А. Авторханов

Ленин в судьбах России

К СОВЕТСКОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Советская страна вступила в бурную переломную эпоху с маячащей на горизонте предреволюционной ситуацией. Пресловутый "монолит единства народа и партии" раскололся. Народ рвется вперед к подлинной демократии, партия тянет назад к Ленину. Что такое демократия и каковы ее материальные и духовные преимущества перед партократией, народ уже достаточно знает на примерах западных стран, а что значит "назад к Ленину", об этом народ имеет смутное представление. Поэтому я отважился пригласить советского читателя совершить вместе со мной, пусть и томительную, но, вероятно, не бесполезную экскурсию по "историческим местам" Ленина, чтобы приблизиться к познанию истины о нем. Политическая истина — категория относительная, историческая, даже партийная. Поискам такой относительной истины о Ленине, и посвящена данная работа. Я буду доволен, если мой советский читатель последует совету Андре Жида: "Доверяйте тому, кто ищет истину, но не тому, кто ее уже нашел".

А. Авторханов

Глава I. ДУХОВНЫЕ ПРЕДТЕЧИ ЛЕНИНА

Если гениальный фанатик насильственной революции с навязчивой идеей какой-нибудь социальной утопии овладел абсолютной властью в стране, то народ такой страны обречен на периодические вивисекции, подобно подопытным животным в кровавой лаборатории экспериментатора. Таким гениальным фанатиком был Ленин, а его кровавой лабораторией вся Россия. То, что сегодня бичуют как сталинизм, это либо историческое невежество, либо политическая трусость. "Кто боится коня, тот бьет по седлу", — говорят на Кавказе. Сталинизм был и остается ортодоксальнейшим ленинизмом, доведенным до его логического конца. Поэтому партия была права вчера, когда она утверждала, что "Сталин — это Ленин сегодня", но она не права сейчас, когда старается противопоставить Сталина Ленину. Пусть критики Сталина назовут хотя бы одно новшество в идеологии и доктрине коммунизма, хотя бы один новый субстанциональный элемент в советской политической системе, который принадлежал бы не Ленину, а Сталину. Не назовут! Да, Сталин ликвидировал ленинский нэп, но восстановил ленинский "военный коммунизм", ибо отпали причины, заставившие Ленина дать нэп. Это ведь сам Ленин заявил через год, что нэп вынужденная пауза, "передышка" для перегруппировки сил, чтобы готовить новое коммунистическое наступление. Сталин основательно подготовил "перегруппировку" властных сил и безоглядно провел новое наступление. Начался "великий перелом" с "наступлением социализма по всему фронту", то есть наступление того же самого ленинского "военного коммунизма”. Конечно, человеческие "издержки" этого нового наступления были чудовищны и несравнимы с издержками "военного коммунизма", но разница была только количественная, а не качественная. Там, где эксперименты Ленина стоили миллионов, эксперименты Сталина стоили десятки миллионов человеческих жертв. Однако, Сталин действовал не только от имени Ленина, но и на точном основании ленинской доктрины "классовой борьбы" и "диктатуры пролетариата", пользуясь ленинским "карающим мечом" — чекистской инквизицией. Разумеется, я далек от мысли, чтобы отождествлять человека, революционера и политика Ленина со Сталиным. Ленин — потомственный дворянин, воспитанный на европейской и русской социалистической культуре, фанатично верил в коммунистическую утопию, а революционный террор считал единственным методом превращения утопии в быль. А Сталин — порождение азиатчины и сын опустившегося сапожника, с генами гениального уголовника, ни в какой коммунизм не верил, но зато глубоко верил, что, пользуясь лозунгами Ленина и опираясь на ленинский аппарат массового террора, можно установить единоличную диктатуру над евро-азиатской страной.

Если мировая цивилизация когда-нибудь погибнет от нового ядерного оружия, то первичная вина лежит на физиках, которые изобрели это оружие, а не на генералах, пустивших его в ход. Точно так же обстоит дело и в отношении изобретения нового оружия в области политики. То новое политическое оружие, которым так виртуозно овладел Сталин на путях к инквизиции, было изобретено Лениным еще до того, как кавказский бандит Коба — Джугашвили стал Сталиным. Это истина всех истин, отрицать которую могут лишь ханжи, лишенные элементарной интеллектуальной честности. Впрочем, это тема нашего позднейшего рассмотрения. Сейчас начнем с исторических корней ленинизма — как чисто русских, так и западных.

Русский народнический социализм родился раньше, чем русский марксистский социализм. В отличие от западных умозрительных социалистических утопий, куда я включаю и марксистский социализм, русский народнический социализм был воинствующим, революционно-заговорщическим социализмом. Ленин — дитя этого народнического социализма, адаптированное русским марксизмом. Это был тот "народнический социализм", из которого вышел сам основоположник русского марксизма Георгий Плеханов. Ленин ведь и вступил на русскую социалистическую арену как ученик этого Плеханова, но с тем, чтобы через пару лет учить своего учителя как технике, тактике, стратегии марксистской революции, так и методам будущего марксистского социализма, (от чего бывший учитель пришел в полный ужас). Вот тогда и произошел исторический раскол в русском марксистком социализме: на "демократический социализм" Плеханова и Мартова и на "революционный социализм" Бланки, Ткачева, Чернышевского, Ленина. Раскол завершился победой "революционного социализма". Во многом это было победой не столько социализма, сколько социалистического заговора Ленина. Поэтому важно предпослать истории его успехов характеристику его русских немарксистских предшественников.

Основоположники русского социализма и родоначальники народничества — предметное опровержение тезиса марксистского материализма "бытие определяет сознание", ибо русские "Спартаки" были не рабами, а рабовладельцами, не крепостными, а крепостниками. Бросьте хотя бы беглый взгляд на ведущую плеяду русских революционных мыслителей: Герцен, Огарев, Бакунин, Писарев, Ткачев, Лавров, Михайловский, (список можно продолжать), — все они дворяне, выросшие и воспитанные в помещичьем быту. В этом ряду находятся даже князья: один князь у анархистов — Кропоткин, другой князь у большевиков — Оболенский, но есть и два исключения: Белинский был "разночинцем", а Чернышевский сыном священника.

Что же касается русского марксистского "научного социализма", то его основоположники тоже дворяне — Плеханов и Ленин. Да и история революции в России тоже пошла явно не по Марксу: Великую французскую революцию подготовила французская буржуазия против дворян, а великую русскую революцию подготовили русские дворяне против русских дворян и буржуазии. Сама эта подготовка восходит к началу XIX века, когда воєнно-дворянская революция 14 декабря 1825 г. против воцарения Николая Первого потерпела крах, но оказала глубокое влияние на кризис монархической идеологии и на радикализацию дворянской молодежи с появлением двух мощных духовных течений в русской общественной мысли с альтернативными программами, но оба направленные против крепостничества ("западники", "славянофилы"). Советские идеологи считают ленинизм органическим продолжением и развитием марксизма в новую эпоху — в "эпоху империализма и пролетарской революции", основываясь на сталинском определении ленинизма, но они намеренно игнорируют тот неоспоримый факт, что ленинский социализм лишь заквашен немецким марксизмом, но вырос он из симбиоза французского бланкизма и русского народничества, то есть русской заговорщической революции доморощенных социалистических мыслителей — Чернышевского, Ткачева, Заичневского, Нечаева, в меньшей мере, Герцена и Лаврова, которые проповедовали социализм в России, минуя капитализм или даже предупреждая его. Путь к этому лежал, по их убеждению, через организацию насильственной революции. Оба постулата радикально противоречат революционной философии Маркса. Каждый грамотный марксист знает, что, по Марксу, нельзя перескакивать через социально-экономические формации. По Марксу пролетарская социалистическая революция сначала происходит в наиболее развитых в капиталистическом отношении странах. По Марксу пролетарскую революцию не организуют революционные партии, а она происходит сама по себе, когда старое общество беременно революцией. Революционным партиям Маркс отводит лишь роль знаменитой "повивальной бабки". У Ленина "повивальная бабка", как раз и есть хирург, делающий кесарево сечение старому обществу, беременному нежизнеспособным плодом, который нарекли именем "социализм"… Чтобы оправдать эту свою волюнтаристскую теорию революции и обосновать народнический тезис о том, что можно и нужно построить социализм, минуя капитализм, Ленин подверг ревизии марксизм слева, сочинив концепцию империализма, при котором "закон неравномерного развития капитализма" делает возможным победу социализма и в слаборазвитых странах, как Россия. (Правда, Ленин оговаривается, что социализм не может победить в Африке, но его наследники показали, что он может победить и там). Как в вопросах техники и методов революции и революционной диктатуры, так и в понимании природы социализма Ленин более последовательный бланкист, paдиIςaльный народник с истинно русским размахом, чем марксист. В самом деле, обратимся к высказываниям основоположников заговорщической теории, к французским и русским предшественникам ленинской "пролетарской революции" и ленинского "революционного социализма".

В поисках исторических источников становления Ленина-революционера и Ленина-социалиста, при пристальном изучении его концепции революционной диктатуры "профессиональных революционеров", призванной обеспечить переход к социализму, добросовестный исследователь назовет его духовными предшественниками трех французов: Робеспьера, Бабефа и Бланки и четырех русских: Заичневского, Нечаева, Ткачева и Чернышевского.

Гракх Бабеф (1760–1797) подал Ленину основополагающую идею "организации профессиональных революционеров", изложенную Лениным еще в 1902 г. в его политическом бестселлере — книге "Что делать?". В этой книге Ленин, молчаливо отвергая центральную идею Маркса из его "К критике политической экономии" о том, что социальная революция не есть акт искусственной организации, а объективный результат взрыва имманентных противоречий в обществе, сформулировал свой собственный закон: "Дайте нам организацию революционеров, — и мы перевернем Россию". Вот эта идея организации коммунистической революции централизованным заговором была взята у Бабефа. Бабеф ее проповедовал в своей революционной газете "Народная трибуна". То, что Ленин называл "организацией профессиональных революционеров", у Бабефа носит только более точное название: "тайная повстанческая директория". Впрочем, и само советское официальное издание признает, что в духовных предшественниках Ленина Бабеф занимает свое законное место, когда утверждает: "Бабеф и его сторонники бабуисты занимают видное место в ряду предшественников научного коммунизма” (БСЭ, третье издание, т.2, стр.500).

Очень большое влияние на выработку ленинской тактики и стратегии революции имел продолжатель дела Бабефа — Луи Огюст Бланки (1805–1882). Этот бесстрашный революционер и гениальный волюнтарист, который провел в тюрьме 30 лет за свою революционную деятельность, впервые в истории революционной мысли разработал и обосновал ведущие принципы по организации коммунистической революции в любой стране, независимо от ее социальноэкономического уровня развития и политической структуры. Единственный инструмент для такой революции по Бланки — это строго централизованная и строго законспирированная иерархическая организация заговорщиков-революционеров, которая после своей победы устанавливает революционную диктатуру над страной, чтобы обеспечить победу социализма. Бланкисты входили вместе с Марксом и марксистами в I Интернационал, но отвергали концепцию Маркса о "фатальной неизбежности" революции в силу внутренних законов развитого капитализма и то только в развитых капиталистических странах. Аргументы, которые выдвигали Маркс и Энгельс против "заговорщической коммунистической революции" Бланки, прямо бьют по будущей схеме пролетарской революции Ленина в крестьянской России, капиталистически наименее развитой в Европе. Нельзя, доказывали Маркс и Энгельс в адрес Бланки, "перескочить через промежуточные станции и компромиссы" (Соч., второе изд., т.18, стр.516–517). Как раз "продолжатель дела Маркса" Ленин не признавал ни "промежуточных станций", ни "компромиссов", когда решил доказать на деле, что бланкистская схема коммунистической революции и коммунистической диктатуры осуществима сначала только в отсталых странах именно из-за глубоких противоречий, порожденных их политической, экономической, социальной и культурной отсталостью. Все известные нам коммунистические революции как раз в странах более отсталых — в России, Азии, Африке и в Латинской Америке подтвердили реальность революционной концепции Ленина. Конечно, Ленин действовал творчески, а не как апологет. Он, выражаясь советским языком, поднял бланкизм на высшую научную ступень применительно к условиям его времени и его страны, на словах Бланки критикуя, чтобы на деле вернее переодеть "фаталиста" Маркса в волюнтаристский костюм Бланки, для чего Ленину пришлось сочинить от имени Маркса антимарксистскую теорию "необланкизма" — о новых законах революции в новых условиях "высшей стадии развития капитализма" Однако, Ленин преодолел сектантскую узость бланкизма, как заговорщической организации, и однобокость марксизма как одноклассовой идеологии пролетариата тем, что рядом и вокруг революционной иерархической организации заговорщиков создал целую сеть легальных организаций, что называлось по терминологии Ленина "сочетанием нелегальной работы с легальной работой", а марксизм избавил от его пролетарской однобокости тем, что включил в марксистскую схему "пролетарской революции" еще один новый класс, который Маркс и Энгельс объявили в "Коммунистическом манифесте" реакционной силой, а именно — крестьянство. В вопросе о роли крестьянства в будущей "пролетарской революции" и его месте в строительстве социализма в России Ленин кричащий антимарксист, но зато трезвый стратег, ибо ко времени революции 1917 г. крестьянство составляло 80 % от общего населения империи, а индустриальный пролетариат только 2,5 %. Если бывший народник, ставший позже основоположником русского марксизма, Плеханов пророчил еще в 1889 г., что революция в России победит как рабочая революция или вовсе не победит, то Ленин в 1917 г. доказал обратное: революцию под знаменем пролетариата могут организовать русские бланкисты, опирающиеся на кучку интеллигентных демагогов и на гигантский класс крестьянства, переодетого в солдатские шинели. Однако, Ленину были чужды свойственные любому заговору, в том числе и бланкистскому, авантюризм, некалькулированный риск, путчизм, революционная игра ва-банк. Как стратег победоносной и организованной революции он уникален, а как тактик лавирования и маневрирования в политической борьбе он превосходит всех своих противников, вместе взятых. Превзошел он Бланки и в искусстве организации заговора применительно к условиям времени, оценке собственных и вражеских сил, резервов обеих сторон, могущих быть использованными в ходе революции. Плюс еще один очень важный психологический элемент: приурочить восстание к какому-нибудь ударному — случившемуся, спровоцированному или просто придуманному — "казусу белли" революции — к предлогу, вокруг которого можно организовать ярость революционных сил — наличных и потенциальных. Все это входит в стратегический баланс революции, но для того, чтобы она развязалась нужно еще одно условие — Ленин его называет "революционной ситуацией". Как раз анализируя достижения и недостатки доктрины заговора своего духовного предшественника Бланки, Ленин рассказывал, в чем он расходится и в чем он дополнил бланкизм: "Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс. Это во-первых. Восстание должно опираться на революционный подъем народа. Это во-вторых. Восстание должно опираться на такой переломный пункт в истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильней колебания в рядах врагов и в рядах слабых, половинчатых, нерешительных друзей революции. Это в-третьих. Вот этими тремя условиями постановки вопроса о восстании и отличается марксизм от бланкизма" (ПСС, пятое изд., т.34, стр.242–243).

Марксизм в этих рассуждениях, конечно, и не ночевал. Никаких заговоров, пусть даже переименнован-ных в "революцию", для организации восстания, чтобы осуществить программу социализма, Маркс не признает. Именно в этом фундаментальное отличие марксизма от бланкизма, как мы видели выше. Вот в этом как раз отличается марксизм и от ленинизма.

В самом деле, вспомним еще раз исходную позицию Маркса, когда и почему происходит всякая социальная революция в обществе, чтобы сравнить марксистский фатализм, который Маркс выдает за свое научное открытие законов революции, с вышеизложенным ленинским волюнтаризмом, являющимся не развитием идей Маркса о революции, а развитием и расширением идей Бланки. В предисловии к "Критике политической экономии" Маркс сформулировал свой знаменитый закон всякой революции в следующих словах: "Общий результат, к которому я пришел и который послужил потом руководящей нитью во всех моих дальнейших исследованиях можно кратко сформулировать следующим образом… На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы… Тогда наступает эпоха социальной революции.”. Исходя из этого, на его взгляд, универсального закона всех революций, Маркс утверждал в своих последующих сочинениях, что нельзя искусственно перескакивать через социально-экономические формации, так же как нельзя вводить новый социальный строй декретами, добавляя, что капиталистически более развитые страны показывают отсталым странам картину их собственного будущего. Ленин молчаливо опрокинул всю эту концепцию Маркса о законах смены социально-экономических формаций и социальной революции, опираясь именно на революционные идеи Бланки и на его русских революционных последователей.

Со дня выхода Ленина на русскую общественную сцену его мысль бьется только над одной единственной проблемой: как организовать революцию в России в одеянии Маркса и методами Бланки. Социальная философия Маркса была для Ленина вершиной теоретической мысли, но его наукообразная концепция революции была противна волевой и энергичной натуре Ленина. Именно как "научный социалист" Маркс для Ленина — гигант, но как революционер он для него жалкий утопист. Здесь для Ленина образец революционера и даже герой, от которого он в восхищении, только один Бланки, несмотря на категорическое осуждение Бланки Марксом. Поэтому прав советский автор из официального издания, когда он замечает, что ”В.И.Ленин высоко ценил личные революционные качества Бланки и многих его соратников” (БСЭ, третье изд., т. З, стр.413). Однако дорога Ленина к Бланки лежала не прямо, а через его русских учеников — русских якобинцев и бланкистов. Обратимся к ним.

Так сложилась традиция, что в старой России интеллигент только тот, кто служит обществу, а кто служит государству, будь он и профессором, тот не интеллигент, а бюрократ. Интеллигент — это идеалист, посвятивший себя как эмансипации и возвышению личности человека, искоренению социальных пороков и социальных несправедливостей в обществе, так и борьбе против бюрократического бездушия и политического деспотизма в государстве. На крайне левом фланге этого весьма тонкого интеллектуального слоя к концу эпохи жестокого Николая I и на протяжении всей многообещающей эпохи Александра II стояли родоначальники русского социализма на основе знаменитой русской крестьянской общины — народники. Чистота и бескорыстность их идеалов, их бесстрашие и жертвенность вызывали восхищение современников, когда они, отказавшись от личной жизни и блестящей карьеры, сознательно шли на гибель или "шли в народ", то есть в крестьянство в качестве простых мастеровых, чтобы просветить его в социалистическом духе, то есть настроить против помещиков и царя. Однако мужик отвергает социализм, даже выдает своих благожелателей полиции. Тогда возникло новое течение в народничестве: народ не хочет своего счастья, так надо навязать ему это счастье силой. Вот они то, собственно, и стали основоположниками русского бланкизма и духовными предшественниками большевизма.

Самое выдающееся место среди них занимает Николай Чернышевский (1828–1889), с произведениями которого Ленин познакомился еще при жизни автора через своего старшего брата. Современник и бывший единомышленник Ленина в начале века — Н.Валенти-нов в книге "Встречи с Лениным" пишет, что Ленин считал Чернышевского своим духовным предтечей, а свое инструктивное руководство к революции "Что делать?", названное Плехановым "катехизисом революции", написал под прямым влиянием книги Чернышевского, которая тоже называлась "Что делать?".

"Что делать", чтобы освободить крестьян от крепостной зависимости, а Россию от деспотизма, Чернышевский знал еще за десять лет до рождения Ленина, когда он напечатал в "Колоколе" Герцена от 1 марта 1860 г. письмо из России, подписанное псевдонимом "Русский человек". В этом письме сказано: "Наше положение невыносимо и только топор может нас избавить и ничто, кроме топора, не может. Перемените тон и пусть ваш "Колокол" благовестит не к молебну, а звонит набат. К топору зовите Русь!"

Через два года — в 1862 г. единомышленник Чернышевского Петр Заичневский (1842–1896) развил тему о "топоре" в печатной подпольной прокламации "Молодая Россия”, как бы предуказывая будущие пути ленинской революции. В ней говорилось: "Мы будем последовательнее великих террористов 1792 г. Мы не испугаемся, если увидим необходимость для ниспровержения современного порядка пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 1790-х годах… С полной верой в себя, в свои силы, в сочувствие к нам народа, в славное будущее России, которой выпало на долю первой осуществить великое дело социализма, мы издадим один крик: к топору! И тогда бей императорскую партию, не жалея, как не пожалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам. Помни, что кто тогда не будет с нами, тот будет против, кто против — тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами. Да здравствует социальная и демократическая республика русских”.

Стоит только сравнить язык "Молодой России” с языком официальных документов ленинской России, чтобы увидеть: то, что у народников было эмоциональным взрывом, революционной фантазией, у Ленина станет программой действий первых лет революции.

Идея "топора" Чернышевского и Заичневского была впоследствии разработана в виде цельной системы программы действия революционеров: во-первых, как нужно организовать в России социалистическую революцию и, во-вторых, какой и как надо ввести в стране социализм, минуя капитализм. Автором программы был Сергей Нечаев (1848–1883). Она изложена в двух его произведениях: "Катехизис революционера" и "Главные основы будущего общественного строя". Ведущая идея "Катехизиса революционера" — морально и допустимо все, что помогает успеху революции, ибо "цель оправдывает средства". Вторая работа посвящена характеру и содержанию будущего русского коммунизма. Критика Марксом нечаевского социализма звучит сегодня как критика нынешнего советского социализма. Маркс писал, что у Нечаева принцип "производить для общества как можно больше и потреблять как можно меньше"; труд обязателен под угрозой смерти, царствует дисциплина палки. Маркс восклицает: "Какой прекрасный образец казарменного коммунизма! Все тут есть: общие столовые и общие спальни, оценщики и конторы, регламентирующие воспитание, производство, потребление, словом, всю общественную деятельность, и во главе всего этого, в качестве высшего руководителя, безымянный и никому не известный "Наш Комитет" (Маркс и Энгельс, Соч., т.18, стр.414). Поставьте на место "безымянного Нашего Комитета" безымянный аппарат ленинского Центрального Комитета, и вы увидите, что основополагающая идея советского "казарменного коммунизма" принадлежит не Марксу, а Нечаеву. Первым, кто испробовал идею Нечаева на практике, был Ленин ("военный коммунизм"). От нее он на время отказался, когда увидел опасность потери власти. Мы уже говорили, что ленинская "философия революции" в основе своей идет не от Маркса и Энгельса, а от Бланки, а теперь добавим, что она также и от Нечаева и Ткачева. В "Катехизисе революционера" весь будущий Ленин.

Вот некоторые пункты из него:

1. Революционер — человек обреченный, у него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью — революцией.

2. Он в глубине своего, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, со всеми законами… и нравственностью этого мира.

4. Он презирает общественное мнение, он презирает и ненавидит во всех побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции.

6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные и изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единой холодной страстью революционного дела.

10. У каждого товарища должны быть под рукой несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономно тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу.

14. С целью беспощадного разрушения революционер может и должен жить в обществе, притворяясь совсем не тем, что он есть на самом деле, должен проникнуть всюду.

15. Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория — неотлагаемо осужденных на смерть.

17. Вторая категория должна состоять из людей, которым даруют только временную жизнь, чтобы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта.

24. Наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.

25. Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны объединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания московской государственной силы не переставали протестовать… Соединимся с диким разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.

26. Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу — вот вся наша организация, конспирация, задача."

(См.: С.П.Жаба "Русские мыслители о России и человечестве", Париж, 1954).

Официальные советские историки характеризуют Нечаева, как человека "обладавшего большим личным мужеством, фанатически преданного делу революции" (БСЭ, третье издание, т.17, стр.552).

После Чернышевского, Заичневского и Нечаева наибольшее влияние на Ленина в отношении разработки техники революции и принципов подбора революционных кадров имел человек, которого марксистский академик М.Н.Покровский назвал "предшественником большевизма", — Петр Ткачев (18441886). По происхождению и образованию Ткачев также похож на Ленина: он тоже сын дворянина, тоже сдал экзамены экстерном за юридический факультет Петербургского университета. Якобинец-народник, единомышленник Заичневского и Нечаева, но враг "бунта снизу" Бакунина с его "анархией", а также враг пассивной пропаганды социализма Лаврова, Ткачев в своем зарубежном журнале "Набат" проповедует политическую революцию меньшинства сверху для установления революционной диктатуры — чтобы построить социализм в России именно диктаторскими методами. Иначе говоря, социальной революции снизу должна предшествовать политическая революция сверху. Революцию сверху совершает не какая-то аморфная группа личностей, опираясь на темную массу, а отборные революционеры, соединившиеся в спаянную группу "активного меньшинства". Такие волевые и жертвенные личности, утверждает Ткачев, вносят в "процесс развития общественной жизни много такого, что не только не обуславливается, но подчас даже решительно противоречит историческим предпосылкам, так и данным условиям общественности" (П.Ткачев, Избранные сочинения, т. З, 1933 г., стр.193).

Кто читал Ткачева и ленинское "Что делать?", тот знает, что доктрина Ленина о "профессиональных революционерах", так же, как и другая ленинская доктрина, что идея социализма рождается не из рабочего быта, а должна быть привнесена извне интеллигенцией, обе эти идеи целиком взяты из Ткачева, который, в свою очередь, заимствовал их у Бабефа и Бланки. Идеи эти, конечно, далеки от марксизма. Когда в 1889 г. в одном из писем русские люди запрашивали автора "Молодой России", сродни ли идеи народнического социализма идеям Маркса, то пренебрежительный ответ гласил: "Марксятину мы тогда еще не читали". Ленин впоследствии читал всю "марксятину", но твердо знал, что цель, которую он поставил перед собой — захват власти в русском государстве может быть достигнута только на путях революционной доктрины Ткачева. Суть этой доктрины выражаясь словами Ткачева, сводилась к следующему: "Меньшинство, в силу своего более высокого умственного и нравственного развития, всегда имеет и должно иметь умственную и нравственную власть над большинством. Следовательно, революционеры — люди этого меньшинства…, оставаясь революционерами, они не могут не обладать властью… Если ближайшая, практически достижимая задача революционеров сводится к насильственному нападению на существующую политическую власть с целью захвата этой власти в свои руки, то отсюда само собой следует, что к осуществлению именно этой задачи и должны быть направлены все усилия истинно революционной партии. Осуществить ее всегда легче и удобнее посредством государственного заговора… Но всякий, признающий необходимость государственного заговора, тем самым должен признать и необходимость дисциплинированной организации революционных сил… Организация, как средство дезорганизации и уничтожения существующей правительственной власти — такова должна быть единственная программа деятельности всех революционеров" ("Набат", 1875).

Анализируя победоносный октябрьский государственный заговор Ленина по точным рецептам Ткачева, не столько восхищаешься успехами Ленина, сколько гениальным предвидением Ткачева. Впрочем, им восхищался сам Ленин, когда писал: "Подготовленная проповедью Ткачева и осуществленная посредством "устращающего" и действительно устрашавшего террора попытка захватить власть — была величественна". (Ленин, ПСС, т.6, стр.173). Речь идет об убийстве членами исполнительного комитета "Народной воли" освободителя крестьян Александра П.

Ленин развил основные идеи Ткачева в книге "Что делать?" в следующих словах:

"Без десятка талантливых, испытанных, профессионально подготовленных и долгой школой обученных вождей, превосходно спевшихся друг с другом, невозможна в современном обществе стойкая борьба ни одного класса. И вот я утверждаю:

1) ни одно революционное движение не может быть прочно без устойчивой и хранящей преемственность организации руководителей;

2) что, чем шире масса, стихийно вовлекаемая в борьбу, составляющая базис движения и участвующая в нем, тем настоятельнее необходимость в такой организации и тем прочнее должна быть эта организация;

3) что такая организация должна состоять, главным образом, из людей, профессионально занимающихся революционной деятельностью;

4) что в самодержавной стране, чем более сузим состав такой организации до участия в ней таких только членов, которые профессионально занимаются революционной деятельностью и получили профессиональную подготовку в искусстве борьбы с политической полицией, тем труднее будет "выловить" такую организацию, и

5) — тем шире будет состав лиц из рабочего класса и из остальных классов общества, которые будут иметь возможность участвовать в движении и активно работать в нем… Десяток испытанных, профессио-налъно вышколенных не менее нашей полиции революционеров централизует все конспиративные стороны дела".

Николай Бердяев был совершенно прав, когда оценил влияние Ткачева на будущую доктрину революции Ленина в следующих словах:

"Наибольший идеологический интерес, как теоретик революции, представлял Ткачев, которого нужно признать предшественником Ленина… Он государственник, сторонник диктатуры власти, враг демократии и анархизма. Революция для него есть насилие меньшинства над большинством. Нельзя допустить превращения государства в конституционное и буржуазное… Ткачев, подобно большевикам, проповедует захват власти меньшинством и использование государственного аппарата для своих целей. Он сторонник сильной организации. Ткачев один из первых говорил в России о Марксе. Он пишет в 1875 г. письмо к Энгельсу, что пути русской революции особенные, и что к России не применить принципы марксизма. Ткачев более предшественник большевизма".

У нас есть свидетельства от самых близких Ленину людей, как высоко оценивал Ленин концепцию "насильственной политической революции" сверху, которую возглавляет централизованная революционная организация по рецептам Нечаева и Ткачева. Уже будучи у власти, Ленин говорил своему близкому соратнику и начальнику своего личного кабинета Бонч-Бруевичу: "Ближе всех к нам Ткачев". Ленин рекомендовал своим последователям читать и изучать произведения Ткачева. Восхищался Ленин также необыкновенным талантом Нечаева как революционера и мастера конспирации. Ленин говорил: "Люди совершенно забывают, что Нечаев обладал уникальным организаторским талантом, обладал способностью везде находить особенные технические приемы для организации заговора, придать своим мыслям такие потрясающие формы, что они навсегда запечат-ляются в памяти. Стоит вспомнить его ответ в листовках на вопрос, кого из членов правящего дома надо убить? Его чеканный ответ гласил: "весь большой Респонсориум (молитвенник). Каждый знает, что в нем упомянуты все члены дома Романовых. Ведь этот ответ граничит с гениальностью". (D.Shub, Lenin, стр.428–429, Wiesbaden). Ленин добавлял: "В политике нет морали, а есть целесообразность". Когда Ленин и Свердлов 18 июля 1918 г. отдали приказ без суда расстрелять всю семью царя Николая II, то они, видно, руководствовались этим принципом.

Ленин учился и у Бакунина, критикуя его анархизм. Что же от Бакунина вошло в "сокровищницу ленинизма"?

Прежде чем говорить об этом, бросим беглый взгляд на необыкновенную биографию Михаила Бакунина (1814–1876). Он, как и все русские мыслители и революционеры, происходил из дворянской семьи, был артиллерийским офицером с блестящей перспективой для карьеры (ведь артиллерийские офицеры были наиболее образованной частью тогдашнего русского офицерского корпуса), но его занимала на военной службе не артиллерия, а… философия. Бросив военную карьеру, он погружается в ее изучение сначала в кружке Станкевича, а потом в немецких университетах. Он был наряду с другим народником — Лавровым, тем русским человеком, который мог бы состязаться с немцем Марксом по знанию немецкой философии Фихте, Шеллинга, Гегеля, Фейербаха… На какое-то время Бакунин нашел общий язык с Марксом. Он участвует вместе с ним в создании Первого Интернационала (1864–1874), он впервые переводит на русский язык "Манифест коммунистической партии" Маркса и Энгельса, который выходит в Женеве в 1864 г. Однако скоро выясняется, что эти мощные интеллектуальные личности — психологические антиподы, противопоказаные друг другу — один мастер революционных действий, а другой — книжный революционер за столом в библиотеке Британского музея, но оба претендуют на лидерство в Интернационале. Революционные дела говорили в пользу Бакунина. Бакунин участвовал во всех европейских революциях 1848–1849 годов во Франции, Германии, Австро-Венгрии. Немцы и австрийцы приговорили его за это дважды к смертной казни, оба раза отмененной. Выданный австрийцами России, Бакунин семь лет сидел в Петропавловской крепости. Высланный в 1861 г. в Сибирь, Бакунин бежал в Японию, потом в Америку, а оттуда пробрался в Англию, чтобы вновь включиться в революционное движение Европы. Он участвует в Лионском восстании 1870 г. (Франция) и в Болонском восстании 1874 г. (Италия). Он пишет руководство как организовать революцию, как преодолеть тиранию государства над личностью и народом — книгу "Государственность и анархия" (1873 г.), которая становится бестселлером среди народников.

Если бы Ленин составил свой собственный "Катехизис революционера", то в него несомненно вошли бы следующие идеи Михаила Бакунина:

1. "Страсть к разрушению есть в то же время творческая страсть";

2. "Идея Бога есть самое решительное отрицание человеческой свободы и приводит неизбежно к рабству людей в теории и на практике" (это предвосхищение изречения Шатова в духе Ленина: "Если Бог есть, то человек — раб")

3. "Не надо вождей, которые наполовину возбуждают, наполовину успокаивают народ";

4. "Освобождение наших народов может выйти из одного бурного движения их… Чудеса революции встанут из глубины этого пламенного океана. Россия есть цель революции: ее наибольшая сила там развернется и там достигнет совершенства";

5. "Высоко и прекрасно взойдет в Москве созвездие революции из моря крови и огня, и станет путеводной звездой для блага всего освобожденного человечества";

6. "Революция в России несомненна. Что же будет ее первым необходимым делом? Разрушение Империи, потому что пока существует Империя, ничего хорошего и живого не может осуществиться в России. Мы патриоты народа, а не государства".

Но были и другие идеи у Бакунина, которые Ленин не стал бы заносить в свой "Катехизис". Бакунин анархист, он за ликвидацию любого государства, как основного источника и рычага угнетения личности и человечества, он за "свободную федерацию землевладельческих и фабрично-ремесленных ассоциаций", а Ленин — государственник, сторонник создания такого государства, которого история еще не знала, под названием "диктатуры пролетариата". Вот против этой идеи Маркса боролся Бакунин и расколол I Интернационал. Аргументы Бакунина, пророческие тогда, сегодня тоже актуальны, более того, они все сбылись с необыкновенной точностью в странах коммунизма. Вот некоторые из его аргументов:

"Мы уже несколько раз высказывали глубокое отвращение к теории Л асе ал я и Маркса, рекомендующей работникам, если не как последний идеал, то как ближайшую главную цель — основание народного государства, которое, по их объяснению, будет ничто иное, как "пролетариат, возведенный на степень господствующего сословия". Спрашивается, если пролетариат будет господствующим сословием, то над кем он будет господствовать? Значит, останется другой пролетариат, который будет подчинен этому новому господствующему государству, например, хотя бы крестьянская чернь… Что значит пролетариат, возведенный в господствующее сословие? Неужели весь пролетариат будет стоять во главе управления? Итак, все же приходишь… к правлению огромного большинства народных масс привелигированным меньшинством… но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников (то есть из рабочих, по позднейшей терминологии — А.А.). Да, пожалуй, из бывших работников… которые станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной: будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на правление народом… Марксисты… утешают мыслью, что эта диктатура временная и короткая. Они говорят, что такое государственное ярмо — диктатура — есть необходимое переходное средство для достижения полнейшего народного освобождения… Итак, для освобождения народных масс надо их сперва поработить… Мы отвечаем: никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя и что она способна породить, воспитать в народе только рабство: свобода может быть создана только свободой" (С.П.Жаба, там же, стр.114–119). Когда Ленин провозгласил "диктатуру пролетариата" в России, тоже говорилось, что она временная и на короткий срок — "переходный период от капитализма к социализму." Короткий переходный период продолжается уже более 70 лет. Мао Цзэдун даже сказал, что "переходный период" может продолжаться более 500 лет!

Как оценивает сам Ленин бакунизм? Его оценка "диалектическая", то есть двойственная. Как врагов будущей централизованной абсолютной "диктатуры пролетариата" Ленин решительно осуждает Бакунина и бакунистов, но, как бесстрашных революционеров и разрушителей царского абсолютистского государства, Ленин высоко ценит их. Вот свидетельство официального издания: "Против анархизма во всех формах боролся В.И.Ленин, считавший… бакунизм порождением отчаяния… Ленин вместе с тем вполне признавал вклад в революционную борьбу в России народников-бакунистов в семидесятых годах XIX века" (БСЭ, т.2, стр.553, 1970 г.). Оценка Марксом личности Бакунина-революционера была чисто эгоистической: он болезненно ревновал к его мировой славе великого революционера, к его монопольному лидерству в революционном движении в латинской Европе, исключил его из Интернационала, а сам Интернационал перевел в Америку, чтобы избавиться от бакунистов. и прудонистов. Да и отнюдь не все революционеры в латинских странах Европы были в энтузиазме от его безоглядной, кипучей и вездесущей революционной энергии, бекорыстно расточаемой им с истинно русской щедростью, но без немецкого педантизма в обосновании революции и без французского пафоса в ее драматизации. Поэтому-то французский коллега Бакунина по революционной профессии — Луи Коссибьер выразился о нем тоже двойственно: "Такой человек неоценим на первый день революции, но на второй день он должен быть расстрелян".

Конечно, Ленин не повторял прописных истин о технике революционного заговора бланкистов и их русских последователей. Он анализировал их рецепты, критиковал их слабые пункты, обобщал их заговорщический опыт, а из всего этого применительно к условиям своего времени, разработал стройную концепцию тактики и стратегии "пролетарской революции" и "пролетарской диктатуры", которые много общего имеют с революционными народниками и ничего, кроме терминологии, с Марксом и Энгельсом.

Особое место в становлении революционной стратегии Ленина занимает Петр Лавров (1823–1900). Дворянин и полковник артиллерии, человек глубоко и всесторонне образованный, как и Бакунин, Лавров не разделял теории Бакунина, что русский мужик по природе своей социалист и бунтарь, но Лавров думал, что его можно и нужно воспитать в духе социализма и подготовить к всеобщему "бунту”, то есть к будущей крестьянской социалистической революции. Для этого, по Лаврову, необходимо, во-первых, дворянским интеллигентам идти в крестьянские массы, чтобы внушать им идеи крестьянского социализма ("хождение в народ"), во-вторых, сама по себе революция никогда не происходит, ее должны организовать "критически мыслящие личности". Обе идеи, как указывалось, использованы Лениным, слегка модернизировав, в уже цитированном "Что делать?", только у Ленина будущая революция не крестьянская, а пролетарская и поэтому социализм тоже не крестьянский, а пролетарский. Ленин утверждает в этой книге, как мы это видели, что рабочий класс не может своим умом додуматься до идеи социализма, что эту идею должны привнести извне представители буржуазной интеллигенции, каковыми были, по Ленину, Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Далее, Ленин уверен, как и Лавров, что социалистическая революция в России не произойдет по Марксу, но ее можно и нужно организовать силами "критически мыслящих личностей", которые у Ленина носят название — "организации профессиональных революционеров". Этой организации революционно мыслящих и революционно действующих людей Ленин предназначает роль "архимедова рычага", опираясь на который, он хочет перевернуть Россию. Однако Ленин радикально разошелся с Лавровым как в отношении гуманистической программы его революционной концепции, так и формы послереволюционного правления в России. Не нужны Ленину и "критически мыслящие личности" при "диктатуре пролетариата". Иные высказывания Лаврова прямо-таки пророческие в свете практики будущего Ленина. Чтобы показать это, я вынужден буду привести несколько длинных цитат из Лаврова.

Интересно также отметить, как некоторые мысли Лаврова перекликаются даже терминологически ("застой", "перестройка") с современностью. Лавров писал:

"Обществу угрожает опасность застоя, если оно заглушит в себе критически-мыслящие личности (диссиденты — А.А.). Его цивилизации грозит гибель, если эта цивилизация, какова бы она ни была, сделается исключительным достоянием небольшого меньшинства (Политбюро! — А.А.). Следовательно, как ни мал прогресс человечества, он и то, что есть, лежит исключительно на критически-мыслящих личностях; без них он безусловно невозможен; без их стремления распространить его он крайне непрочен"… ("Исторические письма"). "Началась историческая роль революционной доли русской интеллигенции… Она взяла на себя опасную и грозную обязанность сделаться центром нового революционного движения. Базисом этого движения должен быть русский крестьянин". ("Взгляд на прошлое и настоящее русского социализма"). "На первое место мы поставим положение, что перестройка русского общества должна быть совершена не только для народа, но и посредством народа… Лишь строгой и усиленной личной подготовкой можно выработать в себе возможность полезной деятельности среди народа… Лишь уясняя народу его потребности и подготовляя его к самостоятельной и сознательной деятельности для достижения яснопонятных целей, можно считать себя действительно полезным участником в современной подготовке лучшей будущности России" ("Наша программа").

"Революция, а не попытка к бунту. Революция обдуманная, рассчитанная, а не безумные забавы революционными порывами" ("Русской молодежи"). "Наука и труд в их союзе одни могут дать прочное будущее человечеству… Развивайте в себе силу мысли и энергию убеждения, ясное понимание и самоотверженную решимость… Здесь возможное будущее… идите и завоюйте его" ("Кому принадлежит будущее?").

Дальше идет Лавров, который решительно чужд Ленину. И это тоже становится понятным, если мы продолжим цитирование Лаврова.

Лавров доказывал:

"Средством для распространения истины не может быть ложь; средством для реализации справедливости не может быть ни эксплуатация, ни авторитарное господство личностей… Люди, утверждающие, что цель оправдывает средства, должны бы всегда сознавать: кроме тех средств, которые подрывают саму цель" ("Наша программа"). "Современный русский деятель должен оставить за собой устарелое мнение, что специалисты-революционеры, свергнув удачным подрывом центральное правительство, могут стать на его место и ввести… новый строй, облагодетельствовав им неподготовленную массу. Мы не хотим новой насильственной власти, каков бы ни был источник новой власти… Тот, кто желает блага народу, должен стремиться не к тому, чтобы стать властью при пособии удачной революции и вести за собой народ к цели, ясной лишь для предводителей, но к тому, чтобы вызвать в народе сознательную постановку целей, сознательное стремление к этим целям и сделаться не более как исполнителем этих общественных стремлений, когда наступит минута общественного переворота" ("Наша программа").

В заключение первой главы бросим беглый взгляд на влияние, которое оказал на Ленина другой народоволец — его родной брат Александр Ульянов.

Если бы родоначальники народничества верили в Бога и за свои социалистические идеалы во имя счастья и процветания русского народа боролись не по "катехизису Нечаева", а по заповедям Евангелия ("возлюби ближнего твоего, яко сам себе", "не сотвори себе кумира", "не убий"), то они, вероятно, были бы причислены к лику святых. Однако все было наоборот — одних ближних убивали во имя других ближних, а из убийц люди сотворяли себе кумиров, как героев за народное счастье. Так поступал и Ленин, когда восхищался "геройской борьбой с правительством" (ПСС, т.1, стр.271) террористической группы "Народная воля", организовавшей убийство царя-освободителя крестьян от крепостного права — Александра II. Вождя этой группы Андрея Желябова Ленин даже отнес к числу таких революционеров, как Робеспьер и Гарибальди, что в устах Ленина было величайшей похвалой.

У Ленина была не только глубокая духовная связь с заговорщической и террористической частью радикального народничества, но и связь родственная еще с гимназических лет через его старшего брата — народовольца и террориста Александра Ульянова. Здесь надо сказать несколько слов о семье Ленина, историю которой партийные идеологи так же безбожно фальсифицируют, как и историю самой партии. Фантастических вершин фальсификации фактов, событий и биографий политических деятелей партийные идеологи достигают, когда они обращаются к биографиям политических деятелей — безразлично, своих или чужих. Чужие — со дня рождения — числятся по классу Собакевича — прохвосты, мошенники и разбойники на большой дороге, а свои занесены все в большевистские "святцы”, конечно, если они умудрились умереть до фашистского переворота Сталина. Что же касается самого Ленина, то в Кремле негласно изобрели канон, который, оглашенный вслух, звучал бы как плагиат известной мусульманской формулы: "Нет Бога, кроме Маркса, и Ленин его пророк". Поэтому под бога Маркса сочинили пророку Ленину и биографию, да еще подчищают дворянско-буржуазную биографию его родителей, чтобы сам Володя не выглядел как барчук. В самом деле, посмотрите, как БСЭ преподносит читателям социальное происхождение родителей Ленина и как рисуется их духовный мир, чтобы вывести революционную генеалогию Ленина из семейного очага: отец происходит из народных низов, из "мещан", мать чуть ли не крестьянка, оба "прогрессивные”, "демократы", которые воспитали своих детей в "прогрессивном духе", даже больше — в духе идей Чернышевского, в силу чего все они стали революционерами. "Ульянов Илья Николаевич… деятель народного образования… педагог-демократ. Родился в мещанской семье… Его педагогические воззрения формировались под влиянием революционно-демократических идей Чернышевского и Добролюбова… Оказал большое влияние на формирование характеров, убеждений своих детей, ставших революционерами. Просветительская работа Ульянова содействовала пробуждению политического сознания крестьян и их стремления к борьбе за свое освобождение" (т.26, стр.620–621). В этой биографии отца Ленина соответствуют действительности только имя, отчество, фамилия. Все остальное — примитивнейшая фальсификация. Отец Ленина родился в богатой буржуазной семье, почему ему и удалось получить гимназическое и университетское образование, как его получил и младший его брат. Он был верноподданейший монархист и набожный церковник, который, как чумы, боялся таких атеистов, как Чернышевский, боялся куда больше, чем черт ладана (вот свидельство Московского радио в программе "Взгляд” от 26 мая 1989 г. по записи радио "Свобода": "Ульянов Илья Николаевич был глубоко религиозным человеком"). Отец Ленина не мог быть "педагогом-демократом", потому что таких людей не производили в чины гражданских генералов и не ставили во главе учебных округов, а приговаривали к "гражданской казни" и заточению в крепость и тюрьму, как поступили с тем же Чернышевским. Отец Ленина получил по службе все награды и ордена, какими только располагала императорская Россия. Награжденный высшим орденом Святого Владимира третьей степени в мрачную эпоху реакционера царя Александра III и его мракобеса К.Победоносцева, он был возведен в сословие потомственного дворянства. Сам Ленин еще в студенческие годы придавал значение титулу своего отца. В прошениях, подаваемых на имя начальства, он неизменно писал: "от сына потомственного дворянина В.И.Ульянова" (эти документы в двадцатых годах выставлялись под стеклом в музее Ленина). Даже в эмиграции в Женеве, в своем входном билете в Публичную читальню Ленин записал: "V.Oulianoff — gentilhomme russe", то есть "русский дворянин"! Ничего нет зазорного в том, что Ленин был сыном дворянина, ибо, как мы видели, все русские революционеры тоже из дворян, но зачем это скрывать от народа? Аналогично поступают партийные идеологи и с биографией матери Ленина. О ней говорится, что она родилась в семье врача, получила домашнее образование, экстерном сдала экзамен на звание учительницы. Изучила немецкий, французский, английский языки. Специально подчеркивается, что мать "обладая исключительными педагогическими способностями, оказала огромное влияние на воспитание детей, понимала их революционные стремления", то есть иначе говоря, она несет моральную ответственность за то, что ее старшего сына повесили за эти самые "революционные стремления". Скажите, какая мать на свете, да еще верующая христианка, может поощрять своих детей на революционные подвиги, которые заведомо могут стоить им жизни? Психологическая примитивность партийных идеологов вполне на уровне их искусства лгать даже тогда, когда на то нет никакого резона. Ведь, если дворяне и князья восстают против деспотического режима собственного класса или сословия, то это лучшее свидетельство в пользу их идеализма. Вернемся к биографии матери Ленина. Да, она родилась в семье врача, но какого? Ее отец Александр Бланк, немец, был врачом в Петербурге, при петербургском полицейском участке. Уходя в отставку, купил имение на Волге с крепостными крестьянами, которое по наследству перешло к его старшей дочери — Марии Александровне, матери Ленина Другими словами, мать Ленина — помещица, и в этом тоже ничего зазорного нет, тем более, что на доходы матери от ее имения дети могли закончить свое образование, а Ленину-эмигранту мать регулярно посылала деньги из тех же доходов. Словом, семья Ульяновых была, по тогдашним понятиям, благородного происхождения, монархического воспитания и православной веры, но, как говорится, "в семье не без урода". Таким "уродом", тоже по тогдашним понятиям, оказался старший брат Ленина — Александр Ульянов, студент старшего курса Петербургского университета, который в том же году, в котором умер его отец — в 1886 — стал членом террористической группы "Народной воли". Эта группа организовала заговор с целью убить Александра III. Заговорщики — пять человек вместе с Александром Ульяновым — были приговорены к смертной казни и в 1887 г. повешены. (Правительство дало слово матери помиловать сына, если он подаст прошение о помиловании на имя царя. Мать, на свидании, уговаривала сына сделать это, но сын отказался). В том же году Ленин кончил гимназию. Вот с этих пор все остальные дети Ульяновых — их было теперь пятеро — два мальчика и три девочки — росли под возрастающим шоком трагической гибели их идеала и кумира Саши. Это и предопределило их дальнейшую жизненную карьеру, как и поведение самой матери. Она перенесла три тягчайших удара — в 1886 г. в 55-летнем возрасте умер муж, через год — в 1887 г. повесили сына, в 1891 г. умерла Ольга, любимая сестра Ленина. Вот с этих пор, надо полагать, дети начали думать о революции, но никак не раньше.

Есть свидетельство одной из сестер Ленина, которое присутствует во всех его казенных биографиях: когда казнили брата, Ленин якобы сказал — "мы пойдем другой дорогой"! Это, наверняка, семейная легенда. Не может семнадцатилетний абитуриент знать, какой дорогой он пойдет, то есть иметь отличную концепцию о путях и методах революции, чем ту, которую избрал его брат. Социологически, может быть, спорный, но психологически вполне понятный тезис мой гласит: если бы Александра не повесили, то Владимир Ульянов пошел бы по стопам отца — талантливого и верноподданого слуги его Величества. В огромной мифологии о революционном творчестве Ленина, в многотомных "Ленинианах", в многочисленных воспоминаниях его современников, не говоря уже о 55 томах его собрания сочинений и сорока томах "Ленинских сборников", нет и намека на то, что Ленин до казни брата интересовался марксизмом или собирался стать "профессиональным революционером". Советские биографы Ленина пишут: "От старшего брата Ленин узнал о марксистской литературе" (БСЭ, т.14, третье издание). Где же здесь логика — младшего брата знакомит с марксизмом, а сам идет на виселицу за "Народную волю"? Из семейной хроники Ульяновых хорошо известно, что Володя обожествлял старшего брата, во всем подражал ему, мог бы, конечно, подражать ему и в революционной деятельности. Казнь царем брата вошла в сознание Володи потрясением, психологической травмой. Вот тогда из Володи Ульянова родился Ленин, который поклялся отомстить всему дому Романовых за своего брата-идола, имея все основания повторить гневные строки великого поэта:

"Самовластительный Злодей,

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей,

С жестокой радостию вижу."

Ленин не только увидел "смерть детей" вешателя своего брата царя Александра Ш, но он лично дал приказ убить не только сына Александра III — бывшего царя Романова Николая Александровича и царицу Александру Федоровну, но и их малолетних детей безо всякого суда и следствия. Это была бессмысленная жестокость и варварский акт, акт мести Романовым за своего брата. Троцкий предпочел записать в "Дневник", что он лично не причастен к этому злодеянию. Троцкий писал: "В один из коротких наездов в Москву — за несколько недель до казни Романовых — я мимоходом заметил в Политбюро (тогда Политбюро не было, было просто бюро ЦК — А.А.), что в виду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесе царя. Я предполагал открытый судебный процесс… Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатерининбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

— Да, а где царь?

— Конечно, — ответил он, — расстрелян.

— А семья где?

— И семья с ним.

— Вся? — спросил я.

— Вся, — ответил Свердлов, — а что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

— А кто решал? — спросил я.

— Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях”. (Л.Троцкий, Дневники и письма, Эрмитаж, 1986, стр.100–101).

Сообщив, что он не участвовал в решении Ленина и Свердлова казнить царскую семью, Троцкий все-таки находил, что само это решение было "целесообразным и необходимым". Однако советское правительство побоялось сообщить стране и миру, что казнена вся семья. Было объявлено, что казнен только сам царь, а семья эвакуирована в другое место.

Глава II. ЛЕНИНСКАЯ РУСИФИКАЦИЯ МАРКСИЗМА

На вопрос из партийной анкеты о его национальном происхождении Ленин неизменно отвечал: "великоросс”. Однако как этнически, так и идеологически "великороссом" Ленин был меньше всего. Идеологически Ленин был подлинным космополитом без малейшей примеси великорусского шовинизма. Да, он писал, что нам, великороссам, не чужда национальная гордость, но эту национальную гордость он выводит не из строителей великой России — великих русских патриотов, ученых, классиков, а из социальных бунтарей: Радищева, декабристов, Герцена, Чернышевского, Плеханова. Это, конечно, свидетельствует о том, как глубоко сидел в самом Ленине революционный бунтарь с высоко развитым чувством социальной справедливости, но в нем не было и грана "квасного патриотизма" или русского шовинизма, который рьяно практикуют его наследники, выдавая свой шовинизм за "интернационализм", да еще прикрываясь фальсифицированным Лениным.

В отношении свободы от национализма Ленин выгодно отличался и от своего учителя Маркса. Этот крещеный еврей был не только махровым антисемитом, но и "пангерманским шовинистом" (Бакунин), как бы компенсируя этим свою арийскую неполноценность, да еще убежденным врагом национальной России без всяких там "классовых" хитросплетений.

Может быть, в формировании космополитической психологии Ленина сработала этническая смесь в его крови. Исследователями установлено, что в жилах Ленина текла только одна четверть русской крови. Бабушка Ленина по отцовской линии была калмычкой, что документально доказала советская писательница Мариэтта Шагинян ("Семья Ульяновых"), а дедушка и бабушка по материнской линии были немцами, вдобавок еще и с примесью шведской крови. Это точно установил единомышленник и ученик Ленина в годы возникновения большевизма Н.Валентинов (он же Вольский, он же Юрьевский). Ленину настойчиво, даже страстно приписывали как русские черносотенцы, так и известные еврейские авторы (конечно, по разным мотивам) еще и еврейскую кровь. О мотивах черносотенцев нечего долго распространяться. У них наготове "презумпция виновности" жидомасонов в трагедии России, ибо они утверждали, что сам Ленин был "жид". Особенно сильно муссировались слухи о еврейском происхождении Ленина во время революции и гражданской войны. Троцкий рассказывает в "Моей жизни" о своем отказе после революции стать во главе советского ведомства внутренних дел, ссылаясь на свое еврейское происхождение, что может дать козыри в руки антисемитов. Вот характерная выдержка из его рассказа: "При формировании советского правительства Ленин требовал, чтобы я стал во главе внутренних дел: борьба с контрреволюцией сейчас главная задача. Я возражал, и в числе других доводов, выдвинул национальный момент: стоит ли, мол, давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство. Ленин был почти возмущен: "У нас великая международная революция, — какое значение могут иметь такие пустяки…" "Революция-то великая, — отвечал я, — но и дураков осталось еще не мало". — "Да разве же мы по дуракам равняемся?" — "Равняться не равняемся, но маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых же порах лишние осложнения?…" (Троцкий, "Моя жизнь", стр.63, ч. И).

Троцкому удалось отговориться от народного комиссариата внутренних дел, возглавив иностранные дела, но прошло только четверть года и Ленину удалось уговорить Троцкого стать в начавшейся Гражданской войне во главе Военно-революционного совета республики в качестве наркома по военным и морским делам. Вот здесь Троцкий узнал, что еврей не он, а Ленин. Троцкий продолжает рассказ: "Когда я на второй день после переворота отказался от комиссариата внутренних дел, я ссылался на национальный момент. В военном деле этот момент мог, казалось бы, представить еще больше осложнений, чем в гражданском управлении. Но Ленин оказался прав. В годы подъема революции этот момент не играл никакой роли. Белые пытались, правда, использовать в своей агитации внутри Красной Армии антисемитские мотивы, но успеха не имели. Об этом есть немало свидетельств в самой белой печати. В издающемся в Берлине "Архиве русской революции" автор-белогвардеец описал следующий красочный эпизод: "Заехавший к нам повидаться казак, кем-то умышленно уязвленный тем, что ныне служит и идет в бой под командой жида Троцкого, горячо и убежденно возразил: "Ничего подобного! Троцкий не жид… Троцкий боевой… наш… русский… А вот Ленин, тот коммунист… жид, а Троцкий наш… боевой… русский" (там же, стр.86). Троцкий заключает: "Вопрос о моем еврействе стал получать значение лишь с началом политической травли против меня. Антисемитизм поднял голову одновременно с антитроцкизмом" (там же).

Полной загадкой остаются старания еврейских авторов сделать Ленина евреем, среди которых такой известный на Западе историк, как Давид Шуб. Они решительно доказывают, что в Ленине есть и еврей-с кая кровь по материнской линии. Меня этот вопрос никогда не интересовал, но поскольку я близко знал двоюродную сестру Ленина, урожденную Бланк (по мужу Залежская), то я, ссылаясь на ее рассказы, отводил в своих "Мемуарах” гипотезу о еврейской крови Ленина. Поскольку теория о "четверти еврейской крови" Ленина нашла дорогу и к сердцу других писателей, то стоит присмотреться поближе к их аргументам. После второй мировой войны на страницах эмигрантской печати в Нью-Йорке развернулась дискуссия о национальном происхождении Ленина. Первым заговорил на эту тему известный эмигрантский публицист П.Берлин в большой статье в газете "Новое русское слово". Он доказывал, что дедушка Ленина по матери Александр Давидович Бланк родом из Одессы, был крещеным евреем и что в Синоде якобы нашли дело о переходе его в православие. Против этого утверждения выступил Н.Валентинов в "Новом журнале" (№ 61, 1960) со статьей о предках Ленина. Возражая П.Берлину, Валентинов писал: "Трудно допустить, что в начале 19-го столетия, при Николае I, еврей мог быть в Петербурге семь лет полицейским врачом. Уже совсем нужно отвергнуть мысль, что еврей, даже крещенный, мог в то время стать владельцем крепостных душ. Мало согласуется с его еврейством женитьба на немке Анне Ивановне Грошопф из состоятельной и по тем временам очень культурной семьи". Против Валентинова и в защиту П.Берлина в том же "Новом журнале" (№ 63, 1960) выступили два автора: один под псевдонимом "Историк", а другой Д.Шуб. Последний, ссылаясь на авторитет еврейского историка С.М.Гинзбурга, который будто изучал после Октября дело Александра Бланка в архиве Святейшего Синода, из чего он, якобы, узнал, что Бланк крещеный еврей. Однако, аргументы Берлина, "Историка", Шуба и Гинзбурга в пользу еврейской крови в Ленине весьма шаткие и совершенно бездоказательные. Вот главные их аргументы. "Историк" пишет, что несогласен с Валентиновым, что Александр Бланк не еврей: "Заглянув в энциклопедию, я выяснил, что фамилия Бланк — еврейская… Немцем он не был, и имя, и фамилия не немецкие…. Он забывает, что переход в христианство (хотя бы и в лютеранство) зачеркивал еврейство и давал все права службы… При Николае І чин III класса уже давал потомственное дворянство… Доктор Бланк, наверное, дослужился до статского советника. Ничего не мешало ему приобрести имение с крепостными в Казанской губернии, (где никто не знал его одесских родных…). Итак, нужно согласиться с П.Берлиным, что Александр Давидович был евреем". Все это фантазия, а не факты. Имя Александр встречается и у немцев (знаменитого немецкого ученого, придворного саксонского курфюрста Гумбольдта звали Александром, первый военный министр ФРГ носил фамилию Бланк и был чистокровным немцем). Отца Александра звали не Давидом, а Дмитрием. Такого же рода и аргументы Давида Шуба. Автор говорит, что собирая материалы для своей книги о Ленине, он особенно заинтересовался дедом Ленина Александром Бланком после того, как прочел в воспоминаниях старшей сестры Ленина, Анны Ульяновой-Елизаровой, что ее бабушка (мать матери), то есть жена Александра Бланка была лютеранского вероисповедания, и, почти не зная русского языка, всегда говорила по-немецки. "Среди моих знакомых в России и Америке, продолжает Шуб, было несколько Бланков и все они были евреи. Я искал в разных энциклопедиях… и не нашел ни одного Бланка не еврея”. Автор далее говорит, что для окончательного выяснения вопроса он обратился "к известному историку русского еврейства Саулу Моисеевичу Гинзбургу”. И что же он узнал? "Гинзбург рассказал мне следующее. После большевистского переворота он работал в архиве Святейшего Синода в Петрограде. Он изучал там материалы о еврейских "кантонистах" и о взрослых евреях, добровольно принявших православие. О каждом из них в Синоде было особое "дело". В одной из таких папок были и документы о еврейском фельдшере из Одессы по имени Александр Бланк… Гинзбург собирался снять копии со всех документов из папки Александра Бланка… Кто такой Александр Бланк, он не имел понятия. Но вот из Москвы вдруг приехала специальная комиссия, которая изъяла дело Бланка и увезла в Москву. Архивариус Синода рассказал ему, что увезенная в Москву папка — это документы о "деде Ильича". Отсюда Гинзбург заключил, что дедушка Ильича был еврей, добавив, что, вероятно, и бабушка Ленина тоже была еврейкой, и говорила она вовсе не по-немецки, а на идиш". Последнее предположение Гинзбурга даже Шуб отводит, говоря, что "прочитав статью Валентинова и вышедшую в 1960 г. в Москве книгу "Молодые годы Ленина", я убежден, что бабушка Ленина действительно была немкой, а не еврейкой. Что же касается ее мужа Александра Бланка, несомненно, что он был еврей". Никаких фактов нет, которые поддавались бы проверке, есть фантастические предположения, основанные на таких же фантастических рассказах. Да и аргументы, что все знакомые из жизни и из энциклопедии Бланки — евреи, явно несостоятельны. Однако свой самый серьезный аргумент Д.Шуб сообщил в конце статьи: "Теперь я еще больше, чем раньше, убежден, что Александр Бланк, дед Ленина, был именно бывшим одесским фельдшером Александром Бланком и что Ленин и его родные знали это". Откуда же это убеждение? Вот откуда: "В разговоре с Максимом Горьким Ленин ему однажды сказал: "Умников мало у нас. Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови”. (М.Горький, "Владимир Ленин", Ленинград, 1924 г., стр.20). Автор, вероятно, хочет сказать, что тут Ленин намекал на себя, "умника с еврейской кровью". Свой окончательный вывод Шуб сформулировал в следующих словах: "Валентинов установил, что в Ленине была славянская, немецкая, шведская и калмыцкая кровь. К этому надо прибавить — и еврейская… Я убежден, что именно потому, что Александр Бланк был крещеный еврей, советские биографы скрывают, откуда он был родом. Коммунистические диктаторы не хотят, чтобы народы СССР знали, что их бог Ленин был на одну четверть евреем". Поэтому, говорит автор, пассаж об "умниках" был вычеркнут из последующих изданий Горького.

Однако, "вычеркивание" объясняется очень просто. Делая ставку на русский патриотизм в предстоящей мировой войне, нельзя было позволить даже Ленину "клеветать на великий русский народ". Русские евреи умнее самих русских — да что это, с ума сошел Ильич! Сталин исправил Ленина, назвав русский народ самым мудрым народом из всех народов СССР, а Жданов доказал против таких же космополитов, как и Ленин, что приоритеты всех прошлых великих открытий и изобретений в мире принадлежали собственно русским, которые незаконно присвоили иностранцы, а вот некоторые русские "уроды" после войны бездумно начали низкопоклонствовать перед Западом.

Почему еврейские авторы настаивают на наличии у Ленина еврейской крови, вероятно объясняется тоже очень просто: Ленин — "умник" эпохального значения. Не может быть, чтобы у такого "умника" не было еврейской крови. Это, вероятно, приятно щекочет национальное самолюбие иного еврея, если даже он антиленинист. Интересная история произошла с одним калмыцким поэтом, которому захотелось похвалиться калмыцкой кровью в Ленине. Как рассказывает А.Глезер (в книге "Человек с двойным дном"), известный калмыцкий писатель Давид Кугультинов, выкопав в архивах соответствующие документы, написал поэму о калмыцкой бабушке Ленина. В ожидании восторгов и похвал от "интернационалистов" поэт решил направить поэму прямо в газету "Правда". Но вышла неожиданная и удручающая для автора осечка — поэму отклонили. Глезер знает почему: "О, сколько хлопот с тобой, дружба народов". Народному поэту Калмыкии Давиду Кугультинову это невдомек, и он настаивает на том, чтобы напечатать в "Правде" свою поэму, в которой дедушка Ленина фигурирует как калмык, что вроде бы соответствует архивным документам. Кугультинова уговаривают не рыться в "божественной родословной". Какая разница для революции и пролетариата, кто по национальности дедушка (или бабушка) вождя?! Но поэт упрямится: Если нет разницы, то зачем скрывать?" Разница для "старшего брата", вероятно, есть. В самом деле, что получится, если начнут писать поэмы и трактаты о своей причастности к родословной Ленина немцы, шведы, евреи, монголы? Ведь у русского шовиниста, нарядившегося в костюм "интернационалиста", это вызывает неприятные ассоциации: Россией правили татары, монголы, после Елизаветы Петровны — сплошь немцы, во время Ленина — евреи, во время Сталина — кавказцы, а теперь еще выясняется, что сам вождь великой русской революции совсем не русский, а интернациональный гибрид, да еще с примесью ненавистной монгольской крови. Калмыцкому поэту не очень вежливо напомнили, чтобы не лез в родственники к Ленину.

Мне кажется, что главный тезис о природе большевизма, который я выдвинул в своей английской книге, сегодня звучит убедительней, чем тогда. Поскольку книга не выходила по-русски, позволю себе привести этот тезис. Я утверждал тогда: "Большевизм не есть идеология, он есть организация. Идеологией ему служит марксизм, постоянно подвергаемый ревизии в интересах этой организации. Большевизм и не политическая партия в обычном смысле этого слова. Большевизм не является также и "движением", основанным на мозаике представительства разных классов с его аморфными организационными принципами, эмоциональным непостоянством масс и импровизированным руководством. Большевизм есть иерархическая организация, созданная сверху вниз, на основе точно разработанной теории и умелого ее применения на практике. Организационные формы большевизма находятся в постоянном движении в соответствии с меняющимися обстоятельствами и временем, но внутренняя структурная система остается неизменной. Она сегодня такая же конспиративная, какой она была в царском подполье до прихода большевиков к власти". (Abdurakhman Avtorkhanov, The Communist Party Apparatus, Chicago, 1966). Другими словами, марксизм лишь идеологический колпак на волюнтаристской голове гениального русского Бланки. Ничто так не чуждо Ленину, как марксистский детерминизм. Революция — да, диктатура — да, социализм — да, но не потому, что они неизбежно вытекают из естественно-исторических законов возникновения, развития и гибели капитализма, как утверждал Маркс, а потому, что их можно и нужно организовать разумом вождей и волей революционеров. Отсюда альфа и омега ленинизма — это организация, строго централ истекая, конспиративная, иерархическая из самоотверженных и дисциплинированных профессиональных революционеров с целью вызвать в России "пролетарскую революцию", которая, если следовать марксизму, могла бы произойти в крестьянской России через 100–200 лет. Сам раскол Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) в 1903 г. на ее II съезде на большевиков и меньшевиков произошел не по вопросам программы партии, а по вопросу об организационных принципах структуры партии, сначала по поводу первого параграфа Устава партии.

На утверждение съезда были представлены два важнейшие документа в жизни любой политической партии: Программа партии (докладчик Мартов) и Устав партии (докладчик Ленин). В Программе партии содержалась пресловутая идея "диктатуры пролетариата", как цели партии. Она отсутствовала в программах всех социалистических партий как во время Маркса и Энгельса, так и после них (правда, о ней вскользь упомянуто в программе австро-марксистов). Эту идею включили в русскую Программу, при полном согласии между собой, все готовившие ее члены редакции газеты "Искра", — Плеханов, Ленин, Мартов, Аксельрод, Засулич и Потресов. А вот по первому же параграфу Устава разыгрались горячие и непримиримые разногласия. И это неслучайно. Автор Устава Ленин сформулировал в нем (правда, пока только эмбрионально) будущий большевизм, едва заметный, и то только наметанному глазу. В самом деле, сравните между собой два варианта первого параграфа, по которым так страстно спорили делегаты на нескольких заседаниях.

Вариант номер один: "Членом Российской социал-демократической рабочей партии считается всякий, принимающий ее программу, поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций".

Вариант номер два: "Членом партии считается всякий, признающий ее программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций".

Внешне кажется, что между двумя вариантами почти нет особенного расхождения. Но оказывается, есть расхождение, да еще фундаментальное. Первый вариант расширяет рамки партии и делает партию доступной широким массам, особенно интеллигенции. Второй вариант суживает рамки партии и условием принятия в партию ставит личное участие в одной из партийных конспиративных организаций. Автором первого варианта был Мартов, второго — Ленин. Был принят вариант Мартова 28 голосами против 22, вариант Ленина был отклонен теми же 28 голосами. За Ленина голосовали 23 делегата. Так что если судить по этому расколу — то первыми "большевиками" были мартовцы, а "меньшевиками" ленинцы.

Только во время второго раскола, когда происходили выборы новой редакции "Искры" и состава ЦК — большинство получили ленинцы, ввиду ухода со съезда групп, поддерживавших Мартова в первые дни съезда ("бундовцы", "экономисты" и др.).

Аргументы авторов двух вариантов и участников в прениях показывают, что речь шла не об идеологических разногласиях, а о важном и субстанциональном: какая должна быть русская социалистическая рабочая партия — социал-демократической партией западного типа или социал-диктаторской партией бланкистско-ткачевского толка. Мартов аргументировал свою позицию так: "Чем шире будет распространено название члена партии, тем лучше. Заговорщическая организация для меня имеет смысл лишь постольку, поскольку ее облекает широкая социал-демократическая партия". Ленин отвечал: "Нам нужны самые разнообразные организации всех видов, рангов, оттенков, начиная от чрезвычайно узких и конспирированных, и кончая весьма широкими, свободными, lose Organisationen. Необходимый признак партийной организации — утверждение Центральным Комитетом… Всякий член партии ответственен за партию и партия ответственна за члена партии". Мнение большинства делегатов съезда, отвергших ленинский проект первого параграфа очень ярко выразил делегат съезда, "экономист" Акимов, заявив, что Ленин стремится "внести в наш устав чисто аракчеевский дух" (Везде цитаты из протоколов "Второго съезда РСДРП"). Интересно и важно отметить, что, по признанию самого Ленина, большевизм разошелся с меньшевизмом не по программным, не по тактическим вопросам, а только по вопросам организационным. Главный "оргвопрос" для Ленина — это взять на себя руководство "Искрой", а во главе двух других органов партии — Совета партии и ЦК поставить своих сторонников, что ему и удалось во время выборов. Вот тогда, разгадав цель Ленина, Мартов вышел из редакции — отсюда и раскол на две фракции: большевиков и меньшевиков. В работе "Шаг вперед, два шага назад" Ленин писал: "Разногласия сводятся не к программным и не к тактическим, а лишь к организационным вопросам… В сущности, в спорах о первом параграфе стала намечаться вся позиция оппортунистов в организационном вопросе… их вражда построения партии сверху вниз”. Ленин считал нужным подчеркнуть в той же работе, что "оппортунизм в организационном вопросе" свойственен не только русским меньшевикам, но и всей международной социал-демократии. Только себя одного он считал на верном пути во всем мире, когда писал: "Указанные мною принципиальные черты оппортунизма (автономизм, барский или интеллигентский анархизм, хвостизм и жирондизм) наблюдаются (с соответственным изменением) во всех социал-демократических партиях всего мира". Ленин писал, что Троцкий правильно разгадал его идею, когда говорил: "Наш устав представляет организованное недоверие со стороны партии ко всем ее частям, то есть контроль над всеми местными, районными и национальными организациями". Таковы ведь устав и практика КПСС и по сегодняшний день. Зато Ленин обошел молчанием брошенное ему в лицо обвинение старой революционерки Веры Засулич, что Ленин претендует на роль Людовика XIV в нашей партии: "Партия для Ленина — это его "план", его воля, руководящая осуществлением плана. Это идея Людовика XIV: "Государство — это я", "партия — это я, Ленин" ("Искра", 25 июня 1904 г.). "План" Ленина — это не фантазия, не партийная болтовня, а его собственный, весьма конкретный план конспиративных действий. В "Письме к товарищу о наших организационных задачах" Ленин дает директивные указания, в которых "Катехизис революционера" Нечаева переработан в "Катехизис революции" Ленина:

"Мы должны внушать рабочим, что убийство шпионов, и провокаторов, и предателей иногда безусловно необходимо…"

2) "Нужны и боевые кружки, утилизирующие служивших в военной службе и особенно сильных и ловких рабочих на случай демонстраций, освобождения из тюрем и т. п.";

3) "По типу филиальных отделений комитета… должны быть организованы все разнообразные группы, обслуживающие движение, — и группы студенческой и гимназической молодежи, и группы содействующих чиновников, и группы транспортная, типографская, паспортная, группы по устройству конспиративных квартир, группы по слежению за шпионами, группы военных, группы по снабжению оружием, группы по организации "доходного финансового предприятия" и т. д. Все искусство конспиративной организации должно состоять в том, чтобы использовать все и вся, дать работу всем и каждому, сохраняя в то же время руководство всем движением";

4) "Каждый завод должен быть нашей крепостью. А для этого заводская рабочая организация должна быть также конспирирована внутри себя, так же "ветвиста" вовне, в самые разные стороны просовывая свои щупальца, как и всякая революционная организация… Заводский комитет должен состоять из очень небольшого числа революционеров, получающих непосредственно от комитета поручения. Все члены Заводского комитета должны смотреть на себя, как на агентов комитета, обязанных подчиняться всем его распоряжениям, обязанных соблюдать все "законы и обычаи" той "действующей армии", в которую они вступили, из которой они в военное время не имеют права уйти без разрешения начальства";

5) "Руководить движением должно возможно меньшее число возможно более однородных групп искушенных опытом профессиональных революционеров";

6) "Участвовать в движении возможно большее число возможно более разнообразных и разнородных групп пролетариата (и других классов народа)";

7) "Централизация руководства и децентрализация ответственности "

(.и. Ленин;, Соч., третье изд., т. У, стр. 184–189).

Это была не голая схема оторванных от масс Нечаевых и Ткачевых, как не было это и политическим трактатом кабинетных революционеров типа Плеханова и Аксельрода, — это стратегический "мобплан" человека, у которого практические действия не расходились с его политической философией. И это импонировало. "Робеспьеры пекутся из такого теста", — сказал сам Плеханов тому же Аксельроду, указывая на выступающего с трибуны II съезда Ленина. "План" Ленина скоро принес свои плоды: когда после начала первой русской революции в январе 1905 г. в РСДРП разгорелся спор о созыве III съезда партии для разработки тактики и стратегии партии в происходящих событиях, то меньшевики выступали против его созыва, да и в самом большевистском ЦК Ленин встречал большое сопротивление. Запросили местные партийные организации в России. Из 29 организаций 21 высказалась за предложение Ленина созвать съезд. Съезд был подготовлен большевистским ЦК и большевистской газетой "Вперед". На этом съезде впервые прозвучала новая теория Ленина о революции, которая радикально расходилась с марксистской теорией о революции. В новой теории Ленин сказал совершенно новое слово и в отношении движущих классовых сил революции. Под влиянием мощных крестьянских восстаний весной 1902 г. в южной части империи и особенно после начала первой русской революции Ленин решительно разошелся с Марксом и сошелся с революционным народничеством в оценке роли крестьянства в новой социалистической революции в России. Мы знаем из "Коммунистического манифеста" Маркса и Энгельса: "Среднее сословие: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин — все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они хотят повернуть назад колесо истории”. Ленин тоже стоял на этой точке зрения Маркса и Энгельса, когда он, сочувствуя теории заговора народников по организации русской социалистической революции, все же категорически отводил их стратегию, что такую революцию можно организовать, опираясь на крестьянство. Для ортодоксального марксиста Ленина крестьянство, как и для Маркса, было реакционным классом. В этом Ленин был совершенно согласен с Плехановым, заявившим на конгрессе II Интернационала в 1889 г.: "Революция в России будет рабочей революцией или ее вовсе не будет". На учете первого опыта начавшейся в России революции 1905 г. Ленин смело подвергает ревизии точку зрения Маркса. Эта ревизия отразилась в решениях III съезда большевиков. Ленин, перефразируя Плеханова, выдвинул в марксистской литературе антимарксистскую идею: "Русская революция победит как рабоче-крестьянская революция или она вовсе не победит", но он будет называть ее "революцией при гегемонии пролетариата" или "пролетарской революцией в союзе с трудовым крестьянством". "Пролетарская революция" в крестьянской стране стала победоносной именно потому, что Ленин, отказавшись от догмы "Коммунистического манифеста" и "Капитала", вернул "русский социализм" как в тактике (заговор), так и в стратегии (опора на крестьян) к его народническим истокам "крестьянского социализма". Ленин доказал, что величайшую в истории революцию можно совершить, опираясь на "реакционный класс" и на его "консервативные" вожделения. То, что предпринимает Ленин, не было отказом от марксизма и марксистского социализма, а только, выражаясь терминологией Бердяева, русификацией марксизма применительно к условиям России и к своему стратегическому плану заговора для захвата государственной власти (после своей революции более откровенный Мао Цзэдун скажет о "китаизации марксизма"). Ленин так не говорил, но так действовал, никогда и ни в чем не отходя от терминологии марксизма. В этом Ленин, истинный диалектик, оставался революционным педантом, что делает честь немецкой четверти его крови. Очень скоро, однако, организационные разногласия между Лениным с одной стороны, и Плехановым и Мартовым с другой, перешли в разногласия тактические, стратегические и программные. Как ставились эти вопросы в Программе И съезда? Сначала заметим одну любопытную деталь: комментируя первую марксистскую программу II съезда партии, Ленин называет марксистскими авторитетами для себя в программных вопросах двух лиц, с которыми он потом всю жизнь будет воевать, как с антимарксистами: Карла Каутского и Юлия Мартова. Вот соответствующее место из брошюры Ленина "К деревенской бедноте" (Женева, 1903): "Подробно объяснять всю программу мы здесь не можем… Мы только вкратце укажем, о чем говорит программа и посоветуем читателям достать себе на помощь две книжки. Одна книжка немецкого социал-демократа Карла Каутского под названием "Эрфуртская программа", переведенная на русский язык. Другая книжка русского социал-демократа Мартова "Рабочее дело в России". Эти книжки помогут понять всю нашу программу". Эта первая Программа РСДРП обнародовала две цели: далекая цель — социалистическая республика (программа-максимум). О конечной цели в Программе говорится, что "заменив частную собственность на средства производства и обращения, и введя планомерную организацию общественно-производительного процесса для обеспечения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества, социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы… Необходимое условие этой социальной революции составляет диктатура пролетариата, то есть завоевание пролетариатом такой политической власти, которая позволяет ему подавить всякое сопротивление эксплуататоров". Чтобы продемонстрировать русский революционный размах и русский марксистский максимализм будущие меньшевики и большевики по инициативе основоположника русского марксизма и будущего меньшевика Плеханова и докладчика на съезде и вождя будущего меньшевизма Мартова записали на II съезде в свою программу формулу "диктатуры пролетариата", которой нет ни в "Коммунистическом манифесте", ни в упомянутой "Эрфуртской программе" немецких марксистов.

Ближайшей целью РСДРП объявляет (программа-минимум) "низвержение царского самодержавия и замену его республикой на основе демократической конституции, обеспечивающей самодержавие народа, то есть сосредоточение всей верховной власти в руках законодательного собрания, составленного из представителей народа". Вся неутомимая энергия и выдающийся талант Ленина отныне будут посвящены тому, чтобы перескочив через ближайшую цель: демократическую республику России (и если бы она стала фактом, то похоронив ее) — немедленно приступить к осуществлению далекой конечной цели — к организации социальной революции для строительства социализма в крестьянской стране методами Нечаева и Ткачева.

Ленин подвергает ревизии марксизм и, по основному закону революции, выдает данную ревизию за дальнейшее развитие марксизма в новую эпоху. Ленин по-новому толкует марксистскую схему "перманентной революции", начинающейся в более развитых капиталистических странах, а потом перекиды-вающуяся в менее развитые страны, пока социализм не победит в ряде стран или во всем мире. Ленин, основываясь на своей теории о новой, "последней фазе капитализма" (на теории об империализме), при котором действуют неизвестные, якобы, Марксу и Энгельсу законы неравномерного экономического развития, утверждает, что "цепь империализма" можно и нужно прорвать в его "слабом звене", то есть в странах, где в силу капиталистической недоразвитости господствуют феодально-крепостнические порядки, политический деспотизм, национальное угнетение, религиозные преследования, то есть в первую очередь в России, где все эти противоречия налицо в наиболее уродливой форме. Короче, Россия может, как это предвидели народники, минуя капиталистические порядки, разрушая феодальные и полукапиталистические порядки, прямо прийти к социализму. Словом, "построить социализм в одной стране", не дожидаясь общеевропейской революции.

Ленин отводит исключение, которое сделал Маркс для Англии, Франции, Голландии и Америки, что там пролетариат может прийти к власти без пролетарской революции — ввиду отсутствия там милитаризма и наличия всеобщего избирательного права.

Ленин толкует формулу "диктатуры пролетариата" из Программы РСДРП, заимствованную из секретного письма Маркса к авторам "Готской программы" — как диктатуру одной "пролетарской партии", а именно, его большевистской партии, хотя по Марксу рабочих партий может быть несколько. Очень важно разобраться в этих новшествах Ленина в марксизме, чтобы понять истоки русской трагедии 1917 года. Не было бы ничего глупее и грубее, чем противопоставлять родоначальника "научного социализма" творцу "социализма в одной стране". Разница скорее в воспитании, культуре, среде, личностях, чем в сущности и в целях. Маркс формировался как ученый на классиках древности и эпохи Возрождения, на учениях великих французских просветителей и английских экономистов XVIII века, на философии немецких мыслителей конца XVIII и начала ХЕХ веков. Что касается Ленина, то его интересовали и занимали одни только политические науки, особенно история революций и революционных деятелей нового времени, якобинцев, бланкистов, народников и тех самых марксистов, о которых сам Маркс говорил: "Избавь меня Бог от таких марксистов". Ленин несомненно принадлежал к таким марксистам. Гуманизм, нравственность, любовь, милосердие вне классового аспекта ему чужды. Он даже понятия эти изгнал из партийной литературы, как атрибуты мещанства. То, что европейцев пленяло в марксизме — его гуманистический аспект и нравственно-этическое начало в критике звериного лика как раннего капитализма, так и нечаевского "казарменного коммунизма", Ленина не трогало, вероятнее всего, даже отталкивало. Едва ли Маркс декларировал: "Все средства, ведущие к цели, — нравственны", а Ленин как раз это утверждал на III съезде комсомола. Ленин считает, что нет общечеловеческой морали, что мораль — категория классовая, даже партийная. Ревизия марксизма Лениным слева была более антимарксистская, чем ревизия марксизма справа Эдуардом Бернштейном, которого М^ркс называл своим любимым учеником, ибо Бернштейн по су ще-ству сказал и развил дальше то, что говорил сам Маркс относительно победы социализма без "пролетарских революций" в Европе и Америке, а Ленин косвенно критиковал Маркса за отступление от самого себя, ленинская ревизия марксизма выступает под знаменем борьбы с "реформизмом" и "ревизионизмом" Бернштейна, в чем большую услугу Ленину оказали опять-таки его будущие враги и "предатели пролетариата" — Каутский, Плеханов, Парвус.

Отныне выработалась совершенно новая концепция Ленина о "пролетарской революции" и "диктатуре пролетариата", как основа основ самого ленинизма. Сталин совершенно точен, когда определил суть ленинизма в следующих словах: "Изложить ленинизм — это значит изложить то особенное и новое в трудах Ленина, что внес Ленин в общую сокровищницу марксизма и что естественно связано с его именем… Итак, что такое ленинизм?… Ленинизм есть марксизм эпохи империализма и пролетарской революции. Точнее: ленинизм есть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности" (Сталин, "Вопросы ленинизма"). Сталин лучше всех знал, что такое ленинизм. Это не марксизм вообще, а то, что специфически связано с именем Ленина, то, что выдумал не Маркс, а выдумал лично Ленин. Ленин, стало быть, выдумал и разработал собственную "теорию и тактику пролетарской революции вообще, теорию и тактику диктатуры пролетариата в особенности". Вот эта русификация марксизма началась с третьего большевистского съезда (1905 г.), в эпоху начавшейся первой русской революции. Как раз на этом съезде Ленин и изложил впервые основы своей теории, стратегии и тактики революции. На этом съезде в Лондоне (апрель 1905) Ленин, легализовав крестьянство как революционный класс и временного союзника пролетариата в происходящей "буржуазно-демократической революции", хочет поступить с ним после революции так, как он поступит с самой буржуазией: уничтожить его, как частновладельческий класс, ибо цель Ленина — социализм.

Но союзником в "буржуазно-демократической революции" признается не буржуазия, а только мелкая буржуазия — крестьянство. Режим, созданный в результате "буржуазно-демократической революции" тоже не будет "демократической республикой", как этого требовала Программа II съезда, а "революционно-демократической диктатурой пролетариата и крестьянства". Эта находка Ленина для будущей формы правления, с точки зрения марксизма, ересь, а в семантике такое словосочетание — бессмыслица. "Буржуазно-демократическая революция", в которой не участвуют ни буржуазия, ни демократы, может осуществиться только в фантазии "диалектиков", не признающих "формальной", то есть человеческой логики. Ну, хорошо, скажем, создали республику "революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства", а готов ли Ленин ее возглавить? Странный, но тоже "диалектический" ответ Ленин дал в резолюции III съезда: "В зависимости от соотношения сил и других факторов, не поддающихся точному предупредительному определению, допустимо участие во временном революционном правительстве уполномоченных нашей партии" (Третий съезд РСДРП, Протоколы, 1959, стр.451–452). Произошла "рабоче-крестьянская революция", где буржуазии нет, хотя называется "буржуазной", а большевики и Ленин даже не могут сказать, будут ли они входить в состав временного революционного правительства. Между тем, проходившая параллельно с большевистским съездом Всероссийская меньшевистская конференция в Женеве твердо заявила: в результате победы буржуазно-демократической революции в России будет создана буржуазно-демократическая республика, в правительстве которой марксисты не могут участвовать. Почему левейший Ленин готов при определенных условиях войти в состав правительства, создавшегося в результате "буржуазно-демократической революции", а "оппортунисты в организационном вопросе" и "прислужники буржуазии" из меньшевистского лагеря категорически отводят возможность такого участия для них? Не парадокс ли? Нет, конечно. Ответ надо искать в разности революционной стратегии большевиков и меньшевиков. Стратегическая цель Ленина — свержение самодержавия не для установления демократической республики, а для немедленного перехода от буржуазно-демократической революции к революции пролетарской, с провозглашением не демократической республики, а республики "диктатуры пролетариата". Он это называл "перерастанием демократической революции в революцию социалистическую".

Большевистская историография тщательно скрывает, как и от кого Ленин позаимствовал идею немедленного и непосредственного перехода от царизма к социализму. Она родилась в том же 1905 году в голове человека, который как бы стал вожатым Ленина на путях к власти — в голове выдающегося теоретика русско-немецкого марксизма Парвуса (Гельфанда). Только Парвус выражался прямо и решительно, не прибегая к ленинской "диалектике": "Без царя, а правительство рабочее!" Этот лозунг выражал самую суть ленинской стратегии революции, но выражаться так цинично не позволял ему "марксистский протокол". Такой лозунг в социальном аспекте означал не больше, но и не меньше, как скачок от феодально-крестьянской России, минуя капитализм и демократию, прямо к социалистической России. А это противоречило всему тому, что писали Маркс, Энгельс, Плеханов да и сам Ленин. Сталинская историография винила Троцкого в том, что лозунг "без царя, но правительство рабочее" выдвинул он и что такой лозунг авантюристический и антиленинский. На самом деле, популяризируя лозунг своего учителя Парвуса, Троцкий бил в ту же точку, что и Ленин, хотя Троцкий отрицал свое авторство или соавторство в создании этого лозунга. Модернизация марксистской теории "перманентной революции" тоже принадлежала не Троцкому, а Парвусу. Переведенная на русский революционный язык, "перманентная революция" означала абсолютно то же самое, что и ленинская теория "перерастания буржуазно-демократической революции в пролетарскую социалистическую революцию". Эта общая для Ленина, Парвуса и Троцкого стратегическая цель "без царя, а правительство рабочее" при всех внешних разногласиях между ними (Ленин большевик, Парвус меньшевик, Троцкий "внефракционный социал-демократ") была гениально осуществлена как раз ими же, когда они организовали переход от демократического Февраля к социалистическому Октябрю — Лениным и Троцким, как организаторами Октября в Петрограде, Парвусом, как их "интендантом" из Стокгольма. Этот "несвященный союз" сложился духовно в революцию 1905 г., материализовался в двух революциях в 1917 г. Мотивы действия у союзников были разные, стратегическая цель — одна — свержение самодержавия и предупреждение демократии.

Сравнивая революционную стратегию двух фракций — большевиков на III съезде и меньшевиков на Женевской конференции, Ленин писал в "Двух тактиках социал-демократии в демократической революции”: "Удастся решительная победа революции — тогда мы разделаемся с царизмом по-якобински, или, если хотите, по-плебейски… Якобинцы современной социал-демократии — большевики… хотят, чтобы народ, то есть пролетариат и крестьянство, разделался с монархией и аристократией "по-плебейски”, беспощадно уничтожая врагов свободы… Мы не должны бояться, как Мартов, полной победы социал-демократии в демократической революции, то есть революционной демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, ибо такая победа даст нам возможность поднять Европу, а европейский социалистический пролетариат, сбросив с себя иго буржуазии, в свою очередь, поможет нам совершить социалистический переворот… Пролетариат должен провести до конца демократический переворот, присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии. Пролетариат должен совершить социалистический переворот, присоединяя к себе массу полупролетарских элементов населения, чтобы сломить силой сопротивление буржуазии и парализовать неустойчивость крестьянства и мелкой буржуазии”. Вот вам и "марксистская диалектика” и "марксистская перманентная революция", русифицированные Парвусом и Троцким на полном основании "двух тактик” Ленина: "Без царя, а правительство рабочее". Надо признать, что политическая логика здесь на стороне Ленина, Парвуса, Троцкого, а не на стороне Плеханова и Мартова. И те и другие стоят за вооруженное свержение самодержавия под собственным руководством — под руководством социал-демократии. Большевики и Парвус с Троцким хотят в результате победы над царизмом взять власть в свои руки, а меньшевики и Плеханов с Мартовым хотят эту власть передать буржуазии для создания сначала буржуазнодемократической республики, чтобы все было по Марксу. Шизофрения в политике!

Ленин был классический мастер подвергать ревизии марксовы законы о революции, выдавая такую ревизию за творческое развитие марксизма (он часто цитировал Энгельса: "марксизм не догма, а руководство к действию”). Ленин постоянно громил меньшевиков именно за то, что они держались за схему Маркса о естественно-исторических законах чередующихся смен социально-экономических формаций. Маркс утверждая, что ни одна страна, минуя капитализм, не может перейти прямо к социализму, доказывал, что такая попытка может кончиться торжеством нового деспотизма.

Само имя Маркса для Ленина священно. Поэтому он свою критику марксизма выдает за критику меньшевизма, выставляя ортодоксальных марксистов — Карла Каутского и Георгия Плеханова изменниками марксизма. Ленин самолично возвел себя в ранг нового бога марксизма, который, по законам всех богов, не терпит возле себя других богов.

В русской марксистской литературе утвердилась с самого начала классическая схема Маркса, согласно которой в России на смену самодержавию придет демократическая республика, а потом, где-то в неизвестном будущем, придет и "диктатура пролетариата" как непродолжительный провизориум перед социализмом, ибо при социализме начинается отмирание всякой формы государства.

Ленин держался тоже этой схемы в первой программе партии в 1903 г. Он отходит от нее через два года под впечатлением начавшейся революции 1905 г. на указанном большевистском съезде в том же 1905 г. Для Ленина, как уже указывалось, русская революция не может теперь кончиться демократической республикой. Революция продолжается, пока не будет создана социалистическая республика. Если быть точнее, то для Ленина вполне естественно, что после свержения царского самодержавия тотчас же будет провозглашено пролетарское самодержавие, то есть "диктатура пролетариата", а еще точнее, диктатура большевистской партии. Забегая вперед, напомню, что писал Ленин в "Апрельских тезисах" 1917 г.: "Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства". Подчеркнутыми выше словами Ленин хотел сказать только одно: власть петроградским большевикам надо было взять сейчас же после свержения царя, но этого не случилось только в силу двух причин: "недостаточной сознательности" и "недостаточной организованности" пролетариата. В этом утверждении об упущенной возможности перехода от царя прямо к социализму, хотя и нет ни грана марксизма, но зато есть трезвый анализ реалиста в политике, ибо Ленин прав, когда утверждает: "Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти". Теперь вспомните, сколько желчи излили Сталин и его чернильные кули по адресу Троцкого за "авантюристский" лозунг "без царя, а правительство рабочее", за лозунг, который составлял сердцевину ленинской стратегии, как мы это видим из "Апрельских тезисов".

Глава III. ОТ "КРОВАВОГО ВОСКРЕСЕНЬЯ" К КРОВАВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Известный кавказовед старой России барон Услар писал, что "человека неграмотного выучить грамоте нетрудно, но исправить человека, выучившегося читать по безграмотным книгам, крайне трудно”. Сегодняшний СССР в точных и технических науках — высокограмотная страна, но все так называемые советские "общественные науки" — лже-науки — ибо порочна и антинаучна их методология: ленинская "партийность во всех науках". Поэтому люди, изучающие науки по этим книгам, хорошо усвоили "партийность", но остаются беспомощными в самих науках. Особенно преуспели идеологи по дезинформации советских людей в истории, особенно в истории трех русских революций. Чтобы вправить мозги таким людям, нет других средств, как честно и документально рассказать им историческую правду, не сочиняя новые басни по тому же старому методу. В центре такого правдивого рассказа должны стоять два гения русской революции: один — гений политического заговора и отец тоталитаризма — Ленин, другой — уголовный гений и основатель единоличной тирании — Сталин. Мотивы у них были разные, но результат один и тот же: в годы их диктатуры Россия потеряла убитыми треть населения, ставшего жертвами той же "партийности" и партийного "социализма".

Ленин называл революцию 1905 года "генеральной репетицией" своей Октябрьской революции 1917 года и связывал эти революции с войнами. Это совершенно верно даже исторически, ибо все три русские революции стали возможны в результате двух войн, которые Россия проиграла в силу политики активного пораженчества ее социалистических партий: большевиков, меньшевиков, эсеров. Отсюда Ленин даже вывел общий революционный закон: каждая международная война кончается революцией в странах, которые в ней участвовали, но потерпели поражение.

Всеобщая мобилизация материальных средств страны на нужды войны, отрыв от семей в качестве солдат наиболее работоспособных членов приводят к свертыванию производства товаров, продуктов, к дороговизне, инфляции. Все это создает атмосферу социального напряжения, способствующую протестам, демонстрациям, политическим стачкам, что приводит — по Ленину — к революции. Что война связана со страданием, — это банальная истина, но отсюда не следует, что война неизбежно должна привести к революции. Однако Ленин сознательно строил всю свою стратегию на теории фатальной неизбежности войн в "эпоху империализма", с тем, чтобы обосновать другую теорию — фатальной неизбежности пролетарской революции во время войны — хотя сам мало верил в нее. Он реалист, а не фаталист: война может кончиться и без революции, если она победоносная, но в условиях тяжелой и затяжной войны легче организовать революцию. Ленин был, пожалуй, первым революционером в истории нового времени, который отважился строить свою революционную стратегию на проповеди поражения собственного отечества в любой войне с любой иностранной державой, если даже его отечество оказалось жертвой неспровоцированной агрессии и нападения соседнего государства (объявление войны Японией России в 1904 году, объявление войны Германией России в 1914 году).

Помогать внешнему врагу выиграть войну, организуя в тылу собственной страны демонстрации, забастовки, бунты, революцию под лозунгом "Коммунистического манифеста" "Рабочие не имеют отечества" — такова суть тактико-стратегического искусства Ленина на путях к власти во время войны его страны с другой страной. Впервые свою военно-революционную стратегию Ленин испытал в русско-японскую войну (1904–1905 г.г.). Россия к ней не готовилась, а когда она началась, Россия должна была вести ее на два фронта: на дальнем Востоке против Японии и внутри страны против революции. Начало войны русское общество встретило патриотическими демонстрациями почти всех слоев народа. Исключением был Ленин, который писал: "Дело русской свободы и борьбы русского пролетариата очень сильно зависит от военных поражений самодержавия" (Соч., т.9, стр.157). Но уже после первых же поражений русское общество раскололось. Вся интеллигенция, земство, печать, думы, профессиональные или сословные корпорации, не говоря уже о социал-демократах, эсерах, "освобожденцах" (будущие кадеты), инородцах, — становятся в оппозицию к правительству. Накануне событий 9-го января 1905 года орган Б.Струве "Освобождение", подводя итоги роста освободительного движения за 1904 год, писал, что за этим движением стоят "вся интеллигенция и часть народа, все земство, вся печать, часть городских дум, все корпорации (юристы, врачи и т. д.), нам обещали поддержку социалистические партии… За нас вся Финляндия… За нас угнетенная Польша и изнывающее в черте оседлости еврейское население" (С.С.Ольденбург, "25 лет перед революцией", стр.261). Это тоже из парадоксов русской истории: первую русскую революцию открыл не глава большевиков Ленин, не глава эсеров Чернов, а русский священник церкви при пересыльной тюрьме в Петербурге Георгий Гапон. Истинная роль Гапона все еще спорна. Он организовал в 1903 г. "общество фабрично-заводских рабочих" для защиты их материальных интересов. В отличии от полицейского агента Зубатова, старавшегося организовать рабочих в профсоюзы, лояльные к правительству, Гапон, пользуясь помощью властей, вел антиправительственную пропаганду среди рабочих. Когда в конце декабря 1904 г. Путиловский завод уволил четырех рабочих без серьезного основания, то Гапон и его общество потребовали их восстановления. В ответ на отказ администрации восстановить уволенных, 3 января 1905 года весь Путиловский завод, работающий на оборону, восстал. В акцию включились и социал-демократы. Уже 5-го января в городе забастовали и другие заводы.

Гапон на собрании своего общества подал идею составить "петицию" на имя царя о нуждах рабочего народа и пойти с этой "петицией" к Зимнему дворцу, к резиденции царя. Меньшевики участвовали в демонстрации, но большевики в Петербурге с самого начала отказались от участия в ней. Их мотив чисто ленинский: "Свобода покупается кровью. Свобода завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. Не просить царя и даже не требовать от него, а сбросить его… Да здравствует вооруженное восстание народа!" (История КПСС, М., 1971 г., стр.74).

Потом задним числом советские историки будут писать, что политические требования из "петиции" Гапона были включены туда по требованию большевиков. Петиция состояла из двух искусственно склеенных между собою частей. Одна часть — весьма разумные и справедливые социально-бытовые требования рабочего человека, к которым должен был бы прислушаться любой гуманно мыслящий правитель, другая часть — чисто политические требования из программы-минимум РСДРП, включенные туда по требованию меньшевиков.

В воскресенье 9-го января 1905 года многотысячная демонстрация с хоругвями, иконами и царскими портретами направилась к Зимнему дворцу, чтобы сообщить своему царю: "Нас толкают все дальше в омут нищеты, бесправия и невежества… Мы немного просим: мы желаем только того, без чего наша жизнь не жизнь, а каторга… Разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть нам всем трудящимся? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники". Рабочие требовали восьмичасового рабочего дня, минимума заработной платы, ограничения произвола администрации и т. д. Потом шли политические требования — о созыве Учредительного собрания, о политических свободах и гражданских правах и т. д. Петиция кончалась словами, обращенными к царю: "Повели и поклянись исполнить их… А не повелишь, не отзовешься на нашу просьбу — мы умрем здесь на этой площади перед твоим дворцом". Вместо того, чтобы побеседовать с рабочими об их социально-бытовых требованиях и высказаться насчет политических требований, царь по совету безмозглой дворцовой камарильи вынес смертный приговор себе, своей семье, всей России. Этим приговором был дикий приказ стрелять в толпу мирных демонстрантов. По официальным данным правительства было убито 130, ранено несколько сот человек. Советская печать утверждает, что тысячи человек были убиты и ранены. Талон, поклявшийся умереть перед царским дворцом, при первом же выстреле бежал в соседний двор, где его остригли и переодели, чтобы доставить на квартиру М.Горького. "Кровавое воскресенье" — это поражение меньшевиков и победа большевиков. Меньшевики отозвались на трагические события, прибегая к историческим параллелям из вечного и настольного первоисточника всех русских марксистов — из истории Великой французской революции. Газета "Искра", ставшая меньшевистской после ухода оттуда Ленина, писала (18-го января 1905 года): "Тысячными толпами решили рабочие собраться к Зимнему дворцу и требовать, чтобы сам царь самолично вышел на балкон принять петицию и присягнуть, что требования народа будут выполнены. Так обращались к своему "доброму" королю герои Бастилии и похода на Версаль! И тогда раздалось "ура" в честь показавшегося толпе по ее требованию монарха, но в этом "ура" звучал смертный приговор монархии".

Это очень странно, что такие несомненные демократы, пусть даже и марксисты, как Плеханов, Мартов, Аксельрод из новой "Искры", трагедию рабочих и провокацию Гапона провозглашают своей победой, когда пишут: "Десятилетняя работа социал-демократии вполне исторически окупилась… В рядах петербургских рабочих нашлось достаточно социал-демократических элементов, чтобы ввести это восстание (?) в социал-демократическое русло, чтобы временного технического организатора восстания (это о Гапоне — А.А.) идейно подчинить постоянному вождю пролетариата — социал-демократии". Ленин тоже не был слишком опечален, когда писал: "Рабочий класс получил великий урок гражданской войны, революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно не могло бы шагнуть… в годы… Лозунг… "Смерть или свобода!" эхом перекатывается по всей России" (Соч., т.9, стр.201–202). Кто внимательно читал Ленина, тот знает, вся его революционная стратегия пронизана одной руководящей идеей — чем больше при столкновении с властями жертв в народе, тем выше и шире его "революционное воспитание". "На место сотни убитых придут тысячи новых бойцов" — это его слова.

Почему же Гапон побежал к писателю Максиму Горькому, стоящему в лагере Ленина, а не к меньшевикам, у которых он был "техническим руководителем"? Он сам себя называл то "социал-демократом" без указания фракции, то "эсером", хотя принадлежал к социальным отбросам общества, которыми так богата русская революция, наиболее выдающиеся из которых хорошо известны из истории: полицейский "профсоюзник" Зубатов, агенты-провокаторы — шеф "Боевой организации эсеров" Азеф, председатель фракции большевиков в IV Думе Малиновский, "эксы" — бандиты из большевиков — Коба (Сталин) и Камо (Тер-Петросян).

Бежавший за границу, Талон выпускал одно за другими такие кровожадные воззвания, в которых нельзя узнать бывшего священника, проповедующего "Десять Заповедей". В одном из таких воззваний Гапон шлет проклятия по адресу "зверя-царя", "шакалов министров", "собачьей своры чиновников", а участников шествия к Зимнему дворцу Гапон призывает: "Министров, градоначальников, губернаторов, исправников, городовых, полицейских стражников, жандармов, шпионов, генералов и офицеров, приказывающих в вас стрелять, — убивайте… Все меры, чтобы у вас были вовремя оружие и динамит, приняты… На войну идти отказывайтесь… По указанию боевого комитета восставайте… Водопроводы, газопроводы, телефоны, телеграф, освещение, конки, трамваи, железные дороги уничтожайте… Раздавим внутренних кровожадных пауков нашей дорогой родины…" Это воззвание было напечатано в "Освобождении" Струве от 18.5.1905 г., как "документ".

Революционно-бандитские группы "эксы”, которые Ленин создал на Кавказе во главе с Коба и Камо преследовали те же цели, что изложены в "Воззвании” Гапона. Как бы в ответ на "Воззвание" Гапона в России прокатилась новая волна революционного террора, начавшаяся с убийства Каляевым московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича. Только Талон не предлагал грабить, а Ленин предлагал производить "экспроприацию экспроприаторов" — банков, казначейства для финансирования своей партии, чем эти "эксы" и занимались наиболее успешно на Кавказе с 1905 по 1912 г.г. Даже тогда, когда Четвертый объединительный съезд и Пятый общий съезд РСДРП категорически запретили "партизанскую войну" с убийствами начальствующих лиц и грабежами "эксов", Ленин почти один даже в собственной фракции восстал против этих решений. Ленин говорил: "Когда я вижу социал-демократов, горделиво и самодовольно заявляющих: мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну, тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят" (Соч.,т. Х, стр.86). Когда 15 августа 1906 г. по решению Польской Партии Социалистов была совершена серия террористических актов во многих городах Польши против польских полицейских и русских солдат, и объединенный ЦК большевиков и меньшевиков осудил все эти террористические акты, то Ленин отмежевался от решения ЦК. В статье "К событиям дня" он писал: "Безусловно ошибается и глубоко ошибается ЦК нашей партии заявляя: "Само собою разумеется, что так называемые "партизанские" боевые выступления, по-прежнему отвергаются партией.

Это неверно. Мы советуем всем многочисленным боевым группам нашей партии прекратить свою бездеятельность и предпринять ряд партизанских действий… с наименьшим нарушением личной безопасности мирных граждан и с наибольшим нарушением безопасности шпионов, активных черносотенцев, начальствующих полиции, войска, флота и так далее, и тому подобное (там же, стр.45–47, последние слова выделены Лениным — А.А.).

Принципиальной разницы между "Воззванием" Гапона развернуть по стране террор и призывом Ленина к тому же террору — нет, только Ленин, как юрист, выражается более отвлеченно в столь деликатном для него вопросе (ведь большевизм против индивидуального террора, он только за коллективный террор), чем священник. Бывали случаи, когда Ленин предпочитал пользоваться языком толпы, если разговаривал с интеллигенцией, которую ненавидел всю жизнь, сам будучи интеллигентом. В "Воззвании" Гапона были изложены (не участвовал ли Максим Горький в его составлении?) те идеи бунта и вооруженного восстания, которые изложены в решениях III съезда большевистской партии, происходившего в то же самое время, когда Талон выпустил свое "Воззвание" (апрель 1905 г.). В решении III съезда об организации в России повсеместного вооруженного восстания говорилось, что "задача организовать пролетариат для непосредственной борьбы с самодержавием путем вооруженного восстания является одной из самых важных и неотложных задач партии в настоящий революционный момент". О том же восстании говорили, конечно, и меньшевики, и эсеры, и даже иные буржуазные радикалы, но действительно планировал и организовывал его только один Ленин, для которого знаменитая формула "гегемония пролетари-атам была просто кодом для выражения его собственной гегемонии. Важнейшими документами первой русской революции, которые умело используют грозную атмосферу в России после расстрела петербургских рабочих 9-го января 1905 г., как раз и являются "Воззвание" Гапона и деловая программа III съезда партии Ленина, находящиеся в идейной связи между собой. Оба документа били в "болевые точки" анархической России, всегда склонной к бунту "бессмысленному и беспощадному". Не сила философских идей, а сила провокации в события 9-го января 1905 г. со стороны Гапона и властей и сила демагогии со стороны революционеров, — вот что погрузило Россию в море крови первой революции. Даже окончание русско-японской войны (август 1905) с довольно почетным для России миром, заключенным благодаря энергичному посредничеству американского президента Теодора Рузвельта и высокому дипломатическому искусству С.Ю.Витте, не привело к успокоению. Ведь одно из требований революции "долой войну" было выполнено, но тогда только и началась общероссийская революция — забастовки, демонстрации, террор, поджоги помещичьих имений, волнения и восстания, в том числе и в рядах армии и флота. Участвуют в ней все слои населения: рабочие, крестьяне, интеллигенция, студенты, гимназисты и инородцы на окраинах империи. Впервые организуется и контрреволюция, которая ничего более умного выдумать не могла, как устраивать погромы под лозунгом "Бей жидов — спасай Россию!" Надо было быть очень низкого мнения о русском народе, допуская, что его могли поднять на революцию во всех уголках империи иноверцы, запертые в "черту оседлости” на ее окраине.

В первой половине октября революция достигла своей кульминации. Страной правил не царь, а царство анархии. Всеобщая октябрьская забастовка на всех предприятиях, железных дорогах, на почте и телеграфе, в типографиях и издательствах превратила страну во всероссийский митинг с требованием свободы. Правящий слой раскололся: одни требовали репрессий, другие предлагали дать народу "разумные свободы". Тогдашние газеты выражали в своих публикациях этот раскол. Правые "Московские ведомости" требовали назначения "военного диктатора", словно царь был демократом. Более трезвое "Новое время" писало: "Идея царской власти гораздо больше может быть потрясена репрессиями, чем узаконением свободы". Умеренно либеральное "Слово" предупреждало: "Мы медлим, мы медлили, пока накрапывал дождь, полагая, что тучи разойдутся; мы медлили, когда уже начинался ливень, и медлим теперь под глухой гул надвигающейся бури". Столыпин в том же "Новом времени" от 14-го октября лаконично сказал то, о чем правительство до сих пор боялось заявить вслух: "Вот она — началась революция!" Дальновидный, но хитроумный Витте отважился сказать царю всю правду и подал ему программную записку, как решить политический кризис империи. В ней говорилось:

"Цель поставлена обществом, значение ее велико, ибо в этой цели есть правда. Правительство поэтому должно ее принять. Лозунг "Свобода” должен стать лозунгом правительственной деятельности. Другого исхода для спасения государства нет… Ход исторического прогресса неудержим… Выбора нет: или встать во главе охватившего страну движения, или отдать ее на растерзание стихийных сил. Казни и потоки крови только ускорят взрыв". Конкретно граф предлагал: отмену всех исключительных положений, введение свобод и равноправие всех граждан, дать "Конституцию в смысле общения царя с народом на почве разделения законодательной власти, бюджетного права и контроля за действиями администрации".

Витте предлагал также "расширение избирательного права, земельные реформы вплоть до экспроприации частной земельной собственности", а также дать автономию Польше и Грузии. Витте указал, что есть и другой выход: "идти против течения", добавив, что за выполнение такого плана сам он не возьмется.

Царь Николай II, человек образованный, но воспитанный Победоносцевым в консервативных традициях династии, правил империей в бурном и переломном XX веке, а духовно жил в ΧΙΧ-ом, близко к своему прадеду Николаю I, и очень далеко от своего либерального деда Александра II. Тем более знаменательно, что царь пересилил самого себя, когда, признав либеральную альтернативу графа разумной, предложил ему найти путь к проведению в жизнь предложенной им программы реформ. Однако, царь решил застраховать себя по принципу: на Витте надейся, но и сам не плошай! Этим объясняется, что в критический момент, когда решались судьбы России, царь решил опираться одновременно на двух деятелей, исключающих один другого — на сильного и решительного организатора порядка нового генерал-губернатора Петербурга Д.Ф.Трепова и на мягкого и либерального премьер-министра графа Витте. Трепов, которому царь подчинил и войска московского военного округа, должен был восстановить гражданский порядок, а Витте обязывался искать политическое успокоение страны. Для этой цели царь предложил графу Витте "объединить деятельность министров" (тогда в России еще не было должности пресе дате ля Совета министров). Однако, Витте не спешил с принятием нового назначения, настаивая, чтобы царь сначала одобрил изложенную в его "записке" программу реформ. Тем временем участились шествия делегаций бастующих рабочих и служащих к Городской думе Петербурга с требованиями: "Нам нужны средства для продолжения стачки — ассигнуйте городские средства на это", "Нам нужно оружие для завоевания и отстаивания свободы — отпустите средства на организацию пролетарской милиции" (Ольденбург, стр.313). Делегации возглавлял Совет рабочих депутатов Петербурга, впервые созданный меньшевиками. Петербургский Совет возглавлял в начале меньшевик Хрусталев-Носарь, расстрелянный Чека в 1919 г., потом Троцкий, после его ареста, Парвус, будущий интендант и финансист Октябрьской революции.

После продолжительных совещаний со своими ближайшими советниками царь вечером 17-го октября 1905 г. принял историческое решение, о котором он сказал: "Почти все, к кому я обращался с вопросом, отвечали мне так же, как Витте, и находили, что другого выхода нет… Страшное решение… тем не менее принял совершенно сознательно… После такого дня голова стала тяжелой и мысли стали путаться. Господи, помоги нам, усмири Россию". То был знаменитый "Манифест 17-го октября 1905 г.". Если бы Россия пошла по пути этого "Манифеста", Ленин кончил бы свою карьеру главарем революционной секты фанатиков, меньшевики и эсеры делили бы власть со своими либеральными коллегами в правительстве его Величества, главы парламентской монархии России, как в Англии, а о существовании Кобы-Сталина никто бы не знал, кроме бандитов из Тифлиса и Баку.

"Манифест 17-го октября" особенно актуален сегодня, когда партократия ищет путей и методов продлить свое господство под лозунгом "демократизации" и "гласности”. Как раз для сравнения с нынешними реформами советской политической системы стоит привести из "Манифеста" некоторые выдержки:

"На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли: 1) Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов. 2) Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу (речь идет о совещательной Думе Булыгина — А.А.), привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку, и 3) установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы, и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей" (Ольденбург, стр.314–315).

Как реагировали политические партии на "Манифест"? В обращении "К русскому народу" от 18-го октября 1905 г. ЦК РСДРП, а так же большевистские листовки Ленина призывали народ продолжать всеобщую забастовку и начать вооруженное восстание. В "Известиях" Совета рабочих Л.Троцкий писал:

"Дан Витте, но оставлен Трепов. Пролетариат не хочет ни полицейского хулигана Трепова, ни либерального маклера Витте, ни волчьей пасти, ни лисьего хвоста. Он не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции".

Даже будущий вождь кадетов ПМилюков, и тот не был в восторге от "Манифеста". На банкете либеральной публики того же 17-го октября Милюков выступал с речью, которую он воспроизвел потом в своих воспоминаниях в следующих словах:

"Вместо горячей торжествующей речи я вылил на окружающую меня и успевшую повеселиться толпу целый ушат холодной воды. Да, говорил я, это успех и успех большой. Но ведь не первый. Это новый этап борьбы" ("Роковые годы", 1939).

Как отозвался на "Манифест" "отец народов" и "корифей всех наук" неизвестно, да он политически тогда и не существовал. Но позже, уже будучи во главе советской России, Сталин решил в своем пресловутом "Кратком курсе" дать оценку "Манифесту 17-го октября". Вспомним приметы зловещей эпохи: 1936 год — вышла "самая демократическая в мире сталинская Конституция", в которой узаконены такие социальные, гражданские и политические права и свободы, каких не знала ни одна конституция в истории, а ровно через год — в 1937 году в стране началась столь же беспримерная в истории человечества инквизиция, которая к концу 1938 года достигла своего апогея: сотни тысяч расстрелянных без суда решениями "троек", "двоек” и "особых совещаний", 10–15 миллионов "врагов народа", загнанных в концлагеря, — таковы плоды сталинской Конституции. И вот буквально в эти же дни и месяцы Сталин заносит в свой "Краткий курс" стих 1905 года о "Манифесте" царя, абсолютно не считаясь с тем, что если на место "Манифеста" царя поставить "Конституцию" Сталина, а на место царя его самого, то стих звучит ужасающе актуально:

"Царь испугался, издал манифест: мертвым свобода, живых — под арест".

"Манифест" царя не достиг поставленной цели: примирение социалистически-революционной России с Россией конституционно-монархической не состоялось. Вероятно, это русский феномен в любую переломную эпоху ее истории: если политические страсти разгораются, то их угомонить может только всеобщая национальная катастрофа, ибо ни компромиссов, ни "золотой середины" русский богатырь не признает: "смерть или победа", "триумф или апокалипсис", "или голова в кустах или грудь в крестах"!

Вся стратегия революционных партий после "Манифеста", без исключения, нацелена в одну точку: пользуясь свободами "Манифеста", подготовить вооруженное восстание для свержения царя. Отсюда невероятный разворот легализованной анархии не только в обеих столицах, но и во всех регионах империи. Неожиданным образом "Манифест" обернулся против его автора и первого главы правительства думской России: против Витте! Повсюду безбрежное море анархии, стачек, митингов, террора, вооруженных столкновений, крестьянских бунтов. Вернувшиеся из-за границы Ленин, Мартов, Троцкий, Парвус еще больше подливают масло в русский пожар. Прошла только одна неделя после "Манифеста", как граф Витте в безнадежном отчаянии воскликнул публично: "Если бы при теперешних обстоятельствах во главе правительства стоял Христос, то и Ему не поверили бы"! 2-го ноября 1905 года началась новая волна политической забастовки. Граф решил обратиться к рабочим Петербурга с воззванием:

"Братцы рабочие, станьте на работу, бросьте смуту, пожалейте ваших жен и детей. Не слушайте дурных советов. Дайте время, все возможное для вас будет сделано".

На это воззвание Петербургский Совет рабочих ответил выпуском сообщения, составленного его председателем Л.Троцким, которое начиналось личным выпадом против премьера: "Пролетарии ни в каком родстве с графом Витте не состоят… Совет рабочих депутатов не нуждается в расположении царских временщиков". Совет и социал-демократы, как и эсеры, непреклонны в своем решении довести дело до вооруженного восстания. В виду присутствия в Петербурге гвардейских полков, которые могли бы быстро подавить восстание, социал-демократы и эсеры решили, что восстание надо начать в Москве, где уже были созданы их "боевые дружины": у большевиков — 250 человек, у меньшевиков — 200 человек, у эсеров и примыкавших к ним — 400 человек, вооруженных разными видами оружия, в том числе бомбами (генерал А.И.Спиридович, "История большевизма", стр.117, Париж, 1922 г.).

Фактически военно-революционным центром будущего восстания делается Петербургский Совет рабочих депутатов, опираясь на Московский Совет рабочих депутатов. Петербургский Совет стал настолько энергичным и популярным, что он почувствовал себя "второй властью" в столице, о чем свидетельствует выпущенный им 2-го декабря 1905 г. "Манифест Совета рабочих депутатов", составленный, вероятно, Парвусом и Троцким вместе. "Манифест" был широко распространен (в одном Петербурге он был опубликован в восьми разных газетах). В нем говорилось: "Надо отрезать у правительства последний источник существования — финансовые доходы". Поэтому народ призывается: 1) отказываться от платежа налогов; 2) требовать при всех сделках уплаты золотом или серебряной монетой; 3) забирать вклады из сберегательных касс и банков, требуя уплаты всей суммы золотом; 4) не допускать уплаты по займам, которые правительство заключило, когда оно вело войну со всем народом" (Ольденбург, стр.329).

Троцкий произвел этим документом громадное пропагандное впечатление, бросив дерзкий вызов правительству, но явно преувеличив свои "полномочия”, за что 3-го декабря Совет во главе с Троцким был арестован. Во главе нового состава Петербургского Совета встал Парвус. Троцкий легко отделался — его отправили в ссылку, куда он поехал со своим охотничьим оружием и, кажется, даже с охотничьей собакой. Судя по его книге "1905", в Сибири ему из удобств жизни не хватало только "запаха свежего газетного листа". Арест Петербургского Совета явился как бы поводом и сигналом развязки московской всеобщей политической забастовки, которая перешла в восстание (9-17 декабря). Революционные выступления перекинулись на многие города и провинции — в Центральной России, Сибири, на Кавказе, на Украине, в Белоруссии, Прибалтике, Финляндии, Польше. Некоторые города и провинции объявляли себя даже "республиками”. В конце концов все было подавлено. Фракции меньшевиков и большевиков сделали разные выводы из опыта декабрьского восстания. Во всех советских учебниках подчеркнуто приводится обмен репликами между Плехановым и Лениным об уроках этого восстания. Плеханов осудил восстание, заявив: "Не надо было браться за оружие". Конечно, для Ленина, который в принципе не мыслит себе никакой революции иначе, как через вооруженное восстание, слова Плеханова равнозначны измене самой революции. Соответственно звучал и ответ Ленина: "Напротив, нужно было более решительно, энергично и наступательно браться за оружие". Не жажда крови, а глубочайшее убеждение фанатика, что дорога к власти лежит только через восстание, приводит Ленина к выводу: ни один господствующий класс не уступит своей власти без кровавого побоища.

Отсюда Ленин делает ставку только на силу оружия. Он знает хорошо, что не каждое вооруженное восстание имеет шансы на успех, но даже безнадежные, заведомо обреченные восстания ему важны и нужны. Вот почему он писал впоследствии, что "без такой "генеральной репетиции" как в 1905 году, революции 1917 г. были бы невозможны". Ленин, который хочет получить всю власть для одной своей партии, даже "репетировать" не хочет бутафорским оружием.

"Манифест 17-го октября" открывал перед Россией судьбоносные перспективы: превращение самодержавной и неограниченной власти царя в парламентскую монархию, чего добивались как "Союз 17-го октября", так и Партия народной свободы, то есть кадеты. Манифест царя от 20-го февраля 1906 г., изданный в развитие "Манифеста 17-го октября", укреплял людей в убеждении, что император будет только царствовать, Государственная Дума будет законодательствовать, а ответственное перед Думой правительство будет править страной. В самом деле, в новом "Манифесте" говорилось, что за Государем остаются все права, кроме тех, которые он разделяет с Государственной Думой и Государственным Советом (последний состоял наполовину из выборных, наполовину из назначенных царем членов). Многие считали, в том числе ПСтруве, что новая формулировка закона юридически означает, что самодержавие упразднено. Такое толкование противоречило взглядам самого царя. За четыре дня до нового "Манифеста" он, в беседе с представителями самодержавно-монархической партии, заявил: "Реформы, мною возвещенные 17-го октября, будут осуществлены неизменно, и права, которые мною даны одинаково всему населению, не-отъемлимы", но царь тут же присовокупил: "Самодержавие мое остается таким, каким оно было встарь". Особенно сильно проявились колебания царя во время обсуждения нового юридического акта, когда надо было, на основе "Манифеста 17-го октября", внести изменения в старые основные законы. Существует любопытный протокол совещания царя с его ближайшими советниками по обсуждению проекта новых основных законов. На совещании в очень деликатной форме спорили, как быть с формулой старых основных законов: "Императору Всероссийскому принадлежит верховная и неограниченная власть". В новом проекте Витте слово "неограниченная" было исключено. Царь открыл совещание удивившими всех присутствующих словами: "Вот — главнейший вопрос… целый месяц я держал этот проект у себя. Меня все время мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил… Акт 17-го октября дан мною вполне сознательно и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от прав и изменить определение верховной власти, существующее в статье первой Основных законов уже 109 лет. Может быть обвинение в неискренности… Принимаю на себя укоры, — но с чьей они стороны? Уверен, что 80 % народа будет со мною. Это дело моей совести и я решу его сам". Участники совещания высказали сдержанное несогласие:

Витте: Этим вопросом разрешается все будущее России.

Государь: Да.

Граф Пален: Я не сочувствовал 17-му октября, но оно есть. Вам, Государь, было угодно ограничить свою власть.

М.Г.Акимов: Если сказать "неограниченный" — это значит бросить перчатку. Если изданные законы губят Россию, то Вам придется сделать coup d'fitat (государственный переворот — А.А.). Но теперь сказать это нельзя.

(Члены Государственного Совета Сабуров, граф Сольский и Фриш высказались в том же смысле.)

Вел. князь Николай Николаевич: Манифестом 17-го октября слово "неограниченный” Ваше Императорское Величество уже вычеркнули.

Князь А.Д.Оболенский: Вычеркнуть "неограниченный", оставить "самодержавный".

П.Н.Дурново: После актов 17-го октября и 20-го февраля неограниченная монархия перестала существовать.

Государь: Свое решение я скажу потом.

Однако царь не решался сказать ни "да", ни "нет" и поэтому совещание продолжалось 11-го и 13-го апреля. В конце обсуждения секретарствующий граф Сольский обратился к царю с вопросом: "Как изволите приказать — сохранить или исключить слово "неограниченный"?

Государь: Я решил остановиться на редакции Совета министров.

Граф Сольский: Следовательно, исключить слово "неограниченный".

Государь: Да — исключить"

(Ольденбург, стр.341–342).

Да, этот последний русский царь духовно жил в XVIII веке, в эпоху Павла, на законы которого он ссылался, но правил страной в XX веке, не ведая, что сидит на бурлящем вулкане по имени Россия. В политике царь был слишком прямолинейным и честным до наивности, чтобы выстоять на высоте задач России двух войн и трех революций. Тем не менее, абсолютная монархия сошла с российской исторической сцены, открыв "Манифестом 17-го октября" путь эволюции России к демократии. Этот путь назывался — думская Россия. Ленин объявил своей священной миссией заградить России такой путь к демократии.

Глава IV. ДУМСКАЯ РОССИЯ И СТРАТЕГИЯ ДЕНИНА

Каждый, кто внимательно изучил политическую философию Ленина, безотносительно своей симпатии или антипатии к ней, знает, что эта философия исходит из следующих доминирующих идей: во-первых, парламентская демократия любой формы — фикция, прикрывающая диктатуру класса буржуазии; во-вторых, демократическая республика лишь плацдарм, с которого совершается тотчас же прыжок в республику коммунистическую с монопартийной диктатурой; в-третьих, войны в "эпоху империализма" фатально неизбежны, как неизбежны и "пролетарские революции" в результате войн; в-четвертых, главный стратегический лозунг коммунистов в любой войне, даже в оборонительной, — это поражение собственного отечества путем превращения международной войны в войну гражданскую в тылу воюющих народов. Этой стратегии Ленин был верен во время войны с Японией, но более последовательно и более успешно он ее осуществлял во время мировой войны, категорически утверждая, что мировая война не может кончиться иначе, как победой "мировой пролетарской революции". Однако пророчество Ленина в обеих войнах сбылось только частично. Русскояпонская война сыграла свою роль в развязке первой русской революции, которая была подавлена, не дойдя до ленинского идеала. Несомненным успехом революции был, конечно, переход от абсолютной монархии к Думской монархии. Русский эрзац-парламент, с которым царь должен был теперь делить свою верховную власть, в эмбрионе выращивал черты будущего подлинного парламента. Теперь Ленин нашел новое и для него плодородное поле — с трибуны Государственной Думы агитировать за торжество своей коммунистической революции.

Новые условия, созданные "Манифестом", потребовали реорганизации и самой большевистской партии. Надо подчеркнуть, что только тогда и родилась самая гениальная идея Ленина в "организационном вопросе", которая дважды помогла большевистским лидерам захватить власть — Ленину в октябре 1917 г. против демократического правительства Керенского, Сталину — в двадцатых годах против ленинского правительства Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова — это идея создания в большевистской партии двух параллельных аппаратов — одного аппарата легального, на виду у всех, другого закрытого — нелегального, заговорщического. Легальный аппарат использует все легальные возможности и легальные трибуны, а нелегальный, конспиративный аппарат держит курс на вооруженный захват власти. В статье "О реорганизации партии", изданной через месяц после "Манифеста 17 октября" 1905 г. Ленин писал: "Итак задача стоит ясно: сохранить пока конспиративный аппарат и развить новый открытый".

После поражения революции состоялись два объединенных съезда большевиков и меньшевиков 1906 и 1907 годов. Тактика Ленина держаться подальше от "отколовшейся части партии" (так он называл меньшевиков) не сработала во время революции как в эмиграции, так и в самой России. Единомышленники, связанные одной судьбой и идеологией в самой России, в отличие от эмигрантских вождей, тянулись друг к другу. Принципиальные тактико-стратегические разногласия между большевиками и меньшевиками, участвовавшими в первой русской революции, — это выдумки сталинской историографии. Не спрашивая ни Ленина, ни Мартова, рядовые члены РСДРП на местах создавали "объединенные комитеты", "федеративные комитеты" или просто "объединения", "боевые дружины", куда иногда входили все социалисты, включая эсеров, порою даже и беспартийных. Вот эти местные объединения в явочном порядке заставили Ленина на время отказаться от своей позиции, что РСДРП — это только большевики, что сделало возможным созыв "Четвертого объединительного съезда РСДРП' (апрель 1906 г., Стокгольм). Однако объединение двух фракций в одну партию никогда не было целью Ленина. Чего же тогда хотел Ленин? Образный и весьма точный ответ дал один из лидеров меньшевизма; "Ленин хочет объединиться, как голодный хочет объединиться с хлебом: он его проглатывает"! Ленин пошел на объединение именно с целью проглотить меньшую часть партии, направив на съезд побольше собственных сторонников из России, но на самом съезде выяснилось, что отныне "большевиками" стали "меньшевики", а Ленин и его большевики превратились в "меньшевиков". Мартов имел на съезде 62 голоса, а Ленин только 46 голосов. Соответственно как решения съезда, так и новый ЦК оказались променьшевистскими. Разумеется, Ленин не собирался ни выполнять эти решения, ни подчиняться меньшевистскому ЦК. Ленин во всех своих выступлениях на съездах исходил из решений своего III съезда: создать рабоче-крестьянский союз для захвата власти путем вооруженного восстания. Поэтому он проповедовал на съезде национализацию земли в пользу своей новой власти, а не муниципализацию, как меньшевики, что означало бы передачу земли в частное владение крестьянства через местное самоуправление. Плеханов точно расшифровал этот замысел ленинской национализации, когда заявил: "Проект Ленина тесно связан с его утопией захвата власти революционерами". Ленин тут же ответил, что да именно такова его цель. Тогда в новом выступлении Плеханов обвинил Ленина в отходе от марксизма и переходе на позицию Бланки: "Бланкизм или марксизм, — вот вопрос, который мы решаем сегодня. Товарищ Ленин сам признал, что его аграрный проект тесно связан о его идеей захвата власти" ("IV объединительный съезд РСДРП. Протоколы, стр.60, 139).

Съезд отклонил бланкизм Ленина. Тогда после съезда Ленин выпустил "Обращение", в котором ясно заявил: "Против тех решений съезда, которые мы считаем ошибочными, мы должны и будем идейно бороться" (ПСС, т.12, стр.392).

Особенно ярко обозначилась бланкистская стратегия Ленина после роспуска первой Думы, выборы в которую Ленин бойкотировал в надежде на продолжение революции. Дума была распущена (8.7.1906.), потому, что она, вопреки ожиданию царя, оказалась слишком "левой", то есть кадетской, стоящей на позициях конституции. От нового ЦК Ленин потребовал, чтобы он на роспуск Думы ответил всеобщим вооруженным восстанием. ЦК отклонил это предложение, но решил участвовать вместе с другими левыми в Думе, в том числе и с кадетами, в составлении так называемого "Выборского Манифеста", как ответа на роспуск Думы. Манифест призывал народ оказать правительству пассивное сопротивление: отказаться платить налоги, не давать рекрутов, не признавать царских займов. Ленин тоже выпустил своего рода большевистский Манифест в виде статьи "Роспуск Думы и задачи пролетариата". В ней Ленин требует создания, наряду с Советами, специальных "военных организаций", чтобы руководить подготовкой нового восстания. В статье сказано:

"Эти организации должны иметь своей ячейкой очень мелкие, вольные союзы, десятки, пятерки и даже тройки. Надо проповедовать самым усиленным образом, что близится бой, когда всякий честный гражданин обязан жертвовать собой… Эти союзы должны быть и партийные и беспартийные, связанные одной непосредственной революционной задачей: восстанием против правительства… Вольные боевые союзы, союзы дружинников принесут гигантскую пользу в момент взрыва. Дружина умеющих стрелять, обезоружить городового, нападать внезапно на патруль, добудет оружие. Дружина не умеющих стрелять поможет строить баррикады, делать разведки, организовать сношения, устроить засаду врагу, поджечь здание, занять квартиры, которые могут стать базой для повстанцев" (ПСС, т.13, стр.322–323).

Эту длинную цитату из Ленина я привел для иллюстрации тезиса Плеханова: стратегический бог Ленина в "технологии революции" не резонер Маркс, а волюнтарист Бланки, помноженный на Нечаева, Ткачева, Кибальчича, Кобу, Камо… Вот здесь мы впервые присутствуем в начале возникновения уголовного течения в большевизме, известного под названием "боевые партизанские дружины для экспроприации экспроприаторов" (сокращенно: "эксы"). В России они не привились, но зато нашли благодатную почву на Кавказе. Ленин их создал для финансирования партии путем вооруженных нападений на казначейства, банки. На грабежах и убийствах этих банд на Кавказе Коба-Сталин, собственно, и стал "чудесным грузином". Вопрос об "эксах" занял видное место как на IV "Объединительном съезде" в 1906 г., так и на V Лондонском съезде в апреле-мае 1907 г. На IV съезде Ленин внес проект резолюции, в которой говорилось, что, во-первых, "партия должна признать партизанские боевые выступления дружин принципиально допустимыми"; во-вторых, "допустимы так же выступления для захвата денежных средств" ("Четвертый съезд РСДРП Протоколы", 1959 г., стр.481–482).

Меньшевики внесли контрпроект, отвергающий проект Ленина. Только четыре большевика из 46 большевистских делегатов голосовали за Ленина. На V съезде по предложению Ленина вновь обсуждался тот же вопрос. Докладчик от ЦК Мартов в ответ на требования Ленина заметил: "Так называемый партизанский террор и экспроприации разлились широкой рекой… Усиливая репрессии правительства,, террор и экспроприации в то же время дезорганизовали революционные элементы пролетариата и примыкающей к нему молодежи, внося зачастую крайнюю деморализацию в их ряды" ("Лондонский съезд РСДРП", 1909 г., стр.71).

V съезд, на котором большевики на этот раз имели большинство голосов, вновь отверг требование Ленина продолжать партизанский террор и уголовную деятельность "эксов" — грабежи банков, казначейств и правительственных учреждений. В резолюции съезда говорилось:

"В настоящий момент сравнительного затишья партизанские выступления неизбежно вырождаются в чисто анархические приемы борьбы… Боевые дружины, существующие при партийных комитетах, неизбежно превращаются в замкнутые заговорщические кружки, деморализуясь, вносят дезорганизацию в ряды партии, — принимая все это во внимание, съезд признает… партизанские выступления нежелательны и съезд рекомендует идейную борьбу с ними" ("КПСС в резолюциях", часть 1, стр.162). Отношение Ленина к этой резолюции пробольшевистского V съезда показывает тот факт, что он сейчас же после окончания съезда приступил к организации новой, наиболее кровавой "экспроприации” на Кавказе, о которой мы поговорим дальше.

Зато по другому вопросу фундаментальной важности всей его революционной стратегии Ленин одержал полную победу: V съезд принял резолюцию Ленина "О Государственной Думе". В ней говорится:

"1. Непосредственными политическими задачами социал-демократии в Думе являются: а) выяснить народу полной непригодности Думы, как средства осуществления требования пролетариата и крестьянства; б) выяснение народу невозможность осуществлять политическую свободу парламентским путем, и выяснение неизбежности открытой борьбы народных масс с вооруженной силой абсолютизма…"

"2. На первый план должна быть выдвинута критическая, пропагандная, агитационная роль… Именно этим, а не непосредственно законодательным целям, должны служить и законопроекты, вносимые социал-демократической фракцией…" ("КПСС в резолюциях", чЛ, стр.161).

Эту свою стратегию использования парламента для целей пропаганды пролетарской революции с парламентской трибуны, с тем, чтобы подготовить взрыв самого парламента изнутри, Ленин сформулировал наиболее откровенно уже после революции, обращаясь к коммунистам всех стран. На конгрессе Коминтерна в 1920 г. Ленин предложил, а конгресс принял следующую резолюцию:

"Коммунизм отрицает парламентаризм, как форму будущего общества; он отрицает возможность длительного завоевания парламентов: он ставит своей целью разрушение парламентаризма. Поэтому речь может идти лишь об использовании буржуазных государственных учреждений с целью их разрушения" (Сочинения, т. ХХУ, стр.581, третье изд.).

Возвращаясь к Государственной Думе и тактикостратегической линии Ленина в думской деятельности его партии, приходится констатировать: большевики будут вносить в Думу законопроекты по улучшению жизни рабочих и крестьян в надежде на их отклонение. Ленин был бы самым несчастным политиком в России, если бы Дума их приняла, а царь их подписал, ибо социальные реформы лишают революцию ее горючего: почвы для социальной демагогии. Вот один блестящий пример на этот счет. Россия была страной крестьянской. Сельское население составляло 80 %, но распределение земельного фонда было крайне несправедливым. В 50 губерниях европейской России земля была распределена так: из 395 миллионов 155 миллионов десятин принадлежало казне, уделам, церкви и монастырям, 124 миллиона крестьянству, 14,5 миллиона казачеству, 101 миллион помещикам. Другими словами, 130 тысяч помещиков и казна, которые сами не обрабатывают землю, а живут от ее доходов, владели землею значительно превышающей размеры крестьянскую землю (С.Пушкаре в "Обзор русской истории"). На II съезде было записано в программу очень скромное требование — вернуть крестьянам только "отрезки", отобранные помещиками у них во время освобождения крестьян от крепостного права. Теперь после революции 1905 г., развязавшей крестьянские бунты за землю по всей империи, Ленин со своим безошибочным нюхом стратега почуял ахиллесову пяту царизма: неодооцененный им до сих пор динамит революций — это растущий земельный голод крестьянства. Только теперь Ленин убедился в том, что дорога к власти лежит не через "пролетарские ячейки", а через крестьянство, которое он позднее использует в революции под зажигательным лозунгом "Вся земля крестьянам!" Но тут у Ленина появился неожиданный конкурент, который решил лишить Ленина крестьянской базы в его революционной стратегии. Им был председатель Совета министров Столыпин со своим законом от 9-го ноября 1906 г. об аграрных реформах. Суть закона: превратить крестьянина-общинника в крестьянина-частного собственника, открыв ему возможности приобретения земли; интенсификация сельского хозяйства; колонизация сибирских земель; и все это при финансовой поддержке государства. Ленин был самым решительным врагом "столыпинских реформ", ибо благоустроенный крестьянин — это враг любой революции и социализма.

Однако, как было обещано, вернемся к обсуждению вопроса об "эксах" в партии. Историческое значение V съезда партии надо видеть не в его решениях, не в победах или поражениях Ленина на нем, а в его плодотворной встрече с до сих пор неизвестным ему кавказским "эксом" Кобой, который участвовал в работе съезда под кличкой "Иванович", как делегат с совещательным голосом. Собственно, это была третья встреча с Кобой, если под встречей понимать совместное участие на партийных форумах. Первый раз они совместно участвовали в работе Таммерфорсской партийной конференции в конце декабря 1905 г., которая подготовила почву для созыва IV объединительного съезда большевиков и меньшевиков. Вторая встреча — IV съезд, где Коба умудрился выступить по аграрному вопросу и против меньшевиков, которые требовали муниципализации земли (передачи ее в местное самоуправление) и против большевиков, которые требовали национализации. Коба требовал разделить конфискованную землю между крестьянами (эту группу называли "разделистами"). Зато Коба, хорошо знакомый с психологией людей, одержимых идеей власти, знал, что можно компенсировать маленькую нелояльность к Ленину большой поддержкой его в принципиальном споре. Он повторил по другому поводу отвергаемый меньшевиками тезис Ленина: "Или гегемония пролетариата, или гегемония демократической буржуазии — вот как стоит вопрос в партии, вот в чем наши разногласия". Третья встреча Кобы с Лениным на V съезде собственно была связана с вопросом продолжения "эксов" на Кавказе. Это был заговор против решений IV и V съездов о роспуске партизанских боевых дружин. Руководить и финансировать "эксы" должен был тайный "Большевистский центр", созданный Лениным на частном совещании большевистских делегатов V-ro съезда. С ведома этого центра произошла сейчас же после съезда новая встреча Ленина с Кобой с участием Камо, в Берлине, для разработки плана проведения на Кавказе новых "эксов". Коба отлично понимал, что его карьера в партии Ленина зависит от того, как и насколько успешно он выполнит задание Ленина. Грузинский армянин Камо-Петросян родился, как и Коба, в Гори, и был известен как "экс" с невероятной силой воли, так что даже Ленин заинтересовался им и лично встретил в Петербурге в 1906 г. (Вот как Ленин отзывался о нем впоследствии: Камо знаю "как человека совершенно исключительной преданности, отваги и энергии"). Партизанские боевые дружины Коба-Камо уже 1906 г. завоевали славу бесстрашных бандитов, на счету которых были ряд успешных ограблений на Кавказе с большими денежными добычами. Ограбленные деньги шли в партийную кассу Ленина. Однако новое ограбление как по масштабу, так и по отличной технике организации превосходило все предыдущие грабежи. То была знаменитая "экспроприация" на Эри-ванской площади в Тифлисе 26-го июня 1907 г., ровно через месяц после Берлинской встречи Кобы с Лениным. "Боевая дружина" Коба-Камо напала на два экипажа, которые везли в сопровождении эскорта казаков, большую сумму денег Государственного банка. Было брошено около десяти бомб, убито три человека, ранено около пятидесяти. Захвачено было по одним данным 250 тыс. рублей, по другим даже 340 тыс. рублей. Все ограбленные деньги увез в Финляндию, где находился Ленин, будущий советский нарком по иностранным делам Максим Литвинов и вручил их Ленину и его Большевистскому центру. Скоро с рапортом об исполненном задании к Ленину явились и сами Коба и Камо. Когда в разных странах в Европе начали менять рубли на иностранную валюту, пошли аресты среди большевиков, ибо заграничные органы уголовной полиции были извещены об этом ограблении русским правительством. Вот тогда вся партия, в том числе и ее большевистская часть, узнала, что тифлисская "экспроприация" дело рук уголовных учеников Ленина — Кобы и Камо, которые вместе с другими участниками тогда же были исключены из партии Кавказским союзным комитетом РСДРП.

Ни один политический вождь так высоко не ценил своих преданных исполнителей, как Ленин, но и никто так злобно и вызывающе не преследовал тех, кто противоречил его воле как он. Когда через года три затих шум вокруг "эксов", Ленин назначил Кобу своим доверенным в качестве агента ЦК (1910), еще через года два, когда выяснилось, что агент ЦК Коба способен выполнять задания партии в любом уголке Российской Империи, Ленин, по рекомендации провокатора Малиновского, самолично кооптировал Коба в состав членов ЦК, избранного на Пражской конференции 1912 г. Что же касается так называемых "болыыевиков-примиренцев" — членов ЦК, которые во время скандала с "эксами” поддерживали меньшевиков, требовавших исключения Кобы из партии, Ленин отдалил их одного за другим от руководства.

Мартов уже в 1918 г. в своей "Рабочей газете" (от 18 октября) напомнил Ленину, что в состав его правительства входит уголовник Коба, который был исключен из партии за "эксы" на Кавказе. В ответ Сталин отлично разыграл роль глубоко оскорбленного честного революционера, на которого Мартов возводит чудовищные обвинения, будто он способен убивать невинных людей и совершать уголовные грабежи, даже начал отмежевываться от "эксов" Камо. Более того, Сталин подал на Мартова в суд за клевету, приняв вместе с Лениным все меры, чтобы такой суд никогда не состоялся. Очень скоро выяснилось, что куда легче было закрыть рот Мартову ("Рабочая газета" была запрещена, как и вся независимая печать в стране), чем заставить замолчать Камо, бесконечно хваставшегося в тифлисских духанах, что если Коба сейчас большой начальник в Кремле, то этим он обязан не партии, а двум лицам: Ленину в Москве и ему, Камо, в Тифлисе. В подтверждение сказанного Камо приводил пожелтевшие от времени газетные листы 1907 г., личные письма Ленина и других видных большевиков, даже признания Кобы о его подвигах, но, захмелев, он крыл Коба почем зря. Бесстрашный протеже Ленина Камо переоценил его покровительство и недооценил коварства Кобы: 1922 г. приехавший из Москвы эмиссар конфисковал весь его разоблачительный архив, а потом в том же году в Тифлисе на ехавшего на велосипеде Камо наехал редкий в те годы грузовик и насмерть задавил его. Если мы вспомним, что излюбленный метод Сталина убивать неугодных людей без шума — это давить их грузовиком или подстраивать аварию машины (как это было с начальником охраны Кирова в Ленинграде в 1934 г. или при убийстве Михоэлса в 1948 г. под Минском), то тогда надо полагать, что за рулем тифлисского грузовика сидел другой эмиссар Сталина из Москвы. Историки и политологи решительно недооценивают роль "эксов” в возникновении уголовного течения в большевизме до революции и в окончательной победе этого течения над советским государством после смерти Ленина.

Вернусь к Думской тактике Ленина. Стараясь найти наиболее емкий термин, чтобы охарактеризовать движущую силу большевизма, его страсть, его побуждения, его вожделенную цель, приходится прибегать к Фрейду: социальное либидо большевизма — это влечение к абсолютной власти. Ленин с полным правом мог бы перефразировать своего коллегу по ревизии марксизма справа Эдуарда Бернштейна: "Власть — все, конечная цель — ничто". Иначе говоря, "диктатура пролетариата" — все, а конечная цель — коммунизм — ничто. Когда и каким будет коммунизм, он так же мало знает, как и Маркс, да это Ленина и не интересует, ибо он слишком реалист, чтобы удариться в утопию. Чтобы ни у кого никаких сомнений на этот счет не было, он скажет в 1918 г. после прихода к власти не о коммунизме, а об этой власти: "Мы Россию завоевали. Теперь мы Россией должны управлять" ("Очередные задачи Советской власти").

Единственный бог Ленина, которому он верит и поклоняется, — это единая власть в трех лицах — абстрактного пролетариата, весомой партии и ее единоличного вождя. Ленин вынужденно, в силу сложившейся традиции, перенял от Маркса и марксистов Запада терминологию "демократия", "демократические свободы", "демократическая республика", но внутренне никогда не верил ни в демократию, ни в демократические свободы, ни в демократическую республику. Максимум, на что он был готов — это участвовать в борьбе за создание демократической республики, как временной меры, с помощью которой затем перейти Рубикон от царизма к большевизму. Ленин боролся с царским абсолютизмом не потому, что это абсолютизм, а потому, что он царским. Плюрализм в политике для Ленина всего лишь хитроумная ловушка классовых врагов. Как в политике, так и в идеологии каждый человек должен стоять не только на классовой точке зрения, но и на точке зрения одной определенной политической партии. Однопартийность в политике и идеологии, а именно большевистская партийность — это альфа и омега ленинизма. В предреволюционной думской России у Ленина нет более злых врагов, чем меньшевизм в рабочем движении и либерализм в общественном сознании, ибо у обоих движений демократия — цель, а у Ленина она лишь средство к цели, и то только в том случае, если не удастся прямой переход от царского абсолютизма к абсолютизму большевистскому. Этого еще мало сказать, что либидо Ленина — властолюбие. В любой политической ячейке, в любом властном коллективе он не признает как раз коллективной власти. Он считает себя одного предназначенным судьбой властвовать над коллективной властью не из карьеристских амбиций, а по праву человека, который единственно знает цель и пути ее достижения. Мания единовластия — это вторая натура Ленина. Так было до революции (вспомним еще раз Засулич: для Ленина "партия — это он, Ленин”), так было и при Советской власти (Иоффе: "ЦК — это Ленин”).

В думской России Ленин борется за единовластие на двух аренах — в Государственной Думе за гегемо-нию в социал-демократичской фракции, а в партии за гегемонию Большевистского центра над объединенным ЦК РСДРП. Это приводит к постоянным конфликтам в ущерб самой партии и ее успехам в России. На парижской Всероссийской конференции партии в декабре 1908 г. вновь была принята резолюция, что главная и единственная задача партии в Думе — это революционная агитация с думской трибуны против ее законодательной деятельности по различным социальным реформам. Ленин хорошо понимает, что каждая крупная социальная реформа Думы — это предметная пропаганда против революции, доказывающая, что русский парламент способен решать жгучие социальные проблемы страны без кровавых революционных потрясений. В новой резолюции о работе социал-демократической фракции в Думе говорилось:

"В своей дальнейшей деятельности фракция должна служить партии в духе, указанном Лондонским съездом… Основной задачей фракции в контрреволюционной III Думе является — служить в качестве одного из органов партии делу социал-демократической пропаганды, агитации и организации, отнюдь не становясь на путь так называемого положительного законодательства” (Спиридович, "История большевизма в России”, стр.189).

На конференции Ленин осудил не только "ликвида-торов-меньшевиков" (группа Мартова, Дана, Аксельрода), "ликвидаторство” которых сводилось к тому, что они хотели превратить узкую заговорщическую партию в широкую и открытую рабочую партию, но Ленин осудил так же и тех большевиков в Думской социал-демократической фракции, которые стояли даже левее него, но только не подчинялись личной диктатуре Ленина в отношении думской тактики — так называемых "отзовистов" и "ультиматистов". Такое поведение Ленина Центральное бюро заграничных групп РСДРП оценило как "стремление закрепить свое господство в партии возрождением всех приемов бюрократически централисте кого управления” (там же, стр.192).

Термин "демократия” в коммунистическую литературу впервые ввели Маркс и Энгельс в "Коммунистическом Манифесте", понимая под этим греческим словом то же самое, что понимали под ним как древние греки, так и современные демократы, а именно: "народовластие". У Ленина в его лексиконе слово "демократия" не исчезло, но исчезло значение самого слова. Он очень часто говорит "демократия", а подразумевает "партократию", он говорит о "внутрипартийной демократии", но подразумевает "цекакра-тию", он говорит о "демократическом централизме", а сам же утвержает, что основной принцип партийного руководства — это "централизация руководства, децентрализация ответственности". Потом, как мы уже видели, Ленин пустил в ход явный нонсенс в правовом лексиконе: "демократическая диктатура"! Чтобы бессмыслица стала еще более бессмысленной, после прихода к власти, большевики поставили перед словом "демократия" прилагательное: "советская" или "социалистическая" демократия, а Сталин пошел еще дальше, помножив одну бессмыслицу на другую: он открыл для своих сателлитов новый тип "демократии" — "народную демократию", то есть "народное народовластие" ("масленное масло"). Беспрецедентный тип государства — советское тоталитарное государство было объявлено "высшим типом демократии" (его бледные копии — фашизм и нацизм и их вожди поступили более честно, объявив себя убежденными антидемократами).

Вернемся к внутрипартийным делам. К 1910–1911 годам в партии царит полнейший идейный и организационный разброд в обеих фракциях. Внутри меньшевистской фракции образовались четыре подфракции или четыре группы: группа Мартова — Дана — Аксельрода (газета "Голос социал-демократа"), группа Троцкого (венская газета "Правда"), группа Потресова (журнал "Наша заря"), группа Плеханова (журнал "Дневник социал-демократа") или как ее называли большевики — группа "меньшевиков-партийцев".

У Ленина его большевистская фракция тоже распалась на три группы: группа Ленина — Зиновьева — Каменева (они овладели общим печатным органом партии — "Социал-демократом"), группа Богданова — Луначарского — Покровского — Горького (группа "Вперед"), группа "большевиков-примиренцев" — членов ЦК — Дубровинского — Ногина — Любимова — Голь-денберга (они добивались примирения большевиков с меньшевиками). Из трех центров партии — Русское бюро ЦК в руках "большевиков-примиренцев", Заграничное бюро ЦК — в руках меньшевиков, только Центральный орган партии — "Социал-демократ", куда первоначально входили Ленин, Мартов, Дан, Зиновьев и один "нейтральный" представитель от поляков, оказался в руках Ленина, ибо при помощи "нейтрального" поляка Ленин заставил Мартова и Дана подать в отставку. Нигде Ленин так не чувствовал себя в своей стихии, как в "период разброда и шатаний" в партии, чтобы разжигая междугрупповые распри, властвовать над партией, а также в период предреволюционной "бури и натиска", чтобы предупреждая одни события, провоцировать другие в угодном и выгодном ему направлении. Он не революционер в белых перчатках, способный крикнуть в эмоциональном порыве: "Ты победил, галилеянин", как Герцен, не аристократ от революции, как Плеханов. Он не раб демократии, пусть даже социалистической, как Мартов. Он не пленник собственной утопии, как Маркс. Он первый марксист в России, который первым понял, что дорога к революции идет не от Маркса, а от Ницше — "воля к власти", — таков его "категорический императив". Социалистическую мантию Маркса он наденет на себя, когда захваченной властью воспользуется для ее тоталитаризации путем национализации и людей и богатства страны, ибо сама по себе одна национализация средств производства еще не социализм. (Это много раз проделывали социалисты в Европе и никакого социализма отсюда не возникало, как не получился и социализм ленинский).

Стратегический смысл тотальной национализации всех средств производства в том числе и людей, заключался, стало быть, в другом: создать тоталитарное государство с тотальным контролем над народом. Что же касается строительства социализма, то о нем Ленин имел очень дикое представление, как мы увидим ниже. Далекое будущее для Ленина сплошная тьма, он слишком погружен в текущую политику, чтобы вдаваться в дебри социальной маниловщины типа "социализма".

Глава V. ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИЯ, ЛЕНИН И ПАРВУС

Ленин готовился к большим событиям. Поэтому создав себе новый ЦК на партконференции в Праге в январе 1912 г., объявив всех меньшевиков, кроме Плеханова, исключенными из партии. Образно выражаясь, голова Ленина походила на безошибочный барометр, если надо было прогнозировать колебания политической атмосферы на ближайший отрезок времени, хотя он и оказался плохим пророком больших исторических перспектив.

Ровно за одиннадцать месяцев до начала Первой мировой войны в "Извещении" об итогах совещания ЦК в Пронине (Австро-Венгрия) Ленин писал:

"Путь намечен. Партия нашла основные формы работы в нынешнюю переходную эпоху… Самое трудное время позади… Наступают новые времена. Надвигаются величайшей важности события, которые решат судьбу нашей родины." (КПСС в рез., ч.І, стр.380).

Конечно, не один Ленин предсказывал надвигающуюся в Европе войну, но из русских политиков только он один имел ясную стратегию, как развязать новую русскую революцию, пользуясь невзгодами, связанными с войной. Бывший министр внутренних дел П.Н.Дурново с редчайшей проницательностью предвидел, что если Россия будет втянута в войну с Германией, то результатом такой войны будет та революция, к которой Ленин готовил большевиков. Вот, что писал Дурново в "Записке" на имя царя за пять месяцев до войны, в феврале 1914 г.:

"… Главная тяжесть войны выпадет на нашу долю. Роль тарана, пробивающего толщину немецкой обороны, достанется нам… Война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи — будем надеятся частичные — неизбежными окажутся те или другие недочеты в нашем снабжении… При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение… Начнется с того, что все неудачи будут приписываться правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него… В стране начнутся революционные выступления… Армия, лишившаяся наиболее надежного кадрового состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные авторитета в глазах населения оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению."

Это пророчество сбылось с поразительной точностью даже в деталях, чем, вероятно, и объясняется то, что данный документ был впервые опубликован в советской печати еще при Ленине (журнал "Красная новь". 1922).

Ленин говорит о предстоящей войне, которая "решит судьбу нашей родины". Дурново тоже глубоко озабочен судьбой той же родины в предстоящей войне. Оба знают также, что их общей родине угрожает только один враг — Германия. "Наша родина" в устах марксиста Ленина звучит странно, ибо по Марксу у "пролетариата отечества нет", но родина в устах монархиста Дурново понятие священное. Оба полны решимости активно участвовать в решении ее судьбы, но как? Вот тут выясняется, что участвовать они будут по-разному и в разных лагерях. Дурново нужно спасти существующую историческую Россию любой ценой. Ленину нужна ее гибель тоже любой ценой, ибо только такой ценой возможно торжество его партии. Более того. Он призовет свою партию открыть “второй фронт" в тылу родины, если на нее извне нападет агрессор.

Война с Германией не была нужна России. Она к ней не готовилась и ее не хотела. Ее спровоцировали. Конечно, у России были свои исконные панславянские симпатии и планы и имперские амбиции на Балканах (овладение проливами и "Царьградом"), но как раз о них надо было забыть сейчас, когда после Ленского расстрела на золотых приисках в Сибири началась новая волна политического стачечного движения, в котором участвовало в 1912–1913 г. до миллиона рабочих. К тому же тут речь не могла идти о развязке “малой войны", чтобы предупредить "большую революцию", как выражался один из царских вельмож накануне русско-японской войны. Разумеется, были среди русских политиков и публицистов горячие головы из породы "квасных патриотов", которые всерьез верили, что "русскому здорово, то немцу смерть". Против них и предупреждал Дурново, когда писал царю в уже цитированной "Записке", что даже победа над Германией не сулит России никаких выгод. Дурново спрашивал:

"Познань? Восточная Пруссия? Но зачем нам эти области, густонаселенные поляками, когда и с русскими поляками нам не так легко управиться?… Галиция? Это рассадник "малоросского сепаратизма"… Заключение с Германией выгодного торгового договора вовсе не требует предварительного разгрома Германии… Борьба между Россией и Германией глубоко нежелательна для обеих сторон, как сводящаяся к ослаблению монархического начала… Россия будет ввергнута в беспросветную анархию… Германии, в случае поражения, предстоит перенести не меньшие социальные потрясения”.

Словом, в случае ужасных военных столкновений могут слететь с головы короны не только русского царя, но и германо-австрийских кайзеров плюс блистательный тюрбан с головы турецкого султана. И ведь все так и случилось! Но с февраля 1914 г. в русской патриотической печати преобладали победоносные тона, очень уж напоминающие "шапкозакидательство" накануне русско-японской войны или сталинское самохвальство накануне Второй мировой войны. Газета "Новое время" писала, что "мы не против дружбы с Германией… Но считаем, что она должна быть основана исключительно на признании немцами нашей силы". Газета "Биржевые ведомости" поместила статью под названием: "Россия хочет мира, но готова к войне", в которой присутствуют аргументы и лозунги, какие в буквальном смысле будет повторять Сталин накануне Второй мировой войны. В статье говорится:

"… Для России прошло время угроз извне. Для России не страшны никакие окрики… Россия готова! Русская армия, бывшая всегда победоносной, воевавшая всегда на неприятельской территории, совершенно забудет понятие "оборона"… Наша родина готова ко всем случайностям, но готова исключительно во имя желанного мира" (27.2.1914). Внешним поводом или, как дипломаты выражаются, "казус белли" развязки Первой мировой войны послужило, как известно, убийство в Боснии 15 (28) июня наследника австрийского престола Франца-Фердинанда. Он был убит сербскими националистами, к чему Россия не имела никакого отношения, хотя убитый, сторонник "Дунайской федерации", не пользовался ее симпатией. Но когда Австрия ультимативно потребовала, разрешить ее полиции вести следствие по выявлению участников заговора на территории независимой Сербии, то возмутилось не только русское общественное мнение, но и русское правительство. На австрийский ультиматум Сербии от 10 июля 1914 г. Петербург сначала ответил сдержанно, но предупреждающе: "Россия не может оставаться равнодушной к судьбе Сербии". Когда же сербский королевич-регент Александр в телеграмме на имя царя писал: "Мы не можем защищаться. Посему молим оказать нам помощь… Мы твердо надеемся, что этот призыв найдет отклик в Его Величества славянском и благородном сердце", то царь в ответной телеграмме заверил Александра: "Ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии". Началась та страшная, полная интриг, провокации и коварства, дипломатическая игра, когда мнимая честь и ложный престиж ставятся выше общечеловеческой судьбы.

Неудовлетворенная компромиссным ответом Сербии, Австрия объявила войну Сербии. В ответ Россия объявила частичную мобилизацию (преимущественно войск, сосредоточенных у австрийских границ). Русский царь все еще надеялся, что Германия окажет давление на Австрию и война между ней и Сербией будет прекращена. На соответствующие предложения царя кайзер не реагировал. Тогда 17 июля, и то под давлением Генерального штаба, царь согласился на всеобщую мобилизацию. В ответ Германия предъявила России 19 июля ультиматум о немедленном приостановлении русской мобилизации и, не дожидаясь или не надеясь на положительный ответ, германский посол Пурталес вручил того же 19 июля русскому министру иностранных дел Сазонову ноту, что отныне Германия находится в состоянии войны с Россией. На стороне Германии выступили Австро-Венгрия, Болгария и Турция, а на стороне России ее союзники по Антанте — Франция и Англия, к которым присоединились позже Италия, Япония, США и другие страны.

В Петербурге, Москве и других городах начались многотысячные патриотические демонстрации под лозунгами защиты родины от непровоцированной агрессии Германии. Прекратились забастовки и революционные выступления. Реагировали на начало войны и социалистические партии России и эмиграции — большевики, меньшевики и эсеры. Дилемма, поставленная перед ними войной, была ясной: за оборону отечества или за его поражение. Меньшевики вновь раскололись на три группы: одна группа во главе с Плехановым выступила за оборону отечества ("оборонцы"); вторая группа во главе с Мартовым выступила за поражение ("пораженцы"); третья группа во главе с Троцким выступила за "ничью" под лозунгом "Ни побед, ни поражений". Эсеры тоже раскололись на две группы: на "оборонцев" и "пораженцев", причем последнюю группу возглавил сам лидер эсеров Виктор Чернов. Только Ленин и его новый ЦК большевиков не раскололись ни на какие группы: они за тотальный разгром России. Вот "Манифест ЦК РСДРП", написанный Лениным в октябре 1914 г. и опубликованный центральным органом партии "Социал-демократом" 1 ноября 1914 г., в котором говорится:

"Обе группы воюющих стран нисколько не уступают одна другой в грабежах, зверствах и бесконечных жестокостях войны… Для нас, русских социал-демократов, не подлежит сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии…".

Ленин идет дальше. Он хочет воевать за это поражение, открыв в тылу России гражданскую войну, которая призвана принудить собственную родину капитулировать перед внешним агрессором. Поэтому "Манифест ЦК" продолжает:

"Превращение современной империалистической войны в войну гражданскую есть единственно правильный лозунг. Как бы ни казались велики трудности такого превращения в ту или иную минуту, социалисты никогда не откажутся от систематической, настойчивой, неуклонной работы в этом направлении, раз война стала фактом" (КПСС в рез., Ч.І, стр.320–324).

Ленин не только писал так, но и действовал в полном согласии с установками "Манифеста". В феврале 1915 г. в Берне Ленин созвал от имени ЦК и "Социал-демократа" конференцию заграничных большевистских организаций, на которой присутствовали 16 делегатов, среди которых были такие деятели партии, как Каменев, Зиновьев(7), Бухарин, Трояновский, Е.Розмирович, Крупская и другие. На этой конференции был целиком подтвержден "Манифест ЦК" и подчеркнута необходимость неуклонного проведения в жизнь его основной стратегической установки: поражения не просто "царской монархии", а самой России безо всяких там прилагательных вроде "царской" или "монархической". Вот соответствующее место:

"В каждой стране борьба со своим правительством не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения своей страны… В применении к России это положение особенно верно. Победа России влечет за собой усиление мировой реакции… В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом" (там же, стр.329).

(Заметим в скобках, что на этой точке зрения Ленина во время первой войны с Германией — поражение царской России, как "наименьшее зло", стоял во Второй мировой войне заместитель маршала Жукова по обороне Москвы генерал А.А.Власов, считая, что ценой поражения сталинского режима он спасет национальную Россию как от сталинской тирании, так и от немецких оккупантов.)

В этих условиях перед военно-политическими стратегами Германии естественно встал вопрос, как отнестись к русским социалистическим партиям, которые выступают в войне за поражение собственного отечества. Немцы были бы идиотами, если бы не постарались использовать прямо или косвенно эти антипатриотические русские партии в собственных целях, полностью совпадавших с целями этих партий в отношении поражения России в этой судьбоносной для обеих стран войне. Вот тогда выходит на сцену гениальный Парвус, который отлично знал Германию, где долго жил, и Россию, где родился и вырос. Он знал больше: будучи русским социал-демократом, знал историю русского революционного движения, будучи членом германской социал-демократической партии, отлично знал и немецкий менталитет — чтобы успешно выкачивать у немцев деньги не только на революцию в России, но и в собственный карман. Однако, свое самое фундаментальное знание марксист Парвус взял не у Карла Маркса, а у Карла Клаузевица: "Россию нельзя победить извне — ее можно победить только изнутри”! Основываясь на этой идее, Парвус предложил Берлину на рассмотрение целый политико-стратегический трактат, названный им "Меморандумом”. Я не собираюсь здесь разводить ходячую версию, что Ленин был наемным агентом немцев. Еще в "Происхождении партократии" я отмежевался от такой версии и высказал на этот счет свою собственную точку зрения. Чтобы было понятно дальнейшее мое изложение, я вынужден повторить основной тезис об этом из первого тома названной работы: "В деле разгрома февральской демократической России, в деле организации внутри России гражданской войны, в деле захвата власти антивоенной и антипатриотической революционной партией интересы кайзера и Ленина шли рука об руку. Ленин не был бы успешным большевиком, а был бы жалким проповедником секты социалистических фанатиков, если бы он отказался от принятия германской помощи по каким-либо моральным соображениям… К тому же сам Ленин говорил: "Всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого понятия, мы отрицаем. Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата" (ПСС, т.41, стр.309). Исходя из этих аргументов, я делал вывод, которого держусь и сейчас, после дополнительного исследования вопроса немецкого финансирования ленинской революции, а именно: "Современники, как и историки из враждебного Ленину лагеря, слишком упрощенно ставили вопрос о Ленине как об "агенте Германского генерального штаба". Ленин не был из тех людей, которых вербуют разведки, он был из тех, которые сами вербуют вражескую разведку. Поэтому в широком политическом смысле слова не Ленин был агентом германского правительства, а, наоборот, германское правительство сделалось финансовым агентом Ленина для организации революции в России".

К этому вопросу я хочу вернуться еще раз в свете изученных мной дополнительных источников западных авторов, а также в надежде, что и сами советские историки периода "гласности" обратятся к этому важнейшему из "белых пятен" в историографии революции. В связи со всем этим встал вопрос о личности и действительной роли Парвуса в подготовке октябрьского переворота. Бесспорно, что "армией октябрьского переворота" командовал один Ленин без всяких покровителей или советников извне. Как бесспорно и то, что немецким интендантом этой армии был Пар-вус. Прежде всего, кто же он такой? Немецкие нацисты Розенберг и Геббельс считали его русским агентом и виновником гибели Германской империи. Известные русские патриоты Алексинский и Бурцев очень рано, еще в 1915 г., распознали в нем немецкого агента, решившего организовать на немецкие деньги гибель Российской Империи. Те^ и другие были по-своему правы. Только Парвус хотел, чтобы сначала погибла царская Россия, а затем и кайзеровская Германия — как прелюдия к "мировой социалистической революции" и "диктатуре пролетариата", да, да, точь в точь, как этого хотел и Ленин.

Подлинное имя Парвуса Израил Лазаревич Гельфанд, он родился в 1867 г. в семье еврейского ремесленника, в местечке Березино в Минской губернии. В Одессе окончил гимназию, где участвовал в революционных кружках народников. В возрасте 17 лет в 1884 г. эмигрировал в Швейцарию, в Цюрих, где примкнул к марксистской "Группе Освобождения Труда" Плеханова, Аксельрода, Веры Засулич. В 1887 г. поступил в Базельский университет, который блестяще окончил в 1891 году в возрасте 23 лет, получив степень доктора философии. Потом Парвус переехал в Германию, где вступил в члены Германской социал-демократической партии. Парвус, большой германофил, не будучи русофобом, хотел даже получить германское подданство, о чем писал лидеру немецких социал-демократов Вильгельму Либкнехту: "Я ищу государство, где человек может дешево получить отечество", но это ему тогда не удалось. Этот молодой, талантливый, но очень уж прыткий космополит вызывал у людей разные подозрения и нигде не уживался. Он, правда, в вожди не лез, но и почтения к вождям тоже не проявлял. За это его не взлюбил Плеханов, за это же его поругивали и немцы, ибо Парвус первым начал поход в немецкой социалистической прессе против авторитета Эдуарда Бернштейна, обвинив его в ревизии революционного марксизма и проповеди реформизма. В 1897 г., став главным редактором саксонской газеты "Арбайтерцайтунг", Парвус пригласил в сотрудники польского марксиста и соратника Ленина Юлиана Мархлевского и знаменитую Розу Люксембург, придав газете крайне левое марксистское направление. Это он, Парвус, пустил впервые в ход по адресу лидера германских социал-демократов Эдуарда Бернштейна ярлыки, которыми потом Ленин будет пользоваться постоянно по отношению к своим противникам: "реформисты” и "ревизионисты". Бернштейн заслужил их за свою книгу "Проблемы социализма и задачи социал-демократии" (1899), в которой доказывал на основе анализа новейших данных, что развитие капитализма идет не по Марксу, а против Маркса. Теория абсолютного обнищания пролетариата по мере развития капитализма — выдумка, как выдумка и исчезновение среднего сословия с образованием двух противоположных полюсов — кучки богачей и гигантской армии пауперов. Бернштейн доказывал, что дальнейшее развитие общества пойдет не по пути "пролетарских революций" Маркса, обвинив Маркса в бланкизме, а по пути эволюции — через широкие социальные реформы, поэтому "движение пролетариата" за широкие социальные реформы — все, а конечная его цель — социализм — ничто. Плеханов был в восторге от критики Парвуса. Ссыльный Ленин просил мать прислать ему немецкие газеты со статьями Парвуса. Недаром Ленин при первой же встрече с Парвусом в Мюнхене пригласил Парвуса стать постоянным сотрудником газеты "Искра". Ленин бывал частым гостем в доме Парвуса. Биограф Ленина Д.Шуб пишет: "В Мюнхене Парвус материально не нуждался. Его дом был открыт для всех видных русских и немецких социал-демократов. Есть основание полагать, что именно Парвус уговорил Ленина устроить редакцию "Искры” в Мюнхене. Ленин и его жена Крупская часто гостили у Парвуса. Там, между прочим, Роза Люксембург впервые встретилась с Лениным. Парвус был сотрудником "Искры", когда она выходила в Мюнхене". Парвус продолжал сотрудничать в "Искре" и после ухода из редакции газеты Ленина. В 1904 г. в новой "Искре" Парвус поместил серию статей "Война и революция", которые по глубине марксистского анализа о связи между войной и революцией предвосхитили все, что писал и напишет на эту тему Ленин. Но поразительно другое: ход мыслей у обоих авторов абсолютно идентичен. Поскольку каждый советский "партшкольник" наизусть знает, что писал Ленин о войне и революции, а о Парвусе ничего не знает, то приведу здесь основные тезисы Парвуса. Предсказав что, во-первых, в русско-японской войне Россия потерпит поражение, а во-вторых, что в результате такого поражения в России неминуемо произойдет революция, Парвус приходил к выводу: "Русская революция расшатает основы всего капиталистического мира, и русскому рабочему классу суждено сыграть роль авангарда в мировой социалистической революции". Этот тезис он развил дальше в предисловии к брошюре Л.Троцкого, с которым познакомился в том же Мюнхене в 1904 г. События 9 января 1905 г. застали Троцкого в Женеве. Он решил нелегально вернуться в Россию и, проезжая через Мюнхен, остановился у Парвуса, попросив его написать указанное предисловие. Поскольку Троцкий развивал дальше его собственные идеи, Пар-вус не только написал предисловие, но попросил руководителей "Искры” немедленно издать работу Троцкого. Парвус в предисловии доказывал: в виду того, что русская буржуазия политически импотентна, а крестьянство не организовано, то единственный класс в русском обществе, способный возглавить борьбу народа и свергнуть царское самодержавие — это русский пролетариат, и тогда власть перейдет в руки рабочего класса под руководством социал-демократии. Поэтому Парвус и Троцкий утверждали, что пролетариат использует эту власть не для увековечения в России демократической революции, а для развязки социалистической революции во всей Европе, с целью установления диктатуры пролетариата. В своей новой книге "Классовая борьба пролетариата" (1911 г.) Парвус не только предсказывал неизбежность мировой войны, но раньше Ленина связал с ней и идею мировой революции, когда писал: "Мировая война может кончиться только мировой пролетарской революцией". Отсюда и родились пресловутые формулы: "перманентная революция" и "без царя, а правительство рабочее", о которых до сих пор твердят в советской историографии, что мол революционная стратегия Парвуса и Троцкого противоречила ленинским установкам. Совершенно наоборот. Ленинская теория о "перерастании буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую" как раз и есть, как мы это видели выше, "перманентная революция" с непосредственным переходом власти от царизма к пролетариату. Впоследствии Троцкий писал в предисловии к книге "1905 год", дипломатично обойдя имя своего бывшего учителя Парвуса:

"Именно в промежуток между 9 января и октябрьской стачкой 1905 г. сложились у автора те взгляды на характер революционного развития России, которые получили название теории "перманентной рево-люди и". Мудреное название это выражало ту мысль, что русская революция, перед которой непосредственно стоят буржуазные цели, не сможет, однако, на них остановиться. Революция не сможет разрешить свои ближайшие буржуазные задачи иначе, как поставив у власти пролетариат."

Это ленинизм высшей марки, хотя Сталин, пользуясь политическим невежеством и исторической безграмотностью партийной массы, говорил, что Троцкий недооценивал крестьянство и противопоставлял здесь Троцкого Ленину, не говоря уже о Марксе, которому собственно и принадлежит формула "перманентная революция". Что же касается "недооценки крестьянства", то как раз Ленин был первым из революционеров, который его недооценивал, что доказывает сам исторический факт, что Ленин только тогда победил, когда он в октябре 1917 г. перенял у эсеров целиком их аграрную программу "социализации земли", отказавшись от своей программы "национализации земли", с тем, конечно, чтобы, укрепившись у власти, вернуться к собственной программе. После "октябрьской" революции 1905 г., давшей стране цитированный "Манифест 17 октября", Парвус немедленно вернулся в Россию, вошел в исполком Петербургского Совета рабочих депутатов, где в числе лидеров Совета уже находился его ученик и единомышленник Троцкий.

Советские люди даже не знают, что изобретателем и отцом советизма и Советской власти был не Ленин, а Парвус вкупе с Троцким. Отметим, что Русское бюро ленинского ЦК враждебно встретило появление Советов в Петербурге и во многих других городах, поскольку их организовали меньшевики. Бюро поставило ультиматум: "Или Советы или партия!" Политический инстинкт Ленина отлично сработал и здесь тоже, когда он дезавуировал свой ЦК: "Решение безусловно должно быть: и Совет рабочих депутатов и партия". Ленин увидел в Советах и орган восстания рабочих масс и зародыш "диктатуры пролетариата", если Советами овладеют большевики. Поэтому совершенно закономерно, что на перекрестке исторических эпох войны и революций 1914–1917 годов параллельные революционные течения из одного источника влились в один общий революционный поток — незримый идейный союз Ленина, Парвуса и Троцкого и есть этот поток. Только разница в том, что Парвус не только разрабатывал идеи революции, но взял на себя еще более важную роль: доставать деньги для финансирования самой революции, не очень заботясь о незапятнанности своей революционной репутации. Он из тех революционеров, которые умеют "сочетать полезное с приятным". Если в отношении революционной морали он стоял на той же позиции, что и Ленин с Троцким: все морально и допустимо, что в интересах революции, — то в отношении простой порядочности в быту он был их антиподом, не поднимаясь выше морали красоток из публичного дома. Путешествуя с одной из них по Италии, он растратил огромную сумму партийных денег, а потом отказался их вернуть. Я имею в виду эпизод, рассказанный Максимом Горьким через двадцать лет после этой истории. В 1902 г. Парвус получил полномочие литературного представителя Горького в Германии и доверенность на сбор гонораров с пьесы Горького "На дне", которая шла с большим успехом во многих театрах Германии, только в одном Берлине она ставилась более пятисот раз. За четыре года Парвус собрал более ста тысяч марок. Договор Горького с Парвусом гласил: 20 % гонорара получал Парвус, остальная сумма делилась между Горьким и ЦК социал-демократической партии Германии: четверть Горькому и три чет-верти ЦК. Когда от Парвуса потребовали полагающуюся Горькому и ЦК сумму, то Парвус невозмутимо ответил, что все эти деньги он потратил на путешествие с одной барышней по Италии. Большевики отдали бы его под суд за это, но немецкий ЦК и Горький, кажется, не очень возмущались, если судить по воспоминаниям Горького:

'Так как это наверно очень приятное путешествие меня касалось только на четверть, то я счел себя вправе указать ЦК немецкой партии на остальные три четверти его. ЦК отнесся к путешествию Парвуса равнодушно. Позднее я слышал, что Парвуса лишили каких-то партийных чинов. Говоря по совести, я предпочел, чтобы ему надрали уши" ("Воспоминания о Ленине").

Вернемся к пребыванию Парвуса в Питере. После ареста 26 ноября 1905 г. первого председателя Петербургского Совета Г.С.Хрусталева на заседании Совета с участием Ленина, Мартова, Парвуса, новым председателем, без всякого отвода с какой бы ни было стороны, был избран Троцкий. За объявление новой забастовки 3 декабря 1905 г. был арестован также и Троцкий со своим исполкомом. На заседании оставшихся на юле членов Совета был выбран нелегальный исполком Совета во главе с новым председателем — Пар вусом! Советская историография избегает упоминать этот факт. Неизвестно, присутствовал ли Ленин на этом заседании, но никаких протестов против выбора Парвуса ни со стороны Ленина, ни со стороны его ЦК не последовало. По предложению Парвуса новый Совет объявил политическую забастовку с требованием немедленного освобождения членов Совета. Тогда арестовали Парвуса и его Совет. Парвуса заключили в Петропавловскую крепость, где он просидел несколько месяцев. Отправленный на несколько лет в ссылку в Сибирь, он сумел бежать, вернулся в Петербург, а потом уехал в Германию, чтобы на германской и общеевропейской партийной бирже сбывать свои очень престижные тогда русские революционные акции: участника и руководителя первого революционного органа России — Петербургского Совета рабочих депутатов. Парвус был не только стратегом революции, интендантом революционной армии, но и выдающимся публицистом — купленная им вместе с Троцким маленькая рабочая газета "Русская газета” в Петербурге была превращена ими в массовый орган со стотысячным тиражом.

Вернувшись в Германию, Парвус выпустил книгу, которая стала бестселлером: "В русской Бастилии во время революции". Каутский предложил ему написать серию статей для журнала "Нойе Цейт", а центральный орган германских социал-демократов, который после истории с деньгами Горького не пускал его даже на порог, теперь торжественно приглашает Пар-вуса в свои сотрудники. Однако гений Пар вуса во всю развернулся только во время двух новых революций в России — февральской и октябрьской в 1917 году.

Как и почему Германия финансировала русскую революцию во время Первой мировой войны — все еще табу для советской историографии. Одни отнекиваются от этой темы предписанной сверху формулой: "немецкие деньги — клевета врагов на Ленина". Другие предпочитают не знать то, что опасно знать. На Западе тема о немецких деньгах документально исследована, хотя и здесь встречаются историки, которые доказывают, что Ленин никаких немецких денег не получал, ибо никаких расписок за подписью Ленина в немецких архивах (о, святая простота!) не найдено. Эти историки ведь правы: подписей Ленина и вправду нет, но миллионы шли без всяких подписей каких-либо сторон. Как раз об этом и говорят как документы, так и свидетельства официальных лиц. Правда, следует уточнить: немцы субсидировали не только большевиков, но и всех тех, кто находился в оппозиции к царскому режиму, подрывал его основы: социалистов, анархистов, сепаратистов — по разным каналам и от имени разных фирм и организаций. Получатели денег зачастую могли и не знать, из какого источника текут к ним эти деньги (интересно заметить, что западные историки, которые так добросовестно и усердно копались в немецких архивах на предмет получения немецких денег большевиками, никогда не интересовались, какие еще русские партии и группы финансировались немецким генштабом). Но Ленин и Троцкий не могли думать, что деньги к их организациям текут от "благотворительных" обществ, ибо речь шла о миллионах. Английский посол в Петрограде Бьюкенен был первым официальным лицом, который раньше, чем Временное правительство, открыто бросил в лицо Ленину и Троцкому обвинение, что для своих революционных целей и антивоенной пропаганды они получают деньги из немецких источников. Троцкий был первым, кто коснулся этой темы на Первом съезде Советов в июне 1917 г., когда он формально еще не входил со своими "межрайонцами" в большевистскую партию. Троцкий всегда бывал в своей коронной роли, когда изысканную демагогическую риторику надо было препарировать наигранным возмущением оскорбленного святоши. Вот такую роль Троцкий отлично сыграл на съезде, пользуясь тем, что газета Милюкова сослалась на упомянутое выступление Бьюкенена. Речь Троцкого по этому поводу была воспроизведена во многих газетах. Эту свою речь Троцкий приводит в изложении близкой ему газеты Горького и Суханова — в "Новой жизни":

"Милюков обвиняет нас в том, что мы — агенты-наемники германского правительства. С этой трибуны революционной демократии я обращаюсь к честной русской печати (Троцкий поворачивается к столу журналистов) с просьбой, чтобы мои слова были воспроизведены: до тех пор, пока Милюков не снимет этого обвинения, на его лбу останется печать бесчестного клеветника". Произнесенное с силой и достоинством заявление Троцкого встречает единодушную овацию всего зала. Весь съезд, без различия фракций, бурно аплодирует в течение нескольких минут" ("Моя жизнь", стр.18–19).

Учтите, что в зале съезда сидело ленинско-троцкистских делегатов только десять процентов, а 90 % делегатов принадлежали к меньшевикам и эсерам. Я подозреваю, что это аплодировали либо честные люди из неосведомленности, или небольшевистская клиентура немцев из-за коллегиальной солидарности с Троцким. Ведь все знали, что в институте и фирме Парвуса открыто работали Ганецкий от большевиков, депутат II Государственной Думы Зурабов от меньшевиков и Урицкий от троцкистов. Но как революция любит поиздеваться над революционерами! Из тех "революционных демократов", которые так бурно аплодировали Троцкому и Ленину, одну половину уничтожили Ленин и Троцкий, другую — Сталин. Только счастливым единицам удалось спастись от революции бегством за границу, но Троцкий не спасся от собственной революции даже в Латинской Америке, где агент Сталина размозжил ему голову альпийской киркой.

Если до Второй мировой войны историки пользовались главным образом публикациями Временного правительства Керенского о немецких связях Ленина и большевиков и потому относились скептически к предоставленным им документам, то после капитуляции Германии в 1945 г. в распоряжении историков оказался и секретный архив Министерства иностранных дел Германии периода Первой мировой войны и русских революций 1917 г. На Западе издан и ряд работ с критическим анализом документов, касающихся финансирования немцами русской революции. Кроме того, английский историк, профессор Оксфордского университета З.А.Земан выпустил специальный сборник документов из архива германского Министерства иностранных дел под названием "Germany and the Revolution in Russia 1915–1918" в издательстве "Oxford University Press", 1958. Вышли позже еще и другие книги, в которых собраны новые дополнительные сведения на эту тему из германского и австрийского архивов. Одна из них — профессора З.А.Земана и немецкого ученого В.Б.Шарлау под названием "The Merchant of Revolution (Parvus)" — по-русски "Купец революции" (она вышла также и по-немецки, но уже под другим названием "Мародер революции. (Парвус)" в 1966 г.). По-русски существует очерк русско-американского историка Давида Шуба с подробным разбором "Купца революции" Земана и Шарлау ("Ленин", Воспоминания и документы, т.1, стр.44–72, Лондон, 1964). Большое число архивных документов на эту тему дано также в книгах Каткова, Шефера, Футрелла, Поссони и др. Я считаю, что эти авторы, так кропотливо и добросовестно изучавшие немецкие архивы, все-таки недооценивают политическую роль Парвуса, который, на мой взгляд, был не "купцом революции" и не ее "мародером", а, в первую очередь, революционным стратегом, поставившим перед собой две цели: свержение царя, а после его свержения — приведение к власти Ленина. Он был свидетелем торжества обеих целей. Рисовать его просто немецким агентом — это значит называть слона мухой. Деньги всем и всегда нужны хотя бы для "хлеба насущного", но как раз Парвус нуждался в них меньше всех социалистов: когда он вступил в контакт с германским правительством, он уже был миллионером, разбогатевшим на разных поставках в Турции, на Балканах и Ближнем Востоке. Однако, ни на один день и ни на один шаг не отходил Парвус от своих социалистических убеждений и от своей исторической миссии — свергнуть царское самодержавие. Его собственных денег на это явно не хватило бы, но большевики, троцкисты и прочие интернационалисты успокаивали свою марксистскую совесть тем, что они получают деньги не от немцев, а от марксистского капиталиста Парвуса, как раньше они получали их от своих отечественных капиталистов — Морозовых и Тихомирновых ("Правда" была создана на деньги Тихомирнова). Парвус разработал план, который предусматривал организацию революции в России на немецкие деньги, выдавая их за свои собственные, "честно" нажитые, что революционеров вполне устраивало для политического и национального алиби. Революционеры выигрывали морально, а Парвус выигрывал политически и материально, хотя он плевал открыто на мораль, на которую другие революционеры плевали втайне. Напрасно западные историки и русские антибольшевики искали прямые связи Ленина с Парвусом, ибо виртуоз в конспирации Ленин, после своей известной встречи с Парвусом в Цюрихе в 1915 г., порвал все прямые связи с ним, чтобы тем вернее действовать через подставных лиц, уполномоченных Лениным на связи с Парвусом в "коммерческих" рамках, но без политической коллаборации с ним и через него с немцами. Поскольку из "Манифеста ЦК РСДРП о войне" Берлин ясно видел, что ближайшие цели большевиков и Германии в отношении поражения России в войне совершенно аналогичны, то Парвусу не стоило много усилий, чтобы убедить Берлин, что это в его стратегических интересах поддержать антивоенную пропаганду Ленина в России. Как же все это началось? Вспомним, что в 1910 г. Парвус переехал в Константинополь. Первое время он так бедствовал, что Троцкий устроил его корреспондентом по Ближнему Востоку в радикальной "Киевской Мысли", газете, в которой сотрудничал сам Троцкий. Но скоро Парвус нашел общий язык с партией младотурок. Он писал передовые статьи для их печатного органа, более того, стал политическим и финансовым советником младотурецкой партии "Единство и Прогресс", являвшейся руководящей силой страны после свержения абсолютистского режима Абдул-Хамида и провозглашения конституции. На этой должности советника правящей партии Парвус оставался самим собой, сочетая полезное с приятным. При помощи правительственных органов Турции он открыл собственное подрядное дело, которое начало приносить ему большие деньги. Марксистская совесть Парвуса была чиста, ибо он действовал, как бы следуя немецкой поговорке: "Деньги не делают счастливым, но они успокаивают". Когда Троцкого, переехавшего в начале войны в Америку, спросили, что поделывает его друг Парвус, то Троцкий ответил: "Парвус делает четырнадцатый миллион!" Однако, никакие деньги Парвуса не "успокаивали", пока в России существовала монархия. Как только вспыхнула война, он выступает на стороне Германии против России в статье "За демократию против царизма", то есть по существу заняв ту же пораженческую позицию, что и Ленин. Позднее, в декабре 1918 г., объясняя мотивы своего поведения, Парвус писал: "Я желал победы центральным державам потому, что я хотел отвратить реакцию победоносного царизма и союзнического империализма, и потому, что я считал, что в победоносной Германии социал-демократия будет достаточно сильна, чтобы изменить режим.” Еще не вступив в контакт с правительственными чиновниками Германии, Парвус путешествует по Балканам, уговаривает нейтральные Румынию и Болгарию присоединиться к германскому союзу, входит в более тесные связи с влиятельным там социалистическим лидером и сторонником Ленина — с Г.Х.Раковским, ставшим потом посредником Парвуса в его сношениях с большевиками.

Что в России надо вести подрывную пропаганду для ее расчленения, кайзер знал еще до "Меморандума" Парвуса. Из документов германского Министерства иностранных дел видно, что уже 8 августа 1914 г. Вильгельм II приказал выделить большую сумму денег для революционной пропаганды в России, но имелось в виду собственно пропаганду в пользу национального движения Украины за ее независимость. Как Земан и Шарлау, так и Поссони нашли документы в австрийских архивах, что Германия и Австро-Венгрия отводили центральную роль в своей акции не русской социал-демократии, которую считали великодержавной, а украинскому национальному движению. Отсюда австрийское правительство решило субсидировать украинских социалистов, организовавших "Спилка вызволения Украины". Из тех же документов австрийского министерства видно, что поскольку Ленин печатно выступил за право Украины на независимость вплоть до отделения от России, то украинские социалисты решили поддержать орган Ленина "Социал-демократ" за счет той субсидии, которую они получали из Вены. Действительно, орган Ленина, заглохший было из-за отсутствия средств, вновь начал выходить аккуратно. В Швейцарии "Социал-демократ” печатался маленьким тиражем на дешевой бумаге. Отдельные его экземпляры направлялись в Германию, и там газета перепечатывалась фотографическим способом на папиросной бумаге в типографии германского морского министерства большим тиражом. Этот тираж большевик и сотрудник немцев эстонец Александр Кескюл отправлял в Копенгаген и Стокгольм, а оттуда он шел в Россию. Таким образом вышел новый номер "Социал-демократа" с антирусским "Манифестом РСДРП" о войне от 1 ноября 1914 г. К концу 1915 г. в Россию было направлено таким путем 15 выпусков "Социал-демократа". Эта косвенная связь Ленина с Австрией через украинских социалистов установлена документально. Она видна из отчета "Спилки вызволения Украины" от 14 декабря 1914 г. австрийскому министерству иностранных дел, куда идут деньги, отпущенные украинцам. В нем говорится: "От общих расходов в период от сентября до декабря из суммы 220 тыс. крон 30 тысяч было израсходовано для "поддержки других революционных групп". "Спилка" поддерживает группу большинства РСДРП деньгами и услугами для установления связи с Россией. Руководитель этой группы Ленин не имеет ничего против требований Украины". "Спилка" сообщает, что она находится также в связи с Парвусом и способствует его деятельности (St. T.Possony, Lenin, 1965, Koln, стр.211-212).

Все это подтверждается в другом раннем официальном документе — в послании австрийского посла в Софии графа Тарновского от 30 ноября 1914 г. в Вену на имя консула Урбана, в котором говорится, что "Спилка" находится в связи с Парвусом и Лениным. Лидер "Спилки" Меленевский-Басок, политический центр которого переместился из Галиции в Константинополь, встретился с Парвусом в самом начале войны. Парвус сочувствовал целям "Спилки" и обещал поддерживать украинское национальное движение. Меленевский собственно и свел Парвуса с официальным ставленником австро-германской дипломатической миссии в Константинополе доктором Циммером, а через Циммера Парвус встретился с германским послом в Константинополе фон Вангенхеймом — это было 7 января 1915 г., дата, которую следует признать исторической. В этот день Парвус изложил послу политико-стратегический план, как выключить Россию из войны, организовав революцию в ее военном тылу. Парвус, согласно Земану и Шар-лау, сказал послу: "Интересы германского правительства вполне совпадают с интересами русских революционеров. Русские социал-демократы могут достигнуть своих целей только в результате полного уничтожения царизма. С другой стороны, Германия не сможет выйти победительницей из войны, если до этого не вызовет революцию в России. Но и после революции Россия будет представлять большую опасность для Германии, если она не будет расчленена на ряд самостоятельных государств. Отдельные группы русских революционеров уже работают в этом направлении. Но между ними нет пока тесной связи и единства. Меньшевики еще не объединились с большевиками. Для успеха дела надо созвать, если возможно в Женеве, съезд всех революционных лидеров, как первый шаг к установлению единства, на это потребуются значительные деньги". Этот план Парвуса на второй же день посол сообщил подробной телеграммой своему министерству иностранных дел в Берлин. Авторы добавляют: "Фон Вангенхейм при этом подчеркнул, что позиция этого хорошо известного русского социалиста и публициста была с самого начала войны "определенно прогерманской"". Фон Вангенхейм также передал и просьбу Парвуса изложить весь его план непосредственно министерству иностранных дел в Берлине. После беседы Парвус был уверен, что от Берлина будет положительный ответ и не ошибся". В феврале 1915 г. состоялась встреча Парвуса в Берлине с германскими дипломатами. Через несколько дней — 9 марта 1915 г. — Парвус представил Берлину и свой "Меморандум", в котором обосновывал свой план более подробно, указывая на все те силы, которые должны быть включены в антицарский фронт: русских социал-демократов антивоенных направлений, еврейский Бунд, украинскую "Спилку", обе социалистические партии Польши, латышские и финляндские социалистические партии. В "Меморандуме" подчеркнуто, что особо важное значение имеет поддержка русской антивоенной, пораженской печати Ленина в Женеве и газеты "Голос" Мартова и Троцкого в Париже (Троцкий продолжал издание этой газеты в Нью-Йорке под новым названием "Наше слово", отличавшееся от ленинского "Социал-демократа" только в нюансах). В специальном приложении к своему "Меморандуму" Парвус посчитал важным посвятить большевикам особый пункт: Парвус подчеркивает необходимость "финансовой поддержки большевистской фракции РСДРП, которая борется против царского правительства всеми доступными ей средствами. Ее вожди находятся в Швейцарии. Ленинская группа опытных профессиональных революционеров является лучшей гарантией успеха будущей "всероссийской массовой забастовки". После этого "Меморандума" Парвус стал тайным советником германского правительства по финансированию русской революции и в конце марта 1915 г. получил для этой цели свой первый миллион немецких марок.

Революции, как и войны, только тогда победоносны, когда жертвенность бойцов опирается на солидную финансовую базу. Если "деньги правят миром", то тем более они правят войнами и революциями. В русской революции вопрос стоял сложнее. Вправе ли политическая партия, страна которой находится в смертельной схватке с внешним агрессором, принять деньги от этого агрессора, чтобы организовать поражение собственной страны с целью захвата власти? Если исходить из патриотических позиций — это великий грех, но с точки зрения большой политики — это несерьезный вопрос, а с точки ленинской диалектики он вообще абсурдный. Он грабил деньги для финансирования революции в собственном государстве ("эксы"), так почему он не может грабить чужие правительства с их же согласия для той же цели? Ведь прав же был тот знаменитый испанский анархист, когда в ответ на совет своего друга в отношении грабежей в пользу революции, держаться этической философии Льва Толстого, сказал: "Забудь русские романы — для революции нужны деньги"!

В мае 1915 г. Парвус прибыл в страну наибольшего скопления русской политической эмиграции — в Швейцарию, в Цюрих, и остановился в самой дорогой и роскошной гостинице, как бы в подтверждение того, что слава о его миллионах не сказки, а быль, тем более, что он тут же вручил своей старой знакомой по петербургской социал-демократии Екатерине Громан солидную сумму денег на нужды русских эмигрантов. У социалистического капиталиста оказалась широкая натура русского барина. Но Парвус приехал не с благотворительной миссией, не разводить политику вхолостую с эмигрантами, а единственно и исключительно, чтобы встретиться с Лениным, для которого он долгое время был марксистским авторитетом, не уступающим Плеханову. К несчастью Пар-вуса, его слава немецкого агента прибыла в Цюрих раньше, чем он успел встретиться с Лениным. Виднейшие немецкие социал-демократические лидеры отнеслись к нему неодобрительно, когда он был в Берлине. Даже его бывшие левые единомышленники — Карл Либкнехт, Клара Цеткин, Лев Тышко приняли его холодно, а Роза Люксембург, когда Парвус явился к ней с визитом, не дав ему сказать ни слова, сразу указала на дверь. (Когда после Октября Роза критиковала ленинский террор, а ленинцы ее за это разносили, то сам Ленин был более снисходительным: "Орлам случается ниже кур спускаться, но курам никогда до орлов не подняться").

Все это, конечно, дошло до Ленина, и с тем большей тревогой Парвус ожидал, какую реакцию вызовет у Ленина его появление. Эти тревоги были напрасными. Ленин, как известно, не принадлежал ни к семье "маменькиных сынков" и "кисейных барышень", ни к ордену "рыцарей без страха и упрека". Ленин был полнокровным политиком с философией другого ордена — иезуитского: "цель оправдывает средства". Земан и Шарлау так описывают встречу Парвуса с Лениным: "Встреча с Лениным была главной задачей Парвуса. Парвус знал, из всех фракций социал-демократической партии у большевиков самая лучшая организация. Ленин уже высказался против победы царского правительства в войне. Ленин хотел немедленной революции во всех воюющих странах — путем превращения империалистической войны в ряд гражданских, но прежде всего он хотел революции в России. Поэтому, если Парвусу удалось бы сговориться с Лениным, то ему было бы нетрудно перетянуть на свою сторону и представителей остальных фракций. В плане Парвуса Ленин был ключем к успеху. В конце мая Парвус в сопровождении Екатерины Гро-ман явился в ресторан, где обычно обедали русские политические эмигранты. Один из русских подвел Парвуса к столу, за которым сидели Ленин, Крупская, Инесса Арманд и друг Ленина Каспаров. После краткой беседы Ленин и Крупская ушли из ресторана с Парвусом и пригласили его к себе, в свою скромную квартиру”.

Парвус позже в своей немецкой брошюре "В борьбе за правду" рассказывал об этой встрече с Лениным так;

"Я изложил и Ленину свои взгляды на социально-революционные последствия войны и в то же время обратил его внимание на то, что пока война продолжается, никакой революции в Германии не будет, революция возможна только в России, которая вспыхнет в результате германских побед. Он, Ленин, однако мечтал об издании международного социалистического журнала, при помощи которого он надеялся толкнуть весь европейский пролетариат на путь немедленной революции".

В этом рассказе Парвус несомненно лукавит, чтобы утаить действительную правду об итогах встречи. Ленин, естественно, этой встречи никогда не упоминал. Действительную правду о ней оба унесли в могилу.

Правда, по всей вероятности, была такова: Ленин не будет иметь никакого дела ни с немцами, ни с Парвусом, будет его критиковать, как и все другие социалисты, за его сотрудничество с немцами, однако он не может запретить ему субсидировать революционеров своими или чужими деньгами, если эти деньги идут в пользу русской революции. И в числе этих революционеров потом оказались его единомышленники — Ганецкий, Боровский и Карл Радек. Так, оче-видно, думают и авторы книги, когда пишут: "Ленин отнесся к этим переговорам чрезвычайно осторожно… Он не поносил Парвуса, как это тогда делали многие социалисты. Возможно, что Ленин хотел держать открытой запасную дверь, которой он позже и воспользовался". Парвус во всяком случае приступил после беседы с Лениным к практической деятельности: он объявил набор эмигрантов на работу в "Институт по исследованию причин и последствий мировой войны", который он открывает в Копенгагене. Ленин, обычно падкий на всякие разоблачительные кампании и мастер наклеивания звучных ярлыков, не стал призывать эмигрантов бойкотировать Институт Парвуса и не стал называть его, как это делали другие, "агентом германского империализма", тогда как журнал "социалистов-оборонцев" "Свобода и Россия" во главе с бывшим депутатом Думы от большевиков Г.Алексинским писал, что институт Парвуса создан на деньги Германии, чтобы вести в России пораженческую пропаганду. Наоборот, первым помощником Парвуса сделался большевик Ганецкий, но вот когда Бухарин захотел работать в Институте Парвуса, то Ленин запретил ему это. Причина тоже ясна: Ганецкий, как конспиратор, был суперкласс, а "виднейший теоретик и любимец партии" был "недиалектик", не по-большевистски сентиментален, к тому же слишком витал в эмпиреях, для того чтобы успешно маневрировать в лабиринтах враждующих между собой международных разведок. В Институт Парвуса из троцкистов вступил Моисей Урицкий, будущий глава Петроградского Чека. Из меньшевиков в Институт вошли бывший депутат Государственной Думы Аршак Зурабов, Екатерина Громан, Владимир Перазич, Георгий Чудновский, на Балканах — его сотрудником стал Раковский. Доктор Циммер доложил Берлину: "В организации, созданной Парвусом, работают восемь человек и около десяти разъезжают по России, так как это необходимо для поддержания постоянного контакта между различными организациями. Центр в Копенгагене ведет беспрерывную переписку с лицами, с которыми агенты установили связи. Работа так хорошо поставлена, что часто даже люди, работающие в организации, не знают, что за всем этим стоит германское правительство”. Это, конечно, бахвальство прусского чиновника, ибо как не могли знать сотрудники Института, на кого они работают, если об этом знал весь мир? Правда, Парвус заверил их, что Институт он организовал на собственные деньги, но завербованные им люди были прожженные политические жуки, а не простофили с улицы, чтобы верить его сказкам, хотя он и был миллионером. Нет никаких доказательств прямой поддержки Ленина немцами до марта 1917 г.

Формально-юридически Парвус не поддерживает ни Ленина, ни большевиков, как организацию, а поддерживает только отдельные личности из большевиков, таких "скромных" как Ганецкий, Боровский и Карл Радек. К тому же всем известно, что Ленин и Парвус как человеческие типы люди разные: Парвус сибарит, плейбой, политический бизнесмен, кутила, бабник, да еще миллионер-спекулянт, а Ленин — аскет, примерный семьянин, враг мещанства и педант от революции. Но что у них было общее — так это свойственная обоим гениальность в революционной стратегии и ненависть к царизму. Но они искренне недолюбливали и внутренне не переносили друг друга. И это знал каждый, кто сталкивался с ними. Пос-сони совершенно правильно замечает: "Их антипатия друг к другу помогала камуфляжу. Этой виртуозности в искусстве тайных операций надо только удивляться".

Вот в разгаре этих "тайных операций" Ленин выступил в "Социал-демократе" против политической позиции Парвуса. Что это — искренне или камуфляж? Вероятно, и то и другое. Когда Парвус в своем журнале "Ди Глоке" ("Колокол") стал отстаивать политику германских социал-демократов в защиту своего отечества в войне, доказывая, что такая политика в интересах борьбы русского пролетариата против царизма, то Ленин объявил Парвуса "ренегатом". Земан и Шарлау пишут по этому поводу: "Статья Ленина против "Ди Глоке" была использована большевистскими публицистами как доказательство, что между их партией и Парвусом не было никакой связи". "Но Ленин, — продолжают они, — воздержался в своей статье от того, чтобы назвать Парвуса агентом германского правительства. Ленин ни одним словом не обмолвился об их встрече в мае 1915 г… Ленин считал политически целесообразным отмежеваться от Парвуса, не порвав, однако, с ним окончательно. Молчаливое соглашение насчет роли Ганецкого как помощника Парвуса и одновременно конфиденциального агента Ленина, ни в коем случае не могло быть расторгнуто из-за критики Лениным "Ди Глоке". Это верно. Ведь "ренегатами" для Ленина были все социалисты, кроме него и его сотрудников.

Упорные слухи, циркулирующие не только в Скандинавии, но и в Петербурге, что царь под влиянием своей немецкой супруги хочет заключить сепаратный мир с Германией (даже утверждали, что ее брат инкогнито побывал в Петербурге для этой цели), сильно тревожили и Парвуса. Этим был вызван его новый меморандум от 30 ноября 1915 г. на имя германского посла в Копенгагене Брокдорф-Ранцау. Если царь заключит мир с Германией, говорил Парвус, то к власти придет ультранационалистическое правительство, которое не будет считаться с условиями мира, что лишит Германию политических результатов победы на фронте. Мир с царем закончит войну, но не может привести к миру с Россией. Россия, писал Парвус, на таком уровне политического развития, когда мир с нею невозможен до тех пор, пока там у власти не будет правительство, пользующееся доверием народа. Если же Германия не заключит мира, то слово "мир” снова станет всеобщим лозунгом революционного движения. Жажда мира, усталость от войны, крайнее расстройство внутри страны немедленно приведут к революции. Революционное правительство, которое придет на смену царскому, вынуждено будет в первую очередь закончить войну и немедленно предложит мир.

Дальнейшие события развиваются в России точно по этому "сценарию" Парвуса. История внесла в него только одну поправку: Парвус исходил из своего старого лозунга от царского самодержавия к "пролетарской диктатуре" ("Без царя, а правительство рабочее"), что в данных условиях означало от царя прямо к Ленину. Пришлось сделать остановку на промежуточной станции — на "Времянке" Львова-Керенского, что Ленин объяснил "недостаточной сознательностью" и "недостаточной организованностью" пролетариата.

Брокдорф-Ранцау, поддерживая Парвуса, добавил от себя, что "царь Николай II сам возложил на себя страшную историческую вину и не заслуживает никакого снисхождения со стороны Германии". Посол, критически оценивая личность Парвуса, но воздавая дань его компетентности и опыту, предлагает Берлину использовать его и дальше в политическом ведении войны с Россией. Он писал в сопроводительной записке к меморандуму:

"Победа и ее вознаграждение будут обеспечены за Германией, если нам удастся вызвать революцию в России, разрушив этим Антанту. После заключения мира внутренний развал в России для нас не будет иметь никакой выгоды, возможно даже, что это будет нежелательно (здесь тоже имеется в виду отсутствие "промежуточной остановки" — А.А.). Несомненно верно, — продолжает посол, — что доктор Гельфанд (Парвус) не святоша и не желанный гость. Он, однако, верит в свою миссию и его компетентность выдержала испытание в революции 1905 г. после русско-японской войны. Я думаю поэтому, что мы должны использовать его, пока еще не поздно".

Парвус был вызван в Берлин в декабре 1915 г. и получил еще один миллион марок на этот раз специально для революционной пропаганды в русской армии ("братание", "долой войну!"). Интересно вспомнить, что по тем же мотивам, что и Парвус, Ленин выступал против сепаратного мира с Германией, даже больше — обвинял царя, что он готовится к заключению такого мира. Важно также отметить, что решению Берлина ассигновать миллион марок специально для разложения русской армии предшествовало решение Ленина переключить свой пропагандный аппарат на изготовление соответствующей антивоенной литературы для распространения ее в армии и на флоте. В этой связи наиболее важным фактором надо считать никем не разгаданную военно-политическую стратегию Ленина: своими выступлениями Ленин хочет косвенно влиять на политическое ведение войны немцами в пользу собственной стратегии, для чего и показывает ахиллесову пяту царя: ущербность и уязвимость морально-политического состояния русской армии. В этом отношении меморандумами Парвуса и решениями Берлина управляет его незримая воля. Не так уж важно, идут ли деньги прямо к Ленину для разложения армии, но очень важно, что они идут в Россию для той же ленинской цели. В этом вся суть вопроса о "немецких деньгах". Пар вуса интересовали и деньги и политика с уклоном в сторону денег, ибо деньги сейчас его профессия, а политика со временем превратилась в его хобби. Наоборот, Ленина интересовала только одна политика — русская и мировая. Дай Ленину весь мировой запас золота, взамен на отказ от русской и мировой революции, — и это равносильно для него смерти. С абсолютной уверенностью можно утверждать, что ни одна немецкая марка не нужна была лично Ленину. Все марки шли в Россию на развязку революции по принципу "безналичного расчета". Великие фанатики всех идеологий тем и страшны, что от них нельзя откупиться никакими земными богатствами. Все пророки были такими. Таким был и Ленин.

Парвус в 1916 г. вызвал у немцев типично немецкое неудовольствие: не сбылось его пророчество, что в России произойдет революция не позже, чем в начале 1916 года. Парвус исходил из того, что традиционные забастовки русских рабочих в начале каждого нового года, в память жертв 9 января 1905 г., выльются на этот раз во всеобщее восстание и ошибся. Его "локомотив революции" опоздал ровно на год, очень маленькая русская "неточность" в больших исторических расписаниях, которая вполне окупалась истинно русским размахом самой революции в начале 1917 г. Монархист Шульгин был свидетелем: "Зверь вышел из клетки, но, увы, этот зверь был его Величество русский народ!" "Революция "его Величества" — февральская революция 1917 г. установила в России порядок неограниченной демократии, что таило в зародыше опасность безбрежной русской анархии. Запоздавшая на год революция произошла, однако, не по "социальному расписанию" Парвуса и Ленина. Она принесла свободу для всех слоев, классов и народов империи. Не этого хотели Парвус и Ленин. Этого не хотели и немцы, ибо демократическая Россия осталась верна своим союзникам в отношении продолжения войны "до победного конца". В новой ситуации рождается новая стратегия Парвуса: уничтожить русскую февральскую демократию и поэтому финансировать дальше антивоенную, пораженческую партию — партию большевиков. Отныне вопрос прихода к власти Ленина становится вопросом "быть или не быть" кайзеровской Германии. Вывести Россию из войны и тем самым спасти зашатавшуюся корону кайзера может только Ленин. Это, конечно, не цель Ленина, который готовит такую же судьбу кайзеру, что и царю, ибо он убежден, что союз германского "молота" и русского "серпа" может возглавить мировую революцию. Но кайзер рассчитывает на невольную услугу Ленина: выводом России из войны он разложит Антанту, а тогда победа Германии в Европе обеспечена. Но сами немцы говорят: "Der Mensch denkt, Gott lenkt." ("Человек предполагает, Бог располагает"). Все получилось по другой поговорке: "Не рой другому яму, сам в нее попадешь". Через год после прихода Ленина к власти полетела в эту яму и корона кайзера — не без помощи того же Ленина. Все эти лидеры коммунистического союза "Спартак" во главе с К.Либкнехтом, Р.Люксембург, Ф.Мерингом, В.Пи-ком, Л.Иохинсон (Тышко), К.Радеком шли в авангарде ноябрьской революции 1918 г. в Германии под ленинским лозунгом: "Alle Macht den Raten", то есть "Вся власть Советам", а в Баварии даже была провозглашена "Баварская Советская республика". Для триумфа большевизма не хватило только "мелочи" — германского Ленина… Однако, вернемся к хронологии событий.

Глава VI. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМА — ШКОЛА ДЕМОКРАТИИ И ТРИБУНА РЕВОЛЮЦИИ

Государственная Дума первого созыва оказалась, под влиянием все еще продолжающейся революции, слишком левой — с преобладанием в ней кадетов, социал-демократов, трудовиков над правыми и октябристами, — чтобы опираясь на нее, царь мог бы править Россией.

Сессия Первой Думы открылась 27 апреля 1906 г. "тронной речью" царя. Речь, по свидетельству депутатов и печати, очень удалась. В ней говорилось: "С пламенной верой в светлое будущее России я приветствую в лице вашем тех лучших людей, которых я повелел возлюбленным моим подданным выбрать от себя. Трудная и сложная работа предстоит вам, верю, что любовь к Родине и горячее желание послужить ей воодушевят и сплотят вас". Лидер кадетов Ф.ИРоди-чев вспоминал потом о впечатлении от речи царя: "Хорошо написанная, она была еще лучше произнесена, с правильными ударениями, с полным пониманием каждой фразы, ясно и искренне". Председатель Думы (из кадетов) проф. С.А.Муромцев добавлял: "Государь — настоящий оратор. У него отлично поставленный голос". Однако полным диссонансом к этой идиллической увертюре к открытию русского полупарламента прозвучала речь другого лидера кадетов И.И.Петрункевича, который, первым взяв слово, заявил: "Долг чести, долг совести требует, чтобы первое свободное слово, сказанное с этой трибуны, было посвящено тем, кто свою жизнь и свободу пожертвовал делу завоевания русских политических свобод… Свободная Россия требует освобождения всех, кто пострадал за свободу". После такого вызова царю и правительству председательствующий Муромцев постарался восстановить гармонию между верховной властью и Думой, когда сказал, что надо "уважать прерогативы конституционного монарха", но и соблюдать "права Государственной Думы, вытекающие из самого существования народного представительства". Муромцев, профессор римского права в Московском университете, конечно, заблуждался, называя царя "конституционным монархом", а Думу "парламентом". Если бы это было так, то, вероятно, февральская революция, которую возглавили те же кадеты и октябристы, вообще не состоялась бы. Дума избрала свой президиум только из числа депутатов кадетов (к-д, то есть "конституционные демократы", иначе назывались "Партией народной свободы", и считались "левой партией"). В президиум вошли, кроме председателя Муромцева, товарищи председателя — князь П.Д.Долгоруков и Н.А.Гредескул, секретарь — князь Д.И.Шаховской. Когда Дума решила в ответ на его "тронную речь", потребовать от царя амнистии всем политзаключенным, то тот же Родичев сказал в прениях: "Мы знаем, сколько преступлений прикрыто священным именем монарха, сколько крови скрыто под горностаевой мантией, покрывающей плечи государя императора". Заявляя, что никакие кары не остановят террор, оратор воскликнул: "Этих людей можно наказать только прощением". В адресе Государственной Думы, кроме амнистии, выдвигались и другие требования: ответственность перед Думой министерства, упразднение государственного Совета (род "второй палаты"), принудительное отчуждение земель. Царь, в знак недовольства, отказался принять президиум Думы с таким адресом, а предложил передать его министру Двора. Он указал также, чтобы на обсуждение в Думу вносили только такие проекты законов, которые крайне необходимы, например бюджетные ассигнования. Отсюда первым законом, который обсудил русский "парламент", стало предоставленное Министерством народного просвещения утверждение кредита на содержание… оранжереи и прачечной Юрьевского университета!

Правительство (премьером тогда был Н.Л.Горемыкин) 13 мая огласило в Думе декларацию, в которой резко и категорически отвергло все требования Думы. Кадет В.Д.Набоков от имени большинства Думы ответил правительству: "Мы недопустим такого правительства… власть исполнительная да покорится власти законодательной". Дума выразила недоверие правительству (против голосовало только 11 депутатов). Об этой Думе министр внутренних дел и будущий премьер А.А.Столыпин писал в "Новом времени" от 1 июля:

"Главная позиция захваченная революцией, — это Государственная Дума. С ее неприкосновенных стен, как с высокой крепости, раздаются воистину бесстыжие призывы к разгрому собственности, к разгрому государства и день ото дня наглее и разнузданнее, чаще и чаще поднимаются голоса, угрожающие самой Верховной власти".

Столыпин подготовлял общественное мнение к тому, что такой Думе не дана долгая жизнь. Последний повод для разгона подала сама Дума, когда выпустила "разъяснение" к народу о том, что она от своего требования по аграрному вопросу — "принудительное отчуждение частновладельческих земель" — не отступит.

9 июля 1906 г. царь подписал манифест о роспуске Думы.

Вечером того же числа бывшие члены Думы подписали в Выборге воззвание к народу, составленное Милюковым. В ответ на роспуск Думы народ призывался к пассивному сопротивлению — неплатежу налогов, отказу идти в армию, непризнанию займов, заключенных правительством. Как и надо было ожидать, царь отставил старика Горемыкина, хотя и преданного, но сторонника "компромиссов”, и назначил премьером энергичного политика, но решительного врага Думы — Столыпина, который как раз в аграрном вопросе имел собственную концепцию, призванную лишить революцию ее важнейшей резервной армии — крестьянства. Если ему это не удалось, то в этом были виноваты в одинаковой мере его враги как справа (дворцовые круги), так и слева (социалисты). Вступая в должность премьера, но оставаясь министром внутренних дел, Столыпин декларировал: "Открытые беспорядки должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должны пресекаться всеми законными средствами… Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены… Намерения Государя неизменны. Старый строй получит обновление". Явно намериваясь сочетать кнут с пряником, Столыпин даже хотел включить в свой кабинет таких видных общественных деятелей умеренного направления как А.И.Гучков, Н.Н.Львов, Ф.Д.Самарин, но царь, побеседовав с каждым из них, сообщил премьеру: "Не годятся в министры сейчас. Не люди дела" — совершенно точное определение, которое так трагически подтвердилось впоследствии, когда в феврале 1917 г. власть перешла именно к этим "общественным деятелям".

Между тем революционные выступления и революционный террор против представителей власти возобновляются с новой силой, охватывая армию и флот (17 июля в крепости Свеаборг восстал артиллерийский полк, 19 июля произошел бунт в Кронштадте с убийством двух офицеров и их семей, того же числа взбунтовалась команда крейсера "Память Азова”, 2 августа 1906 г. на улицах Варшавы было убито 28 полицейских и солдат, ранено 18, в Лодзи было убито и ранено 24, в Полоцке — 8; в Варшаве солдаты стреляли в толпу — убито 16, ранено 150 человек). 12 августа было совершено покушение на самого Столыпина на его даче на Аптекарском острове. Туда явились двое террористов в жандармской форме и бросили бомбу — Столыпин остался невредим, но в его приемной было убито 27 человек, в том числе и сами террористы, 32 человека было ранено, в их числе были и его дети — четырнадцатилетняя дочь и трехлетний сын. 13 августа был убит каратель декабрьского восстания в Москве генерал Г.А.Мин, которого царь очень высоко ценил. 25 августа 1906 г. правительство ответило на террор контртеррором — был издан закон о военно-полевых судах. Обнародывая его, правительство заявило: "Революция борется не из-за реформ, проведение которых почитает своей обязанностью и правительство, а за крушение монархии и введение социалистического строя". Одновременно был опубликован и закон, в котором Столыпин объявил о своем намерении провести ряд неотложных правовых и социальных реформ: свобода вероисповедания, неприкосновенность личности, гражданское равноправие, аграрные реформы в пользу крестьянства, улучшение быта рабочих (государственное страхование), введение земства в Прибалтийском и Западном краях, земское и городское самоуправление в Царстве Польском, пересмотр ограничений для евреев, "как вселяющих лишь раздражение и явно отживших". Закон о военно-полевых судах был очень суровым: создавались особые суды из офицеров, которым предавались лица, совершившие террористические акты или вооруженные грабежи. Разбор дела не может длиться более двух суток, приговор приводится в исполнение в 24 часа (в первое время обычный приговор — повешание, что в народе называлось "Столыпинские галстуки"). За время действия военно-полевых судов с 25 августа 1906 г. по 20 апреля 1907 г. было казнено 683 человека. Но террор революционеров, главным образом террор "Боевой организации" эсеров (которую возглавлял провокатор Азеф) продолжался. Во вторую половину 1906 г. — были убиты самарский губернатор Блок, симбирский губернатор Старынкевич, варшавский генерал-губернатор Вонлярский, главный военный прокурор Павлов, граф А.ПИгнатьев, петербургский градоначальник фон-дер-Лауниц, а не удавшихся покушений против высших чинов было еще больше. В 1906 году было убито 768 представителей власти и ранено 820 (Ольденбург, стр.369–370).

Царь в этих условиях, вопреки ожиданию многих, не отступил от принципов "Манифеста 17 октября", а назначил выборы во Вторую Думу. Она оказалась еще более левой, чем Первая Дума. Вот данные о партийности ее 518 депутатов: трудовики — 104, кадеты — 98, социал-демократы — 65 (большевики на этот раз участвовали в выборах), эсеры — 37, народные социалисты — 16, Польское коло — 47, мусульман — 31, октябристы и умеренные — 54, правые — 22, казаков — 17, беспартийные (преимущественно правые) — 59 и другие мелкие группы. По своему образовательному цензу Дума была очень пестрой, например, среди крестьянских и рабочих депутатов были и малограмотные люди, за что граф В.А.Бобринский назвал ее "Думой народного невежества". Ярких ораторов во второй Думе оказалось меньше, чем в первой. Видны-ми ораторами среди с.-д. были меньшевик И.Г.Цере-тели, большевик Г.А.Алексинский, среди кадетов Ф.И.Родичев, В.А.Маклаков, А.А.Кизеветтер. Правые на этот раз отличились, если не талантами, то энергичными и шумными трибунами, среди которых был и пресловутый В.М.Пуришкевич, гордившийся не только своим шовинизмом, но и своей "правизной" (Пуришкевич: "Правее меня только стена"). Но лучшим оратором в Думе несомненно был сам Столыпин. Человек большего государственного ума и выдающийся мастер полемики, он наложил свой политический отпечаток на целую эпоху, но, увы, он не убил революцию, а отсрочил ее, создав против себя большую и незримую армию из крайне правых и крайне левых противников.

Открытие Второй Думы состоялось 20 февраля 1907 г.

Политика Столыпина подверглась резкой критике сразу с двух сторон: левые его критиковали за жестокую практику военно-полевых судов, а правые за мягкость этой практики и еще — за его намерение предпринять указанные выше реформы. Правые считали, что "Манифест 17 октября" был ошибкой царя и ее надо исправить. На атаки левых Столыпин ответил очень резко:

"Я должен заявить и желал бы, чтобы мое заявление было услышано далеко за стенами этого собрания, что тут волею монарха нет ни судей, ни обвиняемых” и, указав на скамьи правительства, подчеркнул: "Эти скамьи не скамьи подсудимых — это место правительства!" Нападки левых, сказал премьер, рассчитаны на паралич мысли и воли, они хотят сказать правительству два слова: "Руки вверх", на это мы тоже отвечаем двумя словами: "Не запугаете!" Потом Столыпин произнес свои знаменитые слова, обращаясь к левой части Думы:

"Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия".

Многие среди депутатов предугадывали, что Вторую Думу ждет такая же участь, что и Первую. Отсюда кадеты начали голосовать с правыми, чтобы "беречь Думу". Но "сберечь" Вторую Думу все-таки не удалось.

Во время прений по проекту о контингенте новобранцев, выступивший от социал-демократов Зурабов критиковал офицерский корпус и, заканчивая речь, добавил: "Армия будет великолепно воевать вместе с нами, а вас, господа, разгонит и будете всегда терпеть поражения".

Теперь правительство ждало какого-нибудь повода, чтобы вновь разогнать Думу. Думскую социал-демократическую фракцию обвинили в ведении революционной пропаганды в армии, войдя в контакт с группой распропагандированных солдат из разных полков, которая назвала себя "военной организацией с.-д. — партии". 4 мая на квартире рижского социал-демократического депутата Озоля, во время обыска, были арестованы члены этой группы. Когда социал-демократы внесли запрос по поводу этих арестов, царь 3 июня 1907 г. распустил Вторую Думу.

Все члены с.-д. фракции были обвинены в причастности к "государственному заговору" и арестованы, кроме тех, кто успел скрыться. Был издан того же 3 июня новый избирательный закон в будущую Третью Думу. Закон был издан без согласия Думы. Поэтому этот акт царя принято называть "третьеиюньским государственным переворотом". Новый избирательный закон был составлен так, что он обеспечивал за имущими классами и правыми партиями абсолютное большинство в Третьей Думе. Народы Средней Азии, Якутии и некоторых других национальных районов вообще были лишены избирательного права. Левые партии были возмущены (эсеры даже бойкотировали выборы). Правые партии, националисты, октябристы, наоборот, ликовали. "Союз русского народа" Пуришкевича, Дубровина (председателя Государственного Совета), Маркова, Шульгина прислал царю телеграмму, в которой говорилось: "Слезы умиления и радости мешают нам выразить в полной мере чувства, охватившие нас при чтении Твоего, Государь, манифеста, державным Словом положившего конец существованию преступной Государственной Думы".

Съезд кадетской партии осудил закон 3 июня, но бойкотировать выборы кадеты отказались. Утонченным пустословием отреагировали октябристы, вполне естественным в их положении, ибо закон был так сформулирован, чтобы способствовать их победе на выборах. ЦК октябристов после долгих споров вынес резолюцию: "Мы с грустью должны признать, что возвещенное манифестом 3 июня изменение избирательного закона осуществлено не тем путем, который предусмотрен Основными законами, но оценку этого факта мы считаем преждевременной, а его необходимость прискорбной". Монархический историк подвел итоги первой русской революции в таких выражениях: "Революция была побеждена не только в материальном, внешнем смысле. Былая коалиция оппозиционных сил, объединившая земства, города, интеллигенцию и торгово-промышленную среду с революционными партиями, — распалась, и даже интеллигенция, впервые после долгих десятилетий, усомнилась в своих традиционных верованиях" (С.Ольденбург, стр.395).

Выборы в Третью Думу оправдали ожидания царя и Столыпина. Из 442 депутатов правых было — 50, националистов — 26, умеренно-правых — 71, октябристов — 154, прогрессистов ("мирнообновленцев") — 28, кадетов — 54, трудовиков — 14, с.-д. — 19, Польское коло — 11, польско-литовская группа — 7, мусульман — 8. Таким образом, правые (147) и центр (154) составляли абсолютное большинство депутатов, а левых, включая сюда кадетов, c.-д., трудовиков и инородцев, оказалось всего 141 депутат. Однако, правые и центр не составляли сплоченного большинства с единой программой. Это сразу выявилось, когда 1 ноября открылась Дума и начали обсуждать адрес на имя царя. Правые требовали начать обращение к царю со слов "Его Величеству Государю Императору, Самодержцу Всероссийскому”. Кадеты потребовали вычеркнуть слово "самодержец", вместо него где-то в тексте напомнить царю, что он монарх конституционный. Лидер октябристов Гучков, хотя и был согласен с кадетами насчет конституции, но стоял за компромисс, а именно, предлагал вычеркнуть оба слова: "самоде-жец" и "конституция". При голосовании кадеты присоединились к октябристам — прошло предложение Гучкова (212, против 146). Правые подняли невообразимую бучу, особенно неистовствовали Пуришкевич и Марков. Русский Демосфен, хитроумный адвокат Ф.Н.Плевако стал стыдить правых: "Сам Государь дал вам законодательные права. Он скажет вам: "Вы — дети. Я дал вам тогу мужа, а вы снова просите детскую рубашку!" Удивительно, какой наивной и легкомысленной была мучительнорождающаяся русская демократия. Мишуру она принимает за действительность, совещательную говорильню — за конституционный форум, а вычеркнутое слово "самодержец" в адресе царю — за гражданский подвиг.

Восторгам демократической печати (тогда ее называли "левой" печатью) не было конца. Кадетская "Речь" писала: "Дума положила грань межеумочному состоянию великой страны и на 25-м месяце Россий-ской конституции объявила, что конституция на Руси действительно существует”. Газета "Товарищ” выражалась еще определеннее: "Самодержавие погибло на Руси бесповоротно". Только правое "Новое время" А.С.Суворина, которое Троцкий называл "заслуженной рептилией русской бюрократии", знало цену всему этому спектаклю, когда утверждало: "Первая победа левых (то есть октябристов и кадетов — А.А.) — неожиданная и громовая… Взамен неудачной осады власти начнут японский обход ее, обход как будто совершенно мирный — только позвольте связать вас по рукам и ногам!"

Трагическая история четырех русских Дум, в которых наряду с политическими недоносками вроде Пу-ришкевича, заседали и первоклассные умы русской интеллектуальной элиты, есть история борьбы двух ведущих начал государственно-правовой мысли России: царская камарилья дерзко напоминает Думе: "Позвольте связать вас по рукам и ногам", а Дума, возомнив себя парламентом, меланхолически ответствует: "Позвольте нам это не позволить". Ведь и на самом деле. Русская Государственная Дума — феномен в истории правовой мысли и парламентских учреждений. Все законы должны пройти через Думу, но ни один из них не вступит в силу, если его не подпишет царь. Причем в отношении этой подписи речь не идет о формальности, как при парламентском строе, когда президенты и короли обязаны подписывать, если закон принят парламентом. Но и с другой стороны, сам царь не может издать закон, кроме как распустив Думу. Самая важкая прерогатива Думы — принятие закона о бюджете, в отношении которого бывали частые и серьезные столкновения между правительством и Думой. Но и ее, при упорстве Думы обходили тем, что, согласно закону, в этом случае принимали за основу прошлогодний бюджет. Тогда Дума, чтобы доказать, что закон — это она, а не царь, сокращала многомиллиардный бюджет на один рубль! Думские депутаты могли делать запрос министрам, но не имели права выражать им недоверия, не имели права даже делать замечания министрам. Думские депутаты имели право обратить внимание на те или иные упущения властей, но не смели создавать Думские комиссии по их расследованию. Вот два характерных случая. Когда Милюков, рассказывая о разных упущениях и злоупотреблениях на железных дорогах, потребовал создания парламентской следственной комиссии, министр финансов В.Н.Коковцев воскликнул: "У нас, слава Богу, нет парламента!" Председатель Думы октябрист Н.А.Хомяков нашел необходимым сделать замечание, что он считает эти слова министра "неудачными". На министерской скамье поднялся вопль негодования: "Никто не смеет делать замечания министрам Его величества!" Даже умнейший Столыпин пригрозил отставкой, если Хомяков не возьмет обратно свои слова. Инцидент был ликвидирован, когда Хомяков извинился перед министром и покаялся перед Думой.

Вопрос — будет ли в России новая революция, упирался по-прежнему в ликвидацию земельного голода крестьян. Аграрные реформы, объявленные Столыпиным законом от 9 ноября 1906 г., после роспуска Второй Думы, вызвали острые столкновения между партийными фракциями в Третьей Думе. Социалисты-революционеры саботировали их по соображениям догматического порядка: столыпинские реформы, созданием отрубов, хуторов и вообще частного владения землею, подрывали основы общины, их единственной надежды построить социализм, а социал-демократы ленинского направления были против столыпинских реформ, потому что их цель тоже социализм, а крестьянин-собственник для социализма навсегда потерян. Правый депутат граф Бобринский, критикуя позиции социалистов, процитировал статью Ленина из журнала "Заря", где Ленин доказывал, что нельзя передавать землю в частную собственность крестьянам. Ленинская цитата гласила: "Землю следует отобрать (у помещиков), но не для передачи крестьянам: это противоречило бы обострению классовой борьбы". Октябристы считали закон 9 ноября возвращением к либеральным реформам Александра II, с пути которого власть сошла во время реакции. Кадеты отвергали закон, потому, что он был принят в условиях военно-полевых судов. Прогрессисты (группировка левее октябристов, но правее кадетов) устами своего лидера Н.Н.Львова доказывали: "Нужно, чтобы наш крестьянин почувствовал, что он хозяин и господин… внушить ему твердые основы частной собственности, заставить его уважать и чужое и свое право". Правый депутат, член "Союза русского народа", помещик В.А.Образцов под аплодисменты социалистов сказал, что если действовать по закону Столыпина, то крестьянство, получив возможность распоряжаться своей землею, распродаст и пропьет свои участки и что Столыпин хочет развести миллионы новых пролетариев. Так как все Думские фракции, по разным мотивам, как справа, так и слева, стали в оппозицию к Столыпину, правительство решило защитить свои реформы новыми аргументами. Товарищ министра внутренних дел сказал, что "говорить будто крестьяне, если только им будет дано право распоряжаться своими наделами, чуть ли не обратятся в пьяниц и пропойц и продадут свои земли за грош, за косушку водки, это клевета на русский народ".

Столыпин заявил в речи от 5 декабря 1908 г.:

"Для уродливых исключительных явлений надо создавать исключительные законы… Главное, что необходимо, это — когда мы пишем закон для всей страны, надо иметь ввиду разумных и сильных, а не пьяных и слабых… Господа, нужна вера… Неужели не ясно, что кабала общины и гнет семейной собственности является для 90 миллионов населения горькой неволей… Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню, или заговорив всех от поражений… Нельзя составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных… В мировой борьбе, в соревновании народов, почетные места могут занять только те из нас, которые достигнут полного напряжения материальной и нравственной мощи".

Поразительно, что прошло более 80 лет, а Россия все еще стоит перед той же проблемой, над которой бился и из-за которой погиб Столыпин: перед казенной общинной собственностью колхозов и совхозов, превратившихся в оковы для развития сельского хозяйства страны. Одинаково саботируемые и справа и слева столыпинские реформы не удались. К маю 1916 г. из общин выделились 1.358.000 домохозяев с землей — это около восьми процентов всей площади крестьянской земли. Русские помещики и русские социалисты победили, как побеждают советские помещики — председатели колхозов и директора совхозов при поддержке просталинских догматиков.

При Столыпине произошли и два значительных события, оба сенсационные — история с Азефом, которая стала предметом обсуждения в Думе, и появление знаменитых "Вех” разочаровавшихся в революции русских интеллектуалов, которые духовно готовили русскую революцию, как французские энциклопедисты и материалисты подготовили Великую французскую революцию.

Сначала о деле Азефа. Евгений Филиппович Азеф был и остался самой страшной и загадочной фигурой в тогдашнем революционно-полицейском подполье. Он служил одновременно обеим террористическим организациям: Департаменту полиции за деньги и социалистам по убеждению. Он убивал вместе с другими членами возглавляемой им "Боевой организации" эсеров, виднейших представителей власти, как, например, Великого князя Сергея Александровича и заодно выдавал этой власти своих соучастников. Странно также, что разоблачили его не сами эсеры, а бывший шеф Департамента полиции А.А.Лопухин, за что и был арестован. В Думу были внесены запросы левых фракций, почему правительство прибегает в борьбе с революцией к уголовным провокационным методам. Столыпин заявил в ответ на запросы, что правительство считает термин "провокация" в данном случае неприемлимым. "Не странно ли говорить о провоцировании кем-либо таких лиц, как Гершуни, Гоц, Савинков, Каляев, Швейцер?" — спрашивал Столыпин. И под аплодисменты правых добавлял, что разговорами и легендами о "провокациях" правительства, социалисты хотят "переложить ответственность за непорядки в революции на правительство".

Большим моральным ударом по революции оказался выпуск в 1909 г. сборника "Вехи", своего рода исповеди русских либеральных мыслителей, среди которых были и бывшие марксисты (Булгаков, Струве, Бердяев). В "Вехах" была произведена переоценка ценностей в плане осуждения революции. Авторы с разных сторон критиковали свои же вчерашние идеалы и проповеди. Бердяев доказывал, что русская интеллигенция совершенно не интересовалась объективной истиной. Он писал, что "она начала даже Канта читать потому, что критический марксизм обещал на Канте обосновать социалистический идеал. Потом она принялась за с трудом перевариваемого Авенариуса, так как отвлеченнейшая философия Авенариуса, без его вины, представилась вдруг философией социал-демократов-большевиков". Другой автор "Вех", Б.А.Кистяковский утверждал, что русская интеллигенция питает такое же неуважение к праву, как и Ленин, и в доказательство приводил следующую выдержку из речи Ленина на II съезде РСДРП:

"Меня нисколько не пугают страшные слова об осадном положении (в партии), об исключительных законах. По отношению к неустойчивым и шатким элементам мы не только можем, но и обязаны создавать осадное положение".

Третий автор М.О.Гершензон говорил о кризисе недоверия между народом и интеллигенцией и даже призывал интеллигенцию поблагодарить власть за то, что она своими штыками ограждает ее от ярости народа:

"Мы не люди, а калеки, сонмище больных изолированных в родной стране — вот что такое русская интеллигенция. Мы для народа не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него не просто чужие, как турок или француз. Он видит наше русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души, и потому ненавидит нас страстно. Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться мы его должны, пуще всех казней власти, и благославлятъ эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной".

Четвертый автор И.С.Изгоев напоминал: "Наши предостережения не новы. То же самое неустанно твердили от Чаадаева до Соловьева и Толстого. Их не слушала интеллигенция… Теперь разбуженная великим потрясением, она, может быть, "услышит более слабые голоса…" Эти "слабые голоса" услышал такой великий мыслитель, как Д.С.Мережковский, когда сравнил интеллигенцию с измученной лошадью, а авторов "Вех" с мужиками, которые забивают лошаденку насмерть. В целом "Вехи" встретили больше протестов, чем одобрения. Только правые круги были во вполне понятном восторге.

Поскольку "переоценка ценностей" шла и среди большевиков, в связи с модной тогда философией Авенариуса и Маха, на которую указывал Бердяев, в новой роли философа неожиданно выступил и Ленин. Выступление Ленина было связано с появлением книг русских марксистов, в том числе и ближайших единомышленников самого Ленина, посвященных критическому пересмотру ошибок философии Маркса и Энгельса в свете данных новейшего естествознания. Это были книги марксистских интеллектуалов: "Очерки по философии марксизма", сборник статей, в котором участвовали такие виднейшие большевики как Богданов, Базаров, Луначарский (их поддерживал Максим Горький), книги Юшкевича "Материализм и критический реализм", Бермана "Диалектика в свете современной теории познания", Валентинова "Философские построения марксизма". Н.Ва-лентинов сначала был сотрудником и учеником Ленина, потом отошел к Плеханову. Молодой человек с высшим образованием Валентинов еще в начале века избрал своей профессией революцию под прямым влиянием "Что делать?" Ленина. Он организовал несколько политических выступлений на юге России, сидел за это в тюрьме. Когда на II съезде произошел раскол на большевиков и меньшевиков, он решительно стал на позицию Ленина. Все время рвался за границу, чтобы лично познакомиться со своим "марксистским идолом" — с Лениным. В конце 1903 г. представился такой случай — соратник Ленина по петербургскому "Союзу борьбы за освобождение рабочего класса" Г.М.Кржижановский отправил его к Ленину с секретным докладом о работе большевистских групп в России и с соответствующим рекомендательным письмом. Ленин уже знал о революционной деятельности Валентинова по корреспонденциям, которые печатались в газете "Искра". Разумеется, что с таким молодым большевиком у Ленина установились самые доверительные и дружеские отношения, что дало возможность Валентинову ближе присмотреться к некоторым человеческим чертам своего учителя, к тем, которые впоследствие оттолкнули его от Ленина. В своей книге "Встречи с Лениным" Валентинов особое внимание уделил специфическим методам Ленина в полемике, не только в политике, но и в гуманитарных науках. Вот некоторые характеристики, которые дает Валентинов Ленину. Ленин крепыш и недоступен:

"Ленину, когда я познакомился с ним, было 34 года… Лысины… Крепко сколоченный, очень подвижный… Никто из его свиты не осмеливался бы пошутить над ним или при случае дружески хлопнуть по плечу. Была какая то незримая преграда, отделяющая Ленина от других членов партии, и я никогда не видел, чтобы кто-нибудь ее переступил" (стр.71–72).

Ленинская грубость в полемике искренняя и намеренная:

"Ленин был бурный, страстный и пристрастный человек. Его разговоры и речи во время прогулок о Бунде, Акимове, Аксельроде, Мартове, о борьбе на съезде, — были злой, ругательской, не стесняющейся в выражениях полемикой. Он буквально исходил желчью, говоря о меньшевиках… Ленин, как заведенный мотор, развивал невероятную энергию. Он делал это с непоколебимой верой, что только он имеет право на дирижерскую палочку. В своих атаках, Ленин сам в том признавался, он делался бешеным. Охватившая его в данный момент мысль, идея властно, остро заполняла весь его мозг, делая его одержимым… Он их всех (противников) бешено ненавидит, хочет, — "дать им в морду", налепить "бубновый туз", оскорбить, затоптать, оплевать. С таким ражем он сделал и Октябрьскую революцию, а чтобы склонить к захвату власти колеблющуюся партию, не стеснялся называть ее руководящие верхи трусами, изменниками, идиотами" (стр.208–212).

Те же приемы полемики Ленин применяет и в чисто философской дискуссии с названными большевистскими и меньшевистскими авторами, написав в какие-нибудь считанные месяцы свою книгу "Материализм и эмпириокритицизм". Ленин скромно, но точно назвал свою книгу "заметками", а его наследники объявили эти полемические "заметки" вершиной философской мысли. Советские недоучки от физики даже выдвигали абсурдный тезис, что возможность расщепления атомного ядра была предсказана в том ленинском труде (ЮЖданов в "Правде"). А Ленин писал свои "заметки" с одной только целью: выругать отступников от марксизма в таком стиле:

"В настоящих заметках я поставил себе задачей разыскать, на чем свихнулись люди, преподносящие под видом марксизма нечто невероятно сбивчивое, путанное и реакционное".

На книгу появились пара рецензий. Либеральные "Русские Ведомости" писали, что в книге Ленина "Литературная развязность и некорректность доходит поистине до геркулесовых столбов и переходит в прямое издевательство над самыми элементарными требованиями приличия". В том же смысле отозвалась и единомышленница Ленина по марксистской философии Л.Ортодокс (Аксельрод) в "Современном мире": "Уму непостижимо, как это можно нечто подобное написать, а написавши не зачеркнуть, а не зачеркнувши не потребовать с нетерпением корректуры для уничтожения нелепых и грубых сравнений”. Такой же полемический прием Ленин применял и к классику немецкой философии, у которого Маркс взял свою диалектику — к Гегелю. В опубликованных в 1933-36 г.г. "Философских тетрадях" есть уникальные примеры ленинского "академического" языка. С большим опозданием Ленин узнал, что нельзя понять "Капитал" без изучения "Логики" Гегеля. Вот тогда взявшись за "Логику", Ленин заносит свои впечатления от ее чтения в особые тетради в таких выражениях: "ахинея", "пустота". Он соглашается с одним из критиков Гегеля, что писания Гегеля "галиматья". "Он прав: это учить нелепо. Это на 9/10 шелуха". "Архипошлый и идеалистический вздор". "Переход из количества в качество до того темен, что ничего не поймешь". "Пошло, мерзко, вонюче". Там, где Гегель критикует Эпикура, что тот не постигает конечной цели бытия — мудрости Бога, Ленин раздраженно восклицает: "Бога жалко! Сволочь идеалистическая!". Эти заметки Ленина, конечно, были домашние, личные, не для публикации, но Сталин, видимо, решил, что Ленин именно в такой агрессивной интеллектуальной наготе сослужит ему новую службу в запланированной им инквизиции. Поэтому предложил опубликовать эти "Философские тетради" Ленина. У самого же Ленина ничего случайного и незапланированного не бывало. Массовое разочарование либеральной интеллигенции в революции, "богоискательство" не только среди членов "Религиозно-философского общества" Д.Мережковского, но и в собственных рядах ("Религия и социализм" А.Луначарского, "Исповедь" М.Горького), проповеди свободы личности против тирании социализма, — все это разлагающе действовало и на интеллигенцию, которая примкнула к большевикам. Прямым результатом этого и было появление марксистских "вех" из-под пера названных интеллектуальных лидеров большевизма Богданова, Базарова, Луначарского и "пролетарского писателя" Максима Горького. Если бы это течение мысли победило в партии, то тогда совершенно отпала бы вся ленинская стратегия революции. Поэтому Ленин ставил этих своих единомышленников в один ряд со Столыпиным, называя их новую ревизию марксизма "реакционной". Опровергать "отступников" путем кропотливого анализа и философских аргументов у Ленина не было ни веских данных, ни времени, зато был много раз испытанный метод — дискредитировать противника личными нападками, подвергая сомнению его интеллектуальную честность, политическую благонамеренность. Ленин нещадно топил своих же единомышленников в интересах революции, как он их понимал. Как только провинившийся сдавался, он его прощал и даже возвеличивал, чем он и отличался от Сталина.

Вернемся к Думе. Столыпин подавил революцию, но превентивные репрессии продолжались. Во время открытия сессии Думы 1909–1910 г. даже лидер октябристов Гучков выразил недовольство своей фракции этими репрессиями. Гучков считал, что поскольку в стране наступило успокоение, то надо отказаться от произвола в виде административных ссылок, надо также лишить губернаторов их особых полномочий в отношении печати. Но Столыпин был неумолим. В речи от 31 марта 1910 г. он напомнил об истинном положении в революционном подполье, имея в виду ленинские "эксы" в стране и о своей решимости покончить с ним: "Там, где с бомбами врываются в казначейства и в поезда, там, где под флагами социальной революции грабят мирных жителей, — там, конечно, правительство удерживает и удержит порядок, не обращая внимание на крики о реакции… После горечи перенесенных испытаний, — продолжал Столыпин, — Россия, естественно, не может не быть недовольной. Она недовольна не только правительством, но и Думой, недовольна и правыми партиями, и левыми партиями. Недовольна потому, что Россия недовольна собою. Недовольство это пройдет, когда она выйдет из смутных очертаний…” Происходил кризис так же и в социалистических партиях — идеологический и организационный. Эсеровские лидеры после разоблачения Азефа были в полной растерянности. Меньшевики и большевики больше воевали между собой, чем с капиталистами и помещиками. Большинство меньшевиков решило ликвидировать старую партию заговорщического типа и преобразовать ее в легальную "Рабочую партию” западноевропейского типа, опирающуюся на легальные профсоюзы (Мартов, Дан, Аксельрод, Потресов, Мартынов). Их Ленин окрестил новым прозвищем: "ликвидаторы" (Плеханов к ним не присоединился и Ленин его почтительно называл "меньшевиком-партийцем"). Партии "ликвидаторов” Ленин налепил новый ярлык, назвав ее "Столыпинской рабочей партией"! Идеологический раскол в большевизме перешел в раскол организационный: у Ленина появилась в руководстве партии крайне левая группа, левее самого Ленина. Это группа "Вперед", в которой объединились те самые "ультиматисты" и "отзовисты", которые требовали отозвать из Думы большевистских депутатов, свернуть всю легальную работу партии, вести только подпольные революционные акции (лидеры группы Богданов, Луначарский, Бубнов, бывший депутат в Второй Думе Алексинский, историк Покровский и другие). Эта группа создала две партийные школы — одну в 1909 г. при помощи Горького на о. Капри, где Горький жил, другую — в Болонье (в 1910 г.). Ленина можно было дразнить, но обойти его и обойтись без него, нельзя было, пока носишь имя его политической фирмы: "большевизм”. Ленин ответил открытием в 1911 г. еще более солидной партийной школы в Лонжюмо под Парижем со слушателями из России, среди которых был и такой видный большевик, как Орджоникидзе. Лекторами, кроме Ленина, были Н.А.Семашко, Д.Б.Рязанов, Ш.Ш.Рапопорт, И.Ф.Арманд, тот же Луначарский. Многие из ее слушателей помогли Ленину воссоздать в России развалившиеся было большевистские организации и созвать известную Пражскую конференцию, создать на ней новый ЦК, куда Ленин включил и двух плехановцев, но без ведома самого Плеханова.

В марте 1910 г. сменился председатель Третьей Думы — вместо ушедшего Хомякова был избран лидер октябристов А.И.Гучков, мало подходящий на такой пост. Человек крайне эмоциональный с повадками рыцаря (у него было несколько дуэлей) Гучков думал, что общаясь с царем как председатель Думы, он внушит царю свой идеал, именно, чтобы царь довольствовался титулом конституционного монарха. В этом заключался смысл его вступительной речи в Думе: ”Я убежденный сторонник конституционно-монархического строя. Вне форм конституционной монархии я не могу мыслить мирное развитие современной России. Мы часто жалуемся на внешние препятствия, тормозящие нашу работу… Мы не должны закрывать на них глаза: с ними придется нам считаться, а, может быть, придется и сосчитаться". Последнее, явно угрожающее слово было произнесено по адресу царя и его премьера Столыпина. Обострились отношения как думского большинства, так и Столыпина с нерусскими народами. Началось с того, что в Государственный Совет был внесен проект, согласно которому должно было быть сокращено в нем представительство поляков из западного края и увеличено там за их счет русское представительство. Против такого предложения выступил даже бывший обер-прокурор Синода князь А.Д.Оболенский с очень любопытным мотивом: "Основное начало нашей государственности заключается в том, что в Российской монархии есть русский царь, перед которым все народы и все племена равны. Государь император выше партий, национальностей, групп и сословий. Он может спокойно сказать: "Мои поляки, мои армяне, мои евреи, мои финляндцы". (Иначе думал такой русский писатель как Андрей Белый: "Вы посмотрите, — писал он в "Весах" 1909 г., — на списки сотрудников газет и журналов в России: кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите сплошь имена евреев, терроризирующих всякую попытку обогатить русский язык"). Столыпин, однако, в национальном вопросе высказался в пользу усиления принципа русского национализма, что было подтверждено принятием другого закона, согласно которому финский сейм лишался своих законодательных функций, за ним сохранялся только совещательный голос. Когда при обсуждении Западного проекта в Думе поляки обвинили Столыпина, что он мстит им, премьер ответил: "В политике нет мести, но есть последствия". Проект был принят. Зато другой проект Столыпина, одобренный Думой — распространить земство на Западный Край, но выборы производить по национальным куриям, что было опять таки направлено против большого влияния там поляков, — был отвергнут как раз исключительно и только правым Государственным Советом, чтобы ударить лично по Столыпину. Столыпин посчитал этот поступок "реакционным заговором" против него. 5 марта 1911 г. Столыпин доложил царю о своем решении подать в отставку. Царь, не желая отпустить Столыпина, спросил — при каких условиях он согласен остаться на посту? Столыпин предложил прервать сессии палат, с тем, чтобы во время их перерыва провести закон о Западном земстве в порядке ст. 87 Основных законов, а также выслать из столицы на некоторое время главных интриганов из Государственного Совета (Дурново, Трепова, князя Ширинского-Шихматова и других). Царь так и поступил. Но тогда взбунтовалась сама Дума, что одобренный ею проект приняли, нарушив Основные законы. Председатель Думы, горячий сторонник этого закона, немедленно подал в отставку. Царь поссорился с Государственным Советом, опорой монархии, сослав его лидеров, царь поссорился и с лояльной к нему Думой, что принял ее проект путем нового "государственного переворота". "Так играть законом нельзя" — таково было общее настроение в обеих палатах, по выражению одного историка. Один из сторонников Столыпина писал: "Столыпин решился взять рекорд глупости". Милюков издевательски спрашивал: "Как будут сконфужены заграничные газеты, когда узнают, что наших членов Верхней Палаты за выраженное ими мнение не только подвергают дисциплинарной ответственности, как чиновников, но и отечески карают как холопов". Прогрессист Львов кончил свою речь примером: "Когда Карамзина спросили об Аракчееве, он ответил: "священным именем Монарха играет временщик". Ораторы обвиняли Столыпина, почему он не подумал над тем, как это глупо распускать Думу на два дня, чтобы принять закон. Лидер правых Марков нашел, что сам вопрос глупый, ибо Думу можно распускать "и на час, и через час”. Обвинение Столыпиным Государственного Совета в "реакционном заговоре" не нашло поддержки и в обществе. В апреле Столыпин должен был отвечать перед обеими палатами на запрос о происшедшем. На запрос в Государственном Совете он отвечал, что "чрезвычайные" обстоятельства потребовали применение ст. 87, добавив, что "Правительство не может признать, что Государственный Совет безошибочен и что в нем не может завязаться мертвый узел, который развязан может быть сверху. Хорош ли такой порядок я не знаю, но думаю, что он иногда политически необходим… Когда больной задыхается, ему необходимо вставить в горло трубочку". Государственный Совет признал ответ Столыпина неудовлетворительным. В ответе на запрос в Думе Столыпин иначе мотивировал свое поведение во время принятия закона, в надежде, что поскольку закон принят по думскому проекту, то Дума отнесется к нему с пониманием. Он сказал: "И как бы вы, господа, ни отнеслись к происшедшему, как бы придирчиво вы бы ни судили даже формы содеянного, я верю, я знаю, что многие из вас в глубине души признают, что 14 марта (дата принятия закона) случилось нечто, не нарушившее, а укрепившее права молодого русского представительства". Ответные речи думских ораторов были куда язвительнее, чем в благородном и высоко культурном Совете, состоявшем наполовину из назначенной царем бюрократической элиты в отставке (другая половина состояла из выборных от сословий и профессий). Наиболее яркую речь произнес лидер кадетов, сравнив Столыпина с незадачливым пастухом: "Когда такому пастуху говорят, смотри, стадо на овсе, он отвечает: — Это не наш овес, а соседский! Избавь нас Бог от таких пастухов… Председатель Совета министров еще может удержаться у власти, но это агония". И напомнил Столыпину его же слова: "В политике нет мести, но последствия есть. Эти последствия наступят, их не избегнуть". Увы, эти слова оказались трагипророческими, чего, конечно, не ожидал и сам оратор. 1 сентября 1911 г. на спектакле "Жизнь за царя" в Киевском городском театре, на котором присутствовал и царь, в антракте к Столыпину подошел молодой человек и в упор два раза выстрелил в него. 5 сентября Столыпин скончался. Столыпина похоронили в Киеве, согласно его завету: "Где меня убьют, пусть там меня и похоронят". Убийцей оказался эсер Дмитрий Богров. Трагедия Столыпина была трагедией самого царя, объяснимая несовершенством "Манифеста 17 октября". Манифест создал политическую структуру юридической аномалии. Провозглашенный этим актом правовой строй был логическим абсурдом, давшим конституцию при сохране самодержавия. Получилось "ни конституция, ни самодержавие", — вот в этом и подлинный источник трагедии.

Если консервативные и революционные силы, по разным мотивам и на разных уровнях, сумеют спровоцировать раскол на верхах государственной власти, то революция уже победила наполовину. Нечто подобное произошло за пять-шесть лет до февральской революции, когда события, связанные с именами эсера Богрова и Распутина, раскололи власть и общество. Истинная роль Богрова покрыта мраком неизвестности. Он был эсером, но он был и осведомителем полиции. Однако известен и другой факт: он сообщил одному из лидеров эсеров Е.Е.Лазареву, что хочет убить Столыпина, но условием ставит, чтобы партия эсеров после его казни официально объявила, что Столыпин убит Богровым по поручению эсеров. Такого обещания он не получил. На допросе Богров якобы признался, что мог бы легко убить и самого царя, когда царь накануне гулял по Купеческому саду, но этого не сделал, опасаясь еврейских погромов (его отец был богатым евреем, членом киевского дворянского клуба, сын Дмитрий кончил Петербургский университет, но записался в агенты охранки, по мнению некоторых историков, чтобы работать там в интересах революции). Накануне приезда царя в Киев Богров сообщил Киевской охранке, что против царя готовится покушение и что он знает в лицо террористов. Это, вероятно, послужило основанием тому, что начальник Киевской охранки полковник Кулябко вручил ему специальный пропуск в места, которые посетит царь, чтобы "охранять" того от террористов. Отсюда и пошла молва — Столыпина убила сама охранка руками собственного агента. Решающее значение имело не эта молва, а политические последствия убийства Столыпина: они раскололи верхи власти и подбодрили силы революции. Внесли они раскол и в Государственную Думу. Гучков прямо намекал, что Столыпина убила "банда" из правящего слоя. В речи от 15 октября 1911 г. Гучков сказал: "Для этой банды существуют только соображения личной карьеры и интересы личного благополучия… Это были крупные бандиты, но с подкладкой мелких мошенников… Власть в плену у своих слуг — и каких слуг!" Общественность вне Думы тоже была такого же мнения, она настолько не доверяла власти, что потребовала от нее допустить на казнь Богрова свидетелей со стороны, чтобы убедиться, что Богрова не подменили другим лицом.

События связанные с Распутиным, — это бомба замедленного действия, подложенная под самый фундамент дома Романовых. Этот мужик из Тобольской губернии вне сомнения был незаурядным проходимцем, если уж сам царь говорил о нем то, чего никогда не говорил о своих учителях, министрах и губернаторах: Распутин произвел на него "глубокое впечатление", а царица называла его "Божьим человеком". Впервые он появился в высших кругах Петербурга и во Дворце еще в 1906 г. И сразу продемонстрировал свою неподдельную "чистую веру", как выражался царь, и заодно свои "чудотворные силы", чем была покорена царица. Как известно, цесаревич Алексей Николаевич страдал наследственной болезнью — гемофилией (это болезнь крови, не способной к свертыванию при ранении). Лучшие светила медицинского мира не смогли помочь, а вот старец умел "заговорить" кровь и остановить ее. Надо понять царицу-мать, которая хотела спасти горячо любимого сына от этого страшного недуга. Однако русский шаман был человеком с двойным дном — он любил церковь, но еще больше любил кабак. Участились скандалы. Пошли интриги. Царь сослал его к себе на родину. Оттуда он совершил паломничество в Святые места в Иерусалим, и, очистившись там от грехов, вновь появился в Петербурге с претензией быть "советником" царя и царицы, оказывая, видимо, какое-то влияние на них в делах государственных, вплоть до смены министров, но по-прежнему не забывая и о попойках, куда его часто вовлекали сами интриганы. Отсюда Распутин вновь стал центральной фигурой в русской имперской политике. Все, кто был не доволен царицей и правительством, били по Распутину. Тот же Гучков заявлял с трибуны Третьей Думы: "Хочется говорить, хочется кричать, что церковь в опасности и в опасности государство. Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия — в центре этой драмы — загадочная трагикомическая фигура, точно выходец из того света или пережиток темноты веков, странная фигура XX столетия. Какими путями этот человек достиг центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются высшие носители государственной и церковной власти? Вдумайтесь только, кто хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собою и смену направления, и смену лиц, падение одних, возвышения других?” Его ответ на этот вопрос был однозначен: Распутин! "Система гниет на корню", — эти тоже его слова, но уже по другому поводу.

Духовные гены, впитавшиеся в сознание человека с материнским молоком, оседают там надолго, а у фанатиков они вообще неистребимы. Последний русский царь был фанатиком многовекового убеждения: абсолютная власть русского царя, помазанника Божия, непоколебима. В этом духе его воспитали родители в детстве, в этом же духе его воспитал К.П.По-бедоносцев в юности. В ответ на убийство своего отца, великого реформатора Александра II, Александр III в Манифесте от 29 апреля 1881 г., косвенно критикуя реформы отца, сообщил народу, что никакого ослабления самодержавной власти не будет. Эту волю своего отца Николай II повторил в своей знаменитой речи перед земскими делегациями 17 января 1895 г.: "Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтами об участии представителей земств в делах внутреннего управления; пусть все знают…, что я буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный родитель".

Это и понятно. Через год его учитель К.Победо-носцев издал "Московский сборник", который стал настольной книгой молодого царя. Основа основ государственного права в этом сборнике выражена в тезисе: парламентская демократия — "великая ложь нашего времени". В этом убеждении царь взошел на престол и в этом же убеждении он сошел в могилу. Подавлять восстания и наказывать террористов — это было его легитимным правом, но, подавляя экономические забастовки и стреляя в мирных и безоружных демонстрантов, он расшатывал собственный трон и убивал веру народа в мудрость самодержавной власти куда больше, чем это могли делать самые ярые его враги. Ни один разумный наблюдатель, будь он даже убежденным монархистом, не может ни понять, ни объяснить, почему царь решил повторить через семь лет кровавую расправу 9 января 1905 г. в далекой глуши Восточной Сибири — на золотых приисках русско-английского акционерного общества "Лензолото" на реке Лена, в двух тысячах верст от железной дороги. Там забастовали в конце февраля 1912 г. около шести тысяч рабочих. Они требовали 8-часового рабо-чьего дня, повышения зарплаты, улучшения снабжения. Поводом для забастовки была продажа гнилого мяса. Когда в начале апреля был арестован весь стачечный комитет, рабочие устроили мирную демонстрацию с требованием освобождения арестованных. Жандармские войска открыли огонь по демонстрантам. Было убито 270 человек и ранено 250 человек. Среди солдат ни убитых, ни раненых не было, что доказывает, что стреляли в безоружных и мирных людей. На возмущенный запрос в Думе об этом расстреле как со стороны левых, так даже и со стороны крайне правых, министр внутренних дел царя Макаров выступил с ответом, которым обессмертил свое имя в русской истории: "Так было и так будет!" Расстрел мирной, безоружной демонстрации ленских шахтеров и вызывающее заявление министра, что он полон решимости продолжать практику таких расстрелов и дальше, оправдывая это тем, что "когда, потерявшая рассудок, под влиянием злостной агитации, толпа набрасывается на войско, тогда войску не остается ничего делать, как стрелять", — вызвало в русском обществе всеобщее негодование. Нельзя было дать левым партиям лучшего горючего, как этот расстрел, чтобы они начали раздувать пожар новой революции по примеру революции 1905 года после петербургского расстрела. В ответ на Ленский расстрел по стране в апреле и первого мая пошла волна новых политических забастовок. Ленин утверждал, что Россия отныне вступает в фазу второй революции. В статье "Революционный подъем" он писал: "Грандиозная майская забастовка всероссийского пролетариата и связанные с ней уличные демонстрации, революционные прокламации и революционные речи перед толпами рабочих ясно показали, что Россия вступила в полосу революционного подъема". Если Ленин был оптимистом в видах на новую революцию, то умнейшие из представителей правящей бюрократии были полны пессимизма, размышляя о перспективах существующего режима. Причины такого пессимизма обосновал 29 января 1914 г. в своем выступлении в Государственном Совете барон Р.Р.Розен:

"Русский народ еще свято хранит культ царя и царской власти. Только в этом, как учит история, Россия всегда, в конце концов, находила свое спасение. Но разлад между правительством и обществом обостряется все более… Господа, я думаю, едва ли найдется в России мыслящий человек, который не чувствовал бы инстинктивно, что мы, выражаясь языком моряков, дрейфим, относимся ветром и течением к опасному берегу, о который наш государственный корабль рискует разбиться, если мы не решимся своевременно положить руль на борт и лечь на курс ясный и определенный".

"Опасный берег" в устах барона — это синоним той же ленинской второй революции. Если такая революция была отсрочена, то в силу общенациональной трагедии: Германия объявила 19 июля 1914 г. войну России.

Русское общество встретило войну с большим патриотическим подъемом. Повсюду начались многотысячные манифестации в знак единения народа с царем. Огромная масса народа двинулась на второй день войны 20 июля на площадь перед резиденцией царя, перед Зимним дворцом, а когда царь вышел на балкон, то все опустились на колени. Толпа кричала "ура", пела народный гимн, выкрикивались лозунги "Да здравствует русская армия!" Это было такое зрелище, какого царь не видел со времен русско-японской войны. Такой бурный и неподдельный патриотизм подданных еще более укрепил веру царя в свои собственные слова, которые он произнес перед высшим командным составом армии и флота: "Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятель не уйдет с земли нашей". Поэты предсказывали триумфальный марш русских солдат на Берлин. Федор Сологуб писал: "Прежде чем весна откроется — лоно влажное долин, будет нашими взят заносчивый Берлин". Игорь Северянин выражался еще более энергично: "Германия, не забывайся. Ах, не тебя ли строил Бисмарк — но это тяжкое величье — солдату русскому на высморк".

Но загадочна и непостижима Русь, изменчив ее характер, буйны ее страсти. Она одинаково не переносит ни триумфа победы, ни тяжести поражения! Все это сказалось в русской армии, когда война приняла неблагоприятный оборот. Всем известно, что русский человек — выдающийся солдат: при наступлении он не признает никаких препятствий, но в отступлений он не знает, когда остановиться. В последнем случае ни тюрьма, ни смертная казнь, как наказание, ему не страшны. Когда обозначились первые серьезные поражения на фронте, русская армия оказалась весьма восприимчивой к антивоенной и революционной пропаганде. Вчерашний пламенный патриот, энтузиаст "культа царя" и верующий христианин легко бросается в другую крайность — поносить и Бога и царя: "Тюрьмы и церкви сравняем с землей" — поется в одной революционной песне большевизированно й толпы эпохи революции.

Первоначальные успехи русской армии: занятие Галиции, Буковины и части Восточной Пруссии — оказались кратковремеными. Контрнаступление врага понудило оставить не только все завоеванное, но отдать также Варшаву, Брест. Немцы и австрийцы вторглись и на русскую территорию. Чтобы остановить врага и выправить общее положение на фронте в августе 1915 г., сам царь стал Верховным Главнокомандующим, освободив от этой должности своего дядю великого князя Николая Николаевича. Катастрофическое положение на фронте вскрывает записка военноморской комиссии IV Государственной Думы, поданной на имя царя. В ней говорилось:

"Мы узнали, что доблестная наша армия, истекая кровью и потеряв уже свыше четырех миллионов убитыми, раненными и пленными, не только отступает, но, может быть, будет, еще отступать… Со стесненным сердцем узнали мы, Государь, о том, что свыше 1.200.000 русских воинов находится в плену у врага". Автор — монархист, приводя эти цифры, комментирует: "Данные эти не были преувеличены. В действительности, общие потери русской армии к моменту принятия командования Государем, превышали четыре миллиона воинов. Число пленных на самом деле достигло 1.600.000 человек. За четыре месяца отступления армия теряла убитыми и раненными около 300.000, а пленными до 200.000 человек в месяц" (Ольденбург, стр.561).

Говорят, что у победы много отцов, а поражение — круглая сирота. Так было и здесь. Начали искать не столько виновников поражения, сколько "козлов отпущения". Верноподаннейших русских немцев начали в измене, евреев — обвинять в подстрекательстве к революции, военного министра генерала Сухомлинова открыто называли в Думе "злодеем" и "изменником" за недостатки боеприпасов для фронта. (Сухомлинов: "Я, может быть, дурак, но я не изменник"). Его арестовали. (Черчилль о Сухомлинове писал в своей книге о войне: "Пять лет он трудился над улучшением русской армии… Бесспорно, он был козлом отпущения"), а жандармского полковника Мясоедова, которому он поручил надзор за офицерами, обвинили в прямом шпионаже в пользу Германии и расстреляли, хотя потом выяснилось, что он не был виноват. Даже дошли до того, что стали подозревать самого царя, его супругу, что находясь под влиянием проходимца Григория Распутина, якобы готовят сепаратный мир с Германией. Министерская чехарда (за время войны правительство менялось семь раз) давала повод утверждать, что министров меняет не царь, а Распутин.

Петроград (Петербург в начале войны быстро переименовали, чтобы заменить в нем немецкий корень "бург", хотя есть историки, которые утверждают, что "бург" был взят Петром у голландцев) жил не внешней войной, а войной внутри страны: интригами, слухами, провокациями, разоблачениями наверху, которые создавали благодарную почву для анархии внизу. Даже октябрист Гучков, в лояльности которого к царю в рамках "Манифеста 17 октября" не может быть никакого сомнения, критиковал кабинет Штюр-мера за бездеятельность, и самого Штюрмера за возможное предательство из-за немецкого происхождения. Он утверждал в письме к начальнику Штаба Ставки Верховного Главнокомандования генералу М.В.Алексееву: "Власть гниет на корню… Ведь нельзя же ожидать исправных путей сообщения в заведовании г. Трепова, хорошей работы нашей промышленности на попечении князя Шаховского, процветания нашего сельского хозяйства и правильной постановки продовольственного дела в руках графа Бобринского… Ведь эта власть возглавляется г. Штюрмером, у которого (и в армии и в народе) прочная репутация, если не готового уже предателя, то готового предать". Кадет профессор ПН.Милюков был согласен с Гучковым: "Надо сосредоточить напор на Штюрмере", вся вина которого в том, что у него немецкая фамилия, и поэтому он не может не желать сепаратного мира с Германией, да еще он ставленник Распутина, который еще в начале войны писал царю из родной Сибири: царь должен немедленно заключить мир, иначе погибнет царь и вся его династия. В избранной в 1912 г. Четвертой Думе преобладали правоцентристские партии. Вот ее состав: всех депутатов 442, националисты и умеренно-правые — 120, октябристы — 98, правые — 65, кадеты — 59, прогрессисты — 48, нерусские группы — польско-литовско-белорусская группа, польское коло, мусульмане — 21, с.-д. — 13 (7 меньшевиков и 6 большевиков, среди которых был и провокатор Малиновский). Обе социал-демократические фракции в Думе — "семерка" и "шестерка" — голосовали против военных кредитов. Большевистская фракция из-за манифеста Ленина за поражение России в войне, была сослана в Сибирь. Из социалистов остались в Думе меньшевики во главе с Чхеидзе и "трудовики", которых возглавил А.Ф.Керенский. Под влиянием военных поражений началось явное полевение не только октябристов и кадетов, но и части националистов. Летом 1915 г. возникла идея создания "Прогрессивного блока". В "блок" вошли восемь фракций, главные из них — левые октябристы, прогрессисты, кадеты. Всего 300 депутатов из 442. Программа "блока" вкратце: "война до победного конца", для чего необходимо "единение между властью и обществом". Отсюда главное требование "блока": создание "правительства общественного доверия", ответственного перед Думой, а не перед царем. К такому разумному требованию царь был глух и нем, хотя он и говорил, что будут какие-то реформы, но только после победы над противником. Теперь ясно, что царь поступил бы разумно как в интересах ведения войны, так и ради сохранения своего трона, да и самой династии, если бы он, пользуясь предложением "блока" (который ничего другого не хотел, как превратить Думу в парламент английского типа), уступил "блоку" и возложил ответственность за ведение войны целиком на Думу.

На открытии очередной сессии Думы 9 февраля 1916 г. царь обратился к депутатам Думы с приветственной речью, которая вселяла надежду о том, что царь пойдет навстречу требованиям "Прогрессивного блока". Под впечатлением этого председатель Думы М.В.Родзянко даже обратился лично к царю, сказав: "Ваше Величество, воспользуйтесь этим светлым моментом и объявите здесь же, что даете ответственное министерство". На что царь ответил уклончиво: "Об этом я еще подумаю". Царь трагически долго думал и не до чего спасительного не додумался, а что касается Думы, то в народе говорили: "Дума думать не успела, революция приспела!" Общее положение в настроениях различных социальных групп общества к концу 1916 г. монархист историк С.Ольденбург рисует так:

"Осенью 1916 г. в России царила смутная тревога… решающей чертой положения была усталость от войны, стихийно родившаяся в широких массах. Страх перед голодом, скорбь по огромным потерям, безнадежное ощущение "войне не видно конца", все это создавало у людей, далеких от всякой политики, растущее раздражение против власти, которая эту войну вела. В рабочей среде, в кругах полуинтеллигенции, где социалистические течения были сильны еще до войны, их влияние чрезвычайно возросло; в столичных заводах получила преобладание партия социал-демократов-большевиков. Армия, в которой уже почти не оставалось старых кадров, держалась не традицией, а тенью традиции… Общество, вплоть до высших слоев, с самоубийственным рвением работало над разрушением веры в Царскую власть… Та среда, которая всегда была политически наиболее активной, была охвачена страстным желанием добиться перемены строя… Общей очередной задачей была смена власти…"

Движение за смену царя возглавил сам правый ли дер октябристов Гучков. В своих показаниях в Вер ховной следственной Комиссии Временного прави тельства от 3 августа 1917 г. Гучков заявил:

"К вопросу об отречении Государя я стал ближе не только в дни переворота, но задолго до этого… Я и мои друзья искали выхода из положения… Выхода найти нельзя, что надо идти решительно и круто, идти в сторону смены носителя Верховной власти. На Государе и Государыне и тех, кто неразрывно с ними был связан, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойство их характеров не давало никакой надежды ввести их в здоровую политическую комбинацию; из всего этого для меня было ясно, что Государь должен покинуть престол".

Когда в ноябре 1916 г. открылось заседание Четвертой Думы, представители социалистических партий — А.Ф.Керенский и Н.С.Чхеидзе, как и представители "блока” Б.В.Шидловский и ПН.Милюков — подвергли деятельность правительства и его премьера Штюрмера критике небывалой до сих пор остроты. Милюков даже считал, что свержение правительства равнозначно победе в войне. Речь он кончил словами: "Именно во время войны и во имя войны мы боремся с правительством… Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством… Но все частные причины сводятся к одной общей: к неспособности данного состава правительства. Это наше главное зло, победа над которым равносильна выигрышу всей кампании…". Зло воплощает в себе, по Милюкову, тот же склонный к измене немец Штюрмер в союзе с самой царицей, тоже немкой, Александрой Федоровной. Милюков приводил многочисленные цитаты из немецкой прессы, в которых не было никаких фактов "измены", кроме сплетен, общих мест, голословных утверждений, что вокруг царицы, якобы образовалась группа "сепаратного мира" или что "пан-славянское" правительство возглавляет опять таки немец Штюрмер. В.Л.Бурцев заметил, что "речь Милюкова историческая, но вся она построена на лжи". Царица нашла нужным зафиксировать в "Дневнике" свое отношение к речи Милюкова о Штюрмере: "Бедный старик, как подло о нем и с ним говорят… Так как он играет роль красной тряпки в этом сумасшедшем доме, лучше ему на время исчезнуть". 11 ноября газеты сообщили, что Б.В.Штюрмер уволен с поста премьера. На его место был назначен А.Ф.Трепов. 19 ноября Трепов выступил со своей правительственной декларацией перед Думой, в которой он выразил желание сотрудничать с ней. Однако, ораторы почти всех фракций встретили декларацию нового премьера с глубоким недоверием. От имени эсеров Керенский выразил недоверие не только правительству, но и самой Думе: "Мы остаемся на посту верными служителями народа и говорим: страна гибнет и в Думе больше нет спасения". Это повторил от меньшевиков Чхеидзе: "Народ, которого здесь не видно, имеет свое мнение о происходящих событиях. Я предостерегаю вас, что это мнение не только против власти, но и против вас", — сказал он обращаясь к самой Думе. Представители "блока" также резко критиковали Трепова, как и его предшественника: "Тот же Штюрмер, но только более ласковый", — сказал один из его ораторов о Трепове. Отличился и Пуришкевич, на этот раз уже против правительства и даже косвенно против царя, сделав темой своего выступления Распутина. Он требовал от министров "отправиться в Ставку, пасть к ногам царя и умолять его избавить Россию от Распутина". Действительно, как бы в согласии с Пуришкевичем, 22 ноября Дума потребовала, чтобы страна была избавлена от "влияния темных сил", то есть от Распутина и его покровителей, и возобновила свое старое требование: государством должен править кабинет, опирающийся на думское большинство и пользующийся доверием общества. В этих условиях, когда наверху власти обозначился явный политический кризис под влиянием военных поражений и разгула "темных сил", когда царь не может выиграть войну, и народ не хочет воевать, когда все политические партии России отвергают "сепаратный мир" — правые партии и "блок", чтобы получить Константинополь и проливы, левые социалистические партии от эсеров и меньшевиков до большевиков, чтобы конец войны не задушил нарастающую революционную ситуацию, — вот в этих условиях германская дипломатия сделала умнейший шахматный ход: 29 ноября германский канцлер на заседании Рейхстага заявил, что Германия готова начать переговоры о мире. Это был последний шанс царя спасти свой трон и страну от революции. Он им не воспользовался. "Верность” союзникам сделалась догмой, лозунг "война до победного конца" — верой. Свою единственную опору — армию, которая решительно не верила в собственную победу, царь в приказе 12 декабря 1916 г. наставлял, что для России не наступило время для заключения мира, ибо "враг еще не изгнан из захваченных им областей", Россия еще не достигла поставленных ею задач — "обладанием Царьградом и проливами", "будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе".

Погромная речь Пуришкевича против Распутина оказалась не простой угрозой — 17 декабря 1916 г. князь Ф.Ф.Юсупов при ближайшем участии Пуришкевича и при моральном участии некоторых великих князей убил Распутина, чтобы спасти династию. Кризис верховной власти принял зловещие очертания. Выстрел прозвучал, исторически и символически, как выстрел в сердце самой династии. Наступающий новый 1917 год угрожал быть последним годом ее трехсотлетнего существования. Поставленный в известность царицей об исчезновении Распутина, царь 19 декабря вернулся из Могилевской ставки в столицу. Непосредственные участники убийства были взяты под домашний арест, а моральных участников — четырех великих князей — выслали из Петрограда. Премьера Трепова царь уволил со всеми министрами, кроме преданного ему, но ненавистного Думе Протопопова. Царь назначил премьером последнего правительства старика князя Н.Д.Голицына, единственным достоинством которого считали его абсолютную веру в царя. Такими же были и новые министры. Страна и Дума левели, а царь и правительство правели. Никакой концепции или политической программы, как выйти из последнего рокового кризиса, ни у царя, ни у нового правительства, разумеется, не было.

В последние дни декабря 1916 г. послы союзников — французский посол Палеолог и английский посол Бьюкенен, по поручению своих правительств, решили, в интересах успешного ведения войны, повлиять на царя в сторону принятия программы "Прогрессивного блока". Царь холодно отчитал послов за непрошенные советы. История, как и мемуары послов, сохранили нам результаты их аудиенции у царя. Первым посетил царя 25 декабря французский посол, но когда он начал говорить о тяжелых внутренних делах России, о брожении "лучших умов" в столице, то царь резко прервал его вопросом; "А что делается с вашим приятелем Фердинандом Болгарским?”, — не суй, мол, свой нос в русские дела. Через пять дней, 30 декабря, английский посол, в надежде на лучший прием, попросил царя разрешить ему изложить свой взгляд по вопросу, как выиграть войну. Посол изложил царю программу "блока" насчет необходимости создать правительство "доверия народа", чтобы заодно парализовать и "германские интриги", на что царь ответил вопросом: "А не так ли обстоит дело, что моему народу следовало бы заслужить мое доверие?" — и не дав послу досказать, царь встал со словами: "До свидания, господин посол!". Английский джентельмен несолоно хлебавши смылся восвояси. Отвергнув спасительный совет союзников и их трезвых наблюдателей, царь сделал еще один шаг навстречу катастрофе: союзников он толкнул в лагерь заговорщиков из "Прогрессивного блока". Вот это было победой не мнимой, а действительной "немецкой партии" — победой стратегии Парвуса!

Дума возобновила свою сессию 14 февраля 1917 г. Представители "блока" повторили еще и еще раз: только ответственное перед Думой министерство может спасти Россию от революции. Керенский от имени социалистических партий, обращаясь к Думе, сказал в речи от 15 февраля 1917 г.: — "Величайшая ошибка — искать всюду и везде изменников, немецких агентов… У вас есть более сильный враг, чем немецкое влияние — это царская власть". Обращаясь специально к "блоку", Керенский заметил: "Если, господа, у вас нет воли к действиям, тогда не нужно говорить слишком ответственных и слишком тяжких слов. Вы, ставя диагноз болезни страны, считаете, что ваше дело исполнено… Вас, господа, объединяют идеи империалистических захватов, вы — одинаково с властью — мегаломания". Керенский несколько завуалированно пророчил, что если "блок" не перейдет от слов к делу, то это сделает сам народ. В эти дни, за десять дней до февральской революции, пророком мог быть каждый, но, увы, не сам царь. После "все-подданейшего доклада" царю от 10 февраля 1917 г. Родзянко сказал ему: "Я Вас предупреждаю, что не пройдет и трех недель, как вспыхнет революция, которая Вас сметет". Царь: "Откуда Вы это берете? Бог даст…" Родзянко: "Бог ничего не даст. Будет революция". Что произошло дальше, летописцы и наблюдатели событий рисуют следующим образом; "Царь уехал в Ставку 22 февраля. Ничто, казалось, не предвещало грозы. Правда, на заводах происходило брожение… В хвостах у лавок толпа проявляла озлобленное настроение, но в этом не было ничего особенного… В Думе тянулись прения по продовольственному вопросу. Скобелев и Керенский грозили грядущей революцией… Газеты, придавленные военной цензурой, были пусты… Стояли сильные морозы… На фронте было затишье. И правительство и оппозиция знали, что спокойствие это ничего общего не имеет с благополучием. Тишина всех обманывала… В четверг 23 февраля с утра в Петрограде началась забастовка на заводах. И сразу приняла форму уличных народных волнений, вследствие того, что у лавок не хватало хлеба… К 25 февраля забастовка стала всеобщей… В толпе появились красные флаги, слышались крики: "Долой войну! Дайте хлеба! Долой самодержавие". Рабочие пели революционную марсельезу… На Обуховском заводе рабочие вышли на улицу с лозунгами: "Долой самодержавие, да здравствует демократическая республика"… Власть повторила роковую ошибку всех властей предреволюционного времени. Она не уловила момента, когда народное движение переходит в революцию, восстание… От войск не требовали стрельбы по толпе и войска не расположены были стрелять… Создалось прочное убеждение в народе, что войска с ними, и что стрелять они ни в каком случае не будут, что полиции они не союзники, а враги… 25 февраля полицейский пристав Крылов во главе отряда донских казаков ворвался в толпу и, вырвав уже красный флаг, хотел было повернуть назад, но толпа зарубила его насмерть собственной шашкой. Казаки его не поддержали"… (Д.С.Заславский и Вл. А.Канто-рович "Хроника февральской революции", Петроград, 1924 г.). Так началась февральская революция.

По требованию думского большинства кабинет Голицына потребовал у министра внутренних дел Протопопова, чтобы он вышел в отставку, на что тот выдвинул контртребование: распустить Думу. Тем временем получили от царя телеграмму: "Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки". Телеграмма не произвела впечатление даже на Протопопова и командующего войсками округа генерала Хабалова. Когда на улицах началась стрельба, председатель Думы Родзянко телеграфировал царю:

"Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца".

Весь день Родзянко тщетно пытался найти в правительстве влиятельных лиц, еще трезво мыслящих, но таких не оказалось. Вернувшись поздно вечером домой, Родзянко нашел на своем рабочем столе следующий ответ царя: "Повелеваем: занятия Государственной Думы и Государственного Совета прервать 26 февраля сего года и возобновить не позднее апреля 1917 г… Николай".

Керенский потребовал немедленно собрать Думу, чтобы взять власть на себя, но ни октябристы, ни кадеты, ни "блок" в целом на это не согласились. Перешедший на сторону "блока", Шульгин не разделял оптимизм Родзянко, что "правительство народного доверия" остановит начавшуюся революцию. Говоря о настроениях в "блоке", он писал впоследствии: "Я чувствовал их, моих товарищей по "блоку". Мы были рождены, чтобы под крылышком власти хвалить или порицать. Мы способны были в крайнем случае, безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи… но под условием, чтобы Императорский караул охранял нас. Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала, — у нас кружилась голова и немело сердце".

Однако председатель Думы, один из лидеров "блока" — Родзянко все еще надеялся на чудо спасения "Императорским караулом", поэтому он послал вторую телеграмму царю, еще более отчаянную, чем первая: "Положение ухудшается. Надо принять немедленные меры, ибо завтра будет поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии". Это было 27 февраля. В тот же день был создан и Петроградский Совет рабочих депутатов во главе с председателем Чхеидзе и вице-председателем Керенским.

28 февраля 1917 г. революция в Петрограде победила. Воинские части — наземные и морские — подчинялись только указаниям, исходящим от Временного думского комитета, организованного в ответ на роспуск Думы для сношений с властью. Поскольку никакой власти в столице не было, то сам Думский комитет, вопреки своей воле, стал номинальной властью, тогда как Совет рабочих сделался — фактической властью. Думскому комитету и Петроградскому Совету власть навязали сам народ и гарнизон столицы, которые не признавали иных распоряжений, кроме Думского комитета и Петроградского Совета. Царь собирался поступить с мятежниками в Петрограде так, как он обычно действовал в подобной ситуации. Он послал генерала Иванова с отрядом отборных частей из георгиевских кавалеров на Петроград с приказом навести там порядок, но его не пропустили восставшие железнодорожники даже на подступы к столице. Телеграфные и телефонные связи тоже допускались только по разрешению Думского комитета и Петроградского Совета. Царь хотел добраться к семье, ближе к столице, но его поезду тоже не дали хода дальше Пскова. Запрошенные начальником штаба Ставки Алексеевым командующие на фронтах генералы советовали царю отречься от престола в пользу сына.

2 марта царь занес в свой дневник известные слова: "Кругом измена, трусость и обман". Все-таки нашлись два генерала, которые ему не изменили, и то не русские патриоты, а подозрительные "нацмены": генерал Келлер и генерал Хан Нахчиванский. 2 марта к царю в Псков прибыли Гучков и Шульгин от имени Думского комитета, чтобы уговорить царя отречься от престола в пользу сына, но уговаривать царя не пришлось. К их удивлению царь отрекся от престола за себя и за сына в пользу великого князя Михаила Александровича, который отказался принять престол. До отречения царь подписал три важных назначения: князь Львов из "прогрессистов" был назначен премьером, великий князь Николай Николаевич Верховным главнокомандующим, генерал Корнилов командующим Петроградским военным округом.

Отречение царя запоздало буквально на пару дней, чтобы оно могло спасти династию. В больших политических битвах только тот лидер имеет шансы на выигрыш, кто, образно выражаясь, умеет прислушиваться к звону исторических часов: 27 февраля был последний звонок к отходу поезда второй русской революции, когда еще можно было бы посадить в его "салон-вагон" царского наследника. Но через два дня уже было поздно: поезд великой русской революции похлеще гоголевской тройки мчался в бездонную пропасть на бешенной скорости. "Но где был царизм?" — спрашивал Н.Суханов и сам же отвечал: "Его не было. Он развалился одним духом. Строился три века, а сгинул в три дня". Трагедия русского царя, кроме всех других причин, исследованных историками, вытекала также из отсутствия у царя таких личных качеств, которые даются не воспитанием и образованием, а природой: царь был лишен инстинкта самосохранения и интуиции предвидения. Зато природа щедро наделила его другими качествами, благородными в человеческом общежитии, но не высоко котирующемся на большой политической бирже: искренностью, честностью, прямотой, верностью долгу и верой в Божью волю. Что касается слабохарактерности последнего русского царя, то это, по всей вероятности, укоренившаяся историческая легенда о нем, человеке, который органически не был способен на компромиссы с собственной совестью даже для спасения трона. Когда он отрекся от трона за себя и сына, он мог бы искать убежище вне России, хотя бы в Англии, где на троне сидел его кузен, но он туда не очень стремился, да и английское правительство мало было озабоченно его судьбой. Все царство Николая II было царством "упущенных возможностей". Самое большое упущение царя, приведшее его к гибели и гибели исторической России, — было то, что он не повиновался воле думского большинства и не открыл России путь к парламентской монархии. Самая же его роковая ошибка — это то, что он не угадал в Ленине и его большевизме могильщика национальной России. Даже будучи в плену у советского правительства, он не понимал с кем имеет дело. Об этом свидетельствует одна его поразительная запись в "Дневнике", когда он во время тупика бреет-литовских переговоров, высказывает мысль, что советское правительство вынуждено будет теперь уйти от власти и вернуть ему трон. Видно, царь никогда не читал ни Ленина, ни о Ленине.

Глава VII. ПАРВУС — ИНТЕНДАНТ АРМИИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Любители пофилософствовать на исторические темы часто задают вопросы: "был ли Октябрь неизбежен?"; "был ли Ленин неизбежен?"; "был ли сам Сталин неизбежен?" Ответ надо искать во многих "если". Только исторические невежды или партийные догматики могут отрицать следующий тезис: если бы Временное правительство вышло из войны, немедленно созвало Учредительное собрание, конфисковало помещичью землю в пользу крестьян, сопровождая все это социальными реформами в пользу рабочих, октябрьский переворот 1917 г. просто не состоялся бы, пусть его возглавил не один, а сотни гениев типа Ленина. А вот Сталин был неизбежен, раз Ленин стал у власти. Кто утверждает обратное, хочет отвести от Ленина его политическую и идеологическую ответственность за сталинские злодеяния. Однако, проблема "был ли Ленин неизбежен" более основательно связана также и с "материальным базисом" Ленина, чем это кажется на первый взгляд. Даже при всех стратегических просчетах и тактических упущениях Временного правительства Ленин не имел никаких шансов захватить власть, если бы он не находился в негласном союзе с таким изобретательным в финансовых делах интендантом своей будущей армии Октябрьского переворота, как Парвус, который был умом с кайзером, но сердцем с Лениным. Расчеты Парвуса ясны: при материальной помощи кайзера убрать сначала царя, а потом Керенского, поставив во главе России Ленина, а при его политической помощи убрать кайзера и его союзников, чтобы проложить путь к мировой социалистической революции. Первая цель была достигнута и без Ленина, но чтобы достигнуть второй — нужен был Ленин.

Ленин хотел немедленно вернуться в Россию, перебирая разные варианты — законные и незаконные. Законный вариант — поехать через страны союзников России — через Францию и Англию, а там — морем. Однако, пока Милюков оставался министром иностранных дел, такой вариант отпадал (он охотно пускал эмигрантов "оборонцев", как Плеханов, но не пускал "пораженцев" — интернационалистов, как Ленин, Мартов, Троцкий). Оставался вариант "предательский", но реальный — вернуться в Россию через Германию и Швецию. Ленин остановился на этом варианте. Организовать такую поездку должны были три человека: швейцарский левый социалист Платтен, уполномоченный Ленина в Стокгольме Ганецкий и, стоящий за ним, его шеф Парвус. По поручению Ленина Ганецкий начал переговоры с Парвусом. Германия согласилась на пропуск через Германию только двух лиц — Ленина и Зиновьева. Чтобы практически организовать поездку, в Швейцарию был послан от Парвуса агент немцев Георг Скларц, который и прибыл в Цюрих. Ленин отверг план переброски в Россию только двух, да еще одних большевиков. Ленин, великолепно понимая, какие могут быть политические последствия поездки только одних лидеров большевистской партии, предложил организовать поездку лидеров всех социалистических групп русской эмиграции в Швейцарии — от большевиков до меньшевиков и эсеров включительно. Ленин поручил Зиновьеву отправить Ганецкому телеграмму следующего содержания: "Письмо отправлено. Дядя (то-есть Ленин) хочет знать более подробно. Официальный приезд только нескольких лиц — неприемлимо" ("Ленинский сборник” № 13). Агент Парвуса Георг Скларц испортил дело еще и тем, что приняв Ленина и Зиновьева за нищих эмигрантов, предложил им великодушно оплатить их проезд через Германию. Ленин тут же выставил эмиссара Парвуса. Парвус понял свою ошибку и, осудив оплошность своего посланца, направился в Берлин, чтобы обсудить ситуацию со своими шефами и заодно связаться с лидерами Германской социал-демократии, по прежнему скрывая от них свои связи с немецким правительством. Один из виднейших лидеров Германской социал-демократии Филипп Шей деман в своих мемуарах жаловался, что Парвус свою конспирацию с немецким правительством и Лениным тщательно скрывал от лидеров собственной партии, стоящей на позиции защиты Германии против России. Он писал: ”Я впоследствии узнал, что поездка Ленина и его друзей через Германию в Россию была организована доктором Гельфан-дом-Парвусом, который об этом информировал только нескольких лиц. Нам об этом ни слова не сказал". Земан и Шарлау пишут, что социал-демократические лидеры Германии, не зная всего этого, все таки "снабдили Парвуса письмом, в котором уполномочили его вести переговоры с русскими изгнанниками, то есть с Лениным и другими, официально от имени ЦК Германской социал-демократии". Когда Ленин благополучно прибыл в Стокгольм, Парвус, пользуясь этим письмом от германского ЦК, хотел лично встретиться с Лениным, но Ленин умно и предусмотрительно отказался от такой встречи, что не было, конечно, отказом от связей с "фирмой" Парвуса через других подставных лиц из большевиков, в первую очередь через "тройку" — Карла Радека, Воровского и Ганецкого. Эта "тройка" была объявлена Лениным "Заграничным бюро ЦК РСДРП" с местом пребывания в Стокгольме. Состоялась поистине историческая встреча 13 апреля 1917 г. между Парвусом и уполномоченным Ленина — Карлом Радеком, приехавшим в Стокгольм вместе с Лениным. Радек был поставлен Лениным во главе названного "Заграничного бюро ЦК". Радек, как австрийский подданный и социал-демократ, был вхож во все социалистические двери Европы. Встреча была продолжительная, но абсолютным секретом остался предмет встречи. Как иронизируют авторы "Купца революции", маловероятно, чтобы Парвус и Радек тратили свое время на обсуждение марксистской теории. Через пять дней, 18 апреля Парвус встретился с германским министром иностранных дел Циммерманом. Темой этой встречи мог быть только русский вопрос, ибо еще за десять дней до встречи Парвуса — Радека, а именно 3 апреля, немецкое правительство, по представлению того же Циммермана, ассигновало на революционную пропаганду в России пять миллионов марок, львиную долю которых Парвус хотел направить в большевистскую кассу. Названные авторы, утверждают: "Нет никакого сомнения, что Парвус доказывал Циммерману необходимость поддержки большевистской печати. Большевикам нужны деньги для расширения пропаганды мира в русском тылу, а также среди солдат на фронте". Что большая часть этих миллионов пошла на большевистскую печать показывают объективные факты. До приезда Ленина ЦК большевиков издавал ограниченным тиражом только одну "Правду", но с мая месяца начали регулярно выходить следующие большевистские газеты: "Социал-демократ" Московского комитета, "Солдатская правда", Кронштадтский "Голос правды", "Волна" Гельсингфорсского комитета, "Рабочий" Казанского комитета, "Уральская правда" Уральского областного комитета, "Звезда" Екатеринославского комитета, "Сибирская правда” Красноярского комитета, "Приволжская правда" Самарского комитета, "Юрьевская правда" Юрьевского комитета, "Голос" Киевского комитета, "Социал-демократ" Саратовского комитета, "Наша заря" Ростовско-Нахичеванского комитета, "Пролетарии" Харьковского комитета, "Кийр" на эстонском языке Северо-Балтийского комитета, "Тиеса" на литовском языке, "Спартак" — еженедельник областного бюро Московского комитета, "Зерно правды" — большевистский профсоюзный орган. Кроме того, ЦК большевиков купил за 260 тыс. рублей типографию и издательство "Прибой". Ленинской ориентации держалась и пронемецкая "Новая жизнь" Максима Горького, на которую Максим Горький деньги получал от названного выше лидера социал-демократической партии Шей демана через Ганец-кого. Всего ЦК большевиков издавал 41 газету. Большевистские газеты начали выходить также на грузинском, армянском, татарском, азербайджанском, польском, латышском языках. Чтобы выходила такая масса газет одной свободы слова было недостаточно, нужны были еще большие деньги.

Как развивались дела с финансированием большевистской пропаганды через "Заграничное бюро ЦК" авторы "Купца революции" рассказывают сухо и деловито:

"В Стокгольме Парвус большую часть своего времени проводил с лидерами Заграничной делегации ЦК большевистской партии. Похоже было, что он сам, как будто один из них. Это было единственное заграничное представительство ЦК, который в то время уже находился в Петрограде. Заграничная делегация (речь идет о "Заграничном бюро ЦК" — А.А.) так же была и пропагандным бюро, которое издавало два большевистских органа на немецком языке — "Вестник русской революции" и "Корреспонденции Правды". Заведовали этими изданиями Ганец-кий, Радек и Вацлав Боровский. Из них Радек был доминирующим. Кроме Парвуса Радек был связан с Гольдбергом, агентом депутата Германского Рейхстага Эрцбергера, а так же с Карлом Моором, швейцарским социалистом, который одновременно работал на Швейцарию, Австрию и Германию. Через этих людей Радек давал знать германскому правительству, что победа большевиков над Временным правительством вопрос только времени".

Авторы докопались и до материальных и дипломатических каналов, через которые шло финансирование большевистской революции. "Заграничная делегация ЦК" пользовалась услугами германского дипломатического аппарата в Скандинавии, а также каналами и связями с Петроградом через ту действительную торговую фирму, которую организовал в Копенгагене Парвус, сделав ее директором Ганецкого. О работе этой фирмы авторы пишут:

"Несомненно, что Парвус и Ганецкий могли и действительно вели с помощью Германии экспортную торговлю через Скандинавию с Россией. Этот экспорт германских товаров в Россию шел регулярно и в значительных количествах через фирму Парвуса-Ганецкого следующим образом: Парвус получал из Германии некоторые товары, такие как хирургические инструменты, медикаменты и химические продукты, в которых Россия очень нуждалась, а потом Ганецкий, как русский представитель, отправлял их в Россию. Но за эти товары они Германии ничего не платили, все полученные деньги от продажи германских товаров с первого же дня революции в России, были использованы, главным образом, для финансирования ленинской пропаганды в России".

Первыми русскими журналистами, которые выступили со статьями о связях ЦК большевиков с немецкими агентами были Г.Алексинский и знаменитый разоблачитель Азефа — Бурцев. Никто из социалистов во Временном правительстве и Совете не был заинтересован в разоблачении немецко-большевистских связей, ибо это угрожало разоблачениями еще большего круга "социалистов-интернационалистов". Однако, когда из открытых выступлений Алексинского, Бурцева, политкаторжанина Панкратова страна узнала об этих обвинениях, правительство и Совет вынуждены были реагировать, хотя и только после восстания большевиков 3–4 июля 1917 г… Тогда впервые официальные власти отважились обвинить большевистских лидеров в измене. Прежде чем привести официальные немецкие документы, остановимся на документах Временного правительства. 5 июля газета "Живое слово" опубликовала письмо Алексинского и Панкратова (эсер, просидел 14 лет в Петропавловской крепости), в котором сообщалось, что по данным министерства юстиции и военной разведки, Ленин и его ЦК сотрудничают с немцами. Там говорилось: "Ленину поручено всеми силами подорвать доверие русского народа к Временному правительству. Деньги на агитацию получаются через некого Свенсона, служащего в Стокгольме при германском посольстве… Согласно только что поступившим сведениям, доверенными лицами являются в Стокгольме большевик Яков Фюрстенберг под фамилией Ган едкий и Парвус (доктор Гельфанд), а в Петрограде большевик присяжный поверенный М.Ю.Козловский, родственница Ганецкого Суменсон, занимающаяся совместно с Ганецким спекуляцией и др. Козловский является главным получателем немецких денег, переводимых из Берлина через Дисконто-Гезельшафт на Стокгольм (Ниа-Банк), оттуда на Сибирский банк в Петрограде, где в настоящее время на его (Козловского) текущем счету свыше двух миллионов рублей. Военной цензурой установлен обмен телеграммами политического и коммерческого характера между германскими и большевистскими лидерами (Стокгольм-Петроград)".

Эта публикация, перепечатанная на следующий день всеми газетами, кроме большевистских, произвела огромное впечатление. Демократическая Россия возмущалась изменой, враги Ленина ликовали, сам Ленин ударился в панику, что было не похоже на него. "Теперь они нас перестреляют" — сказал он Троцкому, когда Временное правительство издало приказ об аресте Ленина и других лидеров партии. Однако некоторые члены правительства были не очень счастливы от таких разоблачений. Военный министр эсер Керенский, министр почты и телеграфа меньшевик Церетели, председатель Петроградского Совета меньшевик Чхеидзе, заседающие вместе с большевиками в Петроградском Совете, были против действий министра юстиции Переверзова, давшего вышеприведенные сведения Алексинскому и Панкратову. Ему пришлось уйти в отставку. Через недели две Временное правительство сообщило о ходе следствия. 22 июля в газетах появилось сообщение "От прокурора Петроградской судебной палаты", в котором сказано:

"В настоящее время могут быть сообщены без нарушения тайны предварительного следствия лишь некоторые данные, установленные свидетелями и документами, послужившие основанием для привлечения Ульянова (Ленина), Апфельбаума (Зиновьева), Коллонтай, Гельфанда (Парвуса), Фюрстенберга (Ганецкого), Козловского, Суменсон, прапорщиков Семашко и Сахарова, мичманов Ильина (Раскольникова) и Рошаля в качестве обвиняемых по 51, 100 и 108 ст. Уголовного уложения в измене и организации вооруженного восстания… Усиленная пропаганда мятежа, которая велась среди войск и населения, повлекшая за собою восстание 3–5 июля, была произведена с целью благоприятствовать неприятелю в его враждебных против России действиях, и, как показали последующие события, действительно оказала существенное содействие неприятелю, внеся разложение в некоторых частях войск на фронте. По этому поводу следствием добыты данные, что в России имеется большая организация шпионажа в пользу Германии… Ряд допрошенных по делу свидетелей удостоверил, что в начале 1917 г. Германия дошла до крайнего предела напряжения и ей был необходим самый скорый мир; что Ленин, проживая в немецкой Швейцарии, находился в общении с Парвусом, имеющим репутацию немецкого агента… Имеются прямые указания на Ленина, как германского агента, и что войдя с германским правительством в соглашение по поводу тех действий, которые должны способствовать успеху Германии в ее войне с Россией, он прибыл в Петроград… Из имеющейся в распоряжении судебных властей многочисленной телеграфной корреспонденции усматривается, что между проживающим в Петрограде Суменсон, Ульяновым (Лениным), Коллонтай и Козловским, с одной стороны, и Фюрстенбергом (Ганецким) и Гельфандом (Парвусом), с другой, существовала постоянная обширная переписка… По имеющимся в деле данным видно, что некоторые русские банки получали от скандинавских банков крупные суммы, выплаченные разным лицам, причем в течение только полугода Суменсон со своего текущего счета сняла 750.000 рублей, внесенных на ее счет разными лицами".

Суду были преданы Ленин, Зиновьев, Коллонтай, Козловский, Суменсон, Парвус, Ганецкий, Раскольников, Рошаль, Семашко, Сахаров "по обвинению в том, что в 1917 г., являясь русскими гражданами, по предварительному между собой и другими лицами уговору, в целях способствования находящимся ныне с Россией во враждебных против нее действиях государством, вошли с агентами иностранных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для ослабления боевой способности армии, для чего на полученные от этих государств денежные средства организовали пропаганду среди населения и войск с призывом к немедленному отказу от военных действий против неприятеля. В тех целях в период времени с 3 по 5 июля организовали в Петрограде вооруженное восстание"

(Это сообщение взято из плехановской газеты "Единство” от 22 июля 1917 г., цитирую по А.Н.Спиридовичу, стр.351–357). Теперь вернемся к доказательствам из немецких источников. В январе 1921 г. в газете "Форверст" ("Вперед") — органе ЦК Германской социал-демократии, один из ее лидеров, Эдуард Бернштейн писал:

"Ленин и его товарищи получали от правительства кайзера огромные суммы денег на ведение своей разрушительной агитации. Я об этом узнал еще в декабре 1917 г. Через одного моего приятеля я запросил одно лицо, которое благодаря посту, им занимаемому должно было быть осведомлено, — верно ли это? И я получил утвердительный ответ. Но тогда я не мог узнать, как велики были эти суммы и кто был посредником между правительством кайзера и Лениным. Теперь я из абсолютно достоверных источников выяснил, что речь шла об очень большой, почти невероятной сумме — больше пятидесяти миллионов золотых марок, о такой громадной сумме, что и у Ленина и у его товарищей не может быть никакого сомнения насчет того, из каких источников эти деньги шли".

Ни Ленин, ни его партия не ответили на это тяжкое обвинение депутата Рейхстага и члена правительства как раз по финансам, лидера Германской независимой социал-демократической партии Эдуарда Бернштейна. Зато ответил орган ЦК Германской компартии газета "Роте Фане" следующим заявлением: "Эдуард Бернштейн как за границей, так и в Германии считался до сих пор человеком честным, а не просто клеветником. Поэтому мы приглашаем Бернштейна назвать имя его информатора, чтобы мы могли на суде дать этому клеветнику ответ. Если же Бернштейн этого не сделает, то нам придется публично назвать самого Бернштейна не только клеветником, но и сплетником". Ответ Бернштейна обескуражил не только "Роте Фане", но и Кремль: пусть газета или Ленин или кто-либо из его представителей подаст в суд на него самого, Бернштейна, за распространение клеветы и вот на суде он назовет своего информатора! Приведя эти документы, хорошо осведомленный русско-американский публицист А.Серебренников спрашивает: "Как отреагировали Ленин с товарищами? По своему благоразумию отмолчались… Надо ли говорить, что до самой смерти Бернштейна (1932 г.) никто так не использовал столь простую возможность пресечь распространение клеветы" ("Русская мысль", 5.5.1989).

После Второй мировой войны американская армия нашла спрятанный в различных замках Германии весь архив министерства иностранных дел, в котором имеются тысячи официальных документов, касающихся связей между большевистскими лидерами и правительством кайзера. Часть этих документов опубликована в двух сборниках: один на немецком языке в 1957 г. в Голландии под названием "Возвращение Ленина в Россию в 1917 г.", другой, уже упомянутый выше сборник на английском языке в издательстве Оксфордского университета в 1958 г. под названием "Германия и революция в России". Из этих официальных документов с абсолютной несомненностью видно, что октябрьский переворот Ленина финансировался из Берлина. Вот некоторые документы из сборника Земана. Германский статс-секретарь ведомства иностранных дел фон Кюльман 29 сентября 1917 г. телеграфировал своему представителю при Ставке:

"Наш главный интерес — это усилить в России националистические и сепаратистские стремления и оказать сильную поддержку революционным элементам. Мы теперь заняты этой работой в полном согласии с политическим отделом генерального штаба в Берлине. Наша совместная работа дала осязательные результаты. Без нашей беспрерывной поддержки большевистское движение никогда не достигло бы такого размера, которое оно имеет сейчас."

Другой документ от 3 декабря, уже после большевистского переворота. В нем фон Кюльман сообщает тому же представителю:

"Лишь тогда, когда большевики начали получать от нас постоянный приток фондов через разные каналы и под различными ярлыками, они были в состоянии поставить на ноги их главный орган — "Правду", вести энергичную пропаганду и значительно расширить первоначально узкий базис своей партии. Большевики теперь пришли к власти. Как долго они ее удержат — невозможно предвидеть" ("Germany and the Revolution in Russia", Oxford University Press, 1958, ed. Z.A.B.Zeman).

Большевики продолжали получать немецкие деньги и после прихода к власти, теперь с целью ее удержания, по крайней мере, до заключения будущего Брест-литовского сепаратного мира в марте 1918 г. Так 10 ноября 1917 г. большевики получили на политическую пропаганду 15 миллионов марок, а после подписания сепаратного мира 18 мая 1918 г. германский посол в Москве Мирбах предложил своему правительству поддерживать большевиков и дальше. Берлин отпустил Мирбаху для этой цели еще 40 миллионов марок (См. в указанном сборнике еще документы №№ 75, 92, 124, 128, 129, 131, 132, 133, 135). Из этих документов совершенно ясно, что Ленин не мог явиться "на демократический суд", как это предлагал Сталин на VI съезде партии. Вполне прав был тот советский историк, который писал об этой ошибке Сталина, цитируя хрущевского секретаря ЦК по идеологии Ильичева: "На VI съезде были делегаты, которые наивно полагали, будто суд над Лениным превратится в разоблачение Алексинских, Церетели и компании, что партия выйдет победителем из этого процесса" (Журн. "Вопросы истории КПСС", № 4, 1962, стр.46, 48). Что верно, то верно… Партия действительно не могла выйти победительницей из этого процесса, ибо факты, о которых знал только Ленин и очень узкий круг вокруг него, были против большевиков.

Теперь обратимся к общеизвестным документам Ленина о его связях с Ганецким. В ответ на приказ о его аресте Ленин обещал явиться на суд, категорически отрицая всякую связь с Ганецким. 7 июля 1917 г. Ленин направил письмо на имя бюро Центрального Исполнительного Комитета Советов, в котором писал: "Я считаю долгом официально и письменно подтвердить… что в случае приказа правительства о моем аресте и утверждения этого приказа ЦИК, я явлюсь в указанное мне ЦИК место для ареста" и подписал его как "Член ЦИК В.И.Ульянов (В.Ленин)". Ленин, конечно, не собирался являться не только на суд правительства, но и на комиссию ЦИК, созданную по требованию большевистской фракции 6 июля по расследованию обвинения Ленина в получении немецких денег. Ленину нужно было время, чтобы усыпить бдительность властей и скрыться. Он его и получил. Что же касается существа обвинения, то Ленин опубликовал два заявления. Поскольку большевистская печать была запрещена после восстания 3–4 июля, то Ленин опубликовал их в газете "Новая жизнь" Максима Горького. В первом заявлении от 11 июля Ленин, доказывая, что его "впутывают в коммерческие дела Ганецкого и Козловского", утверждал, что "мы вообще ни копейки денег не от кого из названных товарищей ни на себя лично, ни на партию не получали" (Ленин, ПСС, т.34, стр.7). Во втором заявлении под названием "Ответ" Ленин писал: "Прокурор играет на том, что Парвус связан с Ганецким, а Гане-цкий связан с Лениным! Но это прямо мошеннический прием, ибо все знают, что у Ганецкого были денежные дела с Парвусом, а у нас с Ганецким никаких" (там же, стр.11). Намеренная ложь обоих заявлений Ленина опровергнута его же секретными письмами, опубликованными после победы большевиков по наущению Сталина, во время его заговора против Ленина. Ганецкий опубликовал некоторые из них в журнале "Пролетарская революция" № 9, 1922 г. Собираясь выезжать из Швейцарии 1 апреля 1917 г., Ленин телеграфировал Ганецкому: "Выделить две тысячи, лучше три тысячи, крон для нашей поездки". (Ленин, ПСС, т.49, стр.7–8). После возвращения в Россию Ленин от 12 апреля пишет Ганецкому и Радеку: "Дорогие друзья! До сих пор ничего, ровно ничего: ни писем, ни пакетов, ни денег от вас не получили… Будьте архиаккуратны и осторожны в сношениях" (там же, стр.437). 21 апреля 1917 г. Ленин пишет Ганецкому: "Деньги две тысячи от Козловского получены. В общем выходят около 15 большевистских газет" (там же, стр.438). "Две тысячи" — это, конечно, шифр, ибо за "две тысячи" нельзя выпускать "одиннадцать большевистских газет"! Характерно другое: упоминание о числе выпускаемых газет — это отчет деньгода-телям: Парвусу и немцам. Как указывалось выше, немцы продолжали субсидировать Ленина и после захвата им власти, но на этот раз нужды в посредничестве Парвуса и "Заграничного бюро ЦК" в лице Карла Радека, Ганецкого и Воровского не было. Берлин вступил с советским правительством в прямые связи, сначала через "бюро ЦК", минуя Парвуса, а потом через своего посла в Москве — Мирбаха. Парвус привел к власти Ленина, но Ленин ответил черной неблагодарностью: бесцеремонно выключил его из этой поистине глобальной игры, назвав Парвуса политиком с "грязными руками". Вот что сообщают авторы "Купца революции" о последних связях между Лениним и Парвусом. Когда Парвус добился своей цели — привел Ленина к власти и к "диктатуре пролетариата", которую он, наряду с Лениным, проповедовал, то, естественно, и Парвусу захотелось вернуться в ленинскую Россию. Ленин слишком хорошо знал, что Парвус может оказаться тем динамитом, который заложили немцы под его советское здание, если он будет затягивать заключение мира с Берлином или будет выставлять условия, неприемлемые для кайзеровского правительства. К тому же запомним, что первыми организаторами Советской власти в Петербурге еще в 1905 г. были не Ленин и большевики, а Парвус и его ученик Троцкий. К тому же Парвус — близкий друг и бывший шеф Карла Радека, Ганецкого, Воровского, Урицкого, он марксистский авторитет класса Каутского, Плеханова, самого Ленина. Как можно такого пускать в Россию? Цитированные авторы пишут, что через две недели после большевистского переворота Радек, Ганецкий и Боровский вызвали телеграммой находившегося в Вене Парвуса в Стокгольм. 17 ноября состоялась их встреча. На этой встрече 17 ноября, пишут авторы,

"Парвус заявил, что он хочет иметь частную беседу с Радеком. К удивлению Радека, Парвус предложил свои услуги советскому правительству и выразил желание просить у Ленина разрешения вернуться в Россию. Ему хорошо известно, сказал Парвус, что в партийных кругах России относятся подозрительно к его военной политике. Поэтому он готов защищать свою политику перед пролетарским судом и готов подчиняться решению такого суда. Парвус просил Радека передать лично Ленину его просьбу и немедленно известить его о решении Ленина”.

О крайне удивившем его предложении Парвуса Ра-дек решил доложить лично Ленину и поэтому вместе с Ганецким 18 ноября отправился в Петроград. Что было дальше, Карл Радек рассказывает в своей книге "Портреты", изданной Госиздатом в 1927 году:

"Когда пришли известия об Октябрьской революции Парвус приехал от имени ЦК Германской социал-демократии в Стокгольм и обратился к заграничному представительству большевиков (то есть к нему, Радеку — А.А.), предлагая от имени пославших его, в случае отказа германского правительства заключить мир, организовать всеобщую забастовку. В личном разговоре он просил, чтобы после заключения мира ему было разрешено Советским правительством приехать в Петроград. Он готов предстать перед судом русских рабочих и принять приговор из их рук, он убежден, что они поймут, что он в своей политике не руководствовался никакими корыстными интересами, и позволят ему еще встать в ряды русского рабочего класса, чтобы работать для русской революции”.

Как же реагировал Ленин? Радек сообщает: "Я передал Ильичу просьбу Парвуса. Ильич ее отклонил, заявив: "Нельзя браться за дело революции грязными руками".

Странным и загадочным осталось отношение Ленина и ко всем трем членам "Заграничного бюро ЦК" — как к Радеку, типу явно авантюристическому, так и к старым и заслуженным большевикам — интеллектуалам — Ганецкому и Воровскому. После того, как все они блестяще выполнили свою историческую миссию посредников между Лениным и Парвусом, ни один из них не получил самостоятельного государственного поста Боровский стал полпредом в маленьких странах, потом в Италии и был убит в Швейцарии в 1923 г., Ганецкий, после членства в коллегиях финансово-торговых наркоматов, был назначен полпредом в Латвии (Сталин расстрелял его в 1937 г.), Радек, хотя и входил в состав ЦК, но работал по своей специальности — разъездным агентом Коминтерна со дня его создания (Сталин его шантажировал как немецкого агента еще до революции, хотя это было по поручению самого Ленина, использовал его как свидетеля-провокатора против Троцкого и Бухарина, а потом ликвидировал). У них, в глазах Ленина, был существенный дефект в политическом мышлении, недостойный подлинных ленинцев: они считали, что русская большевистская революция своей победой обязана в первую очередь не Ленину, не партии, а ее интенданту и марксисту Парвусу. Более того, они на этот счет выражались открыто. Да, говорили они, Парвус делал миллионы, но эти миллионы шли в кассу русской революции. Да, говорили они, у Парвуса другое понимание задач русской революции, чем у Ленина, но он убежденный социалист и выдающийся теоретик марксизма. Они подозревали Ленина в ревности к уникальному стратегическому таланту Парвуса. Сам Боровский выражался о Ленине пренебрежительно, даже оскорбительно, если верить графу Сфорцу, которого Троцкий называет клеветником. В беседе с ним, тогда министром иностранных дел Италии, советский посол выразился далеко не дипломатически о своем премьере: "Нами руководит немецкий школьный учитель, которого сифилис одарил, несколькими искрами гения, прежде, чем убить его" (цитирую по Л.Троцкому, "Портреты революционеров”, 1988). Однако, вопреки Троцкому, Боровский мог так выражаться, ибо и Ленин, в свою очередь, был не высокого мнения о нем, когда сказал, — Боровский "всегда готов при случае дать в морду… на руку нечист и стопроцентный карьерист" (Г.А.Соло-мон), хотя официально называл его одним из "главных писателей большевизма". Ганецкий нашел нужным публично и в самой большевистской газете отмежеваться от Ленина, который назвал Пар вуса бесчестным ренегатом, но, правда, никогда не называл его "германским агентом". Вот против этого обвинения Ленина и выступил Ганецкий. Заканчивая статью в защиту Парвуса, Ганецкий делал вывод: "Только история докажет, кто прав в оценке личности Парвуса — Ленин или Ганецкий". ("Корреспонденции Правды" от 31 июля 1917 г., Поссони, стр.285). Однако, наиболее интересным, колоритным, многозначительным и, вдобавок, двусмысленным является облик Парвуса, нарисованный Карлом Радеком в "Портретах", в книге, вышедшей через пару лет после смерти Парвуса и Ленина (они оба умерли в 1924 г.). Радек начинает с того, что молодое поколение знает имя Парвуса как "предателя рабочего класса", но "старое поколение революционеров, старое поколение русских социал-демократов и участников рабочего движения Германии помнит Парвуса, как одного из лучших писателей эпохи Второго Интернационала. Парвус — это часть революционного прошлого рабочего класса, втоптанная в грязь". Портрет Парвуса под пером Ра-дека — это редкий шедевр политической криптографии. Осведомленные поймут, что к чему, а врагам нельзя выдать величайшую тайну Октябрьской революции, которую унесли с собой в могилу главные ее владельцы — Парвус и Ленин. Вся мировая и русская печать после июльских событий 1917 г. полна публикациями, посвященными обвинению Ленина в получении немецких денег через Парвуса. Сам центральный орган Германской социал-демократии "Форверст" писал, как мы видели, о пятидесяти миллионах золотых марок, полученных большевиками для подготовки своего переворота, причем писал еще при жизни Ленина в 1921 г., а Радек никогда ничего подобного не слышал. Радек утверждает, что Парвус был членом Германской социал-демократической партии и уполномоченным ее ЦК по связи с русскими социал-демократами. Да, Парвус был и миллионером, но эти миллионы он заработал, если следовать логике Радека, как бы "честным трудом", а не на посредничестве между правительством кайзера и Лениным в лице его "Заграничного бюро ЦК" во главе с австрийским подданным Карлом Радеком. В самом деле, прочтите следующий тезис Радека, чтобы все стало ясно и понятно. Радек пишет:

"Во время войны Парвус был одним из главных советников Центрального Комитета Германской социал-демократии. Одновременно он занимался громадными коммерческими делами, на которых заработал большое состояние… Когда пришли известия об октябрьской революции, он приехал в Стокгольм и обратился к заграничному представительству большевиков, предлагая от имени пославших его, в случае отказа германского правительства заключить мир, организовать всеобщую забастовку".

Вот и вся "помощь" Парвуса Ленину, а о финансовой помощи марксистского миллионера Парвуса марксистскому революционеру Ленину Карл Радек и слыхом не слыхал! Зато Радек много знает о больших заслугах Парвуса в области дальнейшего развития марксизма и марксистской революционной стратегии в новую эпоху.

Радек пишет:

"О Парвусе можно сказать, что он в первый раз после Маркса и Энгельса обратил внимание рабочего класса не только на то, что происходит на заводе и в парламенте, но что происходит на мировом рынке, что происходит в колониях. Русский читатель может найти в работе его о "Мировом рынке и аграрном кризисе", изданной ВІ896 г., образчик глубины марксистского анализа молодого Парвуса". Даже больше: "Парвус первый обратил внимание на новое явление 90-х годов — на громадный рост профессиональных союзов, и сумел увидеть в этой массовой организации пролетариата, связанной с ежедневной борьбой рабочего класса, великий рычаг революционного движения".

Радек рассказал большевистским читателям и о других заслугах Парвуса в защите революционного марксизма от его ревизии Эдуардом Бернштейном, утверждавшим, что пролетариат добьется своего политического и социального освобождения не на путях кровавых революций, а в систематической борьбе за широкие социальные реформы. Германская социал-демократия устами Карла Каутского, а русская социал-демократия устами Плеханова отмежевались от Бернштейна, объявив его теорию зловредным "реформизмом и ревизионизмом" марксизма. По Радеку, первым и наиболее глубоким критиком Бернштейна был не Каутский, а Парвус, основоположником марксистской теории об империализме и роли революционной социал-демократии был не Ленин, а Парвус, первым изобретателем идеи "всеобщей политической забастовки", как метода подготовки пролетарской революции, тоже был Парвус, а не Ленин. Вот соответствующие тезисы Радека:

"Если когда-нибудь будут переизданы статьи Парвуса ("Из мировой политики"), то они дадут блестящую картину рождающегося империализма и боев рево-людионного крыла социал-демократии с зарождающимся реформизмом. Статьи Парвуса против реформизма были глубже статей Каутского по силе анализа… Но больше еще, кроме глубины анализа, они отличаются от статей Каутского революционной энергией, размахом, революционными перспективами. Эта статьи не начетчика, а статьи, смотрящего далеко революционера, ищущего за идеями движущие их социальные силы. Парвус видел в реформизме социально-либеральную рабочую политику, то-есть полное предательство революционного рабочего класса"

Радек сообщает, что "когда создавалась "Искра", его издатели (то есть Ленин и другие — А.А.) пригласили Парвуса к сотрудничеству. Статьи его о мировой политике, по русским финансам (они перепечатаны в книге "Россия и революция", появившейся в 1906 г. в Петербурге) — украшают этот боевой орган русской социал-демократии".

Почему я так подробно остановился на этой тарабарщине, хорошо известной советскому читателю, правда, не из Парвуса и не из Радека, а из Ленина, который только повторял Парвуса периода "Искры"? Только для констатации бесспорного исторического факта: Парвус и Ленин лишь разветвления одного марксистского древа. Октябрьский триумф Ленина стал возможным, когда произошла стратегическая "стыковка" между этими разветвлениями, на основе целенаправленного разделения труда в деле установления "диктатуры пролетариата" в России — Парвус финансирует, а Ленин организует революцию. Введя плату за использование уборных в Риме, император Веспасиан изрек свою знаменитую фразу: "Деньги не пахнут". Но немецкие деньги Шрвуса и Ленина пахнут, в невыносимом зловонии их великий народ задыхается более 70 лет. Глашатаи из дозированной "гласности" никогда не осмелятся признать и огла-сить эту великую ленинскую тайну о немецких деньгах. Между тем самому Ленину было наплевать на обвинение в этом. Вот свидетельство того же Бернштейна в Центральном Органе немецких социал-демократов "Форверст" от 14 января 1924 г. "Я, конечно, знаю, какое большое значение с точки зрения военной политики Тройственный союз придавал финансированию большевистской акции… Одним из последствий их действий в этой области был Б реет-Л и-товск, и презрительно высокомерное поведение там представителей германского военного командования, вероятно, еще не изгладилось из памяти Троцкого и Радека. Ведший с ними переговоры генерал Гофман, у которого они были в руках в двояком смысле, давал им это сильно чувствовать… Если верна моя информация, Ленин на обвинение, выдвинутое в свое время Антантой, будто бы ответил, что никому нет дела до того, откуда он брал деньги. Совершенно неважно, какие цели преследовали деньгодатели, — он, Ленин, прибывавшие к нему деньги употребил на социальную революцию, и этого достаточно" (цитирую по Церетели, там же, стр.338–339). Кто хорошо изучил революционную психологию и политическую философию Ленина, тот не может не согласиться, что эти слова вполне могли принадлежать Ленину, для которого мораль — категория не общечеловеческая, а классовая, поставленная на службу "пролетарской революции". Это предопределило историческую катастрофу всех его противников и конкурентов.

У разбитого корыта оказался и интендант Октябрьской революции Парвус, которому неблагодарный Ленин даже не разрешил вернуться на свою вожделенную революционную родину. И разочарованному Парвусу ничего не оставалось, как заняться "самокритикой", сказав: "В древности жил один мудрец, который из навоза делал золото, а вот золото, которого я коснусь, превращается в навоз”.

Глава VIII. ЛЕНИН ПРОТИВ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКИ РОССИИ

Революция застала врасплох не только царя и его министров, но и самих революционеров, за исключением, может быть, одного Ленина. Н.Суханов писал: "Ни одна партия не готовилась к великому перевороту. Все мечтали, раздумывали, предчувствовали, ощущали". Но как эти партии реагировали на происходящее, как реагировала Дума на навязанную ей революцией победу над царем? За три дня до его отречения, в один и тот же день — 27 февраля 1917 г. возникли два органа власти — Временный Комитет Государственной Думы во главе с Родзянко, куда входили от социалистов Керенский и Чхеидзе, и Исполнительный Комитет Петроградского Совета рабочих депутатов во главе с Чхеидзе (председатель) и Керенским и Скобелевым (товарищи председателя). Оба органа претендовали на верховную власть в собственном лице. Так образовалось знаменитое "двоевластие" В телеграмме на имя командующих фронтами Родзянко сообщил, что "правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету Государственной Думы". Совет Рабочих Депутатов от 28 февраля декларировал: "Для успешного завершения борьбы в интересах демократии народ должен создать свою собственную властную организацию". Но создалось тяжелое положение: Временный Думский Комитет не может управлять страной без поддержки Совета и поэтому предлагает ему создать совместное коалиционное правительство. Однако, Совету, возглавляемому разными социалистическими партиями, не позволяет их "социалистическая совесть" войти в состав буржуазного правительства (ведь идеологический предрассудок, владевший этими политическими партиями, порой сильнее, чем их рассудок). Из этого заколдованного круга выход нашел вице-председатель Совета Керенский. Когда Исполком Совета отверг приглашение Думского Комитета вступить в состав Временного правительства, Керенский потребовал обсудить данный вопрос на общем собрании всего Совета. Собранию Керенский доказал, что его вступление в состав правительства от имени Совета в интересах углубления революции с объявлением России республикой вместо свергнутой монархии. Собрание устроило Керенскому всеобщую овацию при полном молчании Исполкома Совета и при отсутствии протестов со стороны большевистских депутатов (Шляпников, Залуцкий и др.). Керенский сделался министром юстиции во Временном правительстве либерального князя Львова, которое состояло в основном из октябристов и кадетов (военный министр октябрист Гучков, министр иностранных дел кадет Милюков и др.). В этом правительстве только один Керенский держал курс на республику, все остальные были убеждены, что лучшей формой правления для России явится конституционная монархия английского типа. Как Керенский, так и Совет в целом, чтобы закрыть путь для такой монархии, решили предупредить восшествие на трон брата царя, Великого князя Михаила Александровича. На совещании у Львова в присутствии Михаила Александровича был обсужден этот вопрос. Улица требовала ликвидации династии, поэтому на совещании разыгралась полемика за и против принятия им трона. Михаил Александрович в конце совещания сделал официальное заявление: он отказывается от трона в пользу Учредительного собрания, которое должно "установить образ правления и основные законы Государства Российского”. Говорят, что при этих словах Керенский воскликнул: "Вы благородный человек!" На второй день — 3 марта 1917 г. — печать опубликовала отказ от власти Великого князя Михаила Александровича. Россия стала республикой, хотя в ожидании Учредительного собрания официально необъявленной. Программа Временного правительства, оглашенная 2 марта, содержала следующие пункты:

1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям и т. д.

2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек…

3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.

4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и Конституцию страны.

5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.

6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования…

Как же реагировали на начало революции официальные инстанции российской социал-демократии? После окончательного раскола социал-демократов у них действовали в России два центра: большевики называли свой центр ЦК РСДРП, а меньшевики — Организационным Комитетом (ОК) РСДРП. Главные лидеры РСДРП находились в эмиграции или в ссылке. В Петрограде Русское бюро ЦК большевиков ко времени революции возглавлял Шляпников, а ОК меньшевиков — Чхеидзе. Оба центра отозвались на революцию отдельными воззваниями к народу. Меньшевики призывали народ к "окончательному разгрому старой власти и образованию временного правительства". Особенно подчеркивалась роль Совета Рабочих Депутатов в революции. В меньшевистском собрании указывалось: "Революционная стихия растет с каждым днем. Мы должны остаться той непреклонной единой организационной силой, которая сумеет вносить в движение планомерность и сознательность. Совет Рабочих Депутатов должен явиться такой силой… Опираясь на широкие массы, Совет тем легче увлечет за собой поток всенародной революции и доведет ее до победного конца".

В большевистском воззвании, названном "Манифестом", требовалось немедленное провозглашение "временного революционного правительства, которое должно встать во главе нарождающегося республиканского строя". Это было в согласии с требованием Ленина в 1905–1907 гг. о создании "революционного правительства" после свержения самодержавия и о возможном участии в таком правительстве и большевиков. Однако, другие установки "Манифеста" явно противоречили стратегии Ленина: "немедленное прекращение кровавой человеческой бойни", которую невозможно, по Ленину, кончить иначе, как превращением ее в гражданскую войну и переходом от буржуазно-демократической революции к "диктатуре пролетариата". Русское бюро ЦК РСДРП даже не упомянуло в своем "Манифесте" о Совете, который Ленин еще в 1905 г. считал зародышем пролетарской власти, зато оно выдвинуло совершенно очевидный антиленинский лозунг: "Да здравствует демократическая республика" вместо лозунга республики Советов. Первый состав Русского бюро ЦК (Шляпников, Залуц-кий, Молотов) не выдвигал лозунга поддержки временного буржуазного правительства Львова-Керенского, как это сделал новый состав ЦК, когда в него вошли вернувшиеся из ссылки Каменев и Сталин. Сталин и в ЦК и в "Правде" на первый план выдвигал Каменева, чтобы, прикрываясь его именем ближайшего соратника Ленина, захватить власть в ЦК.

Воззвание самого Исполкома Совета отмечало, что Временное правительство объявило ряд демократических свобод и взяло на себя обязательства по дальнейшей демократизации общества. Поэтому, "в той мере, в какой нарождающаяся власть будет действовать в направлении осуществления этих обязательств и решительной борьбы со старой властью, — демократия должна оказать ей свою поддержку". Ее автор Суханов объяснял впоследствии, что поскольку в комиссии по составлению этого воззвания были представлены все социалистические группы от правых до левых, то они старались "не задевать политику", как будто возможно писать о политике, не задевая политику.

28 февраля Совет был переименован в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, а в воинских подразделениях были созданы солдатские комитеты.

Вот другой документ, составленный интеллектуалами, но продиктованный этой солдатской массой "нижних чинов", был документом самой высокой политики продолжающейся войны. Это "Приказ № 1" Совета Рабочих и Солдатских депутатов от 1 марта 1917 г. "Приказ № 1" по существу объявляет верховной и единственной властью в стране не Думу, не Думский Комитет с его "военной комиссией", а только Совет Рабочих и Солдатских Депутатов. Этот меньшевистски-эсеровский документ, разработанный комиссией под руководством эсера И.Д.Соколова, сослужил великую службу большевикам по большевизации армии и флота. Единственная причина, почему большевики сразу после этого "Приказа" не пришли к власти, заключается в том, что в те дни Ленина не было в Петрограде.

Вот некоторые пункты "Приказа № 1":

"Приказ № 1. 1 марта 1917 г. По гарнизону Петроградского округа, всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения…

3. Во всех политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету Рабочих и Солдатских депутатов и своим комитетам.

4. Приказы военной комиссии Государственной Думы следует исполнять за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

5. Всякого рода оружия, как то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованию".

…Как реагировал Ленин на начавшуюся революцию? Первым директивным откликом Ленина на февральскую революцию была его телеграмма на французском языке Ганецкому в Стокгольм от 6 марта 1917 г. Она адресована "большевикам, отъезжающим в Россию". В ней в нескольких, но очень емких словах изложена не только тактика, но и вся будущая стратегия Ленина в послефевральский период: "Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата — единственная гарантия… Никакого сближения с другими партиями. Телеграфируйте это в Петроград". Эта телеграмма из Стокгольма была направлена в Петроград 13 марта и в тот же день была оглашена на заседании "Русского бюро ЦК", а также на заседании исполнительной комиссии

Петроградского комитета партии. В обеих инстанциях ее единогласно отвергли. Это и понятно, если мы вспомним, что 13 марта 1917 г. Каменев и Сталин, вернувшись из ссылки, захватили Русское бюро ЦК, вытеснив оттуда Шляпникова, Залуцкого, Молотова, которые по отношению к Временному правительству по существу держались той же непримиримой позиции, что и Ленин. Оба они захватили и редакцию "Правды”, выгнав оттуда ее проленинских редакторов. (Характерно, что за день до этого — 12 марта в протоколе бюро ЦК сказано, что Каменева нельзя принять в состав бюро ЦК, так как на суде над большевистской фракцией Думы (1915) он выступил против "Манифеста ЦК о войне”, а Сталина нельзя принять из-за его "личных черт”. См. "Вопросы истории КПСС", № 3, 1962).

Поэтому редакция скрыла от партии выше процитированную телеграмму Ленина. Больше того, Каменев и Сталин отказались печатать в "Правде" "Письма издалека" Ленина, в которых Ленин излагал стратегию своих будущих "Апрельских тезисов". Из пяти его писем было напечатано только одно, да и то с большими сокращениями. Почему же не печатались "Письма издалека"? Ответ вытекает из содержания "Писем". Ленин ориентировал партию большевиков на немедленное "перерастание буржуазно-демократической революции" в пролетарскую социалистическую революцию по схеме, разработанной им еще в "Двух тактиках" в период первой русской революции. Отсюда главные лозунги Ленина: "никакой поддержки Временному правительству", "никакого сближения с другими партиями", "вооружение пролетариата" для новой, третьей революции. Каменев и Сталин все это отвергали. В западной, как и в советской историографии даже и не заметили, что это был первый заговор Сталина против Ленина, чтобы уже тогда, в марте 1917 г., захватить власть не только над ЦК, но и над всей большевистской партией. Поскольку сам Сталин был все еще малоизвестным Джуга-швили-Коба, то он намеренно выдвигал на первый план популярнейшего в партии после Ленина и Зиновьева — Каменева, члена редакции главного политико-теоретического органа партии "Социал-демократа”.

(Вспомним в скобках и о будущем втором заговоре Сталина против Ленина, когда он, пользуясь именем Каменева, захватил уже в 1922 г., во время болезни Ленина, "необъятную власть" над партией и страной и, вопреки "Завещанию" Ленина, с помощью того же Каменева и Зиновьева сохранил ее).

Я уже упомянул, что даже то письмо, которое опубликовала "Правда", подверглось цензуре Сталина и Каменева. Из "Письма" была выброшена его сердцевина: критика внешней политики Временного правительства как империалистической, и разоблачение Лениным "предательской роли" "лакеев" буржуазии-меньшевиков и эсеров. Сталин и Каменев отважились, несмотря на категорический тон телеграммы Ленина "никакой поддержки новому правительству”, "никакого сближения с другими партиями", на разработку собственной, подчеркнуто антиленинской тактики и стратегии, основанных как раз на двух антиленинских принципах: 1. Условная поддержка Временного правительства, 2. Объединение большевиков и меньшевиков в одну единую партию, ориентирующуюся на "демократическую республику" — против ленинской концепции перерастания данной революции в революцию социалистическую с "диктатурой пролетариата". Не только была разработана такая стратегия, но Каменев взялся за ее теоретическое обоснование, а Сталин развернул и практическую работу по объединению партии, связавшись со своими земляками — меньшевиками, которые возглавляли Оргкомитет меньшевиков в Петрограде и меньшевистской фракцией в Думе — с Церетели и Чхеидзе, последний был и председателем Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Для осуществления своего плана Сталин и Каменев договорились с меньшевистскими лидерами о созыве параллельных Всероссийских совещаний руководящего актива большевиков и меньшевиков, поставив на обсуждение этих совещаний главные вопросы общей стратегии. Одновременно должно было происходить и Всероссийское совещание Советов, для обсуждения вопросов о войне и мире и об отношении к Временному правительству. Большевистское совещание партийных работников происходило с 27 марта по 2 апреля. На обсуждение были поставлены три вопроса:

1. Об отношении к войне;

2. Об отношении к Временному правительству;

3. Об объединении с меньшевиками.

На совещании большевиков было представлено 70 партийных организаций (из них 30 организаций было объединенными с меньшевиками). Присутствовало 120 делегатов. Сталин сделал доклад об отношении к Временному правительству, суть его была в следующем его тезисе: "Поскольку Временное правительство закрепляет шаги революции, постольку поддержку” ("Вопросы истории КПСС", № 5, 1962, стр.112). По вопросу о войне совещание, следуя линии Сталина и Каменева, утвержденной бюро ЦК, записало, что надо заставить правительство предложить мир, а "вплоть до этого момента мы, отвергая дезорганизацию армии и считая необходимым сохранение ее мощи, призываем всех солдат и рабочих оставаться на своих постах" (там же, стр.136).

Если вопросы о мире и об отношении к Временному правительству вызвали на совещании большую дискуссию, в которой делегаты с мест критиковали позицию Сталина и Каменева об условной поддержке Временного правительства, то по вопросу об объединении они одержали победу. В ответ на условия объединения, предложенные Церетели, Сталин ответил: "Мы должны пойти. Необходимо определить наши предложения о линии объединения. Возможно объединение по линии Циммервальда-Кинталя" (там же, стр.139).

Предложение Сталина воссоединить ленинскую партию большевиков с "ренегатами" и "лакеями" русской буржуазии — с меньшевиками было принято большинством. Была создана комиссия для ведения переговоров с меньшевиками, в которую вошли Сталин, Каменев, Ногин и Теодорович. Сталину было поручено выступить с докладом об объединении на объединенном собрании большевиков и меньшевиков, назначенном на 4 апреля 1917 г. Этот большой и первый заговор Сталина против Ленина должен был поставить Ленина перед свершившимся фактом: отныне вождь РСДРП не Ленин, у нее теперь четыре вождя: Сталин-Каменев-Мартов-Церетели! Буквально в последние часы Ленин сорвал заговор Сталина: 3 апреля Ленин прибыл в Петроград, а 4 апреля на объединенном собрании большевиков и меньшевиков доклад не об объединении, а о радикальном разъединении сделал Ленин.

Началась интенсивная, научно разработанная в деталях и вариантах подготовка "мобплана" величайшего в истории всех революций заговора не за "свободу, равенство и братство", как у французских предшественников Ленина, а против свободы, против равенства, против братства. Вместо свободы Ленин планировал "диктатуру пролетариата", вместо братства — классовую борьбу, вместо равенства — "казарменный коммунизм" Нечаева. Но почему же этот заговор имел такой триумфальный успех? Тут надо отказаться от социологических, исторических и философских мудрствований в поисках причин. Причины только две: стратегическая гениальность Ленина и бездонная наивность февральской демократии. Тут не обойтись, вопреки ученым дилетантам, без сослагательных наклонений. Если бы Временное правительство арестовало Ленина, как только он перешел русскую границу, за очевидное для всех преступление — связь с правительством вражеской страны, чтобы с его помощью вернуться в Россию, то заговор Ленина был бы сорван, а большевики, слившись с меньшевиками, продолжали бы политику условной поддержки Временного правительства. Ведь теперь, в эру "гласности", всем известно, как этого ареста боялся и его ожидал сам Ленин. Первый вопрос, который он повторно задавал большевистской делегации, встречавшей его на русской границе, был: "А не арестуют меня в Петрограде?". Каково должно было быть его удивление, когда Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, который возглавляли лидер меньшевиков Чхеидзе и лидер эсеров и министр Временного правительства Керенский, ему устроил такую грандиозную триумфальную встречу, какую обычно устраивал только Рим своим полководцам, возвращающимся из победоносных походов. Ленин сам дал первый сигнал насчет того, чтобы демократия не рассчитывала на него. Когда Чхеидзе от имени Петроградского Совета приветствовал Ленина и призвал его присоединиться к "революционной демократии", Ленин, смотревший во время речи Чхеидзе не на него, а в потолок царского приемного зала на вокзале, в ответной речи, обратившись опять таки не к нему, а к толпе, выкрикнул: "Да здравствует мировая социалистическая революция!"

Единственное, что умела делать русская демократия — глотать самые горькие пилюли, лишь бы не нарушать святые законы неограниченной свободы. Второй, уже стратегический, сигнал Ленина — его знаменитые "Апрельские тезисы". Свои тезисы Ленин огласил 4 апреля в Таврическом дворце на собрании большевиков — участников Всероссийского Совещания Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, потом в тот же день на объединенном собрании большевиков и меньшевиков — участников того же Совещания. Вот основные пункты "Тезисов":

1. Никакой поддержки Временному правительству;

2. Никакой уступки "революционному оборончеству", разоблачение его;

3. Мир невозможен при существующем строе, дело мира надо взять в свои руки;

4. Не парламентская республика, а республика Советов, завоевать большинство в Советах, разоблачая там "мелкобуржуазные, оппортунистические партии" — меньшевиков и эсеров;

5. Перемена программы партии и переименование партии в Коммунистическую, чтобы отмежеваться от мировой социал-демократии и от русских меньшевиков".

Однако, кардинальный тезис "Тезисов" Ленина касается его стратегического плана захвата власти. Большевики должны были ее захватить в первые же дни Февральской революции, но они ее прозевали. Между тем, как говорит Ленин в другом месте, "коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти". Почему они ее прозевали и в чем сущность текущего этапа революции? Ответ Ленина в "Тезисах" гласит: "Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата (курсив мой — А.А.) ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства". Все это было объявлением войны сразу на трех фронтах: против Временного правительства, против меньшевиков и эсеров и против собственной большевистской партии. Какая же была реакция тех, против кого она объявлялась?

Плеханов объявил "Тезисы" Ленина "бредом", но бред оказался смертоносной бомбой замедленного действия, подложенной под фундамент молодой и добродушной демократии. "Ленин своими "Тезисами" совершил политическое самоубийство", — таково было всеобщее мнение "революционной демократии". Наиболее враждебно и злобно "Тезисы" Ленина встретили… большевики. Сталин пренебрежительно назвал их "голой схемой", а "Правда", редактируемая Каменевым и Сталиным, объявила их не политикой партии, а личным мнением Ленина.

Вот факты. На заседании ЦК с присутствием членов ПК и актива партии "Тезисы" Ленина поддержали только три человека, не являющиеся членами ЦК или ПК — и все три женщины: эмигрантки, близкие к нему — Коллонтай, Инесса Арманд и Крупская. "Правда" вынуждена была опубликовать "Тезисы" и то только через три дня, но поспешила на второй же день сделать к ним следующее редакционное примечание: "Что же касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлимой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитывает на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую" ("Правда", 8 апреля 1917 г.).

Как же Ленин реагировал на бунт своей партии? Колоссальное преимущество Ленина как политического стратега заключалось в том, что он как никто умел оседлать свои эмоции, если речь шла о коренных интересах дела, то есть о захвате власти. Для этого он создал данную партию и долго тренировал ее. Он не мог теперь создать новую партию, но он знал, как восстановить над своей партией контроль, апеллируя к рядовой массе, которая была за "Тезисы".

Суханов писал:

"Разудалая "левизна" Ленина, бесшабашный радикализм его, примитивная демагогия, не сдерживаемая ни наукой, ни здоровым смыслом — впоследствии обеспечили ему успех среди самых широких пролетарско-мужицких масс, не знавших иной выучки, кроме царской нагайки. Но эти же свойства ленинской пропаганды подкупали и более отсталые элементы самой партии… Позиция же этой массы не могла не оказать решающего действия и на вполне сознательные большевистские элементы, на большевистский генералитет. Ведь после завоевания Лениным "партийного офицерства", люди, подобные Каменеву, оказывались совершенно изолированными… И Ленин одерживал победу за победой".

Что же оставалось делать "генералитету" партии, если партийная армия и даже "партийное офицерство" готовы были следовать стратегии Ленина? Суханов думает, что партия и ее "генералитет" без Ленина — ничто, когда пишет: "Остаться без Ленина — не значит ли это вырвать из организма сердце, оторвать голову?.. Кроме Ленина в партии не было никого и ничего. Несколько крупных генералов — без Ленина ничто, как несколько необъятных планет без солнца". Пишет Суханов и об общей реакции партийного "генералитета" на тех совещаниях ЦК, ПК и "Правды”, где обсуждались "Тезисы".

"Через пять дней по приезду Ленин созвал совещание из старых большевистских генералов… Ленин призвал своих маршалов не для того, чтобы убеждать их и спорить с ними: он хотел только узнать, верят ли они в его новые истины… Маршалы произнесли по речи. Ни один из них не высказал ни малейшего сочувствия".

Вот в этих условиях Ленин решил перенести обсуждение своих "Тезисов" из верхов в низы партии (к январю 1917 г., по официальным данным, в партии было 23 тыс. членов. Зиновьев писал, что фактически было не более пяти тысяч человек, но уже в апреле насчитывалось около 80 тыс. членов партии). Ленин заявил, что он "один против 110" готов воевать за свои "Тезисы". Поэтому он потребовал от "генералов" начать дискуссию в партийной печати и на партийных собраниях: кто за "Тезисы" Ленина и кто за линию ЦК? Ленин писал: "После ряда совещаний мы единогласно пришли к выводу, что всего целесообразнее открыто продискутировать эти разногласия". Бесцеремонно выставив из редакции "Правды" Каменева и Сталина, Ленин взял в свои руки "Правду" и тут же начал писать серию статей исключительной теоретической и тактико-стратегической важности. Особенно важными из них являются следующие работы Ленина: "О двоевластии", "Письма о тактике", "Задачи пролетариата в нашей революции". В них Ленин не только окончательно хоронит платформу и тактику старого состава ЦК, ПК и редакции "Правды", но дает также теоретическое обоснование ревизии старого классического ленинизма в программе партии и собственных работах периода 1903–1907 годов, за которые хватаются теперь его недиалектические ученики. Как в старой программе, так и в "двух тактиках"

Ленина, утверждалось в согласии с общепринятой марксистской схемой, что между свержением царского самодержавия и провозглашением социалистической республики лежит длительный период существования демократической парламентской республики. Ленин радикально пересмотрел эту свою старую стратегию — он за немедленный переход от демократической революции к социалистической революции, он за ликвидацию "двоевластия", он за единовластие Советов. Отсюда зажигательный для масс его новый лозунг: "Вся власть Советам!". Ленин пишет:

"Тут нужен пересмотр старого большевизма… Буржуазная революция в России закончена, поскольку власть оказалась в руках буржуазии… Правительство должно быть свергнуто…, завоевав большинство в Советах… старый большевизм должен быть оставлен" (Ленин, Соч., т.24, стр.116, 119, 122).

В своей борьбе со "старым большевизмом" старого ЦК, в своей кипучей деятельности за свержение Временного правительства под лозунгом "Вся власть Советам" Ленин настолько преуспел, что часть петроградских большевиков выдвинула встречный лозунг: "За немедленное свержение Временного правительства!". Но тут Ленин, который все позволял себе в борьбе с врагами, кроме игры в авантюризм и путчизм, дал осторожный отбой. Правительство, конечно, надо свергнуть, но надо ли его тотчас свергнуть? "Отвечаю:

1. Его надо свергнуть, ибо оно олигархическое, буржуазное…;

2. Его нельзя сейчас свергнуть, ибо оно держится прямым и косвенным… соглашением с Советами…;

3. Его вообще нельзя "свергнуть" обычным способом" (там же, стр.21).

А какой же "необычный способ", которым его можно свергнуть? На этот вопрос у Ленина есть один ответ: путем вооруженного восстания, но не сейчас, а потом, когда созреют условия для этого.

Ближайшая тактика Ленина: пропагандировать и организовывать революционные силы в пользу новой революции, дискредитировать и провоцировать силы Временного правительства. Для этого надо было привести в порядок собственный "партийный дом", что Ленин и сделал на Апрельской конференции 1917 г. На конференцию Ленин шел уверенно, ибо все "партийное офицерство" решительно стало на позицию "Апрельских тезисов". Даже "генералы" из ЦК, кроме Каменева и Сталина, безоговорочно присоединились к "Тезисам". У Сталина и на этот раз инстинкт самосохранения сработал отлично: накануне конференции сдался и он. Оставался в "диссидентах" только один Каменев. Каменевым Ленин очень дорожил. Это мы знаем даже из личных документов Ленина накануне возвращения и после возвращения в Россию. В телеграмме от 30 марта Ганецкому, хорошо зная об оппозиции Каменева его "Письмам издалека", Ленин все-таки писал, что "Каменев должен понять, что на него ложится всемирно-историческая ответственность", а когда Ленин решил уйти в финляндское подполье, чтобы скрыться от суда Временного правительства по обвинению в сотрудничестве с немцами, Ленин назначил своим литературным душеприказчиком того же Каменева, когда писал ему, чтобы тот издал его рукопись "Государство и революция", если его, как выражался Ленин, "укокошат". Таких поручений и надежд Ленин не возлагал на Сталина, ибо считал его полезным только в "мокрых делах".

Предваряя дальнейшее изложение, надо здесь сделать одно важное замечание, проливающее свет на будущую трагедию России. Ленин был абсолютно не разборчив в наборе людей в свою партию. Поэтому в его партию шли не только идейные революционеры, но и заведомые авантюристы, воры, бандиты, мужские и женские проститутки. Еще до революции в своих директивах местным партийным комитетам Ленин предлагал вещи, которые сегодня покажутся совершенно невероятными. Ленин предлагал набирать в партию среди прочих и таких людей: "… и кустарей, и пауперов, и нищих, и прислугу, и босяков, и проституток" (Ленин, Соч., т.9, стр.215). Поэтому у него издателем "Правды" числился агент охранки Черномазов, руководителем внешнего отдела ЦК оказался другой агент охранки — доктор Житомирский, председателем большевистской фракции в Четвертой Думе являлся вор и провокатор Малиновский, в составе большевистского ЦК очутился бандит Сталин, которого Пражская конференция отвергла, а Ленин самолично кооптировал его туда за то, что Коба-Ста-лин и Камо-Петросян занимались грабежами в пользу партии (в литературе есть указание, что Ленину подсказал мысль о кооптации Сталина сам провокатор Малиновский, что между ними могло быть распределение ролей). Сейчас в советской печати подозревают Сталина тоже как агента охранки, что сомнительно, но что он доносил охранке на своих конкурентов по партии, как на Шаумяна, это бесспорно.

Вернемся к конференции, которая состоялась 24–29 апреля. На ней присутствовал 151 делегат (133 с решающим голосом и 18 с совещательным). Они представляли 80 тысяч членов партии. Ленин был избран председателем, а Каменев и Сталин не попали даже в президиум. На повестке дня стояли все злободневные вопросы: война, Временное правительство, Советы, пересмотр программы, Интернационал, объединение интернационалистов социал-демократов, аграрный вопрос, национальный вопрос, Учредительное собрание, доклады с мест, выборы нового ЦК. Все главные доклады сделал сам Ленин. Кроме того он выступил 30 раз, полемизируя по разным вопросам с оппонентами. С содокладом выступил Каменев, который повторил свою известную точку зрения. Он сказал:

"На мой взгляд неправ тов. Ленин, когда он говорит, что буржуазно-демократическая революция закончилась. Я думаю, что она не закончилась, и в этом наше расхождение… Рано говорить, что буржуазная демократия исчерпала себя” ("Седьмая (Апрельская) конференция", М., 1958).

Он предлагал по-прежнему тактику давления на Временное правительство, контроль Советов над его действиями, не отказываться от блока с меньшевиками и эсерами в Советах. В разной степени к его точке зрения склонялись Рыков, Бубнов, Смидович, Милютин, Богдатьев и другие. Сталин явился на съезд "разоружившись" по всем вопросам. За это Ленин поручил ему сделать доклад по национальному вопросу, с которым тот явно не справился, о чем свидетельствовали бурные прения и возражения по этому вопросу, что заставило Ленина сделать по существу новый доклад на ту же тему.

Да, Ленин победил почти по всем вопросам, кроме участия в Циммервальдской конференции (за участие был только один Ленин, все остальные против). Тотальную победу "Тезисов" Ленина на Апрельской конференции Суханов предписывал историческому авторитету Ленина, когда писал: "Гениальный Ленин был историческим авторитетом, это одна сторона дела. Другая сторона та, что кроме Ленина в партии не было никого и ничего". Троцкий, который будучи в Америке в "Нашем слове" повторял то же самое, что и Ленин в "Апрельских тезисах", не согласен с Сухановым. Троцкий писал в "Истории русской революции": "Фактический авторитет Ленина в партии несомненно был большой, но ни в коем случае он не был неограниченным. Он не был и позже, после Октября, неограниченным" (обратный перевод с немецкого). С этим утверждением можно согласиться, и мы потом увидим это очень ярко на трех примерах: во время назначения срока восстания, во время обсуждения Брестского мира, во время заговора "тройки" (Ста-лин-Каменев-Зиновьев) против "Политического завещания" Ленина о снятии Сталина с поста генсека.

Старые большевики типа Каменева держались, как уже говорилось, старой классической формулы первой программы Плеханова, Мартова и Ленина, согласно которой после свержения царского самодержавия сначала будет "демократическая республика", а потом через длительный исторический период — переход к "социалистической республике". Ленин писал так, но думал другое: о переходе прямо к социалистической республике, минуя республику демократическую, что и подтвердил апрельский кризис в партии, когда Ленин решил открыть свои карты. Старый большевик Ольминский расшифровал эти скрытые карты Ленина в следующих словах:

"Мы держали бессознательный курс на пролетарскую революцию, когда мы думали, что держим курс на буржуазно-демократическую революцию. Другими словами, мы готовили Октябрь, тогда как мы думали, что подготовляем февральскую революцию" (цитирую по Троцкому, там же, стр.258). Нет, Ленин так не думал. Он с самого начала знал, что хочет Октябрь, минуя Февраль, но сказать об этом вслух, означало бы для него исключить самого себя из марксизма в столь кардинальном вопросе всей философии революции Маркса и марксистов. Только в этом расходились с Лениным Плеханов и Мартов, в этом же расходились, с Лениным и его старые большевики. Во всем русском социал-демократическом движении Ленина понимали только два человека: Парвус и Троцкий, которые в отличие от Ленина предпочитали игру в открытую: "Без царя, а правительство рабочее” через "перманентную революцию”! Кто утверждает обратное, тот знает историю большевизма и русского социализма только по "Краткому курсу" Сталина, то есть ничего не знает. Троцкий был прав, когда констатировал:

"Апрельское столкновение Ленина с Генеральным штабом партии не было единственным. Во всей истории большевизма, за исключением отдельных эпизодов, все лидеры партии стояли правее Ленина… Старые большевики были обречены на поражение из-за того, что они защищали как раз тот элемент партийной традиции, который не выдержал исторической проверки" (там же, стр.259).

Теперь, на Апрельской конференции Ленин выбрал себе новый ЦК из девяти членов, который хотя и состоял из этих же старых большевистских лидеров, в том числе Каменева и Сталина, но признавших ленинский курс на превращение парламентской демократической России в Россию социалистическую. Отныне Ленин ориентирует свою партию на захват власти либо путем завоевания большинства в Советах под лозунгом "Вся власть Советам", выдавая его за "мирный путь", либо вооруженным переворотом, когда сложатся благоприятные условия для этого. Но "мирный путь" — только легальное прикрытие вооруженного пути, ибо Ленин отлично понимает, что большевистское большинство в Советах в обеих столицах не решает успеха дела, пока там сидит меньшевистско-эсеровское меньшинство, которое будет сопротивляться единовластию большевиков под ширмой Советов. Поэтому Советам надо навязать власть, поставив их перед совершившимся фактом захвата власти большевиками, что и случилось в Октябре.

С возвращением Ленина из-за границы началась новая фаза в развитии русской революции, полная драматической борьбы, в которой участвуют неравные силы: с одной стороны — демократические партии, благодушие и беспомощность которых стоят вполне на уровне их политической импотентности в защите демократии, с другой — динамическая и демагогическая партия большевиков, всенародно поклявшаяся уничтожить эту демократию. Поразительно, что ни одна демократическая партия не верит "бреду” Ленина, но тем решительнее и успешнее готовится Ленин к генеральному сражению. Враг, который самообма-нывается, всегда был его вернейшим союзником. Главное в начинающихся битвах по отношению к победе или поражению заключалось в том, что демократия не знала, как она должна себя защищать, но Ленин знал точно, как ее победить. Особой мудрости для выработки победоносной концепции по ее уничтожению и не требовалось, требовалось погуще творческой демагогии, бьющей в "болевые точки". На этом поприще тогдашние большевистские лидеры были никем не превзойденными мастерами. К тому же, чем дольше продолжалась война, тем больше увеличивалось и количество "болевых точек". Их конденсированное выражение нашли в лозунгах, которые предопределили победу большевиков: "война дворцам — мир хижинам", "немедленный мир без аннексий и контрибуций", "Вся власть Советам!", "Вся земля крестьянам", "Фабрики и заводы рабочим”, "Немедленный созыв Учредительного собрания", "Национальное самоопределение вплоть до выхода из состава России нерусским народам". Ни одно из этих торжественных обещаний большевиков не было выполнено после их победы. Сепаратный "похабный" Брестский мир был заключен с аннексией и контрибуцией в пользу Германии (выход из России Украины, Польши, Прибалтики), вся земля была отдана по эсеровской программе крестьянам, чтобы через шесть месяцев объявить ее национализированной, заводы и фабрики были национализированы, Учредительное собрание было разогнано, большевистская империя стала "единой и неделимой". Что же касается Советской власти, то она существовала в России и до победы большевиков, правда, только наполовину ("Двоевластие"), но она на второй же день после Октября превратилась одновременно и в ширму, достаточно импозантную, чтобы ввести народ в заблуждение, и в гениальную бутафорию, прикрывающую подлинную власть в государстве — тоталитарную партократию. Недаром Ленин говорил, что если бы не существовало такой готовой формы власти как Советы, то большевики никогда не пришли бы к власти, ибо выдвинуть в тех условиях лозунг "Вся власть большевикам!" означало бы совершить политическое харакири. Феноменально, что история с Советами, уже буквально по Марксу, повторяется дважды: сначала как трагедия, потом как фарс.

Судите сами. Более семидесяти лет партия проституировала Советскую власть как свою политическую прислугу, а теперь, вспомнив эту дряхлую и беззубую старуху, которой место в богадельне, на заслуженной от Ленина и Сталина персональной пенсии, партия, ничтоже сумняшеся, вновь бросает лозунг: "Вся власть Советам!" Блажен, кто верует в привидение…

Вернемся назад. Подготовка к Октябрьскому перевороту прошла через четыре этапа:

Первый этап: переворот Ленина в ЦК большевиков, только что разобранный нами.

Второй этап: июньская и июльская генеральная репетиция к будущему вооруженному восстанию.

Третий этап: попытка Корнилова предупредить переворот Ленина, которую сорвал Керенский, вооружив "красную гвардию" большевиков.

Четвертый заключительный этап: Октябрьский переворот.

Эти этапы я опишу только вкратце, так как более подробно о них я писал в другой работе ("Происхождение партократии", т.1).

Переворот Ленина в ЦК был необходимым и самым важным условием, для подготовки и успешного проведения задуманного им переворота против Временного правительства. Теперь каждый "партийный генерал" точно знал, что Ленин основательно овладел рядовой партийной массой и неповиновение приказам Ленина будет стоить ему места в самом ЦК и подконтрольных ему организациях. Отныне Ленину можно было противоречить лишь единодушием всего ЦК, как это было в марте и апреле, но не индивидуально или группами — Ленин легко их изолировал, как это и будет потом с Зиновьевым и Каменевым. Презрение к чужому мнению и нетерпимость к любой оппозиции — это входит в психологический синдром самоуверенного фанатика Ленина.

Глава IX. ДВА ЗАГОВОРА

Вопреки установившейся в историографии терминологии в 1917 году в России были не две революции — февральская и октябрьская, а только одна — Февральская демократическая революция. То, что произошло через девять месяцев — 25 октября 1917 года — была не революция, а антидемократический переворот, произведенный путем классического, но фундаментально организованного заговора, который создал условия для последовавшей затем тоталитарной революции в структуре власти и общества. В первые годы Советской власти сами его организаторы называли этот акт не октябрьской революцией, а октябрьским переворотом. Потом пошел в ход термин "Октябрьская революция", переименованная в 1935 г. лично Сталиным в "Великую Октябрьскую социалистическую революцию" (я видел на семинаре академика И.Минца в институте Красной профессуры корректуру первого тома "Истории гражданской войны в СССР", в которой название главы "Октябрьская революция" было переправлено рукой Сталина в "Великую Октябрьскую социалистическую революцию"). Конечно, Октябрьская революция великое и уникальное событие в истории человечества, как по своим утопическим целям, так и по своим чудовищным последствиям не только для России, но и для ряда других стран, втянутых в тоталитарный водоворот.

Ленин понимал свое политическое призвание как глобальное, но его действия увенчались успехом только в регионально-российском масштабе. В русской революционной стратегии и тактике он был неотразим, но его прогнозы будущего в мировой политике и мировой экономике оказались абсурдными. Стоит вспомнить только его две фундаментальных, связанных между собой догмы, выдвинутые им в начале войны и официально проповедуемые его партией до сегодняшнего дня:

догма номер один: с конца XIX и в начале XX века мировой капитализм вступил в свою последнюю загнивающую, умирающую стадию развития;

догма номер два: в начавшейся мировой войне как гибель мирового капитализма, так и триумф мировой социалистической революции одинаково и фатально неизбежны.

Из этих догм он исходит, строя планы на переход к социализму в аграрной стране в ошибочном расчете, что отсталую крестьянскую Россию поддержит индустриально развитая социалистическая Европа. Дело русских начать социалистическую революцию, дело европейского и мирового пролетариата — завершить ее. Социалистическая Россия — лишь рычаг, при помощи которого он собирается перевернуть весь мир. Поэтому приступая к этой революции в России, в первый же день своего возвращения из заграницы, он выдвинул лозунг "Да здравствует мировая социалистическая революция!"

Все это надо иметь в виду, когда мы хотим понять, как беспросветный фанатизм Ленина рождает в нем нечеловеческую энергию, которую не может контролировать и обуздать даже его собственная партия. Власть любой ценой и при всех условиях, власть не через годы, а в ближайшие месяцы, не обычная, а тотально-диктаторская, однопартийная и социалистическая власть — такова его программа. Над всем стратегическим планом Ленина, заставляющим его спешить, висит дамоклов меч со многими остриями, одинаково колющими: опасность выхода России из войны, опасность принятия закона об аграрной реформе, опасность созыва Учредительного собрания, — если все это случится еще в этом году, то никакая большевистская революция невозможна. После провала большевистского заговора для захвата власти в июльские дни сюда прибавился и личный мотив Ленина: если объявленный Временным правительством приказ о его аресте приведут в исполнение или, как он выражался в письме к Каменеву, его просто "укокошат", то в обоих вариантах тоже отпадает большевистская революция во главе с теми лидерами партии, которые еще вчера якшались с меньшевиками и которых Ленин только что поставил на путь "истинный". К тому же только Ленин и пара его доверенных лиц хорошо понимают, что если Временное правительство отважится на суд над Лениным и его сообщниками, то погибли не только они, но политически погиб и большевизм, ибо факты сотрудничества с немцами неоспоримы, в чем признавались и многие из сочувствующих большевикам. Ленин знал, что у него другого выбора нет, как победить в ближайшее время, ибо "горе побежденным!", а победителей, как известно, не судят!

Любая известная нам революция новой эпохи развертывалась и набиралась собственной динамики под лозунгами свободы против тирании, начиная от английской революции XVII в., французской революции XVIII в. и кончая революциями XIX века в ряде европейских стран. Главным содержанием русской Февральской революции 1917 г. тоже была борьба против царского самодержавия за свободную Россию. Россия достигла этой цели. Даже по Ленину Россия стала после Февраля "самой свободной страной в мире", но тогда спрашивается, зачем нужна России революция, если она "самая свободная страна в мире"?

Ведь чтобы поднять народ на новую революцию, нужна новая идея, более зажигательная, более популярная, чем идея свободы, чтобы она овладела массой и покорила ее. Такой идеи у Ленина нет. Иной идеологический попугай из марксизма-ленинизма скажет: была у Ленина такая идея — это идея социализма. В том-то и дело, что когда Ленин готовился захватить власть, он не считал нужным выпячивать и пропагандировать свою идею социализма как цель революции в крестьянской стране, что было, конечно, разумно. Вот почему в "Апрельских тезисах" в восьмом пункте он записал: "Не "введение" социализма наша непосредственная задача, а переход тотчас же лишь к контролю со стороны Совета Рабочих Депутатов за общественным производством и распределением".

Мастерство Ленина в русской политике в том и заключается, что у него воля к власти была развита сильнее, чем склонность к социализму. Его постоянная стратегическая философия — побеждает не идеология, а организация, — помогает ему и тут. Он точно знает, что не утопическая идея, а хорошо организованный заговор приведет его к власти. Методологией и технологией заговора Ленин владеет виртуозно до гениальности. Публикуя решения Апрельской конференции, он недвусмысленно сообщает, чем заменить или компенсировать отсутствие новой идеи для новой революции: "Для взятия власти… для удержания ее… необходима организация, организация, организация" (Ленин, ПСС, т.31, стр.456). Кто достаточно владеет языком Ленина, тот знает, что "организация, организация, организация" и есть приоритет организации над идеологией и трижды подчеркнутый код заговора. Большевиков Ленин давно выучил читать свой эзопов язык, а если враги не понимают, о чем речь, или поймут буквально, то это как раз на пользу дела. Когда я пишу о гениальности Ленина, то понимаю под этим не словоблудие советских фарисеев, а всепобеждающую "волю к власти" Ленина. Пожалуй, прав Суханов в трактовке ленинской гениальности:

"Я не задумываясь назвал бы Ленина человеком гениальным, памятуя о том, что заключает в себе понятие гения. Гений — это, как известно, "ненормальный" человек, у которого голова "не в порядке". Это сплошь и рядом человек с крайне ограниченной сферой головной работы, в какой сфере эта работа производится с необычайной силой и продуктивностью. Сплошь и рядом гениальный человек — это человек до крайности узкий, шовинист до мозга костей, не понимающий, не приемлющий, не способный взять в толк самые простые и общедоступные вещи. Таков был общепризнанный гений Лев Толстой, который по удачному выражению Мережковского был недостаточно умен для своего гения. Таков несомненно и Ленин, психике которого недоступны многие элементарные истины даже в области общественного движения".

Общепринятая схема в советской историографии говорит о существовании лишь одного единственного заговора захвата власти большевиками в октябре, а на деле был не один, а три заговора большевиков против Временного правительства: два неудачных — июньский и июльский, и один успешный — октябрьский заговор. Когда Ленин и его ученики потерпели поражение сначала в июне, а потом в июле в своей попытке свергнуть правительство, то оправдывались тем, что они якобы включились в вооруженные демонстрации солдат, матросов и рабочих, чтобы придать им "мирный", "организованный" характер. Именно эти дипломатические отговорки большевистских лидеров советские историки трактуют как факты, а не отговорки. Это историческая фальсификация. Что же происходило на деле сначала в июне и позже в июле? На этот счет имеются объективные исторические факты, засвидетельствованные как большевистскими действиями, так и авторитетными свидетельствами участников событий того времени. Я ограничусь здесь лишь двумя из них.

По свидетельству одного из лидеров Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов и антиленинского крыла РСДРП Церетели первый заговор против правительства большевики организовали в июне. Вот что он рассказывает в своих "Воспоминаниях":

"Руководимый Лениным большевистский ЦК приступил к подготовке выступления 10 июня для свержения коалиционного правительства и для захвата власти большевистской партией. Все подробности этого плана, выработанного на конспиративном заседании большевистского ЦК, теперь известны. Их впервые опубликовал в своих "Записках о революции" Суханов на основании сведений, сообщенных ему после Октябрьской революции членами большевистского ЦК, участниками заговора 10 июня. Точность этих сведений несомненна, так как четвертая книга "Записок о революции" Суханова, в которой они напечатаны, вышла в свет в 1922 г., когда еще были живы все участники заговора. И хотя "Записки о революции" получили широкую известность в советской России, ни ЦК большевистской партии, ни отдельные лица, поименно названные Сухановым, — Ленин, Каменев, Зиновьев, Сталин, Стасова, Невский, Подвойский — не сделали ни малейшей попытки подвергнуть сомнению точность сообщенных Сухановым фактических данных".

Добавим от себя, что сам Ленин не только лично читал "Записки о революции”, но даже написал о них критическую рецензию, лестно отзываясь о личных качествах Суханова, но критикуя его, как "мелкобуржуазного" идеолога, отвергающего большевизм. Но Ленин не критикует его фактического изложения касательно большевистского заговора. Теперь обратимся к самому Суханову. В развернувшихся прениях 10 июня на заседании ЦК большевиков "группа Ленина не шла прямо на захват власти в свои руки, но была готова взять власть при благоприятной обстановке, для создания которой она принимала меры". Два участника заседания, а именно Сталин и Стасова, поддержанные руководителем "военной организации" Невским, предлагали довести начатое восстание до победного конца. Каменев и Зиновьев были против немедленного восстания. Обе эти крайние позиции были отвергнуты, и принят план Ленина, сущность которого сводилась по Суханову к следующему: "Ударным пунктом манифестации, назначенной на 10 июня, был Мариинский дворец, резиденция Временного правительства. Туда должны были направляться рабочие отряды и верные большевикам полки. Особо назначенные лица должны были вызвать из дворца членов кабинета и предложить им вопросы. Особо назначенные группы должны были во время министерских речей выражать "народное неудовольствие" и поднимать настроение массы. При надлежащей температуре Временное правительство должно было быть тут же арестовано. Столица, конечно, немедленно должна была на это реагировать. И в зависимости от характера этой реакции ЦК большевиков, под тем или иным названием, должен объявить себя властью. Если в процессе "манифестации" настроение будет для всего этого достаточно благоприятным, и сопротивление Львова-Церетели будет невелико, то оно должно быть подавлено силой большевистских полков и орудий".

Вернем слово Церетели, чтобы видеть, как развивались события дальше:

"Прокламации большевистской партии называли предстоящую демонстрацию "мирной". Но и содержание и тон этой прокламации, в которой каждое слово было рассчитано на то, чтобы довести призываемые на улицу массы до крайнего возбуждения, не оставляло сомнения в том, что дело шло о восстании, направленном на свержение правительства… Солдаты и рабочие призывались к тем же чувствам единства и взаимной поддержки, какими они проявлялись в дни февральского восстания".

В названной прокламации или в воззвании ЦК от 9 июня говорилось:

"Рабочие! Присоединяйтесь к солдатам… Все на улицу, товарищи!

Солдаты! Протяните руку рабочим… Ни один полк, ни одна рота не должна сидеть в казарме.

Все на улицу, товарищи!

Вся власть Всероссийскому Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!"

Положение сложилось не только парадоксальное, но и довольно пикантное: большевики предлагают меньшевистско-эсеровскому Совету во главе с меньшевиками Церетели и Чхеидзе и эсерами Керенским и Черновым взять власть, а они решительно отказываются от такой власти! Хитроумная тактика Ленина сводилась к двойной провокации: если лидеры меньшевиков и эсеров не примут на себя полноту власти, то дискредитируют себя в глазах массы, если же они провозгласят единую Советскую власть, то восстанет против нее офицерский корпус и демократическая Россия. В любом из этих вариантов произойдет большой политический кризис, которым большевики и воспользуются для захвата власти. Потом почти так и вышло, о чем речь пойдет ниже. Сейчас заметим, что подготовка большевиков к выступлению 10 июня происходила в то время, когда в Петрограде заседал первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов — 3-24 июня (16 июня — 7 июля) 1917 г.

Церетели писал в "Воспоминаниях”, как Ленин реагировал, когда он на этом съезде Советов сказал, что "в России нет ни одной политической партии, которая говорила бы, дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Такой партии в России нет. Ленин вдруг неожиданно поднялся с места и крикнул: "Есть!” Это восклицание Ленина вызвало настоящую сенсацию”. 9 июня на съезде выступил и Ленин с обоснованием своего знаменитого по всем советским учебниках истории "Есть!" Вот, что он сказал в ответ Церетели: "Я отвечаю "есть". Наша партия каждую минуту готова взять власть целиком (аплодисменты и смех). Вы можете смеяться, сколько угодно, если гражданин министр поставит нас перед этим вопросом рядом с правой партией, то он получит надлежащий ответ".

В сентябре, возвращаясь к эпизоду Церетели, Ленин еще раз обосновал решимость взять власть большевистской партии без коалиций с другими социалистическими партиями: "Я продолжаю стоять на той точке зрения, что политическая партия не имела бы право на существование… была бы жалким нулем во всех смыслах, если бы она отказалась от власти, раз имеется возможность получить власть".

Вернемся назад. Как только стало известно, что большевики решили 10 июня захватить власть, Временное правительство выпустило заявление, которое содержало ясное предупреждение в адрес большевиков: "Временное правительство призывает население к сохранению полного спокойствия и объявляет, что всякие попытки насилия будут пресекаться всей силой государственной власти". Первый съезд Советов, в подтверждение заявления Временного правительства, тоже принял воззвание, прямо обращенное к рабочим и солдатам Петрограда, в котором сказано, чтобы 10 июня "ни одной роты, ни одного полка, ни одной группы рабочих не было на улице… При существующем тревожном настроении в столице демонстрация с требованием низвержения правительства, поддержку которого Всероссийский съезд только что признал необходимой, не может не привести к кровавым столкновениям". На все эти призывы, воззвания и угрозы Ленин обратил бы ноль внимания, если бы в Петроград не начали срочно прибывать с фронта верные правительству войска. Ленин понял, что он лезет в несвойственную ему авантюру, которая может кончиться разгромом всей его партии и, поняв это, дал отбой. ЦК объявил, что демонстрация-восстание на 10 июня отменяется.

Выступая 11 июня на закрытом заседании Петроградского Совета, Ленин объяснил, почему ЦК отменил выступление 10 июня: "Даже в простой войне, — сказал он на этом заседании, — назначенные наступления приходится отменять по стратегическим причинам. Тем более это может быть в классовой борьбе, в зависимости от колебания среди мелко буржуазных слоев (под этим Ленин подразумевает меньшевиков и эсеров во главе Советов — А.А.). Надо уметь учитывать момент и быть смелым в решениях". Однако, одной своей цели Ленин определенно добился: он расколол меньшевистско-эсеровское большинство в Советах, что видно из речей их лидеров на собрании 11 июня, на котором подводились итоги и извлекались уроки из июньских событий.

На этом собрании Церетели заявил:

"Ведь ни у кого из нас нет сомнения, что мы стояли перед лидом возможности кровавых столкновений на улицах Петрограда, подготовлявшихся большевистской партией, чтобы, в случае недостаточного отпора со стороны демократии, захватить власть и установить свою диктатуру. Осуществление этого плана было поручено военной организации (большевиков), имеющей свои разветвления во многих частях Петроградского гарнизона, кроме того вооруженным отрядам Красной гвардии… Нет никакого сомнения, что большевики держат в готовности свои силы, чтобы при более благоприятных условиях… с удвоенной силой предпринять новую авантюру, чтобы нанести смертельный удар демократическому строю. При таком положении мы не можем ограничиться идейной борьбой с большевизмом… Должны принять практическую меру… такой мерой является отобрание оружия у военных частей и Красной гвардии, отдавших себя в распоряжение большевистской партии… Это мое предложение было с живостью поддержано Го-цем, Либером, Ермолаевым, но оно натолкнулось на упорное сопротивление Дана, Богданова, Хинчука… При голосовании большинство высказалось против разоружения".

Это было на собрании Комиссии, созданной Съездом Советов для выработки резолюции в связи с провалом подготовки большевистского восстания. Вечером того же 11 июня вопрос о поведении большевиков и о мерах предупреждения их нового вооруженного выступления обсуждался на собрании руководителей всех фракций съезда. Описание хода этого собрания на страницах ленинской "Правды" от 13 июня целиком подтверждает, что раскол в лагере советского большинства стал неоспоримым фактом. Вот выдержки из "Правды":

"11 июня 1917 г. в помещении Кадетского корпуса произошло собрание, которое без всякого преувеличения можно назвать историческим… В нем участвовали все члены президиума Всероссийского съезда Советов, все члены бюро фракций, участвующих на съезде. Всего около 100 человек, среди которых были вожди всех партий (кроме Ленина — А.А.). В повестке дня стоял вопрос о несостоявшейся демонстрации 10 числа. Докладчиком от комиссии, образованной для "подготовки” этого вопроса, выступает Дан. Он предлагает резолюцию против большевиков… То, что делали большевики, было "политической авантюрой". В будущем отдельные демонстрации отдельных партий допустимы только с ведома Советов… Воинские части могут вызываться на демонстрацию только Советом. Те партии, которые не подчиняются этим решениям, ставят себя вне рядов демократии и не могут оставаться в Советах… Предложение Дана вызывает протесты даже среди меньшевиков… Вне очереди Каменев дает ряд справок… Церетели предоставляется слово вне очереди… Он бледен, как полотно, сильно волнуется. В зале воцаряется напряженное молчание: "Резолюция Дана не годна. Теперь не такие резолюции нужны, — говорит Церетели. — То, что произошло, является не чем иным, как заговором, заговором для низвержения правительства и захвата власти большевиками, которые знают, что другим путем эта власть им никогда не достанется. Заговор был обезврежен в момент, когда мы его раскрыли. Но завтра он может повториться… То, что делают теперь большевики, это — уже не идейная пропаганда, это — заговор. Оружие критики сменяется критикой с помощью оружия… У тех революционеров, которые не умеют достойно держать в своих руках оружие, нужно это оружие отнять. Большевиков надо обезоружить… Заговора мы не допустим…

— Господин министр, если вы не бросаете слов на ветер, вы не имеете права ограничиваться речью, арестуйте меня и судите за заговор против революции, — заявляет Каменев. Большевики покидают собрание".

Блестящий анализ Церетели как политической обстановки, так и стратегии большевиков захватить власть путем заговора, не произвел на большинство меньшевиков и эсеров никакого впечатления. Однако через три недели сбылось зловещее пророчество Церетели: если не обезоружить, то большевики повторят свой заговор при первых же шансах на успех.

Об этом и поговорим теперь.

Политический фанатик, возомнивший себя избавителем человечества от его действительных или воображаемых бедствий, на внешний взгляд, иррационален, безотчетен, но он самоотвержен и, в силу своего мессианского образа мышления, обречен в своих действиях на рецедивы, пока не достигнет поставленной цели или не кончит личной трагедией. Фанатикам чужд всякий пессимизм, который сдерживал бы их от кажущихся безумств в борьбе за цель, они полны веры в себя и наделены глубокой интуицией, сопутствующей их успехам. Иррациональные для внешнего мира поступки и действия таких фанатиков вполне рациональны и разумны, если судить о них, исходя из психологического облика самих фанатиков. Они живут в другом мире, который не знает ни страха, ни сомнений, и настолько одержимы поставленной целью, что для ее достижения готовы пожертвовать и своей и миллионами чужих жизней. При всем этом они расчетливы в выборе средств, ведущих к цели наиболее кратчайшим путем. Кратчайший путь Ленина лежит через хаос и кровь, которые приведут к деморализации общества и дестабилизации в рядах правящего слоя. На языке Ленина это значит создать в стране искусственную "революционную ситуацию", когда народ выводится из-под контроля правительства. По этой части Ленин был мастер, какого еще не знала никакая революция. Ему благоприятствуют и много счастливых случайностей от немецкого "запломбированного вагона" и до абсолютного безволия Временного правительства. Все благоприятные для Ленина случайности тоже складываются из-за недооценки лидерами Временного правительства и Петроградского меньшевистско-эсеровского Совета опасности слева и ее преувеличенной переоценки справа. Опять приходится прибегать к сослагательному наклонению: если бы Ленина арестовали на русской границе, то пролетарская Россия не восстала бы в его защиту, а Апрельская конференция не состоялась. Если бы Ленина арестовали в мае 1917 г., когда были получены русской контрразведкой и министерством юстиции достоверные данные о немецких деньгах, не было бы июньского восстания большевиков. Если бы обезоружили большевиков, Красную гвардию и пробольшевистские воинские части, тогда не было бы июльского восстания. Если бы после июльского восстания запретили бы большевистскую партию и Ленина искали бы не там, где его не было (а искали ли вообще?), тогда не состоялось бы выступление генерала Корнилова. Если бы для помощи против Корнилова не обратились к партии Ленина, освободив из тюрьмы всех ее лидеров, арестованных за измену в пользу Германии, к тому же вооружив большевиков и их Красную гвардию прямо из складов военного ведомства, тогда большевики не организовали бы третий и успешный октябрьский заговор. Все это на юридическом языке называется преступным бездействием. Трагедия в том и заключается, что правительство и Совет действовали или бездействовали не злонамеренно, а в силу ложно понятой демократии как абсолютной ценности, на священные основы которой нельзя посягать даже в условиях грозной войны. Более того, нельзя наказывать даже тех, кто организует вооруженные заговоры против демократического правительства, толкая в бездонную пропасть страну, которая находится в смертельной схватке с внешним врагом. Разброд и раскол, которые Ленин спровоцировал в лагере врага, его беспомощность и полная безнаказанность толкнули Ленина на подготовку нового восстания, чему благоприятствовала также и новая обстановка, сложившаяся в связи с новым, но безуспешным наступлением военного министра Керенского на фронте.

Большевистская партия была единственной политической партией, которая сумела создать свою разветвленную военно-политическую сеть в армии и во флоте, опираясь на "приказ № 1" меньшевистско-эсеровского Петроградского Совета. В том-то и отличие большевиков от меньшевиков и эсеров, что там, где те бросали революционные лозунги на ветер, большевики шли глубоко под землю, чтобы подобно кротам рыть под фундамент здания, которое его незадачливые архитекторы величаво окрестили пустословием: "революционная демократия"! (Ленин: "Революционная демократия не годится, пустая фраза").

Вот некоторые показатели военно-политических успехов партии среди вооруженных сил России во время трех революций. Уже в революции 1905–1907 годов большевики начали создавать не только "боевые дружины" из гражданских лиц, но и закладывать основы по созданию ячеек из самих военных, для чего издавались специальные солдатские газеты ("Казарма", "Солдатская жизнь" и т. д. Всего около 25 газет). Исключительное внимание большевики уделили во время Первой мировой войны созданию военных организаций и военной печати на фронте, особенно такая работа усилилась после возвращения Ленина в Петроград. Сейчас же после своего возвращения в апреле Ленин учредил специальную "Военную комиссию" ("Военка") при ЦК. Начали регулярно выходить около 15 военных газет, среди которых была такая популярная газета как "Солдатская Правда".

Учитывая уроки провалившегося июньского заговора, Ленин решил произвести более строгую централизацию военных организаций и военных кадров, для чего он созывает Всероссийскую военную конференцию фронтовых и тыловых организаций партии (16–23 июня 1917 г.). На ней было представление 43 фронтовых и 17 тыловых организаций (26 тысяч болыневиков-военных, накануне Октября их стало уже около 50 тысяч). С докладами о текущем моменте, а также по аграрному вопросу (ведь армия крестьянская) выступил сам Ленин, ориентируя свои военные организации на новый заговор. В резолюцию, принятую конференцией на этот счет, Ленин записал: "Самым энергичным образом всесторонне готовить силы пролетариата и революционной армии к новому этапу революции". Под "новым этапом" все, кроме Временного правительства, понимали именно новый, будущий июльский заговор. На конференции был утвержден Устав военных партийных организаций, в котором была установлена структура военнопартийной иерархии от первичной организации — ротной ячейки и до Всероссийского бюро военных организаций при ЦК, как высшей инстанции. Туда были избраны будущие военные руководители октябрьского переворота: Антонов-Овсеенко, Крыленко, Дыбенко, Невский, Мехоношин, Аросев, Дашкевич, Корганов, Мостовенко, Нахимсон, Киров и другие (потом все они убиты Сталиным и его чекистами). Возглавлял бюро Подвойский.

После того, как большевики вместе с эсерами завоевали большинство на выборах в Петроградский Совет (сентябрь 1917), был создан Военно-революционный Комитет при Совете для руководства военными ячейками в Петроградском гарнизоне и для контроля над действиями самого гарнизона, куда вошли те же лица плюс группа левых эсеров. Для маскировки лица Военно-революционного Комитета и его истинного назначения, как будущего органа восстания гарнизона, во главе Комитета был поставлен левый эсер Ла-зимир, замененный накануне Октября Подвойским. Если быть точным в характеристике будущего октябрьского переворота, то он был военно-политическим переворотом большевистских прапорщиков и крестьянских солдат, которому петроградские рабочие одолжили желаемую Лениным бутафорию под названием "Пролетарская революция". Недаром и первым Верховным Главнокомандующим русской армии после Октября был тоже прапорщик Крыленко.

Но вернемся к теме. Насколько эффективна была антивоенная пропаганда большевиков на фронте, настолько же беспомощны были против нее правительство и Советы, о чем говорят не только провал июньского наступления Керенского на фронте (56 тысяч убитыми и ранеными), но и свидетельства таких авторитетных генералов, как Брусилов и Клембовский. Главнокомандующий фронтом генерал Брусилов говорил, что никто, начиная от командиров роты и кончая Главнокомандующим, не имеет власти над солдатами. Другой боевой генерал, Клембовский, в безнадежном отчаянии спрашивал себя и других, что делать, чтобы восстановить дисциплину? Керенский отвечал, что надо ввести смертную казнь! Клембовский возражал: "Ввести смертную казнь? Но возможно ли казнить целые дивизии? Судебное преследование? Но тогда сидела бы половина армии в Сибири… Вот так хорошо сработали немецкие деньги и "негласная тройка" — Парвус, Ганецкий, Ленин.

В этих условиях и совершенно кстати для большевиков происходит серьезный кризис Временного правительства под прямым влиянием интенсивной большевистской пропаганды по национальному вопросу. В полном созвучии с германской стратегией расчленения Российской Империи, но уже по другим, практическим мотивам, был и лозунг Ленина по национальному вопросу: "право нерусских народов на самоопределение вплоть до выхода из состава империи". Лозунг Ленина был чисто тактическим, и он не собирался разрешить кому бы то ни было такой выход из России, если сам придет к власти. Однако с самого начала войны, сотрудничая, как мы это видели, с украинскими независимцами, Ленин особенно подчеркивал исторически и политически оправданное право Украины на выход из России и образование своего государства. Украинское движение за независимость вышло из-под контроля правительства не столько, конечно, благодаря большевистской демагогии, сколько в силу мощной внутренней динамики, что привело к изданию 10 июня 1917 г. Украинской радой первого "Универсала" (эта дата, видимо, случайно совпала с датой запланированного первого восстания большевиков). Первый "Универсал" объявил автономию Украины с созданием собственного правительства. Чтобы предупредить окончательный выход Украины из России, в Киев ездила делегация Временного правительства в составе Керенского, Церетели и Некрасова, которая признала "внутреннюю автономию" Украины. Тогда, в знак протеста, из состава правительства вышли 3 июля кадетские министры А.А.Мануилов, Д.И.Шаховской и А.И.Шингарев. Этот кризис правительства Ленин постарался превратить в общегосударственный кризис, оправдывающий попытку его нового восстания. Сама подготовка, конечно, началась раньше, независимо от правительственного кризиса и объявления украинской автономии. И тут Ленин проявил высокое мастерство заговорщика. Чтобы ввести в заблуждение правительство, было принято решение о тактическом распределении ролей: Петроградский Комитет и районные Комитеты Петрограда ведут активную пропаганду в казармах и на заводах, призывая солдат и рабочих выйти 3 июля на всеобщую демонстрацию под лозунгом "Вся власть Советам!”, а ЦК большевиков должен "удерживать" массу от демонстрации, но если она "стихийно" возникнет, то возглавить ее, чтобы придать ей "мирный" и "организованный" характер. Об этой двойной роли ЦК большевиков писал и Церетели в своих "Воспоминаниях":

"Характерно было поведение большевистского ЦК, который до 11 часов вечера 3 июля выдерживал роль противника выступления солдатских и рабочих масс на улице. Этот высший орган большевиков старался создать впечатление, что призывы к выступлению, начатые агитаторами партии с 4 часов пополудни и поддержанные сначала районными комитетами, а затем и Петроградским Комитетом партии, делались без его ведома и под влиянием стихийно возникшего движения масс."

Что речь шла о маскировке стратегической цели выступления, а именно захвата власти, свидетельствует совместное "Обращение" ЦК и ПК в ночь с 3 июля на 4 июля, которое гласит: "Товарищи рабочие и солдаты Петрограда!… Пусть Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов возьмет власть в свои руки. Такова воля революционного населения Петрограда… Вчера революционный гарнизон Петрограда и рабочие выступили, чтобы провозгласить этот лозунг: "Вся власть Советам!” Это движение, вспыхнувшее в полках и на заводах, мы зовем превратить в мирное, организованное выступление всего рабочего, солдатского и крестьянского Петрограда".

Если выступление масс окажется достаточно мощным и внушительным, а весь гарнизон выйдет с оружием в руках на улицу под лозунгом "Вся власть Советам!", то Ленин решил взять власть, но если перевес окажется на стороне правительства, то распустит демонстрацию, — это подтверждают даже большевистские источники. Этим же двуличием характеризуется и цитированное "Обращение": рядом с замаскированным призывом к восстанию для захвата власти, как его цели, стоит и совершенно противоположный лозунг: чтобы выступление было "мирным и организованным". Но даже неискушенный в тактико-стратегической концепции ленинизма легко поймет, что призыв к "мирному и организованному выступлению" служит совершенно другой цели: для юридического алиби, если Ленин провалится, как это потом и случилось. Это тоже характерная черта большевистского тактико-стратегического искусства, что оно всегда и довольно ловко умеет маскировать свои агрессивные намерения в формулировках миролюбия и оборонительных акций. Забегая вперед, отметим, что уже Троцкий, создавая военно-революционный Комитет при Петроградском Совете для захвата власти, писал, что большевики намеренно выдавали его за орган "обороны" Петрограда на случай оккупации его немцами, которым якобы собирался сдать столицу Керенский. Величайшее преимущество Ленина в наступательной стратегии заключалось еще в том, что его враги категорически не верили ему, что он способен захватить власть, а если захватит ее, то не способен удержать ее, но если он чудом все-таки удержится у власти, то не способен управлять Россией. Укажу только на пару примеров, касающихся наиболее видных деятелей так называемой "революционной демократии". Прежде всего, как указывалось, стратегию захвата власти в "Апрельских тезисах" Ленина никто в России — ни справа, ни слева — решительно не понял. Газета Плеханова "Единство", как мы знаем, назвала ее "бредом". Ленин ответил: "Господин Плеханов в своей газете назвал мою речь "бредом". Очень хорошо, господин Плеханов. Но посмотрите, как вы неуклюжи, неловки и недогадливы в своей полемике. Если я два часа говорил бредовую речь, как же терпели бред сотни слушателей? Далее. Зачем ваша газета целый столбец посвятила изложению бреда? Не кругло, совсем не кругло у вас выходит".

Как же реагировал Плеханов на эти вопросы Ленина? Только анекдотами и пересказом… Чехова и Гоголя. "Бред бывает, — писал Плеханов, — иногда весьма поучителен в психиатрическом или в политическом отношении. И тогда люди, занимающиеся психиатрией и политикой, посвящают ему много времени и места. Укажу на "Палату № 6" Чехова. Она составляет целую книжку. В ней излагается самый несомненный бред, а между тем занялся же воспроизведением этого бреда очень большой художник… Или возьмем "Записки титулярного советника Аксентия Ивановича Поприщина"… И она (вещь) читается с большим интересом, и никто не пожалуется на то, что она занимает несколько "столбцов". То же и с тезисами Ленина… Я только сравниваю его тезисы с речами ненормальных героев… И думается мне, что тезисы эти написаны как раз при той обстановке, при которой набросал одну свою страницу Аксентий Иванович По-гтрищин. Обстановка эта характеризуется следующей пометой: "Числа не помню. Месяца тоже не было. Было черт знает что такое".

Такою было понимание стратегии большевизма основоположником русского марксизма и русской марксистской философии, бывшим учителем Ленина, бывшим первым учеником своего первого ученика на Втором съезде партии в 1903 г., поддержавшим Ленина против Мартова при расколе. Плеханов оказался трагически легкомысленным в оценке Ленина и беспомощным в понимании человека, которого он назвал на том же съезде русским Робеспьером. Сам находясь в обворожительном "бреду” русской "абсолютной демократии", Плеханов усыпляет бдительность этой же демократии, рисуя Ленина сумасшедшим. Надо думать, что никто не был так благодарен Плеханову за такую характеристику, как сам Ленин. Демократическая Россия, наслаждаясь бредовыми сказками Ленина-Поприщина, сама рвалась в ту пропасть, к которой так уверенно и трезво подводил ее Ленин-стратег. Плеханов был не одинок в своем заблуждении насчет возможностей и планов Ленина. То же самое думали и непосредственные руководители Временного правительства и его союзники из Петроградского Совета. Лидер эсеров Виктор Чернов отозвался на те же "Тезисы" Ленина статьей, заглавие которой выдает не "бред" Ленина, а наивность автора: "Сильнее кошки зверя нет". Другой лидер эсеров — Керенский вообще считает Ленина этаким блуждающим Иванушкой, забывшим свое родство. Суханов приводит слова Керенского, что если бы у него было свободное время от многих государственных дел, то он легко убедил бы Ленина, что Ленин избрал ложный путь. Да и сам Суханов, один из руководителей первого состава Петроградского Совета, талантливый публицист, но страшный пустомеля в понимании ленинской политической стратегии, писал в органе Максима Горького "Новая жизнь", что Ленин может за-хватить власть, но справиться с гигантской государственной машиной он никак не может. Ленин удостоил Суханова и Горького хорошо известной статьей "Удержат ли большевики государственную власть?" Ленин ответил на свой собственный вопрос и на вопросы политических недоносков из "Новой жизни": мы совсем не собираемся овладеть гигантской государственной машиной России, а хотим ее разрушить до основания, исходя из указания Маркса, а это мы вполне можем сделать, поставив на ее место Советы. Что же касается того, справимся ли мы с управлением Россией, то почему Россией не могут управлять 240 тысяч большевиков, если ею управляли раньше 130 тысяч помещиков?

Перейдем к самим событиям 4–5 июля. На призыв большевиков отозвались и прибыли к резиденции Петроградского и Всероссийского Совета — к Таврическому дворцу — части первого пулеметного полка, которые вел большевик, прапорщик Семашко. Из Красного Села пешком прибыл запасной полк "для защиты революции", который Суханов называет большевистской "повстанческой армией". От Путиловского завода прибыла рабочая демонстрация, среди которой было много вооруженных людей из "Красной гвардии". Но самая грозная сила, матросский штурмовой отряд в 20 тысяч человек во главе с Раскольниковым и Рошалем выгрузился с сорока различных судов в портах Петрограда и прямо направился к дворцу Кшесинской в распоряжение ЦК партии большевиков, который обитал в дворце этой знаменитой балерины. Существуют свидетельства о дальнейшем развитии событий и о провале нового заговора, расходящиеся между собой только в деталях. Но главный организатор июльского выступления, который только один знал и один был вправе дать команду захватить власть, — Ленин никогда не высказывался, почему не удался и этот второй его заговор. Но одно можно сказать определенно: его приказ матросам, солдатам и рабочим 4 июля был двусмысленным. Они должны были захватить власть, если удастся арестовать мини-стров-социалистов. Отправляя их к Таврическому дворцу, Ленин не был конкретен в поставленных перед ними задачах. Для полноты картины июльских событий надо добавить, что поведение Ленина объяснялось тем, что он не был единственным вдохновителем июльского восстания. Два других лидера выступления были деятели, которые еще не входили в большевистскую партию и поэтому не принадлежали к высшему руководству партии — к ЦК. Ими были Троцкий и Луначарский, вожди так называемой социал-демократической "межрайонной организации". Эта организация возникла в ноябре 1913 г. накануне войны в Петрограде. Туда входили все "диссиденты" из меньшевистской и большевистской партий, которые разошлись со своими партиями по тактическим вопросам, оставаясь убежденными социал-демократами. Официально она называлась "Межрайонной организацией объединенных социал-демократов", а ее членов называли "межрайонцами". Они преследовали цель объединения меньшевиков и большевиков в новую единую партию. Когда выяснилась безнадежность достижения такой цели, "межрайонцы", как в вопросах отношения к войне, так и стратегических вопросах захвата власти полностью стали на точку зрения Ленина раньше, чем его собственный ЦК. Недаром руководители старого ЦК обвиняли Ленина, что "Апрельские тезисы" — это сплошной троцкизм. Лидерами "межрайонцев" были бывший меньшевик Троцкий и бывший большевик Луначарский. Как совпала позиция Ленина и Троцкого в вопросах войны и революции, Троцкий рассказал в "Моей жизни":

"В Нью-Йорке, в начале марта, я написал серию статей, посвященных классовым силам и перспективам русской революции. В те же самые дни Ленин посылал из Женевы в Петроград свои "Письма издалека". Писавшиеся в двух пунктах, отделенных океаном, эти статьи дают одинаковый анализ и одинаковый прогноз. Все основные формулировки — отношение к крестьянству, к буржуазии, к Временному правительству, к войне, к международной революции, — совершенно тождественны. На оселке истории здесь была сделана проверка отношения "троцкизма" к ленинизму… Я не знал о ленинской установке… Я давал ту же перспективу, ту же стратегическую линию, что Ленин… Ленинская установка была в тот период его единоличной установкой. Никто из руководителей партии, находившихся в России, и в мыслях не имел курса на диктатуру пролетариата, на социалистическую революцию… Когда, по приезде в Россию (в мае 1917), я сказал Каменеву, что меня ничто не отделяет от знаменитых "Апрельских тезисов" Ленина, Каменев ответил только: "Еще бы!"… Керенщина казалась в те дни всемогущей. Большевизм представлялся "ничтожной кучкой"… И в то же время Ленин уверенно вел партию к величайшим задачам. Я впрягся в работу и помогал ему".

Все это так и было. Троцкий и Луначарский были первыми и наиболее яркими помощниками Ленина в подготовке всех трех заговоров — июньского, июльского и октябрьского, а членам своего ЦК, бывшим противникам "Апрельских тезисов", Ленин доверял менее ответственные роли, видя, как они без всякого энтузиазма впряглись в его тележку, которую Ленин, опираясь не на свой ЦК, а на Троцкого и его "межрайонцев" превратил в локомотив будущей Октябрьской революции. Достаточно назвать только несколько имен интеллектуалов, активных руководителей Октября из "межрайонцев", чтобы оценить их вклад в дело Ленина: Троцкий, Луначарский, Урицкий, Мануильский, Володарский, Иоффе, Юренев, Антонов-Овсеенко и десятки других. Каждый из них не только яркая личность, но и цельное понятие в русском социалистическом движении, тогда как, например, о существовании Сталина мало кто знал в широкой партийной массе. Ближайшие соратники Ленина — Зиновьев и Каменев вообще были против всей заговорщической стратегии Ленина и Троцкого. 3 июля 1917 г. в ЦК у Ленина происходило совещание с участием избранных лиц (в числе которых были Троцкий и Луначарский), посвященное закрытым директивам для непосредственных предводителей выступления 4 июля. Ленин был настолько скрытен в оглашении стратегической цели выступления 4 июля, — а именно перевести демонстрацию в восстание для свержения правительства, захватив сначала власть над Советами, Центральным и Петроградским, с тем, чтобы легче было свергнуть само правительство, — что этого плана Ленина не знал даже и самый узкий круг. Это видно даже из того, что Троцкий высказался за то, чтобы солдаты и рабочие вышли на демонстрацию без оружия, раз демонстрация "мирная". Каменев доказывал, что для демонстрации сейчас не подходящее время, надо ограничиться митингами на заводах, фабриках и в казармах. Но Ленину нужна была демонстрация "мирная", но обязательно вооруженная. Поэтому он предложил редакции "Правды" и работникам большевистского штаба, чтобы те на вопросы из казарм, выйти ли им на демонстрацию с оружием в руках, ответили уклончиво. Это задание Ленина, по свидетельству члена редколлегии "Правды" Демьяна Бедного, Сталин, например, выполнял более изобретательно: на запросы из казарм, выйти ли солдатам на демонстрацию с оружием, Сталин неизменно повторял одно и то же: "Это вам виднее, мы, журналисты, свое оружие — карандаш — всегда носим с собой". Однако активисты партии в казармах открыто требовали, чтобы солдаты на демонстрацию вышли вооруженными. План Ленина видимо был тот же, что и во время июньского заговора: солдаты и рабочие окружают Таврический дворец, требуя, чтобы социалистические министры — Керенский, Чернов. Церетели и Скобелев — выходили к ним выслушать требования демонстрантов и, независимо от их ответов, арестовывают их тут же. Вот тогда кадетские министры сами разбегутся, а Ленин объявит, что требование народа исполнено: "Вся власть Советам!" Новое правительство будет не однопартийное, а коалиционное из большевиков во главе с Лениным и из "межрайонцев" во главе с Троцким. Косвенное подтверждение такого замысла Ленина мы находим во многих воспоминаниях современников и участников июльских событий. Вот как развивались эти события в изложении Суханова, когда вооруженные солдаты из Кронштадта, запасной полк из Красного Села и пулеметный полк из Петроградского гарнизона тесным кольцом окружили Таврический дворец:

"Во вторник, 4 июля, я вышел на улицу около И часов. При первом же взгляде вокруг было ясно, что беспорядки возобновились. Повсюду собирались кучки людей. Половина магазинов закрыта. Трамваи не ходят. Чувствовалось большое возбуждение — с колоритом озлобления, но отнюдь не энтузиазма. Разве это только и отличало 4 июля от 28 февраля во внешнем облике Петрограда. В группах людей что-то говорили о кронштадтцах. Я спешил в Таврический дворец. Чем ближе к нему, тем больше народа… Масса вооруженных солдат… В сквере так густо, что трудно пройти… Броневики возвышаются над толпами. В залах совершенно та же самая картина, что и в первые дни революции. Страшная духота. Окна открыты и в них лезут вооруженные солдаты. Я не без труда пробираюсь к комнатам ЦИК. В зале много народа… Луначарский с кем-то горячо спорил… он бросил мне, не здороваясь, сердитые слова: Я только что привел из Кронштадта 20 тысяч совершенно мирного населения… Я, в свою очередь, широко раскрыл глаза: Да? Совершенно мирного? Кронштадтцы, несомненно, были главной ставкой партии Ленина и главным решающим фактором в его глазах… В часы ночных колебаний Кронштадт стал единственным козырем тех членов большевистского ЦК, которые отстаивали восстание… Это "мирное население” в двадцать тысяч человек с оружием и со своим оркестром направилось к дому Кшесинской… Кронштадтцев вели известные большевики Рошаль (этот старый большевик был специально откомандирован ЦК в Кронштадт — А.А.) и Раскольников. И они привели их к Ленину. Шансы восстания и переворота вновь поднялись чрезвычайно высоко… Сейчас была возможность произвести желанный переворот".

Однако, в виду колебания большинства ЦК и неуверенности, как себя поведет советское большинство, на чьей стороне будет Петроградский гарнизон, Ленин и сам начал сомневаться в реальности своего плана, но еще не сдался. Это сказалось как раз в тот решающий момент, когда согласно первоначальному замыслу Ленина кронштадтцы приступили к арестам министров-социалистов. Вот как описывает Суханов арест первого социалистического министра земледелия эсера Чернова, за которым должны были последовать, вероятно, аресты и других министров-социалистов:

"Моя старая знакомая эсерка, бледная и потрясенная до крайности: — Идите скорее… Чернов арестован… Кронштадтцы… Вот тут во дворе… Надо скорее, скорее… Его могут убить!… Я бросился к выходу. И тут же увидел Раскольникова… Я взял его за руку, объясняя в чем дело… Раскольников (на требование освободить Чернова) подавал двусмысленные реплики… Чхеидзе предложил Каменеву, Мартову, Луначарскому и Троцкому поспешить на выручку Чернова… Где были другие, я не знаю, но Троцкий поспел вовремя".

Остальное рассказывают Троцкий и Раскольников. Вот выдержки из "Моей жизни” Троцкого:

"Весть об аресте Чернова и грозящей ему расправе проникла во дворец…"

Дальше я предоставляю слово Раскольникову, лейтенанту Балтийского флота, приведшему на демонстрацию крондпггадтских матросов:

'Трудно сказать, сколько времени продолжалось бы бурливое волнение массы, если бы делу не помог тов. Троцкий. Он сделал резкий прыжок на передний кузов автомобиля (в который посадили Чернова) и широким энергичным взмахом руки подал сигнал к молчанию… Водворилась мертвая тишина. Громким, отчетливым металлическим голосом Лев Давыдович произнес речь и закончил ее вопросом: "Кто за насилие над Черновым, пусть поднимет руку… — никто даже не приоткрыл рта — гражданин Чернов, вы свободны, — торжественно произнес Троцкий".

Тех матросов, которые искали в залах Таврического дворца меньшевистских министров Церетели и Скобелева и эсеровского министра Керенского вернули обратно. Только потому, что приказ Ленина Раскольникову был двусмысленным, а приказ Троцкого освободить Чернова Раскольников, по всей вероятности, ошибочно оценил, как исходящий от Ленина, июльский заговор Ленина сорвался. В июльской демонстрации большевиков, как и в предыдущей июньской демонстрации, участвовало по советским данным около 500.000 человек. Небольшевистские источники считают эту цифру преувеличенной.

Это было в последний раз, когда "революционная демократия" проявила какую-то волю к жизни и мужество в отпоре заговорщикам Ленина. Ничего подобного она не проявит, когда эти же заговорщики через месяца три-четыре с ледяным хладнокровием толкнут Россию в пучину чудовищных бедствий, из которой она не может выкарабкаться до сих пор.

Единственная причина, почему Ленин и его партия отважились на новый заговор, заключалась в том, что, объявив приказ об аресте Ленина и Зиновьева и арестовав некоторых его соратников (Троцкого, Луначарского, Каменева, Крыленко, Раскольникова, Коллонтай), которых, конечно, очень скоро освободили, Временное правительство и ЦИК Советов не осмелились судить заговорщиков. Напрасно Ленин считал, что правительство и Советы додумаются до таких радикальных мер, как роспуск партии и физическая расправа над ее вождями. Вот свидетельство Троцкого: "5 июля утром я виделся с Лениным. Наступление масс уже было отбито. "Они теперь нас перестреляют, — говорил Ленин, — самый подходящий момент для них". Но Ленин переоценил противника… — не его злобу, а его решимость и способность к действию". Ленин довольно скоро убедился, что имеет дело с политическими дилетантами, оказавшимися по случайному стечению обстоятельств на гребне революционной волны. Сам Ленин из своего поражения вывел ценную для партии доктрину о восстании, как о "науке и искусстве", когда писал:

"Никогда не играть с восстанием, а начиная его, знать твердо, что надо идти до конца. Необходимо собрать большой перевес сил в решающий момент, ибо иначе неприятель, обладающий лучшей подготовкой и организацией, уничтожит повстанцев.

Раз восстание начато, надо действовать с величайшей решительностью и непременно, безусловно переходить в наступление. "Оборона есть смерть вооруженного восстания". Надо стараться застать врасплох неприятеля" (Ленин, Τ.ΧΧΙ, стр.319–320).

Так Ленин поступил в октябре 1917 года.

Глава X. КОРНИЛОВ, КЕРЕНСКИЙ, ЛЕНИН

Еще раз возвращаясь к вопросу — был ли Ленин неизбежен, а Октябрь закономерен, можно ответить положительно, но совершенно в другом смысле, чем сочинители марксистских схем. Соблазняет аналогия с постановкой вопроса Нестором о "призвании варягов", чтобы они навели порядок на Руси. Модернизируем его постановку вопроса: "Откуда есть пошла большевистская Русская земля и откуда большевистская Русская земля стала есть?" Если верить Нестору, варяги были приглашены самим народом, чтобы они господствовали над ним, но большевистских "варягов" никто не приглашал, они сами навязали свое господство народу силой. Если вся историческая конструкция автора "Повести временных лет" построена на легендах, приумноженных его наследниками, и поэтому маловероятных, то летописцу большевистской Руси и жизни и деятельности ее основоположника нет нужды копаться в легендах, в его распоряжении беспорные исторические документы о действиях и авторитетные творения самого главы большевистской Руси. Вот в свете анализа этих документов, с одной стороны, поражаясь узостью в понимании исторического предназначения "Великих реформ" Александра II его сыном и внуком, с другой стороны, да еще приплюсовав сюда дремучее тупоумие Временного правительства, приходишь к выводу: Ленин был неизбежен, а Октябрь закономерен. Ленин был неизбежен не в силу социологических законов, а в силу политической конъюнктуры и его личных качеств: фанатик утопии, гений заговора — он знал, что дорога к диктатуре лежит через организованную анархию. "Если ты хочешь оседлать Россию, то погрузи ее сначала в тотальный хаос”, — таким мог быть девиз всей его революционной карьеры, если бы он смел высказать вслух свои затаенные мысли. Трагический оборот в истории России XX века с ее двумя несчастными для страны войнами — ему не только сопутствовал, но и толкал его к организации хаоса. Есть тут и психологическая связь между хаосом и диктатурой. Никогда у людей не бывает такой ностальгии по жесткому порядку и сильному человеку, как во время хаоса, разложения и одичания нравов в обществе. Обычно бывает так: чтобы ликвидировать хаос и непорядок, учиненные старыми правителями, на сцене появляются совершенно новые люди, которым приходится очень туго, чтобы успешно справиться с наследием своих предшественников. А у Ленина и его большевиков все обстояло проще: они же организовали хаос, они же и ликвидируют его созданием такой абсолютной диктатуры, по сравнению с которой опричнина Ивана Грозного кажется нам изобретением политического дилетанта, а режим Николая II после "Манифеста 17 октября" — полнейшей демократией. Именно поэтому Октябрь был неизбежен и закономерен в революционном творчестве Ленина. Но он был противоестественен даже в социологических категориях самого марксизма. Правда, в раннем марксизме — в "Коммунистическом манифесте" сказано: "Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя". Но, во-первых, в этом "Манифесте" ни слова нет о "диктатуре пролетариата", наоборот, там сказано что целью "рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии". Во-вторых, в "К критике политической экономии" (1859) и "Капитале" (1867) Маркс подверг ревизии самого себя, когда выдвинул якобы открытый им новый закон, согласно которому переход от одной социально-экономической формации к другой происходит не путем насилия и не по декретам, а в силу взрыва имманентных противоречий внутри старого строя, когда оно беременно новым. Но все, что Маркс писал после "Манифеста", Ленину не указ. Ему указ только тезис о насилии… Вся суть политической философии Ленина может быть сформулирована в трех словах: Насилие — бог истории. В этом Ленин переплюнул Маркса и Энгельса. Для Ленина без насилия нет ни пролетарской революции, так и пролетарской власти, осуществляемой не разными пролетарскими партиями, как говорят Маркс и Энгельс в "Манифесте", а только одной его собственной партией, для которой все другие пролетарские партии "предатели" и "изменники" социализма. Конечно, Ленин говорит, как и Маркс, что его цель — это демократия, но высшим выражением демократии он объявляет "диктатуру пролетариата", опирающуюся не на законы, а на насилие. Насилие осуществляется у Ленина вооруженной борьбой на путях к власти, а также духовным, политическим и социально-классовым террором после захвата власти, чтобы ее удержать.

Вернемся к событиям после июльских дней, а также к смене лозунгов и стратегических установок Ленина в новой обстановке. Ленин хорошо понимал, что если дело о немецких деньгах дойдет до суда без его участия, то именно потому, что он там не участвует, суд может иметь катастрофические последствия не только лично для него как политического деятеля, но и для существования всей его партии. Поэтому, чтобы предупредить суд, он действует двояко: с одной стороны, организует моральную поддержку против суда со стороны лидеров партий советского большинства, действуя через большевистскую фракцию в Совете, и, с другой стороны, готовит новое восстание против правительства. Что же касается общего направления политики, Ленин реагирует на подавление июльского восстания резким тактическим поворотом при неизменности старой стратегии. Он заявляет, что "Двоевластие" кончилось победой контрреволюции и что новое Временное правительство, возглавляемое теперь Керенским вместо Львова, является лишь прикрытием "военной диктатуры", которая якобы установилась в стране после подавления июльского восстания. Сами Советы, по мнению Ленина, превратились в "фиговый листок" победившей контрреволюции. Исходя из этого, Ленин объявляет снятым лозунг "Вся власть Советам", с чем не был согласен ЦК его партии. Отныне путь к власти лежит по Ленину не через Советы, а через вооруженное восстание, как будто он рассчитывал получить власть иначе, чем именно путем вооруженного восстания. В статье "Политическое положение" от 10 июля Ленин пишет:

"Всякие надежды на мирное развитее русской революции исчезли окончательно. Лозунг перехода всей власти к Советам был лозунгом мирного развития революции в апреле, в мае, в июне, до 5–9 июля, то есть до перехода фактической власти в руки военной диктатуры. Теперь этот лозунг неверен… цель вооруженного восстания может быть лишь переход власти в руки пролетариата, поддержанного беднейшим крестьянством."

Но посмотрите на эту своеобразную "диалектическую" логику Ленина: он утверждает, что хотел взять власть "мирным путем" через Советы, а сам дважды пытался захватить власть путем вооруженного восстания. Даже тогда, когда восстановив лозунг "Вся власть Советам" после Корниловского выступления, Ленин получает большинство в Петроградском и Московском Советах, он все-таки устраивает в октябре новое вооруженное восстание, на этот раз победоносное. Политическая оценка Лениным сложившейся ситуации после июльских событий была не реалистической, а скорее эмоциональной. Победила не контрреволюция, не военщина, а — социалистическое большинство Советов, которое и поставило во главе Временного правительства эсера Керенского вместо бывшего кадета, а потом "прогрессиста" князя ГJE.Львова. Это была победа "революционной демократии", что было в глазах Ленина хуже, чем победа капитализма и царизма вместе взятых.

Предупредить ленинский диктаторский социализм в данных условиях можно было только "демократическим социализмом", но не контрреволюцией справа. Поскольку обвинение в получении немецких денег бросало тень на всю русскую революцию против царизма, ЦИК Советов по предложению меньшевиков и эсеров осудил неправильное и ошибочное, по его мнению, уклонение от суда Ленина и Зиновьева и объявил себя "заинтересованным в суде над большевиками, обвиняемыми в получении немецких денег и в мятеже". Пока суд не докажет их невиновность в том и другом, ЦИК Советов постановил временно устранить их из своего состава. В отношении уже арестованных соратников Ленина, ЦИК не сделал даже этого. Суханов замечает: "Экзекуция, учиненная ЦИК над Лениным и Зиновьевым, по существу была вполне справедлива, это не значит, что она была политически допустима". Надо подчеркнуть, что как раз некоторые лидеры меньшевиков, задающих тон в Советах, такие как Дан, Мартов, Суханов, даже "околопартийный" Горький, как и многие из левых эсеров, были заинтересованы, чтобы Ленин и Зиновьев имели возможность через суд опровергнуть обвинение русских революционеров в получении немецких денег. Основоположник меньшевизма, главный враг Ленина в политике и идеологии, которого Ленин считал не только "изменником пролетариата", но и лидером "столыпинской рабочей партии", Мартов, и тот писал в своем приветствии от имени меньшевиков Шестому съезду большевистской партии: "Пользуемся случаем, чтобы выразить еще раз наше глубокое возмущение против клеветнической кампании, которая целое течение в русской социал-демократии стремится представить агентурой германского правительства". Однако, Ленин и Зиновьев категорически заявили, что судить их может только будущее Всероссийское Учредительное собрание и на его суд они явятся добровольно. И действительно, Ленин со своим правительством 19-го января 1918 г. "совершенно добровольно" явился на открытие Учредительного собрания и немедленно разогнал его, ибо, как известно, большевики получили на выборах этого собрания менее четверти голосов. Таким образом, Ленин до сих пор находится под судом если не России, то русской истории. С точки зрения как своих личных, так и интересов своей партии Ленин поступил очень разумно, ибо из всех большевистских лидеров, находящихся в России, только он и отчасти Зиновьев знали всю подноготную историю с немецкими деньгами, а члены "Заграничного бюро ЦК" большевиков — Радек, Га-нецкий, Боровский, через которых эти деньги шли в Петроград, находились вне досягаемости русских властей. Возвращаясь к уже сказанному, надо еще раз подчеркнуть, что ЦИК Советов с самого начала поддерживал версию Ленина, что на него клевещут. Поэтому ЦИК Советов по предложению большевистской фракции, создал 5-го июля комиссию по расследованию обвинений против Ленина. ЦИК Советов опубликовал в "Известиях” от 6 июля 1917 г. следующее заявление:

"В связи с распространившимися по городу и проникшими в печать обвинениями В.Ленина и других политических деятелей в получении денег из темных немецких источников, Исполком доводит до всеобщего сведения, что им по просьбе представителей большевистской фракции, образована комиссия для расследования дела. Ввиду этого, до окончания работ комиссии, Исполком предлагает воздержаться от распространения позорных обвинений и от выражения своего отношения к ним и считает всякого рода выступления по этому поводу недопустимыми".

Это заявление составили и выпустили официальные лидеры меньшевистско-эсеровского большинства ЦИК Советов, лидеры, которых Ленин люто ненавидел и на которых он постоянно клеветал, как на "изменников" делу социализма и "лакеев буржуазии" — Церетели, Чхеидзе, Дан, Гоц и другие. Комиссия не смогла работать, так как Ленин категорически отказался даже письменно сотрудничать с ней, а тем более давать какие-либо показания перед самой комиссией. Ленин держал курс на выигрыш времени, отлично понимая, что в условиях продолжающейся тяжелой, уже ставшей для народа невыносимой, войны, время работает на него и против правительства.

В этих условиях происходит IV съезд большевистской партии (26-го июля — 3-го августа 1917 г.). Руководство съездом самовольно берет на себя Сталин, выступая с докладами, с которыми должен был выступать Ленин: Отчет ЦК и политическое положение в стране. В обоих докладах он проводит антиленинские установки (о Советах, о Временном правительстве). Хотя вопрос о явке Ленина на суд не был предусмотрен повесткой дня, и Ленин был решительно против, чтобы съезд партии вообще касался данного вопроса даже в прениях, Сталин добился его обсуждения. Ленин хорошо понимал всю опасность этой взрывчатой темы, если ее начнут обсуждать неискушенные в его политике партийные дилетанты или непосвященные в тайны закулисной истории немецких денег лидеры партии вступят в открытую дискуссию с правой печатью. Каждое неосторожное слово или необдуманный аргумент могут только повредить той линии защиты, которую избрал сам Ленин. Поэтому в специальном письме на имя съезда Ленин и Зиновьев предупреждали руководителей, чтобы те не допустили обсуждения вопроса об их явке на суд, мотивируя это, как указывалось, тем, что дело против них создано "контрреволюцией" и что только "Учредительное собрание будет правомочно сказать свое слово по поводу приказа Временного правительства о нашем аресте" ("Шестой съезд РСДРП(б). Протоколы. Москва, 1958, стр.67–68).

Сталин тщательно скрывал от собственной партии протоколы Шестого съезда, потому, что именно он возглавил на этом съезде группу делегатов, которые требовали явки Ленина и Зиновьева, если суд будет "демократическим", тогда как Ленин был категоричен в своем отказе от любого "демократического" суда, кроме Учредительного собрания. Вот, что заявил Сталин на съезде о явке Ленина и Зиновьева на суд: "Если суд будет демократическим и будет дана гарантия, что их не растерзают… Если во главе будет стоять власть, которая будет иметь хоть некоторую честь, они явятся" (там же, стр.27–28).

Вот, что писал этот "честный” Сталин задним числом в своем "Кратком курсе":

"На съезде обсуждался вопрос о явке Ленина на суд. Каменев, Рыков, Троцкий и другие еще до съезда считали, что Ленину надо явиться на суд контрреволюционеров. Тов. Сталин решительно высказался против явки Ленина на суд, считая, что это будет не суд, а расправа" ("История ВКП(б). Краткий курс, стр.190).

Все трое названные Сталиным лидера партии были за явку на суд Ленина и Зиновьева потому, что каждый из них предлагал Временному правительству арестовать и их, ибо если Ленин и Зиновьев виноваты в чем-либо, то виноваты и они (правда Дан острил насчет предложения Троцкого арестовать и его, если хотят арестовать Ленина: "Троцкий только забыл сообщить свой адрес"!). Они были потом арестованы, кроме Рыкова. Сталин никогда не объявлял о своей солидарности с Лениным, арестовать себя не предлагал, а, наоборот, как мы видели, требовал, чтобы Ленин и Зиновьев явились на "демократический суд"! Это был второй заговор Сталина после мартовско-апрельского заговора против Ленина, накануне его возвращения в Петроград, когда Сталин вопреки Ленину, договорился с Церетели и Чхеидзе об объединении большевиков и меньшевиков в одну новую партию, чтобы возглавить ее самому. Этот игнорируемый всеми сталинскими историками факт объясняет многое и в будущем третьем заговоре Сталина против Ленина во время его смертельной болезни в конце 1922 г. Ленин, осужденный судом демократии или просто дискредитированный, хотя бы в косвенных связях с немцами, через того же Парвуса, освобождал Сталину на несколько лет раньше трон вождя большевистской партии. Никому в голову не приходило тогда, что после февральской революции, у Сталина могли быть такие амбиции. Однако, последующие события показали, что вождистские амбиции именно на "трон" Ленина у Сталина не только были, но, главное, как выяснилось позже, они были вполне обоснованны. Возвращаясь к неявке Ленина на суд, надо заметить, что какие-то остатки "честности" в извилинах мозга Сталина гнездились, когда он писал "Краткий курс". "Остатки" сказались в том, что Сталин большевистских руководителей на этом съезде партии, которые категорически возражали против его предложения об "условной явке" Ленина на суд, все-таки не назвал в числе требовавших этой явки. Бухарин и Скрыпник отвергли предложение Сталина об условной явке Ленина и Зиновьева. Бухарин, возражая Сталину, говорил:

"В вопросе о выдаче или не выдаче т.т. Ленина и Зиновьева мы не можем стать на почву схоластики. Что значит честный буржуазный суд? Разве честный буржуазный суд не будет стремиться отсечь нам голову?”

Это тоже было продолжением схоластических рассуждений. А вот то, что Бухарин сказал по существу обвинения против Ленина, о его связях с немцами, содержало в себе убедительные и весомые аргументы. Говоря, почему Ленин не может и не должен являться даже на самый демократический суд, Бухарин заметил:

"На этом суде будет ряд документов, устанавливающих связь с Ганецким, а Ганецкого с Парвусом, а Пар-вус писал о Ленине. Докажите, что Парвус не шпион" (там же, стр.34).

Это место в речи Бухарина, несомненно подвергшееся партийной цензуре, доказывает только одно: на суде будут документы, доказывающие связь Ленина с Ганецким, которую Ленин решительно отрицал вопреки собственным письмам к нему как раз о деньгах.

Ленин подтверждал в своем открытом письме в газете Горького и Суханова "Новая жизнь", что да, это верно, что Ганецкий имел коммерческие дела с Парву-сом, а мы большевики, не имели никаких дел с Ганец-ким. На этом съезде Бухарин был тем большевистским лидером, который в те годы находился в эмиграции и стоял очень близко к Ленину, так что в его осведомленности в некоторых вопросах закулисной истории о немецких деньгах сомневаться не приходится. Поэтому съезд принял предложенную Бухариным резолюцию, что Ленин и Зиновьев не при каких условиях не должны являться на суд. Зато тот же Бухарин решил воспользоваться тем, что лидеры меньшевиков и эсеров в Советах открыто заявляли, ссылаясь на морально-этические аргументы, что они не верят в "измену" Ленина в пользу Германии, чтобы поставить перед ними вопрос о защите Ленина от клеветы. В резолюции Бухарина, принятой съездом, записано:

"Съезд в то же время требует от ЦИК (Советов), в целях резоблачения гнусных клеветников, образования следственной комиссии из представителей всех революционных партий, которой только и может доверять пролетариат" (там же, стр.270).

Когда ЦИК согласился на образование подобной комиссии, Ленин вновь отказался дать устные или письменные показания и перед этой комиссией ЦИК Советов.

Склонный к мистицизму наблюдатель будет очень озадачен тем, как революционеру Ленину и уголовнику Сталину в самых опасных и рискованных ситуациях в их карьере на помощь приходило сцепление иррациональных событий и непредсказуемых случайностей. Мистик, вероятно, так и рассудил бы: чтобы вывести своих подзащитных из-под удара судьбы, их падший ангел-хранитель — сам сатана — названный "князем мира сего", провоцирует иррациональные события и трагические случайности. Но мне кажется, что объяснение их триумфальных успехов в политике лежит не столько в созвучности большевистских лозунгов эпохе, сколько в незадачливости их политических противников, а именно в недооценке ими внутренней динамики ленинско-троцкистко-сталинской стратегии захвата власти и способности самих этих лидеров идти на любое насилие, чтобы удержать захваченную власть. Помните, как смеялся почти весь зал заседания Первого съезда Советов в июне 1917 г., когда Ленин сказал, что его партия готова одна взять власть и одна способна управлять Россией. Бедующие небольшевистские лидеры продолжали смеяться над "легкомыслием" Ленина до самого октября 1917 г., но когда захват власти стал фактом, то эти же политики пророчили большевикам гибель через недели, месяцы, максимум через пару лет. Но пророки приходили и уходили, а большевизм остается и побеждает — кроме всего прочего еще в силу трагического непонимания его феноменального психологического мира, в центре которого обитает всепронизывающее, всепреодолевающее влечение большевизма, словно магнитное тяготение, к одному объекту — к магниту власти. И все-таки для Ленина и его идейных соратников, власть не самоцель, а средство к конечной цели — к коммунистической утопии (среди них только один Сталин был исключением, от коммунистической утопии он был совершенно свободен — поэтому его первая и конечная цель была пожизненное самовластие).

Непонимание психологии большевизма и его потенциальных возможностей способствовали такому роковому стратегическому просчету Керенского, как переоценка опасности справа и недооценка ее слева, со стороны Ленина, что привело к тотальному параличу России, в конвульсиях которого она мучается вот уже скоро три четверти века. Я имею в виду события, связанные с выступлением Верховного главнокомандующего генерала Корнилова. Сначала послушаем самого Керенского, как он рисует ситуацию и оценивает Корнилова. Керенский писал:

"Безумный мятеж Верховного главнокомандующего генерала Корнилова, мятеж, открывший двери большевикам в Кремль, а Гинденбургу в Б реет-Литовок, является лишь заключительным звеном в истории заговоров справа против Временного правительства. Обычно за границей движению генерала Корнилова придается характер почти неожиданного для него самого и его соратников прорыва негодующего патриотизма. Соответственно обычному представлению, рисующему историю России с марта по ноябрь 1917 г., как историю постепенного разложения, советизации и большевизации государства, — мятежный акт генерала Корнилова представляется героическим подвигом самоотверженного патриота, пытавшегося тщетно освободить Россию от "безвольного" правительства и остановить гибнущую Родину на самом краю пропасти" ("Современные записки", т. 50–52, 1932 г.).

Керенский удивительно точно сформулировал суть проблемы и взгляды Корнилова насчет спасения России от большевизма, но Керенский до конца жизни так и не понял, что для предупреждения большевизма от прихода к власти в тот период единственной альтернативой была военная диктатура Корнилова, генерала признавшего февральскую революцию и ее демократический порядок, но решительного врага большевиков, которые открыто заявляли, что их священная цель — это свержение демократии и установление "диктатуры пролетариата и беднейшего крестьянства", то бишь диктатуры большевистской партии. Еще более бессмысленно утверждение Керенского, что двери большевикам в Кремль, а Гинденбургу в Брест-Литовск, открыл Корнилов, а не он, Керенский. Все документы и факты того времени свидетельствуют об этом. Все таки рассмотрим аргументы, которые он приводит в подтверждение своего тезиса. Назначенный после июльских дней министром-председателем, 21-го июля Керенский подал в отставку со всем своим кабинетом, но совместное совещание лидеров кадетов и партий советского большинства от 22-го июля не нашло другой альтернативной кандидатуры на пост главы правительства и поэтому поручило тому же Керенскому составить новый кабинет. То, что Керенский считал достоинством новой коалиции кадетов, эсеров и меньшевиков, оказалось на практике ее недостатком. Преимущество нового кабинета Керенскому рисовалось в том, факте, что в отличие от первых месяцев революции, теперь новое правительство не зависело от разных партий и организаций, как и от разных комитетов, в том числе и от Советов, а только от лиц, входящих в состав правительства. Но эти лица все же выражали мнение и чаяния определенных общественных групп, организаций, партий. Керенский признается, что его новые министры-кадеты (Юренев, Кокошкин) мечтали об однородно-буржуазном правительстве, а министры-социалисты (Чернов) о правительстве однородно-социалистическом. Опираясь на такой кабинет, а не на общественно-политические силы, которые за ним стояли, Керенский лишил себя организованной и прямой поддержки этих сил, к тому же получивших свободу критики нового правительства, поскольку его члены не являются их официальными представителями. Сюда прибавляется еще один трагический момент: все либеральные и социалистические партии как в организациях кадетов, так и в Советах, были заняты не заботой спасения демократии от большевиков, а чисто внутрипартийными раздорами. Хуже того: большевикам, лидеры которых либо в бегах, либо сидят уже в тюрьме, выпала весьма выгодная роль "мучеников" свободы, справедливости и "миротворцов". На этой почве обострились отношения и внутри социалистических партий, входящих в Советы. Петроградский Совет явно симпатизировал большевикам, ЦИК Советов двуличествовал по отношению к ним. Сами советские партии — меньшевики и эсеры — фактически раскололись на разные партии как раз по вопросу об отношении к большевикам и Временному правительству. "Интернационалисты" Мартова открыто поддерживали большевиков, а эсеры как раз по вопросу об отношении к большевикам раскололись на две партии: правые эсеры во главе с Черновым поддерживают правительство, левые эсеры во главе со Спиридоновой — решительные враги Временного правительства по тем же мотивам, что большевики, и с той же стратегией, направленной на свержение Временного правительства, какую преследовали и большевики. В Советах образовался не формально, но фактически новый большевистско-левоэсеровско-интернационалистско-меньшевистский блок или блок Ленина — Спиридоновой — Мартова против Временного правительства, о котором Керенский даже не подозревал, но которому своим бездействием потворствовал. Все интенсивнее становится и разлагающая антивоенная пропаганда этого блока не только в тылу, но и на фронте. Бездействие Керенского против блока Ленина — Спиридоновой — Мартова, который начал задавать тон в Советах, вызвало совершенно естественную реакцию в патриотическо-либеральной части общества. Эта реакция в тылу скоро передалась и в Ставку Верховного главнокомандования в Могилеве. Генералы пришли к выводу, что они не могут вести войну на два фронта — на Западе против немцев, а в тылу против их вольных или невольных пособников в лице интенсивно большевизирую-щихся Советов. Обозначилась всем, кроме Керенского, очевидная конфронтация трех силовых центров страны: Временного правительства, Советов и генералитета. Однако, сам Керенский был слеп и глух в своем заблуждении об истинном положении в стране, о надвигающейся опасности нового восстания большевиков, когда думал:

"До конца военной кампании 1917 г. оставалось уже не так долго. Общесоюзническая задача нашего фронта уже выполнена. Ленин в бегах (и его никто не ищет — А.А.); Советы отошли на задний план национальной жизни. Власть государственная окрепла. До Учредительного Собрания осталось только три месяца… Все это было совершенно очевидно…"

Увы, это не было очевидно. Как раз все было наоборот. Зыбкая власть Керенского держалась на тонкой ниточке, которая оборвется, как только Советы окажутся в руках большевиков и левых эсеров (что и хотел предупредить русский генералитет). Трагическое недоразумение происходит, когда Керенский наиболее выдающимся вождям этого генералитета, выходцам из простого народа — Корнилову, Алексееву, Деникину — непростительным образом приписывает, как и большевики, абсолютно чуждые им намерения — реставрацию старого режима. Керенский писал, что в основе выступления Корнилова лежала идея правых групп и классов: "Затевалась борьба не с теми или иными эксцессами" революции или с "безволием правительства Керенского", а с революцией как таковой, с новым порядком вещей. Конспиративная работа… подлинных реакционеров — заговорщиков мало известна”. Керенский приписывает Корнилову тот самый план, который с поразительной скрупулезностью осуществит через два месяца сам Ленин. В самом деле, сравните мнимый план Корнилова в трактовке Керенского с реальным планом захвата власти Ленина в октябре 1917 года. Керенский писал:

"Обстановка большевистского июльского восстания показала руководителям (корниловского) заговора:

1) слабость раздираемых внутренней борьбой Советов, 2) неустойчивость анархически настроенных "революционных полков" Петроградского гарнизона, и, наконец, 3) те нечаянные возможности, которые открываются перед предприимчивым, смелым дерзающим меньшинством. Тайно, по-большевистски (!) подготовить захват стратегических пунктов в Петрограде (правительственных зданий, телефонов, почты, самих Советов и т. д.); насытить столицу верными отрядами своих людей, подготовить агитацией в "своей" печати общественное мнение, и затем в удобный момент совершить быструю хирургическую операцию на верхах власти. Таков был внушенный июльским опытом деловой план переворота для достижения военной диктатуры".

К сожалению, как реставраторские амбиции, так и этот план существовал только в воображении Керенского. Керенский даже не замечает, что он противоречит самому себе, когда приводит "исповедь" самого Корнилова в беседе с Деникиным. Деникину, назначенному командующим юго-западным фронтом, Корнилов, после одного совещания в Ставке, сообщил:

"Ко мне на фронт приезжал Н. Он все носится со своей идеей переворота и возведения на трон Великого князя Дмитрия Павловича; что-то организует и предлагает совместную работу. Я ему заявил, что ни на какую авантюру с Романовым не пойду. В правительстве сами понимают, что совершенно бессильны что-либо сделать. Они предлагают мне войти в состав правительства. Но нет: эти господа слишком связаны с Советами и ни на что решиться не могут. Я им говорю: предоставьте мне власть. Тогда я поведу борьбу. Нам нужно довести страну до Учредительного собрания, а там пусть делают, что хотят: я устранюсь и ничему препятствовать не буду" (А.Деникин, "Очерки русской смуты", т.1, выпуск 2, стр.97).

Вот таков был "реставратор” и "заговорщик" генерал Корнилов, который, по свидельству многих участников событий, направил в Петроград с согласия самого Керенского (если даже не по его просьбе), третий конный корпус во главе с генералом Крымовым, чтобы свергнуть не власть Керенского, а власть Советов. Керенский пишет, что помнит ночь начала движения корпуса Крымова на Петроград — 28 августа, когда он один остался в Зимнем дворце, ибо как министры, так и общественные деятели "предпочитали, на всякий случай, быть подальше от "обреченного" места, но в ту же ночь пришли к нему и руководители ВЦИК Советов с предложением создать чисто социалистическое правительство, "включая и отрезвевших под отдаленный топот конницы Крымова большевиков… спасти страну, взяв в свои руки власть… без буржуазии". Керенский, правда, отказался составить "однородное социалистическое правительство", включая сюда и "отрезвевших большевиков", но тут же обратился через Советы к большевикам: помочь ему подавить Корнилова и разложить конный корпус, куда входили казачья дивизия и "туземная дивизия" (эту дивизию, состоящую из горцев Северного Кавказа, в русской печати называли "дикой дивизией"). Большевики не остались в долгу. Они послали в казачью дивизию своих опытных партийных агитаторов из казаков, а в "туземную дивизию" седобородых мулл и шейхов, чтобы объяснить северокавказцам, что они поедут в полном вооружении к себе домой, к семьям, если сорвут поход Корнилова на столицу. Теперь предоставим слово Троцкому:

"В дни Корниловского похода на столицу… все понимали, что если Корнилов вступит в город, то первым делом зарежет арестованных Керенским большевиков. ЦИК опасался, кроме того, налета на тюрьму белогвардейских элементов… Для охраны "Крестов" прислан был большой военный отряд. Он оказался, разумеется, не "демократическим", а большевистским и готов был в любую минуту освободить нас. Но такой акт был бы сигналом к немедленному восстанию, а для него еще не наступил час. Тем временем правительство само начало освобождать нас — по той же причине, по которой позвало большевиков — матросов для охраны Зимнего дворца (то-есть Временного правительства — А.А.). Прямо из "Крестов" я отправился в недавно созданный комитет по обороне революции, где заседал с теми самыми господами, которые посадили меня в тюрьму, как гогенцоллернского агента, и еще не успели снять с меня обвинения. Народники и меньшевики, признаюсь чистосердечно, одним видом своим вызывали пожелание, чтобы Корнилов взял их за шиворот и потряс ими в воздухе… Большевики впряглись в оборону и везде были на первом месте… Снова обнаружилось, что за Керенским и компанией нет никаких самостоятельных сил. Та армия, которая поднялась против Корнилова, была будущей армией октябрьского переворота" ("Моя жизнь", ч. П, стр.39).

В заключение Троцкий констатирует факт, что в панике от Корнилова и Крымова Керенский по существу попал в плен Ленина и Троцкого. Он пишет:

"Мы использовали опасность, чтобы вооружить рабочих… Но Корнилов не пришел. Революционный подъем масс так могуществен, что корниловский мятеж просто растаял, испарился. Но не бесследно. Он пошел целиком на пользу большевиков” (там же, стр.39–40).

Как это случилось, что большевики как один, стали на защиту режима Керенского, который загнал в подполье Ленина и Зиновьева, а их ближайших соратников посадил в тюрьму? Тут безошибочно сработал ленинский стратегический ум. Об этом потом, но теперь спросим себя, какая же была действительная цель Корнилова?

Корнилов хотел, руководствуясь вполне естественным для людей его образа мыслей патриотическим чувством, предупредить гибель национально-исторической России. Что Корнилов и его сторонники были не карьеристы, жаждущие власти, а русские патриоты, желающие счастья собственному народу, свидетельствует и сам Керенский, когда пишет:

"Корнилов всю свою жизнь оставался по своим вкусам и привычкам человеком простым из народа. В нем ничего не было от человека петербургского, дворянско-аристократического круга. Кстати, все три главных военных героя "белого движения” — Корнилов, Алексеев, Деникин — все они пришли с низов и пробились на вершину военной иерархии собственным горбом… Все трое к привилегированной гвардейской среде относились очень отрицательно. Все трое блестяще кончили Академию Генерального штаба”.

Керенский подчеркивает, что ни Корнилову, ни его соратникам не может отказать в "мужественности и боевом русском патриотизме". В чем же тогда состоял их "заговор"? Это был заговор против Ленина и Троцкого, а не против Керенского и Чернова, заговор против тирании за демократию. Это был заговор против будущего Чека и его "Красного террора", против "военного коммунизма" и концлагерей, наконец, заговор против чудовища, которое будет жить в веках в памяти народов — заговор против сталинщины.

Обратимся теперь к тактике и стратегии Ленина в период корниловского похода. После июльских дней Ленин повелительно указывал своей партии и ее ЦК, что отныне недопустимы любые прямые или косвенные контакты с партиями меньшевиков, эсеров и их общественными организациями для каких-либо совместных политических акций. В статье "Слухи о заговоре" (речь шла о готовящемся выступлении генерала Корнилова) Ленин писал: "Ясное сознание массами предательства меньшевиков и эсеров, полный разрыв с ними, такой же бойкот их всяким революционным пролетарием". Зная, что ЦК и МК уже вступили в блок в Москве (там был создан Временный революционный комитет с участием меньшевиков, эсеров и большевиков), Ленин протестовал против этого. (ЦК без ведома Ленина также направил в состав "Информационного бюро" ЦИК Советов своих представителей — членов ЦК Свердлова и Дзержинского). Ленин потребовал, чтобы эти члены ЦК немедленно были отозваны и отстранены от работы до нового съезда партии. Однако, когда предполагаемое выступление Корнилова стало фактом, Ленин резко меняет собственную тактику, подчинив ее интересам своей общеизвестной стратегии захвата власти. В "Происхождении партократии" я назвал политику Ленина этого периода "шедевром тактического искусства". Так оно и было. Ленин наметанным глазом революционного стратега увидел в акции Корнилова свои собственные шансы: организовать против похода Корнилова на Петроград такой мощный контрпоход, который сметет не только Корнилова, но и самого Керенского. Велики были эмоциональные препятствия к такому резкому повороту — большевистские лиде-

ры сидели в тюрьме Керенского, за Лениным и Зиновьевым гонялись, правда, не очень уж усердно, полицейские сыщики не Корнилова, а того же Керенского. Поймет ли партия затаенные расчеты в тонкой игре Ленина? Велик был и политический риск с двух сторон: может быть Керенский, человек более хитрый и волевой, чем принято думать, и тогда он сможет обыграть Ленина; или его собственный ЦК, всегда склонный к оппортунизму и гнилым компромиссам, безоглядно бросится в объятия Керенского, и не так легко вырвешь потом его из этих объятий, — что тогда? Сомнения и самомнение были в характере Ленина. Он, однако, любил говорить, что даже и лису можно перехитрить, пользуясь ее же слабостью — чрезмерной хитростью. Ставка Ленина была так велика и так многообещающа, что стоило рисковать. В своем поистине историческом письме на имя ЦК РСДРП(б) от 30-го августа 1917 г. Ленин дает такое обоснование своему тактическому повороту к "условной поддержке” Керенского против Корнилова:

"Мы будем воевать, мы воюем с Корниловым, как и войска Керенского, но мы не поддерживаем Керенского, а разоблачаем его слабость. Это разница довольно тонкая, но архи существенная и забывать ее нельзя… Мы видоизменяем форму нашей борьбы с Керенским… Не отказываясь от задачи свержения Керенского, мы говорим: надо учесть момент, сейчас свергать Керенского мы не станем, мы иначе подойдем к задаче борьбы с ним… теперь главным стало: усиление агитации за своего рода "частичные требования" к Керенскому: арестуй Милюкова, вооружи питерских рабочих… узаконь передачу помещичьих земель крестьянам, веди рабочий контроль…".

Ленин понимает, что если верхи партии будут только приветствовать его такой неожиданный поворот в сторону их давнишней оппортунистической политики, то низы партии посчитают, что Ленин изменил самому себе и что стратегия захвата власти сдана в архив. Ленин борется против такого толкования его новой тактики:

"Неверно было бы думать, что мы дальше отошли от задачи завоевания власти пролетариатом. Нет. Мы чрезвычайно приблизились к ней, но не прямо, а со стороны. И агитировать надо сию минуту не столько прямо против Керенского, сколько косвенно против него же, именно: требуй активной и активнейшей революционной войны против Корнилова". Ленин заключает: "Развитие этой войны (против

Корнилова — А.А.) одно только может привести нас к власти, — добавляя, — говорить в агитации об этом поменьше надо" (Ленин, ПСС, т.34, стр.120–121).

Надо указать, что приблизительно такая же была тактика "условной поддержки” Керенского против Корнилова в статьях центрального органа партии, газете "Рабочий путь”, которая выходила вместо запрещенной Керенским "Правды”. Стратегия Ленина вполне оправдала себя: началось интенсивное вооружение большевистских отрядов оружием правительственных складов или даже прямо с военных заводов, так Путиловский завод выделил в распоряжение Красной гвардии до ста артиллерийских орудий.

Как рисовалась общая ситуация на верхах после июльского восстания большевиков и во время выступления 27-го августа Корнилова — такому его ближайшему единомышленнику как генерал Деникин? После подавления июльского восстания ЦИК Советов освободил министров-социалистов от ответственности перед собой, что было уступкой кадетам. Постановлением объединенного заседания центральных комитетов меньшевиков и эсеров Керенскому предоставлялось право единолично формировать правительство. Но эти комитеты одновременно заявляли, что они своих министров-социалистов отзовут, если те отойдут от программы "революционной демократии”. Керенский перестал являться на заседания Совета, давать ему какие-либо отчеты. Один из лидеров кадетов Ф.Кокошкин говорил по этому поводу: "За месяц нашей работы в правительстве совершенно не было заметно влияния на него Совдепа". Анализируя взаимоотношения между Советами, правительством и Верховным командованием в новой обстановке, Деникин писал:

"Но борьба — глухая, напряженная продолжалась, имея ближайшими поводами расхождение правительства и центральных органов революционной демократии в вопросах о начавшемся преследовании большевиков, репрессиях в армии, организации власти и т. д. Верховное командование занимало отрицательную позицию как в отношении Совета, так и правительства… Генерал Корнилов стремился явно вернуть власть в армии военным вождям и ввести на территории всей страны такие военно-судебные репрессии, которые острием своим были направлены против Советов и особенно их левого сектора… Совет и исполнительный комитет требовали от правительства смены Верховного главнокомандующего и разрушения "контрреволюционного гнезда", каким в их глазах представлялась Ставка" (А.Деникин, "Очерки русской смуты", т. П, Париж, 1925).

Нельзя было позавидовать Керенскому: зазор между его головой и дамокловым мечом, занесенным над ней "революционной демократией" в лице Советов был очень мал, быть ли ему главой правительства зависело от либеральной демократии в лице кадетов, выйдет ли Россия победительницей из войны зависело от дисциплины в армии и маневроспособности Верховного главнокомандования в лице Ставки во главе с Корниловым. Из этого треугольника противоборствующих властных сил образовался заколдованный круг, выхода из которого решительно не знал Керенский, но его знали и предложили два человека, стоящие на диаметрально противоположных позициях: одним из них был Корнилов, который предложил ввести военную диктатуру, другим был Ленин, который предложил "диктатуру пролетариата", считая самого себя и первым "пролетарием". Вероятно, в истории еще не было такого правительства, которое бы никем не правило, подобно Временному правительству. Да это и понятно. Временное правительство представляло собою никогда не кончающийся провизориум из комбинации указанных противоборствующих сил, для которых интересы собственных партий стояли выше интересов страны. Деникин замечает: "Временное правительство представляло механическое соединение трех групп, не связанных между собою ни общностью задач и целей, ни единством тактики: министры-социалисты, либеральные министры и отдельно триумвират в составе Керенского (социалист-революционер), Некрасова (кадет) и Терещенко (прогрессист). Если часть первой группы находила общий язык с либеральными министрами, то Авксентьева, Чернова, Скобелева (важнейших социалистов-министров — А.А.) отделяла от них пропасть". Фактором более важным для судеб революции и демократии служил раскол в самих Советах. Раскол обозначился не в тактике, как до сих пор, а в стратегии: надо ли поддерживать Временное правительство, состоящее из коалиции социалистов и кадетов, или создать однородное социалистическое правительство из всех партий, входящих в Совет? Раскол образовался не только среди партий, входящих в Советы, но и между самими Советами — между ЦИК Советов и Петроградским Советом. Центральный пункт раскола касается образования однородного советского правительства под лозунгом Ленина: "Вся власть Советам”; он касается также и вопроса об отношении к преследуемым большевикам в связи с восстанием в июле и обвинению их в получении ”денег из темного немецкого источника". В обоих вопросах Петроградский Совет занимал позицию более близкую к большевикам, чем к официальному руководству ЦИК Советов, причем начала доминировать роль Петроградского Совета, подрывая тем самым авторитет Центрального Совета, что создало нечто вроде нового "двоевластия" внутри Советов. Деникин так оценивает данный факт:

"Раскол созрел и в руководящих органах революционной демократии. ЦИК Советов все более и более расходился с Петроградским Советом как по вопросам принципиальным, в особенности о конструкции верховной власти, так и вследствие претензий обоих на роль высшего представительства демократии. Более умеренный ЦИК не мог уже состязаться с пленительными для масс лозунгами Петроградского Совета, неудержимо шедшего к большевизму. В среде самого Совета по основным политическим вопросам все чаще обозначалась прочная коалиция меньшевиков-интернационалистов (группа Мартова — А.А.), левых социал-революционеров (группа Спиридоновой — А.А.) и большевиков… В течение августа левые эсеры, возросшие численно чуть ли не до половины партии, становятся в резкую оппозицию к партии, требуя полного разрыва с правительством, отмены исключительных законов, немедленной социализации земли и сепаратного мира с центральными державами. В такой нервной, напряженной атмосфере протекали июль и август месяцы".

Демагогическое словоблудие радикальных партий в Советах разлагали армию, преступная бездеятельность центрального правительства разлагала страну, когда целые края, губернии, города не подчинялись центру. Исчерпанность материальных ресурсов, гражданских и военных, рост дороговизны, инфляция, всеобщая усталость от войны, неверие масс в способность Временного правительства и нынешних Советов вывести страну из глубокого политического, военного и материального кризиса, — все это толкало и армию и народ в объятия большевизма. В этом океане хаоса великолепно плавали большевики и их вождь Ленин. Злополучная "революционная демократия” все-таки старалась принять меры, чтобы создать себе социальную базу, а Ленину преградить путь к власти. Этой цели служили затеи с созывом так называемых "Государственного совещания" и "Демократического совещания". Они не оказались способны придумать что-нибудь путное для выхода из кризиса. "Государственное совещание" (Москва, 12–15 (25–28) августа 1917 г.) ставило своей целью консолидацию вокруг Временного правительства всех национально-мыслящих слоев России. На нем присутствовало около 2500 человек: 488 депутатов Государственной Думы всех созывов, 129 представителей от Советов крестьянских депутатов, 100 от Советов рабочих и солдатских депутатов, 147 от городских дум, 117 от армии и флота, 313 от кооперативов, 150 от торгово-промышленных кругов и банков, 176 от профсоюзов, 118 от земств, 83 от интеллигенции, 58 от национальных организаций, 24 от духовенства и др. На этом совещании ЦИК Советов был представлен делегацией меньшевистской и эсеровской фракций без включения в советскую делегацию представителей большевистской фракции. Председательствовал Керенский, но по признанию самого Керенского, роль национального героя и спасителя родины сыграл на совещании генерал Корнилов. От имени ЦИК Советов выступал председатель Н.С.Чхеидзе в поддержку правительства. Большевики провели однодневную забастовку в Москве против "контрреволюционного совещания".

"Демократическое совещание" (14–22 сентября (27 сентября — 5 октября) 1917 г.) было созвано ЦИК Советов после разгрома Корнилова. На нем участвовали советские и "несоветские" демократы: 532 эсера, 172 меньшевика, 136 большевиков (большевики вопреки требованию Ленина о бойкоте Демократического совещания), 55 трудовиков. Всех делегатов (в том числе от Советов, профсоюзов, армии, кооперации, национальных организаций и т. д.) было 1582 человека. Если совещание что-нибудь доказало, то это рост влияния большевиков в массовых организациях. Меньшевистско-эсеровскую резолюцию об одобрении деятельности нового коалиционного правительства совещание отвергло большинством голосов. Был создан на пропорциональных от партий началах — Временный совет республики, который вошел в историю под названием "Предпарламент". Предпарламент был совещательным органом при Временном правительстве. По категорическому требованию Ленина ЦК большевистской партии вынес от 5 (18) октября решение о выходе большевиков из состава Предпарламента, объявив его вспомогательным органом контрреволюции. Бойкот любых демократических начинаний Временного правительства и партий меньшевиков и эсеров Ленин считал залогом успеха на путях к однопартийной диктатуре. Ничего Ленин так не боялся, как того, чтобы его люди, общаясь с демократическими учреждениями, незаметно для себя не превратились и всерьез "демократов". Всеобщий саботаж его "Апрельских тезисов" Центральным Комитетом был не последним примером, заставляющим Ленина питать к своему "генштабу" только условное доверие. Эти фактические справки я привел, чтобы остановиться на очень важном этапе развития событий, когда меньшевики, в лице президиума ЦИК, задумали вместо коалиционного правительства создать демократическое правительство из советских партий, в том числе и большевиков или, в крайнем случае, при их поддержке, что как будто совпадало и с требованием самого Ленина: "Вся власть Советам". На этот счет имеется интересный рассказ одного из вождей ЦИК Советов — Федора Дана, лидера меньшевиков в его очерке "К истории последних дней Временного правительства", 1923 г.).

Сама идея созыва Демократического совещания возникла как противопоставление предыдущему Государственному совещанию, которое больше ориентировалось на общенациональные цели России. Поэтому его задача сводилась к консолидации национального блока, а задача Демократического совещания сводилась, по Дану, к созданию "однородного демократического правительства" вместо буржуазно-демократической коалиции социалистов и кадетов. Новое правительство должно было опираться на Советы и на те элементы, "которые имели прочную базу в кооперативах и органах местного самоуправления". Это были те силы, которые признавали политическую и экономическую платформу ЦИК Советов. Но Дан замечает: "Не так склалося, яко ждалося". Никакой демократии из Демократического совещания не вышло. Причины этого Дан видит в нежелании представителей "несоветской демократии" — представителей кооперативов и местных самоуправлений участвовать в "демократии", в которую ЦИК Советов приглашает и большевистскую фракцию ЦИК. Дан вспоминает: "Они не только начисто отрицали возможность каких бы то ни было попыток образовать правительство со включением в его состав большевиков, но и утверждали, что и без большевиков чисто демократическое правительство вызовет лишь анархию и немедленную гражданскую войну". Дан продолжает:

"Тогда оставался только один путь: образование правительства с большевиками".

Дан говорит, что ЦИК не пошел на это, полагая, что такой выход из кризиса привел бы к террору и гражданской войне. Дан помнит еще одну попытку на узком совещании ЦИК, на котором участвовали руководители всех фракций, в том числе и большевистской. Вот его свидетельство:

"Это было на замкнутом собрании представителей всех групп, на котором делали доклады Керенский, Верховский… Керенский заявил о своей готовности передать власть демократическому правительству, если ЦИК считает это нужным. Каменев много говорил о необходимости покончить с коалицией и убеждал президиум ЦИК взять власть в свои руки, обещая демократическому правительству поддержку большевиков. Тогда я в упор поставил Каменеву вопрос: обязуются ли большевики поддерживать новое правительство до Учредительного собрания? После совещания большевиков между собою, Каменев ответил от их имени, что поддерживать демократическое правительство они берутся, но не до Учредительного собрания, а лишь до советского съезда, то есть какие-нибудь 3–4 недели".

Приблизительно столько времени и нужно было большевикам, чтобы подготовиться к захвату власти на II Съезде Советов. Меньшевики, вероятно, это поняли и поэтому отказались от "великодушной" поддержки большевиков, что доказывало и всю лживость большевистского лозунга "Вся власть Советам", восстановленного вновь после подавления корниловского восстания.

Существовала ли реальная возможность предупредить приход к власти большевиков? Федор Дан рассказывает и о такой возможности. Прежде всего Дан говорит, что из-за властолюбия главарей Временного правительства Совет республики ("Предпарламент") стал не законодательным, а совещательным органом. Лидеры ЦИК Советов надеялись предупредить новое восстание большевиков созданием именно демократического правительства, опирающегося на Совет республики. Дан:

"Правда, шансов на успешное завершение этой работы было немного: слишком уж много времени было упущено, и события развивались с головокружительной быстротой. К тому же вожди большевиков усиленно гнали дело к развязке. Я говорю — вожди, имея в виду Ленина и Троцкого… Открытым призывом к восстанию был уход большевистской фракции из Предпарламента и декларация, прочитанная при этом случае Троцким".

Ф.Дан перечисляет потом те проблемы, при решении которых можно было предотвратить роковой Октябрь:

"Борьба велась нашей социал-демократической фракцией на вполне конкретной почве: мы требовали от правительства немедленного обращения к союзникам с предложением открыть переговоры о всеобщем мире, немедленной передаче всех помещичьих земель в руки местных земельных комитетов, как залога разрешения аграрного вопроса в духе требований крестьянской массы; ускорения созыва Учредительного собрания. По нашему представлению, только на почве выполнения этой программы мыслима была борьба с большевиками с некоторыми шансами на успех… Только на почве этой программы считали мы, с точки зрения социализма и демократии, допустимым противопоставлять силу большевистскому насилию".

На этой же почве происходят острые столкновения между Временным правительством и меньшевиками и эсерами в Совете республики. Правительство настаивает на продолжении своей старой программы бездействия, а ЦИК Советов требует отказа от нее в коренных интересах спасения страны и демократии, которым отныне угрожают не правые, а крайне левые экстремисты-заговорщики, то есть те же большевики и левые эсеры. По данным проблемам произошел раскол и в самом правительстве: министр иностранных дел М.И.Терещенко, один из лидеров так называемых прогрессистов, категорически настаивал на ведении "войны до победного конца". А вот сам военный министр Временного правительства генерал А.И.Верховский на заседании Совета республики убежденно и, опираясь на точные факты, доказывал, что Россия не может выиграть данную войну, но она очень близка к потере своей свободы. Вот аргументы, которые он приводил в своем выступлении за неделю до большевистского переворота:

"Я сказал прямо и просто всему составу Временного правительства, что при данной постановке вопроса (Терещенко) о мире катастрофа неизбежна… В Петрограде ни одна рука не вступится в защиту Временного правительства, а эшелоны, вытребованные с фронта, перейдут на сторону большевиков… Действия правительства ведут к катастрофе… Большевики до сих пор не захватили власть только потому, что они боялись фронта, но кто может гарантировать, что через пять дней (когда произойдет Второй съезд Советов), они не возьмут власть?"

Верховский оказался прав не только как военный, но и как проницательный политик, в силу своего природного дара трезво анализировать обстановку. Какие же выводы сделало правительство из дискуссии между Терещенко и Верховским? Подтвердило "верность" союзникам (поистине верность до могилы!) и выгнало Верховского из кабинета. В эмигрантской печати происходил спор между Керенским и Даном о том, как вели себя Временное правительство и ЦИК Советов накануне октябрьского переворота, суть которого сводилась к следующему. В статье "Гатчина", посвященной гибели Временного правительства, Керенский говорил об "исторической беседе" с Ф.Даном в ночь на 25-е октября 1917 г… Керенский утверждал, что люди, сидящие в его правительстве, боролись с опасностью большевизма, а вот лидеры ЦИК и Совета республики — эти "искусники были способны лишь проводить ночи напролет… в бесконечных спорах над различными формулами". Керенский говорит, что он нуждался в конкретной и реальной поддержке представителей "революционной демократии", а не в болтовне о пустых формулах. Он вспоминал, что явившись 24-го октября на заседание Совета республики: "Получив слово, я заявил, что в моем распоряжении находятся бесспорные доказательства организации Лениным и его сотрудниками восстания против Революционного правительства. Я заявил, все возможные меры для подавления восстания приняты и принимаются Временным правительством; оно будет до конца бороться с изменниками: оно прибегнет без всяких колебаний к военной силе, но для успешной борьбы правительству необходимо немедленное содействие всех партий и групп, представленных в Совете республик; нужна помощь всего народа. Я потребовал от Совета республики всей меры доверия и содействия".

По поводу этой речи Дан замечает: "Керенский вполне правильно передает содержание своей речи. Прибавлю, что произнес он ее со свойственным ему большим пафосом и несколько раз повторял, что правительством уже отдан приказ об аресте "государственного преступника Ульянова-Ленина." Но чем с большим пафосом говорил Керенский, тем более удручающим было впечатление… Вот уже подлинно можно сказать, — нам было бы смешно, если бы не было так грустно". После такой речи делегация Совета республики в составе его председателя эсера Авксентьева, лидера эсеровской фракции ЦИК Советов Гоца и самого Дана направилась в резиденцию правительства с декларацией, в которой содержались требования, могущие сорвать восстание большевиков. Дан говорит, что три требования были основными: сегодня ночью (24-го октября) объявить по телеграфу и газетах: 1. Правительство решило начать мирные переговоры; 2. Вся земля передается крестьянам; 3. Немедленно созывается Всероссийское Учредительное собрание. Дан утверждает, что когда они пришли с такими требованиями, как условиями поддержки правительства, то Керенский им ответил, что его правительство не нуждается в нравоучениях Совета республики.

Канун большевистского переворота характеризуется в лагере демократии растерянностью, беспомощностью и всепронизывающим чувством обреченности. Каждый кивает друг на друга — Временное правительство на ЦИК Советов, а ЦИК на Временное правительство. Вожди злополучной русской демократии, как правящие, так и оппозиционные, настолько ослеплены внутренними интригами и дрязгами, что в них они проявляют больше изобретательности, чем в поисках средств против надвигающейся катастрофы. Они словно не знают, что сидят на одном корабле, который дал течь и плывет по морю, полному подводных рифов. Однако слышны не сигналы "SOS", а издевательский совет обезумевшей толпы: "Кум, не трать силы, спускайся ко дну!" И февральский "кум" спустился ко дну без славы, без героизма и даже без подобающего в этой ситуации драматического жеста а ля Дантон из французского "февраля": ”0 безумцы, зовущие "к топору", знаете ли вы, кого ведете под топор гильотины — вы ведете под него Великую Русь!"

Глава XI. ОКТЯБРЬСКИЙ ЗАГОВОР ЦК

Если бы октябрьский заговор ЦК потерпел поражение и его непосредственные участники были бы посажены на скамью подсудимых, то первые два места на этой скамье заняли бы Каменев, председательствовавший на том историческом заседании ЦК от 24 октября 1917 г., на котором решили начать восстание в наступающую ночь, и с ним рядом Троцкий, давший приказ как председатель Петроградского Совета своему подсобному органу — Военно-революционному комитету — приступить к восстанию. Двух других членов ЦК — Сталина и Зиновьева — могли не судить, они намеренно создали себе юридическое алиби: они не участвовали в том заседании и, и в Смольном их в ту историческую ночь никто не видел. Неинформированный Ленин в заседании не участвовал. Только поздно ночью 25 октября он явился в Смольный, когда восстание началось и практически уже победило. И все-таки октябрьское восстание дело рук не отдельных революционеров, им руководила созданная тем же Лениным гениальная машина заговора под именем ЦК. Троцкий был талантливым "прорабом” этого механизма, а все остальные, каждый на своем месте, его "винтиками", в том числе и Сталин. В литературе об Октябре укоренились беспочвенные легенды. Одна из них утверждает, что октябрьский переворот не состоялся бы без Ленина (что очень популярно на Западе); другая, "троцкистская" легенда — Октября не было бы даже с Лениным, но без Троцкого (она очень популярна у Троцкого); третья легенда, сталинская — не Ленин и не Троцкий, а Сталин возглавил октябрьский переворот (для этой цели Сталин выдумал мифический "Партийный центр" по руководству октябрьским переворотом и назначил себя его руководителем. См. "Краткий курс").

Чтобы оспорить руководящую роль ЦК и тем самым подчеркнуть исключительную роль Ленина и свою в подготовке Октября, Троцкий выставляет ЦК как бы в роли коллектива саботажников как раз накануне восстания. Позиция Троцкого, вероятно, объясняется тем, что во время бегства Ленина и Зиновьева и ареста Троцкого и Каменева, ЦК возглавляли Сталин, Свердлов и Бухарин, а после освобождения Троцкого и Каменева ЦК фактически возглавил уже председатель фракции большевиков в ЦИК Советов — Каменев, а не Троцкий, вступивший в партию только в июле 1917 г. Да, верно, Каменев и Зиновьев считали, что условия для захвата власти даже после разгрома Корнилова и после завоевания большинства в столичных Советах еще не созрели, ибо еще неизвестно, пойдут ли провинции России за победившими в центре большевиками. Ленина в этот период — с сентября по октябрь — словно подменили: никогда не игравший ва-банк, он при каждом новом повороте текущих событий начинал требовать нового восстания! Троцкий перечисляет эти события и ленинские требования, как бы защищая Ленина и разоблачая "саботажников" из ЦК. Троцкий писал в 1933 г., когда Ем. Ярославский, а не Сталин, был авторитетом по истории партии, следующее:

"Новейшая советская историография совершенно вычеркнула из Октябрьской революции крайне важную и поучительную главу о разногласиях Ленина с ЦК, как в том основном и принципиальном, где Ленин был прав, так и в тех частных, но крайне важных вопросах, где правота была на стороне ЦК: согласно новой доктрине ни ЦК, ни Ленин не могли ошибаться… факты говорят однако другое. Ленин настаивал на поднятии восстания в дни Демократического совещания: ни один из членов ЦК не поддержал его. Неделю спустя Ленин предлагал Смилге (члену ЦК) организовать штаб восстания в Финляндии и оттуда нанести удар по правительству силами моряков. Еще через десять дней он настаивал на том, чтобы Северный съезд (Советов) стал исходным моментом восстания. На съезде никто не поддержал этого предложения. Ленин считал в конце сентября оттягивание восстания на три недели, до Съезда Советов, гибельным. Между тем, восстание, отложенное до кануна Съезда, закончилось во время его заседаний. Ленин предлагал начать борьбу в Москве, предполагая, что там дело разрешится без боя. На самом деле восстание в Москве, несмотря на предшествовавшую победу в Петрограде, длилось восемь дней и стоило много жертв” (Л.Троцкий, "История русской революции", т.2, "Гранит", Берлин, 1933).

Перечисленные Троцким предложения Ленина в разное время о разных сроках восстания хорошо известны. Они сформулированы в его секретных письмах на имя ЦК. Все они отвергались единогласно всеми членами ЦК, в том числе Сталиным, Троцким, Каменевым, Рыковым, Свердловым, Бухариным, Дзержинским, Ногиным, даже скрывающимся, как и Ленин, Зиновьевым и другими. Генштаб Ленина — ЦК держал курс на восстание с гарантией на абсолютный успех, а Ленин на этот раз явно действовал вопреки собственной доктрине: "Восстание, как и война, наука и искусство, с восстанием нельзя играть". Стратегическое превосходство над Лениным его генштаба в судьбоносные дни подготовки решающего восстания не умаляет заслуг Ленина, наоборот, еще больше подчеркивает их: Ленин создал такой совершенный механизм революции, который начал действовать наверняка и в условиях отсутствия своего рулевого, порой даже против его инструкций!

Читая тогдашнюю печать, документы правительства и разных общественных организаций и политических партий, ответственные заявления ведущих политиков того времени и мемуары активных участников происходивших событий, невольно приходишь к выводу: да, конечно, октябрьский переворот готовил и Ленин, и Троцкий, и ЦК, но не забудем и о его уникальной питательной почве, каким было безбрежное море русской анархии, приведшей к тотальному развалу государства. В самом деле, вникните в описание такого добросовестного наблюдателя и участника событий, как Суханов, когда он рисует Россию накануне Октября:

"Никакого управления, никакой органической работы центрального правительства не было, а местного — тем более. Развал правительственного аппарата был полный и безнадежный. А страна жила. И требовала власти, требовала работы государственной машины. О земельной политике теперь не было и речи. Даже разговоры о земле застопорились на верхах, в то время, как волнение низов достигло крайних пределов. В Зимнем дворце даже не было министра земледелия, а по России катилась волна варварских погромов, чинимых жадными и голодными мужиками. С продовольственными делами было не лучше. В Петербурге мы перешли предел, за которым начался голод со всеми его последствиями. И никакого выхода не виделось в перспективе. Органическая работа была нулем, но политический курс давал отрицательную величину. Не нынче — завтра армия должна была начать поголовное бегство с фронта, ибо голод — прежде всего. Во всех промышленных центрах не прекращались забастовки, в которых, по очереди, участвовал, кажется, весь российский пролетариат. Положение на железных дорогах становилось угрожающим. Движение сокращалось от недостатка угля… Вся пресса, сверху донизу, в разных аспектах, с разными тенденциями и выводами, но одинаково громко и упорно вопила о близкой экономической катастрофе. Чисто административная разруха также была сверх меры. Там, где в корниловщину возникли бойкие военно-революционные комитеты, уже не было речи о законной власти, действующей согласно общегосударственным нормам и директивам из столицы" (Н.Суханов, "Записки о революции", книга VI, стр.73–75).

Вот из этого хаоса, а не из марксизма, Ленин и вывел свой "основной закон революции", сформулированный им после своей победы в "Детской болезни "левизны" в коммунизме", в котором, между прочим, говорится, что "для революции необходимо, чтобы эксплуататоры не могли жить и управлять по-старому. Лишь тогда, когда "низы" не хотят старого и когда "верхи" не могут по-старому, лишь тогда революция может победить. Иначе эта истина выражается словами: революция невозможна без обще-национального кризиса".

Этот "общенациональный кризис" достиг своего апогея, когда Ленин начал бомбардировать ЦК из подполья письмами, с требованием назначить срок восстания. Таких писем было всего четыре — три в сентябре и одно 24 октября, которое, впрочем, запоздало, ибо восстание уже началось до его получения. Почему Ленин так настойчиво торопил ЦК с восстанием, а ЦК его не послушался до самого 24 октября? У Ленина и у ЦК мотивы разные, но все они веские. Сокровенные мотивы спешки Ленина, на мой взгляд, следующие: не исключена опасность, что Керенский и его министры, наконец, очухаются и истинно революционным шагом лишат Ленина всякой почвы для его "пролетарской революции": Россия выйдет из войны, крестьяне получат землю, а Учредительное собрание будет немедленно созвано для утверждения этих актов и формального объявления страны парламентской республикой. Ленин смертельно боялся этого, а ЦК боялся другого: да, демократия безнадежно больна, но есть опасность, что этот больной, не дойдя до агонии, воспрянет духом и разгромит наше преждевременное восстание, как он разгромил июньское и июльское восстания. Но, увы, и Ленин и ЦК переоценивали волю к власти, более того — волю к жизни русской демократии в лице Временного правительства и ЦИК Советов вместе с Предпарламентом. Тем легче оказалась расправа с этой импотентной демократией политических евнухов — мирная, планомерная, почти бескровная. Охрана Зимнего дворца, состоящая из женского батальона и группы молокососов из юнкерского училища, тут же сдалась. Единственный артиллерийский выстрел с "Авроры” по Зимнему дворцу, и тот оказался холостым, как бы на прощание с "временщиками", которые по воле народа оказались у власти, не имея ни дара интуиции политиков, ни воли революционных властителей. Отсюда понятен и невероятный на первый взгляд факт: человеческих жертв во время октябрьского переворота было всего шесть. Кровь лилась обильно и миллионы были убиты уже позже, а не во время переворота.

На Западе историки не знали, а советские историки намеренно скрывали истинную роль двух членов ЦК во время октябрьского переворота: руководящую роль в перевороте того, кто до сих пор выступал против него — Каменева, и трусливую роль — бегство в ночь переворота — того, кто, по "Краткому курсу", руководил самим переворотом — Сталина. Об этом советские люди узнали только через четыре года после смерти Сталина, в связи с опубликованием протокола заседания ЦК от 24 октября 1917 г., который Сталин содержал в строжайшей тайне. Прежде чем говорить об этом, вернемся к предыстории Октября, в первую очередь к письмам Ленина в ЦК перед переворотом.

В связи с подготовкой к захвату власти в ЦК образовались три группы по вопросу о сроке восстания: 1) Группа Троцкого — власть захватить, но сам захват приурочить к открытию II съезда Советов для легализации новой власти от имени этого съезда (абсолютное большинство членов ЦК); 2) Группа Зиновьева-Каменева — захват власти в столице в данных условиях — авантюра, надо расширить влияние на фронте и провинции (абсолютное меньшинство); 3) Группа Ленина — власть захватить немедленно, не дожидаясь открытия съезда (в ЦК у Ленина нет сторонников, но есть сторонники среди районных активистов партии).

Какие же аргументы Ленина? В первом письме от 12–14 сентября 1917 г. (накануне открытия Демократического совещания) Ленин пишет в ЦК: "Получив большинство в обоих столичных Советах, большевики и могут взять власть в свои руки… На очереди дня поставить вооруженное восстание в Питере и Москве, завоевание власти, свержение правительства. Обдумать, как агитировать за это, не выражаясь так в печати" (Ленин, ПСС, т.34, стр.239–240). Ленин считает нужным дать ясную инструкцию, с чего начать само восстание. Поэтому во втором письме от 13–14 сентября Ленин преподносит ЦК нечто вроде тактико-стратегического трактата под названием "Марксизм и восстание". Его главная мысль: восстание — искусство. Отсюда и практические указания:

"А чтобы отнестись к восстанию по-марксистски, то есть как к искусству, мы в то же время, не теряя ни минуты, должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку (там должно было 15 сентября открыться

Демократическое собрание — А.А.), занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство… занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы" (там же, стр.247).

Эти письма Ленина ЦК обсудил на заседании 15 сентября. На нем присутствовали: Троцкий, Каменев, Рыков, Ногин, Сталин, Свердлов, Дзержинский и другие, всего 16 человек из 24 членов ЦК. Из протокола обсуждения этих писем видно, что ЦК требования Ленина отклонил. В постановлении ЦК сказано:

"ЦК, обсудив письма Ленина, отвергает заключающиеся в них практические предложения, призывает все организации следовать только указаниям ЦК и вновь подтверждает, что ЦК находит в текущий момент совершенно недопустимым какие-либо выступления на улицу… Членам ЦК, ведущим работу в Военной организации и в Петроградском Комитете, поручается принять меры к тому, чтобы не возникло никаких выступлений в казармах и на заводах" ("Протоколы ЦК РСДРП (б)", Москва, 1958, стр.55).

Как бы для успокоения своего вождя ЦК дополнительно записывает: "В ближайшее время назначить собрание ЦК, посвященное обсуждению тактических вопросов” (там же). ЦК тут же выносит и постановление: уничтожить все письма Ленина, кроме одного экземпляра.

Ленин с самого начала отнесся отрицательно к идее участия большевиков в Демократическом совещании и в Предпарламенте. Он стоял за бойкот. Троцкий поддерживал Ленина, но решением большинства ЦК была признана необходимость участия в обоих органах. Однако, Ленин не успокоился. Он начал поносить всякими сердитыми словами "старых большевиков”, сеющих "конституционные иллюзии", которые могли оказаться гибельными для его стратегии. Он продолжает бомбардировать категорическими письмами не только ЦК, но явно в нарушение устава, апеллирует, минуя ЦК, непосредственно к местным комитетам партии. Ленин идет даже на то, что пишет статью "Ошибки нашей партии", критикуя линию ЦК. В этой статье, отклоненной органом ЦК "Рабочий путь", он замечает: "Надо было бойкотировать Демократическое совещание… Надо было бойкотировать Предпарламент" (Ленин, ПСС, т.34, стр.262). Во всех письмах и обращениях Ленина к ЦК и местным комитетам одно и то же категорическое, настойчивое и бескомпромиссное требование: не медля, не откладывая, сейчас же назначить срок восстания и всю дальнейшую работу партии подчинить этой цели. ЦК все это столь же категорически отвергает. Вот тогда Ленин решил предъявить ЦК ультиматум: или ЦК назначит восстание, или он уходит из его состава. Таково его письмо на имя ЦК от 29 сентября. В нем говорится:

"Если бы ударили сразу, внезапно из трех центров, в Питере, Москве и Балтийском флоте, то девяносто девять сотых за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3–4 июля… При таких шансах, как теперь, не брать власть, тогда все разговоры о власти Советов превращаются в ложь… Видя, что ЦК оставил даже без ответа мои настояния в этом духе с начала Демократического совещания, что Центральный орган вычеркивает из моих статей указания на такие вопиющие ошибки большевиков, как позорное решение участвовать в Предпарламенте, как представление места меньшевикам в Президиуме Совета (по решению ЦК большевиков от 25 сентября был избран Президиум Петроградского Совета, как "коалиционный президиум" в составе 4 большевиков, 2 эсеров и 1 меньшевика — А.А.) и т.д. и т. д., видя это, я должен усмотреть тут "тонкий" намек на нежелание ЦК даже обсудить этот вопрос, тонкий намек на зажимание рта и на предложение мне удалиться. Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю, и оставить за собою свободу агитации в низах партии, ибо мое крайнее убеждение, что если мы будем "ждать" съезда Советов и упустим момент теперь, мы губим революцию" (Ленин, там же, стр.282–283).

ЦК отверг и этот ультиматум, а само письмо решил сжечь, не доводя до сведения всех тех, кому Ленин его адресовал: "Для членов ЦК, Петроградского Комитета, Московского Комитета и Советов". Есть воспоминания Бухарина об обсуждении этого письма на заседании ЦК, с которыми он выступил еще при жизни Ленина на вечере, посвященном четвертой годовщине Октября. Бухарин говорил, что "письмо Ленина было составлено чрезвычайно решительно… Мы все были ошарашены… Может быть, это было единственный раз в истории нашей партии, когда ЦК единогласно постановил сжечь письмо Ленина… Хотя мы верили, что нам безусловно удастся захватить власть в Петрограде и Москве, но мы думали, что в провинциях мы все еще не в силах добиться этого" (обратный перевод из немецкого издания "Истории русской революции" Троцкого).

Письмо Ленина все-таки заставило ЦК приступить к практической подготовке восстания, тем более, что точка зрения Троцкого по тактическим вопросам касательно Демократического совещания и его Предпарламента полностью совпадала с позицией Ленина. Совпадение позиций этих двух лидеров — вождя ЦК Ленина и Председателя Петроградского Совета Троцкого прорвало "единый фронт" в ЦК против Ленина: 5 октября ЦК выносит решение — всеми голосами кроме одного — уйти из Предпарламента, а 7 октября в Предпарламенте с декларацией о выходе выступает сам Троцкий, мотивируя выход тем, что Предпарламент лишь инструмент Временного правительства, которое отказывается заключить мир, дать землю крестьянам, созвать Учредительное собрание, хочет уничтожить Советы. Того же 7 октября, по специальному решению ЦК от 3 октября, Ленин возвращается из своего финляндского подполья в Петроград, чтобы быть ближе к ЦК и Петроградскому Совету. На всякий случай он сбрил бороду и усы, надел грим и ему сделали фальшивое удостоверение на имя рабочего Константина Петровича Иванова. Эти предосторожности в общем-то были излишни, ибо после корниловских дней Ленина никто не ищет, обеим сторонам было выгодно молчаливое соглашение: Ленину важна роль преследуемого "мученика", а правительству — ограничение свободы действий Ленина. Через три дня — 10 октября 1917 г. происходит заседание ЦК при участии Ленина, посвященное только одному вопросу: восстанию. Об этом историческом заседании рассказывает Суханов:

"Собрался полностью большевистский ЦК… О, новые шутки веселой музы истории! Это верховное и решительное заседание состоялось у меня на квартире, на Карповке (д. 32, кв. 31). Но все это было без моего ведома. Я по-прежнему очень часто заночевывал где-нибудь вблизи редакции или Смольного, то есть верст восемь от Карповки. На этот раз к моей ночевке вне дома были приняты особые меры: по крайней мере, жена моя точно осведомилась о моих намерениях и дала мне дружеский, бескорыстный совет — не утруждать после трудов дальнейшим путешествием. Во всяком случае, высокое собрание было совершенно гарантировано от моего нашествия ("Записки о революции", книга VII).

Никаких "шуток веселой музы истории" тут, конечно, нет. Суханов, видимо, разводит здесь дипломатию, шитую белыми нитками, чтобы снять с себя моральную ответственность за предоставление в распоряжение штаба большевиков своей квартиры для заседания, на котором было принято решение уничтожить русскую демократию. Поэтому он намеренно умалчивает, что его жена Г.К.Флаксерман-Суханова была членом большевистской партии и сотрудником Свердлова по секретариату ЦК партии большевиков. Суханов знал больше, чем он сообщил в своих "Записках". Недаром его газета "Новая жизнь" первой в стране сообщила, что "два видных большевика" — Каменев и Зиновьев, — голосовали против восстания.

На собрание Ленин явился в парике с удостоверением на имя Иванова, а Зиновьев с бородой, но без своей шевелюры и тоже с фальшивым удостоверением (Зиновьев без риска уже с сентября появлялся на заседаниях ЦК, его даже хотели легализовать под залог, но ЦК не хотел оторвать его от Ленина). Протокол заседания перечисляет его участников по степени важности в следующем порядке: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Коллонтай, Бубнов, Сокольников, Ломов (Оттоков) — 12 членов ЦК из 24. Председательствует Свердлов. Главный политический доклад сделал Ленин, который в концентрированной форме выражал требование о восстании, обоснованное еще в письмах на имя ЦК. Ленин говорил, что восстание давно созрело: "Политически дело совершенно созрело для перехода власти… Надо говорить о технической стороне. В этом все дело. Между тем мы, вслед за оборонцами, склонны техническую подготовку восстания считать чем-ть вроде политического греха. Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно" ("Протоколы ЦК…", стр.84–85). Голосуется за резолюцию Ленина, в которой сказано, что внешняя и внутренняя обстановка "ставит на очередь дня вооруженное восстание. Признавая таким образом, что вооруженное восстание вполне назрело, ЦК предлагает всем организациям руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы" (там же, стр.85–86). За резолюцию голосовало 10 человек, против два (Каменев и Зиновьев). Таким образом решение о восстании было принято меньшинством ЦК (10 за, против 2, отсутствуют 12). По предложению Дзержинского было создано "для политического руководства на ближайшее время Политическое бюро" из семи членов ЦК. Туда вошли: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Сокольников и Бубнов. Политбюро такого состава никогда больше не упоминается в партийных документах. Так что оно оказалось мертворожденным (как действующий орган ЦК оно впервые появляется в 1919 г. рядом с Оргбюро и Секретариатом). Очень характерно, как сам Ленин объясняет в резолюции свою спешку с восстанием. Он признает, что существует "угроза мира" империалистов с целью удушения революции в России" ("Протоколы…", стр.86). Другими словами: если Россия и ее союзники заключат с Германией и ее союзниками мир, то мы, большевики, проиграли революцию! Эта "угроза мира" дополнялась еще и другой "угрозой": ЦИК Советов и Временное правительство были заняты разработкой проекта закона о переходе помещичьих земель в руки крестьян. Между тем "мир" и "земля" как раз и были те два кита, на которых строилась вся ленинская стратегия захвата власти. Убить этих двух китов — значит, убить ленинский заговор.

После решения ЦК о восстании Каменев и Зиновьев решили воспользоваться традицией, которую установил в ЦК сам же Ленин: если лидер не согласен с решением ЦК, то он обращается через голову ЦК непосредственно к партии и даже к прессе. На второй день после решения ЦК Зиновьев и Каменев обратились с заявлением к "Петроградскому, Московскому, Финляндскому областным комитетам РСДРП, большевистской фракции Петроградского Совета, большевистской фракции съезда Советов Северной области". В заявлении говорилось: "Говорят: 1) За нас большинство народа в России и 2) За нас большинство международного пролетариата. Увы! — ни то, ни другое не верно. И в этом все дело" (там же, стр.88). Голоса Каменева, Зиновьева и многих других сомневающихся большевистских деятелей заглушила машина восстания, пущенная в ход на всю мощность Лениным и его "прорабом" Троцким. Это именно Троцкий вспомнил предложение Ленина из одного его письма в ЦК: для успеха восстания надо создать "Повстанческий штаб". Такой штаб и был создан по докладу Троцкого при Петроградском Совете 12 октября 1917 г. под названием "Военно-революционного Комитета". Было сделано все, чтобы скрыть его истинное назначение: во-первых, во всех документах пропаганды говорится, что Военно-революционный Комитет создан для организации обороны Петрограда от наступающих немцев, которым Керенский хочет сдать без боя столицу революции — Петроград (теперь Ленин больше "оборонец", чем сам Керенский!); во-вторых, чтобы дезориентировать правительство, во главе Военно-революционного Комитета ставится не большевик, а левый эсер П.Е.Лазимир, который, разумеется, не знал, что он возглавляет штаб большевистского вооруженного восстания (накануне восстания его заменили большевиком Подвойским). Уже структура Военно-революционного Комитета показывает как на конспиративное мастерство организаторов восстания, так и на всеохватывающую деятельность Военно-революционного Комитета, в котором созданы отделы: 1) обороны, 2) снабжения, 3) связи, 4) информации, 5) рабочей милиции, 6) донесений, 7) комендатуры. Под этими названиями скрывались вспомогательные службы готовящегося восстания. Виртуозно замаскирован заговор и в постановлении Петроградского Совета, в котором говорится, какие задачи ставятся перед Военно-революционным Комитетом: "Ближайшими задачами Военно-революционного Комитета являются: определение боевой силы и вспомогательных средств, необходимых для обороны столицы; учет и регистрация личного состава гарнизона Петрограда и его окрестностей… разработки плана обороны города, меры по охране от погромов и дезертирства, поддержание в рабочих массах и солдатах революционной дисциплины. При Военно-революционном Комитете организуется гарнизонное совещание, куда входят представители частей всех родов войск. Гарнизонное совещание будет органом, содействующим Военнореволюционному Комитету в проведении его мероприятий, информирующим его о положении дел на местах и поддерживающим тесную связь между Комитетом и частями" (Суханов, там же, стр.40–41).

Таких комитетов большевики создали около 40 во всех крупных центрах и гарнизонах.

Второе расширенное заседание ЦК, посвященное восстанию, состоялось 16 октября. На нем, кроме членов ЦК, присутствовали и руководители Исполнительной комиссии Петроградского Комитета, Военной организации, Петроградского Совета, Профсоюзов, железнодорожников, Петроградского окружного Комитета. Заседание происходит в помещении районной Думы, где председателем был М.И.Калинин. Председательствует опять Свердлов, но руководит Ленин. Из протокола видно, что присутствуют около трех десятков людей. Совершенно очевидно, что такое сборище заговорщиков не могло быть тайной для правительства. Почему ведут себя заговорщики так открыто и вызывающе? Почему они чувствуют себя безнаказанными и вне опасности? Ответ знал Ленин уже в своих сентябрьских письмах в ЦК: “двоевластие кончилось” — в Петрограде и Москве установилась советская власть с тех пор, как большевики завоевали большинство в столичных Советах на сентябрьских выборах, пользуясь своей славой “спасителей революции” от “контрреволюции". Московскую советскую власть возглавляет член ЦК большевиков Ногин, которого поддерживают члены ЦК Бухарин, Милютин и Рыков. Петроградскую советскую власть возглавляет член ЦК большевиков Троцкий, фактически руководящий и Военно-революционным Комитетом, в который, решением ЦК того же 16 октября, включена, как его руководящее ядро, группа членов ЦК — Свердлов, Сталин, Дзержинский, Урицкий и Бубнов. На том же заседании ЦК Ленин требует подтверждения решения предыдущего заседания ЦК о восстании. Это предложение принимается с дополнением поручить ЦК и Петроградскому Совету “своевременно указать благоприятный момент и целесообразные способы наступления". Резолюция Зиновьева: "Не откладывая разведочных, подготовительных шагов, считать, что никакие выступления впредь до совещания с большевистской частью съезда Советов — недопустимы", — отвергается. Эта резолюция Зиновьева полностью опровергает ходячую легенду о том, что Каменев и Зиновьев были в принципе против восстания.

Да, верно, Каменев выступил в газете Горького и Суханова, трибуной которой иногда пользовался и Ленин, с опровержением слухов о назначении большевистского восстания (что, впрочем, делал и Троцкий на заседаниях Совета в целях дезинформации правительства). Вот выдержка из этого заявления Каменева в "Новой жизни" от 18 октября:

"Должен сказать, что мне неизвестны какие-либо решения нашей партии, заключающие в себе назначение на тот или иной срок какого-либо выступления. Подобных решений партии не существует. Все понимают, что в нынешнем положении революции не может быть и речи о чем-либо подобно "вооруженной демонстрации”. Речь может идти только о захвате власти вооруженной рукой, и люди, ответственные перед пролетариатом, не могут не понимать, что идти на какое-либо массовое выступление можно, только ясно и определенно поставив перед собой задачу вооруженного восстания. Не только я и т. Зиновьев, но и ряд товарищей практиков находят, что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент, при данном соотношении сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов было бы недопустимым, гибельным для революции и пролетариата шагом".

Всякий политически и юридически грамотный человек отлично понимает, что, во-первых, автор этого заявления в принципе не против вооруженного восстания, но только против него в "настоящий момент", "за несколько дней до съезда Советов"; во-вторых, автор прав и в том, что ЦК никаких сроков восстания до сих пор не назначал. Современники и свидетели знают, и это отражено в их воспоминаниях, что у Ленина была одна болезненная слабость, весьма контрастная его холодному разуму — он бывал порой вспыльчив и по пустякам входил в "раж", по выражению и свидетельству его жены. Правда, это у него довольно быстро проходило. Вот, находясь в таком "раже", Ленин решил, что "Каменев и Зиновьев выдали

Родзянко и Керенскому решение ЦК своей партии о вооруженном восстании. Ответ должен быть один: немедленное решение ЦК… ЦК исключает обоих из партии". По этому поводу было созвано заседание ЦК от 20 октября. Ни один из членов ЦК не поддержал предложение Ленина:

Свердлов: "ЦК не может исключить из партии".

Сталин: "Исключение из партии не рецепт".

Милютин: "Вообще ничего особенного не произошло".

Решение ЦК гласит, что предложение Ленина отвергнуто единогласно. Лучший аргумент в пользу того, что выступление Каменева в "Новой жизни" не представляло "ничего особенного" и его толкование Лениным было чрезмерно поспешным — показывает уже упомянутый выше факт исторической важности: заседание ЦК от 24 октября происходило под председательством Каменева и он вместе со всеми присутствовавшими членами ЦК голосовал начать вооруженное восстание вечером того же дня. На этом заседании присутствовали Каменев, Дзержинский, Ногин, Ломов, Милютин, Иоффе, Урицкий, Бубнов, Свердлов, Троцкий, Берзин — всего 11 членов из 24 членов ЦК, на этом же заседании произошло и распределение членов ЦК по важным объектам и пунктам восстания. Назначаются: Бубнов — железные дороги, Дзержинский — почта и телеграф, Милютин — организация продовольственного дела, Свердлов — наблюдение за Временным правительством, Ломов и Ногин — связь с Москвой, Каменев и Берзин — ведение переговоров с левыми эсерами. Предложение Троцкого создать запасной штаб восстания в Петропавловской крепости принимается. Ленин свое отсутствие на этом решающем заседании объяснял в письме к Свердлову 23 октября тем, что его "ловят", а вот почему отсутствовал Сталин, об этом никто, никогда, включая самого Сталина, не давал никакого объяснения. Можно было бы предположить, что он находился в редакции органа ЦК "Рабочий путь", если бы не казалось, что участвовать в заседании ЦК, на котором назначается срок восстания, важнее, чем держать корректуру в редакции партийной газеты.

Заглянем теперь в лагерь демократии, пользуясь "Записками" Суханова, из которых явствует, что параллельно росту влияния большевиков, завершилось окончательное разложение армии в тылу и на фронте и полный развал государственной машины во всей пирамиде власти. Суханов пишет: "21 октября Петроградский гарнизон окончательно признал единственной властью Совет, а непосредственным начальствующим органом Военно-революционный Комитет" (Суханов, там же, стр.86). В итоге, утверждает Суханов, "уже 21 октября Временное правительство было свергнуто, его не существовало на территории столицы…" (стр.95). 22 октября Петроградский Совет документально подтвердил, что в столице хозяин Троцкий, а не Керенский. Совет разослал всем частям гарнизона телефонограмму, в которой сообщается, что "никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-революционным Комитетом, недействительны" (там же, стр.101). Тут же Военно-революционный Комитет выпустил прокламацию к населению Петрограда: "В интересах защиты революции… нами назначены комиссары при воинских частях и особо важных пунктах столицы и ее окрестностей. Приказы и распоряжения, распространяющиеся на эти пункты, подлежат исполнению лишь по утверждению их уполномоченными нами комиссарами. Комиссары, как представители Совета, неприкосновенны" (стр.109). Все эти приказы исходили из комнаты 18 Смольного, где обитала большевистская фракция Совета. Что же делало Временное правительство, когда Совет узурпировал его власть в столице, даже не подняв еще вооруженного восстания? Впрочем, это уже было восстание — за пару дней до его официального объявления. Могло бы правительство предупредить дальнейшее развитие восстания? Суханов думает, что это было еще возможно. Он утверждает: "Хороший отряд в пятьсот человек был совершенно достаточен, чтобы ликвидировать Смольный со всем его содержанием" (стр.109). Может быть, но беда Временного правительства заключалась в том, что в России уже было трудно найти пятьсот человек, которые бы решились рисковать своей жизнью, защищая правительство, которое умерло на пару месяцев раньше своей официальной смерти, бросившись в объятия большевиков в корниловские дни. Не об этом ли свидетельствуют живые сцены последнего дня правительства, столь ярко описанные Сухановым. Вот они:

"Решительные операции Военно-революционного Комитета начались с двух часов ночи… Сопротивление не было оказано… Небольшими силами, выведенными из казарм, были постепенно заняты вокзалы, мосты, осветительные учреждения, телеграф, телефонное агентство. Группки юнкеров не могли и не думали сопротивляться. В общем, военные операции были похожи скорее на смены караулов в политически важных центрах… Город был совершенно спокоен. И центр и окраины спали глубоким сном, не подозревая, что происходит в тиши холодной осенней ночи. Не знаю, как выступали солдаты… По всем данным, без энтузиазма и подъема… "ждать боевого настроения и готовности к жертвам от нашего гарнизона не приходилось… Операции, развиваясь постепенно, шли настолько гладко, что больших сил не требовалось. Из 200-тысячного гарнизона едва ли пошла в дело десятая часть… Штаб повстанцев действовал осторожно и ощупью…"

Характерная особенность октябрьского переворота заключалась в том, что наступление на старую власть большевики начали не в ее центре — Зимний дворец и Генеральный штаб — ас окружения его. Суханов думает, что "естественно было прежде всего стремиться парализовать политический и военный центр правительства, то есть занять Зимний дворец и штаб. Надо было прежде всего ликвидировать старую власть и ее военный аппарат… Телеграф же, мосты, вокзалы и прочее — приложатся. Между тем, повстанцы в течение всей ночи и не пытались трогать ни Зимнего, ни штаба, ни отдельных министров".

Об искусстве восстания и ленинской стратегии военно-политического переворота Суханов имеет весьма смутные представления. Повстанцы действовали умно и точно по плану Ленина. Чтобы взять правительство, как говорится, голыми руками, надо было его сначала тотально изолировать от всех видов коммуникаций, вот тогда действительно все "приложится” само по себе, что потом и случилось.

Какие же контрмеры принимает правительство? Свою резиденциюКеренский перенес в Генеральный штаб, куда в 5 часов утра 25 октября вызвал военного министра, которого задержали было у Павловских ворот, а потом, узнав, с кем имеют дело, перед ним извинились и отпустили: иди, мол, подавляй восстание!

В 9 часов утра Керенский вызвал всех министров, но у большинства из них не оказалось… автомобилей! Суханов пишет:

"Штаб по-прежнему никем не охранялся… Никто не требовал пропусков и удостоверений… Керенский пребывал в кабинете начальника штаба. У дверей ни караула, ни адъютантов, ни прислуги. Можно просто открыть дверь и взять министра — кому не лень… Керенский был на ходу, в верхнем платье. Он собрал министров для последних указаний. Ему одолжило автомобиль американское посольство и он едет в Лугу, навстречу войскам, идущим с фронта для защиты Временного правительства”.

Таких войск, однако, в русской армии не оказалось. Оставшиеся министры решили переселиться обратно в Зимний дворец. Если бы речь не шла о трагедии, можно было бы сказать, что министры решили помечтать, о том "как хороши, как свежи были розы" весны русской демократии, но при этом мечтая заняться и делом: продолжать заседания, болтая о судьбе России, пока совсем не "прозаседаются". Но люди более активные избавили их и от этой нагрузки. Как это происходило, покажет нам продолжение рассказа Суханова:

”… В Смольный (штаб восстания) я попал около 3 часов… Людей было больше и беспорядок увеличился. Защитников налицо было много, но сомневаюсь, чтобы защита была стойкой и организованной… За-плеванний коридор был полон, и не было ни малейшего намека на порядок и благообразие. Происходило заседание. Троцкий председательствовал… За колоннами плохо слушали и сновали взад и вперед вооруженные люди. Когда я вошел, на трибуне стоял и горячо говорил лысый и бритый человек. Но говорил он странно знакомым хрипло-зычным голосом, с горловым оттенком и очень характерными акцентами на концах фраз… Да! Это — Ленин. Он появился в этот день после четырехмесячного пребывания в подземелье”.

Но Зимний дворец еще не был взят. Троцкий вспоминает: "Поздно вечером, в ожидании открытия съезда Советов мы отдыхали с Лениным в пустой комнате… Теперь только Ленин окончательно примирился с оттяжкой восстания. Он внезапно спохватился: "А Зимний? Ведь он до сих пор не взят!”

Вот теперь очередь дошла и до Зимнего дворца. Военно-революционный Комитет предъявил Временному правительству ультиматум для сдачи: 20 минут. Если оно не сдастся в этот срок, то ему сообщили, что будет открыт огонь с "Авроры” и из Петропавловской крепости. Однако, министры на ультиматум не ответили. Может быть, большевики упражняются в пустых угрозах, тем более, что проходят минуты, часы, а выстрелов нет. Но министры ошибаются и в этом очень скоро убедятся.

Но тем временем заглянем в зал заседания уже открывшегося II съезда Советов. И тут ценное свидетельство оставил нам вездесущий Суханов:

"Зал был полон мрачными, равнодушными лицами и серыми шинелями… На эстраде толпилось гораздо больше людей, чем допускал элементарный порядок.

Я искал глазами Ленина, но его не было… На трибуну вошел Дан, чтобы открыть съезд от имени ЦИК. За всю революцию я не помню более беспорядочного и сумбурного заседания. Открывая его, Дан заявил, что он воздержится от политической речи: он просит понять его и вспомнить, что в данный момент его партийные товарищи, самоотверженно выполняя свой долг, находятся в Зимнем дворце под обстрелом". Представитель большевистской фракции съезда Аванесов предлагает "коалиционный президиум" из всех социалистических партий, но меньшевики и эсеры отказываются войти в этот президиум, его составляют большевистские лидеры плюс шесть представителей от левых эсеров. Председательствует Каменев на протяжении всего съезда. Он предлагает и повестку дня: об организации власти, о войне и мире, о земле, об Учредительном собрании. Речь берет Мартов: "Прежде всего надо обеспечить мирное разрешение конфликта. На улицах Петербурга льется кровь. Необходимо приостановить военные действия с обеих сторон. Мирное решение кризиса может быть достигнуто созданием власти, которая была бы признана всей демократией”.

Речь Мартова сопровождалась аплодисментами большой части съезда. Суханов замечает:

"Видимо многие и многие большевики, не усвоив духа учения Ленина и Троцкого, были бы рады пойти именно по этому пути. К предложению Мартова присоединяются новожизненцы (то есть группа Горького-Суханова — А.А.), фронтовая группа, а главное — левые эсеры… От имени большевиков отвечает Луначарский: большевики ничего не имеют против, пусть вопрос о мирном решении кризиса будет поставлен в первую очередь. Предложение Мартова принимается, против никто".

Но только тогда начался и кризис самого съезда. Будущий известный большевик, но тогда меньшевик Хинчук выступил с ярой антибольшевистской речью, которая как раз пошла на пользу большевикам. Суханов цитирует эту речь:

"Единственный выход — начать переговоры с Временным правительством об образовании нового правительства, которое опиралось бы на все слои… (в зале поднимается страшный шум, возмущены не только большевики, оратору долго не дают говорить…). Военный заговор организован за спиной съезда. Мы снимаем с себя всякую ответственность за происходящее и покидаем съезд, приглашая остальные фракции собраться для обсуждения создавшегося положения".

Слышны крики со стороны большевиков: "Дезертиры!", "Лакеи буржуазии!", "Враги народа!", "Ступайте к Корнилову!" Однако с подобным же заявлением, что и меньшевик Хинчук, выступает также и представитель партии эсеров Гендельман. Меньшевики и эсеры покидают съезд, остаются левые эсеры и интернационалисты Мартова. Игра для большевиков упростилась. Уход названных партий создает им вместе с левыми эсерами прочное большинство без какой-либо оппозиции, если оппозицией не считать маленькую группу меньшевиков-интернационалистов Мартова. Вот в этих условиях Мартов выступил второй раз с обоснованием своего предложения образовать демократическое правительство с участием всех социалистических партий. Мартову отвечает Троцкий:

"Восстание народных масс не нуждается в оправдании. То, что произошло, это восстание, а не заговор. Мы закаляли революционную энергию петербургских рабочих и солдат. Мы открыто ковали волю массы. На восстание, а не на заговор… народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. Теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю вас, с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда или которые делают это предложение! Но ведь мы их видели целиком. Больше за ними нет никого в России. С ними должны заключить соглашение, как равноправные стороны… Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто ушел отсюда и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы — жалкие единицы, вы — банкроты, ваша роль сыграна и, отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории…"

Суханов слышал, как Мартов крикнул с трибуны: "Тогда мы уходим", но бурные аплодисменты раздались по адресу Троцкого.

Вернемся вновь немножко назад, чтобы уяснить один вопрос, который советские историки намеренно оставляют в тени или даже фальсифицируют, вопрос о письме Ленина в день восстания на имя ЦК. Поскольку связной между ЦК и Лениным Сталин пребывал неизвестно где и не присутствовал на утреннем заседании ЦК, на котором уже было назначено восстание, то Ленин не был информирован об этом решении. Поэтому-то он и пишет в своем письме от 24 октября:

"Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов)… а борьбой вооруженных масс… Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство… Нельзя ждать! Можно потерять все!!… Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало. Промедление в восстании смерти подобно" (Ленин, ПСС, т.34, стр.435–466).

Восстание было уже в разгаре, когда Ленин писал это письмо. Поздно ночью 25 октября, как было сказано, явился в Смольный и Ленин, словно для подведения итога победоносного восстания, которое было совершено без его личного участия, но точно по его плану и стратегии. Душой восстания был Троцкий, но мозгом и мотором его был Ленин. Все "винтики" этого мотора, кроме Сталина, были на виду, но конечная победа восстания досталась одному Сталину…

Троцкий вспоминает встречу с Лениным в эту историческую ночь:

"Власть завоевана, по крайней мере, в Петрограде… Ленин… — Знаете, говорит он нерешительно, — сразу после преследований и подполья к власти… Он ищет выражения, — es schwindelt, — переходит неожиданно на немецкий язык и показывает рукой вокруг головы. Мы смотрим друг на друга и чуть смеемся… Затем простой переход к очередным делам. Надо формировать правительство. Нас несколько членов ЦК. Летучее заседание в углу комнаты. — Как назвать? — рассуждает Ленин. — Только не министрами: гнусное, истрепанное название. — Можно комиссарами, — предлагаю я, — только теперь много комиссаров. Может быть, верховные комиссары?… нет, "верховное" звучит плохо. Нельзя ли "народные"? — Народные комиссары? Что же, это, пожалуй, подойдет, — соглашается Ленин. А правительство в целом? — Совет народных комиссаров… — Совет народных комиссаров? — подхватывает Ленин, — Это превосходно: ужасно пахнет революцией…

На другой день на заседании ЦК Ленин предложил назначить меня председателем Совета народных комиссаров. Я привскочил с места с протестом, — до такой степени это предложение показалось мне неожиданным и неуместным. Почему же? — настаивал Ленин, — вы стояли во главе Петроградского Совета, который взял власть". Я предложил отвергнуть предложение без прений. Так и сделали" (Л.Троцкий, "Моя жизнь").

В первый день открытия второго съезда Советов ЦК не разрешил Ленину явиться на заседание во избежание непредвиденных эксцессов. Явившись на второй день 26 октября, он огласил на съезде свои знаменитые два декрета — один декрет о мире, согласно которому Россия выходила из войны, другой о земле, целиком списанный у эсеров, согласно которому вся земля передавалась крестьянам. Не холостой выстрел "Авроры", а эти два декрета окончательно похоронили Временное правительство. Совершенно неважно, что в обоих декретах Ленин пошел против своих былых догм — "не сепаратный, а всеобщий мир без аннексий и контрибуций", "не кулацкая аграрная программа эсеров, а за большевистскую программу национализации". Как раз это доказывает, что Ленин никогда не был рабом ни марксистских, ни своих собственных догм, когда интересы завоевания власти повелительно требовали пересмотра и отказа от любых догм, которые приходили в противоречие с его стратегическими задачами и целями захвата власти и ее удержания.

…Строки эти уже были написаны, когда в докладе шеф-идеолога ЦК КПСС В.А.Медведева к 119 годовщине рождения Ленина я прочел следующую бесспорно верную мысль:

"Будничная революционная работа Ленина как лидера партии, главы первого Советского правительства раскрывает самые яркие и оригинальные черты его гения — антидогматизм, широту и свободу мышления, умение уловить насущные потребности момента… Ленин никогда не подгонял практику под формулы… Ему были чужды схематизм и доктринерство, канонизация любых, в том числе и собственных идей, верных вчера, но не согласующихся с реальными процессами сегодня" ("Правда", 22 апреля 1989).

Что верно, то верно, но только надо быть последовательным в применении ленинской методологии к самому Ленину: снять табу с критики ленинизма, не подгоняя жизнь под его заведомо ложные старые формулы. Первой ошибочной формулой была сама концепция Ленина уничтожить первую русскую демократию и совершить октябрьский переворот; второй ошибочной концепцией Ленина оказалось установление монопартийной диктатуры, когда только одна партия в лице своего аппарата — законодатель, правитель, прокурор, судья, неподконтрольный никому — ни свободной печати, ни свободно выбранному парламенту; третьей и прямо-таки роковой и гибельной концепцией Ленина оказалась для миллионов людей его утопия о строительстве социализма. Шеф-идеолог, видимо, думает, что обнародованием нэпа Ленин внес корректив в эту последнюю концепцию, но думать так — глубокое заблуждение. Правильно, что Ленин был врагом "канонизации" даже "собственных идей", но как раз сегодня происходит второе рождение "культа Ленина", который ставит его вне критики. Есть, правда, глашатаи перестройки, которые слегка царапают и Ленина, хотя более опытные, критикуют идеи Ленина, выдавая их за идеи Троцкого и Сталина. Однако проблема всех проблем, которую надо решить честно, открыто и всенародно, гласит: отказ от канонизации культа Ленина и радикальный пересмотр давно обанкротившихся концепций ленинизма о насилии и диктатуре, на что намекал другой секретарь ЦК А.Н.Яковлев ("Советская культура”,15.4.89). Ведь совершенно очевидно, что дальнейшее развитие демократизации, гласности, морального оздоровления народа и социально-экономического возрождения страны будут упираться не в сталинизм, а именно в его первоисточник — ленинизм. Конечно, есть в ленинизме и базисные ценности в политологии макиавеллианского класса, которые могут составить тип нового "Государя" — как новый путеводитель виртуозного заговора и высшего пилотажа в искусстве маневрирования в политике. Но такой "Государь" нужен не демократии, а диктаторам, от роли которых отнекиваются и сами новые вожди Кремля. Вернемся назад.

II съезд Советов избрал новый ВЦИК Советов, куда вошли 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 социал-демократов интернационалистов из группы Мартова, три украинских социалиста — всего 101 человек. За меньшевиками и эсерами, ушедшими со съезда, были зарезервированы места во ВЦИК. Съезд утвердил состав Совета народных комиссаров, предложенный ЦК большевиков, куда вошли только одни большевики: председатель Совнаркома — Ленин, нарком иностранных дел — Троцкий, внутренних дел — Рыков, земледелия — Милютин, торговли и промышленности — Ногин, труда — Шляпников, почты и телеграфа — Глебов-Авилов, по делам военным и морским — "тройка" в составе Антонова-Овсеенко, Крыленко и Дыбенко, просвещения — Луначарский, социального обеспечения — Коллонтай, по делам национальностей — Сталин. Руководящие посты заняли также Каменев — председатель советского парламента — ВЦИК, Зиновьев — главный редактор "Известий", позже председатель Петроградского Совета, с 1919 г. также и председатель Исполкома Коминтерна.

Все члены первого советского правительства, кроме четырех, умерших своей смертью, были потом расстреляны Сталиным, чего бы, конечно, не сделал даже Корнилов.

Октябрь был триумфом заговорщического гения Ленина, но он далеко не был уверен, что победа его окончательная. Предстояла еще схватка с Учредительным собранием, которое всегда стояло в центре требований большевистской пропаганды. Отказ от его созыва был бы равносилен публичному признанию Ленина, что он узурпатор власти и боится стать перед сувереном страны — Учредительным собранием, выбранным на самых демократических, свободных выборах. Именно поэтому он вынужден был поставить перед названием и своего правительства одиозное прилагательное: "Временное рабоче-крестьянское правительство". К тому же и сам Ленин далеко не был уверен, что он тоже не "временный". Троцкий приводит характерный разговор с Лениным на этот счет:

"А что, — спросил меня совершенно неожиданно Владимир Ильич в те же первые дни, — если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Свердлов с Бухариным справиться?

— Авось не убьют, — ответил я, смеясь.

— А черт их знает, — сказал Ленин и сам рассмеялся”.

Троцкий продолжает, что "этот эпизод я передал в первый раз в своих воспоминаниях о Ленине в 1924 г. Как я узнал впоследствии, члены тогдашней "тройки": Сталин, Зиновьев и Каменев почувствовали себя кровно обиженными моей справкой, хотя и не посмели оспорить ее правильность" ("Моя жизнь").

Итак, все известные нам из истории великие революции были революциями за свободу против тирании. Октябрьская революция оказалась единственным исключением: она была революцией за тиранию против свободы. В этом-то и ее уникальность.

Как реагировала кайзеровская Германия на триумф большевиков?

Она ликовала, но сдержанно, чтобы не помешать Ленину удержать и укрепить свою власть. Главный чиновник Берлина по политическому ведению войны против России Курт Рицлер на второй день после октябрьского переворота занес в свой "Дневник": "Революция Ленина это чудо по нашему спасению". Его ученый комментатор добавляет от себя: "Чтобы это чудо стабилизовалось, Берлин усердно помогал. Как велика была сумма, которая шла через Рицлера в Петербург, не поддается учету, но скупым Берлин не был. На второй день после революции по требованию Рицлера были отпущены два миллиона марок и обещано дальнейшее финансирование" (Kurt Riezler, "Таgebiicher, Aufsatze, Dokumente", S.87, Gottingen, 1972, издание Баварской Академии наук). "Чудо спасения" состояло в том, что Ленин своим переворотом продлил войну в Европе на год с лишним, да еще дал возможность кайзеру снабжать свою армию и тыл стратегическим сырьем оккупированних территорий России.

В заключении данной главы обратимся еще раз к Ленину: что он сам думает, в силу каких марксистских законов истории стал возможным его триумф в октябре 1917 года?

Вопреки наукообразной трепотне догматиков из Института марксизма-ленинизма, Ленин был предельно откровенен и правдив в своем ответе на этот вопрос, а именно: если правители игнорируют необходимость судьбоносных реформ, то революция неизбежна в любом обществе. Это очевидная истина в устах Ленина до сих пор не включалась в "золотой фонд" ленинизма, ибо выходило, что революция возможна и при социализме, если коммунистические правители саботируют назревшие реформы. Теперь впервые после смерти Ленина, в эру "радикальных реформ", советская печать процитировала Ленина, почему он победил Керенского в 1917 году. В юбилейной статье к 72-й годовщине Октября В.Звягин пишет:

"В марте 1920 г. Ленин, обращаясь к меньшевикам и эсерам, которые в 1917 г. поддерживали Керенского, говорил:

"Нашелся бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу." ("Московские новости", 5.11.1989).

Другими словами, если бы Керенский и эсеры провели реформы, то Ленин и его большевики никогда не пришли бы к власти — за отсутствием "дураков", могущих их поддержать. Точно и ясно!

Глава XII. ЛЕНИН ЛИКВИДИРУЕТ СВОБОДНУЮ ПЕЧАТЬ, ОРГАНИЗУЕТ ЧЕКА, РАЗГОНЯЕТ УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ И СТРОИТ СОЦИАЛИЗМ

В данной работе уже подчеркивалось, что Ленину была чужда тактика безоглядного авантюризма в текущих революционных акциях. Однако этот принцип изменил ему, когда он приступил к осуществлению своей стратегической цели из "Что делать?": опираясь на свою партию заговорщиков, "перевернуть Россию". Тут он следует явно авантюристическому рецепту Наполеона, которого он солидарно цитирует как раз накануне октябрьского переворота: "Сначала важно ввязаться в бой, а там видно будет". И что же? "Ввязался" Наполеон в бой с Россией и погиб. Ленин пренебрег мудрым предупреждением русского мужика, развеявшего в прах военный гений Наполеона: "Не суйся в воду, не зная броду"! И этот же мужик — в лаптях в Тамбове и в шинели в Кронштадте — нанес смертельную рану и ленинской социалистической утопии. Правда, революционная авантюра переворота удалась в силу разобранных нами причин, но социалистическая авантюра все эти десятилетия находится в состоянии агонии.

Ленинская утопия социализма основывалась на его ложном пророчестве: "Капитализм может быть окончательно побежден и будет окончательно побежден тем, что социализм создает новую, гораздо более высокую производительность труда" (ПСС, т.39, стр.21). Что же получилось на деле? На восьмом десятилетии социализма Кремль призывает страну идти на выучку к капиталистам как в поднятии производительности труда, так и в повышении стандарта жизни. Вот признание самого высокого авторитета Кремля в проблемах социализма: "Современный капитализм изменился и довольно радикально, он уже не тот, каким мы его представляли раньше. Ленин говорил, что производительность труда — решающий критерий социализма. Но сегодня мы видим, что как раз в этом плане больше преуспел Запад… Если мы применим реальный курс доллара к рублю — по потребительской корзине, — средний заработок американского рабочего будет адекватен, примерно, 100 тысячам рублей в год, то есть 8–9 тысячам рублей ежемесячного заработка. Огромное различие" (Интервью директора Института мировой социалистической системы АН СССР, народного депутата СССР, академика О.Т.Богомолова, "Комсомольская правда", 3.10.1989).

Разве нужно более убийственное доказательство обреченности социализма, чем эти разительные, прямо-таки убийственные цифры? 46 миллионов советских граждан живут, по признании Кремля, на уровне нищеты. Прославленные "ветераны социализма", получают по новому закону только 70 рублей пенсии в месяц.

Теперь вспомним и главное "открытие" в политэкономии Ленина. В книге "Империализм как высшая стадия капитализма" Ленин утверждал, что капитализм начала XX века — это высшая, последняя, загнивающая и умирающая стадия капитализма, канун мировой социалистической революции. Ленин пророчил: "Империализм есть 1) — монополитический капитализм; 2) — паразитический или загнивающий капитализм; 3) — умирающий капитализм". Отсюда Ленин сделал вывод, что с момента Первой мировой войны начался "общий кризис капитализма", который кончится гибелью капитализма и торжеством социализма во всем мире. Это утверждение Ленина на протяжении семидесяти лет присутствует во всех программных документах Кремля, хотя мировой капитализм живет и процветает, тогда как мировой социализм гниет и разлагается. То, что Ленин пророчил капитализму, случилось с социализмом как раз силу тех обстоятельств, которые Ленин предполагал за капитализмом — из-за господства государственной монополии на средства производства и отсутствия конкуренции со свободным рынком при экономической системе социализма. Западные страны, особенно Америка, рядом законов против роста монополий концернов и трестов, введением прогрессивной налоговой системы на прибыль — ограничили роль монополий, тогда как коммунистические страны напротив, по образцу СССР, ввели тотальную монополию государства и на капитал и на труд. Отсюда прямо по-ленински и началось загнивание социализма: при нем исчез фактор заинтересованности в результативности труда как работодателя, так и рабочего. Ведь это отец политэкономии Адам Смит писал: "Собственная польза и конкуренция, хотя аморальные и нехристианские, есть два мотива, которые делают экономику эффективной и успешной". Проще можно сформулировать эту мысль вопросом: на кого человек работает? При капитализме человек работает только на себя, он кровно заинтересован в максимальной результативности своего труда не только в свою личную пользу, но для пользы предприятия, чтобы оно и дальше обеспечивало ему работу. При социализме наоборот человек работает не на себя, а на государство, которое гарантирует ему прожиточный минимум, но такой, чтобы он никогда не обогащался, но и не умер от голода. Поэтому он хорошо усвоил ту простую истину, что как бы он ни старался, выйти за железные рамки данного минимума ему не удастся. Стимул к труду как источнику благополучия и обогащения, убил сам монополист работодатель — государство, превратив своего работника в узаконенного тунеядца. Ведущим законом "политэкономии социализма" — этого наукообразного экономического шарлатанства — было провозглашено изречение апостола Павла, украденное марксистами: "Кто не работает — тот не ест". Но на деле получилось: "Кто работает _тот не ест". Ест одна многомиллионная партийно-государственная бюрократия, материальное благополучие которой возрастает прямо пропорционально восхождению каждого бюрократа по пирамиде власти, достигая на уровне Кремля уже действительно принципа коммунизма: высшая партийно-государственная бюрократия "работает по способностям — получает по потребностям". Поэтому в советском обществе, прямо по Марксу, начисто исчезло среднее сословие и образовались два класса, место которых в обществе определяется их отношением к органам партийно-государственного аппарата: класс трудящихся, не заинтересованных в результатах своего труда, класс командующей бюрократии, кровно заинтересованной в сохранении именно нынешнего советского социализма. Новые лидеры Кремля, которые поняли гибельность такой ситуации для жизнеспособности советского общества, говорят о "деформации" ленинского социализма при Сталине, не понимая, что не в форме дело, а в субстанции самого социализма Ленина. Сталин деформировал лишь ленинский фасад социализма и тем самым, обнажив его, показал и доказал всю хозяйственную абсурдность концепции ленинского социализма.

Чтобы понять русскую трагедию, чтобы разобраться в глубинной причине, почему русский народ бук-вально выстрадал сам свое же несчастье, надо обращаться не к Сталину, а к Ленину и Октябрю. Все известные нам социально-экономические формации, в том числе и капиталистическая, родились не по плану и выдумке философов и политиков, а из развития жизненной стихии. Но только "научный социализм" родился за письменным столом лжепророков, а потому и оказался нежизнеспособным. Социалистическая утопия не учла, что человек — высочайшая тварь из всех созданий Всевышнего, всеми поступками которого движет не стадность животных и не добродетель моралистов, а врожденный эгоизм индивидуалиста. Ленин это понял после пяти лет нахождения у власти, дав нэп, ликвидированный потом Сталиным. Наследники Сталина вновь вернулись к Ленину, дав тот же нэп, но под названием "перестройки". Однако и для Ленина и для перестройщиков нэп только пауза, "передышка" на путях того же социализма. Ведь Ленин полагал, что социализм в России он построит теми же методами, при помощи каких он устроил свою революцию: путем насилия. Но самое трагическое — Ленин думал построить социализм в России в течение нескольких месяцев! Советский читатель возмутится и заподозрит меня в выдумках из-за того, что все, что свидетельствует об ошибках, просчетах, ложных пророчествах Ленина — плотно закрыто в железных сейфах Института марксизма-ленинизма.

Что Ленин думал и говорил о сроках строительства социализма в России зафиксировано в работах Троцкого, которые были опубликованы еще при жизни Ленина, а потом вышли в 1924 году целиком в книге Троцкого "О Ленине". Вот, что говорит там Троцкий:

"В ленинских тезисах о мире, написанных в начале января 1918 г., говорится о необходимости "для успеха социализма в России известного промежуточного срока, не менее нескольких месяцев". Сейчас эти слова кажутся совсем непонятными: "не описка ли?" "Нет, — продолжает Троцкий, — не описка. Я очень хорошо помню, как в первый период в Смольном на заседании Совнаркома Ленин неизменно повторял, что через полгода у нас будет социализм". (стр.112).

Троцкий комментирует:

"Он верил в то, что говорил… И этот фантастический полугодовалый срок для социализма представляет собой такую же функцию ленинского духа, как и его реалистический подход к задачам сегодняшнего дня", (стр.112–113).

Этим и только этим может быть объяснена жуткая полоса духовных и физических репрессий в стране, которая началась на второй же день после победы революции — надо было очистить почву для победы социализма в стране в "фантастически короткий срок" — в шесть месяцев! Прежде всего Ленин, как предпосылку к уничтожению "врагов народа" (это расхожее при Сталине выражение Ленин позаимствовал у Робеспьера), создал два важнейших механизма диктатуры: цензуру для уничтожения свободы слова и политическую полицию с чрезвычайными правами для уничтожения "врагов народа" без суда и следствия.

Чека или, как ее иначе называли, "чрезвычайка" родилась из Военно-революционного комитета и официальный титул этого органа таков: "Всероссийская Чрезвычайная Комиссия (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией". Она была создана, когда не было ни "белого террора", ни гражданской войны — через месяц и двенадцать дней после захвата власти, а именно 7 (20) декабря 1917 года. На первый взгляд трудно увидеть резонность сосредоточения этих трех функций в одном учреждении: борьба с контрреволюцией, которой нет, борьба с саботажем, которого тоже нет, борьба со спекуляцией, которая всегда была и будет, если экономическая система не способна удовлетворить потребности человека на свободном рынке. Борьба со "спекуляцией" — это повод для ликвидации свободной экономики. В декрете Ленина от 10 ноября 1917 г., еще до создания ВЧК, говорилось: "Спекулянты расстреливаются на месте преступления" ("История ВЧК. Сборник документов", Москва, 1956).

Однако Ленин знал, что он делает. Идею ему подсказал Маркс: чтобы новая власть была долговечной, она должна разрушить старую государственную машину до последнего винтика, а старую экономическую систему лишить источника ее возникновения, функционирования, жизнеспособности: ликвидировать свободный рынок. Эти функции могло выполнить только новое учреждение — ВЧК, универсальный рычаг создания нового тоталитарного государства и тоталитарной экономики под названием "социализм". Законы "социализма" будет регулировать не рынок, связанный с "экономической контрреволюцией", "вредительством", "спекуляцией", а новое советское государство, сердцевиной которого и является ВЧК. Поэтому-то Ленин откровенно и безапелляционно признался, что "без этого учреждения Советская власть существовать не может" (Ленин, Соч., T.XXVII, стр.140, 3-є изд.).

Расчетливость Ленина, как организатора тоталитарного государства, в том и заключается, что он создал абсолютную гарантию его долголетия в лице ВЧК. Этот карательный орган безотказно работал и работает во всех кризисных ситуациях. Много раз менялась его вывеска: ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ-МВД-КГБ, но никогда не менялась ни сущность его функций, ни объем его тайной власти. Конечно, в его истории тоже бывали взлеты и падения, когда происходили очередные смены вождей партии. При Ленине чекистская машина была инструментом партии, а при Сталине сама партия превратилась в инструмент чекистской машины. Хрущев постарался вернуть эту машину под власть партии, для чего уничтожил ее "головку” вместо того, чтобы уничтожить само зло — чекистскую машину. И вот тогда эта машина уничтожила его самого, ибо все те, кого Хрущев собрал вокруг себя, были давнишними явными (Игнатов, Шелепин, Семичастный) или тайными (Суслов, Брежнев, Подгорный) сотрудниками НКВД-КГБ. Как я отмечал в другой работе, чекисты — это не просто тайная политическая полиция. Это одновременно корпус, душа и запасной мозг тоталитарного государства. Лишите тоталитарное государство машины с такими функциями, и тогда, как Ленин правильно сказал, советская власть существовать не сможет. Воспитательная роль чекистской машины в деле предупреждения "брожения умов” превосходит ее чисто инквизиторскую роль: она уничтожая одних, людей, она не только внушает потенциальным врагам животный страх, но и вспрыскивает в их мозги долгодействующий психологический яд, убивающий в человеке гражданское мужество, будь он кто угодно — маршал или академик, рабочий или колхозник. Зачастую даже обитатели сумасшедших домов уважают только чекистов. Марксист объяснит, вероятно, этот феномен по-своему: в сумасшедшем сказывается пережиток бывшей "революционной бдительности" сознательного советского человека! Феномен страха несет в себе функцию домоклова меча: он действовал при всех советских диктаторах, и он вечен, пока вечен КГБ.

Что же касается цензуры, то ее ввели буквально через день после переворота. Как это началось, рассказывает тот же Суханов:

"… На другой же день после победоносного восстания петербуржцы не досчитались нескольких столичных газет. Не вышли 26 октября "День" (орган меньшевиков — А.А.), "Биржевые ведомости", "Петроградская газета" и какие-то другие газеты… С утра были посланы матросы в экспедицию "Речи" и "Современного слова". Все наличные номера были конфискованы, вынесены огромной массой на улицу и тут сожжены… В течение этого дня была прикрыта вся столичная буржуазная пресса… Подобных массовых расправ с печатью никогда не практиковалось царизмом… Была ли к этому необходимость?… Не было налицо ни гражданской войны, ни особой трудности… Теперь, через сутки, восстание действительно уже победило". ("Записки о революции").

Декретом от 28 октября 1917 г. Ленин и его партия начисто ликвидировали все свободы не только Февральской революции, но даже и те, которые были даны России "Манифестом 17 октября" 1905 года царем Николаем И. Уничтожению свободы прессы были посвящены специальные декреты: первый декрет от 10 ноября 1917 г. запрещал либерально-демократические газеты и журналы, с оговоркой, что это "временное мероприятие". Социалистическая печать, кроме "Дней", не была запрещена. Однако наиболее квалифицированная критика новых большевистских порядков исходила как раз от социалистической печати. Ленин очень быстро заметил собственную непоследовательность и через шесть дней, 16 ноября 1917 г., издал дополнительный декрет о запрещении и всех социалистических газет. Так были закрыты "Рабочая газета" Мартова, "Единство" Плеханова, "Дело народа" эсеров, "Воля народа" Ек. Брешковской, "Русское слово" Леонида Андреева. У Ленина было, если не чувство благодарности за прошлые заслуги, то определенная личная расположенность к Максиму Горькому. Поэтому "Новая жизнь" Горького и Суханова не была закрыта до самого мая 1918 г. Однако, это отношение не удержало М.Горького от суровой критики духовной инквизиции Ленина и Троцкого. Через дней двенадцать после победы Ленина и Троцкого Максим Горький писал в своей газете "Новая жизнь" следующее:

"Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия. Слепые фанатики и бессовестные авантюристы, сломя голову, мчатся, якобы по пути "социальной революции” — на самом деле это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции. На этом пути Ленин и соратники его считают возможным совершать все преступления вроде бойни под Петроградом, разгрома Москвы, уничтожения свободы слова, бессмысленных арестов — все мерзости, которые делали Плеве и Столыпин…

Я верю, что разум рабочего класса скоро откроет пролетариату глаза на всю несбыточность обещаний Ленина, на всю глубину его безумия и его нечаевско-бакунинский анархизм".

Следующие слова Максима Горького оказались пророческими:

"Рабочий класс не может не понять, что Ленин на его шкуре, на его крови производит только некий опыт… Рабочий класс должен знать, что чудес в действительности не бывает, что его ждет голод, полное расстройство промышленности, разгром транспорта, длительная кровавая анархия, а за ней не менее кровавая и мрачная реакция" (газета "Новая жизнь", 7 (20) ноября 1917 г.).

"Кровавая и мрачная реакция" началась с первых же дней Октября и завершилась триумфом ленинизма при Сталине, которому служил и сам Горький.

Когда началась гражданская война и существование коммунистической диктатуры оказалось под явной угрозой, то Ленин на VIII съезде партии в 1919 г. в Программе партии, составленной им и Бухариным, записал:

"Лишение политических прав и какие бы то ни было ограничения свободы необходимы исключительно в качестве временных мер борьбы с попытками эксплуататоров отстоять или восстановить свои привилегии".

Ленин торжественно обещал, что, как только коммунисты победят, партия восстановит все свободы и гражданские права. Но гражданская война кончилась триумфом Ленина. Враги, которые хотели "восстановить" или "отстоять" свои привилегии, были уничтожены или выброшены из страны. Под выстрелы Кронштадта, Тамбова и под угрозой восстания в Петрограде Ленин дал стране дозированную и временную экономическую свободу (нэп). Пользуясь этой свободой, партийно-советская бюрократия, коммунистические "идеалисты" и "аскеты" начали обогащаться не честным трудом, а пользуясь своими властными позициями. Коррупция, взяточничество, "бакшиш" стали наиболее яркими спутниками нэповского социализма, которые вышли даже из-под контроля чекистов. Возмущение идейной части партии росло в той же прогрессии: " За что воевали, за что кровь проливали?" Один из старых большевиков, бывший командующий западным большевистским фронтом (в ноябре 1917 г. некоторое время он был и Верховным Главнокомандующим), А.Ф.Мясников написал на эту тему специальную брошюру "Больные вопросы". В ней автор доказывал, что коррупция, взяточничество, злоупотребление властью — происходят только потому, что у партии монополия в области печати. Отсутствие свободы слова в советском государстве способствует разгулу преступлений и безнаказанности самих коммунистических чиновников. Посылая эту брошюру Ленину, Мясников (он был армянин и его настоящая фамилия Мясникян), писал: "У нас куча безобразий и злоупотреблений: нужна свобода их разоблачать". Поэтому он предложил объявить "свободу печати от монархистов до анархистов". Ленин, забыв то, что он торжественно обнародовал года два тому назад в новой Программе партии, ответил Мясникову не очень дипломатически, но зато убедительно: "Мы самоубийством кончать не желаем и поэтому этого не сделаем." (Ленин, Соч., т.32, стр.479–480).

Однако, господство диктатуры однопартийной системы с ее полицией и цензурой еще не делает государство тоталитарным. Идеальное тоталитарное государство только то государство, где взаимодействуют оба элемента: тоталитарная политика с тоталитарной экономикой. Только тогда, когда монополия политической власти партии сочетается с монополией ее экономической власти, происходит полное покорение человека партией в целях строительства "социализма". На самом деле это не социализм, а социалистическая фикция, ибо происходит не социализация средств производства, а их национализация, то есть не обобществление, а "огосударствление" их, при котором, если пользоваться марксистской терминологией, вместо эксплуатации человека частным капитализмом происходит эксплуатация человека государственным капитализмом, который назвали "социализмом".

Вот такой государственный капитализм или социализм Ленин собирался построить за шесть месяцев, для чего пришлось приступить к тотальной национализации средств производства, в том числе и земли, которую он еще пару месяцев назад передал крестьянам. Страна не была подготовлена к такой новой революции большевиков. Ленин, как мы помним, сам писал в мАпрельских тезисах”, что его цель не "введение социализма" немедленно, да и в богатой большевистской пропаганде на путях к октябрьскому перевороту говорилось практически обо всем, но ничего или почти ничего не говорилось о социализме. Социализм считался отдаленной целью. Поэтому, когда Ленин после захвата власти, отдаленную цель объявил актуальной задачей, он должен был проложить путь к своему социализму не методами убеждения, а посредством политического и экономического террора. Экономическому террору предшествовал тотальный политический террор. Сигналом к нему явился роспуск Учредительного собрания.

Если в октябре 1917 г. произошел почти бескровный переворот с целью захвата власти, то задуманная теперь Лениным "социалистическая революция" предвещала тяжкую и длительную кровавую драму. Это показывал и лозунг, заимствованный Лениным у автора "Молодой России": "Кто не с нами, тот против нас!" Прежде всего такой выбор Ленин предложил верховному суверенному представительству страны — Всероссийскому Учредительному собранию. Мечта об Учредительном собрании, призванном дать России правовой строй, жила в русской революционной интеллигенции начиная с первой четверти XIX века: требование декабристов о созыве великого собора, требование народников из "Земли и воли" и "Народной воли" о созыве Земского собора. Таковым было и требование всех социалистических партий — меньшевиков, большевиков и эсеров, которые своим основным лозунгом в борьбе с самодержавием сделали именно лозунг немедленного созыва Всероссийского Учредительного собрания. Хотя большевики отлично понимали, что в крестьянской стране они никогда не будут иметь большинство в Учредительном собрании, они все-таки были вынуждены, по тактическим соображениям, принять лозунг Учредительного собрания. Выборы в Учредительное собрание были назначены Временным правительством на сентябрь, потом оно определило срок выборов — 12 (25) ноября 1917 г. Таким образом выборы в Учредительное собрание происходили при большевистском режиме и при беспримерном давлении, шантаже и терроре большевистских комиссаров. Жаловаться было некому: судьями были те же большевистские Советы. И несмотря на все это, более 76 % избирателей советской России голосовало против большевиков и советского правительства. По. данным самого советского правительства за большевистский список голосовало только 23,9 %, а все остальные голоса получили эсеры, меньшевики, кадеты и другие антибольшевистские партии. Это, конечно, предрешило и судьбу самого Учредительного собрания. Разумеется, такой результат выборов для Ленина не был неожиданностью. Но тогда спрашивается, почему он решился на проведение этого антибольшевистского референдума? Ленин решительно не хотел ни этих выборов, ни Учредительного собрания. Ленина уговорило его ближайшее окружение, особенно Троцкий, о котором Ленин сказал однажды, что с тех пор, как Троцкий присоединился к большевикам, "лучшего большевика, чем Троцкий в партии не было". Ленин хотел отказаться от созыва Учредительного собрания, когда узнал точные итоги выборов, или, в крайнем случае, оттянуть его созыв, чтобы постепенно ликвидировать его, действуя "тихой сапой", как он любил выражаться. Троцкий пишет в своих воспоминаниях, что они, его соратники, начали ему доказывать, что поскольку созыв Учредительного собрания всегда был постоянным требованием большевиков, то народ не поймет теперь их отказа созвать его. На это, говорит Троцкий, Ленин отвечал: "Важны не слова, а важны факты”, а Октябрьская революция и есть факт. Наконец, Ленина уговорили, и 18 января 1918 г. в Петрограде в Таврическом дворце открылся первый и последний русский свободный Учредительный парламент, который должен был заложить фундамент всероссийской правовой демократической и федеративной республики. Однако, чего Ленину не удалось "мытьем” (битьем!), того он решил добиться "катаньем".

Из истории становления большевизма можно наблюдать, что его ведущими чертами является органический синтез двух его компонентов: организация и насилие, то есть организованное насилие или насильственная организация. Выключите из этих двух элементов один элемент — тогда большевизма вообще нет. С приходом к власти оба эти элемента усовершенствовались, "материализовались", а организованное насилие приобрело характер универсального метода управления не только в области политики и экономики, но и во всех сферах духовной жизни нации. Дореволюционный лозунг Ленина — "партийность" в философии, эстетике, этике, литературе, искусстве — как раз и стал тем краеугольным камнем, на котором Сталин потом возвел свое чудовищное здание морально-этической дегенерации общества. Источник сегодняшних трудностей не в "застое", не в "культе", не в "бюрократизме", а в моральной философии Ленина. Только диву даешься, откуда у вождя и организатора большевизма — человека высокообразованного, происходящего из интеллигентной семьи, получавшего на протяжении всех своих гимназических лет за Закон Божий и за поведение высшие отметки, а гимназию кончившего с золотой медалью, — откуда, спрашивается, у такого человека скопилось столько злобы и ненависти к личности, к личностным ценностям людей, холодного равнодушия к их судьбе. Порой, правда, бывали моменты, когда в Ленине под влиянием минутных эмоций от чтения или при слу-шаньи музыки своего любимого Бетховена вспыхивали проблески человечности, но он тут же как бы отряхивался от этой "мещанской” слабости, приговаривая: "Нет, нельзя гладить людей по головке, всегда надо гладить против шерсти!". То, на что сегодня так жалуется советская публицистика — на отсутствие в обществе политической культуры — это ведь болезнь наследственная. Она идет тоже от Ленина. Яркая иллюстрация тому — история, как Ленин и другие большевики обошлись с Всероссийским Учредительным собранием. Большевики овладели государственной властью. Поэтому правительство Ленина и Троцкого могло и не созвать "Учредилку", как презрительно они окрестили Учредительное собрание. Они его вполне могли распустить после того, как оно отказалось санкционировать большевистский переворот и декреты Второго Съезда Советов. Большевики решили, что этого мало — надо организовать публичное и всеобщее глумление над Учредительным собранием, чтобы отучить русский народ от его вековой мечты о Вече, Земском Соборе, Учредительном собрании, парламентской демократии. Вот некоторые штрихи к сказанному из истории роспуска "Учредилки".

Открытие Учредительного собрания было назначено на полдень 18 (31) января 1918 г. Но советское правительство не соизволило явиться к положенному времени, чтобы открыть его. Проходят минуты, часы, но правители не появляются. Уже четыре часа дня, но Ленин все еще не торопится с открытием собрания. Тогда один из представителей сильнейшей фракции — фракции эсеров — Лордкипанидзе вносит предложение, чтобы старейший из членов Учредительного собрания открыл его заседания, не дожидаясь появления правителей. Старейший, С.ГГШвецов, бывший член "Народной воли", поднялся на трибуну. Что потом происходило, рассказывал секретарь Учредительного собрания М.В.Вишняк:

"Швецов "не спеша поднялся на трибуну, сопровождаемый звериным аккомпонементом, который, раз начавшись, уже продолжался непрерывно — с промежутками только на секунды — в течение всех последующих двенадцати с лишним часов. Стенографический отчет отмечает кратко и сдержанно: "Шум слева. Голоса: "долой", "самозванец", продолжительный шум и свист слева". На самом деле было много ужаснее, гнуснее и томительнее. С выкриками и свистом слились вой, улюлюканье, топание пюпитрами и по пюпитрам. Это была бесновавшаяся, потерявшая человеческий облик и разум толпа… Весь левый сектор (это значит большевики и левые эсеры — А.А.) являл собою зрелище бесноватых, сорвавшихся с цепи. Не то сумасшедший дом, не то цирк или зверинец, обращенные в лобное место. Ибо здесь не только развлекались, здесь и пытали: Горе побежденным! Где же Ленин? Он тут же, в правительственной ложе, в качестве режиссера и постановщика всего этого хаоса, сам не выражается вслух, посылает лишь записки большевистским актерам на сцене и за кулисами и всем своим внешним поведением подчеркнуто демонстрирует свое неуважение и презрение к этому суверену Земли русской, а потом вообще исчезает". Вишняк замечает: "В левой от председателя ложе Ленин, сначала прислушивавшийся, а потом безучастно развалившийся то на кресле, то на ступеньках помоста и вскоре совсем исчезнувший".

Но присутствия Ленина уже и не требовалось. По существу Учредительным собранием руководил не его председатель лидер эсеров Чернов, а командир матросов Дыбенко и его помощник по караулу матрос с "Авроры” Железняков. Роль "народа” играла галерка, которая была набрана по специальным пропускам, подписанным лично председателем Петроградского Чека Урицким. Вот эта шумная, дерзкая и хулиганствующая галерка, собственно, и превратилась в "Учредительное собрание", не давая говорить никому в зале, кроме большевистских и пробольшевистских ораторов.

Как подготовлялось открытие и как проходило Учредительное собрание, подробно описано у биографа Ленина Д.Шуба. В Петрограде Ленин располагал очень ограниченной вооруженной силой, на которую можно было положиться при разгоне Учредительного собрания, а на население столицы вообще не было надежды (при выборах в столице за большевиков голосовали только 15 % избирателей). Поэтому накануне открытия собрания были вызваны надежные большевистские силы: Латышский стрелковый полк и отряд кронштадтских матросов во главе с упомянутым Дыбенко. Так как большие массы рабочих Петрограда собирались устроить демонстрацию в честь открытия собрания и направиться для его приветствия к Таврическому дворцу, то лидеры фракций Учредительного собрания посетили Смольный, чтобы справиться, какая будет реакция правительства на эту демонстрацию. Их принял помощник Ленина Бонч-Бруевич и на поставленный вопрос ответил без всякой дипломатии: "Сначала будем уговаривать демонстрантов, чтобы они расходились по-хорошему, если не разойдутся, то будем стрелять!" (Шуб, стр.329). Это не оказалось пустой угрозой. Когда в день открытия собрания началась многотысячная демонстрация под лозунгом "Да здравствует Учредительное собрание!", то разговор мнимой "диктатуры пролетариата" с подлинным пролетариатом оказался очень коротким. Не имея охоты затевать дискуссию с демонстрантами, Дыбенко отдал приказ своим матросам: "Огонь!" Убитыми оказалось тут же на площади (по данным из кругов Учредительного собрания) около сотни людей, советские источники утверждают, что убитых было "только" девять человек и раненых пара десятков. В ответ на негодование народа против этой бойни, по свидетельству Максима Горького, начальник караула Железняков, "переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей" ("Новая жизнь", 17.1.1918). Горький комментирует: "Я не считаю это заявление хвастовством… Миллион "свободных граждан" у нас могут убить и больше могут. Почему не убивать? Людей на Руси много, — убийц тоже достаточно…" ("Новая жизнь". 17 (30) января 1918 г.).

Вернемся к рассказу Вишняка. Лидер эсеров Виктор Чернов был выдвинут председателем Учредительного собрания, как представитель самой большой фракции. Человек образованный, теоретик своей партии, участник Циммервальдской и Кинтальской конференций и по своим убеждениям интернационалист-пораженец, разделивший позицию Ленина в войне, а позже ставший министром Керенского, Чернов был его бледной копией (сам Керенский, будучи избран членом Учредительного собрания, не мог присутствовать на его заседаниях, скрываясь в Петроградском подполье). Лидер самой боевой партии в истории России, сам Чернов был начисто лишен качеств борца в отличие от другого выдающегося лидера эсеров А.Гоца, который тоже присутствовал на собрании, но которому партия запретила играть активную роль по соображениям его личной безопасности (А.Гоц был председателем ВЦИК Советов, избранного на I съезде, а теперь скрывался от ареста, как и Керенский). Интересны воспоминания Вишняка, тоже эсера, о "тронной речи" председателя и реакции большевиков на нее:

”… Большевики и левые эсеры всячески срывали Чернова, заглушали его речь свистом, оскорбительным улюлюканьем и угрожающими выкриками… Председатель просил публику (с галерки) не вмешиваться в дела собрания… его призывы терялись в гаме и выкриках… Многие его не слышали. Мало, кто слушал… Выкрики слева, злобные и кровожадные, — "без пули вам не обойтись" — стали перемежаться с издевками лично над оратором и содержанием его речи".

Но каково же было содержание речи Чернова, которая так возмущала большевиков и левых эсеров? Автор продолжает:

"Речь была выдержана в социалистических и интернационалистических тонах и как бы пыталась быть созвучной и левому крылу Собрания. Точно оратор стремился в чем-то заверить противников, вместо того, чтобы возможно резче отмежеваться от них и противопоставить им себя, как символ всероссийского народовластия…" Чернов утверждал, — продолжает Вишняк, — что "страна показала небывалое в истории желание социализма".

Одним словом, в желании построить в России "социализм" Чернов хотел превзойти самого Ленина, перегнать его слева. Таких фокусов Ленин не терпел от людей даже в собственной партии.

Произносились и такие речи, которые выслушивались с криками "браво”, "ура" со стороны галерки и с левой стороны зала, но при гробовом молчании и без протестов со стороны собрания. Это были речи большевистских ораторов — Свердлова, Бухарина, Дыбенко, Раскольникова. Свердлов потребовал от Учредительного собрания утверждения декретов съезда Советов о мире, земле и признания советской власти во главе с большевистской партией. Бухарин заявил, что образовался "водораздел, который делит все собрание на два непримиримых лагеря: "У нас воля к диктатуре трудящихся классов, которая закладывает фундамент жизни на тысячелетия" (Гитлер тоже хотел заложить "тысячелетний Рейх"), а у них — все сводится к воле защищать "паршивенькую буржуазно-парламентарную республику… Мы с этой трибуны провозглашаем ей смертельную войну…" Большевик Скворцов-Степанов дал и марксистское обоснование, почему большевики отрицают "народовластие", ибо по мнению марксистов, народ — это фикция. Есть только классы. Вот это место из его речи: "Как это можно апеллировать к такому понятию, как общенародная воля… Народ не мыслим для марксиста, народ не действует в целом. Народ в целом — это фикция, и эта фикция нужна господствующим классам". Бешеный вой и гвалт, с направленными в центр и на правую сторону зала, а также и на трибуну, винтовками и пулеметами, поднимался каждый раз, когда начинали говорить ораторы от большинства Учредительного собрания или бывшие социалистические министры Керенского, которые, к удивлению всех, еще не были арестованы. Церетели осуждал большевистский заговор и призывал собрание объявить Россию не советской, а демократической республикой. Как раз при его выступлении рев и вой достигли небывало высокого градуса, словно ревели и свистели не отдельные группы, а весь зал. Каждая фраза Церетели сопровождалась криками толпы: "Изменник! Палач! Предатель! Лакей!” И это по адресу человека, который всю свою жизнь служил делу революции в самой России, когда другие служили ей на безопасном Западе.

Другой министр Керенского — меньшевик Скобелев (будущий сменовеховец, перешедший потом к Сталину) сумел перекричать толпу, хотя он говорил о кровавом побоище, которое устроили большевики накануне открытия собрания, и потребовал создать комиссию для расследования этого преступления. Он говорил, что "стреляли без всякого предупреждения прямо в толпу, которая мирно демонстрировала в честь Учредительного собрания и молитвенно пела революционные гимны… Агенты власти выхватывали красные знамена, бешено рвали их на куски и швыряли в огонь уличных костров… жертвы доходили до сотни человек…"

Люди Раскольникова, Дыбенко и бравые матросы Железнякова были вызваны, якобы для охраны спокойствия и рабочего порядка Учредительного собрания, как это бывало в любом цивилизованном государстве. Караулу, однако, был дан приказ оружие держать нацеленным в зал высокого собрания и на трибуну, когда выступают антибольшевики. Оружие было не только направлены в зал, но им угрожала, щелкая затворами, полупьяная солдатня. Эта солдатня расхаживала даже по залу, подходила к трибуне, когда выступал "не свой". Таким не своим был и втородумец, крестьянин Ефремов, который произносил речь под направленным в его грудь браунингом, но мужик нашелся, как начать речь: "Грудь каждого из нас, народных избранников, открыта… Если здесь, в стенах этого высокого Собрания, решено кому-нибудь из нас пасть жертвой злодейства, это послужит правде, истине, священной обязанности народного избранника". В этих условиях неудивительно, что у секретаря Собрания Вишняка создалось впечатление: "Ружья и револьверы грозили ежеминутно "сами” разрядиться, ручные бомбы и гранаты "сами" взорваться".

Где был Ленин, когда начались прения? Мы приводили наблюдения Вишняка, врага Ленина, во время речи Чернова, но вот послушаем теперь соратника Ленина старого большевика И.Мещерякова:

"Вспоминается как живая фигура Ильича, сидящего на приступах трибуны председателя. На вылощенные речи Чернова и Церетели он не обращал никакого внимания. Сперва он что-то писал, а потом просто полулежал на ступеньках, то со скучающим видом, то весело смеясь." (Сборник воспоминаний "О Ленине").

Уже пятый час утра. Начальник караула матрос Анатолий Железняков заявил Чернову, что "караул хочет спать" и пора, мол, "закрывать лавочку". Чернов "героически" доказывает матросу, что тот в лице Учредительного собрания имеет дело с "хозяином Земли русской", но Железняков лучше знал, кто здесь хозяин. Не Земля русская, а он здесь "хозяин". Чернов направляется к выходу и ясно слышит по своему адресу из рядов матросов: "Вот этого в бок штыком" (Марк Вишняк, "Дань прошлому", 1954).

На второй день Ленин послал своего "старшего матроса" Раскольникова, который даже не был членом правительства, объявить Учредительное собрание распущенным. Председатель Учредительного собрания успел только объявить Россию демократической федеративной республикой.

Безумным актом роспуска Учредительного собрания собственно и началась кровавая Гражданская война в России. Ее сопровождала все возрастающая волна "Красного террора", который не кончился с окончанием Гражданской войны и ликвидацией "эксплуататорских классов", а превратился в ведущий метод "строительства социализма в одной стране".

Глава XIII. ВЛАСТЬ — ВСЁ, ИДЕИ — НИЧТО

Великие демократические революции против абсолютизма в Европе, в том числе и русская Февральская революция, происходили не по рецептам каких-либо книг, а в силу насущных потребностей жизни каждой нации. Октябрьская революция была искусственно организованной революцией — по книгам и рецептам как предшественников Ленина, так и его самого. Успешной она оказалась не в силу потребностей России, а в силу исторической конъюнктуры: страна переживала величайший государственный и общенациональный кризис из-за беспрецедентной в истории войны на два фронта, одинаково страшных: на внешнем фронте она воевала против блока Германии и ее союзников, а на внутреннем — против большевиков с их стратегией поражения России в войне методами дезорганизации армии и тыла. Ленин знал, что нормальным путем он никогда не придет к власти в России. Поэтому не законы детерминированности исторического развития из позднего марксизма ("К критике политической экономии”, “Капитал"), а волюнтаристский тезис раннего марксизма, что коммунисты "могут достигнуть своей цели лишь путем насильственного низвержения всего существующего строя" ("Коммунистический манифест"), — становится становым хребтом ленинизма. Но в одном глубоко верующий "детерминист" и Ленин: он знает, что без общенационального кризиса в стране невозможна и насильственная революция. Такой кризис вероятен, а революция еще более вероятна только в результате поражения собственной страны в войне с внешним врагом. Война — та ось, вокруг которой вращается вся революционная стратегия Ленина. Однако, Ленин отлично знает и другое: кто путем насилия пришел к власти, тот может удержать ее тоже только путем насилия. Отсюда, Ленин заимствует мимоходом и в другом смысле выдвинутую Марксом формулу о "диктатуре пролетариата". Впервые она появилась в одном частном письме Маркса к его единомышленнику, а потом он упомянул эту формулу в двух строках на полях одного закрытого партийного документа. На этом стоит остановиться, тем более, что Ленин и его наследники объявили это замечание Маркса основой основ его учения о пролетарском государстве, хотя сам Маркс о "диктатуре пролетариата" не писал ни книг, ни даже статей. Да, Маркс употребил слова "диктатура пролетариата" в письме к Вейде-мейеру в 1852 г.: "Классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата". Через двадцать с лишним лет Маркс повторяет эту формулу на полях проекта "Готской программы", причем оба раза эти замечания Маркса не подлежали публикации. Этой одной или двум строчкам Ленин посвятил целую книгу "Государство и революция", а вот другому фундаментальному замечанию Маркса на полях того же проекта, что в странах, где существует всеобщее избирательное право и отсутствует военщина, (а именно, в Англии и Америке), к социализму можно прийти демократическими путями, Ленин посвятил только одну фразу, объявив это положение Маркса устаревшим в "эпоху империализма". Все марксистские лидеры социалистических партий и Интернационала, которых поддерживал Энгельс после смерти Маркса, встали на позицию Маркса о демократии, прокладывающей путь к социализму мирными методами, то есть путем завоевания парламентского большинства.

Интересна сама история замечаний Маркса, которую избегают излагать советские марксоведы. В конце мая 1877 г. марксистская партия Вильгельма Либкнехта и Августа Бебеля ("эйзенахцы") и лассальянская партия — "Всеобщее германское рабочее объединение” решили объединиться в одну общую социал-демократическую рабочую партию Германии в городе Гота, где была принята ее первая программа, получившая название "Готской программы". Ее проект, составленный совместно марксистами и лассальянцами, был послан на ознакомление Марксу. Вот на полях этого проекта Маркс и записал: "Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата". Когда Маркс писал эти слова, перед его глазами был, как он указывает, режим абсолютизма и "военный деспотизм" в прусской Германской империи, но Маркс подчеркнуто исключал из этого замечания страны демократии: США и Англию.

Был и ряд других замечаний, мелких и придирчивых, в адрес последователей более популярного, чем Маркс, лидера германского рабочего движения — покойного Фердинанда Лассаля. Все эти замечания были названы самим Марксом "замечаниями на полях" (Randglosse) и посланы лично Либкнехту, Бебелю и Ауэру с требованием вернуть их обратно после прочтения. Интересно, что они были опубликованы Энгельсом только через 8 лет после смерти Маркса — в 1891 г. Важно привести здесь комментарии Энгельса к ним, которые, может быть, отсутствуют в советских изданиях (я не имею возможности проверить это и располагаю только немецким текстом). Вот, что пишет Энгельс: "Можно себе представить, что старое общество может перерасти мирно в новое — в странах, где власть сосредоточена в руках народного представительства, которое на основе конституции может сделать, что надо, поскольку имеет за собою большинство народа — в демократических республиках как Франция и Америка и в монархиях как Англия… Если, что установлено, то это следующее: наша партия и рабочий класс могут прийти к власти только под формой демократической республики. Она даже и есть специфическая форма диктатуры пролетариата, как показала Великая французская революция… Что, на мой взгляд, надо включить (в новую Эрфуртскую программу — А.А.), — это требование концентрации всей политической власти в руках народного представительства "(Karl Marx, "Kritik des Go-thaer Programms", Dietz Verlag, 1965, S.88–89). В письме к Зорге Энгельс писал, что новая Эрфуртская программа вполне марксистская, ибо в ней учтены все замечания Маркса к Готской программе. Что касается формулы "диктатуры пролетариата", то, как известно, Маркс не настаивал, чтобы ее включили в Готскую программу, а Энгельс не предлагал включить эту формулу и в Эрфуртскую программу 1891 г. Здесь нужно сослаться и на очень существенное замечание Каутского, что, говоря о диктатуре пролетариата, Маркс имел в виду не форму правительства, а его "состояние", тем более, что он исключил отсюда Англию и Америку ("Kautsky gegen Lenin", Berlin, 1981). Однако, коммунистический издатель из цитированной книги претендует на лучшее знание марксизма, чем сам Маркс и Энгельс, когда пишет: "Главный недостаток программы состоит в том, что она не говорит о диктатуре пролетариата, как о предпосылке к социалистической перестройке общества" (там же, стр.183).

Энгельс расширил круг государств, в которых социал-демократы могут прийти к власти через парламенты, но исключил из этого круга Россию, как государство абсолютной монархии. Произошла Февральская революция, свергшая монархию и установившая режим неограниченной демократии. Вне всякого сомнения, что Энгельс включил бы демократическую Россию в число держав, где социал-демократы к власти могут прийти мирным путем.

Что же делает Ленин? Ленин пишет, ссылаясь на Маркса и Энгельса, целую книгу за два месяца до большевистского переворота, доказывая, почему надо уничтожить демократию в России, чтобы построить социализм — уже названную книгу "Государство и революция".

"Государство и революция" носит подзаголовок "Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции". На первый взгляд можно подумать, что перед вами академический трактат на указанную тему, на деле — перед вами классический памфлет с апологией диктатуры и анафемой демократии. Ленин готовится к уничтожению русской демократии и провозглашению в России "диктатуры пролетариата". Для этой цели ему важно поставить к себе на идеологическую службу Маркса и Энгельса. Для этой же цели он вынужден произвести над ними небольшую хирургическую операцию, исключая из марксизма все, что не укладывается в концепцию ленинизма, объявляя все, что внесли в марксизм марксистские теоретики западной социал-демократии, антимарксистскими творениями. Поскольку ни Маркс, ни, тем более, Энгельс не могут оказать Ленину при подобной операции прямую помощь, Ленину приходится прибегать к методам не только антинаучным, но и предосудительным. Во-первых, он пользуется не трудами Маркса, предназначенными к публикации или опубликованными, а его частными письмами, которые не принадлежали огласке; во-вторых, он манипулирует цитатами Маркса, допуская передержки и фокусы по классическому методу софистов; в-третьих, он намеренно игнорирует все то, что не укладывается в рамки поставленной им цели или даже опровергает эту цель. При всем этом Ленин совершенно резонно рассчитывает на низкую культуру и марксистское невежество русского пролетариата, а что скажут об его операциях над Марксом и Энгельсом европейские марксисты и русские меньшевики, ему абсолютно безразлично, к тому же он заранее застраховал себя от их ударов, объявив их всех "ренегатами” марксизма и "изменниками пролетариата". Кроме того, Ленин отличался редким талантом вкладывать в уста своих учителей мысли, до которых они сами не доходили, но рассуждения которых давали ему повод делать это самому от их имени. Вот такими методами Ленину удается то, что в Москве называется "дальнейшим развитием марксизма". Яркими образцами такого рода манипуляций и изобилует книга Ленина "Государство и революция", которую он писал в подполье в августе-сентябре 1917 г., но опубликовал после своего переворота — в 1918 году.

Вот некоторые примеры:

1) Мысль об "отмирании государства", когда к власти приходит рабочий класс, принадлежит Марксу. Конкретизация этой мысли принадлежит Энгельсу в его "Анти-Дюринге", в котором он утверждал, что после национализации средств производства государство отмирает, подчеркивая, что "государство не отменяется (это выпад против анархистов — А.А.), оно отмирает”. Ленину страшно не нравится такое мирное "отмирание” при отсутствии "скачков, бурь и революций” (стр.15). Ленин говорит, что так толкуют Энгельса все оппортунисты и ренегаты. Ленин приписывает Энгельсу то, чего он никогда не писал и не говорил. Например: "На деле здесь Энгельс говорит об "уничтожении" пролетарской революцией государства буржуазии, тогда как слова об "отмирании” относятся к остаткам пролетарской государственности после социалистической революции. Буржуазное государство не "отмирает", по Энгельсу, а "уничтожается пролетариатом в революции. Отмирает после этой революции пролетарское государство или полугосударство" (стр.17). В явном противоречии с Энгельсом Ленин делает вывод: "Смена буржуазного государства (то есть демократической республики — А.А.) пролетарским невозможна без насильственной революции" (стр.21). Только после ленинской "пролетарской революции" это "полугосударство" собственно и превратилось, по его же словам, в "новый тип государства" — в полное тоталитарное государство беспримерной в истории концентрации, централизации и абсолютизации власти. Получилось все наоборот. Энгельс писал: "Вместо управления людьми будет управление вещами". Вот уже восьмое десятилетие ленинское "полугосударство" тотально распоряжается и "людьми" и "вещами". Такое управление сегодняшние кремлевские "новомышленники" называют на убогом жаргоне канцеляристов "административно-командной системой" и приписывают ее рождение тоже не Ленину, а Сталину. Но ведь "административно-командный стиль" — атрибут и привилегия любой бюрократии в любом государстве, так что ни Ленин, ни Сталин тут не были оригинальны. Оригинален их тоталитаризм.

2) Ленин утверждает, что "учение о классовой борьбе, примененное Марксом к вопросу о государстве и социалистической революции, ведет необходимо к признанию политического господства пролетариата, его диктатуры, то есть власти, неразделяемой ни с кем и опирающейся непосредственно на вооруженную силу масс” (стр.24). Если таково учение Маркса, то почему надо доказывать это на десяти страницах вместо того, чтобы привести хотя бы одну цитату из самого Маркса? Потому, что таких цитат о "неразделяемой ни с кем власти, опирающейся на вооруженную силу" у Маркса нет.

3) Еще грубее поступает Ленин с Марксом, когда прибегает к цитатам из его работы "Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта". Ленин пишет, что "все прежние революции усовершенствовали государственную машину, а ее надо было разбить, сломать. Этот вывод есть главное, основное в учении марксизма о государстве" (стр.26). У Маркса речь идет о разрушении и сломе машины абсолютистского государства, чтобы закрыть путь к реставрации старых порядков. Маркс пишет, что "все перевороты усовершенствовали эту машину вместо того, чтобы сломать ее… Партии, которые, сменяя друг друга, боролись за господство, рассматривали захват этого огромного государственного здания, как главную добычу при своей победе".

А вот комментарий Ленина: "Мысль Маркса состоит в том, что рабочий класс должен разбить, сломать "готовую государственную машину", а не ограничиваться простым захватом" (стр.35). Маркс ни одним словом не обмолвился о "рабочем классе", у него речь идет о революционных демократических "партиях", которые руководили не социалистическими, а демократическими, буквально "народными революциями".

Это видно даже и из письма Маркса Кугельману (апрель 1871 г.), которое цитирует Ленин: "Не передать из одних рук в другие бюрократически-военную машину, а сломать ее… И именно таково предварительное условие всякой действительной народной революции на континенте" (стр.35). Это Маркс писал, расшифровывая тезис из "Брюмера" о демократических "народных революциях", которые терпели поражения из-за того, что не сломали старой "бюрократи-чески-военной машины". Русская "народная революция" в феврале 1917 г. радикально уничтожила государственную машину самодержавия и установила в стране демократический строй с неограниченными политическими свободами и гражданскими правами. Ленин упорно, настойчиво доказывает необходимость уничтожить этот демократический строй путем насилия, опирающегося на вооруженные силы повстанцев, ложно ссылаясь на тезис Маркса, в котором Маркс говорит о сломе старой "бюрократически-воен-ной машины" старых абсолютистских режимов. О сломе государственной машины демократической республики ничего ни у Маркса, ни у Энгельса, разумеется, Ленин не нашел. Наоборот, как мы уже видели, Маркс в замечании к "Готской программе" утверждает, что в демократических странах к социализму можно прийти мирным путем. Интересно, что Ленин, как бы мимоходом, приводит высказывание Энгельса, которое собственно опровергает все главные тезисы "Государства и революции". Энгельс, говорит Ленин, "признает, что в странах с республикой и большой свободой можно себе представить (только "представить"!) мирное развитие к социализму" (стр.64). Но Ленин неумолим: "Постоянно забывают, — пишет он, — что уничтожение государства есть уничтожение демократии" (стр.76). Уничтожить государство

Ленину не удалось, тем успешнее ему удалось уничтожить демократию. Ближе к концу книги Ленин выставил новый тезис, который нам хорошо знаком больше из Прудона и Бакунина, чем из Маркса и Энгельса: "Пока есть государство, нет свободы. Когда будет свобода, не будет государства" (стр.88). Ленин, вероятно, хотел сказать, что при коммунистическом государстве не будет свободы, но когда будет свобода, то тогда уже не будет самого коммунистического государства. Опыт Советского Союза говорит в пользу этого тезиса.

Ленин, конечно, обладал как теоретическим талантом, так и стратегическим умом, чтобы разработать и пропагандировать свою собственную концепцию о "взрыве" и "разгроме" государственной машины демократической республики через насильственную революцию, но когда он предпочел это сделать не от своего имени, а от имени марксизма, восстали такие выдающиеся марксисты как Карл Каутский и Роза Люксембург. Если на то пошло, то Ленин был отнюдь не первым коммунистом, который писал о "взрыве" и уничтожении государственной машины демократии, об уничтожении самого государства через насильственную революцию. Лидер голландских левых, будущий деятель Коминтерна А.Паннекук писал еще в 1912 г. в "Нойе Цейт", что "борьба пролетариата есть не просто борьба против буржуазии из-за государственной власти, а борьба против государственной власти". В этих словах весь будущий Ленин, хотя Ленин замечает непоследовательность этого автора. Однако Каутский ответил Паннекуку (Ленину): "До сих пор противоположность между социал-демократами и анархистами состояла в том, что первые хотели завоевать государственную власть, вторые — ее разрушить. Паннекук хочет и то и другое" (по Ленину "Государство и революция”, стр.103). Ленин утверждает: "Против Каутского марксизм представлен именно Паннекуком в данном споре, ибо как раз Маркс учил тому, что "пролетариат… должен разбить, сломать этот аппарат" (стр.104), что неверно, как мы видели выше.

Другим предшественником Ленина был Бухарин, который писал в 1916 г., тоже, что и голландец, когда утверждал, что надо "взорвать" государство и что вообще "социал-демократии необходимо подчеркивать свою принципиальную враждебность к государству". Отвечая на эту статью Бухарина в том же 1916 г., Ленин стоял на позициях… Каутского. Ленин писал: "Это неверно… Анархисты хотят "отменить" государство, "взорвать" его… Социалисты признают отмирание, постепенное "засыпание" государства после экспроприации буржуазии" (цитирую по Сталину, "Вопросы ленинизма", стр.248). Да, конечно, на Шестом съезде партии в августе 1917 г., Ленин передал Бухарину через Крупскую, что в споре о "взрыве" государства прав был Бухарин, а не он, Ленин. Вот справка Бухарина по данному вопросу, которая привела Сталина в великое возмущение: "Против статьи выступил В.И.(Ленин)… У меня не было ошибки, которая мне приписывалась… С другой стороны, из заметки Ильича видно, что он тогда неправильно относился к положению о "взрыве" государства, смешивая этот вопрос с вопросом об отмирании диктатуры пролетариата… Занимаясь вопросом, Ильич пришел к тем же выводам относительно "взрыва", но он развил эту тему, а затем и учение о диктатуре, что сделало целую эпоху в развитии теоретической мысли в этом направлении" (там же, стр.252).

Речь идет о книге Ленина "Государство и революция", которая действительно сделала эпоху в том отношении, что идеи Паннекука и особенно Бухарина Ленин не только развил дальше, как мы это видели, но и положил их в основу своей стратегии "взрыва” февральской демократии и установления однопартийной диктатуры большевиков. А Сталин возмущался зря, говоря, что выходит, что Ленин был учеником Бухарина. Да, что правда, то правда — в данном вопросе приоритет за Бухариным, что Ленин и признал.

На стороне советских вождей, критиковавших своих оппонентов на Западе, всегда было одно преимущество: они критиковали работы, которые не имел права читать советский человек. Поэтому ему преподносились отдельные, вырванные из контекста, цитаты, выпускались авторские аргументации. Произведения марксистского теоретика Каутского в царской России пользовались и по Ленину и по словам самих немцев большим успехом, чем в Германии, а вот в ленинской России было запрещено переводить на русский язык не только книги Каутского, но и Розы Люксембург, в которых критиковался большевизм. Читателю небезынтересно узнать аргументацию вышеназванных авторов против большевистского понимания демократии и демократического социализма Маркса и Энгельса.

Карл Каутский посвятил специальную книгу проблемам расхождений между западной марксистской социал-демократией и ленинским большевизмом. Автор с самого начала подчеркивает два важнейших факта: 1) уже в "Коммунистическом манифесте" Маркс и Энгельс посчитали нужным заявить, что коммунисты не считают себя особой, обособленной партией по отношению к другим рабочим партиям. Поэтому в Первом Интернационале тонкий слой марксистов работал вместе с другими рабочими партиями (с партиями прудонистов, бланкистов, тред-юнионов); 2) эти "социалистические партии совместно боролись не только за короткий рабочий день, за страхование по безработице, высокую зарплату и за производственные советы (Betriebsrate), но и за свободу, равенство и братство всех людей без различия пола, религии и происхождения" (Karl Kautsky, Kommunismus und Sozialdemokxatie, Dietz Verlag, S.4–5). Здесь Каутский хочет обратить внимание на то, что классики марксизма не считали, что коммунисты претендуют на монопольное право представлять интересы всего рабочего класса и поэтому готовы были сотрудничать со всеми другими рабочими партиями, боровшимися одновременно и за насущные материальные интересы трудящихся, и за их социальное и политическое раскрепощение. Ленин же претендовал на исключительное право коммунистов представлять социальные и политические цели рабочего движения, а все остальные социалистические партии объявлял "предателями", "изменниками", "ренегатами". Каутский выводит эту граничащую с одержимостью претензию Ленина и его коммунистов из факта позднего проникновения в Россию идей марксизма, а также из абсолютистской структуры политического режима России. Полицейские условия заставляли русских марксистов работать в подполье, отсюда, говорит автор, многие русские марксисты приобрели утопические и фантастические черты домарксистских социалистов, а именно — черты бланкистов и бакунистов. Автор пишет: "Они не отрицали марксизм, но представляли его скорее фанатично, приписывая марксизму бланкистские и бакунинские идеи. Самым значительным среди таких марксистов был Ленин." (стр.6). Ленин разошелся, продолжает автор, с другими марксистами по вопросу организации партии в условиях царской России на конспиративных началах, но без внутрипартийной демократии, тогда как Маркс считал, что главное — это воспитание партии и рабочего движения в духе демократии. Для Маркса "партия менее всего была средством захвата власти, а более всего средством воспитания масс", — говорит Каутский. В этой связи Каутский указывает на тот факт, что Маркс и Энгельс согласились вступить в "Союз коммунистов" только после того, как этот "Союз коммунистов" отказался от своего старого Устава, согласно которому Союз считался заговорщической организацией с диктаторской властью партийного центра. В новом Уставе руководство партии выбиралось на демократических началах и могло быть сменено в любое время. I Интернационал вынужден был работать в некоторых странах в подполье, но Маркс упорно боролся против того, чтобы там создавали заговорщические организации с диктаторским центром, как этого хотел лидер итальянских революционеров Джузеппе Мадзини, и Маркс победил. Роза Люксембург с первых же дней возникновения большевизма по плану Ленина из "Что делять?" разгадала, какой будет партия, созданная по ленинскому методу, когда писала: "Создание централизации на двух принципах: слепое подчинение всех организаций до малейшей детали одному центру, который за всех думает, создает и решает, а также строгое разграничение между ядром партии и окружающей ее революционной средой. То, за что борется Ленин, представляется нам механическим привнесением организационных принципов бланкистского заговора рабочих кружков в социал-демократическое движение рабочей массы. Ход мыслей Ленина направлен на контроль партийной деятельности, а не на ее оплодотворение, на сужение, а не на расширение, на раздробление, а не на объединение" (там же, стр.8).

Комментируя эти слова Розы Люксембург, Каутский пишет, что она разгадала всю сущность будущего ленинизма уже на его начальной стадии возникновения, но "конечно, не могла она еще 30 лет назад предвидеть все губительные действия, которые таились в утробе ленинизма… Диктатор является в высшей степени ревнивым богом. Он не терпит другого бога около себя. Ленин был того мнения, что весь пролетариат беспрекословно должен повиноваться его руководству. Кто в партии не верил в его божественную непогрешимость, тот пожинал его пламенную ненависть… Отсюда и невозможность для Ленина, как и для всякого другого, кто хочет быть диктатором в партии, работать коллективно с другими товарищами по партии, которые иногда думают иначе, чем диктатор" (стр.9). Отсюда Каутский приходит к выводу:

"Если диктатура проникла в партийный организм, то партия духовно нищает, ибо диктатура вынуждает творческие, духовные силы партии к отказу от духовной независимости или исключает их из партии" (стр.9). Прямым следствием ленинского фанатизма и необузданности его диктаторской воли Каутский считает и трагедию гражданской войны, последовавшей за разгоном Учредительного собрания. Вот его слова: "Если бы не разгон Учредительного собрания, Россия не подверглась бы всем ужасам и опустошениям гражданской войны, как богата сделалась бы страна, сколько процветания принесла социалистическая перестройка трудящимся. Как быстро пошло бы экономическое и духовное обогащение масс, как выросло бы доверие между рабочими, крестьянами и интеллигенцией, как росла бы социалистическая продукция — на путях к созданию царства свободы, равенства и братства" (стр.13).

И этого человека, которому сам Энгельс поручил управлять и комментировать свое литературное наследство, Ленин заклеймил как "ренегата" марксизма и "изменника" рабочего класса.

Однако по существу подобной же критике, что и Каутский, ленинскую "диктатуру пролетариата" подвергла выдающийся теоретик марксизма, организатор и вождь Германской компартии Роза Люксембург за несколько месяцев до своей трагической гибели в январе 1919 г. Из ряда ее статей была потом составлена книга "Русская революция", которая, кажется, никогда не переводилась на русский язык (цитаты по последнему изданию, Rosa Luxemburg, "Die russische Revolution", Europaische Verlagsanstalt, 1963). В книге Розы Люксембург поражают проницательность анализа и необыкновенный дар предвидения. Она, как коммунистка, безусловно разделяет программу Октябрьской революции и признает, как она выражается, ее "выдающихся руководителей — Ленина и Троцкого". Признает она и "диктатуру пролетариата", но ее понимание сущности этой диктатуры абсолютно противоположно тому, как понимают "диктатуру пролетариата" Ленин и Троцкий. Вот рассуждения Розы Люксембург:

"Свобода только для сторонников правительства, только для членов партии — не есть свобода. Свобода — всегда только свобода думающих иначе" ("Freiheit ist immer nur die Freiheit des anders Denkenden", стр.73).

Люксембург говорит, что Ленин и Троцкий исходят из предположения, что революционная партия уже имеет в кармане готовый рецепт, как построить социализм, как создать новую хозяйственную, социальную и правовую систему, но в этом их заблуждение. Она пишет:

"Мы знаем приблизительно, что именно сперва надо убрать, чтобы открыть путь к социалистическому хозяйству, но каковы тысячи больших и малых шагов, которые надо для этого предпринять, — этого мы не знаем… Социализм невозможно построить изданием декретов… Вся масса должна в этом участвовать, иначе он будет декретирован дюжиной интеллектуалов. Безусловно нужен общественный контроль, иначе обмен опытом останется достижением закрытого круга бюрократов нового правительства".

Каковы будут результаты такой системы и что надо делать? Автор утверждает:

"Коррупция неизбежна… Никто не знает этого лучше, чем Ленин. Но в выборе средств (против нее) он совершенно ошибается. Декреты, диктаторская власть надзирателей предприятий, драконовские штрафы, господство ужаса, — это все паллиативы. Единственный путь к возрождению — это школа самой общественной жизни, неограниченной, широчайшей демократии, общественное мнение. Правление методами страха только деморализует массы!"

Автор догадывается, что Ленин и Троцкий на это не пойдут. Тогда, пишет Роза Люксембург, в советской России сложится политический режим, которого она не увидела, но зато хорошо знаем мы теперь, через 70 лет. Вот продолжение ее рассуждения:

"Если все это отпадает, то что же тогда остается делать? Ленин и Троцкий выдвигают выборные органы Советов, как истинное представительство трудящихся. Однако, с уничтожением общественной жизни во всей стране будет парализована жизнь и в самих Советах. Без всеобщих выборов, без неограниченной свободы прессы и собраний, без свободы борьбы мнений замрет жизнь и во всех общественных инстанциях. Останется кажущаяся жизнь, при которой только бюрократия будет действующим элементом… Общественная жизнь постепенно засыпает… Действует лишь дюжина выдающихся партийных руководителей и будут таскать элиту рабочего класса по собраниям, она будет аплодировать речам вождей и единогласно утверждать предложенные ей резолюции. Словом, это будет в основе своей диктатура, но не диктатура пролетариата, а кучки политиков” (стр.74–75).

Много немарксистских писателей от русского Замятина и до англичанина Орвелла по-разному предсказывали будущую картину советского социализма, но никто с такой гениальной точностью даже в деталях не предсказал картину сегодняшнего советского социализма, как это мы видим из приведенного анализа марксистки Розы Люксембург.

После прихода к власти под лозунгом "Вся власть Советам!", большевики тотчас же столкнулись с проблемой, что должен означать этот лозунг на практике: единовластие одной партии, которая получила большинство мандатов на II съезде Советов, или эта партия большинства должна возглавить коалиционное правительство из всех советских партий, готовых войти в такую коалицию. По данному вопросу как в составе первого советского правительства, так и в самом ЦК большевиков мнения резко разделились. Образовались два крыла в руководстве: одно крыло, во главе с Лениным и Троцким, категорически стояло на позициях однопартийного большевистского правительства, другое крыло во главе с Каменевым, Зиновьевым, Рыковым столь же категорически требовало создания коалиционного социалистического правительства из большевиков, эсеров и меньшевиков. Фракция большевиков из В ЦИК Советов, избранного на II съезде Советов, а также большинство ЦК большевиков голосовали за создание коалиции. Ленин и Троцкий, совершенно неожиданно для них самих, были дезавуированы. Но "старые большевики" (презрительный термин Ленина для правого крыла в ЦК) Каменев, Зиновьев, Рыков вновь недооценили виртуозного мастерства Ленина ловким маневром превращать любое партийное большинство в ЦК — в меньшинство, да еще объявив их "уклонистами".

Апеллируя к партийной массе и активистам, стоявшим вне ЦК, Ленин вынудил уйти в отставку из состава ЦК и правительства "уклонистов" — Зиновьева, Каменева, Рыкова, Милютина, Ногина. Однако, пока не были запрещены социалистические партии, среди которых тон задавала партия левых эсеров, участвовавшая в Октябрьском перевороте и голосовавшая за все ленинские декреты на II съезде Советов, позиция Ленина оставалась шаткой. К тому же требование о создании "однородного Советского правительства из всех социалистических партий" исходило от такой всесильной организации, как Викжель, угрожавшей всеобщей забастовкой железных дорог России, если Ленин не согласится на создание коалиции. В своем воззвании "Всем, всем, всем" Викжель писал: "В стране нет власти… Образовавшийся в Петрограде Совет Народных Комиссаров, как опирающийся только на одну партию, не может встретить признания и опоры во всей стране. Необходимо создать новое правительство", включив туда всех социалистов — от большевиков и до самых правых социалистов. Ленин предлагал послать в Москву, где находился центр Викжеля, верные революционные войска и разогнать эту организацию. Ленин знал, почему надо так круто поступить с этой "контрреволюционной" пролетарской организацией: она целила в самую сердцевину "диктатуры пролетариата" — в однопартийную систему большевистской власти. Ленин — который не терпел инакомыслия в собственной партии и не знал по отношению "диссидентам" иной меры воздействия кроме объявления их "изменниками", и в мыслях не мог допустить, что он должен делить власть с другими партиями, пусть даже признающими Октябрьский переворот и ведущую роль его собственной партии. Но когда его единственная опора вне его партии, а именно левые эсеры, угрожали поднять в стране новую волну революционного движения против "однопартийной диктатуры", Ленин вынужден был пойти на частичные уступки: он принял в состав своего правительства лидеров левых эсеров, предоставив им семь наркомовских постов. Это было в конце декабря 1917 г. Они получили важные посты также в армии и Чека. Однако, левые эсеры оставались бескомпромиссными в своих политических требованиях: за многопартийную систему, за неограниченную свободу печати, за Учредительное собрание, против "диктатуры пролетариата", против сепаратного мира с Германией на началах "аннексий и контрибуций". Всякий, кто имел хоть бы малейшее представление о глобальном ленинском стратегическом плане: вовне — вызвать мировую революцию, внутри — приступить к строительству военно-полицейского социализма, мог легко догадаться, что противоестественный "брак" Ленина с партией левых эсеров обещает быть недолговечным.

Действительно, с первых же дней после заключения коалиции с левыми эсерами, Ленин был весь поглощен одной заботой: как спровоцировать левых эсеров, чтобы их можно было убрать или чтобы они сами вышли из этого невыносимого союза, да еще так, чтобы окончательно похоронить идею многопартийной социалистической системы. Для этого очень скоро представились два случая: один совершенно естественный для стратегии Ленина, а другой, вероятно, спровоцированный его сторонниками.

Первый случай был связан с политикой мира. По этому вопросу в ЦК образовались три группы: 1) группа Ленина: за сепаратный мир с Германией любой ценой, кроме "требования о ликвидации большевистской власти” (в последнем случае, сказал Ленин "надо воевать"); 2) группа Бухарина: за продолжение "революционной войны"; 3) группа Троцкого: "ни войны, ни мира".

Ни одна из групп сама не составляла большинства, а на компромиссы никто не шел. Ленин впервые в своей карьере, как лидер партии, увидел себя на краю страшной пропасти. Не из-за угроз антибольшевистских сил, а из-за непримиримых противоречий и расколов в своем "генеральном штабе": "раскольники" не хотят понять элементарную для Ленина истину, а именно — без немедленного мира большевизм погиб. Армия, которая была так основательно разложена самими большевиками, не хотела воевать. Она, как и при Керенском, продолжала голосовать "ногами" за "революционную войну" — массовое дезертирство приняло катастрофический характер. В этих условиях "раскольники" очутились, не желая этого сами, в союзе с левыми эсерами, наиболее решительными врагами мира с Германией под ее диктовку. Ленину ничего не оставалось, как прибегнуть к своему испытанному методу — вынести спор на суд всей партии: он созывает седьмой Чрезвычайный съезд партии для обсуждения вопроса мира или войны с Германией. Германские условия заключения мира с советской Россией, выдвинутые Германией в Б реет-Л итовске 9 (22) января 1918 г., были беспримерно тяжелыми. Глава советской делегации Троцкий с самого начала заявил, что его правительство хочет мира "без аннексий и контрибуций”, но признает "право народов на самоопределение". Глава германской делегации Кюль-ман, легко разгадав советскую тактику, ответил, что тогда Россия должна признать независимость Польши, Литвы и Украины, а также отход от России значительной территории Латвии, Эстонии и Белоруссии. Троцкий прервал переговоры, сделав во всех отношениях бессмысленное заявление: войну прекращаем, мира не заключаем, а армию демобилизуем. Естественно, что через месяц немцы начали развернутое наступление. На этот раз Ленин был близок к панике. Он понял, что новое наступление немцев неминуемо приведет к гибели большевистской диктатуры, если не будут приняты германские условия. Однако, легкие успехи нового наступления подбодрили немцев, и они поэтому выдвинули новые, еще более тяжкие условия, которые сводились к следующему: Россия теряла кроме Польши, Украины, Литвы и всю Прибалтику плюс большую часть Белоруссии, кроме того Россия уступала в пользу Турции города Карс, Батум и Ардаган. Россия обязывалась немедленно вывести свои войска с Украины и из Финляндии, заключить мир с Украинской Народной республикой (Радой), немедленно приступить к демобилизации армии да еще заплатить Германии шесть миллиардов марок контрибуции ("Документы внешней политики СССР", т.1, Москва, стр.119–124, 446). Россия должна была принять эти условия в течение 48 часов, направить в Б реет-Лито век делегацию для их подписания в трехдневный срок. Вот как сработали немецкие деньги по разложению русской армии! Россия отбрасывалась в своих западных территориальных приобретениях на 250 лет назад. Только одного немцы не требовали: свержения советского правительства, отлично зная, что любое другое правительство в России, кроме большевистского, никогда не пойдет на такую капитуляцию ради сохранения своей власти над остальной частью страны. 24 февраля 1918 г. Ленин и Троцкий протелеграфировали в Берлин, что советское правительство принимает германские условия и направляет делегацию в Брест-Литовск для подписания мирного договора. Для ратификации этого Брест-Литов-ского сепаратного договора Ленин и созвал чрезвычайный съезд партии, который заседал с 6 по 8 марта 1918 г. На этом съезде Ленин поставил вопрос ультимативно: или принятие немецких условий или гибель советской, то есть партийной, власти? Партия предпочла спасти свою диктатуру ценой неслыханного национального позора — перед теми, кого Россия спасла от их собственного национального позора ровно сто лет назад, когда освободила Пруссию, Австрию и все немецкие королевства и княжества из-под владычества Наполеона.

Съезд ратифицировал договор и Ленин остался у власти. В ответ на это левые эсеры вышли из состава правительства. Конечно, Ленин не думал, что этот мир, который он сам называл "похабным", будет долговечным. Он откровенно признавался, что он "торгует пространством для выигрыша времени", что данный мир всего навсего только "пауза", "передышка", будет немедленно разорван, как только он будет в состоянии поступить так. Но спасли Россию от "похабного" мира не Ленин и Троцкий, а бывшие союзники России — Франция, Англия и Америка, принудив Германию в начале ноября 1918 г. к капитуляции. Через пару дней после этого — 13 ноября 1918 г. Москва объявила Брестский мир аннулированным.

Политические последствия сепаратного мира для Ленина оказались весьма благоприятными: в ответ на мир с немцами левые эсеры ушли из состава советского правительства, что в глазах Ленина было более важным событием, чем сам этот мир. Только теперь перед Лениным окончательно открылась дорога к "строительству социализма".

С дороги надо было убрать еще и тех сторонников левых эсеров, которые успели занять видные руководящие позиции во ВЦИК, армии и Чека. Тогда только сможет Ленин уверенно прийти к полновластию. В это переходное время произошло событие, которое упростило его игру: чекист, левый эсер Блюмкин 6 июля 1918 г. убил в Москве посла Германии графа Мирбаха, в его собственной резиденции. Осталось загадкой, кто подослал убийцу — большевики или левые эсеры, но сослужило оно службу только одному Ленину: Ленин приступил к чистке армии, Чека и всех советских учреждений от левых эсеров и к ликвидации самой партии левых эсеров, обвинив ее в организации убийства посла. Меньше всех пострадал сам убийца: Блюмкин был присужден условно к трем годам заключения и еще до истечения этого условного срока принят в члены… большевистской партии.

В своей фундаментальной монографии, основанной на критическом анализе советских и западных источников, Ю.Фелыитинский пишет по данному вопросу:

"Кем и когда начата была подготовка убийства Мирбаха? Кто стоял за убийством германского посла? На эти вопросы ответить не так просто, как пытается это представить советская историография. Дело в том, что никаких документов, подтверждающих причастность ЦК партии левых эсеров к организации убийства германского посла, нет. Самый полный сборник документов о событиях 6–7 июля был издан чекистами в 1920 г… Но даже в нем нет документов, подтверждающих выдвинутые большевиками обвинения" (Ю.Фельштинский, "Большевики и левые эсеры", Имка-Пресс, Париж, стр.170).

В таких случаях надо исходить из объективных последствий всякого злодеяния. Убийством Мирбаха Ленин воспользовался для уничтожения партии левых эсеров, чтобы установить свое единовластие. Приходит на ум и аналогия с другим убийством: убийством Кирова Сталин воспользовался для ликвидации "ленинской гвардии" и установления единоличной тирании. Идея власти затмила в голове Ленина все другие идеи: гуманистические, патриотические и даже социалистические. "Мы Россию завоевали, — повторял он, выражаясь языком оккупанта собственной страны, — теперь мы должны Россией управлять". Управление это началось с братоубийственной гражданской войны и ужасающего "Красного террора" — не во имя социализма, а во имя удержания власти любой ценой и с любым количеством жертв. В конечном счете выяснилось, что для большевизма власть — всё, а конечная цель — ничто.

Глава XIV. ОТ УТОПИИ СОЦИАЛИЗМА К РЕЖИМУ ТОТАЛИТАРИЗМА

Совершенно естественно, что догматическая организация заговорщиков, пришедшая к власти путем насилия и против воли большинства народа, не может управлять этим народом иначе, как посредством, террористической диктатуры. Что первое поколение заговорщиков управляло методами террора, это вполне обычное явление в истории всех насильственных переворотов, но что их сменяющиеся наследники на протяжении четырех поколений продолжают удерживать свою диктатуру ортодоксальнейшими методами первого поколения основоположников их власти, как это случилось в России, — это уже беспрецедентное явление в мировой истории. Трудно это объяснить лишь виртуозной техникой заговорщиков. Вероятно, разгадка лежит отчасти и в феноменальном характере русского человека: бесконечно терпеть, приспособляться к всяким тяжким ситуациям, как он веками приспособлялся к монгольскому игу, крепостному праву и суровым условиям окружающей среды. Надо отметить и другой факт, который обычно игнорируют: ленинскую концепцию террора и заговора ученики и наследники Ленина распространили и на внутрипартийную жизнь — сначала как идеологический террор, потом как физический террор, и, под конец, и как метод захвата власти путем внутрипартийных заговоров. Ни один наследник на ленинском троне не пришел к власти в партии в ее легальных уставных рамках. Каждый генсек, начиная со Сталина, приходил к власти путем внутрипартийного заговора, при взаимодействии партийного и чекистского аппаратов:

1) Сталин — через заговор "тройки” против Ленина и Троцкого; 2) Берия, Хрущев и "калиф на час" Маленков — путем заговора против законных наследников умирающего Сталина, а именно — против Молотова, Ворошилова, Кагановича; 3) Хрущев — путем заговора сначала против Берия, потом против Маленкова и Молотова; 4) Брежнев, Подгорный, Суслов и Шелепин — путем заговора против Хрущева; 5) Андропов — путем заговора КГБ против партаппарата; 6) Горбачев — путем второго заговора КГБ против партаппарата. Армия участвовала только в трех заговорах: во время переворота против Берия, против "ан-типартийщиков" и против Хрущева, а политическая полиция активно участвовала во всех заговорах, кроме заговора против Берия. Обо всем этом позднейшем развитии монопартийного режима надо сказать, чтобы предпослать изложению данной главы следующие основополагающие постулаты Ленина и ленинизма в отношении правовой природы однопартийного режима, на которые я уже ссылался в других работах, но для данной темы повторенние этих азов ленинизма необходимо для полноты картины:

1) По Ленину "диктатура пролетариата" и "диктатура партии" одно и то же, а "научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть" (Ленин, тХХУ, стр.441);

2) "диктатуру осуществляет коммунистическая партия большевиков" (там же, стр.193–194);

3) "Фактическая конституция советской республики строится на том, что партия все исправляет, назначает и строит по одному принципу" (Ленин, т.31, четвертое изд., стр.342);

4) "Партией руководит ЦК из 19 человек" (Ленин, tJCXV, стр.193–194);

5) "Волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим" (Ленин, т. ХХУ, стр.119).

Если партия и ее аппарат во главе с "одним диктатором" — мозг режима, то чекистская политическая полиция — его корпус, отсюда понятно и их органическое взаимодействие. На этом основании я и назвал советскую политическую систему "тоталитарной партократией". Вот на этой довольно стройной и научно-обоснованной "философии диктатуры" и построено все материально-правовое здание ленинизма, которое окончательно утвердилось как тоталитарное государство в период Гражданской войны и "военного коммунизма". Вполне логично и закономерно, что в лице Сталина это тоталитарное государство нашло куда более идеального диктатора, который "один более сделает и один более необходим", чтобы осуществить волю своего класса — партаппарат™й бюрократии, чем Ленин. Путь к завершению такого тоталитарного государства оказался тяжким, продолжительным и кровавым. Начал его, вопреки утверждениям советских исследователей, не Сталин, а Ленин, у которого сам Сталин был "винтиком" в революции, "разъездным громилой" в Гражданской войне и палачом на "стройках военного коммунизма", как надзиратель от ЦК над Чека.

Если Ленин говорил в книге "Что делать?", что "подготовленная проповедью Ткачева и осуществленная посредством действительно устрашающего террора попытка захватить власть — была величественная", а академик Покровский называл Ткачева "первым большевиком", то тогда становится понятным и замечание Бердяева: "Маркс и Энгельс говорили о буржуазном характере революции в России и были скорее меньшевиками, чем большевиками". Против кого же было направлено острие террора Ткачева, которым так восхищался Ленин? Сохранилось очень интересное свидетельство сестры Ткачева — А.Анненской, в котором говорится: "Он со всем пылом молодости ненавидел господствующий в России режим, и находил, что для обновления страны необходимо ни мало, ни много, как уничтожить всех людей старше 25 лет" (В.С.Варшавский, "Родословная большевизма", стр.20, 1982).

Ленин не был так циничен, но философия террора Ленина была не далека от такой постановки вопроса, ибо он к сведению всей России повторял лозунг на-родников-террористов: "Кто не с нами, тот против нас". Поскольку "законы классовой борьбы" не знают по Ленину пощады к противникам, то судите сами, куда завела бы Ленина его террористическая философия, если вспомнить, что уже при Советской власти более 76 % российских избирателей во время выборов в Учредительное собрание голосовали против большевиков. Ведь если делать политику по лозунгу Ленина, то создалось бы абсурдное положение, когда невозможно ни уничтожить, ни даже закрыть в концлагеря 2/3 населения страны. К тому же не так понимали марксистские учителя Ленина "законы классовой борьбы" при переходе к социализму. Мы уже писали об отрицательном отношении основоположников марксизма к тайным организациям и политическим заговорам. Писали и о том, как Маркс и Энгельс выдвинули тезис, что в демократических странах (Англия, Америка, Франция, Швейцария и Голландия) к социализму можно прийти при помощи мирных средств. Этим самым они пересмотрели и свои старые взгляды на террор якобинцев и народников. В письме к Марксу от 4-го сентября 1870 г. Энгельс писал:

"Террор представляет собой большей частью бесцельную жестокость людей, которые сами напуганы и стараются успокоить себя. Я убежден, что в царстве террора во Франции 1793 г. были почти целиком повинны сверхнервные буржуа, выступавшие как патриоты, мещане из мелкой буржуазии, пачкающие свои штаны от страха, и сброд, делавший из террора выгодное дело".

Весь верхний командный этаж ленинской партии как раз и состоял из буржуазно-дворянских сынков (Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Дзержинский и другие). Рабочий народ сюда редко попадал (Шляпников, Томский, Федоров). Средний этаж весь состоял из "сброда" вроде Кобы-Сталина и его бандитского окружения. На нижнем этаже обитала "пролетарская масса", которая не имела ни малейшего представления, что это за штука "диктатура пролетариата" и какой "социализм" она ей готовит. Зато гениальный Толстой угадал, какой социализм готовят России русские марксисты, когда заявил в "Русском богатстве" в 1891 году: "При социализме придется учредить такое количество чиновников, что они съедят 3/4 всего того, что будет заработано людьми" (вот данные из советской печати: 18 миллионов советских бюрократов проедают ежегодно 40 миллиардов рублей!). Ленин, конечно, выдумал свою революцию и свой "казарменный коммунизм" не для наказания несогласных с ним русских людей, а как благо для них и для всего человечества. Но проблема не в том, что Ленин хотел, а в том, что он сделал. Он начал прокладывать дорогу пролетариату в рай на земле, через трупы миллионов "непролетариев", на чем и провалился, не успев сказать, как его учитель Бабеф: "Любовь к революции убила во мне всякую другую любовь и сделала меня жестоким как дьявол". Русские марксисты во главе с Лениным восхищались якобинским террором и были падки на заимствования их учреждений, терминологии и политических ярлыков, таких, к примеру, как пресловутый термин "враг народа". Этот термин Ленин впервые употребил как криминальное обвинение против партии русского классического либерализма и демократии — против кадетов буквально на второй же день после прихода к власти. Как известно, вся философия тирании Сталина была построена на априорности истины: человек, которому наклеили ярлык "враг народа" — уже враг, и доказывать это фактами и уликами не требуется. Большевики только отказались перенять у французов гильотину, зрелище чуждое русскому менталитету. Чекисты кончали с врагами тайно и оптом из автоматов в подвалах тюрем или в глухих лесах далеко от городов. Исходные позиции марксизма — гимн свободе и равенству — в социализме ленинских марксистов сработали "диалектически": превратились в свои противоположности. В основе этой трансформации идей свободы и равенства в духовное и материальное рабство лежит — по Бердяеву — своеобразие русского исторического про-цеса: "Русская революция, — пишет Бердяев, — порождена своеобразием русского исторического процесса и единственности русской интеллигенции… Произошла русификация и ориентализация марксизма" ("Истоки и смысл русского коммунизма"). В.С.Варшавский приводит любопытную цитату на этот счет из самого Маркса, который писал:

"Не в суровом героизме норманской эпохи, а в кровавой трясине монгольского рабства зародилась Московия, и современная Россия является не чем иным, как преобразованной Московией. Монгольское рабство было той ужасной и гнусной школой, в которой сложилась и возвысилась Москва. Она добилась своего могущества лишь благодаря тому, что достигла виртуозности в искусстве раболепства. Даже после освобождения от монгольского ига Москва, уже под личиной хозяина, господина, продолжала играть традиционную роль раба". Маркс заключает: "Петр Великий сочетал политическое искусство монгольского раба с гордым честолюбием монгольского повелителя, которому Чингисхан внушил миссию завоевателя мира".

Такие цитаты не модны в советской квазипатриотической печати, хотя сам Бухарин назвал Сталина "Чингисханом с телефоном", явно вспомнив Маркса. Однако империя Ленина и Сталина превосходила империю монгольских ханов только в рабстве. Варшавский замечает: "Свобода совести — вот главное, что поразило доминиканских и францисканских монахов — путешественников в империи Великого хана" (стр.101). Это ведь Бердяев писал в "Русской идее": "Лучший период в истории русской церкви был период татарского ига, когда она была духовно независимой". Большевистское иго довело русскую церковь физически почти до уничтожения, но духовно она победила.

Литература о большевистском "Красном терроре", основанная на самих большевистских источниках, так велика, что нет никакой возможности сделать хотя бы ее краткий обзор. Для моей цели в этом нет и нужды. Меня интересуют философия и психология самого террора. Если гражданская война началась с разгона Учредительного собрания, то "Красный террор" был объявлен только после убийства Володарского в конце июня 1918 г., то есть в ответ на индивидуальный и единичный террористический акт Ленин потребовал от своего наместника в Петрограде Зиновьева объявить массовый "Красный террор" (Соч., т.35, 4-ое изд.). Зиновьев отозвался в духе Ленина: "Буржуазия убивает отдельных революционеров, а мы уничтожим целые классы" (Д.Шуб, стр.374). Нарком внутренних дел Г.Петровский направил местным Советам следующий приказ:

"Надо покончить с сентиментальностью… Всех известных властям правых социалистов-революционе-ров надо немедленно арестовать. Из буржуазных и офицерских кругов надо арестовать значительное число людей в качестве заложников. При любом признаке сопротивления, при малейшем движении из белогвардейских кругов надо ответить массовыми казнями" ("Еженедельник ВЧК", Москва, 1918 г., № 1).

Петроградская "Красная газета" писала в эти дни: "За жизнь одного нашего борца должны заплатить своей жизнью тысячи наших врагов… Хватит! Мы слишком долго возились с ними". Все лица, не согласные с большевиками считаются без исключения "буржуями" и "белогвардейцами". Поэтому газета требует: "Зададим буржуазии кровавый урок… Товарищи, матросы, рабочие и солдаты, — уничтожайте остатки буржуазии и Белой гвардии, чтобы от них ничего не осталось. Лозунг дня гласит: Смерть буржуазии"! (там же, стр.374). Еще до убийства Урицкого и до покушения на Ленина газета "Правда" от 4-го августа писала:

"Рабочие и бедняки! Возьмитесь за оружие, учитесь стрелять, готовьтесь против восстания кулаков и белогвардейцев. Восстаньте против всех, кто против Советской власти агитирует. Десять пуль против каждого, кто поднимет руку против нее. Господству капитала можно положить конец, когда перестанут дышать последние капиталисты, помещики, попы и офицеры" (стр.375).

9 августа 1918 г. Совнарком издает декрет за подписью Ленина о "создании особых частей из верных и преданных людей для развертывания беспощадного массового террора против кулаков, духовенства и белогвардейцев. Всех подозрительных заключить в концлагеря" (там же, стр.371). Тогда последовало убийство Урицкого и покушение на Ленина (30.8.1918). Газета "Известия” (от 19-го октября 1918 г.) сообщила, что в Петрограде расстреляно 512 заложников, в Нижнем Новгороде 46 заложников, расстрелы происходили и в других городах (там же). На страницах газеты "Северная коммуна" Зиновьев заявил буквально следующее:

"Чтобы успешно бороться с нашими врагами, мы должны иметь собственный социалистический гуманизм. Мы имеем сто миллионов жителей в России под Советской властью. Из них девяносто мы должны завоевать на нашу сторону. Что же касается остатка, то его нужно уничтожить" (Шуб, там же).

Всю суть философии "Красного террора" и его политическое обоснование один из руководителей ВЧК М.Лацис изложил в печатном органе чекистов в следующих словах:

"Мы уничтожаем класс буржуазии. Поэтому нет нужды доказывать, выступало ли то или иное лицо словом или делом против Советской власти. Первое, что вы должны спросить у арестованного, это следующее: к какому классу он принадлежит, откуда он происходит, какое воспитание он имел и какова его специальность? Эти вопросы должны решить судьбу арестованного. Это и есть квинт-эссенция Красного террора" (журнал "Красный террор", Москва, 1.10.1918 г.)

Добавим от себя, что это есть и наиболее ортодоксальная интерпретация ленинизма в классовой борьбе, нашедшая свое революционно-правовое оформление в декрете Наркомата юстиции от 5-го сентября 1918 г. "О Красном терроре". В нем дается право местным властям заключать классовых врагов в концлагеря, а врагов советского режима уничтожать (S.Wolin and R.Slusser, The Soviet Secret Police, N.Y., 1954).

Таким образом поводом для объявления всеобщего "Красного террора" по всей стране Ленину послужил единичный акт убийства 20-го июня 1918 г. комиссара по печати и главного редактора Петроградской "Красной газеты" В.Володарского (М.М.Гольд-штейна).

Ответом на начало этого террора и было убийство председателя Петроградского Чека Урицкого 30-го августа 1918 г. поэтом евреем Леонидом Каннегиссером и покушение в тот же день еврейки Фанни Каплан на Ленина. Ей было 28 лет, она принадлежала к партии эсеров и 11 лет сидела в каторжной тюрьме за покушение на царского чиновника. О своем мотиве она сказала, что хотела убить Ленина "за измену революции". Большевистская негласная пропаганда долго распространяла легенду, что добрый "гуманист" Ленин не разрешил ее судить — и действительно ее не судили, расстреляли без суда и следствия, о чем с гордостью рассказывал ее палач комендант Кремля ГІМальков в эру Хрущева.

Даже победив в Гражданской войне, Ленин не собирался прекратить "Красный террор". Яркие примеры тому — как Ленин реагировал на Тамбовское восстание мужиков, доведенных "комбедами" и "военным коммунизмом" до отчаяния, а также на восстание "красы и гордости революции" кронштадтских матросов, тех самых матросов, которые привели самого Ленина к власти в октябре 1917 г. И этот террор никогда не был только ответом на "белый террор": он еще носил и превентивный характер. Когда секретарь Коминтерна и долголетняя единомышленница Ленина Анжелика Балабанова, вернувшись из командировки в Киев, пожаловалась Ленину, что там все еще пачками расстреливают украинских социалистов, Ленин хладнокровно ответил: "Разве вы не понимаете, что если мы не расстреляем этих лидеров, то можем оказаться в положении, когда нужно расстрелять десятки тысяч рабочих (A.Balabanoff, Mein Leben, S.188). Сказанное Балабановой подтверждают новые документы: обмен телеграммами между Троцким и Лениным в августе 1919 г., найденные в центральном архиве в Москве. Троцкий телеграфирует Ленину о необходимости радикальной чистки в Киеве, Одессе, Николаеве и Херсоне ввиду абсолютной невозможности формирования Красной Армии на Украине, если чекисты не ликвидируют там "бандитизма". Ленин ответил, что по решению Политбюро он направляет в распоряжение Троцкого несколько чекистских отрядов — для общей чистки Украины (Журнал "Жовтень", май 1989, Киев).

В бессмысленном, огульном и массовом терроре против совершенно невинных людей уличал большевиков Мартов на конгрессе Германской независимой социал-демократической партии в Галле в 1920 г. в присутствии председателя Коминтерна Зиновьева. Вот выдержка из речи Мартова:

"В ответ на убийство Урицкого и покушение на Ленина, совершенные отдельными лицами в Петрограде, где правительствует Зиновьев, казнены не менее восьми-сот человек. Эти были офицеры, арестованные задолго до покушений и никакого отношения к ним не имевшие, к тому же арестованные не за контрреволюцию, а только за якобы их оппозицию против революции (в зале оживление, крики по адресу Зиновьева: "Палач!", "Бандит!"). Список этих людей опубликован в газете "Известия", и Зиновьев не может отрицать этот факт. Среди казненных был и рабочий, член нашей партии Краковский. Зиновьев не может также отрицать, что подобные же казни состоялись и во всех других городах России по прямому указанию из центра, которое изложено в циркуляре наркома внутренних дел Г.Петровского органам местной власти. Уже сам по себе факт, что жены и сыновья политических противников были также арестованы, как заложники, и многие из них из мести за действия их мужей и отцов были расстреляны, является доказательством масштаба террора” ("Protokoll des ausserordentlichen Kongresses der Partei der Unabhangigen Sozialisten, S.216–217, Berlin, 1920).

Террористическому разгулу с сотнями тысяч жертв по всей стране посвящена специальная монография "Красный террор" народного социалиста С.П.Мельгунова, в которой приведено много официальных документов и свидетельств из советской прессы. Тухачевский по приказу Ленина и Троцкого жестоко расправился не только с тамбовскими повстанцами, но и их семьями. Вот пара документов по поводу тамбовского восстания. Приказ от 1-го сентября 1920 г.: "Провести к семьям восставших беспощадный красный террор. Арестовывать в таких семьях всех с восемнадцатилетнего возраста, не считаясь с полом, и если бандиты будут продолжать выступления, расстрелять всех". Вот и другой документ, адресованный к всем местным властям страны от имени ВЦИК от 11 июня 1921 г., который недавно приводил в печати писатель Владимир Максимов:

”1. Граждан, отказывающихся назвать свое имя, расстреливать без суда, на месте.

2. Селянам, у которых скрывается оружие, объявлять приговор в взятии заложников и расстреливать таковых, в случае несдачи оружия.

3. Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество ее конфискуется, старший работник в этой семье расстреливается на месте без суда.

4. В случае бегства семьи бандита, имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать."

Широко известна и кровавая расправа Ленина, Троцкого, Тухачевского и ведущих делегатов X съезда партии, которые одной рукой давали нэп, а другой устраивали кровавое побоище над теми, благодаря кому получили власть. Ленинский стратегический инстинкт самосохранения и на этот раз сработал безотказно, когда в Тамбове и Кронштадте Ленин увидел смертельную опасность для себя. Именно поэтому он так жестоко и беспощадно подавил оба восстания.

На X съезде (8-16 марта 1921 г.) Ленин заявил, что Кронштадт, который восстал под лозунгом "За Советы без коммунистов!” событие более опасное, чем думают сами коммунисты.

Ленин правильно оценил ситуацию, ибо видел, что кронштадтские матросы со своим зажигательным лозунгом попали в самую точку. Вся Россия думала именно так, как думали кронштадтцы — после страшных лет террора коммунистической тирании, прикрывающейся именем Советов.

Кронштадт восстал за неделю до открытия съезда 1 марта 1921 г. Восстанию предшествовало общее собрание матросов и солдат, на котором участвовало около 15 тысяч человек. На собрании были приняты следующие требования к правительству Ленина-Троцкого: роспуск существующих и выборы новых Советов при тайном и свободном голосовании; свобода слова и печати для всех социалистических партий, как это было даже в царской России после 17 октября 1905 г.; свобода собраний профсоюзов и крестьянских организаций; ликвидация института политкомиссаров в армии и во флоте; немедленное прекращение реквизиции хлеба у крестьян; объявление свободного рынка для крестьян. Аналогичные требования выдвигались не только в Кронштадте, но и во время крестьянских волнений и восстаний в ряде других районов России. В Петрограде было несколько рабочих забастовок и волнений, угрожающих перейти в восстание с теми же требованиями, что и у кронштадтских матросов. Ленин почувствовал, что союз Кронштадта, Петрограда и крестьянской России — это уже второе издание Октября, на этот раз под новым лозунгом: "Вся власть Советам без коммунистов!" Вот почему Ленин на том же X съезде заявил, что один лишь Кронштадт является более опасным для судьбы коммунистического режима в России, "чем являлись Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые". Ленин даже не допускал, что такой умный и динамичный лозунг как за "Советы без коммунистов" — мог родиться в голове матросов, он думал, что этот лозунг за них сочинил профессор Милюков в Париже!

Четыре года русско-германской войны плюс четыре года гражданской войны привели Россию на грань полной хозяйственной катастрофы. Ко всему этому Ленин всерьез решил построить в России социализм на этих руинах войны и поэтому ввел тотальное запрещение частной хозяйственной инициативы как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. Отсюда возможная катастрофа стала неизбежной. От голода началось массовое бегство рабочих из городов к родным в деревни, хотя и там жили не сытно. Поэтому промышленные предприятия работали не в полную силу, а некоторые даже стояли. На металлургических предприятиях осталось только 50 % прежнего состава рабочих, с уральских предприятий ушло 37 % всех рабочих. Инфляция и соответственно цены на товары достигли астрономических цифр. Производство в сельском хозяйстве упало до 62 % довоенного уровня, урожай составил в 1920 г. только 37 % необходимого для страны хлеба. Свирепствует голод с миллионами жертв. Петроград угрожает восстанием, Кронштадт уже восстал, а Ленин все еще хочет построить социализм!

Зиновьев в панике требует у Ленина двинуть против петроградских рабочих и кронштадтских матросов надежные части Красной армии и чекистских войск. Тухачевский прибывает в Петроград, чтобы организовать военные силы, а "президент” Калинин — в Кронштадт, чтобы уговорить матросов не восставать против "собственной власти". Тухачевский действовал успешно, но Калинин встретил решительный отпор матросов. Вот репортаж современника по свежим следам событий. Один из матросов сказал "президенту":

"Почему вы расстреляли наших отцов и братьев в деревне? Вам тепло. Вы и комиссары живете во дворцах… Товарищи, я сам был коммунистом, но теперь разгоним фальшивых коммунистов, натравливающих рабочих на крестьян, а крестьян на рабочих. Надо положить конец расстрелам наших братьев." Другой матрос, Петрешенко под бурные аплодисменты митинга заявил протест против расстрела рабочих Петрограда и крестьян в деревнях. В заключении он внес резолюцию, осуждающую коммунистическую диктатуру. Резолюция была принята единодушно. "Арестуйте их, — сказал Петрешенко, — обращаясь в сторону Калинина и сопровождающих его комиссаров." Калинина отпустили, но некоторые сопровождающие комиссары были арестованы" (Роман Гуль. 'Тухачевский". Берлин, 1922 г.).

5-го марта 1921 г. кронштадтцы создали свой Революционный комитет из 15-и человек. Во главе 60-тысячной отборной армии чекистских и воинских частей Тухачевский прибыл в Петроград, где разоружил весь петроградский гарнизон и направил матросам и солдатам следующий приказ Троцкого:

"Я приказываю всем тем, кто восстал против социалистического отечества, немедленно сложить оружие, кто откажется, тот должен быть разоружен и передан представителям Советской власти. Немедленно должны быть освобождены все арестованные комиссары. Только те могут рассчитывать на милость советской республики, кто безусловно капитулирует. Одновременно я издаю приказ для подготовки подавления восстания и уничтожения мятежников вооруженными силами. Вся ответственность за жертвы мирных людей падает на голову белогвардейских мятежников. Это последнее предупреждение”.

В это время власть в Кронштадте была в руках Революционного комитета во главе с названным выше Петрошенко. Кто входил в состав Революционного комитета? Вот список его членов: девять матросов, четыре рабочих, один санитар, один школьный директор, почти вся коммунистическая организация Кронштадта тоже присоединилась к восстанию. Вот их то вместе с Революционным комитетом Троцкий называет "белогвардейцами!". Кронштадт твердо рассчитывал на поддержку рабочих и солдат Петрограда, но тут Зиновьев и Тухачевский приняли суровые предупредительные меры. Зиновьев объявил Петроград на осадном положении и одновременно издал приказ: разгонять любые собрания рабочих, а демонстрантов расстреливать. Тухачевский издал другой приказ: начать бомбардировку Кронштадта с самолетов и артиллерией. Троцкий, Тухачевский, Зиновьев явно спешили, ибо через пару недель, когда растает лед, трудно было бы взять островную крепость. На интенсивную бомбардировку, беспрерывный артиллерийский огонь и ультиматум Троцкого, Революционный комитет ответил героическим напряжением сил. Революционный комитет обратился и к внешнему миру с воззванием, в котором говорилось:

"Фельдмаршал Троцкий, весь в крови рабочих, первым открыл огонь по революционному Кронштадту, который восстал против коммунистического правительства, чтобы восстановить истинную Советскую власть" ("Правда о Кронштадте". 1921 г. стр.20). Началось концентрированное наступление всех родов войск против маленького, но мужественного гарнизона, который отстаивал буквально каждый дом со всех сторон окруженной крепости. Следующее свидетельство принадлежит самому Тухачевскому:

"Я был пять лет на войне, но я не могу вспомнить, чтобы когда-либо наблюдал такую кровавую резню. Это не было больше сражением. Это был ад. Тяжелая артиллерия всю ночь беспрерывно грохотала и снаряды взрывались так оглушительно, что в Ораниенбауме были снесены стекла всех окон. Матросы бились как дикие звери. Откуда у них бралась сила для такой боевой ярости, не могу сказать. Каждый дом, который они занимали, приходилось брать штурмом. Целая рота боролась полный час, чтобы брать один единственный дом, но когда его наконец, брали, то оказывалось, что в доме было всего два-три солдата с одним пулеметом. Они казались полумертвыми, но, пыхтя, вытаскивали пистолеты, начинали отстреливаться со словами: мы мало уложили вас, жуликов!" (Роман Гуль, там же, стр. 173–174).

Революционная и боевая слава кронштадтских матросов гарантия тому, что Тухачевский не сгущал здесь красок. Только 17-го марта Тухачевский мог доложить Ленину и Троцкому, что Кронштадт лежит в руинах, его улицы усеяны тысячами трупов, попавшиеся в руки чекистских войск расстреляны на месте, другие взяты в плен, некоторым удалось бежать в Финляндию.

Вот тогда только Ленин дал стране нэп, но с категорической оговоркой: нэп не стратегия, а тактика, не программа, а пауза, вынужденная передышка для подготовки нового коммунистического наступления.

Существуют некоторые исторические легенды, связанные с интерпретацией характера как "военного коммунизма", так и нэпа. Сейчас в связи с перестройкой создается еще одна новая легенда вокруг того же нэпа. Посмотрим на суть таких легенд и насколько они оправданы. Советские исторические учебники твердят, что "военный коммунизм" был временным чрезвычайным мероприятием, свазанным с трудностями снабжения как Красной армии в гражданской войне, так и рабочих в городах, в условиях нехватки продуктов и товаров. Нет ничего ошибочнее, чем такое утверждение. Гражданская война кончилась в 1920 г., но Ленин и не заикался, что режим "военного коммунизма" будет когда-нибудь отменен. Троцкий пишет, что еще в феврале 1920 г. он внес в ЦК предложение об отмене "военного коммунизма", но Ленин выступил решительно против этого. Оно было отвергнуто ЦК одиннадцатью голосами против четырех. ("Моя жизнь", ч. II, стр.199).

И тот же Троцкий через месяц на IX съезде в полном согласии с Лениным называет "военный коммунизм" с "трудовой армией" в промышленности — "столбовой дорогой к социализму". Более того, вопреки другой легенде, что X съезд партии в 1921 г. объявил нэп, на этом съезде не было произнесено вообще слово нэп, а было принято решение вместо продразверстки ввести продналог. Это, конечно, был большой шаг в направление будущего нэпа, но еще не сам нэп. Согласно этому решению после сдачи государству определенной процентной нормы хлеба, крестьянин получал право на обмен своих хлебных излишков на другие товары, но подчеркивалось, что "обмен допускается в пределах местного хозяйственного оборота". Только через два месяца, на X партконференции в конце мая 1921 г., Ленин заговорил в полный голос о радикальном повороте в советской экономической политике от "военного коммунизма" к нэпу, не отказываясь вернуться обратно к режиму "военного коммунизма", как только методами нэпа будет восстановлено разрушенное внешней и гражданской войнами народное хозяйство страны. Партийные идеологи точно знают, как и мы, для Ленина режим "военного коммунизма" с его военно-полицейскими методами — единственный путь к социализму, ибо добровольно социализм Россия не приняла, что и доказали гражданская война, Тамбов, Кронштадт, Петроград. Ленин откровенно признался, что он просчитался, думая, что социализм можно построить по приказу, путем насилия. Вот это признание Ленина в его выступлении от 17-го октября 1921 года: "Мы думали, что по коммунистическому велению будет выполняться производство и распределение… Если мы эту задачу пробовали решить прямиком, так сказать лобовой атакой, то потерпели неудачу…" (Ленин, Соч., т. ЗЗ, стр.47).

Однако Ленин не капитулирует. Он категоричен в своем решении строить социализм, но уже комбинируя методы насилия из арсенала "диктатуры пролетариата" с мирными методами "диктатуры рынка" как внутреннего, так и внешнего капитализма: (аренды, концессии и т. д.). Эту концепцию нэпа он образно выразил в словах в том же выступлении: "Не удалась лобовая атака, перейдем в обход, будем действовать осадой и сапой" (там же). Да, Ленин говорил, что мы вводим нэп "всерьез и надолго", но он никогда не говорил, что мы вводим его навсегда. Правда, и сам

Сталин говорил, защищая нэп против Троцкого, Зиновьева, Каменева, что мы нэп ввели на "целый исторический период" и записал это в решении ЦК, но через года два-три он же его и ликвидировал, ссылаясь, и вполне справедливо, на того же Ленина. Собирался ли Ленин в связи с нэпом отказаться от "диктатуры пролетариата", от однопартийной системы, от революционного террора, от концепции мировой революции? Реакция во внешнем мире в связи с ленинским нэпом допускала такое развитие, а русские "сменовеховцы" во главе с профессором Устряловым прямо пророчили, что большевизм в России перерождается. Сам Ленин к этому не давал никаких поводов. Вспомним классические высказывания Ленина как накануне, так и после введения нэпа — насчет его будущей стратегии. Приведу только пару цитат. За четыре месяца до провозглашения нэпа на собрании московского партактива Ленин сообщил "секрет" этой будущей стратегии: "Как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот" (т. ХХП, стр.17). Вспоминая этот завет Ленина, даже ЦК "застойного" времени устами одного из своих секретарей заявил: "Наша партия была и остается верной завету Ленина: делать "максимум осуществимого в одной стране для развития, поддержки, пробуждения революции во всех странах" ("Правда", 23.4.1969). Подводя итоги одного года нэпа на XI съезде партии (апрель 1922 г.), Ленин заявил: "Мы год отступали. Мы должны теперь сказать от имени партии: достаточно! Та цель, которая отступлением преследовалась, достигнута… Теперь цель выдвигается другая: перегруппировка сил" ("Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет". 1961, стр.23), с тем, чтобы начать "наступление на частнохозяйственный капитал" (Ленин, T.XXVII, стр.213).

Ленин говорит, что утверждение белогвардейского профессора Устрялова ("Смена вех”), что "нэп — не тактика, а эволюция большевизма" приносит нам большую пользу, но что же касается меньшевиков, которые думают, что мы и всерьез отказываемся от принципов коммунизма и что они солидарны в этом с большевиками, то Ленин говорит, что таких меньшевиков "за публичное доказательство меньшевизма наши революционные суды должны расстреливать, иначе они не наши суды, а Бог знает что такое" (там же, стр.25). Да, говорит Ленин, нэп вынужденное и временное отступление, только передышка, не политическая стратегия, а экономическая тактика. И Ленин, цитируя одного из своих единомышленников, объяснил в чем истинная цель его "перестройки": "Мало буржуазию побеждать, надо ее заставить на нас работать"… вот замечательные слова… Управлять хозяйством мы сможем тогда, если коммунисты сумеют построить это хозяйство чужими руками" (там же, стр.31).

Отразилась ли экономическая "перестройка" Ленина в политической структуре системы, расширились ли рамки диктатуры в сторону гласности и свободы совести, словом, отказался ли режим от физического и духовного террора как метода управления государством и обществом? Ясные ответы, данные Лениным, нынешние перестройщики цитируют неохотно, а террористическая практика Ленина периода нэпа вообще замалчивается, зато постоянно подчеркивается "гуманистический социализм" Ленина этого периода, от которого Сталин якобы отошел. Это глубокое заблуждение или намеренная дезинформация. Приведу здесь наиболее яркие примеры, хорошо известные историкам. В этой связи приходится обращаться к Хрущеву, которому принадлежит приоритет противопоставления "гуманиста" Ленина террористу Сталину. В своем докладе о "Культе личности" на XX съезде Хрущев старается доказать, что Ленин уже в конце Гражданской войны решил отказаться от террора и дал указания главе ВЧК Дзержинскому, чтобы Чека отказался от практики массового террора. Хрущев говорил: "Ленин учил, что применение революционной силы обусловливается сопротивлением эксплуататорских классов; причем это относится к той эпохе, когда существовали эксплуататорские классы и обладали силой. Но как только политическое положение страны улучшилось, когда в январе 1920 года Красная армия взяла Ростов и таким образом одержала победу над Деникиным, Ленин дал указание Дзержинскому прекратить массовый террор и отменить смертную казнь". Хрущев ссылается на выступление Ленина на сессии В ДИК от 2-го февраля 1920 г. Действительно, в этом выступлении Ленин мотивирует, почему был введен "Красный террор" и почему теперь Советская власть якобы решила отказаться от него. Вот выдержка из этого выступления Ленина в изложении Хрущева: "Террор был нам навязан Антантой, когда мировые могущественные державы обрушились на нас… Мы не могли продержаться и двух дней, если бы не ответили… офицерам и белогвардейцам беспощадным террором. И как только мы одержали решительную победу, еще до окончания войны, тотчас после взятия Ростова, мы отказались от применения смертной казни и этим показали, что к своей собственной программе мы относимся так, как обещали" (На VIII съезде в 1919 г. была принята новая программа с обещанием восстановить все политические свободы и права, как только будет подавлено "сопротивление эксплуататорских классов" — А.А.).

Ну вот одержали окончательную победу над всеми врагами Советской власти, изгнали из страны интервентов Антанты, объявили вне закона и посадили в тюрьмы даже тех левых меньшевиков и эсеров, которые вместе с большевиками боролись против Деникина, Колчака и Юденича, подавили восстания крестьян и новую советскую революцию кронштадтцев, — кончился ли ужас перманентного террора? Факты опровергают утверждение Ленина:

1. Смертная казнь не была отменена, произошла только смена вывески ненавистной народу инквизиции: Чека был переименован в ОГПУ при котором была создана коллегия с чрезвычайными правами выносить, как и при Чека заочные смертные приговоры за одно лишь подозрение в контрреволюции или просто инакомыслии. Причем, сами инквизиторы до сих пор называют себя гордо чекистами, "ибо сам Ленин сказал: "Хороший коммунист — хороший чекист". (т. ХХХ).

2. Это Ленин дал приказ в разгар нэпа в 1922 г. выслать из страны только за инакомыслие большую группу русской интеллектуальной элиты, среди которой было много знаменитых на весь мир ученых.

3. Это Ленин написал членам Политбюро письмо от 19-го марта 1922 г. с требованием расправы над русским православным духовенством, которое оказалось настолько ужасным, что даже генсек Сталин не осмелился тогда выполнить требование Ленина во всем его объеме, а наследники Сталина испугались включить это письмо Ленина в ПСС Ленина (есть только глухое упоминание о нем в 45 томе ПСС Ленина, стр.666–667) или в "Ленинские сборники" или хотя бы в "Лениниану", где отмечается всякий "чох" Ленина. Поэтому это письмо нам известно только из самиздата. Приведем выдержки из него:

"Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников (в городе Шуе верующие не давали властям грабить церковные ценности — А. А.)… был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности также не только этого города, а и Москвы и несколько других духовных центров" ("Вестник РСХД", № 98, 1970, стр.55–56).

4. В письме от 17-го мая 1922 г. к тогдашнему наркому юстиции Д.Курскому Ленин сформулировал основной принцип "революционного правосознания" и пресловутой "советской законности" в статье 58 Уголовного Кодекса, пользуясь которой Сталин уничтожал "врагов народа".

Ленин писал:

"Тов. Курский. В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа уголовного кодекса. Основная мысль, надеюсь, ясна: открыто выставить принципиальное и политически правдивое положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость. Суд должен не устранять террор, — обещать это было бы самообманом и обманом, — а объяснить и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас" (Ленин, т. ХХУШ, стр.297).

Всякий согласится, что Сталина можно обвинить только в том, что он был слишком скрупулезен в деле выполнения "советской законности", завещанной Лениным.

В русском революционном движении есть хорошо известный его участник, близкий знакомый семьи Ульяновых, потом соратник Ленина со дня возникновения большевизма — Г.А.Соломон. Этот высокоинтеллигентный и критически мыслящий большевик оставил после себя две книги очень интересных воспоминаний, когда, порвав с Лениным, еще раз очутился в эмиграции: "Среди красных вождей” и "Ленин и его семья".

Один диалог его с Лениным поразителен в обрисовке внутреннего психологического мира Ленина, который не очень дорожил своей властью над Россией да и самой Россией, а весь был погружен в утопию мировой революции. Соломон вспоминает:

"Когда вскоре после большевистского переворота я приехал в Петербург, я беседовал с Лениным: "Скажите мне, Владимир Ильич, как старому товарищу, — сказал я, — что тут делается? Неужели это ставка на социализм, на остров "Утопия", только в колоссальном размере, — я ничего не понимаю… " — "Никакого острова "Утопия" здесь нет, — резко ответил он тоном очень властным. Дело идет о создании социалистического государства. Отныне Россия будет первым государством с осуществленным в ней социалистическим строем… А, вы пожимаете плечами! Ну, так вот, удивляйтесь еще больше! Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, — это только этап, через который мы проходим к мировой революции…" Я невольно улыбнулся. Он скосил свои узенькие маленькие глаза монгольского типа с горевшим них злым ироническим огоньком и сказал: " Вы улыбаетесь! Дескать, все это бесплодные фантазии. Я знаю все, что вы можете сказать, знаю весь арсенал тех трафаретных, избитых, якобы марксистских, а в сущности, буржуазно-меньшевистских ненужностей, от которых вы не в силах отойти даже на расстояние куриного носа… Мы забираем и заберем как можно левее!…" Улучив минуту, когда он на миг смолк, точно захлебнувшись собственными словами, я поспешил ему возразить: "Все это очень хорошо. Допустим, что вы дойдете до самого, что ни на есть, левейшего угла… Но вы забываете закон реакции, это чисто механический закон отдачи. Ведь вы откатитесь по этому закону, черт знает куда!…” ’Ή прекрасно, — воскликнул он, — прекрасно, пусть так, но в таком случае, это говорит лишь за то, что надо еще более забирать влево!.. Это вода на мою мельницу…" (Г.А.Соломон. "Ленин и его семья", Париж, стр.45–46). Эта запальчивая самоуверенность, эта бесшабашная левизна, это истинно русское шапкозакидательство "все нам нипочем", даже на Россию нам наплевать, когда в двери стучит "мировая революция" и "мировая советская социалистическая республика", — разве все это было основано на реальном анализе мировой ситуации или это было результатом больной фантазии Ленина: "Империализм — последняя стадия", "крах загнивающего капитализма"? Ведь Ленин и его большевики не только фантазировали, они ведь и глубоко верили в свой бред, который, вопреки Плеханову, победил в Октябре, а теперь целит в мировой Октябрь. Делая политический отчет ЦК — XIII съезду партии в 1924 г. претендент на престол Ленина, Зиновьев заявил:

"Было время, когда в момент Брестского мира даже Владимир Ильич считал, что вопрос о победе пролетарской революции в целом ряде передовых стран Европы есть вопрос двух-трех месяцев. Было время, когда у нас в ЦК все часами считали развитие событий в Германии и Австрии… Мы считали тогда, раз мы возьмем власть, этим самым завтра развяжем руки революциям в других странах".

Ленин стал беден своими обеими утопиями: мировая революция не состоялась и "социализм в одной стране" пошел "на выучку" "загнивающему капитализму".

Правда, как известно из документов, Ленин, прежде, чем признать банкротство обеих вожделенных утопий: "построения социализма" и развязки "мировой революции" — попытался явно на этот раз авантюристически, сделать фантастическое реальным: совершить "мировую революцию" штыками Красной Армии. Под лозунгом "германский молот и русский серп победят весь мир", Ленин двинул Красную армию во главе с Троцким, Сталиным, Смилгой, Егоровым, Тухачевским в поход против Европы с точно сформулированной военно-стратегической задачей на первом этапе: "Даешь Варшаву! Даешь Берлин!". Когда на подступах к Варшаве Пилсудский вдребезги разбил Красную Армию, поляки спасли Европу, а Ленину задали предметный урок: от мифа "мировой революции" надо отказаться если не навечно, то надолго. Более того. В мощном контрнаступлении Польская армия перешла советские границы, заняла Киев и продиктовала советской России унизительный мир: 18 марта 1921 г. был заключен Рижский мирный договор между Россией и Польшей, согласно которому Россия уступила Польше Западную Украину и Западную Белоруссию, да еще заплатила ей контрибуцию в сумме 30 миллионов золотых рублей. Последовавшая затем новая советская революция в Кронштадте против коммунистической тирании избавила Ленина и от мифа о социализме, если не надолго, то хотя бы на время.

Величие политических деятелей мерят не по их звонким лозунгам и торжественным декларациям, а по результатам их действий. Одни государственные деятели завоевывают бессмертие своими благотворными делами во имя человека и человечности, другие утверждают свое бессмертие в истории злодеяниями, но только в том случае, если эти злодеяния уникальны. По странности психологии человека имена сеятелей добра постепенно исчезают из его памяти, но имена великих злодеев остаются навсегда. В этом ряду имя Сталина бессмертно. Как оценит история основоположника античеловеческой тоталитарной системы Ленина, вопрос сложный, ибо хотя Ленин по жестокости из той же породы, что и Сталин, но Ленин не уголовник — он революционер, ослепленный утопией социализма.

Рассуждая в правовых категориях, ответственность Ленина за эпохальное несчастье России первична, Сталина вторична. Благое намерение осчастливить страну на костях ее активного политического меньшинства и духовно-интеллектуальной элиты, как это делал Ленин в России, уже само по себе преступно и не может быть оправдано никаким "социалистическим раем" для уцелевших. Однако, главную морально-политическую и уголовно-правовую ответственность Ленина перед народами бывшей Российской Империи я вижу в другом: Ленин изобрел как раз тот тоталитарный механизм государственной власти, пользуясь которым его наследники увековечили физический и духовный террор и почти на целый век выключили Россию из семьи цивилизованных и процветающих государств. Сколько на ленинских экспериментах социализма Россия потеряла материально и духовно, об этом еще не начали думать. Но вопрос, сколько она потеряла в человеческих жертвах, сейчас дискутируют и в СССР, дискутируют, исходя из расчетов демографической статистики, но не на основании собственных архивных источников, которые все еще закрыты для советских историков. Зато советским публицистам теперь разрешается пользоваться гипотетическими данными западных социологов на этот счет, молчаливо признавая тем самым, что эти данные, которые та же советская печать раньше считала клеветническими измышлениями, ближе к истине.

Обратимся к некоторым из этих данных. Видный американский советолог Роберт Гейтс считает, что Россия во время правления Ленина потеряла от террора и гражданской войны 10 миллионов человек. ("Вашингтон пост" 30.4.1989).

Человеческим потерям времен Ленина и Сталина посвящена статья Владимира Шубкина "Трудное прощание" ("Новый мир" № 4, 1989 г.). Человеческие потери России во время правления Ленина с осени 1917 по 1922 год составили по Шубкину почти 13 миллионов человек, из которых надо вычесть эмигрантов (1,5–2 миллиона человек). Автор отмечает, что по подсчетам Ю.А.Полякова общие людские потери с 1917 по 1922 годы, с учетом несостоявшихся рождений и эмиграции, составляют около 25 миллионов человек (академик С.Струмилин называл потери с 1917 по 1920 годы — 21 миллион). В годы коллективизации и голода 1932–1933 года человеческие потери составили — согласно подчетам Шубкина — 10–13 миллионов человек, что совпадает и с данными западных советологов.

Что же касается жертв сталинского террора, то Шубкин, как и сама советская цензура, допустившая книгу Роберта Конквеста к изданию в СССР, видимо согласен с тем, что в "Большом терроре" нет каких-либо преувеличений, отсюда можно думать, что Кон-квест из чрезмерной осторожности, видно преуменьшил размах и масштаб сталинского народоубийства. В этом его упрекают даже некоторые советские авторы. Ведь подсчеты жертв, которые исчислил Кон-квест, сами по себе достаточно ужасающи: между январем 1937 и декабрем 1938 года в тюрьмах и концлагерях СССР находилось около 12 миллионов человек, из них расстреляно было около одного миллиона, в лагерях умерло еще около двух миллионов. Лагеря постоянно пополнялись, особенно во время войны и первые послевоенные годы. Стремительно росла и смертность среди лагерников, доходя до 20 %, что привело к гибели в лагерях с конца 1938 по 1950 гг. до 12 миллионов человек. Шубкин берет под сомнение данные Хрущева, что СССР потерял в войне только 20 миллионов человек убитыми (для сравнения — Россия потеряла убитыми в Первую мировую войну 775 тысяч человек). Автор склоняется к цифре 37 миллионов, которую вывел американский советолог Стефан Розефилд.

Все эти расчеты, конечно, приблизительные. Всю правду о жертвах как ленинского, так и сталинского террора страна узнает, когда будут открыты секретные фонды архивов КГБ, армии и самого аппарата ЦК КПСС. Вероятно, содержимое этих архивов настолько чудовищно и передача их гласности окажется настолько убийственной для всей существующей тоталитарной системы, что даже "новомышленники" из Кремля на это не решаются. Однако, они достаточно разумны, чтобы понять, что без радикального разрыва с прошлым им из нынешней беды не выйти. Этого разрыва они несомненно хотят, но как его совершить? Лучшим способом для этого было бы не критика отдельных ошибок Ленина в период его социализма, не разоблачение "деформации" этого "ленинского социализма" Сталиным, а открытие секретных архивов с их деяниями и отдать их на суд народа. Поскольку больна не только сама система, но тяжко больно и созданное ею общество, то "новомышленники", видимо, решили, что подобный образ их действия явился бы смертельным ядом для всей политической системы, созданной Октябрем, чего, конечно партия не хочет. Видимо Кремль решил, что этот же яд, преподнесенный в разумных дозах, будет, как в медицине, действовать исцеляюще и на систему и на общество. Отсюда каждая разоблачительная публикация из архивов взвешивается на аптекарских весах Политбюро. Отсюда же и дозированная гласность.

На мой взгляд, нельзя подводить советское государство под один тип тоталитарных государств, таких как Германия Гитлера, Италия Муссолини, Испания Франко. Эти государства были полутоталитарными или просто авторитарно-диктаторскими с ограниченной сферой действия. Тоталитарным во всем объеме и во всех сферах жизни было созданное Лениным и усовершенственное Сталиным коммунистическое государство, беспримерное в истории тиранических систем и уникальное по своей правовой природе и социальным функциям. Надо быть политическим несмышленышем или заведомым лицемером, чтобы отрицать, что СССР — это последовательно партия, ее ЦК, ее Политбюро, ее вождь. Мы, конечно, не знаем, что будет дальше, но мы знаем, что было до сих пор: партия — владелец государства, партия — владелец экономики, культуры, труда. Отсюда партия единственный работодатель и распределитель доходов народного хозяйства, пропорционально тому месту, которое работник занимает в административно-социальной иерархии режима и общества. Можно быть безнадежным идиотом, но распоряжаться миллионами, и денег и людей, если уж ты попал в партийную номенклатуру. Ко всему этому партаппарат — верховный судья и генеральный прокурор наукам, мыслям, идеям, этике, эстетике, воображению, чувствам, вкусам, не имея даже элементарных знаний в области гуманитарных наук, ибо на две трети партаппарат был создан из специалистов не способных делать карьеру в области своей специальности. И это партия сама же присвоила себе функции и права полицейского надзирателя над великим государством, когда записала в "Конституцию СССР", что "руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является КПСС". Пока существуют КПСС и КГБ, страной правила и будет править тоталитарная партократия. Да, партия создала существующую политическую и социально-экономическую систему, партия ею правит уже восьмое десятилетие, партией или от имени партии совершены все чудовищные преступления системы. Такую партию надо не перестраивать или обновлять, что собираются делать новые лидеры Кремля, а ее надо распустить. КПСС — это родное дитя Сталина, ответственное за все злодеяния своего "отца и учителя". Не надо над ней учинять и расправу сталинского класса (в ней много и честных людей). Надо дать ей возможность мирно исчезнуть, объявив законом свободу создания новых политических партий в рамках подлинно демократической конституции.

Распустить надо и КГБ как террористическую и античеловеческую организацию, хотя бы за те преступления, которые он совершал в период Андропова — Чебрикова, создав на его месте нормальную разведку, подчиненную органам юстиции и подконтрольную парламенту, как в любом демократическом государстве на Западе. Государство, в котором существует такое учреждение как КГБ, не имеет права называть себя правовым государством. Верно, что ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ лишь исполнители воли ленинско-сталинской партии, но исполнители чудовищные по своим палаческим функциям. Верно также, что та же самая партия прежде чем сделать чекистов нерассуждающими палачами миллионов людей, сначала намеренно обесчеловечивала самих чекистов. Есть очень интересный документ на этот счет, который впервые опубликован совсем недавно. Это письмо коммунистов-сотрудников туркестанского ВЧК на имя ЦК РКП(б) в марте 1921 года. Вот на что они жалуются, обращаясь к руководству Ленина: "Как это ни печально, но мы должны сознаться, что коммунист, попадая в карательный орган, перестает быть человеком, а превращается в автомат, который приводится в действие механически. Даже механически мыслит, так как у него отнимают право не только свободно говорить, но свободно индивидуально мыслить. Он не может свободно сказать свои взгляды, излить свои нужды, так как за все грозят расстрелом…" (журнал "Коммунист", № 14, сентябрь, 1989).

Только после этих двух акций — роспуска КПСС и КГБ — можно считать оправданными надежды на демократизацию страны и на ее возвращение в семью цивилизованных наций.

Глава XV. ЛЕНИН ЛИКВИДИРОВАЛ ДУМАЮЩУЮ ПАРТИЮ, А СТАЛИН УСКОРИЛ СМЕРТЬ ЛЕНИНА

После того, как Ленин уничтожил сначала демократические, а потом и все социалистические партии — партию эсеров, партию левых эсеров и партию меньшевиков, он приступил к ликвидации большевистской партии, как думающей партии, когда ввел в партии "осадное положение" на X съезде. Ленин не успел довести свой план до конца, но зато в этом преуспел Сталин. Сейчас в СССР дискутируется вопрос: почему Сталин мог еще при Ленине захватить такую необъятную власть? Что помогло ему стать единоличным диктатором после Ленина? Мой ответ прост: 1) технический аппарат ЦК, 2) набальзамированный труп Ленина, 3) практический синтез уголовщины и политики.

Советская партийно-государственная машина до последнего своего винтика была создана Лениным, но как водитель и эксплуататор этой беспрецендентной террористической машины, Сталин вполне превзошел своего учителя. Идею Ленина "Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию" Сталин положил в основу своей программы установления единоличной диктатуры: "Дайте мне организацию партаппаратчиков, и я переверну советскую Россию", — мог бы он сказать, но он сформулировал свою идею иначе: "Кадры решают все!" Исполнительно-технический аппарат ЦК Сталин создал еще за год до того, как сам стал его главой. Будучи председателем Оргбюро ЦК, занимавшегося назначением и снятием высших кадров партии и государства, Сталин изгнал из Секретариата сторонников Троцкого. Ответственным секретарем ЦК Сталин назначил своего ставленника, соратника по дореволюционной "Правде" Молотова, а его старшим помощником — начальника своей канцелярии в Наркомате Национальностей — Товстуха. То, что успели сделать ставленники Сталина с аппаратом ЦК еще в период активной работы Ленина и за год до назначения Сталина генсеком, показал XI съезд партии (март-апрель 1922 г.). Ногин, делавший доклад от имени центральной Ревизионной Комиссии, заявил, что между партией и ее ЦК образовалось некое "средостение". "Это — партийная бюрократия, партийные чиновники. Они, эти неизвестные в партии люди, фактически руководят важнейшими делами партии, вплоть до назначения и снятия высших кадров" ("Одиннадцатый Съезд РКП(б). Стеногр. Отчет", Москва, 1961, стр.61). Выступивший по докладу Ногина Стуков заявил, что Оргбюро и есть главное бюрократическое средостение между ЦК и партией" (там же, стр.99). Явление это стало столь очевидным, а критическое отношение партии к нему настолько кричащим, что русский марксо-вед Рязанов (к которому Ленин часто обращался за фактическими справками о тех или иных высказываниях Маркса и Энгельса) на XI съезде сказал прямо в лицо Ленину: "Наш ЦК — совершенно особое учреждение. Говорят, что английский парламент все может, он не может только превратить мужчину в женщину. Наш ЦК куда сильнее: он уже не одного очень революционного мужчину превратил в бабу, и число таких баб невероятно размножается" (там же, стр.79).

Поскольку на том же съезде Сталин был избран генсеком (согласно официальной "Истории КПСС" по предложению Ленина, а по Троцкому — против воли Ленина), процесс бюрократизации партии и абсолютизации власти аппарата ЦК продолжал идти с возрастающей интенсивностью. Конечная цель этого процесса — очистка партии от партийных "еретиков” в лице разных оппозиций внутри партии и ее ЦК — для создания такой партии, которая политически и идеологически состояла как бы из одного куска. Был найден и метод для достижения этой цели — периодические чистки партии от инакомыслящих. Нашел этот метод не Сталин, а Ленин.

В первом решении о чистке партии 1921 года, опять-таки за год до "генсекства" Сталина, а именно в "Письме ЦК ко всем парторганизациям о проведении чистки партии" от 27 июля 1921 года говорилось:

"Мы производим не просто очередную перерегистрацию, а именно генеральную чистку. Строго систематически и обдуманно мы приложим все меры к тому, чтобы в наших рядах не осталось ни одного сомнительного коммуниста… Необходимо внимательно, звено за звеном, пересмотреть каждую ячейку, каждого товарища, нисколько не останавливаясь перед тем, что данный товарищ занимает самый высокий пост… Необходимо, чтобы наша партия, более чем когда бы то ни было, была вылита из одного куска" ("КПСС в резолюциях", т.11, 1970 г., стр.274–277).

В результате этой первой, ленинской "генеральной чистки" из партии было исключено 24,8 % общего числа членов. Сталин в дальнейшем этим методом будет пользоваться более щедро, с той только разницей, что исключенных из партии он будет "исключать" и из жизни. Однако, универсальной отмычкой в руках Сталина, помогшей ему преодолеть все препятствия на путях сначала ко всевластию аппарата ЦК над партией, а потом — единовластию самого Сталина над аппаратом ЦК, послужило решение X съезда партии "О единстве партии", принятое по предложению лично Ленина, без его предварительного обсуждения в самом ЦК и совершенно неожиданно для съезда.

Это решение поручало ЦК: 1) уничтожить всякую фракционность и образование групп внутри партии, думающих иначе, нежели думает сам ЦК, 2) ЦК были даны полномочия "применять меры в случае нарушения дисциплины, вплоть до исключения из партии" — даже членов и кандидатов в члены ЦК, избранных съездом партии ("X съезд РКП(б). Стеногр. отчет", 1963, стр.571–576). Тем самым Ленин вводил в партии перманентное "осадное положение", поставив партаппарат над партией. Вечный фракционер Ленин запрещает другим создать фракции и группы в партии, думающие иначе, чем ее ЦК.

Эту резолюцию Ленина Шляпников (руководитель ЦК в России накануне и во время Февральской революции, а на X съезде лидер "Рабочей оппозиции"), на съезде оценил так: "Владимир Ильич всем прочел лекцию о том, каким образом не может быть достигнуто единство. Ничего более демагогического и клеветнического, чем эта резолюция, я не видел и не слышал в своей жизни за 20 лет пребывания в партии" (там же, стр.530–533). Максимовский (член партии с 1903 г.), выступая содокладчиком на X съезде, отметил, что вся власть "строится на принципе бюрократической централизации… Бюрократической системе нужен не сознательный коммунист, а послушный исполнитель, нужен чиновник, который слушает приказы сверху" (там же, стр.243–253).

Еще накануне этого съезда Коллонтай выпустила брошюрку "Рабочая оппозиция", в которой говорилось: "Былой тип идейного работника у нас исчез, появились управляющие и управляемые, стоящие одни — наверху, другие — внизу". Очевидцы рассказывали, что когда на съезде Коллонтай подошла к Ленину, тот отказался подать ей руку. "Такой даме я руки не подаю", — будто бы сказал Ленин и демонстративно отвернулся. А между тем, на пути Ленина к власти она была его верной подручной.

99 % делегатов X съезда партии, голосовавших за резолюцию Ленина, были впоследствии, при Сталине, исключены из партии, руководствуясь этой резолюцией, а потом и расстреляны. Интересно, что Сталин не присутствовал на этом поименном историческом голосовании, как он не присутствовал и на историческом заседании ЦК 24 октября 1917 г., на котором решили начать восстание. Один из делегатов X съезда, голосуя за резолюцию, продемонстрировал прямо-таки пророческий дар. Им был Карл Радек, который сказал: "Когда я слышал, как товарищи говорили о новом праве, которое дается ЦК и ЦКК в известный момент решать вопрос об исключении из ЦК и т. д. — у меня было чувство, что будто здесь устанавливается правило, которое неизвестно еще против кого может повернуться… Голосуя за эту резолюцию, я чувствовал, что она может обернуться и против нас, и несмотря на это, я стою за эту резолюцию" (там же, стр.553–554). Да, Карл Радек оказался провидцем. Каждый раз, когда Сталин убирал с пути своего восхождения к трону единоличного диктатора очередную группу конкурентов, он их объявлял "антипартийной фракцией" и, ссылаясь на эту резолюцию, написанную рукой Ленина, исключал их из партии ("Левая оппозиция" Троцкого, "Новая оппозиция" Зиновьева и Каменева, "Правая оппозиция" Бухарина). С тех пор нет более чудовищного жупела в партии, как понятие "фракция". Да, Сталин еще не был генсеком, но запомним, что он был больше, чем генсеком: единственный из членов Политбюро, он был и членом Оргбюро, где председательствовал. Ленин знал, что делал, рекомендуя Сталина на должность председателя Оргбюро: этот уж не даст спуска никому — ни идейным фанатикам "внутрипартийной демократии”, ни "закомиссарившимся" рабочим лидерам, как любил выражаться Ленин по адресу лидеров "Рабочей оппозиции". Однако, встав одновременно и во главе аппарата ЦК в качестве генсека, Сталин начал, как это было в его стиле, перевыполнять план Ленина по чистке партии: началась неизвестная доселе практика назначения секретарей губкомов и обкомов; за ними потянулась подбираемая ими государственная бюрократия. Местные организации подняли вой: "Долой назначенцев!", "Долой партийную олигархию!". Думающие люди в партии еще в 1920 г. предупреждали, что партаппаратный режим приведет к перерождению партии. Лидер группы "Демократического централизма" ("децисты") Сапронов на IX съезде партии (1920 г.) назвал "маленькой кучкой партолигархии" как раз ЦК, на что член Политбюро Украины Яковлев (будущий наркомзем) ответил, что Сапронов хочет заменить существующую олигархию другой олигархией — "только головой ниже… Мы предпочитаем гениальную олигархию — посредственной олигархии" (IX съезд РКП(б), "Протоколы", 1960, стр.57). На том же IX съезде Ленин объявил свой собственный пресловутый "демократический централизм" — "допотопным и устарелым", а тех, кто его все еще проповедовал ("децистов") — "идиотами" (там же, стр.124).

Ленин хотел любой ценой и при всех условиях — "единоначалия" вместо "коллегий". Лидер "децистов" Осинский сказал, что видит в постановке вопроса Лениным весьма опасную тенденцию: "Диктатуру пролетариата мы превратим в единоличную власть диктатора" (там же, стр.176). Он даже назвал трех лиц в качестве кандидатов в потенциальные диктаторы: Ленина, Троцкого и Сталина. Это было в 1920 году. В "Правде" даже появилась статья, в которой имелись выдержки из работы Гольцмана — одного из сторонников Ленина: "Коллегия плоха потому, что не дает размаха гениальной личности". На это один из группы "децистов" ответил: Мы защищаем не всякую коллегию, — например, мы предлагаем распустить такую коллегию как Оргбюро!

На все эти обвинения Ленин ответил тезисом, который, мы уже приводили — "Волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим" (Ленин, т. ХХУ, стр.119, изд. 3-є).

На XI съезде партии в апреле 1922 г. Ленин совершает самую роковую во всей своей политической карьере ошибку, которая, по всей вероятности, ускорила его смерть: он назначает или соглашается с выдвижением Сталина генсеком. И вот тогда только Сталин начал проводить в жизнь через Оргбюро программу Ленина о "единоначалии", но с острием, направленным против самого Ленина (только тогда Ленин забеспокоился о том, не лезет ли сам Сталин в этого диктатора, о котором пророчил Осинский), тем более, что активизация Сталина совпала с обострением болезни Ленина.

Болеть Ленин начал с конца 1921 г., а 25 мая 1922 г. у него случился первый удар, в результате которого произошел частичный паралич правой руки и правой ноги, а также расстройство речи. С этой даты, 25 мая 1922 г., начинаются интриги и скрытая борьба за наследство еще не умершего Ленина. В Политбюро (члены: Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сталин, Рыков, Томский, кандидаты: Бухарин, Молотов, Калинин) образовалась негласная "тройка" (Сталин, Зиновьев, Каменев), чтобы предупредить приход к власти Троцкого — на словах, а на самом деле каждый из них метил в наследники Ленина. Формальным главой "тройки" был Зиновьев; на деле "тройка" была сталинским изобретением, а Зиновьев и Каменев стали просто пешками на сталинской шахматной доске, хотя сами они и мнили себя ведущими фигурами.

"Тройка" добилась назначения Сталина связным между больным Лениным и ЦК. Только он один имел доступ к больному Ленину. Пока Ленин в Горках под Москвой боролся со смертью, Сталин, пользуясь поддержкой Зиновьева и Каменева, удивительно ловко боролся за укрепление своих личных позиций. По своей инициативе и вопреки предупреждению Ленина, в сентябре 1922 г. Сталин проводит через Оргбюро свой проект "автономизации" национальных республик, то есть вступления УССР, БССР и ЗСФСР в состав РСФСР на началах автономии. В октябре 1922 г. Сталин проводит, опять-таки вопреки Ленину, решение пленума ЦК о частичной отмене монополии внешней торговли. В этих условиях Ленин обращается к Троцкому с предложением заключить блок против Сталина. Вначале предложение Ленина носит общий характер: он предлагает Троцкому стать его заместителем, чтобы провести радикальную личную перегруппировку и начать борьбу с бюрократизмом в государственном аппарате, но когда Троцкий сказал, что дело не столько в госаппарате, сколько в партаппарате, Ленин ответил: "Вы, значит, предлагаете открыть борьбу не только против государственного бюрократизма, но и против Оргбюро ЦК". Троцкий замечает, что "Оргбюро ЦК означало самое средоточие сталинского аппарата. — "Пожалуй, выходит так". "Ну что ж, — продолжал Ленин, явно довольный тем, что мы назвали существо вопроса, — я вам предлагаю блок: против бюрократизма вообще, против Оргбюро в частности” (Троцкий, Моя жизнь, Берлин, 1930, стр.216–217).

Если два признанных вождя Октябрьского переворота, один — глава партии и государства, другой — вождь Красной Армии, были вынуждены заключить блок против одного Сталина, значит Сталин превратился в силу, равную им обоим вместе взятым. Троцкий замечает, что они с Лениным решили создать комиссию, куда бы вошли они оба с тем, чтобы комиссия стала "рычагом разрушения сталинской фракции" (там же).

Ленин попросил Троцкого выступить на Пленуме от его имени против обоих названных выше решений (об "автономизации" и о частичной отмене внешней монополии торговли). 15 декабря 1922 г. Ленин сообщил Сталину об этом своем решении. Но Троцкий, выступающий по мандату Ленина, был для Сталина страшнее, чем сам Ленин, ибо такой Троцкий выглядел бы в глазах партии законным преемником Ленина. Поэтому Сталин поспешил взять обратно решение о монополии, а насчет "автономизации" решил дать бой.

Ленин в своем письме в ЦК о плане Сталина насчет автономизации писал, что это "вопрос архиважный. Сталин немного имеет стремление торопиться". В ответ Сталин обвинил Ленина… в "национал-либерализме". Весь "национал-либерализм" Ленина сводился к тому, что он предлагал вместо включения национальных республик в состав РСФСР, "создать одно общее союзное государство — СССР". Ленин был великодержавным централистом не меньше Сталина, но как политический стратег он умел быть эластичным — создать внешнюю форму "независимости" республик и их квазифедерацию с тем, чтобы вернее осуществлять централизацию. Однако, Сталин долго не сдавался. В партийную литературу попали примечательные записки, которыми обменялись на заседании Политбюро ЦК Каменев и Сталин по этому вопросу. Каменев пишет Сталину: "Ильич объявляет войну в защиту независимости" (республик). Сталин отвечает: "Я думаю, что мы должны быть твердыми с Лениным" (ІІПоспелов, В.ИЛенин, Биография, 2-е издание, 1963, стр.611).

К предыдущим прибавился еще один подвох Сталина. Воспользовавшись болезнью Ленина, Сталин произвел в Грузии переворот, направленный против соратников и единомышленников Ленина по национальному вопросу, а ставленник Сталина в Закавказье Орджоникидзе на грузинской партконференции даже ударил по лицу одного из критиков Сталина. Грузинская партийная организация обратилась с жалобой к Ленину. Сталин вынужден был послать в Грузию комиссию для проверки жалобы. Комиссия состояла из двух сталинских сторонников — Каменева и Дзержинского. Не будучи уверен в добросовестности комиссии, Ленин решил сам проверить "грузинское дело". Через свою секретаршу он затребовал от Сталина материалы "грузинского дела". Секретарша Ленина получила от Сталина ответ: "Материалы без Политбюро он дать не может" (Ленин, ПСС, т.45, стр.476–477).

В дальнейшем драма жизни Ленина как бы превратилась в драму самой его партии — "быть или не быть": быть этой партии суверенным и живым политическим организмом или оказаться лишь орудием в руках Сталина в его стремлении к единовластию. Но она могла быть и драмой политической жизни самого Сталина, ибо Ленин открыто заявил своему окружению, что "готовит бомбу” против Сталина на открывающемся в начале года XII съезде партии. Единственное условие, чтобы донести эту бомбу до зала заседаний съезда — это его, Ленина, выздоровление к этому времени.

Опытный конспиратор в политике и мастер лавирования, Ленин вдруг допускает психологическую ошибку, изменяя собственному тактическому принципу: нельзя сообщать противнику наперед, что ты собираешься сделать с ним завтра. Он делится своими планами против Сталина не только со своими секретарями, но и с другими членами Политбюро — Каменевым и Зиновьевым (о которых он точно знал, что они в заговоре со Сталиным, в "тройке”), с Троцким, которого Ленин усердно вербовал в союзники против Сталина, но который за дымовой завесой собственной риторики никогда не мог постичь истинной натуры Сталина.

Но это все ничто по сравнению с той роковой ошибкой, которую человек может совершить только один раз в жизни, ибо цена этой ошибки — собственная жизнь. После XX съезда партии об этой роковой ошибке Ленина узнал весь мир: свои планы политической ликвидации Сталина Ленин сообщил письменно самому Сталину 24 декабря 1922 г.

1) Письмо XII съезду, известное как "Завещание" Ленина. В нем сказано: "Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью" (Ленин, ПСС, т.45, стр.345–346).

2) Записки "К вопросу о национальностях или об "автономизации". 30–31 декабря 1922 г. в этих записках Ленин подводит политические итоги интриг Сталина по национальному вопросу, защищая позицию грузинских большевиков, которых Сталин объявил "уклонистами” и "социал-националами". Ленин добавляет, что Сталин сам "является настоящим и истинным не только "социал-националом", но и "грубым великорусским держимордой", "политически ответственными за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию следует сделать, конечно, Сталина и Дзержинского" (там же, стр.361). В начале записок Ленин замечает: "Известно, обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения" (стр.358).

3) Добавление 4 января 1923 г. к Письму XII съезду: "Сталин слишком груб… Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека…", который, по Ленину, должен отличаться от Сталина тем, что "более терпим, более лоялен, более вежлив… Это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение" (там же, стр.346).

4) 5 марта 1923 г. "т. Сталину. Строго секретно. Лично. Копия тт. Каменеву и Зиновьеву. — Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее… Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения. С уважением, Ленин" (Ленин, ПСС, т.54, стр.329–330).

Словом, Ленин сказал Сталину, как Тарас Бульба своему сыну Андрею: "Я тебя политически породил, я тебя политически и убью". И — ошибся, ибо имел дело с "сыном", способным на организацию "отцеубийства", с учеником, стократ превосходящим учите-ля в искусстве и технике организации политических убийств. На письмо с угрозой порвать отношения ответа от Сталина Ленин не получил, ибо сие зависело не от Ленина, а от Сталина. После всех этих столкновений в феврале 1923 г. Сталин попросил Политбюро, будучи уверен, что последует отказ, освободить его от функций связного между ЦК и Лениным. Политбюро отклонило просьбу Сталина.

Таким образом, и дальше только один Сталин имел доступ к Ленину и был ответственен за соблюдение больным режима лечения. Что же касается "Письма XII съезду" и статьи об "автономизации", предназначенной Лениным для публикации в "Правде", то Сталин и "тройка" в целом решили утаить "Письмо" от XII съезда и отказать в публикации статьи. В этой статье Ленин, предвидя рост центробежных сил в СССР, требовал "вернуться на следующем съезде Советов назад, то есть оставить Союз Советских Социалистических Республик лишь в отношении военном и дипломатическом".

Когда в октябре 1927 г. Зиновьев и Каменев на Пленуме ЦК и ЦКК признались, что, вопреки воле Ленина, они скрыли от XII съезда (апрель 1923 г.) "Письмо к XII съезду", то находчивый Сталин, мало заботившийся насчет логики, если интересы генсека расходились с ее законами, просто заявил: "Было доказано и передоказано, что никто ничего не скрывает, что "Завещание" Ленина было адресовано на имя XIII (Тринадцатого) съезда" (Сталин, Сочинения, т.10, стр.173).

Ленин накануне XII съезда прямо пишет в этом "Письме": "Я очень просил бы предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе" (Ленин, ПСС, т.45, стр.343). "Этот съезд" и есть предстоящий через два с половиной месяца XII съезд, а, Сталин утверждает, что Ленин якобы пишет не "этому съезду", а еще через съезд — XIII съезду. Почему была предпринята такая грубая фальсификация?

В интересах захвата власти над партией и государством Сталин был способен не только на убийство всех соратников Ленина, как это он сделал потом, но и — самого Ленина.

Отсюда встает вопрос: помогал ли Сталин Ленину умирать? Напомним, что если европеец Ленин в известном письме Сталину лишь для красного словца угрожает "местью" за оскорбление жены, то абориген Востока Сталин — само воплощение мести. Ведь Ленин трижды оскорбил Сталина — и каждый раз оскорбление могло стать концом карьеры Сталина.

Сталин — профессиональный подпольщик-террорист, став во главе ЦК и "Правды" с марта по апрель 1917 г., как мы уже видели, направлял политику большевиков в России, подготовляя слияние большевиков с меньшевиками. 3 апреля 1917 г., Ленин прибыл из эмиграции, осудил политику Сталина, и забрал у него ЦК и "Правду". Сталин должен был униженно каяться в своих ошибках.

После июльских событий 1917 г., когда большевики провалились при своей второй попытке захвата власти, Ленин бежал в Финляндию, и во главе партии вновь оказался Сталин. Он руководил и VI съездом партии (июль-август 1917 г.). Вернувшись в Петроград, Ленин грубо оттолкнул Сталина от руля управления партией. Сталин проглотил пилюлю и, как всегда, покорно подчинился воле Ильича. После переворота Ленин дал амбициозному Сталину фиктивный пост в совершенно фиктивном наркомате малых национальностей. Сталин проглотил и эту пилюлю.

И вот теперь, когда Сталин с таким трудом и преданной службой не столько партии, сколько лично самому Ленину, добрался вновь до вершины власти, Ленин, уже в третий раз, захотел сбросить его с партийного Олимпа. Если Сталин теперь решил, что этому больше не бывать, то надо понять и его. Сталин любил изрекать: "Принципы не примиряются, а побеждают". Поскольку священным принципом всех принципов в политике является власть, Сталин решил сохранить легально завоеванную им власть генсека любой ценой, даже ценою жизни — не своей, конечно, а Ленина.

В высших партийных кругах Грузии, особенно среди друзей Ленина, объявленных Сталиным "национал-уклонистами", упорно распространялся слух, что Ленин не умер, а покончил жизнь самоубийством, приняв яд, данный ему Сталиным. Слух этот передавался в разных вариантах: то Сталин дал Ленину яд по его настойчивому требованию, чтобы избавить от адских мук, то Сталин дал яд через своего агента-врача, которого ввел в лечащую комиссию врачей, а потом уничтожил как опасного свидетеля (называли даже имя). Интересно, что не только в этих, но и во всех других вариантах слухов неизменно присутствует яд, будто Сталин так и ездил к Ленину с флакончиком яда, подобно тому, как к нему самому позже ездил Берия — по рассказам Хрущева. Все это, конечно, только слухи, которые не могут быть ни подтверждены, ни опровергнуты. Но, как говорится, "дыма без огня не бывает".

В конце сентября 1939 г. Троцкий написал статью под сенсационным заголовком: "Отравил ли Сталин Ленина?" Эта статья была опубликована в американской печати 10 августа 1940 г. Вполне вероятно, что Сталин, чтобы предупредить дальнейшие разоблачения Троцкого, предложил своему агенту при Троцком убить его, что и произошло через десять дней. Содержание этой статьи повторено и в неоконченной книге Троцкого "Сталин". Там Троцкий рассказывает, что в конце февраля 1923 г., вернувшись с очередного свидания с Лениным, Сталин доложил Политбюро, что Ленин просил дать ему яд, чтобы избавиться от невыносимых болей в случае нового удара. Троцкий допускает, что Сталин мог дать Ленину яд, добавляя, что Ленин знал, у кого просить яд. Во второй статье в октябре 1939 г. Троцкий вновь вернулся к этой теме, но уже более подробно. Троцкий пишет, что мысль о сталинском яде появилась у него уже давно, но он отгонял ее, как следствие чрезмерной мнительности, но теперь — "московские процессы, раскрывшие за спиной московского диктатора адскую кухню интриг, подлогов, фальсификаций, отравлений и убийств из-за угла, бросили зловещий свет на предшествовавшие годы.

Я стал спрашивать себя, какова была действительная роль Сталина в период болезни Ленина и не принял ли ученик каких-либо мер для ускорения смерти учителя? Для Сталина вопрос был о его собственной судьбе… Либо ему сегодня удастся стать хозяином аппарата, следовательно, партии и страны, либо он будет на всю жизнь отброшен. Цель была близка, но опасность со стороны Ленина — еще ближе… Надо было действовать безотлагательно. У него везде были сообщники… Передал ли Сталин Ленину яд или прибегнул к более прямым мерам, — этого я не знаю… Но я твердо знаю, что Сталин не мог пассивно выжидать, когда судьба его висела на волоске" у. (Троцкий, "Портреты", стр.84, 104).

Почему Сталин сообщил об этом Политбюро? Может быть, Сталин действительно дал просимый яд, чтобы избавить Ленина — от мучений, а себя — от него? -

Трудно найти в истории преступников, которые, планируя преступление, умели бы создавать себе наперед столь абсолютное алиби, как это умел делать Сталин. Можно поверить, что лично он никакого яда Ленину не дал, но Сталин откровенно предупредил Политбюро: смотрите в оба, я, конечно, Ленину яда не дам, а вот сам Ленин ищет яда, а кто ищет, тот и находит! В семье ли, среди ли друзей-посетителей (несмотря на "медицинский карантин", Ленина посещали многие, за исключением Троцкого) может найтись человек, который даст ему яд из сострадания. Если же при вскрытии тела Ленина установят отравление, Сталин скажет: "Вот видите? Что я вам говорил!" Сталин был не мелкотравчатым ловкачем и жуликом, а тем, кем его называли при жизни — корифеем. Но корифеем одной только науки — науки великих преступлений и искусства их виртуозной маскировки. К тому же Сталин жил все-таки не в эпоху Римской империи, когда его духовный предтеча Нерон, почти не скрывал, что убил собственную мать. И не в средневековье, когда тираны прибегали к ядам довольно по-дилетантски. Сталин жил в эпоху, когда яды были усовершенствованы, а их применение так скрупулезно дозировано, что человек мог умирать неделями, месяцами, а если нужно — то и годами.

Болезнь Ленина не считалась неизлечимой. Первый раз Ленин пожаловался на недомогание на XI съезде партии в апреле 1922 г. Официально приглашенные для осмотра Ленина из Германии профессора Ф.Клемперер и О.Ферстер не нашли у Ленина ничего серьезного. В их интервью в "Таймсе" от 5 апреля 1922 г. было сказано: "Ленин — человек крепкого физического сложения, большой рабочей энергии. За последнее время его работоспособность уменьшилась, и он и его друзья решили расследовать, не является ли это следствием какой-либо болезни… Мы осмотрели Ленина и нашли лишь небольшую неврастению, следствие переутомления… Никаких медицинских советов не потребовалось. Мы рекомендовали, чтобы Ленин некоторое время берегся и отдохнул" (Луис Фишер, Жизнь Ленина, Лондон, 1970, стр.867).

Ленин начал думать об отдыхе на Кавказе и даже переписывался на этот счет с кавказским партийным руководителем — Орджоникидзе. Ленин ему писал: "Нервы у меня все еще болят, и головные боли не проходят. Чтобы испробовать лечение всерьез, надо сделать отдых отдыхом" ("Ленинский сборник", т.35, стр.344–345). Все, что Ленину требовалось — это полное спокойствие. Заключением всех медицинских светил было: максимально щадить нервы Ленина. Сталин сделал все от него зависяшае, чтобы максимально вредить нервам Ленина и создать вокруг Ленина условия повышенной нервозности и умственного напряжения. У Ленина было три удара — 25 мая, 22 декабря 1922 г. и 8 марта 1923 г. Четвертый удар, 19 января 1924 г., оказался смертельным. Каждому удару предшествовало невероятное волнение Ленина в связи с очередным подвохом Сталина.

Масштаб, характер и политическая цель этих подвохов поддаются точной реконструкции на основании документов.

Никто не может упрекнуть Сталина в том, что ему физическая смерть Ленина милее, чем собственная политическая смерть; а что Ленин готовит ему такую смерть, — об этом не просто говорят, а кричат названные документы.

Сталин хочет предупредить такой ход событий — в полном согласии со своей философией уголовника, которая впоследствии стала девизом урок его империи: "Умри ты сегодня, а я — завтра!". Для этого ему вовсе не обязательно было прибегать к такому грубому методу, как отравление. Сталин хорошо знает, что существуют легальные методы для устранения нежелательных друзей, методы, которые потом станут его "второй профессией": 1) "медицинское убийство" (впоследствии этот метод даже получит у Сталина специальное название — "вредительское лечение"), 2) "психологическое убийство" — когда людей доводят до смертельного удара или до самоубийства психическими атаками. Насколько первый метод был действенным и безопасным, гарантирующим неразоблачение, рассказывал на своем процессе в 1938 г. шеф НКВД Ягода, который заявил, что он этим методом умертвил Максима Горького, его сына, своего предшественника Менжинского, члена Политбюро Куйбышева (он, конечно, умолчал о том, что действовал по поручению Сталина и что он, старый фармацевт по профессии, по поручению того же Сталина создал при НКВД даже специальную аптеку для "лечения" ядами. Заметим кстати, что комиссия Политбюро по бухаринскому процессу реабилитировала всех, кроме Ягоды). Эффективность второго метода — психических атак — Сталин как раз и доказал на Ленине, на человеке, который был исключительно благодарным объектом для них ввиду своей прямо-таки патологической чувствительности и раздражительности в делах политики вообще, текущей политики — в особенности.

Сталин довел Ленина до того, что тот хотел покончить жизнь самоубийством, но Сталину было выгоднее, чтобы Ленин кончил жизнь без эксцессов. Другим он охотно разрешал эти "эксцессы”. Именно из-за непрекращающихся психических атак Сталина покончили жизнь самоубийством члены Политбюро Томский, Орджоникидзе, члены ЦК — Гамарник, Иоффе, Лашевич, Ломинадзе, Любченко, Скрыпник. Поскольку все специалисты, да и все медицинские учебники единодушны в утверждении, что между болезнью такого рода, как у Ленина, и влиянием окружающего мира на эту болезнь существует функциональная связь, Ленину было запрещено общаться с внешним миром. Это запрещение касалось всего — чтения, переписки, телефонных разговоров, приема посетителей. Полный информационный карантин должен был освободить Ленина не только от волнения, но и от необходимости думать о политике (когда в 1923 г. в Берлине умер его старый соратник, а потом враг Мартов, то даже этот факт семья скрыла от него).

Вот этот детальный и всеохватывающий порядок психотерапии, предложенный врачами для лечения Ленина, по всей вероятности, подал Сталину идею разработать свою собственную психокриминальную науку — "психоразрушение". В эту науку, как и в "специальную аптеку" НКВД, должно было войти все, что было запрещено медициной, и все, что могло повредить психологическим комплексам больного. Поэтому "психоразрушение" Сталина было системой психологических воздействий, направленных на подрыв здоровья, а затем и гибель человека. Позже система "психоразрушения" была положена в основу подготовки больших политических процессов 30-х годов. Она никогда не применялась сама по себе, но в сочетании с двумя другими системами — "лекарствами" из аптеки Ягоды ("волеослабляющие" или "волеразрушающие" вещества, как их тогда называли) и "методами Курского” (методы физического воздействия, впервые примененные во время "Шахтинского дела” будущим заместителем Ежова — Курским и его помощником Федотовым из Северокавказского Краевого управления ГПУ). Только такая комбинация психологических и физических пыток на беспрерывных допросах приводила к желательному для следствия результату.

Ленин был, в сущности, больше года под домашним арестом (недаром у него в беседе со своей секретаршей вырвалось выражение: "Если бы я был на свободе…" Сначала оговорился, а потом повторил, смеясь: "Если бы я был на свободе…" — Ленин, ПСС, т.45, стр.477). Все три секретарши Ленина в Горках — Воло диче ва, Глезер и Фотиева оказались агентами Сталина, потому он их и оставил в живых, а верховным и легальным надзирателем был сам Сталин. Мы не знаем, давали ли помощники Сталина из его агентуры среди лечащих врачей какие-нибудь противопоказанные лекарства, но зато мы в состоянии рассказать, как Сталин впервые применил именно к Ленину свою систему "психоразрушения".

До первого удара Ленина в мае 1922 г. — это значит через неполных два месяца после назначения Сталина генсеком, — каких-либо внешних проявлений борьбы за власть между Сталиным и Лениным не замечено. Зато Сталин пользуется периодом болезни Ленина (май-октябрь), чтобы подготовить переход власти к "тройке". Троцкий сообщает, что когда 10 октября Ленин вернулся к работе, то "Ленин чуял, что в связи с его болезнью за его и за моей спиной плетутся пока что почти неуловимые нити заговора. Он готовился дать "тройке" отпор" (Троцкий, Моя жизнь, ч. И, стр.212).

Едва выздоровевший было Ленин сразу ступил на поле, сплошь заминированное "тройкой", собственно — Сталиным. При каждой новой попытке Ленина разминировать это поле, происходит очередной взрыв — вот тогда Сталин и начинает подвергать Ленина уничтожающим действиям своего метода "психоразрушения". Действия Сталина можно восстановить по ленинским документам и по событиям тех дней.

1. В начале октября 1922 г. Сталин и Орджоникидзе производят в Грузии антиленинский переворот. Ленин протестует, но — безуспешно.

2. В начале октября 1922 г. Сталин против воли Ленина проводит решение Пленума ЦК о частичной отмене монополии внешней торговли.

3. В конце ноября 1922 г. Сталин оформляет свой разгром ленинцев в Грузии через посланную туда "нейтральную" комиссию ЦК во главе с Дзержинским. Ленин резко протестует, но — безуспешно.

4. В начале декабря 1922 г. Ленин требует осудить Дзержинского за "пристрастие", а Орджоникидзе исключить из партии". Сталин отказывается. Ленин рг: зко протестует, но — безуспешно. В результате волнения у Ленина 13 декабря 1922 г. случаются два приступа болезни, а 15–16 декабря происходит резкое общее ухудшение здоровья. В ночь с 22 на 23 декабря у Ленина — второй удар. И несмотря на это или именно поэтому, Ленин хочет продиктовать секретарше "Письмо" предстоящему XII съезду партии. Сталин отказывается дать разрешение на это. Тогда Ленин предъявляет ультиматум: или ему позволят диктовать письмо, или он отказывается от лечения. Сталин уступает.

5. 24 декабря 1922 г.- 4 января 1923 г. Ленин пишет свое "Письмо съезду", в котором требует снятия Сталина. Сталин прячет это письмо "под сукно".

6. 30–31 декабря 1922 г. Ленин пишет резкую статью против Сталина, Дзержинского и Орджоникидзе в защиту грузинских "национал-уклонистов" и требует напечатать ее в "Правде". Сталин не разрешает. Ленин протестует, но — безуспешно.

7. В начале марта 1923 г. Сталин вызывает Крупскую к телефону и обкладывает ее последними словами из своего богатого лексикона ругани — за "интриги" против него. В ответ Ленин пишет 5 марта письмо Сталину о разрыве личных отношений (Крупская: "Ленин никогда бы не пошел на разрыв личных отношений, если бы не считал необходимым разгромить Сталина политически"). Письмо Ленина не производит на Сталина никакого впечатления и он не извиняется.

8. 6 марта 1923 г. Ленин пишет письмо Мдивани, Махарадзе и другим "национал-уклонистам" о том, что готовит в их поддержку записки и речи. Сталин это письмо объявляет бредом больного.

9. 8 марта 1923 г. у Ленина — третий удар, случившийся ночью. Но врачей вызывают лишь утром 9 марта. В этот самый критический момент, когда для Ленина действительно решается вопрос жизни и смерти, его подводит человек, на которого Ленин так сильно надеялся как в отношении создания "блока", так и в совместном разгроме Сталина — подводит Троцкий. В беседе с Каменевым Троцкий заявляет:

"Имейте в виду и передайте другим, что я меньше всего намерен поднять борьбу на съезде ради каких-либо организационных перестроек. Я против ликвидации Сталина, против исключения Орджоникидзе, против снятия Дзержинского… Не нужно интриг.

Нужно честное сотрудничество" (Троцкий, там же, стр.224).

"Честное сотрудничество" со Сталиным!

10. Величайший психологический удар огромной взрывчатой силы Сталин наносит Ленину 17 и 18 января 1924 г. в своих по форме антитроцкистских, а по существу антиленинских речах и в резолюции XIII партконференции от 19 января 1924 г., согласно которой, опять-таки по форме, осуждается Троцкий за якобы антиленинский "мелкобуржуазный уклон". Вот официальный комментарий Института марксизма-ленинизма при ЦК: "Январь, 19–20 (1924) — Н.К.Крупская читает Ленину резолюции XIII Конференции РКП(б), опубликованные в "Правде". Сама Крупская пишет: "Суббота и воскресенье ушли у нас на чтение резолюций. Слушал Владимир Ильич очень внимательно, задавал иногда вопросы", но "когда в субботу Владимир Ильич стал, видимо, волноваться, я сказала ему, что резолюции приняты единогласно" то есть — обманула Ленина, если его политически вообще можно было обманывать.

Твердо знающий свою цель и дело, Сталин давно отменил медицинский режим для Ленина, снял информационный карантин (кроме секретных материалов самого ЦК), разрешил визиты друзей Ленина, но строго следил за тем, чтобы Ленин не приезжал в Москву (за одну такую поездку Ленина в Кремль и на Сельхозвыставку в октябре 1923 г. Сталин пригрозил ему дисциплинарным взысканием Политбюро). Сталин принимал все меры, чтобы Ленин не встречался с Троцким. Действительно, Троцкий был единственным из членов Политбюро, которому ни разу не удалось посетить Ленина во время его болезни.

Ленин — опытный читатель своей и чужой прессы — увидел из "Правды", что то, чего он боялся, уже совершилось: Сталин фактически захватил власть над ЦК и начал ею злоупотреблять. Если 20 января Ленин только "волновался”, то 21 января в 18 часов 50 минут с ним случился последний — смертельный удар.

Выдающийся американский ученый, автор фундаментальной биографии Ленина Стефан Т.Поссони подверг специальному исследованию два аспекта возможного преступления Сталина против Ленина. Первый аспект — "медицинское убийство", и второй — "психическое убийство". Вот его выводы.

1) "Медицинское убийство". Что надо под этим понимать? Неоказание больному нужной помощи или прописывание лекарств, которые могут привести к летальному исходу, или, наконец, выдача больному таких лекарств, которые могут ускорить смерть от собственной болезни. Поссони говорит: "Ленин умер от апоплексического удара. Следовательно, медицинский убийца должен был вызвать у него этот удар". Поссони сообщает, что существуют подозрения, что Сталин мог быть этим медицинским убийцей, потому что (1) Сталин имел мотивы и причины ненавидеть Ленина; (2) Сталин имел возможность организовать "медицинское убийство" Ленина; (3) Сталин не разрешил произвести полного вскрытия тела Ленина и, манипулируя врачами, старался создать себе алиби; (4) здоровье Ленина особенно ухудшалось как раз тогда, когда такое ухудшение было нужно Сталину в политических целях. "Велика вероятность, что конец Ленина был ускорен шприцем морфия", — говорит автор.

2) "Психическое убийство". Поссони, однако, склонен думать, что Сталин, скорее всего, убил Ленина наиболее безопасным методом — психическими атаками. Поссони пишет: "Три раза у Ленина был медицинский кризис, каждый раз в результате сильнейшего психического давления, предпринимаемого умело и с определенным намерением Сталина против Ленина… Сталин старался — это надо считать доказанным — уничтожить Ленина психически. Конец Ленина был ускорен психическим воздействием на него — это тоже можно ясно доказать. Волнения, которые Сталин регулярно провоцирует у Ленина, повышают его кровяное давление и служат тем самым заменителем противопоказанных лекарств. Следовательно, Сталина можно обвинить в психическом убийстве Ленина” (St. T.Possony, Lenin, 1965, КШп, SS.484–487).

В создавшихся условиях самым лучшим Лениным для Сталина был не живой Ленин, правящий в Кремле, а мертвый Ленин в мавзолее. Мертвый учитель может стать вернейшим подручным. Так оно и получилось. Из набальзамированного трупа ненавистного учителя Сталин сделает знамя своего триумфального восшествия к единоличной диктатуре.

Ленин умирал тяжкой и медленной смертью — целых два года. Под постоянными психическими атаками Сталина повторялись мучительные припадки, сопровождавшиеся истерическим плачем (да, он плакал, ибо был все-таки человеком, а не идолом, каким его рисует советская пропаганда). Но вспоминал ли Ленин на смертном своем одре о тех сотнях тысяч, которых перемолола его безжалостная чекистская машина, и о тех миллионах жизней, которые он загубил голодом во имя и от имени "военного коммунизма"? Каялся ли он в своей бесчеловечной философии "диктатуры пролетариата", во имя которой можно убивать даже детей (убийство царских детей вместе с царем и царицей)? Вспоминал ли он о страшной правде письма, которое направил ему 7 ноября 1918 г. Патриарх Московский и всея Руси Тихон: "Кровь наших братьев, безжалостно убиенных по Твоему приказу, образует реки и вопиет к небу… Безразлично, каким бы именем Ты свои злодеяния не приукрашивал, — убийство, насилие, грабеж всегда остаются грехами, они — преступления, которые кричат о мщении. Ты обещал свободу — свобода есть великое благо, если ее правильно понимать как свободу от зла и свободу от угнетения. Ты, однако, не дал нам этой свободы. Ты использовал свою власть для преследования Твоих ближних и для уничтожения невиновных. Вот истина: Ты дал народу камни вместо хлеба (Матф. 7, 9-10) и змею вместо рыбы. Слова пророков сбылись: "Ваши ноги шагают ко злу, и они спешат, чтобы пролить неповинную кровь; ваши идеи несправедливы, ваша дорога ведет к гибели и вреду". Ибо "кто поднимет меч, тот от меча и погибнет" (Матф. 26, 52) (Обратный перевод с немецкого).

На это скорбное и пророческое послание главы русской православной Церкви, которой собственно обязаны своими истоками и русское государство и русская культура, Ленин ответил самыми дикими актами вандализма против величественных памятников русской религиозной культуры и усугублением физической расправы над русским православним духовенством. О результатах этой расправы сообщил писатель Вл.Солоухин в советской печати (журнал "Наш современник", № 12, 1988): в дореволюционной России было 360.000 священнослужителей, а в 1919 г. их осталось только 40.000 человек.

Глава XVI. МЕСТО ЛЕНИНА В ИСТОРИИ РОССИИ

О месте Ленина в истории России существует огромная литература на всех языках мира. По-настоящему понять Ленина старались историки и политологи Запада, что же касается советской литературы о Ленине, то она, составленная по образцу "жития святых", знает Ленина как бога и ничего не знает о Ленине человеке. Классическую характеристику этой литературе еще в 1930 г. дал Троцкий: "В эпигонской литературе Ленин изображается ныне приблизительно так, как суздальские иконописцы изображают святых и Христа: вместо идеального образа получается карикатура. Как ни стараются богомазы подняться над собою, но в конце концов они отражают на дощечке лишь свои собственные вкусы и вследствие этого дают свой собственный, но идеализированный портрет. Но так как авторитет эпигонского руководства поддерживается запрещением сомневаться в его непогрешимости, то Ленин в эпигонской литературе изображается не революционным стратегом, который гениально разбирался в обстановке, а механическим автоматом безошибочных решений. Слово гений в отношении Ленина было впервые сказано мной, когда другие не решались его произносить. Да, Ленин был гениален… Но Ленин не был механическим счетчиком, не делающим ошибок… Ошибки у Ленина были и очень крупные ошибки" ("Моя жизнь", ч. И, стр.194–195).

Для политических противников Ленин не гений, но его исключительность, стратегическую одаренность признают и они, подчеркивая одновременно его нигилизм в моральной философии и однобокость в политическом мышлении, помноженные на фанатическую уверенность Ленина в своей избранности как нового Мессии, призванного осчастливить все человечество. Как иследователя в области марксистской теории Ленина никто из его современников всерьез не брал. Уничтожающую характеристику по этой части ему давали не только Каутский и Плеханов, но и знаменитые русские "легальные марксисты": Туган-Барановский писал, что Ленин "как экономист, теоретик, исследователь — ничтожный" (Валентинов, стр.73). Булгаков был еще более резок: "Ленин нечестно мыслит. Ленин загородился броней ортодоксального марксизма и не желает видеть, что вне этой загородки находится множество вопросов, на которые марксизм бессилен дать ответы… Разве можно серьезно спорить с человеком, применяющим приемы гоголевского Ноздрева… От некоторых страниц "Что делать?" так и несет революционным полицейским участком" (там же, стр.74).

В своем квазиученом произведении "Материализм и эмпириокритицизм" Ленин отвечал им, а в их лице всей русской элите: "Все профессора-экономисты ничто иное, как ученые приказчики класса капиталистов, а профессора философии — приказчики теологов". Неукротимый в брани и гневе по адресу врагов, в политике Ленин превосходил всех их. Его соратник по марксизму еще с 1894 г., успевший побывать в ленинской тюрьме один из лидеров меньшевиков А.И.Потресов писал о Ленине в немецком журнале Тезелыиафт":

"Никто, как Ленин, не умел так заражать своими планами, так импонировать своей волей, так покорять своей личностью, как этот на первый взгляд такой невзрачный и грубоватый человек, не имеющий никаких данных, чтобы быть обаятельным. Ни Плеханов, ни Мартов и никто-либо другой не обладали секретом излучавшегося Лениным прямо гипнотического воздействия на людей, я бы сказал, господства над ними. Только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным, бесспорным вождем, ибо только Ленин представлял собой в России редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающей фантастическую веру в движение, в дело, с неменьшей верой в себя. Это своего рода волевая избранность Ленина производила когда-то и на меня впечатление".

Потресов как раз был тем коллегой Ленина по газете "Искра", который назвал его книгу "Что делать?", вышедшую под редакцией Б.Аксельрода, "поэзией". Ленин вовсе не родился грубияном. В своих воспоминаниях Мартов отмечает, что Ленин в молодости был удивительно скромным даже с противниками, считал Плеханова и Аксельрода своими учителями и не был убежден ни в себе, ни в той исторической роли, которую он будет играть в жизни России.

Ленин ездил в конце девяностых годов к своим марксистским кумирам в Женеву, где существовала созданная ими "Группа освобождения труда", потом в 1900 г. вместе с деятелями этой группы и со своими соратниками по петербургскому Союзу Ю.Мар-товым и А.Потресовым организовал в Мюнхене газету "Искра" и буквально через три года, на II съезде партии радикально разошелся с ними, сначала по тактике, а потом и по программе. Впервые на этом съезде, собственно говоря, и родился русский Робеспьер (Плеханов), партийный "Людовик XIV: партия — это я, Ленин" (Вера Засулич), партийный заговорщик (Мартов), даже партийный Аракчеев (Акимов). Свой разрыв с ними Ленин первоначально объяснял не политическими, а организационными причинами. Он говорил в беседе с Валентиновым:

"Плеханов — первоклассный ученый, но не способен вообще что-нибудь и кого-нибудь организовать”, "а о других — Аксельроде, Засулич, Потресове — смешно и говорить. Кто с ними имел дело, скажет: "Как вы ни садитесь, в дирижеры не годитесь!” Мартов — прекрасный журналист, но разве он может претендовать на дирижерскую палочку” (стр.167).

Естественно, что на палочку дирижера революционной России мог претендовать только он один, поэтому партия тоже он один, как это стало известно после революции даже поэтам: мМы говорим — партия, подразумеваем Ленин, мы говорим Ленин — подразумеваем партия!”

Ленин любил не всякую истину, а только свою собственную, не всякий марксизм, а только свой собственный марксизм, который он называл большевизмом, а его ученики "ленинизмом". Ленин никогда не был догматиком, более того, он часто бывал и еретиком, когда его вчерашняя теория приходила в противоречие с политической ситуацией страны на новом этапе ее развития. Это он доказал как раз в двух революциях 1917 года. Старая большевичка, которая входила в узкий круг Ленина в эмиграции, после революции работала секретарем Коминтерна, а потом вновь эмигрировала, Анжелика Балабанова писала: "Ленин был человеком, который интересовался только тем, что подтверждает не вообще теорию социализма, а теорию большевизма… Ему было абсолютно безразлично, что о нем думают и пишут… Его популярность была ему в тягость. Он не был толерантен к инакомыслящим… Он был одновременно и ортодоксом и еретиком" (Балабанова, там же, стр.12).

Все это имел в виду и Троцкий, когда к 50-летию Ленина нашел важным подчеркнуть не столько меняющуюся политическую философию Ленина, сколько его безошибочную интуицию. Троцкий писал: "Литературный и ораторский стиль Ленина страшно прост, утилитарен, аскетичен, как и весь его уклад… Ясная научная система — материалистическая диалектика — для действий исторического размаха, какой выпал на долю Ленина, — необходима, но не достаточна… Тут нужна еще интуиция: способность на лету оценивать явления… Когда Ленин, прищурив левый глаз, слушает радиотелеграмму, содержающую в себе парламентскую речь одного из империалистических вершителей судеб или о ч ерю дну ю дипломатическую ноту — сплетенье кровожадного коварства с полированным лицемерием, — он похож на крепко умного мужика, которого словами не проймешь и фразами не обманешь… Эта мужицкая сметка, только с высоким потенциалом, развернувшимся до гениальности" (Л.Троцкий. "Национальное в Ленине". К 50-летию Ленина, ("Правда", 23.4.1920).

В этом, вероятно, и секрет, что Ленин произвел глубокое впечатление не только на мир колониальных народов, знаменосцем свободы которых он себя объявил, но и на весь политический и интеллектуальный мир Запада. Известный либеральный писатель из белой эмиграции М.Алданов еще в 1919 г. писал в своей французской книге о Ленине на этот счет следующее:

"Ни один человек, включая Петра Великого, не оказал такого влияния на мою страну как Ленин. Россия дала миру много выдающихся представителей духовной жизни, как и глубоких мыслителей, но никто из них не оказал на западный мир такого влияния, хотя бы отдаленно приближающегося к влиянию этого фантаста, который, может быть, не так уж умен". Уничтожающе оценивали деяния Ленина, оставшиеся еще в живых представители из числа его русских духовных предтеч — народники и анархо-ком-мунисты. Мы помним пророчество Бакунина, что "диктатура пролетариата" Маркса неизбежно приведет к тирании люмпен-пролетариата. Соратник и единомышленник Бакунина по I Интернационалу Петр Кропоткин был свидетелем, как сбылось это пророчество Бакунина при Ленине. Вначале он приветствовал Октябрьскую революцию, ошибочно считая, что Ленин уничтожает буржуазную государственную машину, чтобы, опираясь на Советы, создать тот тип анархо-коммунизма, при котором не будет государства, как главного зла трагедии человечества. Его ожидало глубокое разочарование. Как при личной встрече с Лениным, так и письменно, он осудил ленинский террор и широко практиковавшиеся чекистами массовые расстрелы заложников. Он писал самому Ленину:

"Я не могу поверить, что в Вашем окружении нет ни одного человека, который бы не сказал Вам, что такие решения напоминают мрачную эпоху Средневековья периода Крестовых походов. Владимир Ильич, Ваши действия совершенно недостойны идеалов, которые Вы проповедуете. Какая должна быть будущность коммунизма, если уж один из его важнейших поборников топчет таким методом любое честное чувство людей…" (James Joll, Die Anarchisten, S.138, Verlag Ullstein, Frankfurt, 1969).

В другом месте он говорит:

"В настоящее время (это было во время Гражданской войны — А.А.) русская революция творит мерзости и внушает отвращение. Она разрушает всю страну. В своем безрассудном бешенстве она уничтожает людей" (там же, стр.139).

Кропоткин не дожил только пару недель до кровавой бойни, которую устроили Ленин и Троцкий над кронштадтцами. Под свежим впечатлением этой бойни соратник Кропоткина — знаменитый итальянский революционер Эррико Малатеста отметил смерть самого Ленина некрологом, который кончался словами:

"Ленин умер. Мы не можем отказать ему в том невольном восхищении, которое вызывают сильные личности, пусть они были злые и шли по ложному пути, но оставили глубокие следы в истории: Александр, Юлий Цезарь, Кромвель, Робеспьер, Наполеон. Несмотря на лучшие намерения, Ленин был тараном, который задушил русскую революцию. Мы не восхищались им при его жизни, как не в трауре сейчас. Ленин умер. Да здравствует свобода" (там же, стр.137).

О Ленине, как о человеке, имелись некоторые сведения в воспоминаниях членов его семьи и его соратников по партии и революции. Но все эти произведения при Сталине были запрещены не потому только, что их авторы оказались "врагами народа", а еще и потому, что у них Ленин не бог, а человек, хотя и великий, но со всеми человеческими чертами и слабостями. А Сталину нужен был Ленин, окруженный божественным сиянием, призванным освящать преступления партии, которая стала называться теперь "партией Ленина-Сталина". Более того, Ленину начали приписывать не только сверхъестественные качества, но и такие изречения, мысли, слова, которые он никогда не высказывал. Первой восстала против этого мистического нимба вдова Ленина — Крупская. В 1924 г. Крупская была, как и Троцкий, против того, чтобы положить забальзамированный труп Ленина, подобно египетскому фараону, в мавзолей на Красной площади вроде зрелища для любопытних или, как Сталин выражался, как место паломничества иностранных рабочих делегаций. Крупская, которая говорила в кругу близких, что "живи Володя сегодня, он оказался бы в сталинской тюрьме", выступила в том страшном 1937 г. в печати с заявлением, что Ленин был против того, чтобы после смерти большевистских революционеров превращали в "безобидные иконы". Посмотрев какой-то фильм о Ленине, Крупская сказала, что недопустимо сочинять то, чего не было в жизни Ленина, так же как недопустимо приписывать Ленину слова, которые он никогда не произносил (журнал "Красный архив", 1937 г.).

Может быть, эти высказывания Крупской имел в виду поэт Твардовский, когда осмелился после XX съезда выразить вслух запретную истину: "Великий Ленин не был богом и не учил творить богов". Если бы он эту мысль высказал при Сталине, его постигла бы участь Мандельштама. Крупская умерла вскоре после обнародования такой "крамольной философии" в 1939 году — в последнем году кровавого террора, причем умерла не болея, "внезапно", после "чаепития с друзьями". "Внезапная" смерть тоже один из методов расправы Сталина с неугодными лицами. Именно потому, что частная жизнь Ленина оказалась запретной зоной, в западной литературе родились легенды о его любовных похождениях и романах, то с Инессой Арманд, то с Александрой Коллонтай (Сталину приписывали слова, что если Крупская не перестанет "бунтовать", то он вдовой Ленина сделает Коллонтай). Все рассказы об "амурах" Ленина, вероятно, из области фантазии. Правда, для страны было бы, пожалуй, лучше, если бы политик Ленин увлекался слабым полом, музыкой, искусством, изящной словест-ностью, философией гуманистов — хотя бы в той мере, в какой увлекались многие из великих политиков. Эренбургу, который провел несколько лет среди русской эмиграции в Париже, часто встречаясь с Лениным, приписывают слова: "Стоит посмотреть на Крупскую, чтобы убедиться, как мало интересовали Ленина женщины". Одна из его знакомых рассказывала, что и среди прекрасных альпийских пейзажей Швейцарии, когда спутники Ленина восхищались величественной панорамой снежных вершин, водопадов и зеленых долин, Ленин, не обращая внимания на открывавшиеся красоты, все твердил свое: "Меньшевизм надо вырвать с корнем"! Кажется даже, что Ленин и вообще женился лишь для того, чтобы иметь помощницу. Детей иметь он никогда не хотел. Представление о любви у него тоже ортодоксально "классовое". Обратите внимание, как Ленин трактует любовь и сердечное влечение между полами. В письме к Инессе Арманд 17-го января 1915 г. Ленин с классовой точки зрения критикует присланную ему на просмотр рукопись ее брошюры "Требование свободы любви". Ленин упрекает ее, что она не делает разницы между "пролетарской" любовью и любовью "буржуазной". Ленин наставляет: "Дело не в том, что вы субъективно хотите понять под этим. Дело в объективной логике классовых отношений в делах любви". "Классовость" любви — вот до какого абсурда может договориться фанатик ослепленный собственной утопией! Но загадочна душа Ильича: после смерти Инессы он уже традиционно поручает класть цветы на ее могилку. Столь же классовое отношение у Ленина и к литературе, которая должна быть пронизана идеологией пролетарской партийности. Поэтому и Толстой его интересует, лишь как "Зеркало русской революции". Музыка Бетховена его страшит своей глубокой человечностью, ибо она объединяет, а не разъединяет людей на классы. Хорошо передана философия Ленина против общечеловеческого внеклассового искусства в воспоминаниях Горького. Горький пишет, что Ленин, послушав свою любимую Апасси-онату Бетховена, заметил: "Часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить, гладить людей по головкам (…) А сегодня гладить по головкам никак нельзя, и надо бить по головкам, бить безжалостно". Горький, который переиздал эти свои старые воспоминания в 1930 г. с большими сокращениями и необходимыми при Сталине дополнениями, кончил их так: "Ленин умер. Наследники разума и воли его живы и работают так успешно, как никто, никогда, нигде в мире не работал", — что верно, то верно: когда Горький писал эти строки, в стране была в разгаре "вторая Октябрьская революция" — ликвидация крестьянства как класса на основе сплошной коллективизации, единолично объявленной Сталиным 27-го декабря 1929 года.

Очень любопытно как определяет американский профессор Стефан Поссони место Ленина в мировой истории:

"Святой или дьявол, но Ленин был человеком выдающихся способностей и железной воли. Его мысли идеологические и догматические, но его действия, напротив, были трезвые и впечатляющие… Ленин был антиподом Цезаря Борджиа, но не Моисея, Будды, Магомета или Иисуса… Ловкость и практические знания Ленина превосходили все, что рекомендовал Макиавелли. Ко всему этому: кости Ленина были костями борца, а плоть — человека, одержимого идеей власти", но, однако, добавляет Поссони, "жизнь Ленина убедительно опровергает представление, что можно осуществить утопию без сверхчеловека. Сам Ленин увидел к концу жизни, что невозможно построить совершенное общество, о котором он сам не имел ясного представления, даже будучи человеком самым жестоким среди смертных" (Поссони, там же, стр.13).

Приведу и другой любопытный документ. Это хвалебный некролог, написанный по просьбе Кремля человеком, о котором едва ли кто-нибудь из читателей данной книги догадается. На второй же день после смерти Ленина, Кремль обратился через берлинского корреспондента "Известий" Лапинского с просьбой написать такой некролог… к Карлу Каутскому. Каутский, воспитанный на морали древних римлян, что о покойниках говорят "хорошо или ничего", был поставлен перед "задачей — головоломкой": что сказать хорошее о человеке, который объявил весь П Интернационал сборищем предателей и изменников рабочего класса, а самого Карла Каутского ренегатом пролетарской революции и революционного марксизма? Или, с другой стороны, как отказать в просьбе владыкам новой России, которые пришли к власти все-таки под тем же знаменем марксизма, под которым боролся и борется сам Каутский? В Каутском взяла верх черта, которой был начисто лишен покойник, — человечность. Каутский рассказывает, что был страшно удивлен, что Москва обратилась именно к нему, кого советская печать постоянно проклинала, как "Иуду", "предателя", "ренегата". Каутский написал, правда не без колебаний, просимое в виде письма в редакцию "Известий", в котором назвал Ленина "великим человеком", мотивируя такую оценку тем, что Ленин "ликвидировал анархию и создал свой порядок, превратив смертельно усталую Россию в единый государственный организм. Это было деяние, редкое в мировой истории". За этим последовали слова, в которых Каутский прибегает к не очень лестным для организатора "пролетарской диктатуры" историческим аналогиям. Он писал:

"Ленин был и колоссальной фигурой, какие редко встречаются в мировой истории… Среди правителей нашего времени есть только один, который может быть сравним с ним — это Бисмарк. Их цели, конечно, разные — здесь всесилие династии Гогенцоллер-нов, там пролетарская революция. Мала была цель Бисмарка, неслыханно велика цель Ленина. Однако

Ленин подобен "железному канцлеру" в упорстве, непоколебимости и мужественной силе воли. Если Бисмарк думал, что все большие проблемы времени должны быть решены кровью и железом, то также думал об этом и Ленин. Подобно Бисмарку, Ленин был мастером дипломатии, мастером искусства обманывать своих врагов, застегать их врасплох, находить у них слабые пункты, чтобы выкинуть их из седла. Как и Бисмарк, Ленин всегда был готов, если видел, что намеченная дорога не ведет к цели, вернуться назад, чтобы избрать другую дорогу, — к примеру, отход Ленина от чистого коммунизма к нэпу". Каутский кончает письмо тем, что хотя он и не согласен с методами Ленина, но все же он склонен думать, что имя Ленина останется в Пантеоне борцов пролетариата ("Kautsky gegen Lenin", S.80–86, Berlin, 1981).

Карл Каутский каялся впоследствии, что этим своим письмом он стал "невольным участником обожествления Ленина, как Далай-Ламы, что и характерно для азиатского большевизма”.

Каждый государственный муж велик по своему: одни велики национальными подвигами по объединению страны, как Бисмарк, другие — национальными потрясениями, ведущими к разъединению и гибели страны, как Ленин. Несмотря на кратковременность его личного правления и независимо от его субъективной воли, Ленин оказался историческим несчастьем для России — могильщиком февральской демократии и основоположником нового типа полицейского государства — тоталитарной партократии.

В период гласности заговорили в советской печати о массовом красном терроре как в 1918 г., так и на всем протяжении Гражданской войны и даже в начале нэпа при Ленине. В советских писаниях пока что превалирует тезис: наиболее рьяными проповедниками красного террора были соратники Ленина, а не сам Ленин, а именно: Троцкий, Зиновьев, Свердлов, Сталин, Бухарин, Дзержинский. Читателю внушают идею — на основе вырванных из контекста цитат из Ленина, что Ленин выступал против насилия и проповедовал приоритет общечеловеческих духовных ценностей перед классовыми интересами пролетариата. Вот две ленинские цитаты, которые приводит на этот счет один из идеологов Кремля ("Литературная газета" от 6-го сентября 1989 г.): 1) "С точки зрения основных идей марксизма интересы общественного развития выше интересов пролетариата" (ПСС, т.4, стр.220); 2) "В нашем идеале нет места насилию над людьми" (ПСС, т.30, стр.122). Скажите, чем Ленин не из тех толстовцев, о которых говорили, что они из-за "идеала" "непротивление злу насилием" не бьют даже вшей в собственной бороде? Невозможно выдумать более дикой клеветы на Ленина, чем эти утверждения, основанные на случайных и искажающих Ленина словах, что Ленин ставил общечеловеческие духовные ценности выше классовых, пролетарских и, главное, его идеалом в революции не было насилие. И в теории и на практике он постоянно проповедовал и применял насилие. Смешно даже доказывать эту банальную истину. Его насилие одинаково относилось, не только к тем людям, которые сопротивлялись режиму, но также и к тем, которые безмолвно покорялись ему, если они происходили из враждебных коммунизму классов и социальных групп. Все 55 томов собрания сочинений Ленина (теперь собираются издавать 70 томов!), из которых наш автор выудил искаженные цитаты, — говорят об этом. Однако, важны не слова, а дела. О насилии вопиет вся практика правления Ленина с 1917 по 1922 годы. Что же касается новой теории "перестройщиков" о "гуманисте" Ленине и террористах Троцком, Зиновьеве, Сталине, Бухарине, которых Ленину приходилось якобы сдерживать, то эту теорию опровергают сами официальные документы Ленина, обращенные к названным лицам. На второй день после убийства Володарского 21-го июня 1918 г., вопреки требованию петроградского "пролетариата” объявить массовый "Красный террор" в ответ на убийство Володарского, руководство Зиновьева вынесло постановление: удержать "пролетариат" от массового террора, пока не будет в нем необходимости. Такое решение крайне возмутило Ленина. Он писал Зиновьеву:

"Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и, что вы (не Вы лично, а питерские цекисты и пекисты) удержали! Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками… Надо поощрять энергию и массовидность террора"… (ПСС, т.50, стр.106).

После убийства германского посла Мирбаха, к которому, как мы видели, ЦК партии левых эсеров не имел никакого отношения, Ленин решил развернуть новую волну "Красного террора" против этой партии. Ленин написал находящемуся на Царицынском фронте Сталину: "Повсюду необходимо подавить этих жалких и истеричных авантюристов… Итак, будьте беспощадны против левых эсеров и извещайте чаще" ("Правда", 21.1.1936).

Сталин ответил по-сталински: "Будьте уверены, что у нас не дрогнет рука…" (Сталин, Соч., т.4, стр.118).

Один советский писатель видит трагедию России и истоки красного террора не в Ленине и его болыне-визме, а в заговоре нерусских деятелей типа Троцкого, Свердлова, Зиновьева, Сталина, Дзержинского против национальной России. Он говорит, что Троцкий был организатором массового террора даже против Красной Армии, которой он командовал. Вот его слова:

'Троцкий, будучи на посту председателя Реввоенсовета республики, казнил без суда и следствия десятки и десятки тысяч военных — это доказано сейчас многими исследованиями" (А.Иванов, "Правда", 3.9.1989).

Но автор, вероятно, не знает, что Троцкий действовал в данном случае по прямому поручению Ленина. Когда царицынская группа "либерала” Сталина обвинила Троцкого, что он прибегает к неоправданным казням командиров и комиссаров, Ленин вручил Троцкому следующее полномочие на бланке Совнаркома:

"Зная строгий характер распоряжений то в. Троцкого, я настоятельно убежден, в абсолютной правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело. В.Ульянов-Ленин" (Троцкий, "Моя жизнь", ч. П. стр.204).

Устно Ленин добавил: "Я вам выдам сколько угодно таких бланков”. Однако Троцкий и не нуждался в каких-либо бланках от Ленина, ибо, как он пишет, — "В годы войны в моих руках сосредоточивалась власть, которую практически можно назвать неограниченной” (там же, стр.203–204).

Ленин давал приказы о применении массового террора без суда и следствия не только своим прямым подчиненным, но — не всегда полагаясь на их жестокость — он через их головы обращался к местным партийным губернаторам с приказами широко применять террор к потенциальным врагам.

Идеологи "нового мышления" пускают в ход и другую теорию, связанную с нынешним заигрыванием с интеллигенцией: Ленин, якобы, требовал бережного отношения к русской интеллигенции, а его соратники, пользуясь болезнью Ленина в 1922 г., организовали погром русской интеллигенции, выслав из страны наиболее выдающихся ее представителей. Вот что пишет на этот счет идущий в авангарде гласности журнал "Огонек":

"Отсчет начала наступления на интеллигенцию следует, вероятно, вести с 1922 г., со времени, когда Ленин по болезни уже не мог активно противодействовать бюрократизации государственной и интеллектуальной жизни. Появление в "Правде" статьи "Диктатура, где твой хлыст?" (Существует предположение, что статья написана Троцким) открывает гонение на ту часть интеллигенции, которая продолжала отстаивать право на независимость мнений от господствующей идеологии. Вслед за статьей последовали и практические меры по "очищению" страны от несогласных. В августе 1922 г. из страны без суда административным решением ГПУ были высланы 160 человек" ("Огонек" № 49, декабрь 1988).

Высланы были верхи русской интеллектуальной элиты, среди которых значились ученые с мировыми именами: Новиков, Карсавин, Стратонов, Зворыкин, Буркус, Лодыженский, Прокопович, Кизеветтер, Флоровский, Мякотин, Боголепов, Питирим Сорокин, Бердяев, Франк, Лосский, Шестов, Ильин, Трубецкой, Булгаков, Степун — всех не перечислишь. Журнал мужественно напомнил об этом варварском акте против русской науки и культуры, но он ошибается, когда утверждает, что это было сделано против воли Ленина. В том-то и дело, что именно Ленин, несмотря на болезнь, подготовил и осуществил эту акцию. Гонения на ученых и писателей Ленин начал еще в разгар гражданской войны. Хорошо известно письмо Ленина Максиму Горькому от 15-го сентября 1919 г., в котором он обосновывает против Горького и Короленко "махаевщину" большевиков по отношению к русской интеллигенции в оскорбительных выражениях. Вот выдержка из него:

"Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно".

А вот и другое письмо Ленина шефу ГПУ Дзержинскому от 10-го мая 1922 г. с указанием, чтобы Дзержинский подготовил высылку за границу вышеупомянутой группы интеллектуалов. В нем говорится:

"По вопросу о высылке за границу писателей и профессоров. Надо это подготовить тщательнее. Обязать членов Политбюро уделить 2–3 часа в неделю на просмотр ряда изданий и книг. Собрать систематически сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей. Поручить все это толковому и аккуратному человеку в ГПУ… Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг, шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих вредителей изловить и излавливать постоянно и систематически высылать за границу".

"Левый коммунист", потом превратившийся в силу законов "марксистской диалектики" в "правого оппортуниста", Бухарин даже разработал в книге "Экономика переходного периода" (1920 г.) цельную марксистскую классификацию социальных групп, подлежащих ликвидации в начавшемся строительстве социализма. Они по Бухарину следующие:

"1) паразитические слои (бывшие помещики, рантье всех видов, буржуа-предприниматели, имевшие мало отношения к производственному процессу); торговые капиталисты, спекулянты, биржевики, банкиры; 2) вербовавшаяся из тех же слоев непроизводительная административная аристократия (крупные бюрократы капиталистического государства, генералы, архиереи и проч.); 3) буржуазные предприниматели-организаторы и директора (организаторы трестов и синдикатов, "деляги" промышленного мира, крупнейшие инженеры, связанные непосредственно с капиталистическим миром изобретатели и проч.); 4) квалифицированная бюрократия — штатская, военная и духовная; 5) техническая интеллигенция и интеллигенция вообще (инженеры, техники, агрономы, зоотехники, врачи профессора, адвокаты, журналисты, учительство в своем большинстве и т. д.); 6) офицерство;

7) крупное зажиточное крестьянство; 8) средняя, а отчасти и мелкая городская буржуазия; 9) духовенство, даже неквалифицированное".

Ленин высоко оценил "Экономику переходного периода” и поздравил коммунистическую Академию с этим "выдающимся трудом" ее члена.

Вот вся эта ленинская философия насилия, проповедуемая уже несколько поколений, возведенная в государственную догму, материализованная в гигантском террористическом аппарате режима, дала свои результаты: систематически убивая в человеке человеческое, она привела к одичанию нравов в советском обществе. Поразительный пример на это счет привел недавно ректор МГУ академик А.Логунов:

"Наше общество крайне нуждается в системе нравственного воспитания… Мы долгие годы искусственно пытались создать некоего идеального советского человека. А что получилось в результате? Помните передачу по Ленинградскому телевидению, когда на вопрос ведущего к аудитории: Кто мог бы принять участие в расстрелах? — большинство присутствующих подняли руки" ("Правда", 7.8.1989).

Я больше чем уверен, что даже среди потомков африканских каннибалов местное телевидение не собрало бы такое "демократическое большинство" потенциальных палачей, как их собрало телевидение столицы Октября среди потомков "дедушки Ленина".

Ледниковый период в истории ленинской России вступил в эру теплых течений. Они зримо подмывают каменные глыбы ленинизма. В Ленине начинают сомневаться. Интеллектуалы слегка прощупывают его марксистское одеяние, а народ уже более смело дергает его за фалды. Это символично. Есть и такие, которые не верят перестройщикам насчет "гуманизма" Ленина, как и самой перестройке. Один русский остряк о перестройке сказал: "Все течет, но не меняется". Как бы в опровержение его афоризма один московский журнал напечатал антиленинскую повесть Василия Гроссмана "Все течет". Остряка опровергает и митингующая Россия. Вот только два примера из официальной печати. Газета "Московские новости" напечатала репортаж дискуссии в толпе около стенда этой газеты. Сцепились два оратора. Один защищает забастовки, ссылаясь на авторитет Ленина. Другой отвечает:

"Ленин сам виноват во многих непростительных винах… Учредительное собрание разогнал, цвет русской интеллигенции вынудил податься на Запад, невежество поставил у власти, партийной бюрократии силу дал". Защитник Ленина спрашивает его: "Да вы хоть строчку у Ленина прочли?" Но оратор невозмутим: "И не собираюсь. По делам, а не по словам судить надо. Что же он, по вашему, Сталина перед своей смертью впервые увидел. Не было времени разобраться, что имеет дело с бандитом… Семьдесят лет вроде бы по Ленину жили и дожили — жрать нечего" ("МН", 3.9.1989).

Вот и второй пример, когда идеологу перестройки, защищающему Маркса и Ленина, отвечает рядовой советский интеллигент из провинции:

"Вы с пиететом цитируете Маркса… Мне как-то попалось на глаза одно место, где он рассуждает об эпизоде Парижской коммуны, когда коммунары в ответ на расстрел версальцами пленных, расстреляли несколько десятков заложников во главе с Парижским архиепископом. В принципе осуждая институт заложничества как пережиток варварства, Маркс тем не менее оправдывает коммунаров, так как их действия, мол, были лишь ответной мерой. Как это теперь прикажете называть, как не постулатом "классовой морали"? Кулаков, как теперь выяснилось, репрессировали неправильно. Значит ли это, что буржуазию репрессировали правильно? И что такое сталинский лозунг "уничтожим кулачество как класс", как не продолжение ленинского лозунга "уничтожим буржуазию как класс"? Не кажется ли Вам, что идеология классовой исключительности — то же, что и идеология расовой исключительности?… Давайте не будем обольщаться, не будем строить иллюзии насчет доброго Владимира Ильича и злого Иосифа Виссарионовича. Это все сказки для детей. Говорят, что у нас нет зон и лиц свободных от критики. Кинули Сталина, как собакам голодным кость, — нате грызите, но больше чтобы ни-ни. Вот тебе, бабушка, и весь плюрализм". (Л.Михайлов, Челябинск, газета "Книжное обозрение", 18.8.1989). Особенно острой и повсеместной стала в народе критика Октября и Ленина с приближением очередной годовщины октябрьского переворота. Вновь повторяется требование, которое ранее было выдвинуто по советскому телевидению и на съезде Советов некоторыми из народных депутатов — о вынесении саркофага с останками Ленина из Мавзолея (М.Захаров, Ю.Афанасьев). Подобное требование выдвинул и "Российский народный фронт" на митинге в столице у стадиона в Лужниках. Его резолюция была напечатана в официальном органе советских профсоюзов газете "Труд” от 26-го октября 1989 г. Там сказано: "А закончился митинг принятием трех резолюций. Зато каких! В одной выдвигались требования вынести саркофаг с останками В.И.Ленина из Мавзолея и предать земле, убрать отовсюду его портреты и бюсты. А заодно разделаться и с партией, созданной Владимиром Ильичем". Официальное празднование 72-ой годовщины Октября было бледное и без обычных фанфар. В центре внимания, конечно, находилась перестройка. Доклад на юбилейном собрании сделал новый шеф КГБ В.А.Крючков, который прошел в состав Политбюро обычным для его учреждения путем: через политический труп своего предшественника. Своему докладу он предпослал явно антиисторическое утверждение, которое ему подсунул невежественный референт. В этой связи приходится еще раз цитировать то, что Ленин говорил о режиме февральской России, против которой он совершил октябрьский переворот. Это то место в "Апрельских тезисах" Ленина, где сказано: "Россия сейчас самая свободная страна в мире из всех воюющих стран" (ПСС, т.31, стр.114). А вот, что говорит об этой России Крючков:

"В октябре семнадцатого совершилось то, чему не было прецедентов в истории. В огромной стране, отличавшейся особой тяжестью социального и политического гнета, бесправием народа, вся власть перешла в руки рабочих и крестьян. На обломках рухнувшей империи возникла Республика Советов…” ("Правда", 5.11.1989).

Чтобы оправдать октябрьский переворот, Крючков ссылается на порядки… царской империи, словно не было ни Февраля, ни февральской демократической России, да и свидетельств самого Ленина о февральской России. Крючков далее полемизирует с теми, кто утверждает, что Сталин — это последовательное продолжение программы Октября и Ленина:

"Мы слишком многое безвозвратно потеряем… если встанем на точку зрения тех, кто возлагает на Великий Октябрь историческую ответственность за сталинские преступления, кто пытается убедить нас будто сталинизм явился не отрицанием ленинизма, а его логическим развитием" (там же).

Крючков, входящий в состав руководящего ядра мозгового штаба перестройки, слишком опытный и всесторонне ориентированный политик, чтобы можно было допустить, что он сам верит тому, что он здесь говорит. "Протокол" обязывает даже серьезных людей до поры до времени играть в политические бирюльки. Однако ограничивая самих себя в "вольнодумстве", лидеры перестройки разрешают проявлять его своим подданным, чем те и воспользовались накануне и во время демонстраций 7-го ноября 1989 г. В ряде городов, включая Москву, происходили беспрецедентные в истории советского режима альтернативные демонстрации "народных фронтов" и неформальных организаций. В официально разрешенной антиоктябрьской демонстрации в Москве участвовало от десяти до пятнадцати тысяч человек. Демонстранты несли транспаранты с оригинальными и порой остроумными лозунгами. Некоторые из них цитирует публицист Александр Гинзбург: "Отменить статью 6-ую в Конституции!". "Вся власть — Советам! Фабрики — рабочим! Землю — крестьянам!". "Мы против любых форм тоталитарного режима!" "Нет — мафии и коррупции в высших эшелонах власти!" "Октябрьский переворот — трагедия России!" "Мы 72 года на пути в никуда!" "Великий Октябрь обернулся великим обманом!" "Советскому рабочему нечего терять, кроме нищеты!" "Пять лет перестройки, и вот ее плод: два шага назад и ни шагу вперед!" "Партия была, есть и будет есть!" "Вечная слава первым перестройщикам — матросам Кронштадта 1921 года!" "Горбачев, с кем ты?" И, наконец, лозунг из партийного гимна "Интернационал", который никогда так актуально не звучал в устах советских людей, как сегодня: "Вставай проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!" ("Русская мысль", 10.11.1989 г.). Россия митингует, дискутирует и властно шагает к своему второму Февралю. В авангарде идет его величество рабочий класс, который начинает предъявлять во время забастовок не только экономические, но и политические требования. Вот выдержка из интервью заместителя прокурора РСФСР, присутствовавшего на митинге шахтеров "Воркутауголь":

"… выступал… Иванов, секретарь Российского народного фронта… Марксизм устарел на 90 %, определил Иванов, ленинизм пора отвергнуть полностью… Но только один человек во время его выступления поднялся и сказал, что Иванов несет ахинею. Засвистели, захлополи…" ("Литературная газета", 15 ноября, 1989 г.)

Наступило время, когда перефразируя "основоположников", можно сказать: "Призрак бродит по России — призрак гибели коммунизма". Гибель началась с западной периферии великой империи: ее европейские сателлиты отвергают коммунизм и возвращаются к демократии, ее внутренние колонии находятся в зловещем брожении, а сама державная нация — русский народ — не хочет ни новой модели "демократического социализма", ни нового Ленина с "человеческим лицом". Единственное, чего народ хочет — это вернуть себе гражданские права и политические свободы, узурпированные у него Лениным в октябре 1917 года. Перестройка с ее дозированной гласностью и контролируемой демократизацией и задумана, во-первых, как отдушина, чтобы предупредить новую народную революцию снизу против дела Ленина и его Октября, во-вторих, как приманка привлечения для той же цели капитала, техники и технологии Запада и даже для возможности войти в "общеевропейский дом" с открытыми границами. Достигнет ли "отдушина" своей внутренней цели еще неизвестно, но во внешнем мире "приманка" уже клюнула. На Западе сейчас иные предлагают нечто вроде нового варианта "Маршалл-плана" для спасения в СССР ленинизма, переименовавшего себя в "демократический социализм". Вновь приходят на память слова Ленина перед нэпом: "Умнейшие люди буржуазии запутались и не могут не делать непоправимых глупостей. На этом буржуазия и погибнет." (т. ХХУ, стр.221).

Однако, от глупостей не застрахованы и советские вожди, так смело играющие с такими взрывчатками, как гласность и демократия. Поэтому я смею утверждать, что всемирно-историческая заслуга новомышленников из Кремля в том и заключается, что они, независимо от их субъективных намерений, выступают в роли тех знаменитых марксовых кротов из "Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта", которые роют могилу на этот раз не капитализму, а самому коммунизму. При этом поражает их виртуозная техника действия "тихой сапой": под знаменем искусно фальсифицируемого Ленина, ловкими приемами поносимого ими Сталина и во главе с ленинским стратегом макиавеллисткого суперкласса — они на словах воюют со сталинизмом, а на деле подрывают устои, на которых построено и держится их тоталитарное государство. Пожелаем им всяческих успехов на этом пути.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Абдул-Хамид —129

Аванесов — 328

Авенариус —160,161

Авксентьев — 295, 304

Азеф — 75, 150, 158, 159, 166, 199

Акимов — 53, 88, 162, 449

Аксельрод — 51, 56, 74, 104, 106, 117, 162, 163, 166, 449, 450

Алданов — 451

Александр II — 18, 25, 35, 80, 157, 174, 271

Александр III — 37, 39, 40, 174

Александра Федоровна. — 40,183

Алексеев — 180, 190, 286, 290

Алексинский — 117, 137, 151, 166, 198–200, 205

Андреев — 347

Андропов — 388

Анненский — 390

Антонов-Овсеенко — 255, 265, 335

Апфельбаум — 200

Аракчеев —169,449

Арманд — 136, 167, 228, 454, 455

Аросев — 255

Ауэр — 364

Афанасьев — 466

Бабеф — 12, 13, 24, 391

Бакунин — 10, 23, 27–32, 42, 371,451,452

Балабанова — 396, 397, 450

Базаров—161,165

Бебель — 364

Бедный — 265

Белинский —10

Белый —168

Бердяев — 26, 58, 159, 161, 389, 392, 393, 462

Берзин — 323

Берия — 388,434

Берлин — 45,46

Берман—161

Бернштейн — 61, 62, 102, 118, 202, 203, 212,214

Бетховен — 353,455

Бисмарк — 177, 457,458

Бланки — 9, 12–18, 21, 24, 93, 94

Бланк — 38, 45, 46, 47, 48, 50

Блок—150

Блюмкин — 385

Бобринский — 150, 157, 180

Богданов— 106, 161, 165, 166, 250

Богдатьев — 234

Боголепов — 462

Богомолов — 339

Богров —171,172

Бонапарт — 369,470

Бонч-Бруевич — 26, 355

Борджиа — 456

Брежнев — 345,388

Брешковский — 346

Брокдорф-Ранцау — 139, 140

Брусилов — 256

Бубнов — 166, 234, 317, 318, 321, 323

Булгаков — 159,448,462

Булыгин — 82

Буркус — 462

Бурцев —117, 183, 199

Бухарин — 91, 114, 137, 209, 280, 281, 307, 308, 315, 321, 335, 348, 358, 372, 373, 382, 391, 393, 424, 426, 459, 460, 463

Бьюкенен—125, 186

Валентинов — 19, 43, 4548, 161, 162, 448, 449

Вангенхейм — 132, 133

Варшавский — 390, 392, 393

Вейдемейер — 363

Верховский — 300, 302, 303

Веспасиан — 213

Вильгельм II —130

Витте — 78–82, 84, 88

Вишняк — 354, 356, 357, 360

Власов —115

Володарский — 265, 393, 396, 460

Володичева — 440

Вольский — 43

Вонлярский —150

Воровский — 136, 138, 195, 198, 207–210, 276

Ворошилов — 388

Гамарник — 439

Ганецкий — 126, 136–139, 194, 195, 197–201, 205210, 221, 232, 257, 276, 280, 281

Гапон — 72–78

Гарибальди — 35

Геббельс—117

Гегель — 27, 164

Гейтс — 415

Гельфанд (см. Парвус)

Гендельман — 329

Герцен — 10, 11, 19, 42, 106

Гершензон — 160

Гершуни — 159

Гинденбург — 283, 284

Гинзбург — 45–47,468

Гитлер — 358, 417

Глебов-Авилов — 335

Глезер — 49,440

Гоголь — 260

Голицын — 185, 188

Гольдберг —198

Гольденберг —106

Гольцман — 426

Гольдштейн — 396

Горбачев — 388,469

Горемыкин— 147, 148

Горький — 48, 74, 75, 77, 106, 122–125, 161, 164, 165, 167, 197, 205, 261, 262, 276, 281, 321, 329, 347, 348, 356, 438, 455, 456, 463

Гофман — 214

Год — 159, 250, 277, 304, 357

Гредескул —146

Громан — 134, 136, 137

Гроссман — 465

Грошопф — 45 Гуль — 401,403

Гумбольдт — 46

Гучков — 148, 154, 165, 167, 172, 173, 179, 180, 182, 191, 217

Дан — 104, 106, 166, 250, 251, 276, 277, 279, 299301, 303, 304, 328

Дантон — 305

Дашкевич — 255

Деникин — 286–290, 293296,400, 408, 409

Джугашвили (см. Сталин)

Дзержинский — 291, 308, 313, 317, 318, 321, 323, 391, 408, 429, 431, 441, 442, 459, 461, 463

Дмитрй (Вел. кн.) — 287

Добролюбов — 36

Долгоруков —146

Дубровинский — 106

Дубровин — 153

Дурново — 89, 108, 109, 110, 169

Дыбенко — 255, 335, 355, 356, 358, 359

Егоров — 413

Ежов — 440

Елизавета I — 49

Ермолаев — 250

Ефремов — 359

Жаба —22, 30

Жданов — 48,163

Желябов — 35

Железняков — 355, 356, 359, 360

Жид —5

Житомирский — 233

Жуков—114

Заичневский — 11, 12, 19, 20, 23

Залежская — 45

Залуцкий — 217, 219, 222

Замятин — 379

Заславский —188

Засулич — 51, 54, 103, 117, 449, 450

Захаров — 466

Зворыкин — 462

Звягин — 337

Земан — 127, 130, 132, 135, 139, 195, 203

Зиновьев — 91, 106, 114, 194, 195, 200, 201, 223, 230, 235, 239, 245, 246, 265, 269, 275, 276, 278281, 290, 292, 306–308, 312, 317–319, 321, 322, 335, 336, 379, 380, 391, 393, 395, 397, 401, 402, 406, 412, 424, 426, 427, 430–432,459-461

Зорге — 365

Зубатов — 72, 75

Зурабов — 126,137, 152

Иван Грозный — 272

Иванов —190

Игнатов — 345

Игнатьев— 150

Изгоев —160

Ильин — 200,462

Иоффе — 103, 265, 323, 439

Иохинсон (см. Тышко) — 143

Каганович — 388

Каляев — 76, 159

Калинин — 320,401,426

Каменев — 91, 106, 114, 220, 222–225, 228–230, 232–236, 239, 242, 245, 246, 251, 264, 265, 268, 269, 279, 300, 306–308, 311–313, 317–319, 321323, 328, 335, 336, 379, 380, 391, 406, 424, 426, 427,429–432, 442

Камо (см. Петросян) — 75, 76, 94, 99-101, 233

Каннегиссер — 396

Кант — 159, 160

Канторович — 188

Каплан — 396

Карамзин — 169

Карсавин — 462

Каспаров—136

Катков — 127

Каутский — 58, 62, 67, 124, 207, 212, 213, 365, 371–377, 448,457, 458

Келлер—191

Керенский — 91, 126, 140, 180, 183, 184, 187, 189, 190, 193, 200, 216218, 220, 221, 226, 239, 247, 254, 256, 257, 259, 261, 266, 268, 274, 275, 282–295, 297, 300, 303, 304, 310, 319, 323, 324, 326, 327, 337, 356–359, 382

Кескюл —131

Кибальчич — 94

Кизеветтер — 151, 462

Киров — 102, 255, 386

Кистяковский — 160

Клаузевиц—115

Клембовский — 256

Клемперер — 436

Коба (см. Сталин) — 8, 75, 76, 94, 98-101, 223, 233, 391

Козловский — 199, 200, 201, 206

Коковцев —156

Кокошкин — 284,294

Колчак — 400,409

Коллонтай — 200, 201, 228, 269, 317, 335, 423, 454

Конквест — 415

Корганов — 255

Корнилов — 191, 239, 253, 283, 284, 286–295, 297, 298, 307, 329, 335

Короленко — 463

Коссибьер — 31

Краковский — 397

Кржижановский —162

Кромвель — 453

Кропоткин — 10, 452

Крупская — 114, 119, 136, 228, 372, 442, 443, 453, 454

Крыленко — 255, 256, 269, 335

Крылов — 188

Крымов — 288, 289

Крючков — 467,468

Кугельман — 370

Кугультинов — 49

Куйбышев — 438

Кулаков — 466

Кулябко — 172

Курский — 410

Кшесинская — 262,267

Кюльман — 203, 204, 383

Лавров — 10, 11, 23, 27, 32, 33, 34

Лазарев—171

Лазимир — 256, 319

Лапинский — 457

Лассаль — 29, 364

Лауниц — 150

Лацис — 395

Лашевич — 439

Ленин — 5, 7-21, 23–54, 56–71, 74–78, 81, 82, 84, 86, 87, 89-110, 113–131, 133, 135–144, 157, 160167, 176, 180, 192–196, 199–214, 216, 219–223, 225–249, 251–283, 285287, 289–293, 295–299, 301, 303, 306–323, 326357, 360, 362, 363, 366417,419–470

Либер — 250

Либкнехт — 117, 135, 143, 364

Литвинов — 100

Лодыженский — 462

Логунов — 464

Ломинадзе — 439

Ломов —317, 323

Лопухин — 159

Лордкипанидзе — 354

Лосекий — 462

Луначарский — 106, 161, 164–167, 263–265, 267269, 329, 335

Львов — 148, 157, 169, 191, 217, 220, 246, 274, 275

Любимов — 106

Любченко — 439

Людовик XIV — 54,449

Люксембург — 118, 119, 135, 143, 371, 373, 375379

Мадзини — 375

Макаров —175

Макиавелли — 456

Маклаков—151

Максимов — 398

Максимовский — 423

Малатеста — 452

Маленков — 388

Малиновский — 75, 100, 180, 233

Мандельштам — 454

Мануйлов — 257

Мануильский — 265

Мао Цзэдун — 30, 58

Марков— 153, 154,169

Маркс — 10–14,16, 17, 20, 21, 24, 26, 27, 29, 31, 32, 36, 42, 50, 51, 56, 57, 6062, 65, 67, 94, 102, 105, 107, 109, 115, 118, 121, 161, 164, 212, 235, 238, 262, 273, 341, 344, 363367, 369–373, 375, 389, 390, 392, 393, 421, 452, 466

Мартов — 9, 51–53, 58, 59, 66, 67, 74, 84, 92, 95, 101, 104, 106, 107, 113, 123, 133, 162, 166, 194, 225, 235, 261, 268, 276, 285, 296, 328–330, 334, 346, 397, 439, 448–450

Мартынов — 166

Мархлевский —118

Мах — 161

Махарадзе — 442

Мдивани — 442

Медведев — 333

Меленевский— 131, 132

Мельгунов — 398

Менжинский — 438

Мережковский — 161, 164,244

Меринг — 143

Мехоношин — 255

Мещеряков — 360

Милюков — 82, 125, 126, 148, 156, 169, 180, 183, 194, 217, 292, 400

Милютин — 234, 321, 323, 334, 380

Мин — 149

Минц — 240

Мирбах — 204, 207, 385, 386, 460

Михаил (Вел. кн.) — 191, 217, 218

Михайловский — 10

Михайлов — 466

Михоэлс — 102

Молотов — 219, 222, 388, 421, 426

Моор — 198

Морозов — 128

Мостовенко — 255

Муромцев — 145, 146

Муссолини — 417

Мякотин — 462

Мясников — 348, 349

Мясоедов —179

Набоков —147

Наполеон — 338, 384, 453

Нахчиванский —191

Нахимсон — 255

Нечаев — 11, 12, 20–23, 26, 35, 54, 59, 94, 226

Некрасов — 257,295

Нерон — 436

Нестор — 271

Невский —245,246, 255

Ницше — 107

Николай (Вел. кн.) — 178, 191

Николай I — 10, 18, 45, 46, 80

Николай II — 27, 40, 80, 140, 174, 189, 192, 272, 346

Ногин — 106, 225, 308, 313, 321, 323, 335, 380, 421

Новиков — 462

Оболенский — 10, 89, 168

Образцов — 157

Огарев —10

Озоль— 152

Ольденбург —182

Ольминский — 235

Оппоков — 317

Орвелл — 379

Орджоникидзе — 167, 429, 437, 439,441,442

Ортодокс —163

Осинский — 425,426

Оулианофф — 37

Пален — 88

Палеолог — 186

Панкратов — 199,200

Паннекук — 371–373

Парвус — 62, 64–66, 81, 84–86, 115–124, 126–143, 187, 193–201, 206–214, 236, 257, 279–281

Павлов— 150

Перазич — 137

Переверзов — 200

Петрешенко — 401

Петросян — 99, 233

Петровский — 394, 398

Петрошенко — 402

Петрункевич — 145

Петр I — 179, 451

Пик — 143

Пилсудский — 413

Писарев —10

Платтен — 194

Плевако—154

Плеве — 347

Плеханов — 9, 10, 15, 19, 42, 51, 56–59, 62, 65–67, 74, 86, 92–94, 106–108, 113, 117, 118, 135, 161, 166, 167, 194, 207, 212, 228, 235, 260, 261, 346, 412, 448–450

Победоносцев — 37, 174

Подгорный — 345, 388

Подвойский — 245, 255, 256, 319

Покровский — 23, 106, 166, 389

Поляков — 415

Поспелов — 429

Поссони — 127, 130, 138, 444, 456

Потресов — 51, 106, 448450

Прокопович — 462

Протопопов — 185, 188, 189

Прудон — 371

Пуришкевич — 151, 153, 154, 155, 184, 185

Пурталес—112

Радек — 136, 138, 143, 195, 196, 198, 206–214, 276, 424

Радищев — 42

Раковский — 130, 137

Рапопорт — 167

Раскольников — 200, 201, 262, 267–269, 358–360

Распутин — 171–174, 179, 180, 184, 185

Рицлер — 336

Робеспьер — 12, 35, 343, 453

Родичев— 145, 146, 151

Родзянко — 181, 187, 189, 190, 216, 323

Розефилд — 416

Розенберг — 117

Розен — 176

Розмирович — 114

Рузвельт — 78

Рошаль — 200, 201, 262, 267

Рыков — 91, 234, 279, 308, 313, 321, 334, 379, 380, 391,426

Рязанов — 167, 421

Сабуров — 88

Савинков — 159

Сазонов — 112

Самарин —148

Сапронов — 425

Сахаров — 200,201

Свенсон — 199

Свердлов — 27, 41, 291, 307, 308, 313, 317, 320, 321, 323, 335, 358, 459, 461

Северянин — 177

Семашко — 167, 200, 201, 262

Семичастный — 345

Серебренников — 203

Скворцов-Степанов — 358

Скларц — 194, 195

Скобелев — 187, 216, 266, 268, 295, 359

Скрыпник — 280, 439

Смидович — 234

Смилга — 308,413

Смит — 340

Cоколов — 220

Cокольников — 317, 318

Соловьев —160

Cологуб— 177

Соломон — 210, 410, 411, 412

Солоухин — 446

Сольский — 88, 89

Сорокин — 462

Спиридович — 85, 104, 202

Спиридонов — 285, 296

Сталин — 7–9, 36, 48, 49, 62, 65, 68, 69, 75, 81, 83, 91, 94, 101, 102, 105, 111, 121, 126, 164, 165, 193, 205, 206, 209, 220, 222–225, 228, 230, 232236, 238, 240, 245, 246, 255, 265, 266, 277–282, 306–308, 311, 313, 317, 318, 321, 323, 324, 330, 331, 334–336, 341–343, 345, 348, 352, 359, 368, 372, 373, 386–389, 391393, 406–410, 413–418, 420–422, 424–445, 453, 454, 456, 459–461, 465, 466, 468, 470

Cтанкевич — 27

Старынкевич — 150

Cтасов — 245, 246

Степун — 462

Столыпин — 79, 98, 147149, 151, 153, 156–159, 165–172, 347

Стратонов — 462

Струве —71, 76, 87, 159

Струмилин — 415

Стуков — 421

Суворин — 155

Суменсон — 199, 200, 201

Суслов — 345, 388

Сухомлинов — 179

Суханов — 125, 191, 220, 216, 229, 234, 244–246, 261, 262, 266, 267, 275, 276, 281, 309, 310, 316, 317, 320, 321, 324–330, 346, 347

Сфорца — 209

Тарновский — 131

Твардовский — 454

Теодорович — 225

Тер-Петросян — 75

Терещенко — 295,302

Тихомирнов — 128

Тихон — 445

Ткачев — 9-12, 21, 23–26, 56, 59, 94, 389, 390

Товстуха — 421

Толстой — 134, 160, 244, 391, 455

Томский — 391,426, 439

Трепов — 80, 82, 169, 180, 183-185

Троцкий — 40, 41, 43, 44, 54, 65, 66, 68, 81, 82, 8486,91, 106, 113, 119–126, 129, 133, 155, 194, 200, 207, 209, 210, 214, 234236, 259, 263–266, 268, 269, 279, 289, 290, 301, 306–309, 312, 313, 315319, 321–324, 327, 329332, 334–336, 342, 343, 347, 351–353, 377–379, 382–384, 388, 391, 397399, 402–404, 406, 413, 421, 424, 426–428, 430, 434–436, 440, 442, 443, 447, 450–453, 459, 461, 462

Трояновский — 114

Трубецкой — 462

Туган-Барановский—448

Тухачевский — 398, 399, 401–403,413

Тышко — 135,143

Ульянов — 35–40, 200, 201, 205, 303, 461

Ульянова-Елизарова — 46

Урбан — 131

Урицкий — 126, 137, 207, 265, 317, 321, 323, 355, 394–397

Услар — 69

Устрялов — 406,407

Федоров — 391

Федотов — 440

Фейербах — 27

Фельштинский — 385, 386

Фердинанд Болгарский — 186

Ферстер — 436

Фихте — 27

Фишер — 437

Флаксерман-Суханова — 317

Флоро вский — 462

Фотиева — 440

Франц-Фердинанд — 111

Франк — 462

Франко — 417

Фрейд — 102

Фриш — 88

Футрелл —127

Фюрстенберг — 199-201

Хабалов —189

Хинчук —250, 329

Хомяков— 156, 167

Хрусталев-Носарь — 81, 123

Хрущев — 345, 388, 407, 408, 416, 434

Церетели — 151, 200, 205, 214, 224, 225, 245–249, 251, 252, 257, 258, 266, 268, 277, 279, 358–360

Цеткин — 135

Цезарь — 453

Циммер — 132, 137

Циммерман — 196

Чаадаев—160

Черчилль, 179

Черномазов — 233

Чернов — 71, 113, 247, 261, 266–268, 284, 285, 290, 295, 355–357, 360

Чернышевский — 9-12, 18–20, 23, 36, 37, 42

Чехов — 260

Чингисхан — 393

Чудновский — 137

Чхеидзе — 180, 183, 184, 190, 200, 216, 218, 224, 226, 227, 247, 268, 277, 279, 298

Шагинян — 43

Шарлау — 127, 130, 132, 135, 139, 195

Шаумян — 233

Шаховской — 146, 180, 257

Швейцер — 159

Швецов — 354

Шейдеман — 195, 197

Шелепин — 345, 388

Шеллинг — 27

Шестов — 462

Шефер — 127

Шидловский — 183

Шингарев — 257

Ширинский-Шихматов — 169

Шляпников — 217–219, 222, 335, 391,423

Штюрмер — 179, 180, 183, 184

Шуб — 44–48, 119, 127, 355, 394, 395

Шубкин — 415, 416

Шульгин — 142, 153, 189, 191

Энгельс — 13, 14, 21, 26, 27, 31, 32, 51, 56, 57, 60, 65, 67, 105, 161, 212, 273, 363–368, 370, 371, 373, 375, 377, 389, 390, 421

Эпикур — 164

Эренбург — 454

Эрцбергер — 198

Юденич — 400,409

Юренев — 265, 284

Юрьевский — 43

Юсупов— 185

Юшкевич— 161

Ягода — 438,439

Яковлев — 334,425

Ярославский — 307

Content

А. Авторханов
Ленин в судьбах России

К СОВЕТСКОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Глава I. ДУХОВНЫЕ ПРЕДТЕЧИ ЛЕНИНА

Глава II. ЛЕНИНСКАЯ РУСИФИКАЦИЯ МАРКСИЗМА

Глава III. ОТ "КРОВАВОГО ВОСКРЕСЕНЬЯ" К КРОВАВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Глава IV. ДУМСКАЯ РОССИЯ И СТРАТЕГИЯ ДЕНИНА

Глава V. ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИЯ, ЛЕНИН И ПАРВУС

Глава VI. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМА — ШКОЛА ДЕМОКРАТИИ И ТРИБУНА РЕВОЛЮЦИИ

Глава VII. ПАРВУС — ИНТЕНДАНТ АРМИИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Глава VIII. ЛЕНИН ПРОТИВ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКИ РОССИИ

Глава IX. ДВА ЗАГОВОРА

Глава X. КОРНИЛОВ, КЕРЕНСКИЙ, ЛЕНИН

Глава XI. ОКТЯБРЬСКИЙ ЗАГОВОР ЦК

Глава XII. ЛЕНИН ЛИКВИДИРУЕТ СВОБОДНУЮ ПЕЧАТЬ, ОРГАНИЗУЕТ ЧЕКА, РАЗГОНЯЕТ УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ И СТРОИТ СОЦИАЛИЗМ

Глава XIII. ВЛАСТЬ — ВСЁ, ИДЕИ — НИЧТО

Глава XIV. ОТ УТОПИИ СОЦИАЛИЗМА К РЕЖИМУ ТОТАЛИТАРИЗМА

Глава XV. ЛЕНИН ЛИКВИДИРОВАЛ ДУМАЮЩУЮ ПАРТИЮ, А СТАЛИН УСКОРИЛ СМЕРТЬ ЛЕНИНА

Глава XVI. МЕСТО ЛЕНИНА В ИСТОРИИ РОССИИ

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН