.

Констанс. Почему две? К себе ты это сравнение не относишь?

Орели. Ладно, как три, если тебе так уж хочется.

Констанс. Люблю, когда ты вежлива.

Габриэль. Не понимаю, Орели, зачем людям уничтожать Сен-Сюльпис, когда они сами же его построили?

Орели. Вы слепы и глухи, Габриэль, раз не понимаете, что эти люди, повсюду изображающие себя созидателями, в тайне посвятили себя делу разрушения. Их новейшие здания на самом деле манекены развалин. Возьмите наших муниципальных советников и нанимаемых ими подрядчиков. Все, что они строят как каменщики, они же сами разрушают в качестве вольных каменщиков, франкмасонов. Они строят набережные, разрушая берега, – поглядите на Сену. Строят города, уничтожая деревни, – посмотрите на Пре-о-Клер. Строят Дворец Шайо, разрушая Трокадеро. Они говорят, что сбивают с дома старую штукатурку. На самом деле ничего подобного: я наблюдала их работу вблизи. Своими шаберами и скребками они снимают по меньшей мере несколько миллиметров с самой кладки. Космическое пространство снашивается от их телескопов, время – от их часов. Человечество занимается тем, что сносит все существующее. Я говорю о той части рода человеческого, которую составляют самцы.

Габриэль. Орели!

Констанс. Зачем это слово? Ты же знаешь, Габриэль его не выносит.

Орели. Объясни ей, что это значит.

Констанс. Не стану же я в самом деле рассказывать о своей брачной ночи Габриэль. Она – девица.

Орели. Она знает обо всем этом не хуже тебя. У нее есть канарейки – и самцы и самочки.

Габриэль. Я нахожу, что вы очень несправедливы к мужчинам, Орели. Они великодушны, прекрасны, честны. Я не захотела выйти замуж, но все мои приятельницы говорили, что именно мужчины олицетворяют в семье и нежность и благородство. Муж Берты Карассю владеет даже художественной штопкой.

Орели. Бедняжка моя! До сегодняшнего утра я сама думала так же, но мусорщик открыл мне глаза. Мужчины просто-напросто превращаются в жадных животных. У них уже больше нет сил притворяться. Прежде самый голодный дольше всего не принимался за свою порцию супа за столом. Тот, кому больше всего хотелось в уборную, изображал на лице самую безмятежную улыбку… Простите, Габриэль! Когда я была девушкой, мы с подругами забавлялись тем, что нарочно задерживали их и часами заставляли улыбаться. Теперь они вваливаются в ресторан с жестами людоедов. В мясных они похожи на хищных зверей. В молочных готовы сосать, как грудные младенцы. В зеленных – похожи на кроликов. Они ведут себя так, словно мало-помалу превращаются в животных. Раньше они почтительно брали вас за руку, теперь протягивают лапу.

Констанс. Неужели тебе было бы так противно, если бы мужчины превратились в животных? Я бы, например, была в восторге.

Орели. Так тебя и вижу. Прелестная получилась бы крольчиха!

Констанс. Почему крольчиха? Я бы осталась такой, как есть.

Габриэль. Но ведь мужчины и женщины одной породы, Констанс. Мы изменились бы вместе с ними.

Констанс. А какой в этом был бы смысл? Будь мы молоды, – ну куда ни шло. Воспроизведение рода… Еще раз простите, Габриэль! Но передо мной все же будущее старой женщины, а вовсе не старой крольчихи. К тому же не понимаю, почему мой муж, будь он еще жив, должен был бы превратиться в кролика.

Орели. А ты помнишь, какие у него были резцы? Прямо-таки вылезали наружу.

Констанс. Ты отлично знаешь, что я совершенно не помню Октава. Не стоит об этом говорить.

Орели. Не помнишь даже, как он грыз сельдерей?

Констанс. Ровным счетом ничего. Отлично помню свою золовку и ее вставную челюсть. Помню также зубы ее кобылы. Она всегда улыбалась, и звали ее Хлоя. Октава же начисто забыла. В жизни бывают дни, которые совершенно выпадают из памяти. В один из таких дней я, наверно, чересчур много думала о нем, вот он и попал в провал памяти. Зато как отчетливо помнится мне утро, проведенное в обществе отца Лакордера!..

Орели. Да, да, конечно… Я продолжаю…

Констанс. Что значит это твое «да, да»? Ты не веришь, что отец Лакордер как-то в Тюильрийском саду взял меня на руки и поцеловал?

Орели. Посмотри мне прямо в глаза, Констанс, и со всей честностью раз и навсегда ответь: тебе рассказывали эту историю об отце Лакордере или ты ее действительно помнишь?

Констанс. Теперь ты меня еще оскорбляешь!

Орели. Мы обещаем – не так ли, Габриэль? – что потом опять будем верить тебе на этот счет, но сейчас мы хотим знать правду.

Констанс. Заявить мне, что мои воспоминания обманывают меня, это все равно что сказать тебе, будто твой жемчуг поддельный!

Орели. Он действительно поддельный. Вернее, был таким. Возьми масла.

Констанс. Я говорю тебе не о том, каким он был, а о том, какой он сейчас. Твой жемчуг настоящий? Да или нет?

Орели. Не станешь же ты в самом деле сравнивать жемчуг и воспоминание? Все знают, что и поддельный жемчуг на коже той, кто его носит, постепенно становится настоящим. Но я никогда не слышала, чтобы выдуманное воспоминание превратилось в подлинное даже в мозгу такой ослицы, как ты.

Констанс. Ты становишься сущей тиранкой, Орели! Габриэль права. И среди мужчин бывают настоящие люди. Если ты неспособна их увидеть, предоставь это нам. На улице Турнон один бывший сенатор каждый день раскланивается с Габриэль.

Габриэль. Это правда. Он катит пустую детскую коляску и кланяется мне.

Орели. Не будем терять время. Я продолжаю. Все, что производят эти второсортные люди, тоже продукт второго сорта. Пудру они делают уже не из настоящего крахмала, а из талька, на американский лад. Не сохранись у меня запас ее еще с тысяча девятьсот четырнадцатого года, мне пришлось бы пудрить себе лицо тем, чем присыпают попку детям. Вставные зубы делаются не из настоящих зубов, а из цемента, словно у нас не рот, а мостовая. Туалетная лавандовая вода добывается из угольных брикетов. И можешь быть уверена: с чувствами дело у них обстоит так же, как с производством вещей. Я не решаюсь даже задать себе вопрос, что заменяет им искренность, веру, великодушие. И любовь! Умоляю Габриэль не отвечать на авансы ее сенатора с детской коляской. Пусть он даже последний мужчина в шляпе – я все равно трепещу при мысли о том, чего она от него может ждать.

Габриэль. У него превосходные манеры, уверяю вас… Иногда, здороваясь со мною, он опускается на одно колено.

Орели. Вот именно. Такие субъекты и оказываются потом особенно разнузданными. Он натянет высокие сапоги и станет во весь голос распевать всякую похабщину, отплясывая вокруг вас канкан. Я дрожу при мысли, что это случится не в один из тех дней, когда вы глохнете. У мужчин теперь не бывает хороших манер. На террасах кафе они велят подать себе зубочистки и ковыряют у себя во рту, дорогие мои. Я сама видела, как они вытаскивают оттуда говядину и лук. Почему бы им не завести ковырялки для ушей? Выходной одежды больше не существует. Вместо аптек – бакалейные лавки. Вместо бакалейных лавок – ларьки. Пройди мимо манежа Монтень. Лошади как будто еще остались, но пахнет там бензином, а не конским навозом.

Констанс. Прошу прощения. У колбасников еще висят занавески с рисунком.

Габриэль. Они исчезают, Констанс. На улице Катр-Ван – дюжина кабанят, которые сосут кабаниху у пруда под луной, и глядящий на них олень – они уже исчезли. Теперь там тент с фестонами и инициалами колбасника.

Орели. Не трудитесь возражать Констанс, Габриэль. Она будет спорить именно потому, что согласна с нами.

Констанс. В чем?

Орели. Что делает аптекарь, когда ты вежливо просишь у него настоящей крахмальной пудры?

Констанс. То же, что с тобой: велит мне убираться.

Орели. Когда идет похоронная процессия, кто тебе кажется в ней единственно приличными и достойными людьми?

Констанс. Те, кто на самом деле приличные, – факельщики.

Орели. Что тебе говорит трамвайный кондуктор, когда ты слишком долго ищешь мелочь?

Констанс. Хамит, как сказала бы Габриэль.

Габриэль. Констанс!

Орели. Почему ты запираешься у себя в комнате и не открываешь приятельницам, пока они трижды не промяукают под дверью? Между прочим, мы с Габриэль, наверно, выглядим очень забавно, когда, придя к тебе, изображаем из себя этаких кошечек.

Констанс. А вам совершенно незачем мяукать обеим вместе. Вы поднимаете невероятный шум! Пусть мяучит одна – этого вполне достаточно… А нужно мне это потому, что на свете есть убийцы.

Орели. Но ведь убийцы тоже могут мяукать. И вообще откуда взялись убийцы?

Констанс. И еще потому, что есть воры.

Орели. А почему есть воры? Почему на свете почти все воры?

Констанс. Потому что миром правят деньги.

Орели. Наконец-то. Ты сама это сказала. Вот тут-то мы и добрались до сути дела. Потому что мы живем в царстве золотого тельца. Вы, наверно, не подозревали об этом ужасе, Габриэль! В наши дни люди поклоняются золотому тельцу.

Габриэль. Чудовищно!.. А властям об этом известно?

Орели. Держитесь! Сейчас я вам все скажу. Власти покровительствуют идолопоклонникам, девочки мои! Один молодой человек сегодня объяснил мне, что министры считает правдивыми слова только тех, у кого есть золото. Это как с кредитными билетами: подлинны лишь те, что обмениваются на золото. Теперь, дорогие мои, вы понимаете, почему я собрала вас у себя? Для нас наступило время действовать. Решив образумить мир, мы можем рассчитывать только на таких, как мы сами. Какое средство можешь предложить ты, Констанс?

Констанс. Я знаю одно. Его можно попробовать.

Орели. Уж не напишешь ли ты председателю совета министров?

Констанс. Почему бы и нет? До последнего времени он всегда ко мне прислушивался.

Орели. Он тебе отвечает?

Констанс. Ему незачем отвечать, раз он прислушивается к тому, что я пишу. Мы можем предупредить его пневматичкой. Этим способом я известила его, что у папского нунция нет холодильника. И в течение двух дней нунций его получил.

Орели. А он послушался тебя, когда ты написала ему, чтобы он аннексировал Люксембург?

Констанс. Нет, и я узнала – почему. Он уже дал определенные обязательства.

Орели. Может быть, он тоже дал их за золото… А что предложите вы, Габриэль?

Констанс. Ты же знаешь Габриэль. Она предложит посоветоваться со своими потусторонними голосами.

Габриэль. Вот именно. Я спрошу у них совета, и вечером мы встретимся снова.

Орели. На это у нас нет времени, и к тому же голоса Габриэль никогда не были настоящими голосами.

Габриэль. Как вы смеете говорить такое, Орели!

Орели. А откуда они теперь исходят, ваши голоса? По-прежнему из швейной машины?

Габриэль. Нет, из грелки. Это гораздо лучше. Таким образом, мне не приходится отпарывать подкладку и снова подшивать ее на машине. Надо сказать, что сейчас голоса не сообщают ничего утешительного. Вчера они настоятельно требовали, чтобы я выпустила на волю канареек: «Выпустите их! Выпустите их!». А то, что они говорили сегодня утром, как-то связано с откровениями Орели: «Париж… Беда!.. Париж… Беда!».

Констанс. А вы их выпустили?

Габриэль. Они не хотят вылетать из клетки, хотя дверцы открыты.

Орели. Какие же это голоса! Говорящие предметы – дело вполне обычное. По тому же принципу работают грампластинки: человек так долго говорит перед ними, что они издают эхо. Но это еще не значит, что с ними можно советоваться. В таком случае мы оказались бы не умней идиотов, занимающихся столоверчением. Нет, решение гораздо проще и зависит только от нас.

Констанс. Ну еще бы! Раз ты оказываешь нам честь посоветоваться с нами, значит, решение твое уже принято.

Орели. Угадала. У меня есть план. Нужно было выяснить, кто виновники зла. Сегодня утром я это узнала.

Констанс. Кто же они?

Орели. Не важно. Полный список их имен и должностей я получила от глухонемого. Затем надо было устроить так, чтобы все они собрались в одном месте.

Констанс. Согнать их в одно место? Как дичь?

Орели. Именно как дичь. У меня записаны все их адреса, и я нашла приманку. Все они, без исключения, будут здесь в течение ближайших пятнадцати минут.

Габриэль. Господи, что же вы станете с ними делать?

Орели. Вы здесь именно для того, дорогие мои, чтобы раз навсегда решить этот вопрос. Слушай внимательно, Констанс. Пораскиньте умом, Габриэль. Те, кто порождает на земле голод, крадет наши боа, подготовляет войны, кто получает комиссионные, устраивает себе назначения на ответственные места, не имея дипломов, и развращает молодежь, соберутся здесь, в этом помещении. Имеем мы право уничтожить их всех разом? Если вы согласны, я знаю способ…

Габриэль. Убить их?

Орели. Навсегда изъять их из этого мира.

Констанс. Намерение у тебя прекрасное. Но есть ли у нас право на это? Спроси сперва у своего исповедника.

Орели. Однажды, когда я призналась аббату Бриде на исповеди, что хотела бы убить всех злодеев, он мне сказал: «Не отказывайте себе в этом, дочь моя. Когда вы решитесь, я сам вложу вам в руки ослиную челюсть Самсона».

Констанс. Он это говорит так, на ветер. Прижми его к стене. А как ты намереваешься осуществить свой план?

Орели. Это уж мой секрет.

Констанс. Убить их не так уж трудно. Но смерть должна быть такой, чтобы не осталось следов. Даже если через друзей ты раздобудешь калильную печь или целый бассейн соляной кислоты, ты, надеюсь, не воображаешь, что их так легко будет туда загнать? Мужчины – ужасные неженки. Они будут отбиваться, как черти.

Орели. Это уж моя забота.

Констанс. Хуже всего, что мы в любом случае рискуем наказанием, когда обнаружится их исчезновение. Жаль, что здесь нет Жозефины! Она в свойстве с адвокатом Лашо и наизусть знает весь уголовный кодекс.

Орели. Никто ничего не заметит. Когда у тебя гноится пузырчатый лишай, ты квохчешь, как курица. А помнишь ты о нем, когда он проходит? Мир в целом болеет так же, как отдельный человек. Едва болезнь исчезает, как в нее перестают верить. Пройдет закупорка вен души, сердце перестанет задыхаться, все станут добрыми, порядочными, честными, небо очистится – и все тут! Впрочем, благодарны мне будут не больше, чем ты – изобретателю бальзама от лишая. Я уверена, ты ему ни разу не написала.

Габриэль. Подумайте хорошенько! Смерть – дело серьезное.

Орели. Смерть человека стоит столько же, сколько он стоил при жизни. Смерть ничтожества – ни гроша.

Габриэль. Заклеймить их каленым железом, отрезать им ухо, на худой конец! Но убить – это многовато.

Орели. А чем вы их заклеймите? Своими формочками для вафель? Нет, дорогие. Единственное мое средство от них – смерть. Согласна, Констанс?

Констанс. Сперва один вопрос. Он сейчас здесь, Габриэль? Да или нет?

Орели. Что тебе еще в голову взбрело?

Констанс. Я спрашиваю Габриэль, видит она в данный момент своего гостя?

Габриэль. Я не имею права сказать вам это.

Констанс. Вы его видите. Я в этом убеждена. Вот уже минуту вы оживленно болтаете, жеманничаете. Но уверяю вас, ему это не так уж приятно. Вы гораздо обаятельнее, когда держитесь просто.

Орели. Да тебе-то что, видит она его или нет?

Констанс. А то, что я теперь слова не вымолвлю. Я считала твердо условленным, что встречаться мы всегда будем без посторонних и что каждая из нас оставит дома свои причуды и своих гостей.

Орели. Но ты же приводишь с собой Дики?

Констанс. При чем тут Дики? Во всяком случае, я отказываюсь принимать такое важное решение и голосовать за смерть хотя бы одного человека в присутствии постороннего лица, даже если это лицо не существует.

Габриэль. Вы не слишком любезны, Констанс.

Орели. Ты с ума сошла, что ли? Неужели ты настолько ограниченна, что думаешь, будто, находясь вместе, без посторонних, мы совсем одни? Неужели ты считаешь нас настолько нищими духом или настолько впавшими в детство, что из миллионов существ, иллюзорных или реальных, но жаждущих общения и беседы, ни одному не пришлось бы по душе наше общество?.. И скажу тебе, Констанс, что перестану тебя уважать, если ты впредь не будешь говорить так, как будто тебя слышит весь свет, весь мир, населенный реальными или нереальными существами. Твои теперешние разговоры – чистое лицемерие!

Габриэль. Браво, Орели!

Констанс. Орели, ты же знаешь…

Орели. Я знаю, что, когда мы собираемся вместе, это знак для них. Мы даем им понять, что в сутолоке и маскараде этого мира есть, во всяком случае, маленький кружок, где их примут приветливо и где им будет покойно. А они это отлично знают и пользуются этим. Не каждый день удается им раздобыть себе сумасшедшую старуху, которая позабавит их своими россказнями о Дики. Но ты об этом даже не подозреваешь. Для тебя мы – одни. Чьи-то руки касаются наших рук, наших волос, сдвигают твой парик, а для тебя мы – одни. Окно само распахивается, когда нам становится слишком жарко, я нахожу в буфете холодные сливки, которые никто туда не ставил, все равно мы – одни. Когда на днях ты запела «Колинетту», чей-то бас стал подпевать тебе с середины комнаты: нет, мы – одни!

Констанс. Орели, ты отлично знаешь, что у меня…

Орели. У тебя, у тебя, но только не здесь! Вечно ты тщеславишься! У тебя их так много, что они просто теснятся в комнате. Ты не только одержима видениями, ты еще близорука. Ты воображаешь, что они у тебя завсегдатаи. Скрипнула половица – значит, они танцуют во главе с самой Тальони. Ты стоишь в ночной рубашке и видишь свое отражение в зеркальном шкафу – это Лакордер. Ты забыла в ящике мешок с пересохшим уже черносливом – это их подарок тебе на день рожденья. Иногда я недоумеваю, уж не впрямь ли ты одна из тех женщин, которые живут среди призраков. Мне очень жаль, что Габриэль видит, как ее гость присутствует при этой сцене, но у меня уже давно нет сил сдерживаться: вот-вот лопну…

Габриэль. Он ушел.

Орели. Ну вот, ты довольна? Итак, раз уж тут, кроме нас, никого нет, ответь наконец! Ты согласна?

Констанс. Зачем тебе мои советы, раз ты меня так презираешь?

Орели. Сейчас скажу. И ты узнаешь также, почему именно тебе я даю лучший кусок сладкого пирога и свой лучший мед. Если рассердишься, что ж, тем хуже. Дело в том, что, когда ты приходишь ко мне, я вижу не тебя с твоим Дики. Не усмехайся: уверяю тебя, это правда. Ты входишь с другой Констанс, похожей на тебя, как близнец, с той лишь разницей, что она молода, красива и не пытается блистать, а тихо садится в уголок и нежно глядит на меня. В тот день, когда ее с тобой не будет, можешь не приходить. Этой скромной Констанс я и предлагаю пирожные, которые ты поглощаешь; мнение этого ангела я и прошу тебя сообщить мне своим грубым и хриплым голосом.

Констанс. Прощай. Я ухожу…

Орели. Сядь на место. Мне нужно, чтобы другая Констанс осталась здесь.

Констанс. Ни за что. Ты слишком несправедлива. Я увожу ее… Прощай!

Ирма (докладывает). Госпожа Жозефина…

Габриэль. Мы спасены!

Жозефина, Безумная из Конкорд, величественно входит в наряде – отчасти парадном, в духе президента Фальера, отчасти похожем на облачение католического священника. На голове у нее белая шляпа в виде чепца, с пышной оборкой.

Жозефина. Дорогие мои…

Орели. Жозефина, про выход Карно ты расскажешь нам в другой раз. Сейчас нет времени.

Жозефина. Правильно. Он и не выходил.

Орели. Поскольку его убил Казерио в Лионе в тысяча восемьсот девяносто четвертом году, ты рискуешь прождать довольно долго.

Жозефина. Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? Каким образом это может помешать его выходу? Казерио гильотинировали, однако он каждый понедельник прогуливается перед кафе Мариньи.

Орели. Да уж, мы действительно доверяем твоему суждению, Жозефина, раз не обращаем внимания на твои чудачества и спрашиваем у тебя совета. Вот в двух словах суть дела. Ты в родстве с мэтром Лашо, поэтому тебе легче во всем разобраться и дать ответ. Представь себе, что в этой комнате собраны все преступники мира. У тебя есть способ уничтожить их на веки вечные. Имеешь ли ты на это право?

Жозефина. Разумеется. Почему бы нет?

Орели. Браво!

Габриэль. Но, Жозефина, их же так много!

Жозефина. Много? Это-то и прекрасно. Уж если уничтожаешь, надо уничтожать в массовом масштабе. Вспомните архангелов. Или военных. Прецедентов сколько угодно. Не будем углубляться в историю и вспоминать всемирный потоп, но я вот, например, уроженка Пуатье, а именно в этот город Карл Мартелл согнал всех арабов и раскроил им башку. Любое сражение строится на том же принципе: согнать всех врагов в одно место и перебить их. Если убивать их по отдельности, на дому или на работе, это будет настолько утомительно, что под конец рукой махнешь. Иногда люди недоумевают, для чего придумали всеобщую воинскую повинность. Именно для этого. Прежде я о таких вещах не думала, но мысль превосходная. Поздравляю тебя, Орели.

Габриэль. Тогда я согласна.

Жозефина. А ты не могла бы подождать до завтра, Орели? Я постаралась бы привести сюда зеленщика с Цирковой улицы: он мне нахамил.

Орели. Очень жаль, но все уже готово.

Жозефина. Тогда, прежде чем действовать, надо выполнить одно непременное условие. У них есть адвокат?

Орели. Адвокат?

Жозефина. Ну да. Лицо, которому надлежит защищать их, пытаться доказать их невиновность. На этот счет закон совершенно категоричен. Приговор не может быть вынесен до выступления адвоката.

Орели. Клянусь тебе, они виновны!

Жозефина. Орели, каждый обвиняемый имеет право на защиту. Даже животные. Помнишь пса из Монтаржи? Перед потопом Бог дал Ною возможность защищать обреченное человечество. Говорят, бедняга заикался. Результат тебе известен. Что касается Казерио, то его защищал мэтр Лебика́. Замечательно защищал. Результат, впрочем, был тот же. Так что ты ничем не рискуешь.

Орели. Я не могу настораживать их. Малейшее подозрение, и они улетучатся.

Жозефина. Назначь адвоката от суда. Пусть выскажется в их отсутствие. Если он тебя не убедит, вынесешь приговор заочно.

Орели. Я не знаю ни одного адвоката.

Жозефина. Мэтр Лебика́ уже умер: выступая в суде, он машинально проглотил капсулу с эвианской водой. Одно это уже доказывает, какой пламенный он был оратор. Но когда у меня были неприятности из-за топки камина, я обращалась к некоему Педузу, ходатаю по делам. В данном случае это самое подходящее. Он добился, что издержки взыскали с меня, хотя все свидетели и даже сам домовладелец были на моей стороне. Я могу его разыскать. Мой внучатый племянник Лашо имеет связи в судейском мире. Он хорошо знает Греви.

Орели. У нас в распоряжении всего десять минут, Жозефина. Всего десять.

Констанс. К тому же Греви умер.

Орели. Если ты начнешь поминать при Жозефине покойных президентов республики, спору не будет конца.

Габриэль. Они идут, Жозефина! Они сейчас придут.

Жозефина. Тогда возьми в защитники первого попавшегося прохожего. Защита вроде крещения: она необходима, но осуществлять ее может любой человек. Даже заика, как я уже говорила. Адвокат убийцы Ландрю был карликом. Когда он начал свою речь, председатель суда Равель сказал ему: «Мэтр Берте, выступать в суде надо стоя». Ландрю очень смеялся. Вели Ирме привести сюда кого-нибудь.

Входит Ирма.

Орели. На улице есть кто-нибудь, Ирма?

Ирма. Только полицейский и наши друзья, графиня. Они почуяли, что запахло скандалом, и явились вам помочь.

Жозефина. Полицейского нельзя. Он давал присягу и осуществлять защиту в суде не может.

Габриэль. Полагаю, что глухонемой тоже; при таких защитниках дело может быть передано на вторичное разбирательство.

Орели. Здесь ли мусорщик, который говорил сегодня утром?

Ирма. Здесь. И все еще говорит. Только его и слышно.

Орели. Приведи его сюда.

Ирма уходит.

Констанс. Не опасно ли возлагать защиту всех этих богачей на мусорщика?

Жозефина. Отличный выбор! Лучше всего защищает убийцу такой адвокат, который сам и мухи-то не убьет. Лучше всего защищает вора кристально честный человек. Развратника Солейлана защищал мэтр Перрюш, а он был девственник. И он спас подзащитного. Только такие и добиваются оправдания!

Орели. Но нам не нужно, чтобы их оправдали!

Жозефина. Поздно. Процесс уже начался. Ты сама этого хотела.

Входит Мусорщик в сопровождении Ирмы. За ним появляются прочие статисты – Жонглер, Продавец шнурков и другие.

Мусорщик. Привет, графиня! Сударыни, общий привет!

Орели. Господин мусорщик, Ирма ввела вас в курс дела?

Мусорщик. Да, графиня. Я должен защищать эксплуататоров, банкиров.

Жозефина. Вы их достаточно хорошо знаете, чтобы защищать?

Мусорщик. Еще бы мне их не знать! В течение трех лет я каждый день проходил мимо дома Бэзила Захарова. В мусорном ящике сплошь цветы. Хозяина я никогда не видел, но на всех окнах – жардиньерки с красными цветами. Еще бы мне их не знать! Я не знаю их названий, но они у меня перед глазами.

Констанс. Это герань.

Мусорщик. Вполне возможно.

Констанс. Чрезмерно богатые люди обожают цветы. Это, между прочим, смягчающее обстоятельство.

Мусорщик. Вы находите?

Жозефина. Не подсказывай защитнику никаких доводов, Констанс.

Орели. А вам не противно брать на себя защиту этих бандитов?

Мусорщик. Я даже предложу вам один ход, который все упростит.

Орели. Руководи судебными прениями, Жозефина.

Мусорщик. Я буду говорить не как адвокат, а прямо от лица нефтепромышленника. Так мои аргументы приобретут больше силы, зазвучат убедительней.

Орели. Да нет же, нисколько!

Жозефина. Очень разумное предложение. Принимается.

Мусорщик. Какое у меня состояние?

Орели. Определите сами. Несколько миллиардов.

Мусорщик. Я крал? Убивал?

Орели. Вы вполне на это способны.

Мусорщик. У меня есть жена? Любовница?

Орели. И та и другая. Как у всех.

Мусорщик. Тем лучше. Так будет даже удобнее. Поехали!

Габриэль. Выпьете чаю, мэтр?

Мусорщик. А чай – это вкусно?

Констанс. Очень полезно для голоса. Русские только чай и пьют. Они самый болтливый народ в мире.

Мусорщик. Ладно, чай так чай.

Жозефина. Все прочие могут подойти ближе. Суд заседает при открытых дверях. Дай-ка мне твой звонок, Орели.

Орели. А если мне нужно будет позвать Ирму?

Жозефина. Ирма будет находиться при мне. Если она тебе понадобится, то сама себя позовет. (Звонит.) Мы вас слушаем. Присягайте.

Мусорщик. Клянусь говорить правду, всю правду, только правду.

Жозефина. Что вы несете? Вы же не свидетель, вы адвокат! Ваша обязанность, напротив, состоит в том, чтобы прибегать к любой хитрости, ко лжи, к клевете, только бы выгородить подзащитного.

Мусорщик. Отлично. Все понял. Клянусь.

Жонглер. Будьте уверены, сударыня, он маху не даст: заговорит вам зубы так, что мое почтенье!

Продавец шнурков. Он врет почем зря. Сделал Ирме предложение, а между тем уже состоит в браке.

Мусорщик. Я могу развестись. Если бы в канцелярии суда с меня не требовали сорок пять франков пошлины…

Жозефина (звонит). Замолчите!

Мусорщик. Между тем если уж кто-нибудь имеет право на юридическую помощь…

Жозефина. Мы вас слушаем…

Мусорщик. Милостивые государыни, перед этой избранной, изысканной аудиторией…

Жозефина. Без подхалимства, пожалуйста. Что с вами, Габриэль?

Габриэль. А святой Ив? Он не обратился к святому Иву!

Мусорщик. К святому Иву? Зачем?

Габриэль. Он же покровитель адвокатов. Вы рискуете онеметь.

Жонглер. Этот ничем не рискует, сударыня.

Жозефина. В суде обращение к святому факультативно, Габриэль. Задавай вопросы, Орели.

Орели. Господин мусорщик… Ах, простите. Я буду называть вас «председатель», согласны? Это общепринятый термин.

Мусорщик. Как вам угодно, графиня.

Орели. Председатель, известно ли вам, в чем вы обвиняетесь?

Мусорщик. Совершенно неизвестно. Я веду честную жизнь, нравственность моя безукоризненна, руки чисты.

Продавец шнурков. Ничего в руках. Ничего в карманах. Он, вылитый он.

Орели. Вы наглый лжец.

Констанс. Надеюсь, ты не собираешься в самом деле оскорблять его? Он лжет по твоему же приказу.

Орели. Замолчи. Ты, видимо, ничего не поняла… Вас обвиняют в том, что вы обожаете деньги.

Мусорщик. Обожаю деньги? Боже мой, нет! Я обожаю оргии, бросаюсь в них очертя голову, обожаю игорные заведения, обожаю герань, но только не деньги.

Орели. Герань? Видишь теперь, какую ты сделала глупость, Констанс? Упомянув про цветы, ты сама нашла для него смягчающее обстоятельство!

Жозефина. Не уклоняйтесь в сторону. Отвечайте прямо на вопрос.

Мусорщик. Уж конечно отвечу. Милостивые государыни, перед этой избранной, изысканной аудиторией…

Орели. Обожаете вы деньги? Да или нет?

Мусорщик. Деньги, графиня? Увы, это они меня обожают. Это они вырвали меня из лона весьма почтенного семейства в Пре-Сен-Жерве: я, видите ли, нашел в мусорном ящике слиток золота весом в десять кило, хотя, уверяю вас, ничего подобного не искал. Меня гораздо больше устроило бы найти там пару старых подошв. Когда же я скупил за этот слиток весь район Кремль-Бисетр, деньги сами автоматически подняли стоимость моих земельных участков с пяти франков до четырех тысяч за квадратный метр. Они же, когда я перепродал эти участки, вынудили меня купить сахарные заводы департамента Нор, универмаг «Бон Марше» и сталелитейные заводы Крезо. Деньги – это воровство, жульничество, я их ненавижу, это не мой хлеб, но они любят меня. Видимо, во мне есть привлекающие их качества. Они не любят изящных манер, а я вульгарен. Они не любят ума, а я совершенный идиот. Они не любят людей увлеченных, а я законченный эгоист, всегда увлекаюсь только самим собой. Вот они и не выпускали меня из своих когтей, пока я не дошел до сорока миллиардов. Теперь они вообще меня уже не выпустят. Гордиться этим не приходится, но ничего не поделаешь.

Орели. Великолепно, мусорщик. Вы всё поняли.

Мусорщик. Бедняки сами ответственны за свою бедность. Вот пусть и страдают от последствий. Богатые же нисколько не виноваты в том, что обогатились.

Орели. Отлично. Продолжайте в том же духе. Еще немного, и вы достигнете совершенства в гнусности… А почему, председатель, вы не хотите расстаться с этими деньгами, если так стыдитесь их?

Мусорщик. Я? Я не хочу?

Жонглер. Еще как не хочешь! Да ты медного гроша глухонемому не дашь.

Мусорщик. Я не хочу с ними расстаться? Какое заблуждение! И какая несправедливость! Какой позор выслушивать подобные обвинения перед столь избранной, столь изысканной аудиторией! Но уверяю вас, графиня, все обстоит совсем по-иному. Я целыми днями только и делаю, что стараюсь от них отделаться. У меня есть пара желтых ботинок, я покупаю пару черных. У меня есть велосипед, я покупаю автомашину. У меня есть жена…

Жозефина. Ближе к делу!

Мусорщик. Я встаю с рассветом и иду распределять свои дары по мусорным ящикам. Могу даже представить свидетелей. Им достаточно один раз прогуляться со мною. Я выписываю цветы с Явы, где их приходится срывать, стоя на спине слона, и снимать так, чтобы не попортить, не то я сразу же уволю слоновожатых! Самое трудное для нас, богачей, – это не иметь денег. Они нас уже не отпускают. Если на скачках я ставлю на самую последнюю клячу, она вылетает вперед, оставляя всех других далеко позади себя. Покупая лотерейный билет, я выбираю самый несчастливый номер, а на него-то и падает выигрыш. То же самое с моими драгоценными камнями, с моим золотом. Каждый раз, когда я бросаю бриллиант в Сену, он возвращается ко мне в желудке плотвы, которую подает мне к столу метрдотель. Десять бриллиантов – десять рыбешек. Не освобожусь же я от своих сорока миллиардов, подав какие-нибудь гроши глухонемому?! В чем же тогда мое преступление?

Констанс. Тут он вроде прав.

Мусорщик. Ведь правда, сударыня? Наконец-то нашлась хоть одна с понятием. Я пошлю вам целую охапку цветов, как только буду оправдан. Какие вы предпочитаете?

Констанс. Розы.

Мусорщик. В течение пяти лет я буду ежедневно присылать вам огромный букет. Это мне по средствам.

Констанс. И еще амариллисы.

Мусорщик. Совсем мой вкус… Тогда будем чередовать. Записываю название.

Продавец шнурков. Врет он насчет цветов. Он их терпеть не может.

Жозефина. Не перебивайте. Он терпеть их не может как мусорщик, но любит как нефтепромышленник.

Продавец шнурков. Я только хотел сказать, что он за тип.

Мусорщик. Да, эта дамочка права. Дам ли я глухонемому двадцать су, двадцать франков, двадцать миллионов… – как видите, я говорю без обиняков, – это не избавит меня от тысячи миллионов, помноженной на сорок, не правда ли, сударыня? Впрочем, бедняки это отлично понимают. Сегодня утром я принял от мусорщика сто франков, которые он нашел под моим столиком. Он не протестовал. Значит, все понял.

Продавец шнурков. Просто он отъявленный кретин.

Мусорщик. Пожалуйста, не ругай мусорщиков: я здесь не для того, чтобы их защищать. Но если бы люди знали, какие сокровища благородной изобретательности, неподкупного разума, непонятного мужества…

Жонглер. И чистоты раз в году. От него же смердит, сударыня!

Жозефина. Тихо! К делу, председатель.

Мусорщик. Перехожу, перехожу. Если я играю на бирже…

Орели. Вот именно. Поговорим о бирже. Зачем вы продали акции Нижней Амазонки по тысяче, а потом за неделю снизили курс до тридцати трех?

Мусорщик. Все по той же самой причине – чтобы угодить вам, графиня. Угождать дамам – цель моей жизни. Я продал для того, чтобы избавить от денег тех, кто их имеет.

Орели. В этом вы преуспели. Но я уверена, что вы скупили их все до одной по тридцать три, а потом они снова поднялись до тысячи.

Мусорщик. До двадцати тысяч. На это я купил замок в Шенонсо и розарий в Бур-ла-Рэн…

Певец. Навозную кучу!

Мусорщик. На это я субсидировал «Ритц». На это я содержу двенадцать своих танцовщиц…

Орели. Мерзкая вы личность, председатель. Надеюсь, все двенадцать вам изменяют?

Мусорщик. Ошибаетесь, ошибаетесь! Что значит изменить кому-нибудь? Это значит покинуть его ради другого. Но я владею всей Оперой. Мои двенадцать танцовщиц могут изменить мне с двенадцатью танцовщиками, с главным администратором, с машинистами, с английским рожком. Но они тоже моя собственность. Это все равно что изменять мне со мною самим. Мне от этого ни тепло, ни холодно.

Орели. Какая гадость! Надеюсь, вы не понимаете, Габриэль?

Габриэль. Чего?

Орели. Того, что он радуется изменам своих танцовщиц. Впрочем, по его физиономии видно, что у него их не только двенадцать.

Мусорщик. Я обладаю всеми женщинами. Деньги дают тебе всех женщин, исключая, разумеется, присутствующих. Худых получаешь за печеночный паштет, полных – за жемчуг. Несговорчивых я заворачиваю в норковую шубу, и, отбиваясь, они находят способ просунуть руки в рукава. Той, что быстро уходит от меня, я кричу вслед, что у нее будет собственный роллс-ройс, и она тотчас же переходит на мелкие шажки, ногу ставит плотно к ноге. А нога-то маленькая. Остается только сорвать плод.

Продавец. Ну и гадина!

Мусорщик. И так с любой. Ирма тоже не исключение.

Жонглер. Берегись! Ирма надавала тебе хороших пинков, когда ты был еще мусорщиком.

Мусорщик. Но проглотит меня в качестве миллиардера!

Орели. Ну и что? Вы еще колеблетесь, Габриэль? Это же циник! Вот до чего доводят деньги.

Габриэль. Да, это действительно ужасно!

Мусорщик. Вот до чего доводят деньги, но в чем вы их вините? Они же воплощенная честность. Те, у кого нет денег, но кто при этом делает дела, считаются бесчестными дельцами. А раз бесчестным называют дельца, не имеющего денег, значит, деньги не порок, но добродетель. Когда в дело вложены деньги, рабочие получают заработную плату, сырье берется доброкачественное. Возьмем, к примеру, консервное производство. Если у фирмы с самого начала есть деньги, любые банки, даже из-под тунца, которые приходится открывать ножом, годятся для вторичного использования. И фирма скупает их у мусорщиков за хорошую цену!

Орели. А нефть? С самого начала заседания суда вы избегаете говорить о нефти.

Мусорщик. Я не говорю о нефти, как не говорю об угле, хлопке и бананах. Все это принадлежит мне. А я не люблю говорить о себе. Не говорю я и о резине. Все, что я сейчас сказал об использованных консервных банках, я скажу и о старых автомобильных камерах. Если они – производство богатой фирмы, то способны послужить и в таком виде, да еще как! Спорту – купальщикам на Марне. Нации – в качестве надувных подушечек на кресла чиновников. Любви – как резина для дамского корсета. Ах, друзья мои, чтобы по-настоящему понять, что такое деньги, достаточно сравнить, как выглядит десятифранковый билет рядом с двумя пятифранковиками. Все вы со мной согласны, вы, уважаемые дамы, тоже, а если скажете нет, значит, просто морочите мне голову. Да здравствуют деньги, дорогие мои сотоварищи! Пью этот чай за их здоровье… Боже, какая гадость!

Орели. А каковы ваши планы, если вы обнаружите в Шайо нефть, которую ищете?

Мусорщик. Покупаю замок Шамбор. Он самый большой. Беру на содержание также танцовщиц Комической оперы. Так оно веселей. Сейчас лошади мои годятся только для скачек по ровной местности. Я заведу лошадей для скачек с препятствиями. У меня есть только картины, писаные на полотне; теперь накуплю картин, писаных на досках, писаных на мраморе, – оно прочней. Куплю Ирму!

Жозефина. Что это ты все время ерзаешь, Констанс?

Орели. Хочешь задать вопрос этому гнусному типу?

Констанс. Да, я хочу знать, как восстанавливают порожние консервные банки. У меня как раз две освободились.

Мусорщик. Дайте мне, я их обработаю автогеном.

Жозефина. Не вмешивайся, Констанс, дождись конца заседания. Ты исключена из числа участников процесса: обвиняемый подкупил тебя своими цветами.

Жонглер. А сам он в них ничего не смыслит, сударыня. Спросите у него название цветка, что приколот у вас к корсажу. Он не ответит.

Орели. Прекрасная мысль! Сейчас мы проверим его искренность. Подойди поближе, Сибилла.

Цветочница подходит.

Покажи ему свои цветы, один за другим. Если он хоть раз ошибется, можно считать дело законченным, не так ли?

Сибилла. Этот?

Мусорщик. Спасибо, красотка!

Цветочница. Не трогайте! Скажите, как он называется.

Жонглер. Вот именно – как?

Мусорщик. Ни за что отвечать не буду. Спрашивать у меня название цветка то же, что спрашивать у меня имя любой из моих танцовщиц. Это мои танцовщицы – вот и все. Я вдыхаю аромат цветка. Я целую танцовщицу. Моя танцовщица. Мой цветок. И плевать мне, как их называют.

Продавец шнурков. Экий подонок!

Орели. Мне кажется, судоговорение тем самым закончено, не правда ли, друзья? Он не знает названия камелии. Следовательно, деньги и впрямь главное зло мира.

Ропот, враждебный адвокату.

Будешь ставить на голосование, Жозефина?

Мусорщик. Как так закончено? Я член двухсот семейств. А для члена двухсот семейств никакое дело никогда не бывает закончено.

Жозефина. Приказываю вам замолчать. Слушание дела закончено.

Мусорщик. Для членов двухсот семейств не существует ничьих приказов. И законов тоже. Вы нас не знаете! Дюраны по ночам рыбачат со взрывчаткой. Дювали – и мужчины и женщины – летом купаются где угодно нагишом, даже в бассейнах на площади Конкорд, если им вздумается. Если автоинспектор составит на кого-либо из Малле протокол за отсутствие номерного знака на их двухместном велосипеде, инспектора увольняют, и так далее. На футбольном поле ни один вратарь не осмелится остановить кого-нибудь из Буайе. Члены двухсот семейств, сударыни, могут повернуться задом – им все равно улыбаются, их все равно целуют, словно они повернуты к вам лицом. Их целуют в зад. Не то чтобы они чванились, но задолизы сами этого требуют. Потому-то я и хочу жениться на Ирме. Она ведь тоже к ним принадлежит. Она из Ламберов. Ты еще полюбуешься на наших деток, Ирма. Их и подтирать не придется: задолизы будут тут как тут. (Хватает Ирму.)

Все прочие приближаются.

А вы все посмейте хоть пальцем меня тронуть! Узнаете, что такое ордер на арест, где остается только вписать фамилию, что такое галеры, что такое железная маска. Двести семейств – они не злые. Если на них нападают, они защищаются. Таков их девиз. К сведению укротителей и укротительниц.

Продавец шнурков. И берегись вшей!

Орели. Это шантаж?

Мусорщик. Нет. Только предупреждение.

Орели. Это шантаж. Слышишь, Жозефина?

Жозефина. И, кроме того, оскорбление суда. Закрываю заседание. Тем более что мне надо присутствовать на авеню Елисейских полей при проезде одной особы, которая никого не ждет…

Орели. Довольно, вы, зловещая личность! Если среди нас кое-кто и колебался, то ваши речи устранили все сомнения. А ты, конечно, его оправдываешь?

Констанс. Если он в добрых отношениях с семьей Малле, делай с ним что хочешь: Малле так и не ответили на извещение о бракосочетании моей тетушки Бомон.

Орели. Итак, друзья мои, вы даете мне полноту власти над всеми эксплуататорами?

Возгласы одобрения.

Я могу их разорить?

Возгласы одобрения.

Могу убрать их из жизни?

Возгласы одобрения.

Отлично. Я оправдаю оказанное мне доверие. А вам, славный мусорщик, большое спасибо. Вы были подлинно беспристрастны.

Мусорщик. Если бы я знал заранее, то в порядке подготовки принял бы рюмочку у Максима. У меня, вероятно, были всякие шероховатости.

Жозефина. Нисколько. Сходство с адвокатской речью было поразительно, а голос у вас как у Беррье, только звонче. Прекрасная будущность! Прощайте, господин мусорщик! До свидания, Орели! Убей их всех. Я провожу малютку Габриэль до моста Александра Третьего. А как ты вернешься в Пасси, Констанс?

Констанс. Пешком. По набережным. Ах, вот и ты. Ухо в крови. Дерешься? И конечно, с датскими догами? Терпеть их не могу.

Орели. Видишь, Дики оказался умнее тебя. Он вернулся. Вы проводите ее, господин мусорщик? Она все теряет по дороге. И теряет в самых неподобающих местах. Молитвенник на рынке, лифчик в церкви.

Мусорщик. Весьма польщен. Заодно захвачу консервные банки.

Певец (перебивая). Графиня, вы мне обещали… Раз уж госпожа Констанс тут…

Орели. Вы правы… Констанс!.. А вы пойте.

Констанс останавливается.

Певец. Петь?

Орели. Поскорее. Я тороплюсь.

Певец. Как прикажете, графиня… (Поет.)

«Слышишь ли ты сигнал?

Адский оркестр заиграл».

(бис)

Констанс. Да это же «Прекрасная полячка»! (Поет.)

«Красотка, я с дерзкой повадкой

Округлости гладкой

И сладкой…»

Певец. Я спасен!

Жозефина (вновь появляясь на сцене и подхватывая).

«Достойного нимфы плеча

Устами коснусь, трепеща!»

Орели. Оказывается, они все знают эту песню. Вам везет, певец!

Габриэль (в свой черед появляясь и подхватывая весь рефрен с двумя другими дамами и Певцом).

«Чтоб нам танцевалось вольней,

К полячке прижмусь я тесней,

Волчком закружусь вместе с ней!

Гоп-ля! Лодонска-услада!

Нам лучшего счастья не надо,

И мы им сейчас полны.

Притопни же каблучком.

Мазуркою мы пьяны,

Как лучшим вином».

Жозефина. Самый замечательный финал судебного процесса, какой я когда-либо видела!

Ирма (появляясь из-за сцены). Они здесь, графиня. А вы все – живо отсюда!

Все в смятении разбегаются.

Мусорщик. Прощай, Ирма! Прощай, любовь моя! Куплю только норковую шубку и сразу вернусь.

Ирма и Безумная остаются одни.

Ирма. Их еще нет, графиня. Но надо же было избавиться от всех этих: сейчас как раз время вашего отдыха. Вздремните хоть минутку. Я буду наблюдать и, когда они подойдут, сразу вас предупрежу.

Безумная. Как хорошо откинуться на подушку!

Ирма. Ненавижу солому, обожаю перо!

Безумная засыпает. Ирма выходит на цыпочках. Входит Пьер, у него через руку перекинуто боа. Он с глубоким чувством смотрит на Безумную, становится перед ней на колени и берет ее за руки.

Безумная (не открывая глаз). Это ты, Адольф Берто?

Пьер. Это Пьер, сударыня.

Безумная. Не лги. Это же твои руки. Зачем ты всегда все усложняешь? Признайся, это ты?

Пьер. Да, сударыня.

Безумная. У тебя что, язык отнимется, если ты назовешь меня Орели?

Пьер. Это я, Орели.

Безумная. Почему ты бросил меня, Адольф Берто? Разве Жоржетта была так уж хороша?

Пьер. В тысячу раз хуже, чем вы.

Безумная. Тебя привлекал ее ум?

Пьер. Она была дура.

Безумная. Значит, ее душа? Ее прозрачность в этом низменном мире? Ты смотрел на все сквозь свою Жоржетту?

Пьер. Разумеется, нет.

Безумная. Так я и думала. Именно так и поступают все мужчины. Они любят тебя за то, что ты добрая, умная, прозрачная, но, как только представится случай, бросают тебя ради женщины некрасивой, тусклой, мутной. Почему, Адольф Берто? Почему?

Пьер. Почему, Орели?

Безумная. Она даже богата не была. Когда я снова увидела тебя на рынке и ты забрал у меня из-под носа дыню, манжеты у тебя были довольно-таки поношенные, бедный мой друг!

Пьер. Да, она была бедна.

Безумная. Почему «была»? Разве она умерла? Если ты возвратился потому, что ее нет в живых, можешь идти обратно. Я не хочу того, что благоволит мне оставить смерть. Я не хочу быть наследницей Жоржетты.

Пьер. Она превосходно себя чувствует.

Безумная. Руки у тебя совсем молодые, крепкие. Они в тебе единственное, что осталось мне верным. Все прочее уже порядком поблекло, бедный мой Адольф. Я понимаю, ты осмеливаешься подходить ко мне, только когда глаза у меня закрыты.

Пьер. Да, я старею.

Безумная. А я нет. Ты постарел, как все, кто отрекается от воспоминаний, кто попирает былые свои следы. Я уверена, ты снова побывал в парке Коломб с этой Жоржеттой.

Пьер. Парка Коломб больше нет.

Безумная. Тем лучше. А разве парк Сен-Клу и Версальский еще существуют? Я туда никогда больше не ходила. Будь на свете справедливость, деревья поуходили бы оттуда сами собой в тот день, когда ты снова зашел туда с Жоржеттой.

Пьер. Они сделали все, что могли. Многие погибли.

Безумная. А ты ходил с ней в театр «Водевиль» слушать «Денизу»?

Пьер. Театра «Водевиль» больше нет. Он остался вам верен.

Безумная. Я ни разу больше не сворачивала на улицу Бизе, потому что свернула туда под руку с тобой в тот вечер, когда мы возвращались с «Денизы». Я теперь обхожу площадь Соединенных Штатов. Зимой, когда мороз, это тяжело. Я всегда несколько раз падаю.

Пьер. Орели, дорогая, прости!

Безумная. Нет, не прощу! Ты водил Жоржетту всюду, куда мы ходили вместе с тобой, – в кабачок Бюлье, на ипподром. Ты водил ее в Галерею машин смотреть портрет Мак-Магона на хромированной стали!

Пьер. Уверяю вас…

Безумная. Не надо уверять! Ты заказывал ей визитные карточки у Стерна. Покупал ей шоколадные конфеты у Гуаша. И от всего этого ничего не осталось, так ведь? А у меня сохранились все мои карточки. Кроме тех, что я послала генералу Буланже. У меня сохранилось еще двенадцать шоколадных конфет. Нет, я тебя никогда прощу.

Пьер. Я же любил вас, Орели.

Безумная. Любил? Разве ты тоже умер?

Пьер. Я люблю вас, Орели.

Безумная. В этом я уверена. Ты меня любишь. Это утешило меня, когда ты ушел. Он в объятиях Жоржетты в Бюлье, но любит меня. Ходит на «Денизу» с Жоржеттой, но любит меня. А ее ты не любил, это ясно. Я никогда не верила тем, кто рассказывал, что она ушла от тебя с ортопедистом. Ты ее не любил – значит, она осталась с тобой. А когда она якобы снова вернулась и потом еще раз ушла, с землемером, я и этому не поверила. Ты от нее никогда не избавишься, Адольф Берто: ты же ее не любишь… Это будет твоей карой.

Пьер. Не забывайте меня. Любите меня.

Безумная. А теперь прощай… Я знаю то, что хотела знать. Передай мои руки маленькому Пьеру. Вчера я держала их. Сегодня его черед. Уходи!

Пьер отпускает руки Безумной, потом берет их снова. Молчание. Она открывает глаза.

А, это вы, Пьер? Тем лучше! Он ушел?

Пьер. Да, сударыня.

Безумная. Я даже не слышала, как он ушел. Уходить – это он умеет… Боже, мое боа!

Пьер. Я обнаружил его в зеркальном шкафу, сударыня.

Безумная. Сумку для покупок из сиреневого плюша тоже?

Пьер. Да, сударыня.

Безумная. И шкатулочку для рукоделия?

Пьер. Нет, сударыня.

Безумная. Они боятся, Пьер. Они дрожат от страха. Они возвращают мне все, что украли! Я никогда не открываю зеркальный шкаф – не хочу глядеть на себя, старуху, но я сквозь зеркало вижу все, что в нем находится. Еще вчера там ничего не было. Они решили меня умиротворить. Но как неумело! Больше всего я дорожу шкатулочкой – они украли ее у меня еще в детстве… Вы уверены, что ее не вернули?

Пьер. Как она выглядит?

Безумная. Зеленая картонная коробка для бус и канвы, обшитая золотым сутажом, с готическими окошечками из узорчатой бумаги. Я получила ее в подарок к Рождеству, когда мне было всего семь лет, и они украли ее у меня на следующий же день. Я плакала, пока мне не исполнилось восемь.

Пьер. В шкафу ее нет, сударыня.

Безумная. Наперсток был позолоченный. Я поклялась, что у меня никогда не будет другого. Взгляните на мои бедные пальцы!

Пьер. Наперстка тоже нет.

Безумная. Очень этому рада. Теперь у меня полностью развязаны руки. Благодарю за боа, Пьер. Дайте-ка мне его. Они должны видеть его на моих плечах. Пусть думают, что это настоящее боа.

Входит крайне взволнованная Ирма с графином воды и стаканами.

Ирма. Они тут, графиня! Целая процессия! Вся улица заполнена ими.

Безумная. Оставьте меня одну, Пьер. Мне нечего бояться. Ирма, ты подлила в графин керосину?

Ирма. Да, графиня, и, как вы велели, скажу им, что вы глухая.

Оставшись одна, Безумная трижды нажимает на плинтус. Отверстие в стене открывается. Виден вход в подземелье.

Ирма (докладывает). Господа председатели административных советов!

Они входят во главе с Председателем из первого действия. Закрученные усики. Костюмы в стиле «Принц Уэльский». Сигары.

Графиня туга на ухо, господа. Говорите погромче.

Председатель. Благодарим за приглашение, сударыня.

Один из председателей. Старуха глуха. Кричи.

Председатель (кричит). Вчера в кафе мне словно кто-то шепнул, что мы с вами еще увидимся.

Безумная. Мне тоже.

Председатель (кричит). Не угодно ли вам подписать эту бумагу?

Безумная. А что это? Я не вижу без очков.

Председатель (кричит). Это договор, согласно которому вы являетесь нашей компаньонкой и будете получать причитающуюся вам часть прибыли по действующим нормам.

Безумная. Прекрасно. (Подписывает.)

Один из председателей. Что вы сунули ей на подпись?

Председатель. Бумагу, согласно которой она от всего отказывается в нашу пользу. (Кричит.) А вот и ваши комиссионные. Если вам угодно будет указать нам, где находится месторождение, этот пакет – ваш.

Безумная. А что в нем?

Председатель (кричит). Килограмм золота.

Безумная. Отлично.

Один из председателей. А на самом деле что?

Председатель. Килограмм позолоченного свинца. Уходя, мы заберем его обратно.

Безумная. Вот. Это там, в глубине. Спускайтесь.

Один из председателей порывается спуститься первым.

Председатель. Эй вы, председатель! Никаких одиночных вылазок. После меня, и один за другим… Сигары потушить, председатели!

Все тушат сигары и подходят к отверстию.

Безумная. Одну секунду. Ни у кого из вас нет при себе шкатулочки для рукоделия?

Председатель. У меня нет… (Ловит одного из председателей, воспользовавшегося задержкой, чтобы пройти первым.) В очередь, председатель.

Безумная. Или позолоченного наперстка?

Председатель. Ничего похожего.

Безумная. Жребий брошен. Спускайтесь.

Они спускаются вглубь.

Ирма (докладывает). Господа изыскатели предпринимательских союзов! Госпожа графиня совершенно глуха, господа! (Удаляется.)

Входят одетые по-разному господа. Сигары. Пока шла эта сцена, Председатель отведал воды из графина, вздрогнул от радости и сделал спутникам знак выпить тоже. Все рыгают, но с самым восторженным видом.

Изыскатель (кричит). Нефть?

Безумная. Нефть.

Изыскатель. Следы? Просачиванье?

Безумная. Фонтаны. Пласты. Потоп.

Изыскатель. Запах sui generis[5]?

Безумная. Аромат.

Изыскатель. Псина? Мокрая кожа?

Безумная. Нет. Ладан.

Изыскатель. Это Киркик, друзья мои! Редчайший сорт горючего. Как обнаружено? Откачкой? Бурением?

Безумная. Просто пальцем.

Изыскатель. Угодно вам подписать эту бумагу?

Безумная. А что это?

Изыскатель. Обязательство по разделу между нами облигаций.

Безумная. Извольте.

Один из изыскателей. А на самом деле что?

Изыскатель (не повышая голоса). Бумага, на основании которой ее можно засадить в сумасшедший дом. Лечебница уже предупреждена. Как только мы выйдем отсюда, я вызову санитарную машину… Сюда?

Безумная. Сюда.

Изыскатели спускаются под землю.

Ирма. Господа депутаты из комиссии по нефтяным ресурсам. (Удаляется.)

Входят депутаты – бородатые, пузатые, усатые, но прежде всего бесцеремонные. Сигары.

Первый депутат. Ого! Да здесь пахнет нефтью!

Второй. Даже чересчур. Я сегодня обедаю с Роландой. Она терпеть не может этого запаха. Не будем особенно прохлаждаться.

Третий. Ты не путаешь? Люсьена говорила Мими, что она обедает с Роландой.

Второй. Я обедаю с Мими и Роландой. Если ты хочешь прийти с Люсьеной, сообщи и Лулу.

Четвертый. Ты мог бы предупредить нас и пораньше. Я обедаю с Жаниной, она приведет Мадо, которая свободна, так как Минуш обедает у Полан.

Пятый. Жанина пьет сегодня аперитив с Иветтой. Ты можешь позвонить Раймонде, чтобы та созвонилась с ней через Режину.

Становятся все более бородатыми, усатыми, бесцеремонными, пузатыми.

Первый. Сударыня, когда можно осмотреть месторождение?

Безумная. Хоть сейчас. По этой лестнице вниз.

Пятый. Так ли уж это срочно, друзья мои? Время – четвертый час. Если мы опоздаем, то упустим Ольгу, которая будет пить чай в Мулен де Гарш с Жоржеттой. Ты ее знаешь. Она мне не простит.

Безумная. Жоржетта? Бедняга Адольф!

Первый. Нефтяная комиссия у нас в шесть часов. Надо успеть сдать жетоны на оплату за присутствие. Нация – прежде всего. Я уже составил восторженный отчет, но ведь первый же болван может спросить, видели ли мы месторождение. К тому же я успел бы еще сегодня продиктовать доклад Альберте. Это очень удобно: она живет у Долорес, которая сняла комнату в квартире Эстер.

Второй. Не могли бы мы получить вашу подпись, сударыня, не спускаясь туда?

Безумная. Исключено.

Третий. Тогда сойдем вниз. Хватит и минутки, как говорит Мемена. Одной минуты будет достаточно, сударыня?

Безумная. Вполне.

В момент, когда они собираются спускаться, входит Цветочница.

Первый. Взгляните, какое сокровище я обнаружил на лестнице!

Цветочница. Цветочки, господа!

Второй. Беру все! Как тебя зовут, прелестная малютка?

Цветочница. Сибилла.

Второй. Прелестное имя! Эй, друзья, Биби предлагает нам цветы.

Украшают себя цветами и спускаются в бездну.

Ирма. Господа руководители рекламных агентств!

Входят руководители – высокие, малорослые, костлявые, толстые.

Госпожа графиня очень плохо слышит.

Первый руководитель. Тем лучше для нее: не то она услышала бы все варианты слова дромадер. (Кричит.) Повергаю к вашим ногам свидетельство моего величайшего уважения, сударыня.

Директор. Настоящий Данте в аду… (Кричит.) Примите выражение моего глубочайшего мужского восхищения, графиня.

Генеральный секретарь. Ей бы Гонкуровскую премию на конкурсе ведьм!.. (Кричит.) Почтительно целую ваши божественные ручки, прелестница.

Первый руководитель. Все согласны? Не давать же в самом деле этой старой козе комиссионные в размере обычных тридцати процентов?

Директор. Ну разумеется. Она в этих делах ничего не смыслит. А расценки повысим вдвое.

Первый руководитель (кричит). Предлагаем вам этот договор на рекламные публикации, сударыня. Условия самые выгодные из всех, какие мы когда-либо предлагали.

Безумная. Отлично. Вот вход для осмотра месторождений.

Первый руководитель (кричит). Что вы, сударыня, ничего мы не станем осматривать! Рекламе незачем интересоваться реальностью. Реально ваше месторождение или воображаемо, наша миссия, которой мы никогда не изменяли, состоит в том, чтобы с одинаковым рвением описать его и в том и в другом случае.

Безумная. Тогда я не подпишу.

Первый руководитель (кричит). Как вам угодно. Осмотрим. Но, заставляя нас удостовериться в существовании рекламируемого предмета, вы тем самым принуждаете нас порвать с традицией беспристрастного отношения к правде и лжи. Нам придется повысить расценки до тридцати пяти процентов.

Безумная. Подписываю.

Генеральный секретарь (кричит). Приятно убедиться, сударыня, что нефтяные источники обрели теперь свою наяду!

Они исчезают в отверстии. Входит Ирма, пытающаяся удержать трех дам. Одеты безукоризненно, курят сигареты.

Ирма. Сударыни! Сударыни! Приглашены только лица мужского пола.

Безумная. Впусти их, Ирма. И больше не говори, что я глуха.

Первая дама. Сама видишь: Феликс от нас все скрывал. Но об этой нефти я узнала от Раймонда. Он и не подозревал, что я подслушала в министерстве его разговор, сняв трубку телефона Джимми. Кстати, о Джимми – есть уже полная договоренность с Юбером насчет шести тысяч банок консервов. Отдел Кики не возражает.

Вторая. Если мы захотим предупредить Боба, заскочим после осмотра к Ивану. Рауль к Полю уже не вхож. А у Ивана широкий взгляд на вещи. Даже более широкий, чем у Жако. Кстати, он передает нам закупки зерна у Тотора.

Третья. Во всяком случае, ни слова Франсуа, иначе обо всем проведает Филипп. А Гюстава ты сама знаешь. Здесь источник, сударыня?

Безумная (глядя на них с отвращением). Здесь.

Первая дама. Прочь сигареты, девочки: нефть легко воспламеняется. Хороши бы мы были с сожженными ресницами!

Спускаются.

Безумная. Вот и все. Мир спасен. Дело сделано. (Закрывает отверстие в стене.)

Появляется взбудораженная Ирма и наваливается на дверь, которую толкают изнутри.

Ирма. Это старичок, графиня. Тот, что называет госпожу Констанс безумной из Пасси. Он меня щиплет! Преследует!

Безумная. Впусти его. Он очень кстати.

Входит Старичок крайне антипатичного вида. Ирма убегает.

Старичок. Ах, это вы! Очень удачная встреча! Должен вам сообщить, что ваши коты с набережной Дебийи сегодня вечером отдадут богу души.

Безумная. Как так?

Старичок. Вот взгляните – у меня полны карманы. Это ядовитые шарики, которые я им сейчас подброшу. (С этими словами незаметно хватает золотой слиток.)

Безумная. Попробуйте! Они у меня там, в погребе.

Старичок. Откройте дверь в погреб!

Безумная. Ни за что!

Старичок. Приказываю вам открыть мне дверь в погреб!

Безумная. Но там же полный мрак.

Старичок. Я превосходно вижу в темноте.

Безумная. Лестница почти отвесная.

Старичок. Я член клуба альпинистов.

Безумная (направляясь к стене). Вам нравятся детские шкатулки для рукоделия из зеленого картона с золотым бордюром?

Старичок. Я ломаю их, когда вижу. Я фила́телист.

Безумная (открывая люк). Отлично. Идите.

Старичок. Ах гадины! Еще мяукают! Да, да, это коты с набережной Дебийи. На расстоянии ста метров так и кажется, что это мужские голоса. Похоже, среди них есть и кошки. (Радостно углубляется во мрак.)

Безумная (закрывая люк). Бандит утащил мой слиток! Пусть отдаст! (Подходит к стене, намереваясь открыть ее, но внезапно останавливается как вкопанная.) Так я и знала! При моей рассеянности это непременно должно было случиться. Как закрыть стену – помню. А как открыть – вдруг забыла. Впрочем, это будет даже неплохо – золотой слиток среди всех этих безумцев. (Звонит.)

Входит Ирма.

Ирма. Вы одна, графиня? А где же все эти люди?

Безумная. Испарились, Ирма. Это были злые люди. А злые испаряются. Они говорят, что живут вечно, и им верят, и они делают все, чтобы так и было. Они всех осторожнее, когда надо уберечься от простуды или не попасть под машину. Но нет, шалишь! Гордыня, жадность, эгоизм накаляют их докрасна, и когда они оказываются в таком месте, где земля хранит доброту или жалость, они испаряются. Рассказывают, что какие-то финансисты выпали из самолета в море. Это ложь. Просто самолет пролетел над косяком ни в чем не повинных сардин. Все эти бандиты, входя сюда, случайно задели тебя. Ты их больше не увидишь. (Снова усаживается в кресло.)

Входит Пьер. Они с Ирмой сияют. За ними – все благожелательные статисты.

Пьер. Ах, сударыня, как я вам благодарен!

Цветочница. Поднимайтесь с нами наверх, сударыня. Там все так красиво! Вот-вот будет подписано перемирие. Даже незнакомые люди обнимаются друг с другом.

Жонглер. Голуби летают один за другим, как те, что были выпущены Ноем после потопа.

Продавец шнурков. Трава на Кур-ла-Рэн проросла вдруг в одну минуту, как после смерти Аттилы.

Мусорщик. Все сутенеры исчезли. Рыболов поздоровался со мной.

С этого момента слова друзей Безумной уже не слышны публике. Они в радостном возбуждении разговаривают между собой. Видно, как шевелятся их губы, но слышно только Глухонемого. Стена напротив стены со входом в подземелье раскрывается, и из нее появляются целые процессии, которые видит только Безумная. Первая состоит из людей любезных, улыбающихся.

Предводитель. Спасибо, графиня. Земля поглотила тех, кого вы послали в нее, но взамен освобождены мы. Мы – это те, кто спас от уничтожения разные породы животных. Вот Джон Корнелл, спасший бобров. Вот барон де Блеранкур, спасший сен-жерменскую гончую. Вот Бернарден Севено, пытавшийся спасти дронта, гуся с острова Реюньон. Это была самая глупая птица на свете, но все же птица. От нее осталось только одно яйцо, обнаруженное там в нефтяном болоте. Сегодня вечером мы устроим так, что из него вылупится птенец. Еще раз спасибо, и все за мной. Мы идем сообщить борзой герцогини ее настоящее имя.

Исчезают. Прочие действующие лица жестикулируют, ничего этого не видя, и все, за исключением Глухонемого, беззвучно шевелят губами.

Глухонемой. Совсем как говорит Ирма: «Любовь – это желание быть любимым».

Из подземелья выходит другая группа людей. Они так же любезны и так же улыбаются, как первые.

Предводитель. Спасибо, графиня, за то, что вы прислали нам смену. Мы давно уже имеем на это право. Мы те, кто спас или создал какие-нибудь растения. Оставлять нас под землей было совершенной нелепостью. Тем более что самые маленькие растения обладают самыми толстыми корнями, и мы жили там в полнейшей растерянности. Вот господин Пастер, занимавшийся хмелем. Вот господин де Жюссье, занимавшийся кедрами. Он ведет нас извлекать дольку чеснока, которую какой-то преступник воткнул в ствол кедра на Токийской набережной.

Исчезают.

Глухонемой. Ирма так и сказала: «Печаль улетает на крыльях времени».

Из подземелья выходит последняя группа, состоящая из людей, странно похожих друг на друга, жалких, лысоватых, с длинными изношенными манжетами.

Предводитель. Спасибо, графиня. Мы возвращаемся только ради вас одной. Мы здесь – Адольфы Берто со всего света. Мы решили победить робость, которая и нам и вам испортила жизнь. Мы больше не будем убегать от того, что мы любим. Мы больше не станем следовать за тем, что нам ненавистно. Мы хотим быть красивыми и носить блестящие белоснежные манжеты. Мы возвращаем вам эту дыню и покорнейше просим вашей руки, графиня.

Безумная (кричит). Поздно! Слишком поздно!

Все Берто исчезают. Голоса действующих лиц опять слышны, не слышно только Глухонемого.

Пьер. Почему слишком поздно, сударыня?

Ирма. Что вы сказали, графиня?

Безумная. Я говорю, что если для того, чтобы признаться мне в любви, у них было двадцать четвертое мая тысяча восемьсот восьмидесятого года, самый сияющий Духов день, который когда-либо видели Веррьерские рощи, если они могли сделать это пятого сентября тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, когда они поймали и изжарили тут же на траве щуку в Вильнев-Сен-Жорже, или, на худой конец, двадцать первого августа тысяча восемьсот девяносто седьмого года, когда в Париже торжественно принимали русского царя, и если все эти возможности они упустили, так ничего мне и не сказав, то сегодня уже слишком поздно. А вы двое, поцелуйтесь, да поживее!

Ирма и Пьер. Мы должны поцеловаться?

Безумная. Вот уже три часа, как вы познакомились, понравились друг другу и полюбили друг друга. Поцелуйтесь же, и поскорее, чтобы не было поздно.

Пьер. Сударыня…

Безумная. Ну полюбуйтесь, пожалуйста: как все люди его пола, он колеблется, когда его ждет счастье. Поцелуй его, Ирма. Если два любящих друг друга существа допустят, чтобы их разделила хоть одна минута, она превращается в месяцы, годы, века. А вы все, заставьте их поцеловаться, а не то через час она станет безумной с площади Альма, а у него вырастет борода. Браво! Почему вас не было здесь лет тридцать тому назад? Тогда сегодня здесь не было бы меня. Дорогой глухонемой, замолчите! Нам надоело на вас глядеть. Ирмы уже нет здесь, и переводить вашу жестикуляцию некому.

Ирма (в объятиях Пьера). Он говорит, что мы целуемся.

Безумная. От него ничего не ускользнет. Спасибо, глухонемой. Ну вот, дело завершено. Видите, как все было просто. Достаточно, чтобы нашлась одна здравомыслящая женщина, и безумие, охватившее мир, сломало себе об нее зубы. Но в следующий раз не ждите, мусорщик. Как только возникнет угроза нового нашествия чудищ, предупредите меня немедленно.

Мусорщик. Слушаюсь, графиня. Предупрежу при появлении первой же мерзкой рожи.

Безумная. Хватит зря тратить время. (Встает.) У тебя косточки и зобик, Ирма?

Ирма. Они готовы, графиня.

Безумная. Тогда пойдем наверх. Вернемся к настоящему делу, ребята. На земле живут не только люди. Займемся-ка существами, которые того стоят.

Занавес

Сноски

1

Воочию (лат.)

2

По запаху (лат.)

3

Пешком (лат.)

4

Уходят (лат.)

5

Специфический (лат.)

Content

Жан Жироду
Безумная из Шайо
Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Сноски