Олег Рой

Маскарад на семь персон

© Резепкин О., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

13 января 20… года

Фламинго вглядывался в мельтешение снежных хлопьев, и ему было грустно. Или скучно. Но уж точно – холодно. Ноги на ледяной мраморной плите совсем застыли. Вьющийся из-под крышки гигантской супницы пар тоже был совсем холодный. Вдобавок вонял мокрым железом и голубиным пометом, хотя пахнуть ему полагалось рыбой. Содержимого супницы, наверное, хватило бы на целую стаю фламинго. Ну то есть на целую стаю фламинго нормального размера. Но что толку быть втрое выше любого другого «такого же, как ты», если ты всегда один и «таких же» никогда не видел? Ты и себя-то не видел толком.

В зеркальном дверном стекле отражалась левая нога и кусочек правой. Голова и туловище не помещались в зеркале. Фламинго даже не мог посмотреть, сильно ли обгадили его плечи вездесущие голуби. Впрочем, если бы сильно, наверняка явились бы вооруженные щетками маленькие люди в синих комбинезонах – мыть. За этим следили. Синие люди со щетками вносили в неподвижную жизнь гигантского фламинго некоторое разнообразие, поэтому он даже на голубей не особенно сердился.

Куда хуже голубей оказался снег, что безостановочно сыпался на его розовые перья, отчего они казались совсем тусклыми. Им полагалось светиться ярко – чтобы издали было видно. А сквозь мутную снежную пелену кто тебя разглядит? Светись не светись, что толку?

Да и самому фламинго – и это самое досадное – ничего сквозь колышущуюся белесую завесу не было видно. Разве лишь то, что совсем рядом. Слякоть на холодном мраморе под ногами да несколько машин у обочины. Из одной доносилась музыка. Обычно фламинго ничего не имел против музыки – хоть какое-то развлечение. Но сейчас звучащая из железной коробки мелодия его почти раздражала (если бы он был способен испытывать что-то в этом роде). Мало вокруг снега, так еще и петь про него?!!

Снег идет густой-густой.

В ногу с ним, стопами теми,

В том же темпе, с ленью той

Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время?

Может быть, за годом год

Следуют, как снег идет,

Или как слова в поэме?

Снег идет, снег идет[1]…

* * *

– Громов!

Ольга прижала ко рту ладошку, с испугом осознав, что странная фигура – это действительно Громов. Она и сама не поняла, что ее напугало: ничего страшного в «фигуре» не было. Выглядел бывший однокашник скорее уж смешно. Даже жалко. В промокших ботинках, слишком светлом для зимы костюме с изрядно заляпанными брючинами и в довершение всего – в белой рубашке. Господи, разве можно белую рубашку под светлый костюм надевать? Да и костюм – где он такую древность откопал? К тому же гвоздика какая-то дурацкая из нагрудного кармана висит… Боже мой!

– Мотя! – радостно завопил Игорь. – Явился все-таки! А мы уж и не ждали! Прямо как в картине Репина. Ты что, через всю Москву пешком топал? В такую-то погодку, – Маликов зябко повел плечами, которые ладно облегал отлично пошитый оливково-серый пиджак. – Или боялся, что, если на такси потратишься, на оплату счета не хватит? Так я забашляю, разве мне для старого друга жалко? И такси для тебя оплачу, разве можно так здоровьем рисковать? У тебя же самые умные мозги из всего курса были, их беречь надо. А ты вон чего? Разве можно? Промерз небось как цуцик. А я как знал, в обратном порядке заказал, ну то есть все наоборот попросил принести, – он махнул в сторону стоявшей возле сырной тарелки бутылки. – Метрдотель чуть в обморок не упал: как можно, коньяк – не аперитив, его после обеда употребляют. Но правила ведь и существуют, чтобы их нарушать, разве нет? Вот я и настоял, как предчувствовал, честное слово! Так что давай коньячку, сразу согреешься, – радушие изливалось из Игоря не то что потоком – водопадом, в его дружелюбном сочувствии можно было утонуть. В буквальном смысле. – Или тебе водочки привычнее? – не удержался он от шпильки, впрочем, тут же прикрытой еще более широкой улыбкой: мол, я это не в упрек, я по-доброму, по-дружески, о ближнем забочусь изо всех сил. – А коньячок хороший, вполне французский, не то что разные всякие… так что давай-давай! Хоть попробуешь, что это такое. Да ты садись, что ты мнешься, как бедный родственник. Не стесняйся, все ж свои. Садись, сейчас горячее принесут…

Как бедный родственник, мысленно повторила Ольга. И она тоже – как бедная родственница. Сжалась в уголке дивана – чтоб поменьше стать, чтоб не глядели, не замечали…

8–13 января 20… года

– Элло-оу?

Это «эллоу» Алла когда-то отрабатывала сосредоточенно и целенаправленно – что-то среднее между собственным именем и «хэлло». Этакий намек на английскую отстраненность, слегка смягченный легким, с оттенком интимности, придыханием. В ее работе без доверительных отношений с клиентами – никуда. Но – в рамочках, в рамочках. Доверительные отношения одними интимными интонациями не выстроишь, в фундаменте должна быть солидность.

Телефон у нее тоже был… с подтекстом: тонкий, серебристый, как бы строгий, но определенно женский. Да, все правильно: она современная деловая женщина. Самодостаточная, уверенная в своем профессионализме и в то же время – явно и нескрываемо женщина.

Не выпуская трубки, она слегка потянулась. Из клубов белой пены появилась нога. Алла пошевелила пальчиками, полюбовалась: гладкая, розовая после горячей воды, с аккуратными золотистыми ноготками. Хороша! Ну, по крайней мере, та часть, что видна, впрочем, и остальная в общем-то не хуже. Такая же элегантная, как и протяжное «эллоу». Как и вся Алла. По сути, элегантность ведь и есть соединение женственности и деловой строгости.

И все-таки Аллочка в первую очередь – деловая. Ну кто еще станет телефон в ванную таскать? Даже два телефона: и элегантный мобильник, и тяжеловатую на его фоне переносную трубку стационарного аппарата. Собственно, этот звонок поступил как раз на «городской» номер.

– Алла, это ты? – вопросили в трубке.

– Это я, – согласилась она, улыбнувшись самым краешком губ. – Говорите, слушаю вас.

Вообще-то она, конечно, узнала голос – память на всякие такие штуки у нее была отменная – но вряд ли этот звонок окажется деловым, можно и в удовольствие поважничать. Хотя как знать, как знать. Заранее не угадаешь, из какого колодца повезет напиться. Главное – не зевать, везение, как подсказывал богатый опыт, невнимательных не любит. Тем паче что месяц-два после Нового года на рынке мертвая тишина, тут любой шанс нужно ловить.

– Ну ты даешь, Цызина! – в трубке хохотнули. – Нехорошо, нехорошо старых друзей забывать. Впрочем, ладно, типа богатым буду. Хотя вроде и без того грех жаловаться. Ну что, все еще никак? Э-эх, память девичья… Или так Новый год праздновала, что до сих пор отойти не можешь? Кстати, с прошедшим тебя. Игорь я, Маликов…

– Привет, Игорек, – мурлыкнула Алла. – И тебя с Новым годом, спасибо. Сколько лет, сколько зим… Извини, что сразу не узнала, все еще отдыхают, а у меня в голове сплошная работа вместо праздников, на части рвут, ужас! – про «сплошную работу» она, разумеется, соврала, но не докладывать же всем и каждому про «мертвый сезон». Американцы вон даже накануне банкротства стараются полное преуспевание демонстрировать, и Алла полагала, что это абсолютно правильная стратегия. Если ты всех убедишь, что у тебя все в порядке, оно и сложится. – Тебе, небось, тоже профессиональные услуги понадобились? Что у тебя? Продать, купить, дом, квартира, дача, офис? Как старому другу, так и быть, скидку сделаю.

– Да нет, расслабься, я тебе работы добавлять не стану, – в трубке фыркнули. – У меня как раз наоборот, предложение отвлечься от работы.

– Батюшки! – Алла старательно изобразила нежный серебристый смешок. – Только не говори, что надумал меня на свидание пригласить, все равно не поверю. Ты же не Карен, ты ж у нас мальчик порядочный, за каждой юбкой не бегаешь. Или… – она вставила посередине фразы хорошо продуманную паузу, – седина в голову, бес в ребро?

Игорь расхохотался:

– В некотором смысле, дорогая моя, в некотором смысле. Женщинам, конечно, о возрасте напоминать неприлично, но, подруга, сколько с диплома нашего прошло? Почти двадцать лет, без маленького хвостика. И чего бы нам – ну в смысле группе нашей, я не про весь курс, а только про нас – чего бы нам не собраться? Посидели бы в ресторанчике хорошем, порадовались друг на друга. Такой вроде как новогодний карнавал. Ну или маскарад, я всегда путал, что из них что. Можно на старый Новый год собраться. Как тебе идея?

В ответную реплику Алла вложила изрядную долю скепсиса. Не то чтобы идея ей не понравилась, но сразу одобрять? Если Игорьку приспичило, пусть поуговаривает, а если нет, то тем более. Всегда нужно оставлять пространство для маневра в духе «не больно-то и хотелось».

– Блестящая мысль! Особенно с маскарадом, – отметила она со смешком. – Детский утренник под елочкой. Ты, случайно, массовиком-затейником не подрабатываешь?

– Не, ну я ничего столь глобального не представлял. Маскарад – это чисто мысль, чтоб расслабиться слегка. Все-таки сто лет уже не виделись. Кстати, потому тебе первой звоню. Ты ж у нас запасливая, у тебя все контакты всегда были. Обзвонишь народ?

Ну вот всегда так! Вообще-то предложение нравилось ей с каждой секундой все больше и больше, так что ж теперь, впрягаться в подготовку? Но, похоже, придется.

– Игорек, ты эксплуататор! – горячо взмолилась Алла. – Кто сказал, что работы мне добавлять не станет? Сто не сто, но в последний раз чуть не десять лет назад виделись. Думаешь, у меня тут телефонная книжка сама обновляется?

– Да ладно тебе! Уж будто… Ал, ну ей-богу… – заканючила трубка.

– Ладно, ладно, не ной, – фыркнула Алла. – Маскарад – это действительно может быть весело. А то новый год наступил, а праздника как будто и вовсе не было. Ну или был черт знает как давно. Я за продолжение банкета! – Алла довольно точно воспроизвела интонацию Юрия Яковлева из бессмертной гайдаевской комедии. – Так что идею твою одобряю, и старый Новый год – подходящая дата. В общем, народ обзвоню. Всех не обещаю, но постараюсь. Кого успею найти.

Старайся, однако, не старайся, а как собирать народ, когда все, как сговорились, отказываются от городских номеров? Ну да, ну да, век сотовой связи, зачем дома стационарный телефон? Вот и выходит: звонишь одному, другому, третьему – и здрасте-пожалуйста, «номер не обслуживается». Это еще если не считать того, что чуть ли не десятеро из их группы исчезли с горизонта сразу после вручения дипломов. Ну те, кто не москвичи, разумеется. Некоторым «провинциалам» удалось в Белокаменной зацепиться, но многие и разлетелись, ищи их теперь. Да и с москвичами не лучше. Витьку-большого убили еще в конце девяностых, Илюша уж лет восемь, как на родину предков свалил, Маратик, которому Алла до сих пор чувствовала себя отчасти обязанной, где-то в Германии пособие по безработице проедает. То есть, может, и не пособие, но Алле приятнее было думать именно так.

Да и до кого удалось дозвониться, не особо горели жаждой встречи. Не все, по крайней мере. Юрик вон сперва никак не догонял, что за Алла и о какой-такой группе речь, а после буркнул, что не может «по семейным обстоятельствам». Ага, знаем мы эти обстоятельства! Еле языком ворочал, трубка, казалось, перегаром дышит. Ну надо же! А такой парень был, весельчак и душа компании – и на гитаре что хочешь мог сбацать, и анекдотами как из мешка сыпал. А какие смешные поздравлялки для всех девчонок к Восьмому марта сочинял…

Ну и ладно, таких на встрече, конечно, не нужно. Ресторан Игорек выбрал недешевый, так что и компания должна состояться соответствующая. Как там говорил классик марксизма-ленинизма? Лучше меньше, да лучше. Алла и не рассчитывала на многолюдие.

Девчонок и вовсе черта с два найдешь – вечная же история, была Иванова, стала Сидорова. Впрочем, «прекрасную» половину группы Алла и не особо старалась отыскивать. Без Кристины, ясно дело, не обойдется, так что поблистать в чисто мужской компании не выйдет, но чем меньше будет на встрече «девочек», тем лучше. Правда, Ольке Копыловой она все-таки отзвонилась – и неожиданно удачно. Юный голос на том конце провода сообщил, что мамы сейчас нет, но обещал все передать. Гм, хмыкнула Алла, кладя трубку. Олька что, фамилию не сменила? Мать-одиночка небось? Впрочем, чего еще от этой бедной, как церковная мышь, и такой же серой дурилки ожидать. Вот и ладненько, пусть будет серая мышка. Если, конечно, мышкино отродье не забудет передать приглашение. Потому что перезванивать Алла, разумеется, не станет, вот еще! Не получит Копылова приглашение – и ничего страшного, никого ее отсутствие не расстроит. А если и получит, может, еще и не захочет на него отзываться – чего хорошего чувствовать себя бедной родственницей на чужом празднике жизни? Ну а уж если и явится, тоже неплохо. Ну для нее, для Аллы. С Кристиной не посоперничаешь, она небось и теперь в красотках, невзирая на возраст и двоих детей. А вот на фоне Копыловой Алла будет выглядеть очень даже прилично.

В ресторан она приехала с расчетом чуть опоздать – так, чтобы все уже собрались. Все да не все, оказалось. Только Алла успела расцеловаться с Игорьком, Кареном, Матвеем – мальчики выглядели один другого лучше, ну и с Кристиной, разумеется, – только они поахали друг на друга «какие все молодцы!», явилась и Копылова. Годы не прибавили ей ни морщин, ни килограммов, но в то же время…

Алла мысленно хмыкнула, окидывая бывшую одногруппницу – не подругой же ее считать, еще не хватало – оценивающим взглядом. М-да.

Серенький костюмчик а-ля Шанель, но гладкий, фу, и явно ношеный – должно быть, единственный приличный костюм в гардеробе одинокой мамаши (Алла мысленно уже окончательно записала Копылову в матери-одиночки). Сапожки на среднем каблуке – кожаные, но самые простые и далеко не новые. Сама Алла, разумеется, была в туфлях, как и Кристина. А уж средний каблук уважающая себя женщина вообще носить не должна. Либо шпилька, либо уж плоская подошва. А средний… ни то ни се, никакого стиля. Ну да и бант, изображающий из себя воротник выглядывающей из-под серенького жакетика блузочки – тоже не образец элегантности. Хоть бы брошку какую-нибудь приколола, ну или булавку галстучную, а то глазу не на чем остановиться. И волосы зачесаны так, что скучнее и представить невозможно. Прямо поселковая училка. Бледная моль, серая мышь.

Впрочем, лицо, хоть и почти без косметики, вполне ухоженное, не запущенное. И руки тоже в порядке. Может, Олька в парикмахерской работает? Маникюршей, к примеру. Хотя нынче парикмахерских-то и не осталось, все в салоны красоты попереименовывались, да что толку, суть-то прежняя. Да, подумала Алла, наверное, Копылова теперь парикмахерша или что-нибудь вроде того. Потому что, как ни крути, за лицом и руками ухаживать не три копейки стоит. Что ж, на это деньги есть, а на приличный костюм – или хотя бы на блузку выходную – нету? Точно, маникюрша.

Конечно, Алла ни спрашивать, ни говорить ничего не станет. Она всегда предпочитала промолчать, скрыв от противника торжествующий блеск в глазах. Главное ведь – чувствовать себя победителем, а демонстрировать этот согревающий душу восторг проигравшему совершенно без надобности.

Алла позволила себе только одну, совсем мимолетную – но полную понимания – улыбку, брошенную в сторону снисходительно разглядывающей Копылову Кристины. Вот та своих чувств не скрывала: ни явного самодовольства, ни отдающей насмешкой жалости, ни несколько брезгливого любопытства: что это тут у нас? Ну прямо как кошка, оценивающая съедобность пойманной мыши. И взгляд, брошенный бывшей первой красавицей курса в сторону вальяжно развалившегося на диванчике Игоря, был тоже вполне кошачий. Правда, насмешками тут уже не пахло – скорее предвкушением.

За несколько дней до…

– А я, наоборот, люблю, когда зима! Мороз щиплет за щеки, все хрустит, обалдеть! – Нини подпрыгнула, дернула нависающую ветку, обрушив небольшую лавинку, еще раз подпрыгнула, отряхиваясь, расхохоталась – звонко, совсем по-детски.

Во время их совместных прогулок она каждый раз как будто превращалась в маленькую девочку – вертелась юлой, смеялась от любого пустяка, щурилась, забавно морща носик, повизгивала. Какой там предвыпускной класс – чистый детский сад!

Игорю это ужасно нравилось – он словно бы и сам, обрызганный этим безудержным детским весельем, возвращался туда, где был восторженным молодым отцом. Впрочем, восторженным отцом он так и остался.

Дочерей – целых двух, подумать только! – Игорь обожал. И ничуть не смущался, называя их «мои звездочки» или «мои жемчужинки», – хотя, казалось бы, в солидном мужчине такая сентиментальность смешна. Но Игорь не чувствовал себя смешным. Стоило сказать или хоть подумать «Лизанька и Аннинька», и где-то под горлом теплело, щекотало – нежно, сладко, томительно. От «Лизаньки и Анниньки» веяло девятнадцатым веком, дворянской усадьбой, блеском паркета в двухсветной бальной зале, садовыми аллеями, в просветах которых стремительно мелькают белые девичьи платья, и прочим аристократическим бытом. Впрочем, «Лизаньку и Анниньку» он проговаривал только мысленно – в семье «дворянские» именования так и не прижились. Лизавета превратилась в Люку – то ли от малолетне-картавой «руки», то ли само вышло, он уж и не помнил. Сейчас старшая – студентка уже, страшно подумать, как время летит, того и гляди жениха приведет – делала вид, будто гордится тем, что ее зовут, как английскую королеву (даже двух королев, не хухры-мухры!), и экспериментировала с английскими вариантами вроде Бетси и Элси. От «Анниньки» осталось умилительное «Нини»: маленькой она, отказываясь от чего-нибудь или запрещая что-нибудь воспитываемым куклам, говорила не «нет-нет», а «ни-ни-ни».

– Ты куда поступать-то собралась? – Игорь слепил рыхлый снежок, бросил в сторону дочки, не попал, сделал вид, что так и надо. – Определилась уже? Или вся в каникулярных восторгах?

– Да ну! – Дочь скорчила гримасу и фыркнула. – Никуда не пойду. Сессии эти – ужас ужасный. Тут такая красота, а фигушки, давай в учебники втыкай. Люка жаловалась вчера – у них кто-то из преподов какой-то прям ужасающий зверь, всех валит, а она ж принципиальная. Если вдруг завалю, говорит, что ж мне, на встречу не идти? А идти тоже как-то не фонтан будет…

– На какую встречу? – Игорь озадаченно покрутил головой.

– Да ну, пап! – возмущенно завопила она. – Одноклассников же! Ну то есть в школе будет общий, их где-то в феврале проводят, наша классуха нас уже подписала на украшение актового, типа преемственность и все такое. А Люка со своими договорились пораньше, после сессии, ну то есть те, кто в вузах, как раз сессию сдадут, а кто нет, те просто от новогодних праздников оклемаются.

– То есть общешкольная встреча выпускников намечается в феврале, и ваш класс участвует в подготовке, – Игорь, как обычно, «перевел» скачущую скороговорку дочери на понятный язык, – а Люкины одноклассники, выходит, два раза хотят собираться?

– Ну типа того, – Нини опять подпрыгнула, обрушив очередной сугробик.

– Типа того, типа этого, – передразнил он. – Не понимаю логики. В смысле зачем такие сложности?

– Ну пап, ну как же! – Она аж руками затрясла. – Какие сложности, ты чего? Не, можно, конечно, просто повидаться, не проблема, но как бы официально договориться и встретиться – совсем другое дело.

– Все равно не понимаю, – хмыкнул он. – В школе же и будет такой официальный вечер…

– Фу-у-у… – Дочь сморщила носик. – В школе тягомотина. Ну то есть не то чтобы тягомотина, но как-то… – Она дернула плечом, словно завершая и поясняя этим жестом недоговоренную фразу. – А они соберутся в каком-нибудь тихом ресторанчике, нарядятся почуднее, приколы всякие приготовят, ну, розыгрыши. Ужасно весело будет! Все ж скучают, разве не понятно? Не в смысле им скучно, а друг по дружке. Вот ты ведь тоже скучаешь по своим одноклассникам? Или с кем в универе учился. Скучаешь, да?

От неожиданности Игорь несколько опешил, не зная толком, что отвечать:

– Во-первых, я учился в институте, это теперь, только ткни – сплошь университеты да академии…

– Ой, да знаю я! – Она нетерпеливо мотнула головой. – Я ж про другое! Не может же быть, чтобы ты не скучал по старым друзьям. Скучаешь ведь?.. Хотя… ты вроде бы и не встречаешься ни с кем… Или?

Он пожал плечами:

– Да у меня и так вся жизнь – сплошные встречи и разговоры, зачем еще какие-то турусы на колесах разводить?

– Не, ну ты чего, правда, не понимаешь? – Нини смешно округлила глаза, как бы придя в ужас от услышанного. – Это ж… ну… не… ну я не знаю даже… Даже представить не могу, как я без своих буду… Не, мы после выпускного точно не разбежимся. Да этого просто не может быть! Наш класс силой не разорвешь! Классная наша говорит, что таких, как мы, она и не видела, чтоб так накрепко. Не, я не знаю, может, в универе по-другому, но Люка твердит – то же самое: если уж учились вместе, то это на всю жизнь!

Игорь усмехнулся:

– Жизнь вообще-то довольно длинная штука…

– Ты просто прикалываешься, да? Везде же написано, что юношеская дружба – это на всю жизнь. И я точно знаю, что мы всю жизнь дружить будем! Вот ты же со своими дружишь?.. Дружишь? – требовательно повторила Аннинька, остановившись посреди парковой дорожки.

Игорь залюбовался. Румяная – то ли от мороза, то ли от возмущения, – глаза горят… Ах, хороша дочка!

– Ну… более-менее, – соврал он.

– Во-от! – удовлетворенно протянула дочь, повернувшись, чтобы продолжать прогулку, но не умолкая. – Нельзя же старых друзей забыть, этого просто быть не может. И ты не забываешь, просто я не знаю, да? Ну да, с чего ты будешь мне про это рассказывать. А интересно было бы поглядеть… Смешно, наверное…

Дочь убежала вперед, подпрыгивая на каждом шаге, как разыгравшийся щенок, и бормоча себе под нос какую-то песенку, потом так же вприпрыжку вернулась, сунула ладошку в узорчатой перчатке под локоть его дубленки и зашагала рядом – уже чинно и без скаканья. И носик повыше задрала, и узким личиком серьезность изобразила. Получилась почти пародия: благородный отец выводит на прогулку повзрослевшую дочь.

Именно тогда в голову Игорю пришла идея, и через два дня он позвонил Алле. Что-то разбередила внутри эта смешная дочкина болтовня. А может, дело было в том, что только что отгремел Новый год, и блестки отгоревшего праздника еще посверкивали сквозь серую пелену начавшихся будней. Как отзвук чего-то неслучившегося, чего ждешь каждый Новый год, а оно все не происходит и не происходит. А может, никто и не ждет, что вот прямо в полночь все волшебным образом переменится и начнется что-то новое, лучшее. Может, просто после долгих празднований никому не хочется впрягаться в привычные лямки – и тяжко, и нудно, и натирает тут и там, и хочется вернуть прекрасное время, когда никаких лямок вовсе не было!

И про маскарад он потому и брякнул, что вспомнил «нарядятся почуднее, ужасно весело будет». Потом, правда, идея карнавала как-то потускнела, потеряла привкус удалой бесшабашности. Ну какая, право, бесшабашность в их-то возрасте? Впрочем, в магазинчик «приколов» он все-таки заглянул, попросив милую девушку с торчащими косичками – ну чистая Пеппи Длинныйчулок! – подобрать несколько масок. Новогодний марафон всеобщих безумств закончился, и обилия покупателей в магазинчике не наблюдалось, да что там, попросту безлюден был магазинчик. Так что изрядно заскучавшая продавщица обрадовалась неожиданному покупателю, как давным-давно потерянному и вдруг обретенному родственнику, и принялась с ним возиться, как будто он являлся единственным клиентом за все время существования магазинчика. Игорю даже неловко стало. Он чуть не пожалел, что зашел за этими масками. Которые, впрочем, были уже благополучно отобраны, оплачены и теперь бережно укладывались в фирменный пакет. На пакете красовался знаменитый портрет Эйнштейна с высунутым языком – нате вам!

Мельком Игорю подумалось, что зря, наверное, все на Цызину сбросил. Хотя бы Громову надо было собственноручно позвонить – все-таки не просто однокашники, а реально старые друзья, аж со школы, с самого первого класса… Впрочем, чего сейчас-то беспокоиться? До назначенного времени встречи остался один день, так что как сделано, так сделано. Да и, если подумать… какие там друзья… Если всех школьных приятелей старыми друзьями считать, дружилки не напасешься.

12 января 20… года

Сбросив супружеские цепи, Кристина, кажется, впервые в жизни почувствовала себя свободной. Муж благородно съехал в какую-то съемную дыру – впрочем, ее это не интересовало. Дети перебрались под присмотр бабушки с дедушкой – да и то сказать, практически взрослые уже, чего с ними нянчиться, с ней вон никто никогда не нянчился и ничего, жива-здорова и прекрасно себя чувствует. И сама себе хозяйка. Наконец-то! Деньги с бывшего она тянуть не собиралась, какая же это свобода.

Освежив подзабытый английский, Кристина легко пристроилась в московское представительство австрийской фармацевтической компании. Там всем было наплевать, что в голове от институтских знаний сохранилось немногое – лишь бы диплом по профилю и манеры приличные. Ну что, что, а держать себя Кристина всегда умела. Точнее, и не помнила уже, когда не умела. Диплом же, хоть и попахивал нафталином, был не просто профильный, а весьма солидный – первый мед, это вам не просто так. Добавьте к этому внешность и обаяние – вуаля, вот вам идеальный «представитель»!

В общем, финансово она от развода даже выиграла. А уж дышать так точно легче стало. Или, может, вкуснее. Вольный ветер свободы делал тело легким, а голову приятно звенящей, словно полной пузырьков от шампанского. Сама себе хозяйка!

Но, понаслаждавшись какое-то время этим самым вольным воздухом, Кристина почувствовала нечто вроде неловкости. Как будто чего-то ей не хватало. Что за чушь? У нее все есть! Все, нашептывал ледяной внутренний голос. Кроме мужа. Она удивлялась сама себе: да зачем нужен муж? Но удивлялась недолго. Кого угодно можно обманывать. А себя – не стоит. Есть женщины, прекрасно себя чувствующие сами с собой, а есть – те, кому непременно нужен муж. Не для того, чтоб кормил или там защищал, а просто – чтоб был. Быть не замужем оказалось как-то… неуютно. Воспитание ли тому причиной или это от природы заложено, но ничего не попишешь – она, Кристина, явно из «вторых».

Оставалось только подобрать какой-нибудь экземпляр поприличней, чтобы и в люди не стыдно показаться, но при этом муж не мешал. Факт замужества обозначен? И довольно. Строго говоря, неплохо отвечал всем этим условиям бывший муж Игорь. Он, конечно, не очень престижный спутник, скорее даже так себе, на нижней границе допустимого. Лучше бы какой-нибудь министр или директор банка – с личным самолетом и лондонским особняком, хотя бы небольшим. Но, с другой стороны, вряд ли директором банка можно так же легко крутить, как ее бывшим. А «чтоб не мешал» – это ведь главное. Вот и ладно. Если ничего более удобного, вроде директора банка, не подвернется, вполне можно и предыдущий брак восстановить. Никаких проблем. Развелись они довольно скоропалительно, бывший даже понять ничего не успел и, кажется, до сих пор оплакивает потерю. При всей своей неспособности что-либо оплакивать. В общем, вернуть все на свои места окажется несложно.

Для начала можно будет еще доставить себе удовольствие – поиграть на его нервах, помучить, приближая и вновь отдаляя. Тем временем вдруг что-то более подходящее подвернется. Ну а нет, так нет.

Впрочем, это все не к спеху. Стоило осознать, что для душевного спокойствия Кристине непременно нужен муж (не очень понятно, зачем, но вот так ее душа устроена, что ж поделать), это самое спокойствие моментально восстановилось. Раз нужен – значит, будет. Но с этим можно не торопиться.

А вот встретиться с институтскими приятелями, на людей посмотреть и себя показать – отличная мысль. Лишний раз почувствовать себя королевой бала – грех от такого удовольствия отказываться. Разумеется, королевой встречи окажется именно она, в том и сомнений никаких быть не может, достаточно в зеркало взглянуть. Хотя подготовиться не помешает. Впрочем, перышки чистить – это еще одно удовольствие.

Помимо всего прочего, работа в представительстве делала Кристину обладательницей VIP-карты элитного фитнес-центра. Фармкомпания поставляла сюда всевозможные косметические и оздоровительные препараты, а центр «в благодарность» за предоставленные скидки выделял для ее сотрудников некоторое количество бесплатных клубных карт.

Возможностей это давало массу: йога, пилатес, аэробика обычная и водная, танцы такие и эдакие, бассейн, разнообразные бани и четыре «тематических» тренажерных зала. Впрочем, заниматься на тренажерах или в фитнес-группах Кристине не нравилось. Она предпочитала, чтобы занимались ею. Зачем изнурять себя гантелями или, боже упаси, беговой дорожкой, если существуют массажи, обертывания и прочие приятные штучки? Лежишь себе, слушаешь музыку, а вокруг тебя вьются специалисты, чья задача – довести твое тело и лицо до совершенства. Пусть вьются, у них работа такая, им за это деньги платят. Ну да, сама Кристина не платила ни копейки, но какая разница?

Парикмахерам, визажистам и прочим маникюршам приходилось, разумеется, платить, и суммы выходили… изрядные. Но Кристина не жалела денег на «уход». Пожалеешь тут, потеряешь куда больше. Все-таки не девочка уже. Это в двадцать лет красота как бы сама по себе, без всяких дополнительных ухищрений существует. Вот есть и все тут. Не у всех, конечно, а кому повезло. Ей – повезло, природа не поскупилась, отсыпав щедрой горстью: и лицо, и фигура, и волосы – чудо и восторг. Красота, в общем. Редкостная, безукоризненная, притягательная. Но ведь и растерять полученный от природы «капитал» несложно. Как поглядишь на многих бывших милашек – фу! Точеная фигурка превратилась в «рубенсовские формы», волосики потускнели и поредели, лицо обвисло, как будто прежней юной красотке не тридцать, а все шестьдесят. Шествует этакая матрона «со следами былой красоты». А уж к сороковнику и от «следов» ни следа не остается. Бывает, впрочем, и наоборот: та, что в двадцать лет не привлекала ничем, кроме юной свежести, к тридцати пяти – сорока годам вдруг… расцветает.

Точно, точно. Кристина очень хорошо знала цену этому «вдруг». Ага, вы еще скажите – само собой! Правда, отвечая на восхищенно-завистливые охи «как тебе удается так выглядеть, как будто возраста не существует», она лишь улыбалась загадочно да плечиком пожимала, как бы в недоумении: да вроде ничего особенного и не делаю. Ну питаться стараюсь рационально, нет-нет-нет, какие диеты, просто слежу, чтобы продукты были здоровые, ну и без излишеств, конечно, гуляю регулярно, чтобы в тонусе быть, сон тоже очень важен. А так – извините, никаких секретов, никаких таинственных усилий.

Если кому-то хочется верить в «само собой», мысленно усмехалась она, то и пусть их. Без усилий ничего не бывает. И уж тем более красота. Ее и саму после вторых родов так разнесло, что вспомнить страшно. Сколько сил, нервов и, что греха таить, денег пришлось потратить на возвращение себя в приличную форму… Теперь-то она себе распускаться не позволяет. Упустишь, потом к зеркалу страшно будет подходить. Ну и чтобы блистать без скидок на возраст, усилий приходится прикладывать ого-го сколько. Или как минимум времени и денег. Зато и результат… налицо. На лицо, на фигуру, на руки, ноги, волосы… Возраст, говорите? Улыбаясь, Кристина подмигивала своему отражению. Годы? Какая чепуха! Сейчас она, зеркало не даст соврать, выглядела, несомненно, лучше, чем двадцать лет назад.

Интересно, лениво думала Кристина, пока японские рыбки, шустро мелькая в прохладной зеленоватой воде, доводили до идеального состояния кожу на ее узких ступнях, интересно, Карен свою молодую жену приведет? Вообще-то на встречи выпускников являться с супругами не принято, но, может, ему захочется юной женушкой похвастаться? Любопытно было бы поглядеть… Впрочем, пожалуй, нет. Рассмотреть новую Кавояншу она еще успеет, а терпеть рядом присутствие еще одной красавицы совсем не хочется. Конечно, она, Кристина, выглядит сногсшибательно, однако у кареновского приобретения есть, увы, неоспоримое преимущество – возраст. Может, в глаза это и не бросается, зато в подсознании все равно остается: вот этой – двадцать, а той – сорок. А мужское подсознание – штука небезопасная…

13 января 20… года

Армянские семьи многочисленны – это аксиома. Ну, по крайней мере, для Карена это было именно аксиомой. Ну да, случается, конечно, что родители, пусть они хоть сто раз приверженцы традиций, по каким-то причинам ограничиваются одним ребенком. Но при этом наверняка у них самих есть всякие братья, сестры, тетушки, дядюшки, свояки, племянницы – и так далее, и тому подобное. А еще бабушки и дедушки! В сумме, если сложить ближних и дальних родственников, получается настоящая толпа. Причем «дальние» – вовсе не дальние. Все они – родные, двоюродные, троюродные и бог знает какие еще – помнят, что они родня. Так принято. Потому что – семья.

А родне полагается поддерживать отношения – как иначе, мы же любим друг друга! И тетю Ануш, и дядю Гурама, и бабушку Зою, и маленьких племянников. И мы счастливы, собираясь за общим семейным столом. Пусть даже ни один стол не в состоянии вместить такого количества народу, можно ведь и в несколько приемов, так даже еще и лучше! Когда? Да на Новый год, разумеется, – это самый семейный праздник, каждому ясно. Даже если ради него приходится лететь с другой стороны земного шара. Поскольку народу много, а обстоятельства могут быть разные, Новый год «по-кавоянски» превращался в некий семейно-застольный марафон, начинавшийся во второй половине декабря и завершавшийся где-нибудь к старому Новому году.

Нет, Карен любил свою родню – правда-правда, особенно старшее поколение – и застолья любил, и чувствовать себя «одним из Кавоянов» ему очень нравилось.

Но утомительно, что ни говори. Обед у дяди Генриха, ужин у бабушки Гаяне, обед у тети Сусанны, ужин у… Бесконечные объятья, слезы, смех, понятные только «своим» шуточки, восторги в духе «как подросла малышка Ева» и тому подобные радости семейных встреч. Впрочем, «радости» случались разные.

Несколько лет назад одна из его двоюродных сестер – Ниночка, кажется, – родила прямо во время новогоднего обеда. Охнула вдруг, вскрикнула коротко, побелела, как устилавшая стол праздничная скатерть тети Сусанны, и начала заваливаться на своего вмиг растерявшегося мужа. Но бабушка Марина, с одного взгляда оценив ситуацию, моментально взяла ее в свои маленькие сухие ручки, деловито отдавая короткие команды – прямо как полководец на поле битвы.

Ниночку отнесли в спальню, дядя Назар, вытаскивая из потертого саквояжа перчатки, бурчал под нос «я все-таки гастрохирург, а не акушер, «Скорую» надо было еще часа три назад вызвать, когда за стол садились, а она охать стала», – и через час все уже обнимались под тост «за здоровье новорожденного».

Явившаяся наконец-то бригада «Скорой» застала идиллическую картину: побледневшая Ниночка возлежала на широком угловом диване – перенести ее после «исполнения женского долга» обратно в столовую распорядилась все та же бабушка Марина, – прижимала к себе круглый белый сверток и принимала поздравления. «Бригадир» сперва хмурился и недовольно качал головой, бормоча что-то о «чертовых родах на дому», но, осмотрев роженицу и младенца, просветлел, похвалил бабушку за расторопность и сообразительность, пожал руку дяде Назару: «Спасибо, коллега!» – и отбыл, пожелав всем здоровья, удач в Новом году и «больше так не делать».

В этот раз марафон семейной любви обошелся, к счастью, без медицинских осложнений. Но Карен все равно устал. И Алле, звавшей его на встречу бывших одногруппников, сперва заявил, что поучаствовать, ах как жаль, никак не сможет. Но потом подумал: да ладно, обедом больше, обедом меньше, раз уж назначили встречу на такое неудобное время, не переносить же из-за него одного.

Жаль только, что Лиана его сопровождать отказалась категорически:

– Карен, ну я понимаю – семья. Там я к месту, а мое отсутствие выглядело бы не совсем прилично. Но на встречи выпускников не ходят с женами или там мужьями. Не принято. Очень глупо будет.

Он знал, что она права, но настаивал (мужчина он или нет, в конце-то концов):

– Зато на встречах принято хвастаться своими жизненными достижениями. А мое главное достижение – это ты. Нарядим тебя в то платье, что тетя Карина подарила, а? Или новое купим, а? Королевой явишься, все мне завидовать станут.

Но Лиана только улыбалась мягко:

– Спасибо, милый. Но сам подумай: там все старше меня, причем это ведь для тебя они свои, а для меня-то абсолютно чужие люди, мне будет… неловко. И ресторан для встречи выбрали какой-то дурацкий…

– Почему дурацкий? – обиделся Карен. – Мы же там были, осенью, кажется, и вроде вполне ничего себе.

– Ну, может, не дурацкий, а… – Лиана наморщила фарфорово гладкий лоб, подбирая слово. – Бессмысленный. Дорогой, да. Пышно все так… И ужасно безвкусно: выпендрежа много, а впечатление так себе. Весь, как собственное название. «Розовый фламинго», фу-ты, ну-ты! Нет, я понимаю, что они на дарах моря и североафриканской и вообще средиземноморской кухне специализируются, но почему не просто «Фламинго»? Как будто они бывают другого цвета. Фламинго всегда розовые. В общем, масло масляное, типа «Морской кит». И в буквальном смысле этот «Фламинго» – тоже безвкусный. Блюда разукрашивают как не знаю что, а что там под украшениями – наплевать. Но есть невозможно, подошва, как ее ни украшай, все равно подошва.

– Ты преувеличиваешь, – сердито буркнул Карен.

– Немного, – примирительно улыбнулась Лиана. – Са-амую чуточку! Ну, Карен, ну не хочется мне! Я еще от новогоднего застольного марафона не отошла, а ты меня опять куда-то тащишь. Нет, ты не подумай, ваши семейные праздники мне как раз понравились. Все такие… милые. Но с непривычки утомительно. Так что я поваляюсь, почитаю, если не возражаешь.

Читала Лиана много. Вот и сейчас перед ней была раскрыта какая-то книжица – пестрая, похожая на любовный роман. Впрочем, с Лианой никогда не знаешь. Карен довольно долго полагал, что если девушка читает запоем, значит, упивается любовными страстями.

Но однажды, заглянув через плечо, он прочитал: «Лакуны и фантомы в лексической системе – это еще не все проявления самобытности и самостоятельности языка. Не менее характерным доказательством этих его качеств является своеобразие языковых классификаций. Дело в том, что те разбиения на классы, которые предлагает нам язык, часто не совпадают с классификационными основаниями, предлагаемыми нам объективной действительностью…»

Жуть какая, изумился он:

– Ты такое читаешь? Зачем?

– Мне интересно, – коротко и непонятно объяснила Лиана.

Карен воззрился на нее с еще большим изумлением: как такое может быть интересно? Но других объяснений не последовало, и он, пожав плечами, вернулся к телевизору, где по спортивному каналу крутили очередной этап «Формулы-1»: ревели, вписываясь в виражи, низкие хищные машины, комментатор сыпал «шиканами» и «форсажами» – словами тоже не особенно понятными, но очень мужскими. Вот там было интересно, не то что эти, как их… лакуны и фантомы.

Что молодая супруга читает сейчас, он предпочел не выяснять.

– Ну ладно, можешь не ходить. Отдыхай, – милостиво дозволил Карен, чувствуя себя шахом или, может, калифом, в общем, восточным владыкой, всесильным, но великодушным. – Только придумай, что мне надеть. Сказали, намечается что-то типа маскарада.

Лиана приподняла совершенную бровь, окинула мужа оценивающим взором:

– Пиратом, например…

– Ничего себе! – изумился Карен. – Солидный человек и вдруг – пират. Я что, на разбойника похож? И как это должно выглядеть? Деревянную ногу, что ли, приделывать? И за пояс кухонные ножи вместо абордажных кинжалов?

– Ну что ты! – хихикнула Лиана. – Просто я подумала… Вдруг к идее маскарада не все отнесутся так… горячо. Значит, чтобы на пустяки лишних денег не тратить, надо костюм выбрать попроще…

– Ага! Кинжалы и попугай на плече, – он кивнул в сторону забавного ночника, изображавшего какаду. – Простенько и незаметненько. И совершенно бесплатно, главное.

– Ну что ты, – повторила она. – Никаких попугаев. Зачем усложнять? Костюм можно обычный оставить, только черную повязку через глаз сделать, и готово. А если на самом деле все нарядятся, добавить шарф на голову. Сбоку затянуть, типичный пират получится. На такой случай шарф нужно надеть… – Она на мгновение задумалась, – бордовый, тот, что тебе дядя… не помню… какой-то из дядей подарил. Сам по себе выглядит прилично, а если на голову – будешь капитан Джек Воробей, гроза всех морей! У того, правда, оба глаза на месте, но это не важно, документальная точность никому не интересна, главное – стиль соблюсти. Пойдем, покажу, как шарф повязывать. И ленту черную найду.

Карен сунул в карман пиджака черную бархатную ленту (подумалось мельком: интересно, откуда она у нас? Ох уж эти женщины, с ума сойти, какие запасливые!) и подхватил с тумбочки ключи от новенькой, не совсем еще привычной «Субару», которой он гордился почти так же, как молодой прекрасной супругой. Но раз уж Лиана идти отказалась, маскарад там или не маскарад, а по такой машине сразу видно: у человека все в порядке. Собственно, разве не за этим ходят на встречи выпускников – чтобы жизненные достижения продемонстрировать?

Уже на полдороге он понял, что идея насчет машины была не слишком удачной. Пробираться сквозь снежные заносы и спровоцированные ими пробки было удовольствием ниже среднего. Вдобавок дорожное родео отнимало кучу времени. Так что в вечном споре между пешеходами и автомобилистами, когда одни говорят, что на метро быстрее, а вторые высокомерно усмехаются – зато на машине комфортнее, сегодня Карен почти готов был принять сторону пешеходов.

Как бы не опоздать…

* * *

Уже стоя в прихожей, он вспомнил, что Алла говорила про «маскарад». Оглядел себя. М-да. Весьма представительный молодой человек – он до сих пор называл себя молодым, а что? Не старый же, сорока нет еще. И костюм, и ботинки, и пальто – все выглядело очень и очень недурственно. Вот только на маскарадный этот недурственный (и недешевый) костюм был совсем не похож…

Это все, конечно, не имело никакого значения, можно и наплевать, не выгонят же его, в конце-то концов, со встречи за небрежение «условиями». Но, с другой стороны, одернул он сам себя, можно ведь и вовсе никуда не ходить. А это было бы уже… неправильно. Судя по выбору ресторана, собираются не кто попало (он толком не знал, как сложилась жизнь бывших одногруппников), а те, кто как минимум «может себе позволить», то есть люди успешные. Так что мало ли. Может, какой-нибудь полезный шанс подвернется. Заранее не угадаешь, а те, кто не проверяет каждый пруд на предмет наличия рыбы, в итоге проходят мимо того единственного «пруда», в который имеет смысл «закидывать удочку», а значит, остаются с пустыми «куканами»[2].

Своим основным «стержнем» Стас Гордин всегда считал практичность и был убежден: везет тем, кто заглядывает под каждый камень. Труд-то ведь невелик, зато под одним из камней в конце концов вполне может обнаружиться выход золотой жилы. Или хотя бы оброненный или спрятанный кем-то кошелек.

Поэтому идти, разумеется, нужно. А значит, придется более-менее соответствовать поставленным условиям. Как говорил кто-то из древних, в Риме веди себя как римлянин. Выгнать-то действительно не выгонят, но если все придут в костюмах, он будет чувствовать себя на общем фоне белой вороной. Неловко то есть.

Чувствовать себя неловко Стас не любил. Ей-богу, лучше уж на скамье подсудимых находиться, чем в перекрестье снисходительных взглядов. На скамье подсудимых он, правда, не бывал, но полагал, что даже в этом есть некоторое достоинство. А вот стать объектом снисхождения… Нет уж. В общем, без чего-нибудь карнавального не обойтись.

В принципе костюм сочинить несложно. Напялить длинный халат – есть у него такой, шикарный, китайский, плотного темно-синего шелка, с драконами и звездами, намотать на голову шарф – и получится восточный предсказатель. Ну и тапки обуть, которые лет десять назад одна из тогдашних пассий подарила – в турецком духе, с загнутыми носами.

Почему-то каждая из появившихся в его квартире девиц норовила внести свою лепту в создание домашнего уюта. Самому Стасу было наплевать на перемены в интерьере, но он точно знал: как только девица начинает что-то нести в дом – будь то набор винных бокалов, коврик или вот тапки, – надо срочно сводить роман к нулю. Иначе захомутают по полной программе, без скандалов и истерик не отобьешься.

Скандалов Гордин не любил. Он вообще предпочитал не портить отношения. Зря, что ли, в народе говорится: не плюй в колодец, пригодится воды напиться. Так что, выводя очередную пассию «за скобки», он старался по возможности сохранить если не дружеские, то хотя бы приятельские отношения. Обычно получалось. Потому что возможности есть всегда. И во всем. Нет ничего проще, чем сделать так, чтоб очередная кошечка, недовольно хмыкнув, ушла искать, где мягче стелют. И пусть она думает «я сама его бросила», пусть даже кому угодно про это говорит, не велика печаль. Нет ни выигрышей, ни проигрышей стороны, все это – лишь ступеньки. На каждой можно постоять, наслаждаясь триумфом или извлекая уроки из провала, но только недолго. Дальше нужно двигаться… дальше.

Коврики, кувшинчики и салфеточки, притаскиваемые пассиями, были, как правило, ни к селу ни к городу. Но Стас старался ничего не выбрасывать. И с людьми, и с вещами вечно одна и та же история – только выбросишь из своей жизни, ан, глядишь, тут же понадобится. Так и лежали подарки по углам, ждали своего часа. Вроде этих идиотских турецких тапок, которые могут стать роскошным украшением маскарадного костюма. Спасибо тебе, дорогая… как же ее звали-то? Впрочем, не важно.

С другой стороны, если большинство явившихся «забьет» на предложенный «маскарад»… Хорош Стас будет тогда в своем халате. Так что надо придумать что-то из серии «ни нашим, ни вашим», типа «и рыбку съесть, и косточкой не подавиться».

Вот только времени уже не оставалось.

Хоть монетку бросай. Правда, толку с той монетки – на ней же никаких умных или полезных рекомендаций не написано. Не метод, в общем.

Впрочем, метод-то у Гордина как раз был. Старый, еще чуть не со школьных времен. Если нужно придумать что-то неординарное, а гениальные идеи в голову приходить не торопятся, можно включить телевизор и полистать каналы – непременно намек на решение да попадется. Сейчас методом стало пользоваться еще удобнее: и каналов не в пример больше.

Пульт нашелся там, где ему и полагалось находиться – между диванными подушками. После пяти-шести переключений телевизор вдруг сообщил: «Это волчанка!» По экрану бегали люди в халатах – кто в белых, кто в зеленых, кто-то, кажется, даже в голубом. Но это уже не имело значения, идея была ясна: добрый доктор Айболит, он под деревом сидит. Ну или не добрый и не Айболит, главное – общая картина.

В ящике кухонного стола нашелся кондитерский шприц – тоже «наследство» после одной из пассий. В одном из отделений мебельной стенки – стетоскоп и шапочка. Да здравствует медицинское образование! Хоть какая-то от него польза.

Перед зеркалом Стас прикинул потенциальный «костюм»: на шее стетоскоп болтается, на голове шапочка сикось-накось, из пиджачного кармана двухсотграммовый шприц высовывается – и с юмором, и намек на то, что выпускники-то как-никак из медицинского вуза вышли. А если идея маскарада окажется не слишком востребованной, айболитовский «костюм» легко и непринужденно ликвидируется.

Молодец, Гордин, похвалил он сам себя. Так держать.

Ресторан «Розовый фламинго» понравился Стасу сразу. Вроде бы и в центре, то есть удобно добираться, даже с учетом традиционных пробок, но в то же время не на виду, а в уютном дворике, значит, случайных посетителей не бывает. И оформление очень даже ничего себе: ярко, богато, эффектно. Стильно.

Из холла в ресторанный зал вел широкий проем, по сторонам которого стояли два гигантских, метра по четыре, деревянных (а может, пластмассовых или гипсовых, черт их разберет) фламинго. Изящно изогнув длинные шеи, птички сцепились массивными крючковатыми клювами, образуя над проемом оригинальную арку. Проходя под ней, Стас вдруг растерялся – куда идти-то? Узнает ли он тех, с кем сидел, как это называется, за одной партой? Все-таки лет прошло – ого-го сколько.

Впрочем, замешательство продлилось лишь несколько секунд – Кристину он заметил издали. Ее трудно было не заметить, разве что глаза зажмурить: алое платье невольно притягивало взгляд, так что казалось, будто в зале, хоть и изрядных размеров, нет больше никого, кроме обладательницы платья. Ну, по крайней мере, никого заслуживающего внимания.

В этом была вся Кристина, хмыкнул про себя Стас. Непременно ей нужно центральное место занять. И декольте, разумеется, на грани приличия, отметил он, подходя ближе. Хотя что ж, может себе позволить. Годы ее не испортили, даже вроде бы наоборот, как-то улучшили. Или это она так себя подает? Впрочем, что-что, а подать себя Кристина всегда умела. Первая красотка курса, ах, ох, все падают штабелями и бегут на цыпочках исполнять любой каприз прелестницы. Причем одновременно. То есть одновременно бегут и падают.

Через несколько столиков от нужного три девицы-красавицы синхронно потягивали разноцветные коктейли и почти так же синхронно поклевывали какие-то пестрые пирожные – не то студентки окончание сессии отмечали, не то «ночные бабочки» на охоту за клиентами вылетели. Впрочем, для «ночных бабочек» девичий щебет был, пожалуй, слишком безмятежен.

Кристина поглядывала на троицу несколько недовольно – как это кто-то осмеливается быть красивым в ее ослепительном присутствии?!

Гордину Кристина не нравилась с самого первого курса. Ну то есть внешность у нее, конечно, впечатляющая, столбенели от нее не только однокурсники, но и кое-кто из профессуры. Но Стас воспринимал эту неземную красоту примерно как произведение искусства. Конечно, она не мраморная, наподобие античных статуй, а вполне живая, из плоти и крови, но почему-то именно плотских желаний эта великолепная плоть не возбуждала. Ему всегда казалось, что для Кристины быть первой красавицей – главное дело в жизни. А кроме этого – ничего. Пустота. Вроде той царицы, что вопрошала надменно: «Свет мой, зеркальце, скажи!» Как сказочный царь ухитрился такую в жены взять – уму непостижимо!

Жить рядом с таким существом – а женитьба, как ни смотри, означает совместный быт – все равно, что парчовым покрывалом полы мыть: и тяжело, и царапает, и не моет ни черта. Впрочем, на парчовом покрывале и сидеть-то не очень, а уж лежать и вовсе. Только любоваться. Для чего-нибудь более осмысленного парча не годится совершенно. Так же, как ледяной дворец совершенно непригоден для жизни. Но смотреть красиво, да. Аж дух захватывает. Маска, изображающая надменную львиную морду, была небрежно сдвинута на затылок.

Впрочем, Игорек, кажется, подобными мыслями не отягощается, ехидно думал Гордин, подходя к столику. Вон как в Кристинино декольте глаза запускает. И маска у него парная к ее, тоже львиная. Ну и ладно. Маскарад состоялся. Стас выбрал из нескольких лежащих на столе масок ту, что с волчьей мордой. Получился доктор-волк, эдакий санитар леса. Смешно. Ну что же, он будет получать удовольствие (и если повезет – пользу) от организованной Игорьком встречи. Запахи, волнами плывущие по золочено-розовому ресторанному залу, куда соблазнительнее терпких Кристининых духов. Вкусно поесть в приятной компании – далеко не самое мелкое из жизненных удовольствий. Стас даже слюну сглотнул. В предвкушении.

А если вдруг на встречу заявится Громов… Впрочем, а что, собственно? Ну Громов, подумаешь. Сто лет прошло. Да еще и неизвестно, кто на кого сердиться должен и кто перед кем виноват. Это с какой стороны посмотреть. Он, Стас Гордин, виноватым себя никогда не чувствовал, скорее уж наоборот, в пострадавшие ни за что ни про что попал. Хотя, может, и вовсе никто ни в чем не виноват. Обстоятельства так сложились. Как пишут в официальных бумагах, обстоятельства непреодолимой силы.

* * *

Наверное, именно так чувствуют себя женщины, когда, вперившись обреченным взором в битком набитые гардеробные глубины, печально вздыхают: ну совершенно нечего надеть.

Громов, признаться, никогда этого не понимал. А вот теперь не то что понял – почувствовал. Кажется, впервые за все свои почти сорок лет.

И ведь нельзя сказать, чтоб надеть было действительно «нечего». Ну то есть чтобы в буквальном смысле. В конце концов, не голый же он ходит. Москва – не какое-нибудь Самоа, чтоб голышом бегать. И не младенец он грудной, чтоб памперсами да пеленками обходиться. Он еще раз – кажется, уже четвертый – «пролистал» содержимое гардероба.

Нет, все это решительно не годилось. Одежда рассказывает о своем обладателе… в общем, многое рассказывает. Может, Шерлок Холмс и преувеличивал насчет соответствия человека и костюма, но тут… Он вытащил пиджак – темно-серый, неброский, практичный – и тут же сунул на место. Нет. Совершенно не подходит. Прочие «тряпки» были еще хуже. В них вполне можно было пойти – ну… в общем, куда угодно можно было пойти, кроме вечеринки с бывшими одногруппниками – нет, решительно невозможно.

Обычно никого никогда не беспокоило, как Громов одет – лишь бы работа шла. Но сегодня… сегодня был особый случай. Сегодня требовалось… соответствовать.

Конечно, вряд ли кто-то станет к нему приглядываться – кому интересен Мотька Громов?

Степан называл его Матвеем Афанасьевичем – и на «ты», лишь на публике сменявшееся корректным «вы». Лизавета, кстати, тоже обращалась к нему по имени-отчеству – и на «ты». Еще и носиком ехидно при этом дергала. Громова это почему-то не раздражало, а забавляло. Ведь девчонка совсем, от горшка два вершка, а туда же – иронизирует. Хотя он ей в отцы годится. Матвей хмыкнул, мысленно оценив двусмысленность этой формулы. С Лизаветой всегда так: хоть и девчонка, а все у нее с подтекстом. Некстати вспомнилось чеховское: «Они хочут свою образованность показать, поэтому всегда говорят о непонятном». Степан-то вариациями на тему личного обращения всего лишь уважение демонстрировал. Очень демократично. Громов не возражал, разумеется. Странно было бы, если бы он вдруг принялся возражать. Субординация, мать ее за ногу. Или как там это называется.

Впрочем, на сегодня можно забыть о субординации. Сегодня все будут, как двадцать лет назад, Петьки, Машки и прочие, гм, Стасики. Интересно, много ли народу Аллочке собрать удалось? Ему-то она позвонить не удосужилась – подумаешь, Мотька (он ненавидел этот вариант своего имени) Громов, кому он нужен?

Так было всегда. За почти двадцать лет, пролетевшие после диплома, он побывал всего на одной встрече выпускников – на самой первой, давным-давно, в самом начале «взрослой» жизни. Конечно, их группа никогда не была особенно дружной – они и перезнакомились-то толком уже чуть не к самой первой сессии, – но все-таки. Диплом-то отмечали чуть не со слезами на глазах, обещали не ограничиваться ежегодными встречами, договаривались о совместных мероприятиях, клялись звать друг друга на свадьбы и крестины, не забывать «школьные» годы чудесные и вообще «не пропасть поодиночке». Ну да, чего после такого количества шампанского не пообещаешь. Может, кто-то и соблюдал все эти обеты, но – немногие, очень немногие. Вон как на школьном выпускном клялись в вечной дружбе и прочих скрепах – и что? Лично его ни на одну встречу ни разу не позвали. Забывали. И не его одного. Матвей как-то раз – из чистого любопытства – подъехал к родной школе в начале очередного «вечера встречи». Стоял у забора, глядел на наизусть знакомое крылечко. Толпа «бывших» поначалу показалась бесконечной, но он довольно быстро посчитал общее количество выпускников за хотя бы десять лет – и начал вглядываться уже прицельно. Бывших одноклассников удалось насчитать в количестве пяти штук. Да, вполне возможно, он кого-то и проглядел или не узнал, но вряд ли многих. Так что вот она, вечная дружба – пятеро, максимум семеро из тридцати четырех.

Ну и с институтскими «встречами» – та же история.

Про сегодняшнюю он узнал почти случайно. О нем, как всегда, забыли. Хотя отыскать его – пара пустяков. Ну да, адреса-телефоны все поменялись, но родители-то живут все там же и телефон тот же. Было бы желание. Но, похоже, как раз желания-то и не нашлось.

В таком случае ему-то это зачем?

Вечер встречи выпускников – всегда своего рода «точка сборки». Попросту говоря – возможность похвастаться достижениями. Так… полагается. Так принято. Словно записано невидимыми чернилами в неведомом кондуите: привет, мальчики и девочки, ну-ка, выкладывайте, кто сколько медалей накопил. Как будто жизнь – беговая олимпийская дорожка. Глупость вообще-то несусветная. То, что для одного – достижение, для другого – пустяк. И наоборот. Один бегает, другой с вышки прыгает, третий вовсе в шахматы играет. Первому медали за скорость дают, второму за красоту и точность исполнения, третьему – за способность мыслить стратегически. Как сравнишь? Вдобавок даже очевидные, казалось бы, проигрыши и выигрыши – штука более чем условная. «И если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло», – мурлыкал себе под нос отец, не уследив за утренним кофе. Если ты опоздал на самолет – не факт, что ты неудачник. Возможно, это был не твой самолет. Ну, в глобальном смысле.

Вот, скажем, для него, Матвея Громова, главное – чтобы работа делалась как следует. По крайней мере, та, за которую он отвечает. Чтобы не прятать глаза от собственного отражения в зеркале. А все остальное… Ну, ей-богу, нельзя же оценивать жизнь по высоте занимаемого кресла, количеству денег, квартир или машин. Глупость какая-то. То есть это он, Матвей Громов, так думает. А кто-то, весьма вероятно, измеряет жизненный успех как раз высотой достигнутой карьерной ступеньки и толщиной кошелька. Или, к примеру, частотой упоминания в СМИ. Ну да, ну да. Папу римского упоминают в СМИ по несколько раз в неделю, но вряд ли Его святейшество оценивает свою жизнь по этому параметру.

В общем, идея помахать друг перед другом своими жизненными успехами Громову действительно казалась глупой. Или как минимум бессмысленной. Столько лет никто никому нужен не был, а тут вдруг понадобились.

Наверное, надо было просто выкинуть все это – и бывших соучеников в первую очередь! – из головы. Но Громов почему-то помнил всё и всех. Нет, не то чтобы засыпал и просыпался с их именами на устах. И уж точно это не имело отношения ни к комплексу жертвы, ни к стокгольмскому синдрому, вынуждающему «жертву» мысленно облагораживать своего «террориста». Нет. Ничего подобного. И все-таки помнить Громов – помнил. Нельзя отмахнуться от своего прошлого. Нельзя. Потому что оно – твое. Твоя часть. Твой даже, может быть, фундамент. Зачеркивая прошлое, зачеркиваешь самого себя. Так что он помнил, конечно. Хотя вспоминать – не вспоминал.

Только когда услышал про эту чертову встречу, словно колыхнулись внутри темные глухие пласты, зашевелились, расталкивая обыденные мысли, заворочались недовольно. Как будто под чистой гладью уже освободившейся от зимнего плена реки дрогнул донный лед. Дрогнул – и неотвратимо пошел к посверкивающей под апрельским солнцем поверхности, по которой, лавируя между последними льдинами, уже летают легкомысленные пестрые лодчонки. И где всплывет льдина – неведомо. Может, на пустом пространстве, а может, двинет прямо в беззащитное лодочкино брюхо – бемц!

Стоило бы просто переждать, пока вздыбившиеся со дна сознания темные ледяные пласты уплывут к теплому синему морю – и ведь не доплывут, растают по дороге. Просто подождать.

И все-таки, обдумав все обстоятельства, он решил пойти. Нужно было наконец избавиться от мутных воспоминаний, перестать оглядываться. Кто сказал, что прошлое нельзя изменить? Очень даже можно – нужно всего лишь посмотреть на него под другим углом. Заставить других признать, что не только их жизненные ценности… ценны. Что ценности, выбранные кем-то другим, – не мусор, они ничуть не хуже, не ниже, не второсортнее – просто другие.

Нужно освободиться. Поставить точку.

Именно сейчас. Уж больно компания должна была подобраться… подходящая. Другого такого случая может и не представиться.

Но за костюмом пришлось заезжать к родителям. Благо они никогда ничего не выбрасывали, а уж его комнату и вовсе сохраняли в полной неизменности. Мама только пыль там вытирала да проветривала время от времени. Даже общие тетрадки со старыми конспектами так и стояли цветными рядочками на нижних полках втиснутого между окном и гардеробом стеллажа.

От гардероба ощутимо веяло сухими апельсиновыми корками. Лучшее средство от моли, говорила мама, и пахнет приятно, не то что этот тошнотворный нафталин. Светлый костюм, купленный когда-то в расчете на свадьбу и надетый всего однажды – собственно, на свадьбу же, только не на ту, о которой мечталось, – от висения в шкафу приобрел какой-то сероватый оттенок, но выглядел, в общем, прилично. Матвей критически оглядел себя в мутноватом зеркале – не Пьер Карден, но сойдет. Что бы там ни было, а на фигуре пролетевшие годы не сказались – даже животика, чем многие сорокалетние уже грешат, не наметилось. Нормально, в общем, смотрится. Для зимы, конечно, костюм слишком светлый, но если посчитать его костюмом жениха, то вполне ничего. Маскарад заказывали? Получите маскарадный костюм. Дешево и сердито. Купить у метро какую-нибудь гвоздичку, сунуть в нагрудный карман – чем не жених? Ну типа как товарищ Саахов в «Кавказской пленнице». Сойдет, в общем. Не Дедом же Морозом наряжаться. Не тот случай.

А, ч-черт! Матвей беззлобно выругался. Ни его куртка, ни тем более ботинки к этому костюму не подходили от слова «совсем». У всякого «сойдет» есть свои границы. Пришлось лезть на антресоли за старым верблюжьим пальто и чайного цвета ботинками. Рубашку он позаимствовал у отца.

– Матюшенька, – причитала мама, кутаясь в любимый оренбургский платок, – куда ты в этом…

– На встречу, мамуль, на встречу…

– Да на какую встречу? – Она всплеснула руками. – Вот в этом? Неужели ничего лучше…

– Ничего, мамуль, – отмахнулся он. – Вполне нормально.

Мать, давно убедившаяся, что упрямством сын пошел в отца, только вздохнула.

– Чаю-то хоть выпьешь? У меня кекс есть, такой свежий, такой воздушный, чуть не взлетает…

– Некогда, мам! Ты его миской накрой, кекс то есть, чтоб не улетел, я после. А то опаздываю уже.

– А шарф? И куда ты без шапки? Не пущу с босой головой! Вот что хочешь делай! – Она встала поперек двери, демонстрируя полную готовность «не пустить».

М-да. Это могло стать проблемой. Нет, не материно упрямство. Но про шапку и шарф он действительно не подумал – у куртки был плотный капюшон и плотный, под горло, вязаный ворот. А воротник верблюжьего пальто, хоть как хочешь его поднимай, на макушку не натянешь. Бегать с «босой» головой под снегопадом – это, пожалуй, чересчур, мать права.

– Папин малахай надень, – она уже совала ему в руки здоровенный – настоящий алтайский, отороченный лисой или кем-то вроде, – треух. – И шарф, шарф обязательно.

– А отец как же?

– Да куда мы в такую погоду? Если за хлебом-молоком, так ближний магазин прямо в подъезде, а до гаража он так бегает, в штормовке, – она опять вздохнула. – Все лошадку свою чистит да холит.

«Лошадка» – старенький «москвичок» – до сих пор бегала на удивление шустро, чем отец страшно гордился и в гараже торчал подолгу: тут подкрутит, там почистит, – утверждая, что это помогает поддерживать тонус лучше всякой физкультуры. Он и впрямь выглядел и держался куда бодрее, чем многие его озабоченные многочисленными возрастными болячками сверстники-пенсионеры.

Матвей улыбнулся:

– Что бы я без вас делал! Люблю, целую, отцу привет от меня, – он чмокнул мать в серебристо-седую макушку и выскочил из квартиры.

Стеклянный параллелепипед автобусной остановки был едва виден, так густо облепили его пытающиеся спрятаться от метели граждане. Казалось, гнутая крыша висит над скоплением шапок и капюшонов сама по себе, без всяких стен.

Громов пробился к проезжей части, глянул вперед: похоже, пробка тянулась до самого метро. Даже если автобус придет прямо сию минуту и если еще удастся в него втиснуться, то три остановки он будет ползти полчаса. И то если повезет. Сплошные если, короче говоря.

Матвей поглубже надвинул малахай и зашагал в сторону метро. Шагов через тридцать облепленное снегом пальто из рыжевато-кофейного стало белесым. Снег ухитрялся забиваться даже под шарф – мама когда-то связала его сама, длинный, мягкий, очень теплый – и от прикосновения влажной шерсти шея начала невыносимо чесаться.

Снеговик. Ну чисто снеговик.

Возле леденцово сияющих стеклянных дверей метро Громов попытался почиститься, но вышло не очень: облепившая пальто снежная каша подмерзла, превратилась в ледяные катышки и стряхиваться решительно не желала. Ладно, подумал он, само растает. Ледяные катышки действительно пропали уже через несколько минут, но намокшая верблюжья шерсть почему-то вдруг начала явственно припахивать псиной.

Ресторан именовался «Розовый фламинго». «Не просто к бифштексам, а к ма-аленьким бифштексам», – некстати вспомнилась реплика из «Понедельник начинается в субботу», которым они когда-то наперебой зачитывались. А может, и кстати. Не просто фламинго, а, ясен пень, розовый! Красота! Интерьер, собственно, соответствовал: дорого, пышно, два гигантских фламинго торчат, изображая вход в Царство Роскошных Трапез, да еще и дико розовые светильники там и сям понатыканы.

Ну насколько можно было видеть от входа. Дальше Матвея не пустили.

Встречавшая посетителей хостесса – в узеньком костюмчике, строгость которого призван был смягчить игриво обвивающий лилейную шейку розовый (ну еще бы!) платочек и розовые же туфельки, – вместо того чтобы с дежурной улыбкой поприветствовать и сопроводить гостя, неуверенно подшагнув, перекрыла дверной проем. От подсвеченной розовыми трубками гардеробной стойки уже спешил на помощь рослый охранник.

– Меня ждут, – сообщил Матвей настолько сухо, насколько это было возможно в его насквозь промокшем состоянии. Снег, опять облепивший пальто, пока он бежал от метро к ресторану, подтаивая в струе установленной в дверях тепловой завесы, уже накапал возле хлюпающих ботинок несколько веселеньких лужиц.

– Вы… уверены? – Девушка пребывала в растерянности: с одной стороны, без фейсконтроля никак, а этот гость на клиента ну совсем не тянул, но если с другой, то они, клиенты, тоже всякие бывают. Пустишь такого – хлопот не оберешься, а вдруг не пустишь – может еще и хуже выйти. И сказал же – ждут его…

Окруженный золотыми завитками и зеркально сверкающим розовым мрамором, Громов в своем обвисшем верблюжьем пальто с зажатым под мышкой малахаем чувствовал себя… неловко. И какого черта, спрашивается, надумал сюда явиться? Но отступать было еще более… неловко. Стыдно, попросту говоря.

Решительно обогнув и девушку, и застывшего столбом охранника, он дошагал почти до арки, за которой расстилался собственно ресторанный зал, где за одним из столиков… Матвей прищурился… да, точно.

– Вон люди сидят, видите? Справа. Шестеро. Встреча выпускников у нас, понимаете? – Матвей попытался улыбнуться, но сам понял, что получилось не очень.

После некоторого раздумья, сопровождавшегося пощипыванием розового платочка на лилейной шейке, девушка смилостивилась:

– Хорошо, пойдемте, я вас провожу. Только ваши… ваше пальто позвольте в гардероб…

Стянув с плеч мокрое и какое-то даже как будто жеваное пальто, Громов почувствовал себя немного лучше. Правда, костюм, явно не рассчитанный на подобные испытания, тоже выглядел сомнительно. Купленная в ларьке у метро махровая гвоздика после пребывания под пальто смялась и торчала из нагрудного кармана скорее уныло, чем по-жениховски. М-да. Тот же товарищ Саахов, только уже после визита в комнату Нины, подумал Матвей. Только у Саахова гвоздика, кажется, на ухе висела. А так – да, вылитый «жених». Апельсиновое амбре пополам с запахом мокрой псины создавало поистине незабываемый аромат…

Может, развернуться и уйти?

Но суровый гардеробщик уже пристроил мокрого «верблюда» на плечики, разместил на торчащей сверху полочке малахай и расправил на специальной жердочке отцовский шарф, от которого тоже, кажется, пахло псиной.

Добродушные ароматы, что вываливались из ресторанного зала в сопровождении веселого стеклянно-фарфорово-металлического позвякивания, столкнувшись с колючим шерстяным амбре, вроде бы пасовали, замирая неуверенно: а точно ли мы – про вкусную еду и веселых людей? И сцепившиеся клювами фламинго поглядывали с высот своего роста как-то сурово: ты куда это, мужик? Тот, что возвышался справа, выглядел подобродушнее, глазом черным косил этак хитро и даже, кажется, подмигивал: да ладно, мужик, не дрейфь! Авось не пропадешь…

* * *

Зачем?!

Нет, ну вот, ей-богу, зачем ей туда идти? Что за надобность встречаться с полузабытыми, почти чужими и, по правде говоря, не слишком приятными людьми? Снисходительные взгляды ловить – ой, кто это у нас тут? А это наша серая мышка из норки выползла, как интересно! – так, что ли? Еще в школе так было, и в институте ничего не переменилось. Когда дочь сообщила о приглашении на встречу бывших одногруппников, в первый момент Ольга чуть не в панику ударилась – да что это, да зачем это, да нечего там делать… Паника была самая настоящая. Словно целая толпа старых знакомых ломится в двери, чтобы вытащить ее наружу, выволочь и силой отконвоировать на эту проклятую встречу, чтоб похихикать, поиздеваться – повеселиться, в общем. Захотелось даже немедленно ринуться запирать все замки – чтоб не ворвались…

Глупость, конечно. Никто не станет Олю куда-либо тащить, кому она нужна? Да никто и не заметит, если она не явится.

Но она знала, что пойдет. Будет мучиться от неловкости, краснеть некстати, молчать весь вечер «в тряпочку». Вот и молчи в тряпочку, говорили в школе тем, кто заведомо не мог возразить. Она никогда не умела противостоять таким нападкам. Даже не пыталась, не придумывала задним числом блестящих, язвительных, уничтожающих ответов – тех, что англичане именуют «лестничным юмором», поскольку при всей безупречной точности подобных реплик в голову они приходят уже на лестнице, за закрытой дверью. Хорошая мысля всегда приходит опосля, гласит уже русская народная мудрость. А в общем, одно и то же. Ольга же и «опосля» никогда ничего такого-эдакого не придумывала. Незачем и не хотелось. Ни разу. Пересидела в уголке, перетерпела – и ладно, прошло и прошло. О том, чтоб не «в уголке», и речи, разумеется, быть не могло…

И все-таки она пойдет.

Женская жертвенность – одна из величайших загадок мироздания. На любую Голгофу взойдут, если любимый попросит. Нередко, впрочем, восхождения совершаются и без всяких просьб – просто потому, что, раз есть Голгофа, должен же кто-то на нее всходить. Необъяснимо, но факт.

В ресторан Ольга приехала, когда собрались уже почти все. Она увидела их сразу. А они ее и не заметили. Действительно. Что им бледная фигурка в поношенном сереньком костюмчике. Им – красивым, ухоженным, явно и победительно преуспевающим. На каждом – маска хищника. Алла – лиса. Кристина и Игорь – львы. Стас – волк. Карен – медведь. Маскарад, но все как в жизни. И все такие гладкие, довольные – собрание баловней успеха. Кристина была посреди «собрания», как центр Вселенной – алое платье, голливудская улыбка. Прямо червонная королева. И, разумеется, на шпильках невероятной высоты – ноги, продуманно выставленные на всеобщее обозрение, демонстрировали обрамленную сверканием красного лака броских туфель изящную щиколотку. Эх, нужно было все-таки взять с собой что-нибудь, переобуться. В школе это называлось «вторая обувь». Не взяла. Вот иди теперь в заляпанных уличной жижей сапогах – уже на ресторанном крылечке Ольга попыталась как-то протереть их обувной губкой, да где там. Соль, или что там нынче дворники сыплют, впиталась в кожу, разукрасив сапоги веселенькими белесыми разводами.

Кристина уж, конечно, не преминет по этому поводу отпустить что-нибудь едкое, высокомерное – королева вечера, как иначе. Карен, с черной повязкой через глаз, хищно скалил зубы. Очень эффектно.

Оля шла в своих убогих сапогах к сверкающему приборами столу, и ей казалось, что идет она очень долго. Может, час, а может, год. Хотя тут было всего-то шагов двадцать.

Ольга подошла почти вплотную, когда взгляды «баловней» обратились наконец в ее сторону. В них мелькнуло сперва недоумение, потом узнавание… опять недоумение – зачем «это» здесь?.. По губам зазмеились улыбки разной степени принужденности.

– Привет, – слабо улыбнувшись всем сразу, Ольга пристроилась на краешек дивана.

– А ты совсем не изменилась, – странным тоном протянула Кристина.

Она еще в студенческие годы умела говорить, как будто выворачивая слова наизнанку: то, что должно было, по идее, звучать комплиментом, превращалось в ушат навоза – а за прошедшие годы «первая красавица фармакологии» отточила это умение до виртуозности. Ведь, казалось бы, сказано, что годы Ольге не повредили, любая женщина радовалась бы подобному комплименту. Вот только у Кристины это прозвучало чем-то вроде «как была ты, милочка, не разбери поймешь чем, так и осталась». И лицо у нее при этом выражало брезгливость, какая могла быть у английской королевы, прибывшей с благотворительной миссией в глухую африканскую деревню, где среди коровьих лепешек возятся голые сопливые дети.

Это она, Ольга, грязное сопливое существо, неотличимое от кучи мусора. Она вжалась поглубже в мягкий диван, ожидая новых нападок. Мальчики-то вряд ли начнут куражиться (хотя Игорек, чтоб Кристине потрафить, – может, ох, может), но вот Аллочка… не захочет ли и она присоединиться к триумфу Кристины? Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мясца поевши…

– Тебе, – Алла протянула маску овцы.

Ольга не стала спорить: так и должно было получиться. Овца среди собрания хищников.

К счастью, общее внимание привлекла появившаяся в зале странная фигура…

– Батюшки! – всплеснула прекрасными руками Кристина. – Громов?

Ольга прижала ко рту ладошку, с испугом осознав, что странная фигура – это действительно Громов. Она и сама не поняла, что ее напугало: ничего страшного в «фигуре» не было. Выглядел бывший однокашник скорее уж смешно. Даже жалко. В промокших ботинках, слишком светлом для зимы костюме с изрядно заляпанными брючинами и в довершение всего – в белой рубашке. Господи, разве можно белую рубашку под светлый костюм надевать? Да и костюм – где он такую древность откопал? К тому же гвоздика дурацкая из нагрудного кармана висит… Боже мой!

– Мотя! – радостно завопил Игорь. – Явился все-таки! А мы уж и не ждали! Прямо как на картине Репина. Ты что, через всю Москву пешком топал? В такую-то погодку, – Маликов зябко повел плечами, которые ладно облегал отлично пошитый оливково-серый пиджак. – Или боялся, что, если на такси потратишься, на оплату счета не хватит? Так я забашляю, разве мне для старого друга жалко? И такси для тебя оплачу, разве можно так здоровьем рисковать? У тебя же самые умные мозги из всего курса были, их беречь надо. А ты вон чего? Разве можно? Промерз небось как цуцик. А я как знал, в обратном порядке заказал, ну то есть все наоборот попросил принести, – он махнул в сторону стоявшей возле сырной тарелки бутылки. – Метрдотель чуть в обморок не упал: как можно, коньяк – не аперитив, его после обеда употребляют. Но правила ведь и существуют, чтобы их нарушать, разве нет? Вот я и настоял, как предчувствовал, честное слово! Так что давай коньячку, сразу согреешься, – радушие изливалось из Игоря не то что потоком – водопадом, в его дружелюбном сочувствии можно было утонуть. В буквальном смысле. – Или тебе водочки привычнее? – не удержался он от шпильки, впрочем, тут же прикрытой еще более широкой улыбкой: мол, я это не в упрек, я по-доброму, по-дружески, о ближнем забочусь изо всех сил. – А коньячок хороший, вполне французский, не то что разные всякие… так что давай-давай! Хоть попробуешь, что это такое. Да ты садись, что ты мнешься, как бедный родственник. Не стесняйся, все ж свои. Садись, сейчас горячее принесут…

Как бедный родственник, мысленно повторила Ольга. И она тоже – как бедная родственница. Сжалась в уголке дивана – чтоб поменьше стать, чтоб не глядели, не замечали…

* * *

«Розовым Фламинго» именовался не только сам ресторан, но и одно из фирменных блюд – буйабес, знаменитая средиземноморская рыбная похлебка, которой, по французской легенде, богиня любви Афродита ежедневно кормила своего Гефеста – должно быть, чтобы придать ему сил для более успешного исполнения супружеских обязанностей.

Заглавных «героев» в ресторане имелось три. Еще до пары четырехметровых «птичек», стоявших на страже за гардеробом, у входа в ресторанный зал, на крылечке заведения гостей встречал первый, самый высокий «фирменный знак». Склонив элегантно длинную шею, фламинго приподнимал крышку с гигантской супницы – видимо, с тем самым буйабесом. Из-под крышки вились изображавшие пар светящиеся трубки – розовые, разумеется. Прихотливо вьющиеся «струйки пара» выписывали название заведения и его фирменного блюда.

Те фламинго (Зое все время хотелось сказать «фламинги»), что стояли внутри, были, кажется, пластмассовыми. А этот, самый «фирменный», получился из двух ограждавших крылечко колонн. Хотя какие там колонны – две подпирающие небольшой козырек трубы, поставленные почти вплотную. Неизвестный дизайнер «загримировал» трубы под фигуру фламинго, а вверху ограничился фактурной краской, поэтому ноги у встречающего гостей фламинго были как бы настоящие. Даже когтистые пальцы торчали, разлаписто упершись в гладкий мрамор крылечка. Возле них примостилась крошечная, в полметра высотой, жестяная (а может, чугунная, черт ее поймет) пальмочка – урна. За ней и за «ногами» образовался небольшой закуток, где можно было наскоро перекурить. Точнее, как раз нельзя, персоналу полагалось «травить организм» возле черного хода. Но до него надо было идти через кухню, по кривому, вечно заставленному ящиками коридорчику – далеко и неудобно. До крылечка гораздо ближе, и можно сделать вид, будто просто «воздухом подышать» выходишь. Все знали, конечно, но никто не придирался.

Курить они ходили втроем, их так и звали в смене – три «З» или еще проще – три в кубе. Потому что букву «З» от тройки не отличишь.

Хотя вообще-то «З» было только два – администраторша Зоя и Захар, официант. Охранник именовался Семеном, но, когда Зоя устроилась в «Розовый Фламинго» администратором, уже все поголовно называли его Зямой – почти как Сема, только смешнее. Или – иногда, как бы цитируя «Бриллиантовую руку», – говорили: Семен Семеныч. С той самой интонацией – мол, как же ты не сообразил-то? Впрочем, такого почти никогда не случалось. Зяма был чуть не старейшим сотрудником ресторана и сложные ситуации чуял еще до их возникновения.

– Захар, как там эти, как их, выпускники? – хмуро осведомился он, поглядывая в щель между фламинговыми ногами. – Ты приглядывай, а то…

– Да уж беспременно, – ухмыльнулся тощий быстроглазый Захар. – Я сразу подумал…

– Сразу – это когда? – ревниво перебил его Зяма.

– Ну как этот, что столик бронировал, заказывать начал. Он же первым явился, и вот. Коньяк, говорит, принесите, а прочее потом. Ну кто так делает? Не, я понимаю, перед едой накатить – святое дело, – Захар с нескрываемой завистью вздохнул. – Не нравится мартини и прочие аперитивы – можно и водочки, тоже для аппетита очень даже хорошо. Но коньяк перед едой? Он бы еще с пирожных начал! Генрих Ильич как раз неподалеку был, так он аж в лице переменился.

Генрихом Ильичом звали метрдотеля.

– Вот и я про то же, – веско подытожил охранник. – Напьются, а остальным клиентам любуйся на них. Нам оно надо? Смотри, короче.

– А когда последний пришел, – задумчиво продолжал Захар, – тот с ходу его чуть не силой этим самым коньяком угощать стал: выпей да выпей. Не, ну тот, конечно, замерзший был… ну или выглядел так… но все-таки. Я гляжу, он у них вроде бедного родственника. Напоят и насмехаться начнут, сколько таких уже бывало. Как какая-нибудь компания с понтами, обязательно какой-нибудь петрушка есть. Для увеселения. А нам потом драку усмирять. Этот, последний, правда, на коньяк не очень налегает, но… Это я про того, Зой, который чуть на тебя не кинулся, я из зала видел…

Она благодарно улыбнулась. Гость в верблюжьем пальто и огромном малахае и впрямь ее напугал:

– Пойдем уже, да? – Тонкий окурок отправился в урну между стеной и ребристыми «чешуйчатыми» колоннами, изображавшими фламинговые ноги.

Дела давно минувших дней

Благополучный мальчик

– Мам, мы богатые? – спросил он как-то раз.

Мама растерялась:

– С чего ты взял? Или… Ну… как сказать… – она нахмурилась. – Да нет, наверное… Хотя…

– Значит, бедные? – не унимался маленький Игорь.

Тут мама не засомневалась ни на мгновение:

– Да что ты, Гарик! Нет, конечно! Какие же мы бедные, сам погляди!

Это было похоже на правду. Бедные – он знал это совершенно точно – обитали в ветхих (бабушка Зина сказала, что это означает что-то очень старое, почти развалившееся), крохотных, темных, покосившихся избушках и лачугах (бабушка объяснила, что это такой кривой домишко из чего попало). Зимой они топили печку суковатыми дровами или хворостом, который собирали в лесу, а когда дров не было – мерзли. Игорь жил в большой светлой квартире, дрова никто не рубил, потому что никакой печки топить не требовалось – готовили на плите, а зимой было тепло от батарей, таких горячих, что едва дотронешься. И ели бедные: в обед – хлеб с квасом, вечером – квас с хлебом. Квас Игорек любил, но разве это еда? И что, кроме хлеба – совсем ничего? А как же блинчики, творожники, сосиски и картофельное пюре с блестящей коричневой подливкой, ручейки которой так весело направлять по проведенным в картошке каналам? Действительно, не похоже, что они – бедные. Вот и хорошо. Жить без сосисок было бы… скучновато.

В общем, ответ его вполне устроил. Зато мама почему-то взволновалась:

– Где ты этого нахватался? Богатые, бедные, что за…

– Ну как же, – серьезно объяснил он. – В сказках всегда говорится: бедный рыбак или богатый крестьянин…

– Вон оно что… – сразу успокоившись, мама принялась за какие-то свои важные взрослые дела.

Потом, лет через сто или пятьсот – Игорь уже совсем большим вырос, даже в школу ходил, – он услыхал, как кто-то говорит завучу: «У нас никаких проблем бы не было, если бы все, как Маликовы, были – такая благополучная семья!»

К тому времени он давным-давно забыл про «бедных» и «богатых», но слово ему понравилось. Оно было не совсем понятное, но очень хорошо подходило к их жизни. В него входили и бабушкины пироги, и шкафчик с игрушками, содержимое которого регулярно обновлялось, и блестящие резиновые сапоги – куда угодно в них можно было залезть, они ни за что не промокнут! – и летняя дача, где крупнющую черную смородину можно есть прямо с куста – сколько влезет! – а малину заливали густым козьим молоком. А еще – походы в цирк и прогулки с отцом по набережной – правда, отец вечно оказывался занят, но иногда они все-таки гуляли вместе и разговаривали на разные темы, как двое взрослых мужчин. А еще – сказки перед сном!

Дедушек у них почему-то не было, зато бабушек имелось целых две! Бабушка Тая почти каждый день пекла всякие вкусности, а бабушка Зина читала мальчику сказки. Даже когда Игорь сам выучился читать – довольно рано, лет в пять – он все равно любил слушать, это ведь совсем не то, что читать самому. Сказки в бабушкином исполнении становились как будто другими, не теми, что были напечатаны в разноцветных книжках с пестрыми картинками.

В сказках все было ясно и понятно, на все вопросы давались ответы, и все препятствия преодолевались. Даже когда сперва казалось, что это совершенно невозможно. Как, например, когда какой-то царевич отправился не то за невестой, не то за жар-птицей. Чтоб добыть надобное, требовалось победить злого волшебника, а может, какого-то вредного короля, подробностей Игорь не помнил. Зато очень хорошо запомнил, как царевич по дороге знакомился с разными странными и, как правило, не очень приятными персонажами и всех звал себе в попутчики. Персонажи, должно быть, скучали, и они охотно присоединялись к походу. А волшебник (а может, король) сразу начал давать явившемуся гостю всякие хитрые задания: мол, выполнишь – твоя жар-птица (или это были молодильные яблоки?) И каждый из прихваченных по дороге персонажей тут же начинал показывать какое-нибудь хитрое умение: воду из камня добывал или поле без волов вспахивал. Умный царевич получил свою невесту вместе с жар-птицей, молодильными яблоками, и все дружно отправились пировать.

В жизни, конечно, не встречались ни злые волшебники, ни жар-птицы, ни молодильные яблоки, но, с другой стороны, как знать? А вдруг? Вот бы накормить молодильными яблоками бабушек? Особенно бабушку Зину, которая частенько кряхтела, потирая поясницу: «Ох, старость не радость!» Почему бы ему, Игорю, не добыть чудесных яблок? Друзей-то у него – вон сколько, целый двор и еще парочка соседних!

Мама, свято веруя в пользу спорта, пыталась записать сына то «на волейбол», то «на плавание», то «в легкую атлетику», но Игорь предпочитал, как она сетовала, укоризненно качая головой, «носиться по двору с такими же охломонами» и секции упорно бросал. При явном попустительстве отца, недовольно говорила мама, тот же в ответ лишь посмеивался: «Отстань ты от пацана, дворовая беготня в смысле укрепления здоровья ничем не хуже спортивной секции, а кое в чем даже и лучше».

Конечно, лучше! Разве можно сравнить нудные однообразные занятия под руководством скучных, похожих, как близнецы, тренеров с их вечным «давай через «не могу», «ну-ка еще разок» и невероятные дворовые приключения? Когда вокруг миллион деревьев, только и ждущих, чтобы на них залезли – в развилке старого вяза ребята даже устроили «секретный штаб»! А лабиринты между густо поставленными гаражами, где только пацан и пролезет – а если упрешься в тупик, можно вскарабкаться на гаражную крышу, а с нее на соседнюю, и дальше, дальше, по липкому от солнца рубероиду, по гремящим «жестяным» листам, по серым волнам пыльного шифера! И весь мир – внизу, под тобой, а ты выше всех! А манящие жутковатой темнотой подвальные окна? Там, говорили, водились крысы размером с кошку, с во-от такими зубищами – раз, и руку откусит! Никто из Игоревой компании никогда этих чудовищ не видел, наверное, крысы прятались поглубже, в темноте, за сплетением непонятных толстых труб. И жутко было – сейчас ка-ак выскочит, как вцепится! – но в подвалы мальчишки все равно лазили.

Тихони, трусы, нытики и плаксы отсеивались из компании моментально. Страшно? Иди на лавочке с бабульками сидеть, без трусишек обойдемся. Рассадил коленку? Лизни подорожник и приклей, а если шрам останется – вообще красота, это ж круче любого ордена. Бывало, конечно, что штаны или куртка трещали от внезапной атаки притаившегося в трухлявой доске гнутого гвоздя – тогда приходилось придумывать, что рассказать дома. Игорь сочинял «отмазки» лучше всех, а уж «докладывал» так, что не поверить было невозможно.

– Когда придумаешь легенду, надо просто представить, как будто так и случилось, – объяснял он приятелям, чьи «доклады» не выдерживали родительского скепсиса. – Вот просто подумать и представить. Когда сам поверишь, что отмазка – никакая не отмазка, а на самом деле так и было, тогда можно кому хочешь рассказывать, любой поверит.

Впрочем, слово «отмазка» появилось в его лексиконе не сразу. Во дворе они говорили «легенда» – как в кино про разведчиков. «Отмазка» была термином дачным. Дача, вернее, дом в настоящей деревне, располагалась далеко: надо было ехать сперва по шоссе, потом по грунтовке. Часа два, не меньше, а может, и три.

У одной из бабушек – Игорь толком не знал, какой из них принадлежал дом. Старый, скрипучий, с печкой и колодцем, с яблонями, вишнями и огородом, с крыжовниковыми зарослями вместо забора – красота. Взрослые называли эту красоту «дачей». Таких же, как они, «дачников» наезжало сюда еще две-три семьи. Прочее население было постоянным и к приезжим относилось скептически.

Когда Игорь, только начав осваивать окрестности и чувствуя себя отважным путешественником в джунглях Экваториальной Африки, сунулся в обнаруженное в пролеске озерцо, рядом возникла стайка местных пацанов.

– Не боишься в воду-то лезть? – ехидно ухмыляясь, осведомился один – рыжий, усыпанный веснушками.

Игорь никогда не видел, чтобы у кого-то было столько веснушек: не только на лице, но и на руках, и на шее, и на тощих, изрядно исцарапанных ногах. Надо же, прямо леопард какой-то, подумал Игорь. Он не боялся никогда и ничего, о чем «леопарду» и сообщил.

– А если там… крокодил? – страшным шепотом не то предположил, не то предупредил стоявший справа от «леопарда» белобрысый пацаненок.

Крокодилы, конечно, были довольно страшные: Игорь видел по телику. Улыбчивый ведущий интересно рассказывал, что в Древнем Египте крокодилам поклонялись и приносили жертвы – привязывали живых людей на берегу, а ночью из темной воды выползал зубастый ужас… Но, во-первых, Игорь-то сейчас не привязан, во-вторых, солнце светит, в-третьих, озерцо маленькое, если там и есть крокодил, то совсем маленький, большому тут не поместиться. Может, даже такой, как на картинке в букваре, прочитанном за два года до школы, – ярко-зеленый и очень веселый. Такого чего бояться?

Ну и, главное, не праздновать же труса перед местными. Покажешь, что поджилки трясутся, – никто никогда тебя ни в одну игру не примет. И что тогда? Убеждать родителей, что «на дачу» он больше не поедет? Во-первых, вряд ли удастся… убедить (особенно отца), во-вторых, в городе летом, когда все разъехались, от скуки с ума сойдешь. Нетушки, не на таковского напали.

– Вы тут, что ли, крокодилов боитесь? – небрежно усмехнулся Игорь.

– Не-а, – сообщил рыжий «леопард», похлестывая себя по тощим коленкам длинной камышиной. – Мы-то как раз не боимся. Чего нам бояться, мы-то всю жизнь тут. Свои, короче. А ты ж городской, вы там все хлипкие, от таракана в обморок падаете. Все городские – неженки, – он презрительно сплюнул.

– Не все, – с таким же презрительным хмыканьем ответил Игорь и ринулся в воду.

Бр-р-р. Вода была теплая только сверху, а внизу – прямо ледяная. Ну… почти. А так ничего, гордо подумал маленький Игорь. Все-таки плавать его тренер в бассейне научить успел.

– Там ключи бьют, – сообщили с берега уже куда дружелюбнее. – Так что ты гляди… А то будет судорога, вытаскивай тебя потом…

– У меня б-булавк-ка ес-сть, – едва выговорил Игорь, выбираясь из воды и подпрыгивая, чтобы согреться.

Про булавку, которая всегда должна быть при себе, на пояске плавок, объяснил отец: мол, лучшее средство от внезапной судороги – резко уколоть сведенную ногу.

Мальчишки поглядели на него почти уважительно и, переглянувшись, тоже кинулись в воду – всей гурьбой, так что озерцо чуть не вышло из берегов.

Мама, когда Игорь честно рассказал про купание, всполошилась:

– Да как же… да ты же… да ты ведь мог… да там же…

– Брось, – отец усмехнулся. – Он же пацан, ему положено. Я в этом озере чуть не с младенчества барахтался, там глубины-то метра три, не больше, если задержать дыхание, можно по дну с одного берега на другой перейти. Ну ключи холодные бьют, а так – ничего страшного.

– А крокодилы? – неожиданно спросил Игорь.

– Крокодилам там тесновато, – серьезно ответил отец. – Так что ничего крупнее пескаря никогда не обнаруживалось. Да и то… Негусто там рыбы. Вот лягушек, тех навалом, вечером как разорутся, здесь слышно будет.

Лягушек в озере оказалось и впрямь великое множество. Однажды ребята – после первого купания местные безоговорочно приняли Игоря в «свои» – наловили с полведра, выкрасили их пожертвованной одной из девчонок гуашью и запустили в дом к вредной бабе Гале, так что та потом полдня со стола не слезала, только орала, на помощь звала. А после всем рассказывала:

– Вот как есть черти! Сто штук, а может, и поболе! И все в разные цвета! Как ломанутся в избу, я уж не чаяла живой остаться.

Каверзу с лягушками придумал Игорь, чем заслужил у «деревенских» еще больший авторитет.

К концу последнего дошкольного лета он вытянулся так, что купленная загодя форма оказалась мала, пришлось уезжать с «дачи» на два дня раньше, чтобы, как сказала мама, совершить незапланированный, но необходимый набег на «Детский мир». Игорь любил этот магазин – шумный, пестрый, радостный – но сейчас ему совсем не хотелось в толпу покупателей. А хотелось еще раз – ну напоследок – пробежаться с ребятами по окрестностям, проверить, не завелся ли наконец в озерце крокодил, набрать поздней ежевики. Вот честное слово, разве мама не может купить эту чертову форму сама? Но мама говорила таким голосом, что было совершенно ясно: возражать бессмысленно, его мнение никого не интересует, сказано – возвращаемся в город – и точка.

Это изрядно отравило Игорю последние вольные деньки. Вот зачем она вообще нужна, эта самая школа? Ходи туда каждый день, сиди, пялясь на доску, да еще дома уроки делай. Из кружков, куда мама пристраивала его с неменьшей настойчивостью, чем в спортивные секции, можно было хотя бы, если не нравится, свалить. А в школу, будь добр, ходи, хочешь не хочешь, никого не интересует. Так надо.

– Нужно как следует учиться, чтобы, когда вырастешь, хорошо зарабатывать. Как папа, – объясняла мама.

– Так пусть папа меня и научит! – возмущался Игорь.

Но папа, дослужившийся к тому моменту уже до главного инженера не самого маленького предприятия, был всегда занят. Потрепав сына по голове, он сказал, что ничего страшного в школе нет:

– Я когда-то и школу, и институт закончил и, как видишь, жив остался и даже вполне так ничего себе жив. Учеба, знаешь ли, довольно интересная штука. Узнаешь, по каким морям пираты плавали или, к примеру, какой краской лягушек красить, чтоб они пятен на стенах не оставляли, – отец усмехнулся и подмигнул. – Так что давай манную кашу по чистому столу не размазывать, веди себя как настоящий мужчина.

Про «манную кашу по чистому столу» отец говорил, когда считал, что тема не стоит обсуждения. Но откуда он узнал про лягушек?!

Хуже всего было то, что Игоря записали совсем не в ту школу, что была под боком и куда пошли все дворовые приятели, а в дальнюю. Якобы потому, что она «лучше». Чем – лучше?! Тем, что до нее – топать и топать? Или тем, что там – ни единого знакомого лица не окажется?! Игорь попытался было спорить, но только и успел, что воскликнуть возмущенно:

– Почему туда?

– Я там учился. Отличная школа и не испортилась с тех пор. Я сам с нынешним директором разговаривал, очень правильный дядечка, – довольно сухо объяснил отец, и вопрос был закрыт, даже не открывшись.

Учиться оказалось еще скучнее, чем Игорь себе представлял. Читать он умел неплохо, считал тоже вполне прилично, а ни про какие пиратские моря никто им рассказывать, похоже, и не собирался. Сиди, царапай крючочки и палочки – ровнее, ровнее нужно, ну-ка постарайся как следует – тоска зеленая!

Все прежние друзья, попав в «ближнюю» школу, практически перестали быть… друзьями. Игорь и сам не понимал, как и почему это получилось. Но – перестали. А новых завести тоже почему-то не удавалось. Те, кто жил рядом, были знакомы еще до школы и держались отдельной компанией, а те, кого, как Игоря, пристроили «пусть и подальше, но поприличнее», в компанию тоже не сбивались, так и существовали – поодиночке.

Как-то на переменке Игорь увидел, как в углу за пустой пока раздевалкой двое мальчишек задирают третьего. Двое были Игорю незнакомы – видимо, они были из другого класса, а третий, тот, на кого «те, чужие» наскакивали, во время уроков сидел через две парты от него. Игорь вспомнил и фамилию – Громов.

– Ну ты, Мо-о-отя, – кривлялся один из нападавших, щелкая по лбу прижавшегося к стене Громова.

Игорь вздохнул. Делать было нечего, ситуация без вариантов: во-первых, чужие лезут на своего (одноклассник, никуда не денешься), во-вторых, двое на одного, что вообще ни в какие ворота.

Уже через минуту «чужие», ошарашенные напором непонятно откуда взявшейся «группы поддержки» (путь и состоявшей из одного Игоря), предпочли удалиться восвояси.

Спасенный тихо выдохнул:

– Спасибо. Я совсем не умею драться. Это ужасно, да?

– Да ничего, бывает, – великодушно отмахнулся Игорь и собрался уже было идти в класс, но неожиданно спросил: – А почему он, ну тот, что цеплялся, почему он тебя Мотей называл? Странное слово какое-то. Вроде тети Моти, что ли?

Тот покачал головой:

– Меня Матвей зовут. Ты не знал?

– Откуда? – искренне изумился Игорь. – Училка-то всех по фамилии называет.

– Нехорошо говорить «училка», это грубо. Учительница, – тихо, но твердо возразил Матвей.

Вот и спасай такого! Действительно, настоящий Мотя!

Впрочем, дружить с Матвеем оказалось очень удобно. У него всегда можно было передрать домашнее задание или получить подсказку, если предыдущим вечером учебник бесславно отступил перед несущимися в окно криками: «Гарик! Пошли мяч погоняем!»

Поначалу, в первые школьные годы, все это были, конечно, сущие пустяки. Игорю просто нравилось опекать неприспособленного, как он считал, «мотю». Но постепенно Игорек ощутил и собственные выгоды, приносимые этим странноватым союзом. О нет, Игорь вовсе не был меркантилен – и уж тем более не чувствовал себя таким. С чего бы? Голова-то у него работала, разве нет? И уж, конечно, он мог распрекрасно справиться с любым из школьных предметов: ни в химии, ни в математике не было для него ничего «зубодробительного», любой параграф, любая тема становились понятны с одного прочтения. Но… даже один раз прочитать – это ведь время нужно потратить. Времени было решительно жаль. То ли дело в футбол погонять или в киношку веселой компанией смотаться. Это ж только в первом классе он никак не мог «влиться в коллектив». Даже вспомнить смешно! Уже классу к пятому он был душой и центром любой школьной компании – рослый, красивый, заводной, неистощимый на шутки и выдумки – типичный неформальный лидер. От лидерства формального – всякие там советы отряда – Игорь уклонялся весело и успешно. Скукота! Такая же бессмысленная трата времени, как и сидение над учебниками. Это вон Громова, вот уж чудак-человек, без книжки никто никогда не видел. И ни в одну компанию его не зовут. Только вместе с ним, с Игорем, и терпят.

В общем, как бы странно ни выглядел этот союз, они прекрасно дополняли друг друга.

Подсказывал Матвей виртуозно: с бесстрастным лицом, практически не шевеля губами – невозможно заметить! – но очень отчетливо.

И при этом, если весь класс вдруг оказывался не готов – например, из-за того, что вчера все дружно решили, что непременно нужно в кино, – Громов спокойно поднимал руку и получал очередную «пятеру». Его, кажется, совершенно не беспокоило, что остальным влепили по паре, да еще и дополнительных заданий навесили.

– Вот чего ты вылез? Помолчать не мог, что ли? – недовольно бурчал Игорь после урока, иногда сопровождая слова легким подзатыльником.

– Почему? – недоумевал Громов. – Я же был готов.

– Не по-товарищески потому что! – бесился Игорь. – Если весь класс не готов, всем пары точно не поставят, а тут нате вам, вылез, красавец! А остальным, значит, отдуваться.

– Когда я поднял руку, – возражал Матвей, – она успела вызвать только четверых, а вовсе не весь класс. До остальных, раз я стал отвечать, дело как раз и не дошло.

– Ой, ой, ой! – в раздражении Игорь начинал откровенно кривляться, отчаянно злясь на Громова, который явно был не прав, но говорил как-то так, что возразить оказалось трудно. – Ты их спас, что ли? Спаситель, тоже мне! А как насчет тех, кому пары влепили и после уроков оставили?

– Ну я же не виноват, что они были не готовы…

– Ты никогда ни в чем не виноват! Праведник! Может, у тебя уже крылышки ангельские прорезаются? Нет? Лопатки не чешутся еще?

На это Громов только пожимал плечами и чуть виновато улыбался. Он на самом деле был такой – правильный. Образец для подражания. Игоря это изрядно бесило – временами, но обычно он смотрел на столь странное свойство скорее с юмором. В самом деле, ну что с таким Мотей поделаешь?

Классе в седьмом-восьмом у Моти появилось еще одно прозвище – Громозека.

Ничего, вот ничегошеньки общего не было у Громова с чудным инопланетным гигантом из мультика про Алису Селезневу. Ну кроме созвучия с фамилией. Разве что эта самая инопланетность. У мультипликационного профессора археологии она была буквальная, а у Моти… Ну он ведь правда казался не от мира сего. А раз не от «сего», значит, от какого-то другого, разве нет?

В общем, прозвище прилипло – не оторвать.

К этому времени Игорь уже окончательно убедился, что в качестве компании для веселого времяпрепровождения нудный Громов не годится абсолютно. То ли у него были какие-то свои представления о веселье, то ли он не считал веселье необходимым элементом жизни, то ли вообще не знал, что это такое. Игорь склонялся к последнему варианту. И все попытки как-то расшевелить «книжного червя» бросил. Тем более что вопрос с «компанией» решился как бы сам собой, когда в один прекрасный день Игорь лениво брел после уроков в сторону дома.

Потом он думал иногда: что было бы, если бы он тогда пошел не через скверик, а дворами? Как бы все повернулось? Впрочем, подобные мысли посещали его редко: что толку в «если»? Сложилось и сложилось, чего гадать? И уж точно он не думал ни о чем «таком» тогда, сворачивая на аллейку пылающего последней осенней пышностью сквера.

Возле автомата с «Колой», гордо сверкающего на фоне стареньких собратьев с «простой газировкой», переругивались двое парней лет восемнадцати или даже чуть постарше, пересчитывали мелочь – на два стакана не хватало. Да и одеты парни были небогато. ПТУ, наметанным взглядом определил Игорь, в крайнем случае – техникум. Химичка, когда возмущалась чьей-нибудь, как она выражалась, беспредельной ленью, цедила сквозь зубы: «ПТУ по тебе плачет!» С химией у Игоря был полный порядок – где-то на собственных способностях выезжал, где-то с громовской подмогой – так что под «обстрел» химички он не попадал никогда. И «ПТУ» казалось ему не пугающим, а… притягательным. Как будто в этом слове звучала какая-то… вольность, что ли. Ну если там «ждут» тех, кто ленится, а?

И он – не торопясь, как будто случайно, – подошел. И остановился рядом.

Сам еще не понимая зачем. Словно толкнул кто-то.

– Чего тебе, пацан? – ощетинился тот из парней, в ладони которого поблескивала пересчитываемая мелочь, – высокий, тощий и какой-то весь вихлястый, как марионетка на веревочках. И волосы у него были пегие – как пакля, из которой делают прически дешевым куклам.

Парни, конечно, были старше, но все же не настолько, чтоб глядеть на рослого Игоря как на малолетку. Какой же он «пацан»? Но он подавил секундное раздражение и, будто и не заметив пренебрежительного тона, дружелюбно предложил:

– Может, вас угостить?

Второй, пониже и покоренастее, с темными, заметно косящими глазами, взглянул на непрошеного благодетеля с подозрением:

– С чего это?

Игорь пожал плечами:

– Да просто так, собственно. Я как раз располагаю кое-какими свободными финансами, почему бы не помочь хорошим людям.

– С чего это ты взял, что мы хорошие? – ухмыльнулся пегий.

– Ну как же! – безмятежно улыбнулся Игорь. – Ругаетесь негромко, автомат не только не пинаете, но даже гадом не обзываете, то есть в своих проблемах окружающую действительность не вините.

Сталкиваясь с теми, у кого не хватало на что-то денег – особенно если речь шла о каких-то копейках, – Игорь почему-то начинал ощущать превосходство. Хотя его собственных заслуг в том не было: в карманных деньгах его практически не ограничивали (впрочем, лишнего он никогда не запрашивал, зная невидимую, но явственную границу позволительного), и обеспеченность была для него чем-то вполне обыденным, привычным. И тем не менее чувствовать, что кто-то слабее тебя – в данном случае финансово, – было очень приятно.

– Ты чо, пацан, умный, что ли? – окрысился темноглазый.

– А вы разве нет? – еще дружелюбнее осведомился Игорь.

Высокий вдруг расхохотался:

– Ну угости, коли так. Ты вроде ничего пацан…

Серый и Косой не выделялись ничем особенным, кроме разве что полной, какой-то даже эталонной серости. Игорь посмеивался про себя, думая, что незатейливое отыменное «Серый» (звали «пегого» Сергеем) удивительно подходит не только своему носителю, а и его приятелю тоже. Больше всего этой парочке нравилось сидеть, точа семечки и пялясь в телевизор. Точнее, в видик – у Серого имелся видеомагнитофон, чем он страшно гордился, а вот денег на видеокассеты, даже на прокат их, не говоря уж о покупке, как правило, не было. Это Серого смущало или раздражало – смотря по настроению.

Игорю к моменту этого знакомства уже откровенно не хватало компании для «пошляться» и хотелось почувствовать себя взрослым, хотелось «огней большого города» и вообще чего-нибудь поострее школьных дискотек, проходивших всегда под бдительным присмотром двоих-троих учителей – скучища!

С Косым и Серым было куда как веселее.

Встречались обычно возле гаражей неподалеку от дома Игоря. Закуток был тихий, взрослые туда не заглядывали. Очень удобно. Если скажешь «приходи на наше место», никто и не догадается, где это. Впрочем, и говорить-то не приходилось, «наше место» за пару недель стало традиционной точкой, где можно встретиться, перед тем как двинуться «навстречу приключениям». Приключения, правда, были не бог весть какие, но все-таки повеселее, чем с одноклассниками учителей обсуждать. Пару дней они втроем смотрели у кого-нибудь дома видик – Игорь финансировал еду, напитки и очередную кассету, – а потом пару дней шастали, как он это называл, в поисках приключений. Ну то есть по всяким местам, которые были самому Игорю, что называется, не по возрасту. А в компании явно взрослых Серого и Косого его воспринимали как такого же. С ними можно было и в бильярдный клуб зайти, и даже в пивную. Платил, разумеется, тоже Игорь, которому это даже нравилось. Таким образом он словно бы придавал себе значимости.

Впрочем, видик – под чипсы с пивом, не то что какие-нибудь сопляки! – это тоже круто. У самого Игоря видеомагнитофона не было до сих пор: отец искренне полагал, что это пустая трата времени, и заводить дома «дурную машинку» отказывался категорически. Хотя вполне мог бы, в отличие от многих и многих сограждан «попроще». Все-таки для большинства видеомагнитофон оставался пока экзотикой. Так что Игорь чувствовал себя неким небожителем, когда, пренебрежительно сморщившись, бросал на перемене: «Да надоел уже этот видак хуже горькой редьки! Но куда ж нынче без него! Мхом порастешь!» Так что не такую уж он жертву приносил, когда пялился с Серым и Косым в очередной боевик (а то еще и порнушку, не, ну чисто поржать).

Но шляться по вечерней Москве казалось, конечно, куда более захватывающим и острым удовольствием. Не обязательно даже было заходить в злачные места – можно просто на крышу залезть или еще что-нибудь в этом роде. Но это действительно заводило: адреналин бил в голову и в ноги, в животе становилось холодно, в голове позванивало и шумело – даже без всякого пива – короче, круто! Может, со стороны их развлечения и выглядели глуповато, думал иногда Игорь, но это ведь развлечения, они и не должны быть сильно умными, главное, чтоб в ушах звенело, разве нет?

Игорь звал с собой и Матвея, но тот, как правило, отказывался. Так же тихо, но твердо, как когда-то сказал, что «училка – это грубо, нельзя так говорить». Так же, как однажды, когда Серый и Косой, закурив, предложили и Игорю с Матвеем, сделал две затяжки и, покачав головой, вернул сигарету Серому: «Спасибо, мне больше не хочется».

Почему-то переломной точкой стал не «курительный опыт», а одна на первый взгляд совершенно невинная прогулка. К тому, что Матвей вечно занудствует, отказываясь «замотать» математику или махнуть на последний сеанс в кино, Игорь привык давно, классе, наверное, в пятом, даже удивляться перестал. Но прогуляться по замерзшему пруду в соседнем парке предложил не он, а Серый. Матвей же, чуть нахмурившись, покачал головой: мол, лед еще слабый, опасно, зачем на рожон лезть.

Смешно, ей-богу! Так ведь самый смак и есть в том, чтобы лезть на рожон! Только полный Мотя этого может не понимать. Игорь, пустив в ход все свое обаяние, приятеля все-таки уболтал.

Нет, ничего страшного не случилось, никто не провалился, лед оказался не настолько слаб. Ветер смел с него весь снег, и в глубине ходили какие-то темные тени. Игорь, посмеиваясь, рассказал, как деревенские пацаны когда-то пугали его крокодилом. Может, в этом московском пруду тоже зазимовал крокодил? Они, все четверо, с непонятным азартом вглядывались в мутную ледяную поверхность: вон туда тень двинулась, айда за ней!

Назавтра Игорь сидел за партой один – промерзший на пронизывающем ветру Матвей подхватил жесточайшую простуду. Даже по телефону отвечал еле-еле, как будто протискивал слова сквозь хрипы и сипение. Игорю даже стало немного стыдно – зачем он потащил Громова на пруд? Но, с другой стороны, разве он, Игорь, виноват в том, что тот такой хлюпик? Если ты такой умный, чего не закаляешься? Впрочем, говорить этого и без того страдающему приятелю Игорь не стал. Но и звонить больше не звонил, не говоря уж о том, чтобы навестить. Да и к чему? Сидеть с постной рожей, выражая сочувствие страдальцу? Ну так страдалец сам виноват, что болезни поддался.

«Страдалец» оправился только недели через две. Влетев в класс перед самым звонком – почему-то в понедельник просыпаться было особенно тяжело, так что прибегал Игорь всегда в последнюю минуту, – он увидел за партой знакомо склонившуюся над книгой голову – все как всегда, будто ничего и не случилось.

– Выздоровел, значит? – спросил он довольно глупо.

– Да, спасибо, – негромко ответил Матвей, не отрывая глаз от раскрытого учебника.

Игорь чувствовал, что надо сказать еще что-нибудь, но что? Пошли гулять после уроков? Наверняка откажется, скажет, холодно, болел ведь только что. Позвать в гости – в выходные? Тоже глупо, неделя только началась. Спросить, что задали… ах да, Матвей же только что пришел, откуда ему знать.

Промаявшись так весь день, назавтра Игорь просто пересел к Борьке Лынько. Тот не блистал ни интеллектом, ни особым дружелюбием, но других свободных мест все равно не оказалось, а в морской бой Борька играл виртуозно. Биологичка даже сделала им замечание.

По правде говоря, сидеть с Лынько Игорю вовсе не хотелось, он рассчитывал, что Громов на первой же перемене подойдет и спросит, что за новости, почему пересел и все такое. Или записку пришлет. Сделает первый шаг. Ну хоть какой-нибудь! Игорь, разумеется, даже не станет говорить, что Громов сам виноват, нечего было в молчанку играть. И вернется на прежнее место, на их вечную третью парту в крайнем ряду. И все наладится, все станет, как всегда было.

Но Матвей смолчал.

Нет, они не ссорились – разве можно поссориться, не обменявшись ни словом? И ничего похожего на традиционно школьное «он с ним не разговаривает» тоже не было – равнодушно бросали друг другу «привет-привет», обменивались по необходимости какими-то репликами, Громов даже подсказывал «тонущему» у доски или на контрольной Игорю – как раньше. И домашку дать списать не отказывался. Но… и все.

Как шутил совсем по другому поводу отец, прошла любовь, завяли помидоры. Почему именно помидоры, Игорь не знал, но к сложившейся ситуации шутка подходила идеально. А что ж, не горевать же теперь, вот еще не хватало!

Ну и ладно, пусть помидоры, хмыкал он мысленно. «Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet», как писал Киплинг, которого любила цитировать «англичанка». Перевод она читала, презрительно поджав губы: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись», и добавляла, что знакомиться с поэзией по переводу – все равно что есть вместо настоящего яблока нарисованное. На англичанкино презрение Игорю было наплевать, а про Запад и Восток – очень понравилось. Это было… жизненно. И совсем не про географию, а про людей. Он ведь ничем не хуже Мотьки. Да, наверное, и Мотька ничем не хуже его, только почему-то все время пытается главного изображать. Ну или воспитателя. Вот кто ему дал право Игорю замечания делать? Подумаешь, правила у него на все есть! Вон Серый с Косым старше, а Игорю чуть не в рот смотрят. И ни про какие правила не вспоминают. И вообще, с ними гораздо веселее.

А уж когда обе бабули в апреле перебрались «на дачу» – вообще красота настала! Особенно в выходные, когда родители туда же отправляются – «подышать нормальным воздухом». Прямо праздник, честное слово! Никто над ухом не зудит, никто над душой правилами не размахивает. Когда с собой на дачу пытаются тащить, всегда можно отговориться, что много задают, а еще школьная волейбольная команда без него пропадет. Отец уважительно кивал – и Игорь оставался сам себе хозяином.

Видик теперь смотрели у него в квартире, все-таки это было гораздо приятнее, чем в обшарпанной двушке у Серого, где кухня размером с носовой платок – вдвоем и не разминуться. Да и облезлое там все какое-то… А у Игоря – чисто, просторно. Главное – к вечеру воскресенья, когда возвращаются с «дачи» родители, прибрать следы посиделок.

В одну из суббот зашел вдруг Громов. Зашел под каким-то дурацким, совершенно надуманным предлогом – что-то там про домашку по биологии. Уж будто по телефону нельзя все выяснить, непременно нужно в дверь трезвонить. Игорь даже запаниковал слегка, подумав, что это отец что-то забыл. Знакомить отца с Серым и Косым Игорю как-то… не хотелось. Не то чтобы родители стали бы ругать, это вряд ли. И уж точно не потому, что Серый с Косым явно относились к тем, кого мама именовала «неподходящими знакомствами». Для нее, может, и неподходящие, а Игорю – в самый раз. Но почему-то ему казалось, что и отец его выбор не одобрит.

Вон как Громов. Зашел, поглядел на маячившего в дверях кухни Серого и хмыкнул что-то себе под нос. Ладно хоть вслух ничего не сказал. Без его замечаний проживем! Вот зачем, спрашивается, вообще приходил? Игорю вспомнилось, как на литературе изучали «бессмертную комедию «Ревизор» Николая Васильевича Гоголя». Пьеса показалась ему глупой, сюжет – насквозь надуманным (ну не идиоты ли они там, в самом-то деле – увидеть в невзрачном и наверняка бедно одетом хмыре высокопоставленного чиновника?). Но слова Городничего почему-то запомнились: «Сегодня мне всю ночь снились две необыкновенные крысы… пришли, понюхали и пошли прочь». И сейчас показалось, что Громов – как те «необыкновенные крысы»: пришел, понюхал и пошел прочь. Зачем, спрашивается?

Впрочем, долго Игорь об этом не думал. Что ему до Громова? Есть и более интересные темы. Тем более что учебный год вскоре закончился, и времени на «интересное» стало гораздо больше.

Ехать в деревню, конечно, все-таки пришлось, но «дачные радости» удалось сократить до одного месяца – размеров родительского отпуска. Ну тут уж было просто не отвертеться. Отец произнес свою любимую фразу про манную кашу на чистом столе – и пришлось, вздохнув, собираться. Хотя вздыхал Игорь не слишком искренне: раскаленный, воняющий бензином асфальт ему уже поднадоел, и провести конец лета среди природы казалось вполне привлекательной идеей. Он лениво бросал в сумку какие-то футболки и думал: купаться… Купаться… Купаться! И еще – в лес! И спать не в душной квартире, а в гамаке под яблоней: утром, еще не разлепив глаза, протягиваешь руку и – опа, в ладонь ложится увесистое сочное яблоко…

Вернувшись после отпуска в Москву, Маликовы обнаружили квартиру ограбленной. Подчистую.

Ну то есть почти. В стеллаже на месте новенькой стереосистемы зияла пустота, рядом уныло болталась полуоторванная дверца, отовсюду свисало не заинтересовавшее грабителей тряпье, кухня была усыпана грязной мешаниной гречки, чая, сахара, раздавленных в пыль макарон – видимо, в банках искали ценности.

Мама, побледнев, кинулась копаться в огромном встроенном шкафу, где лежали отцовские инструменты, лыжные ботинки, сами лыжи, стопки старых журналов и прочий никуда не помещающийся хлам. Вынырнула из недр шкафа она довольно быстро – уже разрумянившись и крепко прижимая к груди серенькие картонки сберкнижек:

– Не нашли!

Игорь подумал, что найти-то, может, и нашли, но какой смысл воровать сберкнижки без паспортов. Вот если бы они значились «на предъявителя»… Впрочем, разоренной квартиры было и в самом деле очень жаль.

– А замки-то не взломаны, родными ключиками открывали, – констатировал, качая головой, седоватый щекастый оперативник. – Так что давайте, граждане потерпевшие, вспоминайте: кто когда ключи терял – и где, главное, – кто в дом вхож, у кого была возможность дубликаты сделать. Давай, молодой человек, с тебя начнем. Расскажи-ка мне, какие приятели к тебе в гости приходят, имена, фамилии, где живут…

Одноклассники заходили редко и ненадолго, а Серого с Косым Игорь приводил только тогда, когда дома никого не было, поэтому он на голубом глазу заявил, что никакие приятели к нему домой не приходят.

Дядька недоверчиво покачал головой:

– Что, неужели и одноклассники не бывают? Что ж так?

Мама, явно обидевшись на бесцеремонное обращение, резко оборвала грубого опера:

– Никто к нему не ходит, оставьте мальчика в покое! И наши знакомые – все очень приличные люди, это немыслимо – кого-то из них подозревать! Наверное, подобрали ключи, мне сослуживица рассказывала, их так же обокрали… какие-то… я слово забыла… Ну вы сами должны знать, вы за это зарплату получаете, вот и ищите! Вместо того, чтобы на приличных людей подозрения наводить!

– Поищем, – покладисто согласился оперативник, захлопывая потертую дерматиновую папку.

И ушел.

Ночью Игорь не сомкнул глаз чуть не до рассвета. Ворочался с боку на бок, пил на кухне воду – прямо из носика чайника, за что мама ему всегда выговаривала, опять ложился. А сон все никак не шел – клубившиеся в голове мысли не давали ему ни единого шанса. Может, зря Игорь соврал, что никто не приходил? Громов же заходил и другие ребята… иногда. И… Серый с Косым. Но не может быть, чтобы они имели к ограблению какое-то отношение… Конечно, не может. И разве годится… как там мама сказала? «Подозрения наводить»? Действительно. Пусть Серый с Косым и не очень-то тянут на «приличных людей» (по крайней мере, в мамином понимании), но это не значит, что можно их ментам закладывать? Разве это по-товарищески?

Да и, в конце-то концов, что он, Игорь, мог теперь поделать?

Но заснуть все никак не удавалось. Как будто это он виноват. И бабушка Зина из-за него за сердце хваталась. И мама плакала так горько – не столько из-за взломанной коробки с наличностью и пропавшей шубы, сколько из-за опустошенной шкатулки с кольцами, сережками и цепочками.

– Вот это колечко, – она гладила пальцем пустое бархатное нутро крошечной синей коробочки, – твой папа мне подарил, когда делал предложение. А вот эти сережки, – серая коробочка была побольше, – когда ты родился. А этот кулон купил мне в Прибалтике, он был янтарный, с пузырьками, как будто светящийся…

– Ну ладно, ладно, чего слезы лить? – грубовато утешал ее отец. – Все живы? Все здоровы? А барахло еще наживем, какие проблемы?

После этого отцовского заявления – точнее, когда Игорь про него вспомнил – на сердце у него как-то сразу полегчало. Он даже к Серому домой не пошел, подумал: вот встретимся на «нашем» месте, тогда и спрошу. Ну не то чтобы спрошу, а так, поинтересуюсь: где были летом, чем занимались. Потому что не брякнешь же в лоб: вы случайно дубликат ключа от моей квартиры не делали? Тут же в глаз получишь – и правильно. Нельзя же… обвинениями бросаться. А осторожненько расспросить о летнем времяпрепровождении – вполне нормально.

Но на «наше место» никто не приходил. Игорь честно маячил там недели две подряд, но Серого с Косым как корова языком слизнула. В итоге он все-таки ткнулся пару раз к Серому домой, но на звонок никто не открыл.

Громов, с которым после каникул – последних летних каникул! – отношения стали почти нормальные, услышав о краже, никаких эдаких замечаний отпускать не стал. Хотя Игорь и опасался, что тот может брякнуть что-нибудь о «неподходящих знакомствах» – он ведь видел! Но Мотя – хоть и Мотя – ничего, к счастью, не «брякнул».

К счастью – потому что тогда пришлось бы опять возвращаться в режим «вооруженного нейтралитета», чего Игорю совершенно не хотелось. Во-первых, после исчезновения Серого и Косого в его жизни образовалось слишком много пустого пространства – а Громов это пространство вполне успешно заполнял. Во-вторых, с ним было гораздо удобнее готовиться к выпускным экзаменам, точнее, не к самим экзаменам, а к всяческим контрольным и опросам, которыми их в последний школьный год буквально затерроризировали. Это Игорь так время от времени пошучивал: мол, учителя пользуются последней возможностью всласть над нами поиздеваться, вот и гоняют по полной программе. Первый раз это вышло случайно: он хотел сказать «на всю катушку», но каламбур слетел с языка точно сам собой, и парень стал повторять остроту при каждом удобном случае. Чтоб хоть немного расцветить «предвыпускное» существование, по правде говоря, довольно унылое – сплошные учебники и никаких развлечений.

Во время подготовки к экзаменам Игорю даже казалось иногда, что Громова он видит чуть не чаще, чем собственных родителей. Поступали они тоже вместе. Игорь, хотя с химией и биологией у него был полный порядок, о медицине не думал никогда, но Громов свой выбор сделал давно и прочно: только первый мед и только фармакология. Почему – Игорь не знал, да, признаться, и не интересовался. Мед так мед, фармакология так фармакология.

Совершенно неожиданно одобрил выбор отец:

– Хорошая профессия, настоящая. А я грешным делом опасался, не придется ли тебе мозги вправлять, – он раскатисто хохотнул, как смеялся всегда, желая смягчить нарочитую грубоватость слов. – Поступишь – отдам тебе дедов «Москвич», чего он в гараже гниет. И перебрать-почистить помогу, будет бегать лучше новенького.

Водить Игорь выучился на школьных уроках по автоделу – пока девочки возились с тряпочками и кастрюльками, мальчики занимались настоящим мужским делом – им даже права в конце года выдали! Так что получить в свое распоряжение машину – пусть даже не новую – это было, безусловно, круто. И не какой-нибудь там «горбатый» «Запорожец», «Москвич» – машина вполне серьезная.

Поначалу, в эйфории «я поступил! и «у меня есть машина!» Игорь даже хотел на обещанную первокурсникам в сентябре «картошку» поехать на собственной машине. Но как-то… не сложилось. За день до отправления на него «напал» внезапный грипп. Очень обидно. Правда, отступил несвоевременный недуг столь же скоропалительно, сколь и случился. Только-только хватило времени получить у доброй участковой справку с освобождением от сельхозработ. Нет, ну а что? Сперва экзамены, потом давай в колхозе спину надрывай, комаров корми? Отдохнуть-то надо перед учебой или нет? Там, говорят, латынь… ужас!

Латынь, впрочем, оказалась совсем не такой страшной, как представлялось. Проще английского, честное слово! Ну или, может, у Игоря способности к языкам. Должны же у него быть хоть какие-то способности, не все же Мотьке-Громозеке! Способности или нет, но учиться оказалось не особенно трудно.

Правда, едва Игорь спихнул первую сессию – и неплохо, надо сказать, спихнул, пусть не без громовской помощи, но какая разница? – как перед ним вдруг нарисовалась проблема, до которой он и в самых страшных снах додуматься не мог бы. Матери вдруг приспичило его женить – мол, хочу успеть внуков понянчить. А чего там «успеть»? Еще молодая совсем, только-только на пенсию вышла, а втемяшилось, никаких возражений слушать не желает. Может, это пенсионерское положение так влияет? Да и отец что-то тоже стал «наследную» тему регулярно поднимать: дескать, мы с матерью поздновато женились, поэтому только тебя одного и успели родить, а больше не вышло, так что ты уж, сынок, давай поторопись, семья – дело нужное, полезное и приятное, чем раньше ее заведешь, тем лучше.

Вот ведь не было печали! У всех родители как родители, ворчал иногда Игорь, стоят, как скала: первым делом самолеты, то бишь институт, а девочки, то бишь любовь-морковь и прочая матримониальная музыка, потом. А у нас все с точностью до наоборот.

– Неужели никто не нравится? – настойчиво допытывался отец. – Не может такого быть, чтоб во всем институте ни одной толковой девки не нашлось.

– Я всех еще не проверял, может, и найдется, – отшучивался Игорь.

Мать же теперь чуть не ежевечерне погружалась в телефонную болтовню с подругами. Только и слышалось:

– А Генка что?.. А Милка?.. А Рустем?.. Да что ты говоришь?! Надо же… Да ой, у меня и сомнений не было, что наш Игорек без запинки поступит… А Лидочка-то твоя куда готови… Что? Уже студентка? Ох, как время-то бежит, я-то думала, она классе в восьмом… Зашли бы к нам как-нибудь в гости, что ли… Посидели бы, повспоминали, поболтали, да просто друг на друга поглядели бы… Детей бы познакомили, совсем ведь взрослые…

Игорь, заслышав очередную беседу про «заходите по-семейному и дочку, дочку непременно приводите», демонстративно закрывал дверь в свою комнату и нахлобучивал наушники. Ну что она, в самом-то деле! Ля-ля-ля и ля-ля-ля, и все в одну дудку!

Бывало, впрочем, что телефонной болтовней дело не ограничивалось.

– Игорь, помнишь Ксюшеньку? – радостно восклицала мать, едва он переступал порог. – Вы с ней на елку вместе ходили, ты ее из своего подарка конфетами угощал. Гляди, какая красавица выросла! На юридическом учится, такая умница!

Ксюшенька отчаянно смущалась, так что Игорь даже отчасти сочувствовал. Действительно, невелико удовольствие, когда почти незнакомая тетка сюсюкает над тобой и чуть не силой пихает к своему великовозрастному сынуле! Нет-нет, он, Игорь – отличный парень, приятный, как гоголевская дама, во всех отношениях, но девчонке-то откуда это знать? Когда так вот пихают, тут и от Ален Делона захочется сломя голову сбежать.

Кстати, Ксюшеньку, в отличие от всяких разных Милочек, Танечек, Юлечек и прочих Манечек, он как раз помнил. Не по «общей» елке, боже упаси такую ерунду в голове держать, да и вряд ли это можно назвать «помнил», скорее – знал. Ксюшин отец, Руслан Герасимович, заходя иногда к Маликовым «на рюмку чая», развлекал родителей Игоря семейными анекдотами в духе «чего моя-то опять учудила». Как, испугавшись в парке собаки, спряталась в туалете и ревела там – два часа не могли на улицу вывести! Как ухитрилась уляпаться мороженым с головы до ног, даже волосы были в мороженом, чудеса прямо! Как на пикнике, наевшись зеленых лесных яблок, два дня почти не вылезала из «кустиков», пока остальные наслаждались шашлыками – чистый анекдот! Почему-то Руслану Герасимовичу все эти «анекдоты» казались ужасно смешными. Игорь, слушая краем уха его откровения, подумывал даже: не рассказывает ли его собственный отец «за рюмкой чая» про то, как «мой-то Гарик вчера учудил: сходил на горшок, да как на него же и наступит, умора!» Сам Игорь ничего такого о себе не помнил, но ведь могло же так быть? С детьми чего только не случается. И думать, что кому-то, похохатывая, докладывают о твоих детских… ладно бы проказах, а то ведь – о нелепостях в жанре «эк его угораздило»… Неприятно, что ни говори. Не хочется о таком думать.

Как не хочется даже на минуту помыслить о том, чтоб попытаться «познакомиться поближе» (как настойчиво советовала мама) с девушкой, которая когда-то вместо шашлыков маялась поносом, не выходя из «кустиков». Почему-то больше всего Игорю запомнились именно эти «кустики» в противовес шашлыкам.

Но кто ж спрашивает, чего ты хочешь или не хочешь. Тянут чуть не силой в семейную компанию, бомбят, отзывая в сторонку, дурацкими репликами: «Как тебе Ксюша? Красавица, а?», «Гляди, сидит скучает, иди к ней, не хлопай ушами», «Не зевай, пригласи на завтра в кино»… Господи, смилуйся!

Впрочем, бывало и хуже. Ксюша-то хотя бы и сама неловко себя чувствовала, в уголок вжималась и ничего похожего на инициативу не проявляла. А вот некоторые родительские протеже не только не смущались, но и активно «завязывали знакомство»: ой, покажи мне свою комнату, ой, как тут миленько, ой, что это интересное, ой, а покажи… Кузькину мать бы вам показать!

Временами Игорь буквально сбегал, чуть дверью не хлопал, соврав через плечо, что у него встреча с однокурсниками назначена. Получал, конечно, потом за «хамское» поведение, но все лучше, чем терпеть этот паноптикум.

Нет, он пытался, конечно, объяснить, что не надо, не надо, не надо ни с кем его сводить, тем более так вот… силком. Отец и мать – все-таки предки у него были довольно вменяемые – ненадолго «проникались», атмосфера временно успокаивалась, но именно что временно: вскоре все та же карусель начиналась заново.

Ладно еще, характер у меня легкий, размышлял иногда Игорь. Иначе вовсе от девчонок уже шарахаться бы стал. А ведь с девчонками… как бы это сказать… ничего так с ними время проводить, приятно. Если не заморачиваться серьезными помыслами. Заморачиваться Игорь не любил.

На Кристину, если бы не Мотька, он бы и внимания не обратил. Нет, ну то есть обратить-то обратил бы – как на такую красотку не посмотришь! Но начинать возню с ухаживаниями и прочей белибердой?! Да ни в жизнь не стал бы! Красотка-то она красотка, но ведь приезжая, в общаге живет. А все же знают, ради чего провинциальные девицы, как мотыльки к лампе, в Москву стремятся – мужа повыгоднее поймать. Ради московской прописки с кем угодно в ЗАГС пойдут. Хоть с крокодилом! Игорь представлял себе террариум (или где они там крокодилов держат) Московского зоопарка, где возле затянутого тиной пруда грустит на бордюрчике девица в обвисшей от сырости фате и мокром белом платье – этакая современная версия васнецовской «Аленушки». Ему становилось смешно.

Ну вот право слово, зачем ему какая-то Кристина, будь хоть первая красавица всего института, а не их курса. Первой красавицей курса Кристину признали еще на «картошке», куда Игорь, выпросив у доброй участковой справку, не поехал «по состоянию здоровья». Отец тогда, кстати, сказал, что Игорь из-за своего «гриппа» многое потерял: мол, жизнь «на картошке» веселая, с долгими вечерними посиделками и прочими забавами. Ну и ладно! Ковыряться, изнывая от жары (сентябрь выдался сущим пеклом), в комкастой царапучей земле, таскать мешки к сердитому приемщику, кашлять от пыли – да ну их всех, не надо ему такого веселья! И красоток из общежития тоже не надо. Они ведь мигом забывают, что они тут никто, и место их двадцать восьмое, моментально убеждают себя в том, что достоинства внешности компенсируют все что угодно. Нетушки. Только проблемы от этих пришлых красоток, и ничего больше.

Если уж на то пошло, куда выгоднее было бы с Кристинкиной соседкой по комнате замутить – с тихой незаметной Ольгой, у которой, как моментально выяснилось, получались лучшие на всем курсе конспекты. Но уж больно невзрачна!

Громов ходил к ней, к Ольге этой, чуть не по два раза в неделю – вроде как химические задачки решать. Нашел чем с девушкой заниматься, кот ученый!

Дальше и вовсе пошла умора. Ходил-ходил к Ольге задачки решать, а после вдруг пригласил на какую-то умопомрачительную выставку, которую как раз привезли в Москву, – да не Ольгу, а соседку ее – Кристину то есть. И та, что удивительнее всего, пошла! И на фестивальный показ в Доме кино – тоже пошла. И еще куда-то…

Рассказывая обо всех этих… походах Игорю, Громов недоуменно мотал головой, словно не верил своему внезапному счастью:

– И я вот думаю… Это ведь уже три свидания получается? А, нет, не три, больше – мы еще в кафе ходили, и еще гуляли… Наверное, можно уже домой ее пригласить? Мама ужасно хочет познакомиться. Как думаешь, уже можно?

Мотька зарвался, решил Игорь. Слишком уж много ему всего. Мозги ему природа выдала – на десятерых хватило бы. А он, вместо того чтобы к чему-нибудь реально интересному эти мозги приложить, все их исключительно на учебу задействует. Ну не идиот ли? Первая красавица курса одарила недотепу своей благосклонностью, а он, вместо того чтоб этой благосклонностью с толком воспользоваться, придумал себе «главный» вопрос: пора уже ее с родителями знакомить или нет? Тоже нашелся герой из романа девятнадцатого века.

Нет, Игорь ясно понимал: отбивать девушку у друга – нехорошо. Даже, если честно, совсем плохо. Но… он же не отбивать собирался! И не для себя стараться будет. Просто пора подправить мировое равновесие и слегка вправить Мотьке его уникальные мозги. А то – с такими-то мозгами – ведет себя, как полный кретин.

Так кем тогда будет Игорь, если не спасет красавицу от этого заученного чудища? Правильно, таким же кретином. Или как минимум – равнодушным болваном. Хотя чудище-то, как приглядишься, не страшное, а смешное, хмыкнул он, вспомнив приклеившееся к Громову в школе прозвище Громозека.

И уж разумеется, Игорь не станет делать ничего демонстративного – никаких приглашений куда бы то ни было, дурацких записок или, хуже того, цветочков. Цветочки – это уже «отношения», а он, Игорь, ничего похожего на роман завязывать не собирается. Просто покажет Громову – ну и Кристине заодно, а то ведь рядом с Мотькой от скуки помереть недолго – как следует обращаться с девушками.

Поэтому – никаких эффектных жестов. Чем проще, тем лучше.

Дождавшись Кристину на институтском крыльце, Игорь, бросив небрежно «ты в общагу?», зашагал рядом – как будто так и надо было, как будто он ее не первый день провожает, а что такого? А ничего особенного – балагуря, пошучивая, болтая что-то необязательное. Дойдя до общаги, бросил так же небрежно «ну пока» и пошагал дальше – как будто ему просто было по дороге. А что? Случалось же такое?

Тот же сценарий он повторил и на следующий день. И через день. И два дня спустя. Игорь даже выданный ему отцом в безраздельное владение «москвичок» не задействовал: утром приезжал на нем, оставлял в одном из дворов возле института, а забирал уже после «провожания». Потому что на предложение подвезти очень просто получить вежливое «я прогуляюсь». А если знакомый парень всего-навсего идет рядом, не скажешь же ему «не иди», дорога-то общая, может, ему в ту же сторону. А что болтает – так в том тоже ничего «такого», не сычом же хмуриться. В такой ситуации у девушки просто нет возможности возразить против «сопровождения». Кристина и не возражала.

Сам же Игорь уже на второй-третий день почувствовал, что тоже… не возражает. Кристина, в отличие от многих маминых протеже, не требовала угостить ее мороженым, не задавала провокационных вопросов, не прижималась настырно. Вот честное слово! Как будто Игорь – не вожделенный для любой приезжей девицы обладатель паспорта с московской пропиской, а просто знакомый парень, который идет рядом.

О Громове он в своих шутках и прибаутках поначалу и вовсе не заикался. Хотя ломал голову: почему Мотька сам «свою» девушку не провожает? Но – не спрашивал, опасаясь нарушить хрупкое равновесие.

Дней через несколько Кристина сама обмолвилась, что Громов занят до самого вечера:

– После лекций подрабатывает – пробирки в лаборатории моет. Или клетки в виварии чистит, не знаю точно. Вроде как родители не могут его карманные расходы финансировать, вот он и привык еще со школы себя обеспечивать: В последних классах на почту устроился, телеграммы и всякое такое под подпись разносить. А теперь вот в лабораторию в нашу.

Почему-то Игорь почувствовал что-то похожее на обиду. Как будто Громов ему вызов бросал, что ли. Нет, не было ничего обидного в том, что Мотьке захотелось иметь собственные карманные деньги. Но ведь он даже не заикнулся! Друг, называется!

Впрочем, это была неплохая тема для болтовни.

Игорь начал – так весело, как он отлично умел – рассказывать о школьных годах Матвея. Весело, с шуточками и прибауточками, по-доброму подсмеиваясь над слегка недотепистым приятелем. Как Игорь пытался оторвать его от вечных книжек, вытащить куда-нибудь, а тот упирался…

– Может, потому что ему было неловко, когда я за него платил? Вот балда! Разве мне жалко? Ну если у меня есть что-то, а у друга не хватает, разве я не поделюсь? Это ж не одолжение какое, а… Иначе какая дружба? – Игорь пожал плечами. – А может, и не в одолжениях дело. В конце концов, от конфет-то он никогда не отказывался, – он хмыкнул, как будто вспоминая. – У нас дома всегда конфет навалом было – и в вазе насыпаны, и коробки на шкафу стояли. Маме вечно дарили и отцу почему-то. Никакая семья столько сладостей съесть не в состоянии. Мама даже пошучивала: мол, что-то приятель твой давненько на чай не приходил, смотри, сколько конфет накопилось, пропадают просто. Потому что Мотька мог за чаем, не глядя, вазу опустошить. Ну или коробку запросто оприходовать, а то и две. Мама моя очень его за это любила.

– Ты его Мотей называешь? – слегка нахмурилась Кристина.

– Да ну, не часто, – отмахнулся Игорь. – Но как-то ведь надо? Какие еще от Матвея уменьшительные?

– А от Игоря?

– Ну… – Он пожал плечами. – Тоже, в общем, не навалом. Ну… Гарик… Гоша… О! В первом, кажется, классе меня Игогошей дразнили. Можешь меня Игогошей называть, я не обижусь, наоборот, очень весело, – он довольно похоже изобразил лошадиное ржание. – Так что, по-моему, Мотя – вполне нормально.

– Да нет, я ничего такого не имела в виду, – Кристина как будто смутилась. – Ему даже подходит. Значит, он и в школе такой же был?

– Какой – такой? – Игорь сделал вид, что не понял, хотя внутри все аж запело – кажется, его стратегия срабатывала самым лучшим образом.

– Ну… такой. Зацикленный.

– А, на учебе-то? Ну да.

Через полторы-две «пешеходные» недели небеса разразились настоящим ливнем, и Игорь решил: пора.

Когда Кристина вышла после занятий на институтское крыльцо, Игоря там не обнаружилось. Девушка несколько растерянно обвела взглядом залитый серым потоком тротуар, подняла глаза к грохочущему небу…

Привычка – великая вещь, удовлетворенно отметил Игорь, лихо подкатив к воротам и распахивая пассажирскую дверь:

– Прошу, мадемуазель!

Кристина как будто растерялась. Не так, как пять минут назад, когда она обводила взглядом залитую дождем улицу, ища – и не находя ставшего привычным «объекта». Та растерянность была с явным оттенком недоумения. Теперь же в ней отчетливо сквозило смущение:

– Я… не знала… неудобно…

О эти провинциальные барышни! Неудобно, подумать только!

– Предпочитаешь передвигаться вплавь? – усмехнулся Игорь.

После секундного колебания она все-таки нырнула в сухое автомобильное нутро.

Ха, торжествовал Игорь. Кто бы сомневался!

Через месяц он уже был убежден, что выиграл миллион по трамвайному билету. Такой, как Кристина, не найти, хоть десять лет искать станешь. Ну и на фига, спрашивается, тратить десять лет на бессмысленные попытки? Жениться, не теряя времени! А уж как родители счастливы будут…

Его совершенно не беспокоило, что он у Кристины не «первый». Потому что где вы в наше время девятнадцатилетних девственниц видели? Разве что в мормонских семьях или в староверских каких-нибудь. Ну или среди всяких недотеп – очкастых «ботаничек», бесформенных клуш и тому подобное – короче, среди тех, на кого просто ни один парень не польстился. А у красавиц и умниц вроде Кристины – хотя какие там «вроде», она единственная – у таких, естественно, есть прошлое. И что? Важно ведь не кто «первый», а кто, что называется, последний. Кто заполучил девушку в свое безраздельное пользование – тот и победитель.

Игоря не занимало, какое место в этом самом «прошлом» занимал Громов, не он ли, выражаясь языком старинных романов, испил первый аромат этого цветка. Игорь был почти уверен, что нет – не по носу табак. А даже если и он, что это меняет? Подумаешь – Громов! Не, он, конечно, молодец, такую жемчужину среди общажного «навоза» откопал. Вот и ладушки. Но он же Мотя – какие ему жемчужины?! Вот судьба и расставила все по должным местам: Мотьке – учебники и грязные пробирки в лаборатории, Игорю – красавицу жену.

Нет, правда, думал Игорь, это даже забавно, что когда-то в незапамятные времена Мотька в неуклюжей своей манере пытался за Кристиной ухаживать. А еще забавнее будет, когда он из стройотряда вернется, а у нас тут, видите ли, свадьба образовалась. С Мотькиной, можно сказать, легкой руки. Так что вполне можно и его пригласить. Даже не то чтобы можно – должно. Вот не пригласить было бы неправильно – как будто Игорь против что-то затаил. Хотя было бы с чего! Подумаешь, в планетарий и в кино он Кристину водил, за ручку в темном зале потной ладошкой хватался. Про потную ладошку Игорь, само собой, знать не знал, просто додумал. Ну ясно же, что у Мотьки даже на братский поцелуй в щечку смелости не хватило. А если даже и хватило… И не только на братский поцелуй… Да подумаешь!

Девушка-то в конце концов кому досталась? Вот то-то же! Так что, строго говоря, основания, чтоб чего-то в душе «затаить», имелись скорее уж у Громова. Но ведь ему такое и в голову не придет.

Приглашение – белое с золотом – выглядело таким роскошным, как будто свадьба предстояла как минимум королевская.

Игорь разглядывал сложенный книжечкой плотный глянцевый прямоугольник и добродушно хмыкал: Мотька хоть наестся как следует, а то вечно как недокормленный ходит, мослы торчат, рубашки и штаны, как на вешалке, болтаются. И не просто наестся – а благородных яств отведает, каких небось в жизни не пробовал.

Игорь видел свадебное меню – называть все запланированные блюда едой язык не поворачивался, только яства, деликатесы сплошные. Родители, на седьмом небе от счастья – наконец-то сынуля внял их мольбам, – готовы были в лепешку разбиться, чтоб устроить свадьбу по высшему разряду, от «королевских» приглашений до бесконечной отработки банкетного меню.

Сам он, глядя на всю эту суету, только посмеивался: в конце концов, еда – это просто еда. Хотя, спору нет, устроено все оказалось очень красиво. И Кристина посреди всего этого великолепия выглядела настоящей принцессой.

13 января 20… года

Вечно Кристина из себя принцессу Диану изображает, несколько раздраженно размышляла Алла. Впрочем, ресторан ей более-менее понравился: несколько аляписто (на работе она именовала подобный стиль «шиком по-шапитовски»), но обслуживание вполне приличное, и в целом ничего, миленько. Это Игорек хорошо придумал – собраться.

Пухлый кожаный диван охватывал заставленный яствами стол подковой, и наблюдать за однокашниками было удобно. Сдвинув на затылок выданную Игорем лисью маску и поклевывая закуски (не есть же она сюда пришла, в самом-то деле!), Алла с интересом разглядывала бывших однокурсников. Кто ты теперь? Чего достиг? Какую пользу из тебя можно извлечь?

У Карена все квартирные проблемы, похоже, решены. Сияет и рассказывает то про молодую жену, то про новую машину – в одинаково восторженных выражениях. И к напиткам не притрагивается. К алкогольным, в смысле. Даже чокается апельсиновым соком – за рулем, мол.

Копылова… Тут непонятно, понаблюдать, послушать, поспрашивать надо. Странная все-таки. Ведь действительно «не изменилась», в смысле – не постарела, Кристина-то права. А выглядит по-прежнему серым чучелком. Овца и есть овца. Хоть бы губы, что ли, накрасила. Личико-то у нее приятное, а – второй раз не взглянешь. И морщин нет, и кожа не обвисает (вот повезло дуре), а физиономия – никакая. Сидит тихонечко, голоса не подает. Завидует, небось.

У Громова, похоже, тоже с головой не все в порядке. Зачем пришел – непонятно. Ясно же, что… Алла вдруг вспомнила неизвестно откуда: «Он чужой на этом празднике жизни». Вот и сидел бы, раз уж явился, тише мыши и не отсвечивал. А ему положение «бедного родственника» вроде бы и не в тягость вовсе. Кристину изучает пристально, испытующе, на Игорька глядит словно бы одобряюще. А у самого на лице написано: господа, я явился, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. Может, скандал намеревается устроить? Например, сообщить самодовольному Игорьку, что его дочки, которыми тот всем уже все уши прожужжал, – вовсе не его дочки. В смысле: не папа ты им, Игорек. И ведь теоретически насчет старшей – вполне может быть. Вот только Громову-то откуда это знать? Вряд ли Кристина стала бы его ставить в известность, ей эта беременность совсем для другого была нужна. Да и вряд ли, она ведь совсем не дура. Нет, скорее всего, с отцовством Игорька все в порядке. Но лицо у Громова и впрямь… странное. Посматривает на всех с каким-то совершенно неуместным нетерпением. Как будто ждет, что всех присутствующих сейчас прохватит понос, да такой, что и до дверей с изображениями девочки и мальчика добежать не успеют. И будут все в… поносе, а он – в «жениховском» костюмчике.

Что за мысли в голову лезут? Алла чуть отодвинула тарелку. Черт его знает, Мотьку этого. Кто там настоящий отец Кристининых с Игорьком дочурок, ее, Аллы, не касается. Но ведь с этого психа заученного станется и подсыпать всем что-нибудь – безвредное, но противное, типа слабительного.

Стасик вон, снисходительно отмечала она, ни о чем таком не думает, весь сосредоточился на еде: этого попробует, того, другого – и все с явным наслаждением. Любопытно, сколько килограммчиков он с институтских времен успел набрать? Пока пиджак был застегнут, габариты в глаза не бросались, а теперь над брючным ремнем явственно нависал выпуклый животик. Любит Стасик покушать, ох, любит. И, похоже, не только покушать. Вообще, знает толк в земных удовольствиях – и может себе их позволить. Животик животиком, но пока пиджак был застегнут, фигура выглядела вполне атлетически. А это значит, пиджак пошит грамотно, как говорится, не на фабрике «Большевичка», а его владелец явно не бедствует. И ботиночки итальянские – несерийные, такие где попало не купишь. Такие ботинки – дорогая кожа, отличный пошив – можно десять лет носить, по ним и заметно не будет.

У Игорька ботиночки и костюмчик приличные. И, кстати, сохранился Игорек не в пример лучше Стасика: стройный, подтянутый, никакого животика. Это Кристина за ним так сурово следит или… Ох, пожалуй, что «или», улыбнулась своим мыслям Алла.

Игорек суетился вокруг Кристины не как муж, а как влюбленный: сыпал комплиментами, придвигался поближе, то ладошки коснется, то коленки, улыбался искательно. Интересно, думала Алла, когда они разошлись? Что в разводе – к гадалке не ходи, возле жен так не увиваются. Очень любопытно… И, вероятно, полезно. Любая информация может оказаться полезной, а такая – тем более. Женишься ты или разводишься, детей рожаешь или стариков хоронишь – любые изменения семейных обстоятельств несут для риелтора перспективу заработать. Главное – клювом не щелкать. Но вообще-то забавно – была лучшая на курсе пара. Не считая мутноватой истории с Громовым перед тем, но кто об этом знает? Никто и внимания не обратил. То есть Алла-то знала, разумеется. Чего-чего, а наблюдательности у нее всегда было хоть отбавляй. Очень полезная, кстати, способность.

Дела давно минувших дней

Ценные игры

Первая на курсе свадьба впечатляла.

Новобрачная, хотя за первый институтский год все успели попривыкнуть к ее красоте, была как-то особенно очаровательна – и хрупкостью стана, и томной бледностью, и синевой глаз, которым залегшие вокруг тени придавали вид почему-то не усталый, а загадочно глубокий.

Алла, оценив и бледность невесты, и проступающие сквозь пудру зеленоватые тени в подглазьях, и отсутствие аппетита – все-таки в медицинском училась, не в каком-нибудь библиотечном, – вывод сделала моментальный и однозначный: а пирожок-то – с начинкой.

Усмехнулась снисходительно – все-таки вытащила деревенская дурочка цепкими лапками счастливый билетик, Вполне можно было и не утягивать так расшитый корсаж пышного платья, в конце концов не впервые животик становится пропуском в приличные люди. Хотя вполне может быть, что животика там пока заметного и нет. Да и Кристина, собственно, не дурочка.

Но Алла все-таки оценивала происходящее несколько свысока. Потому что очень гордилась тем, что уж ей-то никакой пропуск в «приличное» (то есть – московское) общество не нужен, она и так «коренная» и к приличным людям относится просто по праву рождения.

Даже дача у них была настоящая «московская» – в деревне. Аллочка до самой школы жила там – не одна, конечно, с бабушкой – а мама с папой только в выходные приезжали. Громадный бревенчатый дом назывался смешным словом «сруб», на просторную террасу, когда выставляли «зимние» рамы, настырно лезли плети дикого винограда-самосейки и яблоневые ветки. И ничего, что яблоки в просторном саду росли только поздние, зато на ветке старой, кряжистой, как дуб, антоновки висели толстые надежные качели, а малина – какого-то непроизносимого сорта – у них начинала поспевать на неделю раньше, чем у всех соседей!

В центре дома, как ствол, вокруг которого располагаются ветви, стояла настоящая печка! Ее топили зимой, когда съемные рамы с узкими, «в переплет», стеклами возвращались на свое место, и терраса, летом открытая, превращалась в дополнительную комнату. Там – в прохладе – зимовали разложенные по корзинам цветочные и «простые» луковицы, яблоки, банки с соленьями и компотами, снизки сушеных грибов, связки бабушкиных «чайных» трав. От этого воздух на террасе стоял плотный, душистый и как будто немножко щекотный. Когда отворяли дверь в дом, он вползал в тепло, протягивая ароматные языки во все комнаты. Прямо помещичья усадьба, говорила, наезжая на выходные, мама. Это вам не какое-нибудь садово-огородное товарищество посреди чистого поля! Впрочем, маленькая Аллочка ничего такого не думала, просто радовалась «помещичьей» жизни.

Одно из первых, самых ранних ее воспоминаний было как раз дачное.

Сверкающее солнце, пробиваясь сквозь прогалы в листве, бьет в глаза. Но это только так говорят – «бьет», потому что совсем не больно, а наоборот – приятно, как будто тебя гладят. Аллочка сидит на качелях и, жмурясь, разглядывает толстое, блестящее, в мелкую белую крапинку яблоко – выбирает, с какой стороны укусить.

– Аллочка, откуда у тебя яблоко? У нас же нет белого налива, – удивляется бабушка, собирающая на террасе «чайный стол».

– Валька угостила! – смеется Аллочка и легонько отталкивается от теплой плотной травы.

Качели начинают двигаться – неспешно, лениво, туда-сюда, туда-сюда. Яблочный бок то желтеет под прямым солнечным светом, то, попадая в тень, зеленеет, тогда белые точки выделяются особенно ярко. Всего-то три камушка и пришлось отдать взамен. Правда, красивые: один коричневый, весь гладкий, точно лаком покрыт, другой серенький, но как будто в искорках, ну и третий – полосатенький. Аллочке совсем не жаль камешков – у нее их целая конфетная коробка. А если надо будет, она и еще наберет: мама с папой, приезжая на дачу по субботам и воскресеньям, частенько возят ее на дальнюю речку. Речка не столько дальняя, сколько мало кто про нее знает: купаться там не очень хорошо, песчаного спуска нет, обрыв. Зато красиво (маме нравится), и камешков можно набрать сколько хочешь – из-под обрыва словно галечный «язык» высовывается. Аллочка готова на этом «языке» часами сидеть, выбирая самые лучшие камешки. Потому что некоторые хороши только пока мокрые – блестят, переливаются, глаз не оторвать, а как высохнут – серые комочки и ничего больше. Так что отбор камешков – дело серьезное, неспешное.

Валька за яблоко хотела к этим трем еще два: прозрачный окатыш зеленого бутылочного стекла и еще золотистый, как будто из ярко-желтого песка слепленный. Папа сказал, что это самородная сера. Аллочка не знает, что такое «сера», да еще и «самородная». Слово похоже на «смородину», а сам камешек – нисколько, так что, наверное, это означает что-то другое.

Вообще-то можно было бы за яблоко и пять камешков отдать, но при обмене главное удовольствие – как следует поторговаться.

Бабушка не разрешает «меняться». Смешная! Говорит, что торгуются только базарные бабы, а жадничать нехорошо: если у тебя что-то есть, нужно делиться. Как же! Пусть она это Вальке расскажет! У них-то яблоки ранние – белый налив называются. Яблоня здоровенная, яблок на ней столько, что дереву их держать трудно, падалица под ним – как ковер. Но жадная Валька просто так никогда в жизни никого не угостит! И что? Взять и «поделиться» с ней камешками? Глупость какая-то. На рынке возле станции много-много всего: и молока, и ягод, и творога – но никто почему-то не «делится», никто никого «просто так» не угощает. Попробовать дают самую капелюшечку, а побольше – денежки плати. А это ведь тоже «меняться», разве нет? Смешная бабушка.

Теплое яблоко приятно тяжелит руку. Как приз, который непременно получает сказочный герой, победив дракона. Правда, Валька совсем не похожа на дракона – только жадная, как драконам и полагается, а огнем дышать не умеет, и крыльев у нее нет, и живет она в таком же, как у них, доме, а вовсе не в пещере. Может, маскируется?

Аллочка перекидывает яблоко с ладошки на ладошку и наконец вонзает в него зубы. М-м-м! Сладкое какое! Как газировка! Кусает еще раз, еще… Ой!

На белой «сахарной» мякоти темнеет коричневая червоточина. Фу, гадость какая! Значит, вредная Валька ухитрилась подсунуть падалицу. Хотя, может, и нет, белый налив червивеет быстро, «порченых» яблок и на дереве навалом. Но все равно обидно.

Аллочка швыряет недоеденное яблоко в сторону компостной кучи и прыгает с качелей. Лучше пойти в дом, где ждет чай с изюмными сухариками (мама из «города» привезла) и – самое главное – распрекрасная раскраска, только-только начатая! А еще – здоровенная книжка сказок с картинками на целую страницу – с драконами, принцессами, дворцами и пещерами. Можно взять альбом, который тоже привезла мама, и нарисовать королевский замок: на балконе – принцесса, с горы дракон летит, а по дороге королевич скачет – спасать принцессу. Если бы у Аллочки была тетрадка, девочка записала бы свою сказку – и про королевича, и про дракона с его сокровищами. Правда, писать она еще не умеет, и тетрадок у нее нет, мама сказала – рано еще, вот перед школой и тетрадок, и ручек, и всего купим. Но до школы еще жить и жить: вот это лето, потом следующее, потом еще одно, и только потом в школу. Нужно будет, думала маленькая Аллочка, перед школой камушков побольше набрать – меняться.

Но в школе камушки почему-то никого не интересовали. На переменках девочки доставали из портфелей и сумок кукол, рассаживали их на партах – сравнивали.

У стриженой Ветки – так смешно сокращали длинное имя Виолетта – кукла была лучше всех, «настоящая фээргэвская»! С нежным розовым личиком, блестящими золотыми волосами – длинными, можно в косы заплетать и на бигуди накручивать! Бигуди – тоже кукольные! – лежали в отдельной коробочке – вместе с маленьким зеркальцем и специальной «кукольной» расческой. Звали куклу по-иностранному – Гретой, так было написано на узорной коробке, в которой кукла продавалась, из которой Ветка потом устроила кукольную постель.

У Аллы кукол не было совсем. Ну как – совсем? Были какие-то старые – мамины и бабушкины, с волосами из пакли и ободранными носами. Да и зачем в деревне куклы? Других игр хватает. Дед, правда, собственноручно сделал для нее деревянного клоуна на веревочках – очень смешного – и лошадку с гривой и хвостом из настоящего конского волоса. Но все это было, конечно, не то.

Алла закатила истерику с рыданиями и воплями, плавно перетекшую в непрерывный скулеж – и через несколько дней мама, вздохнув, отвезла ее в «Детский мир». Таких кукол, как у Ветки, там, конечно, не оказалось – мама сказала, что их просто так не купишь, надо «доставать». Откуда, интересно? Аллочка представила глубокий колодец, из которого ведром на длинной цепи «достают» разноцветные коробки с самыми лучшими куклами. Интересно, а для других вещей, про которые мама говорила «доставать», есть специальные колодцы или как?

Кукол – мама согласилась, что выбрать трудно, – купили аж целых три! Играть с ними дома оказалось скучно. Зато их можно было носить в школу… Алла вдобавок выпросила у мамы еще маленькую расписную коробочку из-под чая и положила туда самые лучшие камешки, объявив прочим членам «кукольного сообщества», что это – «шкатулка с драгоценностями». Потому что у каждой принцессы ведь есть шкатулка с драгоценностями или какая же она принцесса!

Идею подхватили буквально «на ура». «Шкатулки для драгоценностей» появились у всех. В «шкатулках» таинственно мерцали камешки, стеклышки, бусинки. Из самых маленьких, которые назывались бисер, делали куклам настоящие «драгоценности» – браслетики, ожерелья, диадемы. Речные камешки приклеивали к цепочкам и крепким шелковым ниткам лаком для ногтей, обвивали бисерными низками, хвастались, у чьей куклы колье шикарнее. У кого лака не было, приклеивали пластилином, но это было «фу», пластилин мазался, и камешки, бусинки, стеклышки становились мутными, липкими, совсем не «драгоценными». Самым красивым камешкам давали имена: у одной куклы был «изумруд Падишах», хоть и стеклянный, но действительно зеленый, у другой – «жемчужина Диана» (овальный речной камешек, нежного голубоватого оттенка). У Аллочкиных кукол хватало, разумеется, и «рубинов», и «жемчужин», и «яхонтов», и вовсе не понятных «смарагдов» (это слово подсказал папа).

В популярности она теперь превзошла даже Ветку с ее «настоящей фээргэвской» Гретой.

Жалко только, что не все камешки годились в «драгоценности», а только самые маленькие. А на речке Алла старалась выбирать как раз те, что покрупнее. Но ведь не может же в принцессиной шкатулке лежать камень размером с принцессину ладонь, будь он даже сто раз распрекрасный – не бывает таких здоровенных «драгоценностей». Ну да ладно, думала Алла, вот будет лето, а с ним и дача, а там и на речку непременно съездим, можно будет настоящих «драгоценностей» набрать.

Но во втором классе кукольная лихорадка как-то сама собой сошла на нет. Вместе со «шкатулками для драгоценностей». Теперь – ну, по крайней мере, пока снег не выпал, – все делали «секретики». Надо было выкопать в укромном месте ямку, выстелить ее конфетной фольгой, положить туда что-нибудь красивое и, накрыв куском стекла, закопать и присыпать сверху землей, листвой и веточками, чтобы снаружи незаметно было. Но если знать секрет «секретика»… разгребаешь в нужном месте палую листву, счищаешь пальцем верхний слой земли и пожалуйста – в «окошечке» сверкают сказочные сокровища.

Камешки для «секретиков» годились не все, но очень многие. А если хотелось добавить к ним что-нибудь «эдакое» – кусочек «золотой» нитки, блестки или еще что-то – все это можно было распрекрасным образом выменять на те же камешки.

Меняться Алла умела лучше всех и сменять могла что угодно на что угодно. Домашнее задание на губную помаду, дежурство по классу на разрешение дать поносить модную юбку, билет в кино на подсказку у доски, приглашение на вечеринку «без родителей» на секрет о том, что Инка в раздевалке целовалась со Славкой из параллельного. Она быстро усвоила главное: ценность чего бы то ни было не существует сама по себе, а зависит от значимости вещи или информации в чьих-то глазах. И самое, самое, самое главное – этой значимостью можно управлять. Слова, поставленные в нужном порядке, интонация, жесты, улыбки, намеки – все это может из сущего пустяка сделать Самую Важную Для Жизни Тайну, а из копеечной пудры – Самую Необходимую В Жизни Вещь.

Оказалось, людьми очень легко манипулировать.

Когда в предвыпускном классе Аллочке понравился Вадик из параллельного, ее ни на миг не смутило, что он уже «ходит» с кудрявой Леркой, которая при виде дожидающегося ее после уроков «своего мальчика» гордо задирала нос и исподтишка зыркала по сторонам: заметили ли, оценивают ли. Задачка выглядела простой, как дважды два. Аллочка, которая совсем недавно ходила с мамой в театр Вахтангова на «Много шума из ничего», извлекла из культпохода собственные выводы. И начала потихоньку намекать тщеславной Лерке, что на нее поглядывает «сам» Витька из выпускного «Б», признанная звезда любого школьного мероприятия – от традиционного «Осеннего бала» до не менее традиционного КВН. Лерка фыркала «заливаешь», хихикала, но… прислушивалась. Для пущей убедительности Аллочка «под строжайшим секретом» пересказала несколько якобы подслушанных разговоров, постепенно уже и сама почти поверив в придуманный «интерес», что только добавляло ее нашептываниям достоверности.

Лерка поссорилась с Вадиком – демонстративно, на публику – всего через полторы недели.

Вадик сперва кинулся выяснять у Аллы, что происходит – ну да, к кому же еще, как не к лучшей подруге. Потом начал демонстративно «ходить» уже с ней – чтоб «отомстить предательнице». А потом… а потом Алла потеряла к нему интерес.

Правда, ее изрядно позабавило, что у Лерки в итоге все-таки «получилось» с Витькой. Вроде как она, Алла, сыграла роль судьбы. Лерка даже подарила ей в знак признательности шейный платочек с мишкой и кольцами. Олимпийская символика еще не успела выйти из моды, так что подарок был отнюдь не из серии «на тебе, боже, что нам негоже». Алла даже менять его ни на что не стала. Платочек очень удачно подчеркивал цвет глаз и вообще был очень даже миленький.

Она вообще любила красивые вещи. И те словно отвечали Алле взаимностью. Стоило проявить интерес к чему-нибудь – будь то симпатичные бусы, флакончик духов или даже модное платье – и почти всегда получала понравившееся в подарок – потому что «тебе это больше идет». Ну да, Алла вполне могла намекнуть, что «ты в этом такая интересно бледная» или «ой, какие сразу аппетитные формы», так что мечтающая похудеть подружка моментально сплавляла ей «аппетитное» платье, но разве в этом есть что-то плохое?

«Олимпийский» платочек оказался вдобавок еще и везучим. Стоило его надеть – не обязательно на шею, хоть на ручку сумки повязать – и любой экзамен проходил без сучка без задоринки. Билеты попадались знакомые, задачки в них легкие, а экзаменаторы даже и не думали придираться. Не только свои, школьные, но и совсем незнакомые – на вступительных.

Не то чтобы Алла так уж стремилась к высшему образованию, просто иные варианты ей и в голову не могли прийти: после школы полагается поступать в институт, как иначе? Нет, бывают, конечно, всякие тупые троечники – но даже они, которым без блата ничего не светит, все равно пытаются. А девочке из приличной семьи с очень приличным аттестатом – прямая дорога в вуз.

Выбрать – куда именно – оказалось сложнее.

Филологический отпадал сразу: «сочиняла» – то Алла превосходно, но вот с грамматикой дела обстояли похуже. А уж школьную «русичку» с ее вечными вводными, сложносочиненными и прочими придаточными и вовсе вспоминала как страшный сон.

На истфаке придется тонуть в бесчисленных датах, неотличимых друг от друга королях и их завоеваниях. А еще всякие «предпосылки»… Нет, история – это что-то такое пыльное и никому не интересное.

В школе у Аллы лучше всего обстояли дела с естественнонаучными дисциплинами: на физике она всегда понимала, почему это колесико крутится так, а вон та частица летит туда, на химии могла объяснить, что и куда наливать и насыпать, чтобы что-то в результате покраснело, а что-то пожелтело. С биологией вообще все было прекрасно, даже ставившая многих в тупик генетика казалась Алле абсолютно очевидной, схемы наследования она расписывала лучше всех – сколько получится черных мушек-дрозофил, а сколько бескрылых и в каком поколении – ничего сложного!

Но чистая наука не то чтобы пугала, но как-то не слишком привлекала. Хотелось чего-то более… практического.

Когда тетка-фармацевт подсказала медицину, мысль показалась перспективной, но и тут приходилось делать выбор – медицина большая.

– В стоматологии и гинекологии самые большие доходы, – рассуждала тетка, – но ковыряться всю жизнь в чужих вонючих ртах и даже где похуже – через год от такой работы тошнить начнет. У хирургов тоже занятие не из приятных. У терапевтов все чистенько…

– Вот уж в терапевты точно не хочу! – Алла вспомнила свою участковую, еще не старую, но выглядевшую так, словно ей полчаса до пенсии – волосы тусклые, глаза в синяках, сама какая-то серая, обвисшая. И очень раздражительная. «Вас тут много, а я одна» на лице во-от такими буквами написано. – Такую толпу каждый день принимать – с ума сойдешь. А еще по вызовам ходить… Мало ли к кому… – Она тоже задумалась. – Можно окулистом… Или этим, ну… который молоточком стучит. У того кабинета никогда очереди не бывает.

– Невропатологом? – Тетка покачала головой. – Так-то оно так… А если настоящий псих заявится? Окулистом можно, да…

– Теть, а если в медицинский идти, там же трупы надо будет резать? Я не смогу, это ужас. Надо что-нибудь еще придумать. Но не в инженеры же…

– Ну так давай по моим стопам, – разулыбалась тетка. – На фармакологии никаких трупов, ну, может, сводят показать и все, а так только анатомический атлас, и то недолго. Да и поступить туда проще…

И Алла пошла на фармакологический. То ли действительно на фармфакультет было поступить проще, чем в «общую» медицину, то ли ей повезло, но вступительные она проскочила на удивление легко.

Собственно, и учеба оказалась не труднее. Институтские годы пролетели без особых проблем.

Проблемы начались после получения диплома.

Единственным плюсом оказалось то, что отменили распределение. Ехать на три года «молодым специалистом» в какую-нибудь тьмутаракань Аллу не прельщало.

Впрочем, плюсы на этом заканчивались.

Идти, как полагалось бы, провизором в аптеку тоже не вариант. Вакансии, конечно, были, но все в каких-то, мягко говоря, окраинных точках. А в приличную аптеку, чтобы в центре, просто так не попадешь. Тетка обещала «поспособствовать»: мол, позвоню старым знакомым, найдем что-нибудь. Но всерьез на эту помощь рассчитывать вряд ли стоило. Какие там у нее «знакомые»! Сама за всю жизнь только и дослужилась от простого провизора до заместителя директора своей аптеки. Заместительница – там весь коллектив три с половиной человека, если приходящего бухгалтера считать – смешно.

Собственно, работа – если иметь в виду занятие, за которое платят хоть какие-нибудь деньги, – вокруг была. Но какая-то… Требовались курьеры (это что, целый день бешеной собакой по городу скакать?), агенты для раздачи листовок у метро (а если дождь?), телефонные операторы («Здравствуйте, наша компания проводит рекламную акцию!») и торговые представители по продаже каких-то двусмысленных «чудо-препаратов». Про «чудо-препараты» Алле, с ее образованием, было все сразу ясно: в лучшем случае плацебо – пустышка то есть, которая действует ровно настолько, насколько потенциальный пациент в нее верит. А то и что-то похуже: черт их знает, что они в свои «препараты» намешивают, кто-нибудь помрет, а тебя потом в тюрьму и доказывай, что ты ни при чем. Можно было еще устроиться секретаршей, но и это Аллу не слишком устраивало: деньги копеечные, перспективы сомнительные. Лучше уж тогда и впрямь по специальности – провизором.

Промаявшись так некоторое время, она совсем уже было приготовилась встать за аптечный прилавок, пообещав себе: если за неделю ничего подходящего не найдется, что ж, буду работать на Теплом Стане, благо метро туда дотянули, до него «только» шесть остановок на автобусе – всего ничего. Но ситуация с работой (точнее, с ее отсутствием) вырисовывалась такая, что сарказм становился единственным спасением.

С Маратиком она столкнулась случайно – все-таки Москва, как шутят и аборигены, и приезжие, очень маленький город. Бредя с очередного собеседования (столь же бесплодного, как и предыдущие), в задумчиво зависшей возле газетного киоска фигуре Алла неожиданно опознала бывшего сокурсника. Физиономия его являла миру странную смесь довольства и выражения, говорившего, «как мне все это надоело».

Уже через пару минут почти бессодержательной болтовни причина столь странной комбинации прояснилась: родители в честь успешного завершения учебы профинансировали единственному отпрыску покупку собственной квартиры, а отпрыск все никак не может «начать самостоятельное существование»:

– Понимаешь, – жаловался Марат, – вариантов вроде море, а толку? Сумма-то не бесконечная, и больше не дадут, я предков своих как облупленных знаю. А с тем, что есть, могу выбирать между однокомнатным сарайчиком в центре или чем-то более просторным, но где-нибудь на краю географии, типа Митино. Вот и мечусь…

– А не боишься с пшиком остаться? Цены-то… – Алла возвела очи горе, демонстрируя, что именно происходит с ценами.

– Обижаешь, подруга! – фыркнул Марат. – Это рублевые цены, – он повторил ее пантомиму. – Мои предки – люди разумные, деньги в баксах отстегнули.

– Действительно, разумно.

– И, главное, я даже нашел одну. Роскошная берлога, почти на Садовом кольце, три комнаты… и хотят почти столько, сколько у меня есть. Только разница в сторону «плюс», так что хожу и облизываюсь.

– Трешка на Садовом почти в ту же цену, что и единичка внутри оного? С ней что-то не так, с этой квартирой? Стены рушатся или что?

– Да нет, все там в порядке. И не совсем, конечно, на Садовом – за парком Горького. Но район-то отличный. А просят недорого, потому что предатели.

– В смысле?

– Ну помнишь, как нас в детстве учили? Насчет предателей Родины.

– А! Уезжают, что ли? – догадалась Алла. – На ПМЖ? В землю обетованную?

– Ну да. В смысле насчет земли обетованной я не в курсе, но – уезжают. Поэтому тянуть с этой квартирой никто не будет. Думаю, ее уже через неделю купят, не больше.

– Понятно, – протянула Алла, еще не очень понимая, с чего она ввязалась в столь горячее обсуждение чужого квартирного вопроса. И вдруг предложила: – Можешь мне ее показать?

– Чего показывать-то? – удивился Марат. – Хорошая квартира, я ее только что не в микроскоп разглядывал. И с какой стати я тебя-то туда притащу? Типа еще один покупатель?

– Скажешь, что я твоя невеста. Типа мне там жить, – передразнила Алла, – поэтому без меня ты никак решиться не можешь.

– Ну… поехали, – без особого воодушевления согласился Марат и пошел к ближайшему автомату – звонить представителю хозяина квартиры.

Представитель тоже не особо воодушевился:

– Вы уже покупать? А то что толку десять раз…

– Возможно, – оборвал его Марат. – Я там не один жить собираюсь, как вы понимаете. Моей невесте тоже нужно посмотреть.

– Ах, ну конечно же! – недовольство в трубке сменилось почти восторгом. – Когда вам удобно?

Вместе с представителем на «смотрины» почему-то явился и сам хозяин, с презрительной гримасой слушавший хвалебные завывания агента. А тот, отрабатывая будущий гонорар, разливался соловьем: и стены кирпичные, не какие-то там блочные, и планировка великолепная (что было правдой), и район прекрасный (что тоже было правдой), и до метро рукой подать, и этаж самый лучший – четвертый: и не у земли, и не под крышей, ни один злоумышленник не заберется.

– А это что? – Алла, скорчив гримасу не хуже хозяина, ткнула пальчиком в паутинно-тоненький «волосок», змеившийся по стене возле кухонной раковины.

– Да пустяки! – махнул рукой агент.

– Как же пустяки, когда тут трещина! – Она даже глаза округлила, как бы демонстрируя ужас.

– Да какая там трещина, – подал голос хозяин квартиры, изобразив пренебрежительную гримасу, – так, ерунда. Все равно же ремонт хоть какой будете делать, тут один раз шпаклевкой пройтись и все дела.

– Ничего себе ерунда! – Алла чуть не взвилась. – Ее же видно, значит, «один раз шпаклевкой», – она скептически сморщилась, передразнив и гримасу хозяина, и его интонацию, – не обойдешься. Скорее всего, так и будет вылезать. Что ж, каждый месяц ее замазывать? А может, и вся стена поплывет, тогда что? Стяжки ставить или еще что?

– Ну если вам не нравится, – хозяин квартиры дернул плечом в сторону выхода, – почему бы не подыскать что-нибудь другое. Без трещин.

– Если бы мне не нравилось, я бы так все не разглядывала! – сухо отрезала Алла, поджав губы и окончательно входя в роль придирчивой невесты. – В том-то и дело, что нравится, – она слегка сбавила обороты, даже впустила на губы легкий намек на улыбку. – И планировка устраивает, и кирпичные стены – это прекрасно, и метро действительно в двух шагах. Правда, под окнами сплошные гаражи…

– Вы тут жить собираетесь или в окно любоваться? – поинтересовался хозяин довольно холодно, даже с ноткой плохо скрываемого раздраженного нетерпения.

– Вот именно! – Алла лучезарно улыбнулась. – И жить, и детей растить. Ну, – она смущенно потупилась, – когда появятся. А где им тут гулять и играть?.. Когда мы подъезжали, я ничего похожего на детскую площадку не заметила, – добавила она с тяжелым вздохом, словно бы искренне огорченная печальной судьбой гипотетических детишек.

– Так вы, наверное, с другой стороны подъезжали, – подал голос воспрявший вдруг агент. – В соседнем дворе детская площадка.

– Вот видите… – На лице Аллы отразилась скорбь почти вселенская. – В соседнем. Как за ними приглядывать? Если бы в собственном, можно в окно, а так… Правда… вдруг, пока время пройдет, тут тоже… – Придирчивая невеста явно, явно, явно хотела купить именно эту квартиру, и обнаруженные недостатки ее саму до глубины души огорчали.

Но ведь от ее огорчения они не переставали быть недостатками, правда?

Одно, другое, пятое, десятое… В ванной «немилосердно тянуло» из вентиляции, в гостиной – от балконной двери. Сам балкон нареканий не вызвал, зато возле примыкающей к нему батареи Алла углядела микроскопические ржавые потеки – «значит, батарею тоже менять придется? Как минимум одну»…

К исходу третьего часа брюзгливое выражение с лица хозяина исчезло, а сам он настолько уверовал в серьезность обнаруженных «недостатков», что согласился на солидную скидку с первоначальной цены.

– Только если тянуть не будете! Завтра оформим и всю сумму сразу, понятно? Иначе ищите себе другое жилье, я каждый раз по три часа на вас тратить не могу, – это была попытка хоть как-то отыграться за перенесенные унижения.

– Да хоть прямо сейчас! – радостно заявил Марат. – Действительно, чего тянуть.

– Конец рабочего дня, – сухо парировал хозяин. – Нотариусу сверхурочные кто платить будет? Вот этот? – Он повел плечом в сторону посредника. – Так что завтра с утра. И ждать не стану, ясно?

Марат еще раз, теперь уже пантомимой, изобразил готовность «хоть сейчас», но утомленный переговорами хозяин только устало отмахнулся.

– Коллега? – недовольно осведомился у Аллы представитель владельца, слегка приотстав. – Давно квартирами занимаетесь?

Она лишь лучезарно улыбнулась.

На новоселье, куда Алла была приглашена в качестве «самой почетной гостьи», Марат пересказывал эту историю раз двадцать, расцвечивая ее все новыми и новыми подробностями: кто как плечиком поводил, кто как морщился, кто как вздыхал. И как потрясающе «вот эта очаровательная девушка» всех уболтала – так что даже на празднование хватило, давайте еще раз за нее чокнемся!

Действительно, после выбитой из хозяина скидки у Марата хватило денег не только на квартиру, но и на организацию довольно-таки обильного застолья.

– С мебелью после как-нибудь разберусь! – смеялся он.

Так что вид новая квартира имела несколько странный. Одна комната была обставлена полностью – Марат целиком перевез сюда обстановку своей «берлоги» в родительской квартире, во второй царил древний, перевезенный с дачи, хотя и вполне еще крепкий, диван и две кочевавшие на кухню и обратно табуретки, в третьей на полу валялись два надувных матраса. Собственно, между этих матрасов и был накрыт «дастархан»:

– Если все равно придется сидеть на полу, так чтоб хоть в тесноте не жаться, – хохотал свежеиспеченный квартировладелец.

Про тесноту было сказано не ради красного словца: народу на новоселье собралось столько, что на кухне все поместились бы разве что впритык, плечом к плечу. А на двух матрасах с добавлением нескольких диванных подушек гости расположились вполне комфортно.

Алла не знала и половины приглашенных, но вечеринка – на то и вечеринка, чтобы все моментально перезнакомились. Почему бы не развлечься в свое удовольствие. Тем более что к развлечению приложилась и польза. На фоне буйных восторгов, расточаемых Маратом ее таланту вести переговоры, Алла неожиданно получила две просьбы о таком же «содействии».

Не показывая охватившей ее растерянности, она согласилась. И провела обе сделки столь же, если не еще более блестяще.

Оказалось, что это самое «содействие» весьма неплохо оплачивается…

Еще бы клиентуры побольше! Пресловутое «сарафанное радио» – Миша рассказал Коле, тот Нине Палне, та еще двум приятельницам, в итоге о прекрасной девушке Аллочке узнал Степан Викторович, которому как раз нужно решать жилищную проблему, – работало. Но… медленно. Судьба вроде бы и благоволила к Аллочке, но делала это словно без особой охоты. Много вас тут таких Аллочек, для каждой колесо фортуны крутить – никаких сил не хватит.

Пришлось брать «колесо» в свои руки.

Первые Аллочкины объявления были чуть не рукописными. Точнее, напечатанными на старой (у соседей одолжила) пишущей машинке. От руки вписывался номер телефона – впечатывать ряд цифр в узкие отрывные «лепестки» было очень уж неудобно. Потом, впрочем, Алла и этому выучилась. Равно как расклеивать свои «листовки» – вечером, осторожно, с оглядкой, не видать ли милицейского патруля: расклейка объявлений не то чтобы всерьез запрещалась, но, в общем, не приветствовалась. Конечно, максимум, что в этом случае грозило – заплатить «штраф». Это только так называлось, ибо деньги шли в карман патрульным, которым, как и всем, хотелось кушать. Хотя клеить приходилось немало, попалась она всего однажды. Правда, пользы объявления приносили немного. Хлипкие листочки под дождем и ветром превращались в нечитаемые лохмотья, их сдирали дворники и конкуренты (хотя, может, про конкурентов она придумала), поверх них клеили новые – с предложениями о чистке чакр или продаже чего угодно: от малоношенных валенок и мешка сахара до концертного рояля. Про концертный рояль Алла видела сама.

И она печатала и клеила, печатала и клеила, гордясь аккуратным, тщательно продуманным текстом: «Квартиры: продажа-покупка-обмен – профессионально». Внушительное слово «риелтор» было еще в новинку и скорее отпугивало, нежели привлекало потенциальных клиентов. А вот «обмен» срабатывал. И как приманка (ведь из советских времен в памяти сохранилось именно «обменять квартиру», покупка-продажа были явлениями куда более редкими), и как актуальный деловой вариант. Даже, может, более актуальный, чем, собственно, продажа и покупка. Многие еще не привыкли и как-то опасались: вроде и разрешено, но мало ли, завтра скажут, что нельзя, и все отнимут. Да и в процессе нарваться боялись: чтоб квартиру купить, свою надо продать, а если продать продашь, а купля сорвется? Или продашь, а тебе вместо денег «куклу» подсунут. Или еще что…

Вообще-то успокаивать подобные страхи Алла умела очень неплохо. И «другие варианты» искать – тоже. Если бы не сообразительность, думала она иногда, сидела бы сейчас в тюрьме за убийство. Ну то есть не то чтобы непременно за убийство, но один из клиентов настолько истрепал ей нервы своим настырным упрямством, что она почти всерьез подумывала – не устроить ли ему какую-нибудь пакость. Что угодно, лишь бы больше не видеть и, главное, не слышать.

Именовался упрямец Аркадием Вороным. Не Вороновым, а именно Вороным. Причем он сразу пояснил:

– Это псевдоним. По документам я Алексей Вилкин – совершенно неприличное имя для того, кто подвизается на театральных подмостках.

Да, именно так он и выражался. Алла почему-то сразу представила, как составленные из занозистых досок неуклюжие «подмостки» рушатся, погребая под собой «подвизающегося» – и потом уже иначе как жертвой подмостков его уже не называла. Мысленно, разумеется. Во-первых, клиент, во-вторых, лет «жертве» было уже изрядно. Должно быть, по причине пожилого возраста бывший актер отличался редкостной упертостью, убедив себя в том, что его однокомнатная – сущая жемчужина на рынке недвижимости и за нее можно получить… тут он называл цену – совершенно безумную. Вообще-то и район, и дом, и планировка были неплохими, но вот состояние «берлоги»… Алла стерла язык, убеждая старичка сделать хотя бы минимальный ремонт и поменять сантехнику, а он в ответ пускался в бесконечные монологи о том, как над этим побитым ржаво-коричневым унитазом в какие-то незапамятные времена склонялся, перебрав коньячку, «сам» Смоктуновский. В следующий раз Смоктуновский превращался в Рыбникова, потом в Утесова – Алла ждала, что в какой-то момент делиться с сантехникой «богатствами» своего внутреннего мира будет уже Станиславский.

Но все это было совсем не смешно, ибо те же монологи дед заводил и по телефону. А звонил он по три-четыре раза на дню. И сразу требовательно вопрошал – ну когда уже явятся ожидаемые «деньжищи», чтобы он мог отправиться греть свои старые кости в теплые края, поближе к морю.

Никаких «деньжищ» в обозримом пространстве, разумеется, не наблюдалось. Покупатели шарахались, едва переступив порог «берлоги». А уж когда слышали, какая за эту помойку назначена цена… Убегали со всех ног, под аккомпанемент несущихся вслед высокопарных тирад, декламируемых отлично поставленным и хорошо сохранившимся сочным баритоном.

«Финт» Алла придумывала, мечтая, как засунет старичка в мешок и увезет на дальнюю московскую помойку – там ему самое место. И тут вспомнила о молодоженах, которые хотели поменять свою однушку на «что-нибудь аналогичное в другом районе». Особых требований они не предъявляли, лишь бы район был «приличный», главное – подальше от нынешнего: молодого «заела теща», а молодую соответственно свекровь. Обе мамаши жили, что называется, в шаговой доступности и изо всех сил старались контролировать новообразовавшуюся семью – каждая со своей колокольни.

Что, если, подумала тогда Алла, обменять эти две квартиры, а продать, соответственно, уже ту, по соседству с тещей и свекровью? Вороной, который по документам был Вилкин, согласился, вопреки ее ожиданиям, моментально. Еще бы ему не согласиться! Предлагаемый вариант наконец обозначал более-менее реальную перспективу получения «деньжищ».

Молодоженов же «берлога», разумеется, напугала:

– Мы бы подождали еще других вариантов… Тем более, может, и не придется ничего менять… Говорят, наш дом под снос предназначен…

– И вы надеетесь, что ваши… родственники останутся под руинами? – скептически уточнила Алла, знавшая, что упомянутые теща и свекровь жили в том же доме, что, собственно, и давало им широчайшие возможности для «воспитания» молодых.

– Нет, – хихикнул молодой супруг. – Не настолько мы кровожадны. Но дом же расселят?

– Расселят, – подтвердила Алла. – Но это совершенно не означает, что жильцов раскидают по разным местам, совсем наоборот. Бывшие соседи так соседями и останутся, – она слегка лукавила, варианты расселения бывали разными, но молодожены этого не знали и знать не могли. – Так что неплохо бы поторопиться. Вы же молодые, энергичные, что вам какой-то ремонт? А других вариантов пока не видно и когда появятся – непонятно.

Молодожены продолжали сомневаться:

– Ну… Если действительно всех скопом переселят… можно ведь будет и потом поменять?

– Можно, – терпеливо согласилась Алла. – Только варианты обмена окажутся гораздо хуже.

– Почему? – удивилась юная супруга. – Какая разница? Должны ведь предоставить равноценную…

– Разумеется, – все так же улыбалась Алла. – И предоставят, конечно. Только равноценность считается, знаете ли, по метражу. Выделят хрущевку где-нибудь на краю географии типа Мытищ, и не поспоришь. Вроде и Москва, а и не наездишься оттуда, и ценность квартир там и в приличных районах ниже. За трешку в Мытищах в центре – ну в пределах Садового кольца или хотя бы не слишком от него далеко – можно максимум однокомнатную получить.

Это было, разумеется, преувеличение. Еще большим преувеличением являлась информация про грядущий снос жилища молодых супругов – это был не более чем слух, ничем, в сущности, не подкрепленный. Но если не преувеличивать и не преуменьшать, то и на черствую корку не заработаешь.

За «актерскую» квартиру Алла в итоге, с учетом обмена и отличного состояния квартиры молодоженов, выручила даже больше, чем ожидаемые стариком «деньжищи», и, разумеется, положила разницу в свой карман – истрепанные нервы настоятельно требовали компенсации. К тому же удачные сделки случались не так уж часто – это был основной минус ее занятия. Потому что толку от объявлений оказывалось, увы, немного – звонили в основном озорничающие дети и озабоченные товарищи, почему-то уверенные, что под видом риелторских услуг рекламируются совсем другие, более, так сказать, личного характера.

Но хуже всего ощутимая небезопасность квартирного бизнеса. Как и возле любого другого прибыльного дела, вокруг него заклубились, размножились разнообразные персонажи, у которых мозгов на то, чтобы ими зарабатывать, не хватало, зато мускулов и жадности было в избытке. «Ну ты понимаешь?» – набычась, цедили они, и это означало: давай делиться.

Отдавать заработанное было ужасно обидно. Тем более что «делиться» требовали независимо от того, есть это самое «заработанное» или нет. Влезла – отстегивай.

И дело было не только в желающих получить «процент». Алла отлично понимала, что работать на таком прибыльном рынке, как недвижимость, – занятие небезопасное в принципе. Мало ли как может повернуться: перейдет, сама, возможно, о том не ведая, кому-нибудь дорожку – и привет, прости-прощай, девочка Аллочка, пристукнут в темном углу, и все. А то еще и не совсем пристукнут, а изобьют до полусмерти, оставят беспомощным инвалидом. И кто ее кормить, лечить, обихаживать станет? Мама с папой, которые сами кое-как перебиваются? Видела Алла такие случаи, и если у нее самой пока все обходилось, так не вечно же везение будет продолжаться.

И Алла устроилась работать в риелторское агентство. Да, от прибыли ей теперь оставалась лишь часть, а таких удачных «финтов», как с упрямым актером, – продать дороже, а владельца оставить в неведении, положив разницу в карман, и вовсе быть не могло. То есть обвести вокруг пальца продавца или покупателя квартиры не возбранялось, но прикарманить разницу – нет, нет и нет. По крайней мере, всю разницу. За ценовыми «излишками» следили строго.

Зато информационная база здесь была куда мощнее, чем все, что Алла когда-либо сумела собрать самостоятельно – и по клиентам, и по планам застройки, и по законодательству. И об объявлениях можно было больше не беспокоиться. И нотариус имелся «свой», прикормленный.

Но главное – это давало столь необходимую «крышу». Алла не имела понятия – да и не интересовалась, – с кем и на каких условиях договаривается начальство. И уменьшение разового дохода вполне искупалось получаемой взамен стабильностью. Поэтому официальное риелторское агентство, безусловно, было лучшей возможностью для работы с недвижимостью.

Ну, раз уж у нее это получается.

А получалось весьма неплохо. Убалтывая очередного клиента, Аллочка чувствовала себя почти всемогущей: за эту ниточку потянуть, теперь за эту, а вон ту чуть ослабить – и готово. Впрочем, ни про какие «ниточки» Алла никогда не задумывалась, манипуляции выходили у нее сами собой, словно инстинкт какой-то подсказывал. И это было очень приятно.

Ничуть не меньше ей нравилось «обходить на повороте» коллег. Как бы вы ни крутились, а у меня все равно лучше получается, вот вам!

Примерно так же она и замуж вышла – «обойдя на повороте» самоуверенную Жанку. Та не только вечно подстраивала Алле гадости – то выгодную сделку из-под носа увести попытается, то чай на свежеподготовленный договор опрокинет, – но вдобавок еще непонятно почему считала себя невесть какой сердцеедкой. Подумаешь, белокурая бестия! Белобрысая, и ничего больше. Ах да, как же «ничего», там же еще грудь пятого номера! Фу-ты ну-ты! Алле вспоминалось, как в их пропитанном естественным для медиков цинизмом институте про одну такую же красотку с лечебного факультета говорили: к орудиям такого калибра еще бы прицел помощнее – намекая на не слишком эффективное содержимое черепной коробки. А скептический Стас, задумчиво глядя в сторону, заметил как-то раз: экое, однако, богатство – одной такой грудью можно полфакультета накормить… И добавил после некоторой паузы: если зажарить. Может, мозгов у «лечебной» красотки было и негусто, но на «фармакологических» вечеринках она после этого предпочитала не появляться – шуточки про то, что «закуска пришла», сыпались со всех сторон.

Самоуверенная Жанка нацелила свои «орудия» на Сержа из соседнего офиса. Красавец-мужчина занимался какими-то непроизносимыми суперсовременными технологиями, а в их «бабье царство» (мужчин в агентстве имелось ровно четыре штуки – включая двух начальников) забегал одолжить сахару или заварки, а на самом деле – просто расслабиться. «Бабьим царством», к слову, он их контору не называл никогда, предпочитая именовать соседский офис «цветником». Галантности Сержа с лихвой хватило бы на гусарский эскадрон, а галстуки он возил «из самого Парижу», куда регулярно катался по делам своих высоких технологий.

И такой экземпляр нужно было уступить Жанке?!

Да ни за что на свете!

Алла и не уступила. Манипуляции – они ведь не только в бизнесе эффективны.

К тому же Жанка, спускавшая чуть не весь свой риелторский заработок на модные тряпки и баснословно дорогую косметику, до сих пор жила где-то за МКАД, с родителями и полоумной бабкой. Алла же к этому времени успела, как она говорила, отделиться. Пусть берлога ее – не царские хоромы, но в приличном доме, и район хороший, не какое-нибудь Бибирево. Да и деньги она тратила с куда большим умом, нежели расфуфыренная Жанка.

И вела себя не в пример разумнее. Не хохотала как оглашенная над собственными сомнительными шуточками, не рассказывала взахлеб об очередных покупках или поездках на курорт, не прижималась к «объекту» грудью, не хватала его под руку, демонстрируя несуществующие права. О нет. Алла была тиха, немногословна, шутила к месту, внимательно слушала, никогда не перебивала… Только глазами из-под ресниц озорно посверкивала.

Разумеется, она победила.

Им не пришлось ни питаться пустыми макаронами, ни копить целый год на двухнедельный отпуск в Турции. Алла в агентстве, а Серж в своих «технологиях» зарабатывали очень даже неплохо. И жилищный вопрос, в отличие от большинства сограждан, их не беспокоил. Решив, что детей им в ближайшем будущем не нужно, если вопрос встанет, тогда и «расшириться» можно, а до того Аллина двухкомнатная достаточно просторна для двоих. Так что Серж просто переехал к жене, а его квартиру сдали – неплохой довесок к двум и без того недурным заработкам.

В общем, денег хватало более чем. Никакой совместный бюджет они никогда не планировали – зачем? В азартные игры ни он, ни она не играли, а во всем остальном – было бы желание, деньги на его исполнение есть или, в крайнем случае, появятся завтра. Алле очень нравилась такая самодостаточность, нравилось, что она может после работы забежать в магазин электроники и купить новый телевизор. Без «посоветоваться с мужем», без оглядки на «сколько там до зарплаты», купить просто потому, что захотелось… А Серж может «к завтраку» преподнести ей жемчужное колье – просто потому, что «вчера на глаза попалось, не смог устоять». И им не понадобится после этого пересчитывать свой бюджет.

Потом Сержа сделали начальником в свежеобразованном филиале «высокотехнологической» фирмы – довольно далеко от головного офиса и соответственно от Аллиной конторы.

Потом одна из ее многочисленных приятельниц радостно доложила, что видела Сержа «с умопомрачительной блондинкой».

– Да сестрица его к нам как снег на голову свалилась, – лениво ответила Алла, хотя никаких сестер у Сержа отродясь не было.

Затем о «сногсшибательной блондинке» доложила соседка. Следом – еще одна знакомая. Потом… потом Алле надоело.

Перебрав кучу газет с объявлениями многочисленных частных сыщиков, она взялась за телефон. В объявлении что угодно можно написать, ей ли не знать – запущенная однокомнатная хрущевка на первом этаже легко превращается в уютное гнездышко, окруженное зеленью. Нужны личные впечатления. И телефон не подвел, нужный «специалист» (Алла даже мысленно старалась не произносить слова «сыщик») нашелся. Отзывы у специалиста были весьма впечатляющие. Цена, впрочем, впечатляла не меньше.

Денег было жаль, но Алле хотелось уверенности:

– Только, пожалуйста, с фотографиями, – довольно сухо проинструктировала она, передавая «специалисту» снимок Сержа с кратким, но исчерпывающим «досье» на обороте.

Фотографии явились уже через два дня. Настолько откровенные, что более недвусмысленными были бы разве что снимки постельных развлечений.

– Можно и полный интим снять, – усмехнулся «специалист», – но это будет дороже. Аппаратура другая понадобится, подмазать кого-то наверняка придется – в окно спальни просто так не заглянешь. В машине у него стекла тонированные, не выйдет. А в кафе или в парке… ну вы сами видите.

Алла видела. Ей было достаточно.

Зачем ей такой муж? Да и вообще, как подумаешь, зачем ей вообще муж? Одна морока. С любовниками проще и безопаснее. От любовниц налево не бегают – зачем? И разбежаться можно без проблем, если что. Сошлась, поиграла какое-то время в любовь, получила эмоциональную и гормональную встряску – без них и постареть до времени недолго – и прости-прощай, временный попутчик. Нет, больше ее замуж не затянешь. Хотя жалеть Алла о своем браке не жалела. Если женщина вообще не была замужем, это всегда вызывает какое-то снисходительное подозрение – что, никто не польстился? Вот «в разводе» – совсем другое дело: ну сходила замуж, не понравилось, быть свободной птицей – собственный выбор.

Рассталась она не только с мужем, но и с агентством. Отчасти потому, что сил не осталось смотреть на самодовольную Жанку – не будь ее, может, Алла и на Сержа бы не взглянула. Но больше потому, что вообще хотелось перемен. Сперва она просто думала перейти в другое агентство, но, оценив ситуацию на рынке, поняла, что теперь и самостоятельная работа стала достаточно безопасной – требующие долю «братки» остались где-то в девяностых, да и вообще все обстоятельства поменялись вместе со сменой времен.

Работать в одиночку Алла, правда, отвыкла, кое-чему пришлось учиться заново. Но освоилась она быстро. И к новым обстоятельствам приспособилась. Основным отличием самостоятельной работы было отсутствие стабильности – то густо, то пусто. И деньги на выкуп потенциально выгодной квартиры – для последующего гешефта – приходилось искать самостоятельно. Алла держала, разумеется, для таких случаев резервную сумму, но иногда и в долги приходилось залезать. Впрочем, неприятное ощущение зыбкости с лихвой окупалось почти забытым уже чувством свободы.

Да и «густо» случалось все же чаще, чем «пусто».

Когда позвонил Громов, было как раз «густо»: Алла собиралась вознаградить себя за удачный период каким-нибудь роскошным отдыхом, колеблясь лишь в выборе места: Испания или Крит? Не в какую-нибудь банальную Турцию, где от «руссо туристо» не продохнуть и где вообще теперь не курорт, а всероссийская барахолка, откуда потные растрепанные тетки таскают гигантские клеенчатые баулы с кричаще яркими разноцветными тряпками, а после стоят на рынке, хрипло зазывая покупателей: настоящий «Диор»! Или, может, выбрать начавший входить в моду Таиланд? Где не только солнце и море, а еще и экзотика…

Но ради шанса вкусно заработать можно ведь отпуск и отложить, правда? Потому что шанс, исходивший от бывшего однокурсника, оказался прекрасным. Еще привлекательнее то, что сам Громов не имел представления о реальной стоимости своей (или бабушкиной, что ли?) квартиры и вообще на рынке недвижимости был полным чайником. Причем, похоже, не только там. Выглядел бывший сокурсник не слишком преуспевающим: сильно поношенные ботинки, из-под обвисшего пальто высовывается какой-то невнятный, чуть не самодельный шарф, на голове – заячий треух, глаза как у побитой собаки. Слово «неудачник» висело над ним такими крупными буквами, что Алла видела его не только мысленно, но вроде как въяве.

Нет, она совсем не жалела Мотю. Извините, бывшие товарищи, а ныне дамы и господа, каждый сам за себя. Одного пожалеешь, забыв о собственном заработке, другого, третьего – и кто тебя саму в итоге кормить-поить-одевать станет? Кто-то из тех, кого пожалела? Как же! Не зря же говорят: дружба дружбой, а табачок врозь. Тем более что и дружбы у нее с Громовым никогда не было. Учились вместе, и только.

Квартира, однако, была неплоха. Да что там – просто хороша. Да, явно «бабушкина» – облезающие обои, острый запах валокордина и еще какой-то медицины, с угла тусклого трюмо в темной прихожей свисает простыня, видимо, забытая после похорон. Но планировка хорошая, район приличный, до метро два шага, вид из окон вообще роскошный. Чтобы превратить эту квартиру в конфетку, нужен всего-то небольшой косметический ремонт (ну и сантехнику кое-какую поменять).

Но вслух она этого говорить, разумеется, не стала. С печальным лицом разглядывала облупившуюся кухонную раковину, подцепляла отстающие обои, щелкала по ободранным дверным косякам, по обшарпанным шкафчикам…

– Мебель когда забирать будешь?

– Да на что она мне? – удивился Громов.

– Угу, – хмыкнула Алла. – Значит, еще вывоз мебели… Потом дезодорация – запашок тут… стойкий, придется постараться. Потом сантехника, электропроводка и прочий ремонт… Иначе на эту квартиру и не взглянет никто. Да и после ремонта… Как повезет, в общем. Район-то хороший, но сейчас все как сумасшедшие кинулись новье покупать, старые квартиры годами висят.

– Хочешь сказать, что эту квартиру не продать?

– Да нет, что ты, – усмехнулась она. – Продать можно все что угодно. Тем более район действительно хороший и до метро рядом. Но продать быстро – это нет, не тот расклад. Сделай ремонт, а там поглядим. Может, удастся пока покупателей подыскать.

– А без ремонта – никак? – довольно уныло вопросил он. – И побыстрее бы…

– Ну, Громов, я что, покупателей в кармане с собой ношу? Побыстрее тебе… Без ремонта точно не обойтись, а до него еще все это барахло вывозить… – Алла поморщилась, вздохнула, как бы искренне опечаленная тем, что не всемогуща. – Но если деньги тебе срочно нужны…

– Желательно вчера, – неловко пошутил он.

– Тогда смотри, – она сменила тон с сочувственно-снисходительного на деловитый. – Есть два варианта. Первый я описала: ты приводишь квартиру в порядок, а я ищу покупателей. Сколько на это понадобится времени, заранее не скажешь. Может, за месяц желающие набегут, а может, и за год никого предложение не заинтересует. Рынок вторичного жилья переполнен, а уж от совсем старых квартир и вовсе все нос воротят. Только под офис и берут, но эта даже под офис не годится – жилой подъезд, этаж не первый.

– А второй вариант?

– Второй вариант – сбросить все на меня. То есть я сама выкупаю у тебя эту квартиру – вот прямо в том состоянии, что она сейчас – и дальше уже не твои проблемы.

– Ты сама будешь мебель вывозить? – удивился Громов. – И ремонт – сама?

– Ну что ты, – засмеялась Алла. – Найму специалистов. У меня, конечно, есть на примете все нужные – это же мой бизнес. Правда, вот именно сейчас мне не очень хотелось бы замораживать деньги – на рынке действительно затоваривание, даже после ремонта квартира будет продаваться долго, даже не знаю сколько – но, раз тебе срочно, могу пойти навстречу и рискнуть. Ты, конечно, в этом случае получишь меньше, чем в первом варианте, но без затрат на ремонт и, главное, сразу.

– Насколько сразу?

– Ну… – Алла наморщила лоб, как бы соображая. Хотя чего там соображать, свои возможности она знала как отче наш, оформить сделку можно было хоть сейчас, пока у нотариуса рабочий день не кончился. Но надо ж и что-то вроде усилий изобразить. – Скажем, завтра-послезавтра, – «поразмышляв» с минуту, решительно заявила она. – Мне же деньги нужно собрать, – вообще-то ее резерва должно было как раз хватить, но «собрать» звучало внушительнее. – За послезавтра ручаюсь, насчет завтра… ну как получится. Постараюсь.

– И сколько это будет? Если сразу.

Алла сделала вид, что подсчитывает (на самом деле она все подсчитала еще в процессе осмотра квартиры), и назвала сумму.

– Вот как? – Громов, казалось, удивился. – Я думал… Впрочем, ладно. Какой из меня ремонтник! – Он печально усмехнулся.

Алла не ожидала, что он согласится так сразу. Думала, начнет спорить, торговаться, была готова немного поднять цену (маржу-то она заложила изрядную, опустив стоимость квартиры чуть не вдвое). А он – бац и согласен. Никаких бойцовских качеств у человека. Типичный неудачник.

В отличие от самой Аллы.

13 января 20… года

– Свобода тебе идет… – многозначительно протянул Игорь, придвигаясь поближе к Кристине и закидывая руку на спинку диванчика в стратегической близости от ее полуобнаженных лопаток. Вроде и не обнял, но… А даже если бы и обнял? В конце концов, не чужой человек, единственный муж. Хоть и бывший. – Следующего супруга еще не подыскала? – Он решил провести, так сказать, разведку боем.

– Тебя беспокоит мое благосостояние или моя личная жизнь? – Кристина приняла подачу виртуозно. Она давно уяснила себе разницу между вульгарным кокетничаньем и настоящим кокетством. Которое, в грамотном исполнении, есть высокое искусство: никакой пошлой стрельбы глазами жанра «в угол, на нос, на предмет», никаких выпячиваний бюста (ну разве что совсем чуть-чуть), никаких «ах, вы такой интересный мужчина», ничего подобного – ни да, ни нет, вечный танец намеков и умолчаний.

– Меня заботит твое благополучие, – проникновенно прошептал бывший супруг почти в самое ее ухо. – Тщательнее выбирай…

– Я учту, – она взмахнула безупречно ровными, в меру густыми (ничего лишнего, чрезмерность вульгарна даже в области декольте) ресницами, одарив его благосклонным, почти благодарным взглядом.

– А может, не тратить времени?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, Крысь, чего там… Ну отдохнула от меня, я не в претензии. Может… Ты погляди, какая мы красивая пара…

Их отражение в зеркальной колонне и впрямь производило впечатление. Лев и львица, цари зверей. Кристина оценила отражение, посмотрела сверху вниз на склонившегося к ней бывшего – и отодвинулась. Слегка, чтобы это выглядело не категорическим «иди к черту», а чем-то вроде «веди себя прилично, люди смотрят». Но в то же время достаточно заметно – чтобы «он предлагает, я отодвигаюсь» не ускользнуло от взгляда с интересом наблюдавшей за ними Аллы. Гляди, гляди, у тебя-то и вовсе никакого мужа нет! Если и был когда-то, так сгинул и концов не найдешь. Вот сиди и завидуй.

Вообще-то демонстрировать что-либо перед Аллочкой было неинтересно, но перед кем еще? Не перед серой же мышью Копыловой – забилась в уголок, молчит, как… как мышь под веником. Овца как есть. Чего вообще приперлась? А если не демонстрировать собственную всепобеждающую власть, не играть, не дергать за ниточки – вовсе с тоски свихнуться можно. Аллочка, по крайней мере способна хоть что-то оценить.

Дела давно минувших дней

Первая красавица

Кристина всегда говорила, что родилась и выросла в Твери.

Нет, не потому, что жители этого города вместо советского «Калинин» употребляли, как правило, дореволюционное название – так же, как ленинградцы почти поголовно говорили «Питер». А потому, что так было короче и… красивее, что ли. И москвичам они не завидовали: сплошная беготня в этой вашей Москве, прилавки, конечно, побогаче, но за покупками и съездить можно, электрички каждый час ходят. А жить – нет уж. Жить в этой вашей столице нормальному человеку невозможно. Вот у нас в Твери – красота! Город немаленький, древний – по летописям так постарше Москвы будет, вдобавок расположение «меж двух столиц» придавало определенный вес. Да и вообще… Если Кристина из Твери, значит, горожанка, а не какая-нибудь там «деревенщина».

Но правдой это было лишь отчасти: родилась Кристина и впрямь в Калинине, просто потому что там находился ближайший роддом. А вот поселок, где она выросла, хоть и располагался почти вплотную к областному центру, был вполне сам по себе. Поселок был невеликий, большая часть мужского населения работала на МТС, ремонтники и слесари в насквозь промасленных спецовках называли себя рабочей косточкой и на «деревенских» глядели несколько свысока: мол, много ли вы без нас, техников, напашете, насеете? Особенно задирали нос те, кто жил в «настоящих» домах. Даже дорога меж полутора десятков двухэтажек была заасфальтирована, что позволяло выходить из дому не только в резиновых сапогах. Больше всего важничали обитатели пятиэтажек – их в поселке имелось аж три штуки.

Впрочем, остальное население с таким же высокомерием морщилось на «городские» дома: мол, в этих ульях один чихнет, а все соседи хором «будь здоров» отвечают. Вот собственный дом – это и есть богатство!

Мать, гордо обводя рукой «богатство», частенько повторяла:

– Вот смотри, Кристя, когда-нибудь тебе все достанется!

Правда, принадлежала им лишь половина дома. Во второй обитал лысый Петр Петрович.

Да и дом-то к тому же являлся тем еще сокровищем. Во-первых, он был ветхим. Не старым, но – дряхлым, как будто ему сто лет. Когда закладывали фундамент, что-то, как говорил отец, «напортачили», так что стены и полы с каждым годом перекашивало все сильнее, а выложенная неудачно печь пожирала невероятные количества дров. И все равно из всех углов тянуло холодом. Щели заделывали паклей – она торчала отовсюду, свисая серыми клочьями – но это не особенно помогало.

Кристина завидовала тем, кто живет в «настоящих» домах. Где туалет прямо в квартире и помыться можно в ванне, а не в щербатом корыте, и постирать, и воду носить для этого не надо – сколько хочешь, столько из крана и нальешь. Когда Натка, с которой Кристину в первом классе посадили за одну парту, привела одноклассницу к себе в гости, та бегала в крохотный совмещенный санузел каждые десять минут – господи, тут и смывается само, и руки можно теплой водой помыть, а мыло, как пирожное, пахнет! Так что Наткина мама в конце концов заподозрила, что у гостьи «что-то с животом», и начала ей совать какие-то таблетки.

Удивительное дело, но ребята, обитавшие в «настоящих» домах, вроде бы как, наоборот, завидовали «первобытному» житью-бытью:

– У вас прямо как на даче! – ахала та же Натка, забравшись на ветку старой яблони и подтягивая к себе кисть мелкого дикого винограда. – А мы все в магазине покупаем, там картошка вечно гнилая, а вишню вообще не продают. А ты можешь ее прямо из окна есть. И лазить можно сколько хочешь, и цветы вокруг… И пахнет так… Прямо как в раю!

Компостом пахнет, угрюмо думала Кристина. Прямо как в раю, ага! Клин под картошку вскопай, потом жука колорадского с противными личинками все лето с нее собирай, да с сорняками воюй, пока спина не разломится. И все остальное тоже само не вырастет: посади, да подвяжи, да следи, чтоб куры не забрались или коза соседская. А чтоб полить это все, сколько раз к колонке сбегать придется? Да еще прополка, чтоб ее! Цветы ей! Попробовала бы вьюнка неистребимого из ботвы повыпутывать! Зато все «свое», не «магазинное», вот уж действительно счастье!

Огурцы, правда, всегда получались все крючковатые, иногда к тому же горькие, а помидоры выходили почему-то мелкие и кислые – а потому что поливать надо было, орала мать, хотя Кристина честно таскала ведра и от колонки, и от дождевой бочки. И компост на грядки выкладывала, морщась от едкой, сладкой вони, ежась в ожидании неизбежного окрика и думая, что огурцы с помидорами тоже корчатся от вечного крика, тут уж сколько ни поливай, сколько компосту ни клади, толку не будет. Но все равно каждое лето батареи банок отмывались с содой до хрустального блеска (сколько воды на это уходило, кошмар!), заполнялись «плодами земными», заливались остро пахнущим горячим рассолом. Потом нужно было крутить тугую машинку, закатывая царапучие жестяные крышки, потом спускать тяжеленные банки в подпол…

Как на даче, точно-точно: лежишь себе в кресле-качалке под вишнями, а они сами в рот падают…

Потом подходила пора яблок, потом – время копать картошку. Морковка, капуста, свекла, лук, чеснок… Подпол наполнялся, мать немного смягчалась: хорошо запаслись, перезимуем!

– Ох, хорошо с картошечкой пойдет! – восторгалась мать, вскрывая очередную банку с «остреньким».

Ели много, сытно и… невкусно. Вечная картошка – потому что «бесплатная», пореже – потому что «покупные, и нечего на них тратиться» – каши и макароны.

Став постарше, Кристина удивлялась: как это она на такой «диете» ухитрилась не превратиться в квашню поперек себя шире? Может, потому, что картошке всегда предпочитала капусту? Или инстинкты от обжорства уберегали? Или уж обмен веществ такой удачный? Или – скорее всего – потому, что и зимой было не до отдыха. Печка тоже требовала «еды» – и изрядно. Дрова требовалось таскать, пилить, колоть – и опять таскать. И кормить, кормить эту ненасытную прорву – вроде только протопили, а опять половицы ледяные, чуть не инеем покрываются.

Ко всем своим фордыбасам, чертова печка еще и растапливалась плохо, дымила, хрипела чем-то и даже словно фыркала – отстаньте, мол! – и затеплившийся было огонек вздрагивал и умирал.

Как-то раз, когда в школе собирали макулатуру, Кристина отнесла пачку старых газет, чтоб отвязались и не посылали ходить по дворам – выпрашивать. Мать после ругалась страшно:

– Не просто так ведь лежат, на растопку! Нешто не знаешь? А туда же – пожалста, все готова из дому унести!

Впрочем, ругалась мать часто. Почти всегда. Сперва основным обвиняемым был отец.

– Опять пил? – сурово сведя брови, вопрошала она, стоило ему появиться на пороге.

– Да что ты, Любаш, ну какое там! Даже от пива – мужики угощали – отказался.

Отец славился тем, что мог поставить «на ноги» любую технику – хоть трактор, хоть комбайн, хоть веялку. Как-то раз приволокли застрявший неподалеку и безнадежно заглохший диковинный «не наш» автомобиль – похмыкал, покопался, что-то продул, что-то подкрутил – и готово дело: невиданная машина заурчала благодарно, как сытая кошка, и поехала как ни в чем не бывало.

Но перед громогласной супругой мастер отчего-то терялся, вздыхал, оправдывался – даже в том, в чем вовсе не был повинен. А потом, видно, оправдываться без вины ему надоело. Сперва он перестал отказываться от угощения, наперебой предлагаемого то благодарными механизаторами, то своими же напарниками. Потом – нельзя же все время за чужой счет угощаться – стал «проставляться» сам. А потом вдруг оказалось, что у него – слабая печень, и пить ему было нельзя. То есть – совсем нельзя.

– А я говорила! Я предупреждала! – шипела мать как будто даже радостно. Хотя чего уж там радостного в занавешивании единственного зеркала (простыню никак не удавалось закрепить, она все время соскальзывала, пришлось прибить двумя гвоздями, благо стена бревенчатая) и чистке ведра картошки на поминальный борщ, который варили в трехведерном бельевом баке. И ничего, зато на всех хватит, приговаривала раскрасневшаяся от жара мать, пытаясь сдуть со лба мокрую от пота челку.

Когда отца не стало, весь воспитательный пыл обратился на дочь.

Кристина подрастала красавицей, и мать заранее впадала в панику: ох, беды с девкой не оберешься! Косы заплетала так туго, что даже моргнуть трудно было – и нечего, терпи, зато никаких этих финтифлюшек не торчит. Форменные школьные платья почему-то всегда висели на Кристине мешком – специально, что ли, мать так их шила. Да, шила сама («неча деньги зря переводить, чай, не печатаем») на стареньком разбитом бабушкином «Зингере». Странно, думала иногда Кристина, бабушки нет, она умерла, должно быть, еще не успев стать бабушкой, а машинка бабушкина. Шила мать криво, косо, неуклюже, но приходилось носить «что дают». И даже в этих бесформенных мешках, с этими затянутыми, зализанными зеркально волосами (это когда от платочка на голову удавалось как-то отбиться) Кристина все равно выделялась. Глазами ли, губами, врожденным ли изяществом движений или еще чем-то – неназываемым? Но – выделялась. Как будто светилась.

Классная, Нинель Даниловна, неодобрительно поджимала губы и головой качала – механически, как фарфоровая собачка:

– Скромнее нужно быть. Нехорошо так себя вести.

– Как? Что я такого делаю? – Кристина поначалу пыталась «качать справедливость». Но выходило только хуже.

Нинель Даниловна носила фамилию Заварзина и вполне очевидное прозвище Зануда. И по инициалам, и по характеру. Она вела обществоведение и историю – пятый съезд ВКП (б), три источника и три составные части марксизма, луддиты, предпосылки, ключевая роль и все такое – и была, в общем, довольно безобидна, только слушать ее назидания никакого терпения не хватало.

Зато у самой Зануды терпения было хоть отбавляй. На любые «волнения на местах» она все так же бесстрастно, механически качала головой:

– Скромнее нужно быть, скромнее. Неприлично выставлять свои достоинства.

– Тогда меня хвалите! – вопил с задней парты двоечник Шмурыгин. – Я недостатки выставляю!

Но Зануда была непрошибаема:

– Сядь, Шмурыгин. И помолчи. Постыдился бы! Неприлично, – повторяла она как ни в чем не бывало, – выставлять свои достоинства. И уж тем более, – тут Зануда всегда делала паузу, – если в том нет собственной заслуги.

Хотя заслуги у Кристины как раз были, вот чего она?! Ну ладно, лицо и фигура – от природы. Но Кристина их и не выставляет. Что ж ей, с головой простынкой замотаться на манер восточных женщин – как на картинке в учебнике географии? Но у нее ведь и помимо внешности достоинств хватает. В дневнике – ни одной тройки. Это разве за красивые глаза? И биологичка, преподававшая «заодно» и химию, не просто же так ей улыбается: светлая у тебя голова, девочка. Биологичка была старенькая и всех называла девочками и мальчиками.

Удивительно, как по-разному может звучать одно и то же слово из уст разных людей. Биологичка произносила «мальчики» ласково, нежно, как… ну как «лошадки», к примеру. А лысый сосед Петр Петрович ухитрялся его свистеть – как будто он не Петр Петрович, а закипающий чайник.

– Чего затуманилась, девица? – Даже улыбка у него была неприятная, скользкая. – О мальчиках мечтаешь? Нечего мечтать, лучше бы матери помогла.

С каждым годом он докапывался до Кристины все энергичнее и энергичнее. Сперва «по-соседски», потом добавилось «на правах будущего мужа твоей матери, которому приходится исполнять отцовские функции».

– Чего он из себя строит?! А ты? Зачем он тебе? – орала в запале Кристина, когда Петр Петрович делал ей очередное внушение «на правах исполняющего». Кажется, ей тогда было лет тринадцать.

– А затем, – яростно шипела мать, – что от тебя помощи не дождешься! Что ж мне, надорваться тут? Ты ж палец о палец не ударишь! Только и думаешь, как бы юбку повыше задрать! Смотри у меня – принесешь в подоле, на порог не пущу!

Это было несправедливо. Ужасно несправедливо. Но обижаться Кристина давно перестала. Орать – да, бывало, а обижаться – зачем? Бессмысленно. До матери все равно не дойдет. Эх, скорей бы паспорт получить, школу закончить и – прощайте, родные стены! Сил никаких нет уже на вас любоваться.

Паспорт она получила перед выпускным классом. Тверденькая темно-красная книжечка пахла вкусно и незнакомо. Как будто не только паспорт был новеньким, а сама жизнь становилась другой, новой. Не в этом наизусть исхоженном грязном поселке, нет, где-то там, где люди, может, никогда не надевают резиновых сапог! Даже, может, есть люди, у которых вовсе нет резиновых сапог! Это казалось невероятным – как можно жить без резиновых сапог? Как ходить? Но наверное, наверное, кто-то живет именно так – без резиновых сапог! Неужели вправду где-то есть те, кому не нужны эти мрачные черные гири?

Желание уехать вскоре стало нестерпимым. В восьмом, кажется, классе Кристина читала Крапивина. Одну какую-то книжку – взяла в школьной библиотеке, а больше не брала. Вранье все это. Где они, эти крапивинские мальчики – чистые, благородные, вдумчивые. У поселковых все раздумья – где насшибать копеек, чтобы купить у бабки Степаниды бормотухи, выпивали многие уже лет с двенадцати, а с пятнадцати – так почти все.

Кристина поднимала на парты расшатанные двуногие стулья с царапучими фанерными сиденьями – иначе пол не помыть – и представляла, что это не ободранные ноги стульев, а блестящие поручни в вагоне, который едет куда-то… где нет резиновых сапог…

На самом деле партами по привычке именовались хлипкие двуногие столы – громоздить на них стулья следовало осторожно, получившаяся конструкция шаталась и грозила завалиться от любого неосторожного движения. Зато пол оставался почти свободным. Интересно, как его мыли, когда тут стояли настоящие парты на массивных деревянных «фундаментах»? Туда и шваброй-то не доберешься.

За ближним к доске окном лениво шевелила пестрой листвой липовая ветка. Там был сентябрь – желтый, рыжий, зеленый, солнечный – повезло в этом году с погодой. Скоро дожди зарядят, без резиновых сапог не продерешься. Вот дались ей эти сапоги!

Вообще-то класс полагалось убирать вдвоем. Но рыжая Динка, у которой в семье недавно случилось «пополнение» в виде маленького братика, едва закончились уроки, умильно заныла:

– Крысь, а, Крысь… Мама опять ночь не спала, я бы хоть немножко с ним посидела, а ей бы отдохнуть…

Кристина только плечом повела – иди, мол, без тебя управлюсь.

Дело было, конечно, не в новорожденном. Наверняка Динка усвистала гулять с Борькой из параллельного, капитаном школьной легкоатлетической сборной. При виде тощей длинной Динки у физрука становилось смертельно несчастное лицо – на канате она болталась «как макаронина на вилке», а мяч, вместо того чтоб лететь в баскетбольную корзину, упрыгивал в угол, где за брусьями были свалены гимнастические маты. И вот как такое антиспортивное существо ухитрилось наладить контакт с Борькой, у которого половина жизни проходила в спортзале?! Разве что по принципу притяжения противоположностей. Потому что «контакт» был налажен давно и прочно: все знали, что Динка и Борька… «ходят».

Почему-то в школе никто никогда не скажет «они встречаются» или «у них роман» – как в книжках пишут – нет, принято говорить «они ходят». Хотя «хождение», как правило, выражается в сидении на лавочке у дома.

Учительский стул Кристина бросила в угол справа от классной доски, на кучу приготовленных в стирку штор (под ними можно не мыть, вот радость-то) – ставить его на стол нельзя категорически, покрывающее столешницу оргстекло царапается, а может и треснуть. Заставят заменять, а откуда Кристине взять оргстекло? Вот интересно, почему никто не говорит «плексиглас», все, ломая язык, выговаривают спотыкучее «оргстекло»? Ведь «плексиглас» гораздо красивее…

Ладно, пора, громыхая ведром, тащиться в туалет за водой. На часах начало третьего. В одиночку меньше чем за сорок минут не управишься, значит, мать опять будет пилить…

За спиной негромко громыхнула расхлябанная дверь: школьное здание уже порядком обветшало, и сквозняки гуляли по нему вольно, как будто это их дом, а люди – так, пришлые. Когда принесу воды, надо будет на ключ закрыть, подумала Кристина: тепло-то тепло, но простуду на сквозняке запросто можно подхватить. И сиди тогда с градусником и носовым платком, пялься в подслеповатое окошко на облетающий сад. На уроках торчать – невелика радость, но дома – еще хуже…

И тут на нее упал потолок.

Нет-нет, не потолок. Потолок твердый, а на нее рухнуло что-то мягкое, душное – как будто ожила одна из сваленных у двери штор. Да еще руки отрастила – жесткие, корявые. Они схватили Кристину за локти, рванули назад, так что плечам стало больно…

Она попыталась вывернуться, но пыльная тряпка забила нос и рот, в глазах потемнело, и по этой темноте посыпались частые яркие звезды…

И сыпались, и сыпались – долго. Целую жизнь, наверное.

Но, когда, почувствовав, что хватка нападавших ослабла, Кристина содрала с себя душные тряпки, часы показывали половину третьего.

Всего-то.

В классе никого не было. Дверь опять громыхнула, точно хохотнула – ха-ха-ха.

Кристина выпрямилась, расправила плечи – осторожно, словно от резкого движения тело могло рассыпаться на кусочки. Хотя боли почти не было. Только плечи ныли, и там, где в нее вцеплялись чьи-то жесткие корявые пальцы, остались болезненные ушибы. И еще немного саднило – там…

Мелькнула надежда: может, они – те, кто хватал, накрывал шторой, держал, пытался что-то делать с ее беспомощным телом – может, они ничего не смогли? Но уже через мгновение девушка заметила на ногах среди мерзких, похожих на овсяный кисель, потеков бурые мазки – кровь.

Если бы Кристина жила в Москве – ну или хотя бы в Калинине – стоило бы, наверное, пойти куда-то, где ее осмотрят, все запишут, соберут «улики» – следов-то эти уроды оставили навалом! И еще каких следов-то! Биологичка не за красивые глаза называла ее «светлой головой». Кристина понимала, что и кисельные потеки, и синяки (там, где ее держали корявые пальцы), и все остальное – это ж целая куча улик. Но куда идти в их маленьком поселке? В медпункт, где на одну унылую врачиху два полупьяных фельдшера да санитарка-уборщица? В милицию? Вот прямо разбежалась!

Себе же хуже будет.

Терпеть косые взгляды, шепотки «порченая», а то и «напросилась» – потому что «нет дыма без огня», и «жучка не захочет, кобелек не вскочит». Да и ради чего? Следы следами, но опознать она все равно никого не смогла бы. Не смогла бы даже сказать, сколько было нападавших. И что, примерять «следы» ко всем жителям поселка? Выяснять, кто заходил после уроков в школу? Да кто угодно! Входная дверь чуть не нараспашку. Ищи ветра в поле!

Стиснув зубы, Кристина кое-как ликвидировала «разрушения»: отряхнула форменное платье (к счастью, не пострадавшее), содрала с ног остатки трусиков и колготок (мать наверняка скандал закатит, что «деньги плочены», но колготки рвались о фанерные занозы стульев регулярно, так что дело обычное, а трусики просто выбросить, мать их не пересчитывает), пригладила волосы. Вытащила из шкафа ведро со шваброй и потащилась в туалет – обычная картина, дежурная собирается протирать в классе пол.

В коридоре Кристина настороженно оглядывалась – как будто нападавшие могли подстерегать ее за дверями опустевших классов. Вспомнилось некстати, как они с подругой когда-то радовались, даже гордились, что учатся в одну смену, что не приходится сидеть чуть не до ночи и брести потом по улочкам, освещенным лишь желтыми оконными квадратами. Была бы вторая смена – сейчас в школе гудела бы толпа, и ничего бы не случилось. Впрочем, Кристина сама могла бы учиться во вторую смену… Судьба, видно.

Она закрылась в дальней от входа кабинке и долго подмывалась над щербатым, с рыжими потеками унитазом. Какие там биде! Это у вас там, в жизни без резиновых сапог, в чистых приличных местах биде, а мы – вот так, прямо над унитазом. Не над умывальником же! А если кто-то зайдет? В кабинке, по крайней мере, никто не видит, что ты делаешь. Дергаешь за рычаг – и черпай, пока «водопад» не иссяк. И еще раз, и еще, и еще…

Потом набрала в ведро воды, доплелась до класса, уже не оглядываясь – в самом деле, чего ей теперь-то бояться? – протерла наскоро пол.

Когда Кристина закрывала дверь, на часах едва перевалило за три. Почти и не задержалась…

Все как обычно.

Обычное дежурство, обычный скандал за порванные колготки – «на тебя не напасешься!».

Все. Как. Обычно. Ясно? Так она твердила сама себе, повторяя снова и снова, как молитву: все как обычно. Казалось, если старательно вдалбливать в собственную голову, что ничего не было, – происшествие исчезнет, канет в небытие, превратится в сон. Страшный сон, но – просыпаешься и нет его. Можно жить дальше. Нужно только убедить себя…

Она и старалась вести себя «как обычно». Хотя тряслась, как осиновый лист, высчитывая дни и сроки – а вдруг еще и? Тогда точно придется что-то придумывать. Среди девчонок ходили разные глупые слухи: что с первого раза забеременеть нельзя и все такое. Но Кристина – не зря биологичка ее хвалила – мыслила здраво и понимала, что насчет «первого раза» – немыслимая чушь. Все может быть, и тогда…

Но – обошлось.

Теперь можно было еще более убедительно твердить себе, что ничего не случилось. Сидеть на уроках, гнуться над учебниками – заниматься, выпускной класс все-таки.

Никому и в голову не пришло, облегченно вздыхала Кристина, что с ней «что-то не так». Видимо, она достаточно достоверно изображала свое «все как обычно». Только заворачивая за угол или входя в пустой класс, на секунду притормаживала – как будто усилие над собой делала. И на дискотеки в поселковый клуб отпрашиваться у матери перестала – якобы потому, что все равно без толку, нечего и пытаться. Мать действительно выдавала разрешение на «танцульки» очень редко, каждый раз с таким скандалом, что и развлечений никаких уже не хотелось. Вот Кристина и перестала отпрашиваться – чего, мол, нервы трепать, мать поедом ест, лучше уж совсем без клуба, спокойнее. Но на самом деле девушка просто боялась туда идти. Боялась панически. Что, если кто-то пригласит ее на «медляк» и она узнает… запах. Или, что еще хуже – руки.

Дома, с тех пор как Кристина перестала «биться за свободу», действительно стало поспокойнее. Мать чуть не все вечера просиживала у соседа – смотрела телевизор. Нет, в самом деле. Когда бы Кристина ни заглянула на соседскую половину, видела одно и то же: Петр Петрович, откинув с обеденного стола край потрепанной, когда-то зеленой скатерти, тыкал паяльником во что-то угловато-непонятное, мать сидела на жестком стуле с высокой спинкой – очень прямая, «как аршин проглотила» – и неотрывно пялилась в мерцающий экран.

Кристина хмыкала – негромко, чтоб не услышали, – и возвращалась «к себе», где ждали тетради и учебники. Не школьные, а одалживаемые доброй биологичкой «продвинутые». Девушка точно знала: поступить нужно с первого раза, больше ее не выпустят. Еще и сейчас неизвестно, какую битву придется выдержать. Хотя почему неизвестно – очень даже известно.

Но об этом лучше было не думать. Сиди, разбирайся в эфирах и катализаторах, в нейронах и ложноножках, в формуле Виета и прочих факториалах. Математику Кристина не любила, потому что не очень-то понимала, но куда денешься – сдавать-то надо.

Биологичка все так же одобрительно улыбалась:

– Тебе, девочка, непременно нужно учиться дальше. И не пугай себя, поступишь. Ты упорная, голова у тебя хорошо работает. Ты многого сможешь добиться. Не в чистой науке, это не твое. А вот, скажем, фармацевтика… Кто знает, может быть, именно благодаря твоим усилиям человечество получит лекарство от рака… Или от старости, – вздохнув, добавляла она. Лет через десять упомянула бы, вероятно, и лекарство от СПИДа, но тогда об этой «чуме» еще и слыхом не слыхивали.

Но стремление уехать действительно стало почти нестерпимым. Все боялись выпускных экзаменов, а Кристина дождаться не могла, дни считала – как до праздника какого-нибудь.

Мать, разумеется, встала на дыбы.

Какая еще Москва?! Чего выдумала? Ладно бы еще в Тверь, да и то, жить-то там где, в общежитии, где разврат сплошной? Если уж учиться приспичило, надо поближе к дому. Вон в райцентре хороший техникум, а в Сахарове даже институт, калининским считается, а до нас рядом совсем, туда автобус ходит, да и своими ногами не так далеко, часа за полтора дойти можно. Если ты такая умная, то, может, и поступишь. Выучишься на бухгалтера, устроишься на МТС, будешь в теплой комнате бумажки перекладывать – чего лучше-то?

Мать трудилась кладовщицей-учетчицей и почитала это великой удачей – работа «под крышей», не на улице в жару да в слякоть, не за прилавком, где тебя всякий обругает. А учетчица – немаленький человек, ее просто так не обругаешь. И дождь на нее не каплет, и мороз ее не морозит.

Кому ты там нужна, в этой Москве? Вот еще выдумала, сельский институт ей не нравится, ей самый лучший подавай! Ждут ее там, все жданки прождали! Ждут-то ждут, да не в институте! Там же вон что творится, Клавка-буфетчица рассказывала: схватят прямо на улице, в машину запихнут и увезут. И запрут в подвале, чтобы всяких бандитов ублажала! Вот тогда и узнаешь, что такое – в Москву поеду!

Хотя именно в Москву мать регулярно наезжала – а в последние годы и вместе с Кристиной в качестве тягловой силы – за продуктами и разным прочим. Но говорила так, как будто это были две разные Москвы.

И вот ведь удивительное дело. Когда Кристина, каждые пять минут прижимавшая ладонью левую полу тощей курточки (там во внутреннем кармане лежали документы и немного денег), вышла из электрички на перрон Ленинградского вокзала, ее накрыло душной волной паники. Это было очень странно. Вроде бы не раз уже плотная толпа таких же «продуктовых туристов» выносила их с матерью на эту или на одну из соседних платформ, вроде бы все уже видено, вроде бы ничего не изменилось. То-то и оно, что «вроде бы». Разноголосая привокзальная толпа вдруг испугала девушку. Москва всегда была большая, а теперь она словно разбухла, задышала, как гигантское чудовище, залязгала, как исполинская безжалостная машина. А сама Кристина, наоборот, уменьшилась – крошечная песчинка, угодившая в водоворот бетономешалки. Или зернышко в бункере элеватора.

Лучше уж зернышко, чем песчинка, грустно думала она, когда плотный многоголовый поток нес ее в глубины метро. Хотя какая разница…

Пока добралась до института, пока стояла в очередях – эту бумажку сюда, другую туда – день плавно перешел в вечер, приходилось бегом лететь в общежитие, не на улице же ночевать или на вокзале. Вряд ли перед ней закрыли бы дверь – в конце концов, абитуриенты приезжают в разное время – но Кристина все равно боялась опоздать.

А первый экзамен назначили уже на завтра! Ну вот так получилось. Пока скандалили с мамой – громко, несколько дней подряд, с запиранием дверей и демонстративным выбрасыванием ключа – пока бегала по райцентровской поликлинике, собирая справки «специалистов», которые и работали-то не каждый день, пока то да се, уехала в последний день.

На первый экзамен – биология устно – Кристина опоздала. Нет-нет, к институту она пришла не то что вовремя – загодя. За полчаса до начала. Но оказалось, что полчаса – это совсем недостаточно, чтоб разобраться в лабиринте коридоров и лестниц. Она бегала в этом лабиринте, как лабораторная крыса, тычась во все двери подряд и от волнения не понимая, куда показывают развешанные для абитуриентов стрелки и что на них написано. А стрелки часов двигались так стремительно, так неумолимо! А у нее еще и фамилия в самом начале – Антошина. Ужас! Вызывать-то наверняка по алфавиту будут.

Когда на подгибающихся ногах и с пересохшим от ужаса горлом Кристина отыскала наконец нужную аудиторию, часы беспощадно сообщили, что экзамен уже восемь минут как начался…

Может, ее еще не вызывали? Ну мало ли… Кого бы спросить?

Возле дверей сгрудилась изрядная толпа таких же, как она, абитуриентов. Почему-то лица у них были не перепуганно-настороженные (кого сейчас вызовут? меня? уф, не меня еще), а… веселые. Как будто тут происходит не экзамен, а что-то очень забавное.

Кристина пробилась поближе: высоченная и, должно быть, тяжелая дверь была закрыта. Один из ее «соратников по несчастью», согнувшись в три погибели, приник к замочной скважине. Рядом раздавались смешки и странноватые реплики вроде «и долго они бегать будут?», «сеткой надо, сеткой».

– А вызывают по алфавиту? – дрожащим голосом спросила Кристина у полной белобрысой девушки в зеленом сарафане.

Та лениво покачала головой и ответила непонятно:

– Не-а, еще не поймали.

Кристина опешила. Не поймали? Что за…

– Кого не поймали?

– Ну крысу свою, – пояснила та.

Понятнее не стало.

– Крысу?

– Ты опоздала, что ли? – Зеленая толстуха добродушно усмехнулась. – Крыса у них сбежала. Из вивария, тут неподалеку, на них какие-то опыты ставят, не знаю. Видать, какая-то ценная. И как-то в экзаменационную аудиторию забежала. Вот они там закрылись и ловят. Вроде из этой аудитории сбежать некуда, – слово «аудитория» белобрысая произносила с явным удовольствием. – Так что стой спокойно. Пока не поймают, не начнут.

Крыс Кристина не любила. Жадные серые твари, готовые сгрызть все, что хотя бы слегка напоминает еду (например, кожаные туфли), и способные пролезть куда угодно, в самый плотно закрытый ящик. Она вспомнила, как приходилось чистить «побитую» крысами картошку. Бр-р-р, гадость. Но… здесь-то крыса лабораторная, а это же совсем другое дело! Может, на ней какое-нибудь суперлекарство испытывают, которое спасет миллион человек… Ну или не испытывают, не важно. Кристину-то эта крыса уже спасла! И звучит похоже: «Крис» и «крыса». Прямо какое-то счастливое совпадение.

Совпадение и впрямь оказалось счастливым: крыса там или не крыса, а еще ни один экзамен не сдавался так легко, как эта устная биология. Только, кажется, вытянула билет – и вот уже прижимает к груди экзаменационный лист с первой пятеркой.

Довольная, Кристина даже последнего экзамена – устной химии – почти перестала бояться.

Испугалась уже потом.

После экзаменов Кристина собиралась съездить домой, но при одной мысли об этом сердце вдруг провалилось куда-то в желудок, в горле стало сухо и колко, душная волна паники накрыла с головой – не могу! Не хочу! Не надо! Как будто, если вернешься хоть на день, хоть на минуточку – и все здешнее превратится в дым, в сон: и экзамены, и институт, и белый листочек с ровными строчками фамилий…

Нет, возвращаться нельзя ни в коем случае. Даже на один день – нельзя. По крайней мере – не сейчас.

«Здравствуй, мама! – торопливо писала Кристина, пристроившись на лавочку в ближайшем дворике. – Я все сдала, и меня приняли. Уже повесили списки – теперь я официально числюсь студенткой первого курса первого меда. Как иногородней выделили общежитие. Даже стипендию дали. Если хорошо сдам первую сессию, может быть, дадут и повышенную. Я постараюсь.

Приехать сейчас не смогу, нужно много всего сделать здесь. Учебники и все такое. Приеду на зимние каникулы. Хотя, может быть, и раньше получится. В сентябре первый курс посылают на картошку, и, говорят, это будет Тверская область. Если близко, постараюсь вас навестить.

Адрес на конверте, пишите.

Целую. Кристина», – дописала она и облегченно вздохнула: теперь можно было никуда не ехать.

Письмо получилось суховатое, да что там, просто равнодушное. Но у них никогда не были приняты какие-то нежности и вообще изъявления чувств. Так что сойдет. Ей не о том надо думать, не покажется ли матери ее письмо слишком сухим, а о том, как начнется учеба, как она справится и вообще – как будет осваиваться в своем новом статусе и в своей новой жизни.

Первое время Кристина действительно чувствовала себя в институте неуютно – как будто обманом влезла в не предназначенное для таких, как она, место, вот-вот обнаружат, выведут с позором, станут тыкать пальцами, смеяться надменно…

Ее пугали лестницы, аудитории, коридоры, а пуще всего – громкие имена в расписании. Вот просто стоят и все, как будто это обыкновенные люди, а не… небожители.

Историю медицины им читала сама Григорьян, книжки которой с биографиями «великих» Кристине когда-то (кажется, сто лет назад) давала биологичка. Было очень странно видеть «живьем» ту, что раньше была фамилией на обложке.

На кафедре фармхимии и вообще на факультете царил знаменитый Арзамасцев. Кристина однажды видела, как он идет от деканата к лестнице: сразу за огромными очками у профессора начиналась лысина, но лицо было странно молодое – худощавое, бодрое, сосредоточенное. Следом бежала очкастая секретарша:

– Александр Павлович, а с Женевой что?

– Потом, все потом, – бросил ей Арзамасцев, даже не замедлив шага. Как будто его спрашивали не про Женеву, а про какую-нибудь Семеновку.

Но постепенно в Кристинину голову начала осторожно закрадываться крамольная мысль: раз уж она здесь, значит… дальше думать было страшно. Нет-нет, она и на секунду не пыталась себе представить, что когда-нибудь в списке преподавательского состава появится и ее фамилия – вот прямо так, среди… высших. Но раз Кристина здесь, ходит по тем же коридорам, влетает за секунду до звонка в те же аудитории – значит, она… такая же?

Главное – не вспоминать о том, что осталось за спиной. Выкинуть из головы оставшийся в дальней дали поселок: копошащихся в жухлой траве кур, разбитый асфальт (там, где он вообще был), то грязь по колено, то пыль до небес. Выкинуть – и тогда станешь такой же, как окружающие ее люди: чистой, собранной, уверенной и даже немного, самую чуточку высокомерной. Объектом не обидно жалостливой снисходительности, а – уважения. Преклонения, может быть.

Однажды она уже сумела выкинуть из памяти тягостные, тянущие в грязь воспоминания. Никто ничего не заметил. И сейчас получится, никто ничего «такого» не подумает – ее примут в эту чистую правильную жизнь, примут как равную.

Письма из дома валялись неделями не то что неотвеченные – нередко и нечитанные. О чем там читать-то? О том, что пацаны опять подрались у клуба и двоих посадили? О том, что у соседей вся картошка проволочником погрызена, а «наша ничего, чистенькая вроде»? О том, что Смирновы собираются покупать новый телевизор, а соседский Петька утопил в овраге новенький трактор?

Что ей до оставшихся позади кур, драк, проволочника и утопленного трактора? Впрочем, и приходили письма не так чтобы часто. Этакая переписка Ивана Грозного с опальным князем Курбским, усмехалась Кристина, вспомнив, что слышала на уроках истории. У нее в памяти вообще много таких пустяков хранилось. Вроде и ненужных совсем, но, если вовремя что-то эдакое ввернуть – какая же она, Кристина, деревенщина? Вполне образованная девушка.

Эти ненужные, в сущности, пустяки напоминали коробку с пуговицами, обрывками тесемок и прочим швейным хламом. Но хламом они были до поры до времени: вдруг сломается движок молнии на единственных зимних сапогах? Булавочкой застегивать? В валенки переобуваться, как бабке-колхознице? А в коробке обычно удавалось отыскать подходящий движок – и ура, красота, цивилизация и никаких валенок! А вы говорите – хлам!

Навестить родные пенаты Кристина выбралась нескоро. Вроде и ехать-то всего ничего, но страшно было по-прежнему: приедешь – и опять все старательно забываемое схватит липкими щупальцами, цепкими корявыми пальцами – не вырвешься, так и останешься такой же мелкой, грязной и никому не нужной. Только после первой, отлично сданной (о как она старалась!) сессии Кристина почувствовала в себе достаточно уверенности.

После Москвы Тверь показалась ей пустынной, какой-то низенькой и удивительно невзрачной. Про родной поселок и говорить нечего. Кривые улочки утопали в сугробах, их домишко, кажется, еще больше покосился: вот растает подпирающий почерневшие стены снег – и рухнет избушка.

Мать, увидав Кристину, всполошилась, закудахтала, как снесшаяся курица:

– Да как же это? Стряслось чего? Выгнали? – и завершила кудахтанье победительным: – А я говорила, что никому ты в этой Москве ни на что не сдалась! Говорила? Говорила! А ты и слушать мать не желала, все самой умной себя почитала. Ну как, наелась столичной жизни? Убедилась, что мать-то слушать надо?

Все это было настолько привычным, настолько предсказуемым – и таким далеким от реальности – что Кристине вдруг стало до ужаса смешно. Вот так вот. Не обидно – как бывало когда-то. Смешно.

И, едва мать сделала паузу – перевести дух, сообщила равнодушно:

– Каникулы у меня. Сдала первую сессию, вот решила навестить. Не ко двору, могу и в Москву вернуться.

– Это что еще за «вернуться»? Сессию, говоришь, сдала? И куда ты ее сдала?

– Сессия, мама, – терпеливо объяснила Кристина, стараясь выражаться попроще, – это экзамены такие. Пока в институте учишься, каждые полгода сдаешь экзамены по пройденным предметам, – про зачеты она предусмотрительно не упомянула, не то мать вовсе запутается, а когда она запутывается, виноваты все вокруг.

– И что, все сдала? – Мать поглядела на нее без прежней раздражительности, даже что-то похожее на уважение во взгляде проявилось. – Двоек-то хоть нету? – деловито уточнила она.

Кристина усмехнулась:

– Все «отлично». На пять в смысле. Могу зачетку показать.

После разглядывания еще новой, но уже чуть потертой зачетки мать совсем отмякла:

– Ну надо же! – бормотала она, собирая «праздничный» стол. – А я не верила… а оно вон как… Получилось, значит… Ну, Крыська, ну ты даешь! Может, еще и принца себе отхватишь, не чета нашим алкашам.

Профессора, лекции, лабораторные работы и семинары мать не интересовали. Только и спросила – уже усевшись за стол и приняв «за студентку» пару рюмочек наливки:

– И кем же ты после института станешь?

Вот как ответить? Вряд ли матери можно объяснить, что такое фармакология. И Кристина сформулировала попроще:

– Лекарствами буду заниматься.

– Врачом, что ли? – не поняла мать. – Тоже дело неплохое.

– Нет, не врачом, – Кристина покачала головой, мысленно посмеиваясь. – Врач лекарства выписывает, а я их делать буду. Ну придумывать, проверять и так далее.

– В аптеке, что ли, сидеть станешь? Тепло, чисто… Ничего так.

– Может, не в аптеке, может, в лаборатории, где новые лекарства разрабатывают, – Кристина попыталась прояснить картину, но мать уже и так все для себя «прояснила». Собственно, кем Кристина станет после института, ее не слишком интересовало. В тепле, в чистоте – и ладно.

– Замуж-то когда соберешься? – настойчиво расспрашивала она. – Нашла уже кого-нибудь?

– Ну, мам, – взмолилась Кристина. – Какое – замуж? Сейчас об учебе надо думать, а не…

Мудреного слова «приоритеты» мать все равно не поняла бы. Впрочем, Кристина и объяснять не собиралась. Чтобы она по своей воле выложила матери свои планы – да никогда! Начнутся обсуждения, пересуды, перемывание косточек – в первую очередь самой Кристине. Строительство планов и бесконечные поучения о том, как она – молодая ведь еще, сама не сообразит, продешевит, прохлопает выгоду – должна строить свою жизнь. Вон и сейчас уже чуть не на каждой фразе приговаривает: вот будет у тебя, Кристя, муж богатый, тогда и телевизор новый заведем, и дом поправим – ох и заживем! С какой стати замужество Кристины должно непременно обеспечить матери новый телевизор и ремонт дома? Нет уж, пусть всем этим Петр Петрович занимается, которого мать так привечает. А пока довольно с нее довода про то, что главное сейчас – учеба.

– Ну гляди, – мать неодобрительно качала головой. – Да только как же это? Сперва учеба, а до тех пор так в девках, что ли, и будешь ходить? Так и женихов приличных разберут уже, и вовсе в перестарках остаться можно. Диплом-то – оно, конечно, дело хорошее, да только замуж-то по морде берут, а не по диплому. Кому ты нужна-то будешь, пересидевшая, когда вокруг молоденьких полно?!

Ох, что б она понимала! Вот что у матери за характер такой? Всю жизнь и то ей не так, и это не эдак. То юбка слишком короткая, то за учебниками нечего столько сидеть, потому что замуж срочно надо. Наверное, думала Кристина, даже если бы я получила не диплом, а целую Нобелевскую премию и вдобавок вышла замуж за короля Бельгии, мать и тут нашла бы миллион минусов. И староват жених, и не красавец, и вообще сколько там той Бельгии, маловато будет, надо было посолиднее короля подыскать. Тут уж ничего не поделаешь, только молчать и не нарываться.

Хотя насчет того, чтобы пойти замуж, Кристина, собственно, не возражала. И вовсе не обязательно для этого ждать получения диплома. Уже с первого семестра ей стало ясно, что вписать свою фамилию на какую-нибудь там доску вряд ли удастся. Не по скудоумию – соображала она неплохо, и учеба давалась ей легко, скорее – по… нежеланию. Совсем ей не хотелось карабкаться к научным вершинам, да и место чиновника от фармацевтики, большого аптечного начальника тоже как-то не прельщало. Неинтересно.

Вот «приводить себя в порядок» (только в столице она поняла, что это такое, и сколько к тому есть возможностей), «чистить перышки» – вот это ей нравилось. Это делало ее как будто лучше. Чище как будто…

Нет, ей не приходилось ежиться, заслышав за спиной шипящее «порченая». Никто ни о чем не догадался. И не о чем догадываться – не было ничего. Не было! И какая ж она «порченая»?! Совсем даже наоборот – получше многих. Достаточно в зеркало взглянуть. А можно и не в зеркало – вон как парни ей вслед смотрят, прямо головы сворачивают.

Но хотелось быть – еще лучше! Чтобы один взгляд в зеркало говорил: ты никакой не «второй сорт», ты – экстра-класс! И Кристина – в меру доступных возможностей – усердно занималась, так сказать, самоусовершенствованием.

Самосовершенствование – оно, знаете ли, тоже разное бывает. Смотря к какому совершенству стремиться. Нам вдалбливали, что красота – не профессия? И все это было – вранье. Знаете, сколько сил надо приложить, чтобы и брови, и ногти, и волосы, и тело выглядели безупречно? Вот то-то же.

Нет-нет, красота как работа виделась Кристине совсем не в «том» смысле. Ни подиум, ни журнальные обложки ее не манили. Ей вообще не нравилось находиться в перекрестье слишком обильных взглядов. Быть центром и объектом восхищения в кругу «своих» – приятно. А среди незнакомых – страшно. И даже противно. Как будто… грязно.

В общем, замуж – это была идеальная перспектива.

Ни про какую любовь Кристина, разумеется, и не думала. Она и книжек-то про любовь с тех пор ни одной не прочитала. Брехня все это, презрительно думала девушка. Что-то в ней сломал тот последний школьный сентябрь. Какие-то надежды, что ли. И оказалось, что жить без этих «надежд» можно очень даже неплохо. Жизнь, в сущности, весьма приятная штука. Если на нее здраво посмотреть. Оценить, что действительно важно, а что – шелуха. Вот любовь-морковь или, скажем, гонка к научному Олимпу – это шелуха. А выйти замуж и наслаждаться стабильностью – очень даже неплохо.

Оставалось подыскать подходящую кандидатуру.

Внимание на Кристину обращали многие. Да что там многие – практически все лица мужского пола, от свистевших вслед сопливых подростков до почтенных старичков.

В общем, выбор имелся богатый. Главное было – не промахнуться. Брак – это серьезно. Не хотелось бы вместо удовольствия получить каторгу. Но, в конце концов, у нее кроме восхитительной фигуры и «волшебного» (как выразился один из пожилых преподавателей) лица имелись еще и мозги. Это давало дополнительные преимущества, но в то же время создавало своего рода неудобства, поскольку поднимало планку гипотетических требований к будущему супругу. Нет, Кристина не ждала от замужества молочных рек с кисельными берегами, не мечтала о килограммах бриллиантов, не грезила кругосветными круизами на собственной яхте. Ее запросы были куда скромнее: теплое семейное гнездышко, где тобой восхищаются и к тому же не возражают, чтобы ты тратила время и деньги на уход за собой. Светские развлечения не помешают (надо же где-то демонстрировать собственное совершенство), но и без них жизнь достаточно приятна. Дети? Почему бы и нет? Если тебя принимают за старшую сестру собственной дочери – или за девушку твоего же сына – это приятно. О том, что до этого предстоят еще пеленки, режущиеся зубки и школьные родительские собрания, Кристина не то что бы не задумывалась – никакие «детские проблемы» ее просто не пугали. Действительно, после их-то поселковой жизни, с удобствами в углу сада, прожорливой печкой и уличной водяной колонкой, ухаживать за симпатичным карапузиком в теплой городской квартире, где вода (даже горячая!) льется прямо из крана, а чистоту белья обеспечивает стиральная машина, – да это же чистое удовольствие.

Кристина вполне здраво оценивала возможности не только свои, но и, так сказать, потенциальных кандидатов в мужья, поэтому никакие профессорские поползновения всерьез не принимала. Во-первых, шансы окольцевать маститого профессора были не слишком велики. Все эти медицинские светила, размышляла она, привыкли пользоваться симпатичными медсестричками и студентками как своей собственностью. А после – отработанный материал.

Даже если и удалось бы окрутить кого-то из преподавателей, ничего хорошего из такого брака все равно не вышло бы. Никакого удовольствия, сплошная каторга. Всем этим старперам, с маслеными глазками облизывающимся на ее коленки, иные достоинства до лампочки. Мозги – уж точно без надобности. Обрекать себя на существование парадной куклы не хотелось. Утомительно очень. Во всех смыслах.

Аспиранты и молодые доценты тоже отпадали: гонор и привычки у них наблюдались вполне профессорские, а возможности – немногим выше, чем у студентов.

Нет, подыскивать супруга следовало в сугубо своих, то есть студенческих кругах. Можно начать «отбор» с собственного курса, а если ничего подходящего не найдется, расширить зону поиска на другие курсы, факультеты и даже, возможно, другие вузы.

Впрочем, никакой «расширенный» поиск не понадобился. Подходящий кандидат обнаружился не то что на курсе – в ее собственной группе.

Эх, вот с этим бы закрутить, размышляла Кристина, посматривая исподтишка на веселого, неглупого и, что немаловажно, щедрого красавца. Золотой мальчик! И компания вокруг него образовалась такая же «золотая». Не подберешься. Не обращаться же, в самом-то деле, за помощью на лабораторной или еще чем-нибудь в этом роде. Подобные поводы для сближения мало того что шиты толстенными белыми нитками, так еще и банальны до оскомины. Каждая вторая такие попытки делает, только и слышно: Игорек, помоги, Игорек, подскажи, Игорек, ты лабу сделал, дай посмотреть! И не только такие же, как Кристина, «пришлые», вежливо именуемые иногородними, к этому парню тянут лапки и вполне коренные москвички.

Уж конечно, Кристина не ринется в эту толпу соблазнительниц, расталкивая соперниц локтями и каблуками. Надо, чтобы он сам на Кристину внимание обратил, иначе ценить не будет.

Был, впрочем, в компании Игорька персонаж, спросить у которого что-нибудь про учебу не только не выглядело бы нарочито искусственным – напротив: этот Громов ни на что, кроме учебы, вообще не годился. Классический «ботаник», кроме книжек и пробирок ничем не интересующийся. При этом – что было особенно удачно – похоже, положил глаз на тихую Ольку, Кристинину соседку по комнате в общежитии. Олька была ему под стать – с утра до ночи не высовывала носу из библиотеки и лаборатории. Кажется, даже клетки в виварии чистила! Фу! Впрочем, когда в их комнату наносил визит серый от библиотечной пыли (а может, от недостатка свежего воздуха) Громов, тихоня Копылова всегда оказывалась на месте. Договаривались они, что ли? Сладкая парочка, гусь да гагарочка!

Окрутить Громова оказалось легче легкого. Раз, другой глянула в его сторону, спросила что-то про анатомию – и готов, повелся, как козленок за морковкой. Начал во всякие эдакие места приглашать – то выставка редкостная, то кино какое-то концептуальное – скукотища, в общем.

Зато на недосягаемого прежде Игорька (в конце концов, Громов ему чуть не лучший друг, на то и расчет был, что станет приятелю Кристинины достоинства расписывать) этот, с позволения сказать, недороман подействовал, как красная тряпка на быка.

Все-таки парни – удивительно стадные существа. Стоит одному начать за кем-то ухаживать, у остальных вдруг словно бы глаза открываются – как же это мы такое сокровище пропустили?

В общем, все вышло наилучшим образом. Тем более что Громов сразу после летней сессии исчез и под ногами не путался. А то как-то некрасиво: то с одним гулять пошла, то с другим, пришлось бы, наверное, ссору изображать или еще что-нибудь в этом духе. Кристина и вправду чувствовала некоторую неловкость из-за того, что использовала тихого «ботаника» ради своих целей – а он-то небось мечтал… Ну и ладно, успокаивала она себя, зачем Громову жена, которой наплевать на все на свете – пробирки и учебники? Ему куда больше подошла бы какая-нибудь тихоня вроде Копыловой, вот уж с кем нашлось бы миллион тем для обсуждения. С Кристиной он наверняка вскоре заскучал бы. А так все вышло как будто само собой.

Свадьбу Кристина помнила смутно, как в тумане. Тугой корсет сдавливал невыносимо, аж в глазах темнело. На кулинарное изобилие и глядеть было тошно. Свежеиспеченная свекровь понимающе улыбалась и подсовывала невесте то «кисленького», то «солененького».

В середине второго курса, почти сразу после зимней сессии, Кристина родила девочку – здоровенькую и очень хорошенькую, как ей показалось. Вспомнилось поселковое присловье: коли девчонка народилась, значит, муж жену больше любит, чем она его. Глупости, конечно, но все-таки что-то в этой глупости было: вторая беременность разрешилась опять девочкой – почти сразу после защиты диплома и сдачи госэкзаменов.

Кристина шутила, что родила двоих детей «не отходя от парты», и очень гордилась, что даже от своего курса удалось не отстать. Потому что настояла: планы на второго ребенка (Игорь очень хотел двоих) лучше отложить до диплома.

Сам-то Игорь не возражал бы и подряд, есть же кому с младенцами тетешкаться. Из бабушек к тому времени в живых осталась только Игорева бабушка Зина. И хотя здоровье ее уже совсем не радовало, она решительно заявляла, что уж на понянчиться с правнучкой (слово-то какое… приятное) сил уж точно хватит. Да и мать его хлопоты вокруг новорожденной за счастье почесть готова. Они с отцом ног под собой от радости не чуяли, летали как на крыльях. А времени на внучку у них было более чем достаточно. Но Кристина, мягко улыбнувшись, сказала, что сперва все-таки хорошо бы диплом получить. Да и для здоровья детей полезнее, если между беременностями есть перерыв в два-три года.

13 января 20… года

Никаких полезных контактов на встрече не нарисовалось, но Стас ничуть не расстроился. Нет так нет, можно спокойно наслаждаться вечеринкой, которая вышла довольно приятной. Еда вкусная, напитки высококлассные, воспоминания умиротворяюще забавны – в общем, хорошо сидим. Единственное, что его раздражало, – Кристина. Точнее, ее стремление непрерывно «тянуть одеяло на себя», жажда комплиментов, аплодисментов и прочих знаков общего восхищения. Стоило восхищению стать чуть менее общим, она тут же старалась перевести разговор на собственную персону, то рассказывая о собственных успехах (Стас полагал, в основном мифических), то изображая (довольно неубедительно, надо сказать) скромницу стиля «ах, я сегодня не в форме». Что угодно, лишь бы урвать еще кусочек восхищения. Ровно та самая пушкинская царица, пытавшая зеркальце: «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?»

Да уж, в студенческие годы Кристиночка не была столь самоуверенной.

От ее непрерывных «и он сказал, что такое сочетание красоты и деловых качеств встречается один раз на миллион» Стаса начинало подташнивать.

Как бы ее задвинуть?

– Ну что, други… и подруги, – он шутовски поклонился в сторону дам, что, учитывая рассадку «вперемешку», было почти акробатическим трюком. – За альма-матер нашу мы уже тост поднимали. И теперь я хочу… – он обвел глазами стол, как бы подчеркивая значимость ожидаемой реплики, – выпить за каждого из присутствующих. Но перед тем спросить – верно ли вы следуете дорогой, по которой направил нас наш драгоценный вуз? Не растеряли ли вложенных в юные головы знаний? Короче, народ. Времена проходили… всякие. Многим ли удалось сохранить свою профессию? Ну… из присутствующих. А то я смотрю – все преуспели… ну… более-менее… но вопрос – в какой области? Может, зря в институте над нами старались? Или не зря? Ответствуйте, коллеги… и не коллеги тоже.

Первой отозвалась Алла:

– Стасик, по-моему, в ренегатах тут только я. Так уж сложилось, что мне пришлось свой кусочек хлебца… – она хитро прищурилась, – с черной икоркой зарабатывать отнюдь не тем, к чему на факультете готовили. Хотя спасибо нашим профессорам, соображать научили отлично, это и в моем, риелторском то есть, деле очень пригодилось. Так что над моими мозгами преподаватели не зря трудились. А все остальные, зря ты ерничаешь… насколько мне известно… – Алла сделала небольшую паузу, – остальные, кажется, все по профилю работают. Вот насчет Громова не знаю, он что-то темнит. Ты как, достойно несешь высокое звание выпускника – чуть не лучшего, насколько я помню, выпускника в том году – нашего факультета? Соответствуешь?

Матвей повел плечом, заячья маска лежала перед ним на столе:

– Да вроде более-менее соответствую.

– А поподробнее? – подключился Игорь. – Эксперименты, исследования, день и ночь в лаборатории – так сперва было, это я в курсе. А теперь?

– Ну если честно, в лаборатории теперь уже не так часто, как раньше, бываю.

– Неужели в офисе сидишь, бумажную пыль глотаешь? – картинно всплеснула руками Кристина.

– От офисной работы никуда не денешься, – обтекаемо ответил Громов.

– Это точно, – вставил Карен. – Вот я в «НаноФарме» работаю, на хорошем счету, кстати, и компания, как понимаете, как раз по нашему профилю, но столько приходится с бумагами возиться – ужас.

– Копылова, – спохватилась вдруг Кристина, – а ты-то что молчишь? Ты вообще-то работаешь? Чем занимаешься?

– Мне все больше с документами приходится дело иметь, – тихо сообщила Ольга. – Но, правда, фармакологическими, так что профессию я не поменяла.

– Фармакологическими или фармацевтическими? – ехидно уточнила Кристина. – Секретаршей при аптечном начальнике пристроилась? Раскладываешь по кучкам бумажки – сколько тонн каких форм аспирина надо произвести и кому отгрузить? Или помельче масштабы, сколько упаковок?

Ольга слабо улыбнулась и тихо повторила:

– Фармакологическими. Результаты исследований и тому подобное. Про «сколько тонн аспирина» – это не ко мне. Тем более про сколько упаковок.

– А… значит, в НИИ каком-то корпишь, – пренебрежительно хмыкнула Кристина. – Результаты исследований, надо же! А я и не знала, что в этой стране, – она презрительно поджала губы, – еще ведутся какие-то… исследования, – закончила она фразу после красноречивой паузы.

Стасу совсем не хотелось докапываться до тихой Копыловой, она и без того чувствовала себя явно не в своей тарелке. Еще меньше хотелось отдавать «пальму первенства» выскочке-красотке.

– Крис, красавица наша! – Он патетически прижал руки к груди. – А ты сама-то где и кем? Чтоб такую красоту холить и лелеять, небось масса времени уходит. Когда уж тут работать?

– Представь себе, работаю, – процедила Кристина, поджав губы. – И очень даже неплохо. Я же рассказывала уже. И даже вполне по специальности, – она внятно произнесла название фирмы – небезызвестной и весьма солидной, есть чем гордиться – и тут же бросилась в контратаку. – А ты-то сам? А то всех пытаешь…

– Ну… Я… Я, как Фигаро – здесь и там. Но, – Стас назидательно поднял палец, – по специальности. Так выпьем же за то, что, невзирая на всевозможные катаклизмы, зерна, брошенные в наши юные головы нашими прекрасными профессорами, не пропали, а дают вполне приличные плоды, – он повел бокалом над многочисленными блюдами, судочками и вазочками, изобилие которых наглядно демонстрировало эти самые «плоды».

Дела давно минувших дней

Цель оправдывает средства

Стас искренне гордился своей придумкой – когда еще обстоятельства так удачно сложатся – и совсем не терзался всякими «хорошо – дурно» или «порядочно – непорядочно». Про моральные нормы пусть разглагольствуют те, кто с серебряной ложечкой во рту родился, у кого финансовое и прочее благополучие обеспечивается надежным семейным тылом. А ему, выросшему в коммуналке у не слишком трезвых родителей, донашивавшему все за двумя старшими братьями, а первые по-настоящему новые джинсы надевшему уже в институте – на собственные деньги купил, – ему ли рассуждать о морали?

В лаборатории Стас начал работать – не считая учебных занятий – с первого курса. Лаборатория была не институтская, но смежная, там заправлял один из факультетских профессоров. Стас устроился туда лишь отчасти ради приработка – хотя деньги лаборантам платили копеечные. Но это была работа по специальности, здесь завязывались связи и закладывался фундамент для надежного будущего. Удобно же: сперва пробирки моешь и крыс кормишь, потом тут же, под тем же начальством диплом делаешь, демонстрируешь всяческое рвение, так неужели научный руководитель тебя потом к себе не возьмет?

А дальше уж можно продолжать движение вверх. Никакие мечты сами собой не исполнятся, это Стас знал твердо.

Мечта у него, собственно, имелась одна. Даже не то чтобы мечта, скорее, представление об успехе: вот когда добьюсь, будет у меня розовый «Кадиллак». Как у Элвиса. Хотя розовый цвет Стаса скорее раздражал, чем привлекал. А уж «Кадиллак» на российских дорогах – это и вовсе несерьезно. Где отремонтированная часть через неделю не отличается от еще ремонтируемой, где в проездах, бывает, и «Смарту» развернуться трудновато – ну какой, к лешему, «Кадиллак»?

Стас отлично понимал, что мечта странноватая, но «Кадиллак» – именно розовый, «как у Элвиса», – был своего рода символом. Апофеоз успешности. Когда и собственная внешность перестает иметь значение: в конце концов, Пресли, строго говоря, не такой уж красавец, а поди ж ты… И щуплому невысокому большеносому Стасу казалось, что… Впрочем, не так уж он и хотел именно «Кадиллак» и именно розовый. Хотел, чтобы его стали… замечать. Чтобы для укладывания в постель очередной девицы не приходилось поить ее до полусмерти, чтобы они сами к нему лезли… Дело было, конечно, вовсе не в самих девицах – они тоже являлись своего рода символом, таким же, как розовый «Кадиллак». Успех – это когда можешь в любой момент получить то, что захочется, будь то номер в битком забитом отеле, ломоть дыни в два часа ночи или лучшую девицу на вечеринке. Когда не пересчитываешь финансы, прикидывая, хватит ли на новый пиджак, новую машину или на средиземноморский круиз. Когда список номеров в твоей записной книжке настолько обширен, что в нем есть люди, способные решить любой вопрос, и люди эти готовы оказывать тебе требуемые услуги.

Сами по себе деньги или связи его не интересовали, он воспринимал их как инструменты, обеспечивающие комфорт. В конце концов, главное в жизни – чтобы тебе было удобно, разве не так? Только ради этого и стоит стараться. Стас и старался.

Взять-то его после диплома в лабораторию взяли. Вместе с Громовым, с которым они в этой лаборатории вымыли, наверное, десять тысяч километров пробирок. Ну то есть это сперва им доверяли только пробирки мыть и мышей в виварии кормить. Потом дозволили писать маловажные протоколы. Потом – более важные. Потом допустили и к экспериментальным установкам – мальчикам же нужно курсовые работы делать, пусть и нам помогут, и сами попрактикуются.

Взяли не кем-нибудь там – младшими научными сотрудниками – с клятвенным обещанием как можно скорее подготовить и защитить кандидатские диссертации, в чем молодым специалистам руководство сулило оказать всяческую поддержку. Что означало: на пути соискателей не появится никаких препон – свои же мальчики. Максимально облегченный вариант научной карьеры. Кто там говорил, что в математике нет царских путей? В математике, может, и нет, а в прочих науках – очень даже есть. Да и насчет математики тот древний грек, скорее всего, ошибался. Чтобы сделать карьеру, вовсе не обязательно добиваться реальных результатов – в том числе и научных. Нужно всего лишь оказаться возле влиятельных людей. А там – словечко одному, намек другому – и продвижение обеспечено.

Сияющие перспективы, что и говорить.

Вот только шли девяностые, так что перспективы научной карьеры сияли все тусклее и тусклее. Финансирование научных учреждений сокращалось стремительнее, чем тает кусок сухого льда на тележке мороженщика посреди июльского полудня. В самом деле: зачем тратить бюджетные деньги на какие-то там исследования, когда можно заключить контракт на поставку готового препарата с «той» стороны – и получить благодарность? Вполне ощутимую благодарность, в которой будет несколько приятных ноликов – чем солиднее продвинутый контракт, тем больше ноликов. Да еще и «сэкономленные» бюджетные средства можно тоже как-нибудь… использовать.

Все это Стас уловил быстро. Вот только до кабинетов, в которых сидели чиновники, получавшие благодарность в твердой валюте, лично ему было как до Луны. И чтобы добраться до «тех» уровней, требовалось очень, очень много времени. Может быть, примерно жизнь.

Появились, однако, другие… перспективы. Оказалось, результаты научных исследований можно – кто бы подумал – продавать. А уж в фармакологии, которая по определению есть наука не чистая, а прикладная, того, что можно продать, просто навалом. Тем более что это самое «навалом» никому из официальных «кураторов науки» особенно не нужно. Да и продают не только реальные результаты, торговать можно и воздухом – перспективами, обещаниями исследовательского прорыва и прочими сногсшибательными возможностями.

Правда, для того чтобы продавать воздух, нужен статус. Младший научный сотрудник одной из лабораторий, пусть даже подчиненной непосредственно Минздраву – недостаточно внушительная фигура для торговли перспективами. К счастью, руководитель лаборатории профессор Костромской как раз собрался уходить «на повышение». Подразделение Минздрава, которое ему предстояло возглавить, было мелким, но, усмехался профессор, «хватит с меня лабораторной возни, пора посидеть в теплом кабинете, а науку пусть молодежь двигает». Старый профессор чуть не раньше всех окружающих понял, что никакой науки теперь долго не будет, а кресло в министерстве – это тепло и надежно.

Примерно в это время у Стаса совершенно неожиданно решился жилищный вопрос. Один из жильцов их коммуналки затеял какой-то мутный бизнес – не то сигаретный, не то мебельный – и ему вдруг поперло. После приобретения непременного черного «мерина» и дюжины малиновых пиджаков парень решил, что пора заводить приличный офис с красоткой секретаршей и блестящей оргтехникой – чтоб все «как у больших», а то неприлично как-то, приходится с солидными западными «партнерами» по ресторанам да по гостиницам деловые вопросы решать. А поскольку родная коммуналка располагалась на первом этаже, в голове успешного бизнесмена зародилась незамысловатая идея. Чего далеко ходить? Расселить всех, сунуть на лапу кому надо, чтоб из жилого фонда вывели, забабахать евроремонт с навесными потолками и встроенными светильниками, шикарная контора получится. Опять же родные стены…

Чересчур зарвавшегося «бизнесмена» убили года через три, но в мечтах о «европейском» офисе он успел быстренько осчастливить всех своих бывших соседей. Одного, правда, пришлось немного поучить уму-разуму – никак не желал никуда из родной комнатенки переезжать, мол, здесь родился, здесь и помру. Остальные возражать и не думали – расчищал пространство парень, не скупясь. Стас, к примеру, стал счастливым владельцем однокомнатной квартирки – крошечной и на окраине, зато с телефоном! А самое главное – это был первый в жизни Стаса собственный угол! Совсем собственный! Ни родителям, ни братьям сюда ходу нету – накося выкуси! Получив ключи и документы, он почувствовал себя богатым, как Крез, и удачливым, как… в общем, удачливым. Не каждому, ох, не каждому так фартит.

И тут Стас понял – началась полоса везения. Он ведь вон сколько старался, чтобы чего-то добиться, – один институт чего стоил – и вот теперь небеса, судьба или кто там еще сверху следит решили: пора быть к старательному пареньку пощедрее. Вот жильем обеспечили. А дальше, наверное, карьера пойдет.

Хотя что там наверное – наверняка. Уж точно на место профессора Костромского должны его, Стаса, поставить. Ну то есть, как это обычно делается, сперва исполняющим обязанности, а спустя некоторое время приставка «ио» как будто сама собой испаряется. Конечно, это была его должность – сколько лет он в этой лаборатории честно горбатился? Ну да, Громов горбатился не меньше (а честно сказать, так и гораздо больше), но ведь главное – не факт, а впечатление от него. А уж впечатление Стас создать умел. Нет, напрямую он никогда ни собственным усердием не хвастался, ни громовской работы не принижал. Нет, нет и нет. Стас лишь намекал – вовремя ввернутой шуточкой, интонацией, усмешкой. Тем более что характер у Громова был не самый уживчивый, так что семена падали на благодатную почву. В итоге все вокруг оказались убеждены, что Стас – незаменимый сотрудник, инициативный, перспективный и вообще будущее светило, а Громов – так, мышь лабораторная. Вдобавок склочник и индивидуалист, ни с кем ничем не делится, не обсуждает, все время занят, видите ли, только непонятно, чем именно, да и занят ли, неизвестно.

Но профессор Костромской тоже не вчера родился, в аппаратных играх понимал как минимум не хуже Стаса и цену каждому из своих сотрудников видел так ясно, словно на каждом красовался ярлык с крупными яркими цифрами. А поскольку профессорское слово было наиболее весомым, исполняющим обязанности начальника лаборатории после ухода Костромского назначили Громова.

Стаса это искренне взбесило. А как же полоса везения? Может, то, что его не сделали начлабом, – ее часть? Может, это фортуна ему подсказывает – мол, ну ее к лешему, эту государственную лавочку, и без того вокруг возможностей образовалось – только примечай да подхватывай. Он действительно начал размышлять – не уволиться ли, – но решил пока погодить. Может, еще и из этого места удастся какую-то пользу извлечь. Зря, что ли, Громов все уши ему прожужжал перспективами своих экспериментов (Стас не вслушивался, поэтому не очень понимал, какими именно, да ему и ни к чему было).

Вот только Громов, который и раньше-то был изрядно упертым, теперь и вовсе превратился в маньяка. Точно, думал Стас, маньяк и есть. Намекаешь ему на потенциального спонсора исследований, другой бы до потолка от радости прыгал, а этот морщится недовольно:

– Ничего же не завершено еще. Тех результатов, которые ему нужны, у нас пока нет.

– Ну так и контракта пока нет, – хмыкнул в ответ Стас. – Стал бы этот тип меня слушать, если бы я ему обрисовывал только то, что есть.

– Стас, ты с ума сошел? – Громов аж со стула вскочил.

Стул, загрохотав, опрокинулся, со стола посыпались какие-то бесконечные бумаги.

– Это ты с ума сошел! – рыкнул Стас. – Все исследователи на том стоят – на деньгах за перспективу результатов. А перспективы-то есть, ты сам сколько раз говорил.

– Перспективы есть, – согласился Громов уже довольно спокойно. – Но их еще проверять и перепроверять сто раз.

– Ешкин кот! – тут взъярился уже сам Стас. – Да никто же ни копейки не вложит, никто и не подумает спонсировать исследования, если выдавать только «сто раз проверенные», – передразнил он, – результаты.

– Ты что, врать предлагаешь? – Громов не возмутился, скорее удивился. – Все равно потом вскроется, прощай, репутация, вот тогда уж точно никто ни копейки не даст.

– Да ничего подобного! Репутация его беспокоит. Никто же чистой правды не говорит, и все это понимают. Все привирают, чтоб покрасивее себя подать. Ну… Вот скажи, зачем павлину такой хвост? В жизни он только мешает, но если хвоста не будет или он недостаточно пышный, ни одна самка с таким павлином гнездо строить не пойдет. Это ли не пример? Ну или фантики для конфет. Вкус конфеты не зависит от красоты фантика. Но почему-то никто конфеты в серые бумажки не заворачивает. Любому товару – а исследования теперь такой же товар, как и все другие, – нужна яркая обертка, иначе не заметят. И никакое это не вранье.

– Вранье, – сухо отрезал Громов и зарылся в свои графики, как бы давая понять, что разговор окончен.

Вот как с таким работать?

Стас опять начал подумывать об увольнении. Но, с другой стороны, уволишься – и что дальше? Кому ты, свежеиспеченный «специалист», на дипломе которого еще не совсем просохла типографская краска, кому ты такой красавец нужен? Нет уж, если уходить, то не с пустыми руками. Наверняка в громовских бумажных «гималаях» найдется что-нибудь достаточно ценное.

В конце концов, почему бы и нет? Громов все равно из-за лабораторного стола не вылезает, он себе еще наработает. А эти «наработки» так и будут тут в конторских шкафах пылиться, пока не сгниют. Стас их хотя бы в дело пристроит.

Вот только – как? Самому подставляться нельзя ни на волосок – это ясно. Если просто повытаскать из громовских завалов протоколы исследований и уволиться – даже такой лох, как Громов, догадается, кто тут руку приложил. Если повытаскать и не увольняться – практически то же самое, еще и на неудобные вопросы придется ежедневно отвечать, Громов ведь как прицепится, уже не отлипнет. А вот если бы полезные бумаги оказались у Стаса как бы сами собой…

В конце октября в соседнем подразделении случилось ЧП – офис ограбили буквально средь бела дня. Пока сотрудники, пользуясь внезапно наступившими теплыми деньками, разошлись в обеденный перерыв по личным делам, кто-то изрядно «почистил» помещение, мастерски отыскав все «заначки», а заодно прихватив все мало-мальски ценное: селектор со стола начлаба, забытый одним из лаборантов новенький плеер, чей-то модный пиджак – даже блоком сигарет из замовского стола не погнушались. Прибывшая милиция записала показания, попеняла на хлипкую охрану и отбыла, не определив даже, явился ли вор (или воры) через вертушку на главном входе или залез в приоткрытое по теплой погоде окно. Отдел располагался на втором этаже, но рядом проходила какая-то труба, а внизу вот уже третий год лежала куча битого кирпича, так что залезть в заманчиво приоткрытое окно сумел бы даже инвалид. На главном же входе, «охраняемом» одинаково подслеповатыми и равнодушными бабками-вахтершами, наблюдался, по выражению одного из милиционеров, «полный проходной двор»: курьеры, разносчики, продавцы гербалайфа и магнитных браслетов, родственники и знакомые сотрудников и так далее, и тому подобное – пропуска никто никогда ни у кого не спрашивал. Вдобавок к главному входу имелось и несколько служебных, замки на которых можно было открыть шпилькой, а днем некоторые и вовсе не запирались – из-за облюбовавших их курильщиков.

Стас тогда подумал, что такое вот ограбление могло бы стать отличным решением: обчистить лабораторию, прихватив заодно и нужные бумаги, – и никто ни о чем не догадается. Да и искать-то не станут – милиция, похоже, сразу записывает подобные дела в «глухари». Если вообще их заводит…

Правда, сразу было ясно, что провернуть дело средь бела дня, как у соседей, не удастся – Громов торчал в лаборатории с темна и до темна, выходя лишь по естественным надобностям. И то не по всем: обедал он прямо на рабочем месте, запивая кусок хлеба кефиром. Это когда вообще вспоминал про еду. Чаще – забывал.

Ночью?

Стас легко сделал дубликаты ключей от «служебок», вытащил с антресолей старое пальтецо и лыжную шапочку – и то, и другое черное, чтоб незаметно. Однажды поздним вечером он предпринял пробную попытку. Сперва – на всякий случай – позвонил, послушал длинные гудки: похоже, Громова на месте уже не было. И то – не ночует же он в лаборатории.

Такси Стас брать не стал – тоже на всякий случай, чтобы «следов» не оставлять. Во всех детективах злоумышленник непременно оставляет такие вот… следы. Но Стас умный, он все предусмотрел.

Вокруг огибающего территорию забора прохожих и днем-то было немного, а уж ночью-то тут и вовсе никто не ходил. Если и ходил, то в чернильной ноябрьской тьме никого не было видно. А раз он не видит, значит, и его никто не видит, правильно? Тем более что он весь в черном.

Забор служил скорее для обозначения факта своего присутствия, нежели для реальной защиты. Дырок в ограде хватало, и на территории Стас оказался в мгновение ока. Подобрался к зданию – окна лаборатории были темны, значит, Громов действительно ушел.

Стас тенью скользнул к ближайшему служебному входу, нашарил скважину и повернул ключ…

Скрежет его оглушил. Спина сразу покрылась липким холодным потом. Господи, он не думал, что выйдет так громко. Наверное, нужно было смазать замок – в детективах в замки, чтобы открывались беззвучно, всегда наливают какое-то масло. Интересно, какое? И как его туда налить? И… пятна же останутся, а это – те самые «следы». Да ладно, кто тут может услышать шум?

Второй поворот ключа показался уже раскатом грома. Черт! Наверное, это просто кажется. От волнения.

Еще громче был стук собственного сердца… А в пустом здании? Да его будет слышно на всех этажах!

Стас оглянулся – никого, – осторожно вытащил ключ и, вздохнув, поплелся домой.

Оказывается, он предусмотрел не все.

Умом-то Стас понимал, что ни поворот ключа, ни тем более стук сердца совсем не грохочут, на самом деле их в полушаге не слышно. Но что толку понимать все это, если руки дрожат, в глазах мелькают белые мушки, а в голове гудит предобморочный звон?

Нет. Он ни за что не вернется туда, к служебной двери, в эту чернильную тьму, которая, кто бы мог подумать, превращает самые обыкновенные звуки в громовые раскаты. А уж о том, чтобы зайти внутрь, и вовсе речи быть не может.

В конце концов, он, Стас, не какой-нибудь тупой грабитель – он интеллектуал, нервная организация у него тонкая, воображение богатое. Глупо же запрягать в дровяную телегу арабского скакуна. Вот он, Стас, и есть арабский скакун – существо сложное и потому нервное. А тут нужна ломовая лошадь. Тупой орловский тяжеловоз. Или даже ишак. Ишаку все равно, он ничего себе эдакого не воображает.

Значит, нужно найти «ишака». Ну а что? Унитаз чинить сантехника вызывают. Ну так неужели не существует каких-нибудь… нет, наемный убийца ему, к счастью, не нужен, но вот наемные грабители… почему бы и нет?

По старой привычке искать идеи «в телевизоре» Стас пощелкал, переключая каналы, и наконец наткнулся на какой-то невнятный фильм, один из персонажей которого как раз произносил ласковым голосом, но с угрожающей ухмылкой: «А если найду?»

Тут же вспомнилась другая фраза: «Мелочь есть? А если найду?» Сам Стас такой фразы никогда не слышал, но именно ее приписывали обирающим прохожих гопникам. И некоторых представителей этого неприятного племени Стас как раз знал…

Как-то раз, возвращаясь с Игорем с вечеринки, они напоролись на гопников. Парней было всего двое, и Стас уже прикидывал, имеет ли смысл «помахаться» или проще дать себя обыскать – денег у него не осталось, часы стоили, что называется, три копейки, да и у Гарика, скорее всего, особых ценностей при себе не имелось.

Но едва успела прозвучать классическая вступительная фраза – правда, не про мелочь, а про закурить – как Игорь всплеснул руками и с нескрываемым изумлением воскликнул:

– Косой?! Тебя ли я вижу, старый мой друг? Не обманывают ли меня глаза? Нет, не обманывают. Кто бы мог ожидать! И Серый тут же, разумеется. Ну да, не разлей вода, как в былые времена. Надо же, какая встреча! Вот не думал – не гадал.

Он, похоже, совсем не боялся. Более того, тон у Игоря был откровенно издевательский.

– Да ладно, Гарик, чего ты? – заныл тот, кого Игорь назвал Косым. – Мы ж ниче такого, просто закурить попросили, а ты сразу…

– А чего я? – самым искренним голосом поинтересовался Игорь. – Я выражаю бурную радость от встречи со старыми друзьями. С дорогими, – он выделил это слово, – старыми друзьями. А я так горевал, когда вы пропали из виду… Так горевал, так горевал… Поверишь ли, ночей не спал… Все думал: куда же друганы мои девались, не случилось ли чего? Не попросить ли помощи у нашей доблестной милиции… Как думаешь, помогли бы они мне отыскать потерявшихся друзей? Может, зря я тогда к ним не обратился?

– Ну чего сразу про ментов? Мы у хаты твоей и близко не были, – продолжал канючить Косой.

Тот, кого Игорь назвал Серым, помалкивал.

Сам же Игорь вдруг обрадовался:

– Как интересно… Я вроде ни слова ни про какую хату не говорил… И за язык тебя не тянул, чего ж ты вдруг? А, Косой? Значит, к квартире нашей вы и близко не подходили? А чего ж ты сейчас-то про нее вспомнил? И как красноречиво вспомнил-то… Я тогда молодой был, глупый, не сразу расчухал, что к чему. Но лет-то не так уж много прошло, а? Дело-то небось в долгий ящик положено, а закрыть-то его вряд ли закрыли, рановато. То-то ментам счастье – раскрытие старого безнадежного «квартирника» на блюдечке. А на таких охламонов и другие «глухари» списать можно, вдобавок к нашей истории…

– Ты че, грозишься, что ли? – набычился Косой. – Были друзья, а теперь ментами пугаешь?

– Слышь, Косой, – подал наконец голос Серый. – Ты бы базар-то фильтровал? Вечно ляпнешь с Дону, с моря… А Гарик – молоток, не сдал друганов. Ты не хипеши, сейчас он так просто подкалывает… Ну так ты сам напросился. Он-то пацан правильный, сразу ясно.

За встречу сообразили по пивку, посидели в скверике, поболтали о том о сем – хотя небогатый словарный запас «старых друзей» был не слишком приспособлен к беседам – и на прощанье новые знакомые пообещали Стасу «режим наибольшего благоприятствования». Мы, мол, в этом районе не последние сошки, нас каждый знает, так что, если кто привяжется или еще какая надобность возникнет, дай знать, подмогнем.

Стас потом встречался с этими ребятами два-три раза в год – не ради «надобности», а лишь для поддержания знакомства. Вот и пригодилось.

Он показал Серому с Косым территорию – осторожно, издали, чтоб никто его в столь неподходящей компании не заметил, – вручил дубликаты ключей, нарисовал внутренние планы, объяснив, где что лежит и что ему нужно.

Единственной помехой оставался Громов. Можно было, разумеется, устроить налет совсем уж глубокой ночью, но вдруг этот придурок ночевать в лаборатории останется? Снаружи смотришь – окна темные, вроде нет никого, а вдруг он там на диванчике дрыхнет. Проверить телефонным звонком? Телефон можно не услышать или просто отключить, так что бесконечные длинные гудки – отнюдь не гарантия того, что дорога свободна. Проследить и дождаться, пока Громов домой отправится? Но кто ж его знает, с какого из трех выходов он будет здание покидать. К тому же Стас твердо намеревался в день (точнее, в ночь) «операции» торчать на виду у как можно большего количества людей. Если что, то – ничего не знаю, с друзьями гулял, а что там в лаборатории происходило, мне неведомо. Вроде как алиби.

Но и специально утащить с собой Громова тоже не годилось. Догадается.

Полоса везения, однако, продолжалась. В самом начале зимы неожиданно позвонила Алка Цызина: привет-привет, Стасик, мы тут вечер встречи организуем, давай, прими посильное участие. Это был отличный шанс. Уж тут-то, как ни вглядывайся, случайное совпадение и ничего больше.

Стас предупредил Серого с Косым и принялся обрабатывать Матвея. Сперва осторожно, намеками, потом более настойчиво. А тут как по заказу прямо в лабораторию дозвонилась сама Цызина, ну а от ее напора вообще никто не мог отвертеться. Впрочем, Громов, к удивлению Стаса, особенно и не возражал. Вечер встречи, значит, вечер встречи, почему бы и не сходить.

Правда, уже, собственно, в тот самый вечер Стасу пришлось выволакивать Громова из лаборатории чуть не силой: фанатик науки все порывался вернуться – то ли поведение подопытных мышек его смущало, то ли содержимое одной из чашек Петри внушало какие-то неясные опасения. Но – слава богу, дверь, наконец, была закрыта и в скором времени Стаса и Матвея уже встречали радостные возгласы бывших одногруппников.

Осторожно ускользнув от общего веселья, Стас с ресторанного телефона позвонил Серому – мол, путь чист, можно двигать. Повторил еще раз все инструкции – сами берите, что хотите, а мне нужно то-то и то-то – напомнил, чтобы поковырялись чем-нибудь в замках, чтоб было похоже на взлом и никто не заподозрил, что родными ключами открывали, и наконец попросил перед тем, как залезть в здание, немного подежурить под окнами, убедиться, что все тихо и чисто. На всякий случай.

– Не боись, кореш, – хохотнул Серый. – Не первый день замужем, об осторожности все понимаем. Бывай. Завтра вечером позвоню.

После этого Стас как-то очень быстро напился – сказалось напряжение предыдущих недель. Начал с шампанского – ну чуть-чуть же можно, Громова из лаборатории вытащил, все теперь в порядке – потом довольно быстро перешел на коньяк, затем кто-то предложил смешать классический «джин с тоником», а может, кто-то притащил экзотический в то время ром… Признаться, уже после коньяка Стас перестал вникать в содержимое своего бокала. В голове приятно шумело, он как будто со стороны на себя глядел: умный бизнесмен, обойдя на повороте конкурентов, отмечает удачно проведенное дело…

Разбудил его телефонный звонок. В голове дребезжали еще сто двадцать восемь телефонов, и весила она, кажется, десять тонн. Попытался вспомнить, как вызывал (а может, ловил) такси и как доехал, но в голове сияла одна сплошная чернота.

– Алло? Громов, ты, что ли? – невнятно пробурчал он. – Я опоздаю сегодня, ты… это… извини. Башка со вчерашнего трещит, сил нет.

– Побыстрее постарайся, – сухо сказали в трубке. – Тут милиция хотела бы с тобой пообщаться.

– Милиция? – испугался Стас.

Господи, неужели Серого с Косым поймали… а они тут же стрелки кинулись переводить… Нет, погоди, вряд ли. Утро ведь уже, а если бы их взяли, так ночью, а сейчас…

– В лабораторию залез кто-то, – прервал его панические размышления голос в трубке. – Тут как Мамай прошел. Меня уже опросили, тебя тоже надо… – Громов помолчал, видимо, переживая случившееся. – Так что приезжай.

Милиции Стас побаивался, но не очень – помнил, с каким безразличием и плохо скрываемой ленью опрашивали сотрудников соседнего отдела. И это при краже средь бела дня!

И действительно. Оказалось, что ничего страшного. Молоденький белобрысый опер поспрашивал, не видал ли Стас возле здания чего-нибудь подозрительного, нет ли у него каких-нибудь предположений, и попросил составить список украденного.

По вопросам стало понятно, что версия взлома у господ правоохранителей сомнений не вызывает, и внутри все как будто запело – удалось. Как я правильно вчера напился, думал Стас. Иначе наверняка заметили бы, что эмоции у меня какие-то не те, что полагаются ограбленным. А сейчас – морда похмельная, видок – лучше бы я умер вчера. Отлично!

Охая и морщась, он долго составлял требуемый список, что было не так-то легко: Серый с Косым постарались и вынесли все подчистую. По крайней мере, то, что не было привинчено к полу. Шкафы и столы демонстрировали начисто выпотрошенное нутро, пол усеивали осколки лабораторной посуды, телефон выдрали из стены чуть не с «мясом». Громов, суетясь, пытался что-то делать со сваленными в угол клетками: мыши, к счастью, остались внутри, но многие таблички были сорваны, и клетки перепутались.

Белобрысого громовские страдания не трогали:

– Раз у вас такие ценные исследования, что ж двери-то как положено не закрываете?

– Я же сам запер… – растерянно блеял Громов (ну точно Мотя, вспомнил Стас). – И опечатал, как положено. Вон, видите…

Бумажная полоска, ежевечерне наклеиваемая поперек двери в качестве «печати», весело трепыхалась на сквозняке. Приклеенная к ней веревочка болталась мышиным хвостиком.

– Опечатал, – насмешливо передразнил опер. – Замки-то хлипенькие, спичкой можно открыть, не то что гвоздиком. А печать ваша, – он самыми простыми словами объяснил, где потенциальные воры видели такие печати и куда они их девают.

Стас закашлялся, скрывая приступ смеха, и пониже склонился над «списком похищенного».

Скорее бы вечер!

Вырвавшись наконец из лаборатории, Стас первым делом схватил в ближайшем магазине бутылку пива. Пиво было теплое, но голове почти сразу полегчало. К тому моменту, когда позвонил Серый, Стас уже чувствовал себя вполне бодро.

Встречу Серый назначил возле какого-то гаражного массива.

– А че? – ответил он на недоумение Стаса. – Нам в хату, что ли, весь этот мусор тащить? Ты давай отбери, чего тебе надо, а остальное на пустыре сожжем, чтоб, значит, с глаз долой. А то мало ли…

Упомянутый «мусор» занимал целый угол внутри открытого Серым гаража. Бумаг было много. Килограммов двадцать, а то и больше. Целый бумажный Монблан. Протоколы, графики, штамм альфа, штамм бета, линия мышей А, линия мышей Б, нормализация, ускорение, метаболизм – у Стаса рябило в глазах.

Он перебирал тяжелые папки и рулоны, а в голове крутилось ильфо-петровское «бриллиантовый дым заполнил дворницкую». В папках лежало будущее богатство. Где-то в них скрывался и розовый «Кадиллак». Ну или, к примеру, лиловый. Чтоб не «как у Элвиса», свой… А что? Почему бы ему и не стать когда-нибудь таким же примером для подражания? Все же получилось!

Конечно, требовалось некоторое время выждать, но уже к весне Громова попросили (а попросту – вынудили, и не без содействия Стаса, отлично знавшего силу «коридорных шепотков») написать заявление «по собственному желанию». Где бывший одноклассник в итоге пристроился, Стаса не интересовало. Дорога к успеху и богатству оказалась свободна. Да, об осторожности забывать не следовало – не сбывать все в одни руки, выбирать потенциальных покупателей с оглядкой, но это ведь, в сущности, такие мелочи! Теперь главное было – не продешевить. Ах, как великолепно все получилось!

13 января 20… года

На крылечко, возле которого курили «три З», выглянул Генрих Ильич:

– Вот сколько говорить, что место для курения – возле черного хода?

– Да ладно тебе, Генрих Ильич, – лениво протянул Зяма. – Мне ж за порядком приглядывать надо, а дотуда пока дотопаешь… А случись, не дай, конечно, бог, что? Пока я оттуда добегу, вам всю красоту разнесут. Что ж мне, весь вечер некуренному, у гардероба торчать, как три тополя на Плющихе? И Зойке на ее каблучищах, прикинь, через кухню ковылять. Здесь кому мы мешаем? Нас и не видать, а если чего, мы на месте мигом. Сто раз говорено уже. Чего тебе вздумалось вдруг порядок наводить? Хозяин, что ли, с проверкой нагрянуть вздумал? Так ему фиолетово, сам говорил, курите, где хотите, только чтоб санэпиднадзор не придрался. А сейчас какой надзор, сам подумай. Чего тебе приспичило, Генрих Ильич?

– Да нет, я не… – Тот покачал головой, покосился неодобрительно на свой безупречный смокинг. Встал-то Генрих Ильич под козырьком крылечка, но снег все равно задувало, на атласных лацканах уже виднелись кое-где влажные пятнышки. Переодевать, наверное, придется. – Курите, я не за тем. Там сейчас на ресепшен кто-то звонил. Спрашивали, не у нас ли выпускники гуляют.

– Ну и чего? – высунувшись из-за фламинговой ноги, охранник уставился на метрдотеля. – Опоздал кто-то, ну или забыл, где договаривались. Хотя поздненько уже присоединяться.

– Вряд ли опоздавший. Голос был такой… официальный. И спрашивал эдак… ну ты понимаешь.

– А от меня ты чего хочешь? Ты ему чего сказал?

– Сказал, что гуляют, да. А теперь вот как-то мне зябко.

– На крыльце стоишь, вот и зябко, – хохотнул Зяма.

Метрдотель покачал головой:

– Может, предупредить их? Как думаешь?

– И что ты им скажешь? Вами кто-то подозрительный интересуется? Ну так это, может, тебе показалось, чего шорох сразу наводить. Гуляют люди и гуляют, даже довольно тихо. Я-то думал, сцепятся они, а они ничего, культурненько сидят.

– Ой, – Зоя прижала к разрумянившимся щекам узкие ладошки. – А может, среди них какой-нибудь преступник? Ну… такой, – она изобразила руками что-то вроде здоровенной горы. – А его выследили и должны взять…

Зоя очень любила полицейские сериалы. Из-за вечерней работы смотреть их приходилось по утрам, в повторе, но она ни одного не пропускала и никогда не путала, на каком канале самый симпатичный опер разводится, а на каком ухлестывает за судебной секретаршей, из-за чего оказывается в зале заседаний как раз тогда, когда ужасные бандиты являются отбить своего прямо со скамьи подсудимых.

– Зойка, ты со своим телевизором скоро свихнешься, – окоротил ее охранник. – Мало ли что там случилось, это их личное дело.

– Значит, думаешь, не надо им говорить? – не унимался Генрих Ильич.

– Да нет, конечно. Тем более сказать-то нечего. Иди, пока в снеговика не превратился. Будем, как говорится, поглядеть. Давайте, ребята, хватит, накурились…

* * *

Карену неожиданно вспомнилась поговорка: неуютно, как трезвому среди пьяных.

Нет, ему не было противно, смешно или хотя бы скучно, да и компания их вовсе не напилась в зюзю, все выпивали сдержанно и держались очень прилично. И все же разница между кристально трезвым Кареном и уже несколько «подогретыми» Игорьком, Стасом и прочими (хотя Ольга, кажется, тоже только минералку цедит, подумал он) чувствовалась ощутимая.

Не то чтобы он кого-то осуждал, но смотреть было не особенно приятно. Кристина скептически посматривала на старавшуюся стать как можно незаметнее Копылову, а уж на Мотьку, точно на таракана, невесть как объявившегося посреди сверкающей выставочной кухни. Ах, ну да, на первом курсе она же хотя и недолго, но вполне благосклонно принимала громовские ухаживания – ясно, что теперь Мотькино присутствие ей не слишком приятно: еще бы, она же первая красавица, королева всего и вся, а тут живое напоминание о том, что когда-то и до «простонародья» опускаться не брезговала. Игорь, видимо, стараясь произвести впечатление на «ее величество», поминутно подкалывал бывшего друга.

Ведь действительно, думал Карен, они ж на первом курсе лучшими друзьями числились, а теперь?

Ему вдруг и в самом деле стало неловко. Зачем эти бесконечные издевки? Ну да, Громов посреди их почти шикарной компании выглядит чуждо. Как дворняжка среди «чемпионов породы». Но в конце концов он же не виноват, что его жизнь сложилась не так успешно, как у остальных. Разве правильно его за это шпынять? Они хищники, он – жертва. Но сытый хищник охотиться не станет.

Карену было вдвойне неловко от сознания того, что к жизненным неудачам Громова и он сам когда-то руку приложил. Ну, в некотором смысле. Нет, он не винил себя – ну да, он тогда, пожалуй, несколько перегнул палку. Но ведь не со зла – молодой был, импульсивный. Да обстоятельства так сложились, времена шли… нехорошие, не его вина в том, что все сложилось так, как сложилось. Но все равно внутри что-то неприятно грызло. Как будто червячок ядовитый завелся.

Поддавшись червячку, он наклонился к Матвею и тихонечко шепнул:

– Громов, ты на меня не сердись, ладно? Ну за фирму, за увольнение и тому подобное. Все равно ничего у нас тогда не вышло бы. Ну, каюсь, поторопился я тогда, переборщил. Но я же как лучше хотел! Мне действительно казалось, что нужно… – Карен замялся, не в силах выговорить унизительное «нужно было избавляться от балласта». Сейчас-то зачем человеку в глаза тыкать: тебя, мол, балластом считали… Впрочем, не зря, похоже, считали. Но разве нужно недотепе лишний раз напоминать, что его недотепистость всю жизнь всем в глаза бросается. Ну вот такой он, Громов, что ж ему теперь делать. Карен испытывал даже что-то вроде сочувствия, ну как если бы Громов был безногим или слепым, грех такого не пожалеть, если тебе повезло, и у тебя обе ноги целые, и зрение стопроцентное. – Ну хочешь, я тебе место поприличнее подыщу? С нормальной зарплатой. И словечко замолвлю, чтоб точно взяли. Ты не думай, я не просто болтаю, я действительно готов…

Тот слабо улыбнулся – как будто заставил себя. И еще как-то неопределенно двинул плечом. Вот и пойми: то ли это «да ладно, дело прошлое», то ли…

И все-таки странно: к чему эта поговорка вспомнилась?

Дела давно минувших дней

Под бабушкиным крылом

Растянутость новогодних праздников в семействе Кавоянов объяснялась не столько изобилием всевозможных личных обстоятельств – кто-то рожать собрался, кто-то разводится, а у кого-то «всего лишь» годовой отчет «горит», как тут всех в один или хотя бы в три-четыре дня собрать, – сколько чисто физическим изобилием самих родственников. Не только усадить всех за общий стол, даже собрать всех в одной квартире совершенно невозможно. Разве что штабелями уложить, усмехался иногда Карен.

Но разве можно Кавоянов «уложить штабелями»? Да никогда! Не тот темперамент. Каждая семейная встреча превращалась в балаган, помноженный на землетрясение.

Многолюдность приводила к многочисленным смешным казусам: родственники регулярно путались в историях про то, кто, когда и кому нагрубил, да что потом из этого вышло. Мир и ссоры в процессе общих встреч стремительно перетекали друг в друга и были, по сути, неотличимы. Взрослые жарко обменивались новостями, потом не менее страстно ругались, затем так же эмоционально мирились, опять ругались, снова мирились, дети бегали и орали, животные лаяли, мяукали и издавали прочие свойственные им звуки, непрестанно атакуя ломившиеся от продуктового изобилия столы. И каждый из присутствующих (Карену иногда казалось, что это распространяется не только на людей, но даже на кошек, собак и попугаев) явно чувствовал себя частью чего-то огромного и непонятного, но при этом – абсолютно необходимого. И, в сложной ситуации, спасительного. Большая семья – это как шлюпка во время кораблекрушения. Пока все в порядке, она где-то в стороне, на нее не обращают внимания. Но едва загрохочет шторм, про нее тут же вспоминают: вывози, спасительница. Стоило над кем-то из Кавоянов заклубиться грозовым тучам, и семья готова была забыть все ссоры и разногласия для того, чтобы сокрушить любого, кто осмелился покуситься на одного из «своих», и вытащить пострадавшего из любой трудной ситуации.

Благо возможностями семейство обладало изрядными. Карену иногда казалось, что представители клана Кавоянов есть везде: от затерянной где-нибудь во льдах полярной станции до консультационного совета при американском президенте. Уж при российском-то – наверняка.

Так что назвать семью Карена большой значило бы сильно преуменьшить реальную картину.

Да что говорить! Сам он далеко не всю родню не то что видел, а даже знал по именам. Хотя на память никогда не жаловался, но, ей-богу, невозможно удержать в голове такое количество людей, переплетенных к тому же многочисленными связями. Как зовут внучатого племянника троюродного дяди? Да кто ж его знает! Может, этот персонаж уже сам внуками обзавелся, а может, еще пеленки пачкает. А вдруг, вдобавок к своему «племянничеству», он, к примеру, зять родной тетки, и Карен с ним прошлым летом шумно болел за «Арарат». Не потому что был любителем футбола, а – за компанию. Раз гость в доме – ему нужно уделять внимание.

Гости приезжали, разумеется, не только на новогодние праздники. Карен не помнил ни дня, когда в их просторной московской квартире кто-нибудь не гостил бы. Родственники, лучшие друзья родственников, родственники лучших друзей и прочие, и прочие наезжали в столицу по разным надобностям – и неужели же они должны были обивать гостиничные пороги?! Да родители Карена уважать бы себя перестали за такое попрание принципов родственного гостеприимства. Как, впрочем, и любой другой из обширного клана Кавоянов. Карен думал (а потом и убедился в правоте своего предположения), что, если бы ему понадобилось недельку пожить, к примеру, в Чикаго, наверняка нашлось бы у кого «погостить».

И никого такое положение дел не тяготило. Родителей Карена – уж точно. Даже когда приезжал кто-то с детьми, которые вопили, прыгали на диванах, лазили на стеллажи, гремели, вечно что-то роняя и нередко разбивая. Когда на обоях в большой комнате появилось изображение огромного красного банта, отец только бровь приподнял:

– А что? Любопытное колористическое решение: красное на лавандовом. И, главное, Тина, обрати внимание, какой насыщенный цвет и какие свободные линии. Талант подрастает. Ты, Карен, скажи тому, кто рисовал, что можно не прятаться, не настолько нам обоев жаль, чтобы юный талант ругать…

Карен точно знал, что рисовала Ариша. Детсадовцу Карену она казалась очень взрослой – в школу уже ходила, да не в какой-нибудь там первый класс: с губ то и дело слетало «у нас на ботанике» или «физик такой смешной». Ариша ему нравилось, жаль только, что приезжали ее родители в Москву нечасто.

Бывали у них и смешные гости. Ну то есть это Карену они казались смешными – вроде того дядьки, который всегда появлялся с каким-нибудь деревом. Нет, ну не с целым, конечно, с веткой, но – всегда, даже посреди зимы. И не с какой-нибудь елкой или кедром, что казалось бы вполне объяснимо, нет, ветки этот дядька притаскивал непременно лиственные. Карен почему-то боялся спрашивать, что это значит, а вслух вопрос никогда не обсуждался, как будто это было в порядке вещей: решил человек привезти дубовую ветку, почему бы и нет. Очень мило, улыбалась мама и шла выбирать для «дерева» вазу помассивнее.

Любитель растительности приезжал ненадолго, зато часто – два-три раза в год. Примерно с той же регулярностью в дом наезжали девушки «на выданье». Очередная юная прелестная особа с вполне определенными намерениями появлялась в их квартире каждые три-четыре месяца. Количество прелести было величиной, мягко говоря, непостоянной, зато «намерения» оказывались всегда одни и те же. Равно как и способы их реализации. Едва выспавшись после дороги, дева начинала активно посещать всевозможные культурные мероприятия – от популярных лекций в Политехническом музее до оперных премьер – это не считая многочисленных родственных визитов и каких-то непонятных Карену «модных салонов». Через некоторое время бурная светская жизнь приводила к желаемому результату, и деву перепоручали портным, парикмахерам и прочим специалистам по подготовке свадеб.

Бывали, разумеется, и неудачи. Но – редко. Даже шелудивую козу можно замуж выдать, говаривал ехидный дядя Армен, если преподнести как следует. Когда маленький Карен услышал эту реплику впервые, он спросил: где берут такие большие подносы и куда их девают после «преподнесения» – чем очень насмешил своих родителей и присутствовавших в тот момент гостей.

Зато когда в школе начали изучать «Евгения Онегина», и одноклассники непонимающе хихикали над пушкинским «в Москву, на ярманку невест», изображая участниц «ярманки» в виде витринных манекенов, один Карен не смеялся. Ему-то все это было ой как знакомо.

Кстати, примерно тогда он впервые влюбился. Да еще как! Вполне по-пушкински, с бессонными ночами, вздохами на луну и утратой голоса при виде «объекта чувств»: я встретил вас, передо мной явилась Ты и прочее в этом духе – именно так, цитатами, Карен об этом событии думал. И ему ничуть не мешало то, что «мимолетное виденье» было ему отлично знакомо: на поиски достойной партии приехала Ариша – та самая, что когда-то украсила стену изображением алого банта. Теперь она превратилась в сказочную красавицу – с точки зрения Карена, мгновенно и твердо решившего: я сам на ней женюсь. Собственный возраст казался ему досадным, но вполне преодолимым препятствием. Ну и что, что ему всего четырнадцать лет! Ариша может немного подождать. В конце концов, не так уж сильно она стремится замуж – вообще-то она певицей стать хочет. А он, Карен, мог бы, к примеру, на кого-нибудь такого выучиться, чтобы рядом быть. На аккомпаниатора, наверное, уже поздно, но ведь есть еще всякие конферансье. Выходил бы перед занавесом во фраке с сияющей манишкой и объявлял замершей в ожидании публике, что сейчас на сцене явится Она… Потому и ночами не спал – изобретал варианты и представлял прекрасное будущее…

Придумать он, однако, так ничего толком и не успел: уже через неделю после начала «светских мероприятий» на красавицу Аришу положил глаз перспективный атташе по культуре не то из британского, не то из бразильского посольства. Атташе был молод, хорош собой и – очень, очень перспективен.

Ариша чмокнула Карена в макушку (она была выше на целую голову, ужас!), бросила небрежно «пока, пончик!» и укатила в родной Краснодар – готовиться к свадьбе.

Карен был безутешен. Долго. Целый месяц, кажется.

Потом начал вдруг размышлять, как бы уговорить на поход в кино неприступную Тамарку с третьей парты. Затем заметил Ингу из параллельного. После нее – Светку из соседнего двора…

А летом того богатого на чувства года Карен неожиданно вытянулся, превратившись из кругленького маленького «пончика» в тощего долговязого парня с жаркими «вишневыми» глазами и неотразимой улыбкой. Вдобавок не то из-за смуглости, не то из-за ранней щетины он выглядел старше своих лет, меньше восемнадцати ему никто не давал… И тут уж не он уговаривал, а наоборот – вокруг него образовывались стайки девиц.

Весной, когда уже не холодно, но еще и не жарко, приезжала бабушка Марина. Если в Новый год она являлась недели на две, то весной гостила месяца по два, обычно с апреля по июнь. Она называла это «завершением сезона» и действительно – мимо ее внимания не проходила ни одна мало-мальски значимая премьера ни в одном московском театре. После Москвы она отправлялась в Прибалтику, оттуда еще куда-то – и так далее, по кругу. Родив и вырастив пятерых сыновей, бабушка Марина расселила их в разных уголках Советского Союза и весь год путешествовала от одного отпрыска к другому. За собственным ее домиком в северном Причерноморье присматривали жившие неподалеку племянники и племянницы.

Приезжала бабушка Марина надолго и всегда с грудой чемоданов, содержимое которых служило, как она говорила, для воссоздания привычной обстановки. Через полсуток после бабушкиного приезда «ее» комната превращалась в что-то вроде пещеры Али-Бабы: стены скрывались под шелковыми драпировками, по углам появлялись всевозможные подушечки, полки начинали ломиться под грузом сундучков и шкатулок, не говоря уж о несметном количестве разнообразных статуэток.

В свободное от посещения театров время бабушка восседала посреди этого великолепия подобно статуе индийского божества или восточному султану. Принимала визитеров, разрешала семейные конфликты и вообще – руководила.

С присущим ей напором и решительностью бабушка Марина занялась и поступлением Карена в институт. Точнее, поначалу к его подготовке подключили подходящих родственников, независимо от степени близости. Значение имела лишь компетентность в каком-либо из сдаваемых предметов. Направление выбрали на семейном совете – медицина: дело во все времена востребованное, так что свой кусок хлеба с маслом, а то и с черной икрой у мальчика всегда будет. Правда, Карен категорически возражал против ужасов анатомического театра, поэтому «медицина вообще» вскоре превратилась в фармакологию. Впрочем, сдавали на «аптечном факультете» все те же химию с биологией, ну и, как везде, общеупотребительные математику с русским. Нужные специалисты по означенным предметам – при такой-то широте родственных связей – нашлись быстро. Обнаружился даже один профессор, мало того – член-корр, по несколько раз в год приезжавший в Москву на какие-то сложные конференции с непроизносимыми названиями. Правда, биология, которой он успешно занимался, была микромолекулярной, то есть от школьной программы достаточно далекой, ну и что? Не мог же он, витая в научных эмпиреях, забыть биологическую «азбуку»? Он и не забыл. Только полагал, что одной школьной программы для поступления «маловато будет». Профессор почему-то очень любил цитировать мультфильмы – для доходчивости. Впрочем, объяснял он и впрямь отлично – просто и наглядно. Вот только пихал в голову Карена слишком много «лишнего». По крайней мере, так считал сам обучаемый.

Прочие добровольные репетиторы были не столь настырны, но тоже… утомляли. Весь последний школьный год вместо погулять-повеселиться приходилось выполнять невообразимое количество дополнительных заданий, «грызть» (почти буквально) учебники – и не только школьные, но и вузовские, категорически рекомендуемые «добрыми» помощниками.

К весне, замучившись отстаивать хотя бы минимальную толику вольности, Карен начал болеть. Он простужался, страдал то головокружениями, то мигренью, маялся желудочными коликами и жаловался на мушки в глазах.

И тут приехала бабушка Марина.

Вообще-то Карен всегда ее любил и уж точно никогда не боялся. Она снабжала его разнообразными сластями, а когда подрос – и карманными деньгами. Правда, не просто так, а как бы в награду: если мальчик хорошо себя ведет, не огорчает маму и папу, значит, ему полагается поощрение. И не в виде приятной, но не слишком ощутимой словесной похвалы, а в какой-нибудь более материальной форме – в подобную систему бабушка Марина веровала твердо: заслужил – тебе причитается. Ну а если не заслужил… что ж, значит, придется оставаться, буквально выражаясь, без сладкого.

Карена «система» вполне устраивала и уж точно никогда не пугала. Не огорчать маму и папу? Ничего нет легче! Даже если приспичит совершить что-нибудь не слишком одобряемое, ну так шалить можно и потихоньку. Впрочем, что-то скрывать приходилось нечасто. Хулиганские выходки совсем не казались Карену веселыми или увлекательными, а учиться ему всегда было легко – выручала отличная память. Но главное – даже «плавая» в предмете, он на одних «верхах» мог заболтать любого преподавателя, убедив того в обширности и глубине своих знаний. Если же проблема возникала с письменной работой, решение оказывалось аналогичным, только убалтывать приходилось уже не учителя, а кого-нибудь из одноклассников – чтоб было у кого списать.

Так что бабушке Марине каждый раз демонстрировались и «примерное поведение», и «отличная успеваемость», щедро ею вознаграждаемые.

Но теперь Карен отчего-то заробел.

Бабушка, однако, ругать его за разгильдяйство не стала:

– Какой ты у нас, оказывается, слабенький мальчик, – улыбнулась она. – Болячка за болячкой… Кто бы мог подумать! – Она покачала головой.

Но от этого сочувственного, ласкового голоса становилось почему-то еще больше не по себе.

– Я не слабенький! Но они меня замучили! Сплошные занятия, вздохнуть невозможно!

– Ну да, ну да, – согласилась – вроде бы согласилась – бабушка. – Ну что ж, знаешь, как говорят? Тяжело в учении – легко в бою.

Она явно не имела в виду обеспеченную тяготами непрерывных занятий последующую легкость на экзаменах. Карен понял правильно:

– Нет, бабуль, я совсем не хотел бы в армию… Но… Ну почему непременно… Столько добровольных преподавателей нашлось, так неужели никого в приемной комиссии…

– Вот оно как… – Бабушка качала головой все так же сочувственно. – Да конечно, глупо даже и предполагать, что среди наших многочисленных родственников не найдется ни одного, чье слово оказалось бы весомым для приемной комиссии. Но еще смешнее, когда такой умный мальчик оказывается… балбесом. Ты что, не в состоянии поступить без протекции? И так легко готов это признать? Или тебе просто не хочется напрягаться? Хочется, чтоб конфеты в рот сами запрыгивали? Так не бывает, мой мальчик. Мне казалось, я достаточно постаралась чтобы тебя к этому приучить. В жизни любую конфетку приходится зарабатывать. Либо собственными мозгами, либо, при отсутствии этих самых мозгов, собственным горбом. Вот только горбатиться придется в обоих вариантах. Только, поверь, горбатиться над книжками и тому подобными вещами куда приятнее, чем махать лопатой. Сперва в армии – потому что куда ж тебя такого, кроме стройбата, – потом каким-нибудь разнорабочим в пыльном цеху. Так что работать придется, куда ни глянь. А уж в каких условиях – именно это ты сейчас и выбираешь. Ну, предположим, скажет кто-то слово в приемной комиссии, а дальше? Понадобится еще одно слово, уже более веское, на первой сессии? Потом на второй, на третьей, на дипломе? А дальше? Кто тебя кормить-то потом станет, мальчик? Или ты не мужчина?

– А может, я совсем не такой умный? – предположил Карен, изрядно напуганный обращением «мальчик», суровее ничего и быть не могло. – А если я совсем не гений, то… Вот зачем непременно меня пихать в этот мед, куда даже медалистов, и то не всех берут. Я же могу пойти в какой-нибудь заборостроительный, чтоб наверняка. И никакого стройбата.

– Ох, глупый мальчик, смешно тебя слушать, – снисходительно улыбнулась бабушка. – Такой умный и такой… нет, не балбес. Болван. Уж извини. Переоценивать свои возможности… ну это можно не только понять, из этого нередко получаются очень неплохие результаты. Но нет ничего глупее, чем недооценивать свои возможности. Как мило, поглядите на него: я слишком тупой, хороший вуз мне не по силам, поэтому я пойду куда попроще. Тебя, как ты изволишь выражаться, пихают туда, куда тебе вполне по силам попасть. И достойно пройти все этапы обучения – тоже. И работать потом в приличном месте за приличные деньги – тоже. Если бы ты, глупый мальчик, был и впрямь тупицей, уж поверь, кто-нибудь из твоих добровольных репетиторов давно об этом сказал бы. Кавояны всегда отличались практичностью, и времени на безнадежное дело натаскивания тупого болвана тратить бы не стали. Помнишь Аришу?

Карен почему-то вдруг разозлился:

– Которую замуж за дипломата выдали? Это и есть пример кавояновской практичности? Ну да, такая красивая выросла, что ж зря добру пропадать. А она ведь певицей хотела быть! А ей сказали: ни копейки помощи не получишь, живи в подворотне и пой в подземных переходах, сколько душеньке угодно! Она сама мне рассказывала!

Бабушка слегка нахмурилась:

– Мальчик мой, а тебе не приходило в голову, что ее слова – не единственная версия? И уж точно – не самая правдивая. Нет-нет, – она покачала головой, – я не говорю, что Ариша сказала тебе неправду. Правду. Но… не всю. Пока девочка училась в художественной школе, ей ни в чем отказа не было – талант подрастает, как можно не помочь. Потом девочка художественную школу бросила, в певицы ей захотелось. В музыкальную школу поступать оказалось уже поздновато, пригласили преподавателя по вокалу. Хорошего преподавателя, хотя и недешево обошлось. Два года ее к поступлению в консерваторию готовили. А потом созвали семейный совет – с привлечением соответствующих специалистов, единогласно заявивших: голос, безусловно, наличествует, и даже громкий, но… к вокалу все это имеет примерно такое же отношение, как маляр к живописи. Об этом тебе Ариша рассказать, видимо, забыла… Ты умный мальчик, Карен. Неужели ты думаешь, что наша семья так глупа, чтобы расходовать силы на превращение ежевики в виноград? Разве просто так столько людей тратили на тебя свое время и силы?

– А мои силы? – взмолился Карен. – Они разве бесконечны? Кручусь, как белка в колесе, и никого это не волнует – беги, пока сердце не лопнет, так что ли?

– Понимаю, – бабушка глядела на внука очень внимательно. – Но и ты пойми. Ты не белка в колесе – ты бегун на дистанции. И сколько бы сил спортсмен ни выкладывал, перед финишем все равно придется собраться, чтобы сделать последний рывок. Поэтому давай так договоримся. Ты больше не будешь болтать про какой-нибудь заборостроительный – ведь и сам понимаешь, что это глупость и разгильдяйство, неприлично просто – соберешься и сдашь все экзамены. А когда поступишь, поедешь отдохнуть на море.

– Это к тете Ануш, что ли? Или еще к кому-нибудь в этом роде?

– Ну какой же это будет отдых, когда любящие родственники тебе в лицо непрерывно заглядывают, – в бабушкиных глазах запрыгали веселые искры – как чертики, – и она вдруг сразу как будто помолодела. – От семьи тоже иногда устаешь. Скажу тебе по секрету: даже я иногда готова сбежать от нашей любящей толпы куда подальше. И от собственных сыновей, и от братьев с сестрами, и от всех прочих. Это нормально, мальчик мой. Это как сердце бьется. Напряглось – расслабилось, напряглось – расслабилось. И так вся жизнь выглядит. Поэтому возможность как следует расслабиться, чтобы сил перед учебой набраться, – я тебе предоставлю. Будет тебе хороший пансионат с молодежным контингентом, длинноногими горничными, снисходительными администраторами и прочими радостями жизни. И безо всякого присмотра. Ну и денег, конечно, подброшу. Иначе какой же это отдых, когда в карманах ветер свищет…

Пришлось пообещать, что он постарается. Ну куда бы он делся? С бабушкой Мариной не поспоришь.

Напрягаться – даже для финишного рывка – не хотелось. Совсем. Но сочувственное бабушкино понимание держало крепче самых закаленных цепей. Карен под руководством очередного «репетитора долбил то биологию, то математику, а сам считал дни. Надвигающиеся экзамены не пугали, наоборот – виделись как желанное избавление от долбежки (о том, что будет в институте, он старался особо не задумываться): скорее бы!

Комиссию на приемных экзаменах он по сложившейся в школе привычке тоже – убалтывал. И не потому, что «плавал» в учебном материале, вовсе нет. Письменные-то он вполне самостоятельно сдавал. И хотя списать там, в отличие от школы, было практически невозможно, сдавал весьма даже прилично. В конце концов знаний за этот год в его голову впихнули более чем достаточно. Однако на устных Карен «включал болтологию». Привычка, что ж. Об аминокислотах рассказывал так, словно если и не крестил с ними детей, то как минимум был на «ты».

На химии пожилая экзаменаторша очень научного вида, задумчиво глядя на бурно разглагольствующего и жестикулирующего Карена, даже спросила:

– Молодой человек, вы о театральном не думали?

Карен и задуматься не успел – как лучше ответить. Само вдруг выскочило:

– Не думал. Там вообще думать не надо. А тут – совсем другое дело. Хотя… – видя, что экзаменаторша не сердится (отвечал-то он вполне прилично), Карен разошелся. – У вас тут как с КВН? Порицается или приветствуется? Или в таком серьезном вузе кавээновской команде не место? В смысле – не имеется?

Команда КВН на факультете имелась. И участие в ней – если ты к тому способен – вполне приветствовалось. Вроде как общественная работа. Даже преподаватели – и в первую сессию, и в последующие – милостиво соглашались на досдачу просроченного «из-за репетиций» зачета.

Хотя учиться оказалось тоже интересно. Химию Карен всегда уважал, а что заниматься приходится… Ну так он, при всей своей любви к легкой веселой жизни, бабушкины уроки усвоил достаточно твердо: ничего делать не будешь, ничего и не получишь. Другой вопрос, что делать хотелось поменьше, а получать за это побольше, но ведь этого все хотят, разве нет? И обычно как-то можно устроиться. Тем более при наличии обширных родственных связей.

Нет, он вовсе не собирался всю жизнь выезжать на родственной помощи, но если уж родственники есть, почему бы при случае не воспользоваться? Да и времена к тому моменту, когда Карен получил диплом, настали сложные. Распределение отменили, перспективные места вдруг переставали быть перспективными, зато возникали другие – совсем новые и непривычные – возможности. Кто осудит мальчика, который пытается поймать свою «птицу счастья»?

Первую «птицу счастья» – на личном фронте – он нашел (или ему показалось, что нашел) еще на предпоследнем курсе института. Точнее, встретил-то он «Свою Единственную» не в институте, а на одном из новогодних семейных застолий. Нежная Алина приходилась Карену какой-то пятиюродной племянницей или шестиюродной сестрой и на армянку не походила совершенно: от отца «из Кавоянов» она унаследовала лишь цвет волос да жгучие брови вразлет, все прочее было от матери – тонкое «иконописное» лицо, фарфорово-белая кожа, вдруг озарявшаяся, точно лампочку внутри включили, нежно-персиковым румянцем, высокие «славянские» скулы. И главное – огромные, сияющие небесной лазурью глаза. Не глаза – очи. Видевшие, казалось, что-то такое, что обычным людям недоступно.

Женился Карен настолько скоропалительно, насколько это было возможно. Бабушка Марина, правда, покачала головой: рановато, мол, но в целом союз одобрила. И даже отчасти спонсировала «подарок молодым» – отдельную квартиру. Пусть однокомнатную, пусть не в центре, но – собственную, где Карен мог беспрепятственно упиваться свалившимся на него счастьем, не совсем в него веря.

Потом поверил. Потом и вовсе засомневался – а счастье ли это? Возвышенность юной супруги начала казаться пресно однообразной, точнее – слишком уж возвышенной. Какие-то бессодержательные (с точки зрения Карена) философствования, бесконечные «духовные искания», сопровождаемые тяжелым запахом индийских курительных палочек. Бездонные очи становились все более и более бездонными, «иконописное» лицо – все более и более прозрачным, точно прекрасная супруга таяла в воздухе.

И, наконец, совсем растаяла – канула в каком-то индийском ашраме, а может, в дацане, Карен так и не понял. Ладно, хоть развод успела оформить – «дабы вступать в новую жизнь полностью очищенной от прежних привязанностей». Именно так она стала выражаться к финалу их странного союза. Когда вообще соизволяла хоть что-то произнести. Потому что все больше сидела недвижно, уставясь в видимую лишь ей точку на штукатурке. Почему пялиться в невидимую точку лучше в Индии, чем в московской квартире, Карен не знал. Но извлекать супругу из туманных далей не стал. Что толку? Не на цепь же ее сажать, не силой возвращать к «нормальной жизни». Да и недосуг, по правде говоря. Он и сам был в… исканиях. Точнее – в растерянности: очень уж все вдруг стало зыбко и непонятно.

Место Карену после окончания института приискали очень достойное. И звучит солидно, и возможности прекрасные. Хотя по сути – убожество: мелкий клерк. Правда, в министерстве, что многое искупало. Посреди всеобщих, почти невероятных перемен, должность в министерстве была островком хоть какой-то стабильности и обещала неплохие шансы для карьерного роста. В перспективе, конечно. А хотелось – сразу.

Вокруг бурлили девяностые, состояния делались буквально из воздуха: вчера еще вон тот, подтягивая обвисшие треники, пересчитывал на потной ладошке мелочь, которой едва хватало на пачку самых дешевых сигарет, а сегодня, гляди, пьет что-то коллекционное, любуясь с чистой ресторанной террасы просторными видами Лазурного берега. Не все, разумеется, попадали на Лазурный берег. В кареновском отделе – министерство все-таки – зарплату платили исправно, но многие не видели своих чахлых «получек» (как «подачка», ей-богу) месяцами. Все как-то крутились, что-то покупали, что-то продавали: от кривой картошки с приусадебного участка до многотонных турбин с родного завода. На турбины, впрочем, покупателей не находилось, Карен даже шутку слышал: зачем сейчас кому-то турбины, когда и так все крутятся. Степеннее всех «крутились» появившиеся откуда ни возьмись крепкие ребята в золотых цепях под малиновыми пиджаками. Не иметь «мерина» или «бумера» среди этой публики считалось почти так же неприлично, как когда-то – выйти на люди с немытой шеей. Впрочем, шеи под золотыми цепями чистотой обычно как раз не блистали. Равно как и глаза – выдающимся интеллектом.

Так неужели же, думал Карен, он, умный и образованный, не сможет занять свое место под солнцем. Тем более из всего фармацевтического изобилия крепыши отличали разве что алказельцер. Ну и препараты красного списка. И уж тем более им не приходило в их коротко стриженные головы, что можно продавать… формулы. Или еще что-то в этом роде.

Вот этим и надо пользоваться!

Заехав однажды по какой-то мелкой надобности к смежникам, Карен встретил в одной из тамошних лабораторий Громова. И – зачастил к бывшему сокурснику.

В голове начали вырисовываться некие планы, поначалу смутные, но постепенно все более и более определенные. Бизнес! Совместный бизнес! Нет, Карен не имел в виду плодящиеся вокруг как грибы совместные с зарубежными партнерами предприятия. Зачем? У него есть возможность добыть деньги (без хоть какого-то начального капитала никакое дело не откроешь) и кое-какие связи… Ну ладно, не у него – у родственников, но разве это меняет положение? Для чего ж тогда нужны родственники? Значит, у Карена есть деньги и связи, у Громова – исследования, которые могут стать источником прибыли…

– Вот представь, – вещал он, расхаживая между столами и размашисто жестикулируя, – знакомишься ты с девушкой. Эй, ты меня слушаешь?

– Не отвлекай меня, – угрюмо ворчал Громов.

– И она у тебя спрашивает…

– Отстань, Карен! Я сейчас запятую не туда поставлю или минус вместо плюса, и все расчеты посыплются, эксперимент можно будет в корзину отправлять.

– …спрашивает, чем ты занимаешься, – продолжал тот как ни в чем не бывало. – …и смотрит эдак оценивающе – стоит ли с тобой…

– Отстань, а? Тебе что, непонятно, что мне не до…

– А ты эдак небрежно отвечаешь: у меня, мол, свой бизнес…

Громов демонстративно сунул в уши по круглому карандашному ластику.

Виделся Карену сверкающий офис с длинноногими секретаршами, очень зарубежные партнеры, мигающий селектор: «Карен Михайлович, Милан на второй линии, соединять?»

Один из двоюродно-троюродных дядей, выслушав энергичную речь племянника, одобрительно покачал головой:

– Сыровато, но кое-какие зернышки в твоих рассуждениях есть. Давай, разрабатывай. Будет нормальный бизнес-план – приходи, денег на начальный капитал найдем.

Карен призадумался, поговорил еще раз – уже поспокойнее – с Громовым. И тот неожиданно легко согласился заняться совместным бизнесом. А чего бы ему не согласиться? Ему-то в этой ситуации – как коту на молочном складе: вот тебе сметанка, вот тебе сливочки, вот тебе маслица кусочек… Сиди в отлично оборудованной лаборатории и занимайся любимым делом. Пока бизнес-партнер – Карен то есть – потенциальных инвесторов убалтывает, договора заключает и прочей бизнес-макулатурой занимается.

В первые месяцы Карен чувствовал себя королем Вселенной. Казалось – все будет сразу: крутая иномарка, собственный дом, путешествия по всему миру… На деле же приходилось «клевать по зернышку». И боевой задор, которым Карен поначалу аж светился, постепенно пошел на убыль. Нет, потенциальных заказчиков он убалтывал все так же виртуозно – но подыскивать их стал с куда меньшим энтузиазмом.

Некоторое время Карена еще развлекали девушки.

После первого брачного опыта Карен стал осторожнее и в ЗАГС не торопился, заранее предупреждая каждую из девиц, что он – птица вольная, а если кому-то что-то не нравится, он не настаивает. Девушек вокруг много, а Кавояны в неволе не размножаются.

Поначалу кандидатки соглашались на «никто никому ничего не должен», но потом очередная Наташенька решала вдруг, что из Карена должен получиться отличный муж, и начинала добиваться своего всеми доступными средствами. Вплоть до истерик и скандалов – в буквальном смысле слова.

Впрочем, философски констатировал Карен, пережить можно любой скандал, считая их чем-то вроде визита к зубному: неприятно, но ведь и недолго, вполне можно перетерпеть. Не такая неподъемная плата за прекрасное время удовольствий. Правда, иногда «плата» выплескивалась на публику, и вот это уже было гораздо хуже.

Особенно отличилась одна, которую звали Алиной – так же, как бывшую жену Карена, сдвинувшуюся на духовных исканиях. Нет бы ему сразу задуматься – к чему такое совпадение – а он решил, что имя ничего не значит.

Нет, Алина номер два не увлекалась духовными практиками. Но, в противовес своей предшественнице, она оказалась девицей до неприличия настырной. Или уж настолько влюбилась, что море стало по колено? Нет, ну влюбилась и влюбилась, расстались – сиди молча страдай. А эта беспрерывно названивала, предъявляла какие-то немыслимые требования, угрожала громами небесными. Карен так и не понял – не то девица забеременела, не то крышу у нее снесло напрочь. Если забеременела – ну скажи, дам денег на аборт в приличной клинике. Теоретически он даже готов был к тому, что эта дура соберется родить и придется отстегивать денег «на воспитание». Придется и придется, раз уж не «устерегся» (хотя Карен в этом сильно сомневался), да и ребенок (гипотетический, гипотетический, никак иначе!) не виноват. Но Алина номер два, похоже, всерьез поссорилась с собственной головой: деньги ее не интересовали, ей нужен был сам Карен. Она требовала, чтоб он вернулся, женился, глядел только на нее, жил с ней в таежной избушке и черт знает что еще.

Дошло до того, что эта припадочная выследила его с новой пассией. Они сидели в тихом приличном ресторане, у пассии уже зарозовели щечки и заблестели глазки, на слишком вольные шутки она лишь потупляла взор, и Карен прикинул, что шансы завершить вечер в его холостяцкой «берлоге» плавно переходят от «вероятно» к «наверняка».

И тут возле их столика возникла Алина номер два…

Последовавшую затем отвратительную сцену – с воплями, швырянием посуды и даже, ужас-ужас-ужас, рукоприкладством – Карен старался никогда не вспоминать. Перепуганная пассия моментально ретировалась в сторону дамской комнаты – замывать обильно заляпавшие фисташково-зеленое платье потеки красного вина и крошки салата, разгневанная Алина что-то еще швырнула ей в спину, кажется, персик и, проорав Карену в лицо какие-то совсем уж немыслимые обвинения, наконец сбежала.

А Карен остался разбираться с управляющим, требующим компенсации за испорченную скатерть, разбитую посуду и вообще неподобающее нарушение приличий.

На следующий день он пожаловался на «сумасшедшую» поклонницу как раз гостившей у них бабушке Марине.

Ждал ли он утешения в духе «всякие встречаются, тщательнее девушек выбирай, мальчик мой» или даже «вот мерзавка» (бабушка, когда считала нужным, выражений не выбирала), Карен и сам не знал. Но чего он точно не ожидал, так это осуждения. Явного и безоговорочного.

– Ты от меня сочувствия, что ли, ждешь? – усмехнулась бабушка, поджав губы. – Ну так не рассчитывай. Нет, я вовсе не собираюсь тебе мораль читать или требовать, чтоб ты немедленно остепенился. И уж тем более не намерена срочно подыскивать тебе невесту. Даже не мечтай.

Карен ждал, что она произнесет традиционное «большой уже мальчик», но вместо этого услышал:

– Какой из тебя муж, когда в голове сплошь гулянки. Да и не в голове вовсе, а пониже…

Да, бабушка предпочитала называть вещи своими именами. Карен почувствовал, что краснеет, а она пояснила чуть мягче. Совсем чуть-чуть, на крошечную капельку, но он и тому был рад – вынести бабушкин гнев мало кому было под силу. А сейчас она явно сердилась, причем непонятно за что:

– Нет, я не говорю, что гулянки – это плохо. Возраст у тебя еще почти младенческий, а темперамент вполне кавояновский. Вот и думаешь не головой, а другим местом. Обычное дело. Помню, как дедушка твой в молодости… Впрочем, то дела прошлые. Мальчику хочется погулять – это нормально. Но, Карен! – Он вздрогнул, таким металлом зазвенел вдруг бархатный бабушкин голос. – Мужчина, который неспособен разобраться со своими сердечными – ну или какими там – делами… Это не мужчина, а безмозглый павиан. Хотя павианы своих жен очень даже сурово держат. Да что там обезьяны! Вон даже петух, на что уж безмозглая птица, а посмотри, как со своим гаремом управляется. Чтобы хоть одна пеструшка что-то свое кудахтнуть осмелилась – немыслимо. Так-то, мальчик…

Карену хотелось сквозь землю провалиться. Мальчик… Лучше бы обругала по-всякому. Бабушка, хоть и была резка на язык, ругаться себе не позволяла, но слово «мальчик» звучало хуже любого ругательства. Обычно бабушка Марина называла Карена «мальчик мой». В этом были и ласка, и любовь, и тепло, и что-то вроде «какой ты у меня молодец». Легкое неодобрение выражалось в чуть отчужденном «мой мальчик». Но просто «мальчик» звучало как «скверный мальчишка», даже хуже. Нет, гораздо, гораздо хуже. В этом обращении была обидная снисходительность: мол, презирать я тебя не могу, родная кровь все-таки, но если бы не это… Бабушке стыдно, что у нее такой внук (пусть троюродный, для нее это не имело значения) – вот что значило это «мальчик».

Вообще-то менять девиц одну за другой Карену к этому моменту и самому порядком надоело. Высокие и маленькие, рыженькие и блондинки, хрупкие стебельки и кругленькие пышечки по большому счету ничем друг от друга не отличались. Все они заливисто смеялись, соблазнительно облизывали губы, выпячивали круглые попки – и практически все хотели замуж. Ну как минимум через одну. Карен мог заранее предсказать, на какой неделе романа начнутся намеки на «мы так друг друга понимаем», на какой они превратятся в требования и когда дойдет до скандалов.

До скандалов он после Алины номер два научился не доводить, но в целом все это было ужасно скучно.

И девицы не развлекали, и вымечтанный когда-то бизнес оказался каким-то… неувлекательным.

Да и денег почему-то приходило куда меньше, чем хотелось бы. Поначалу-то выгодные контракты плыли в руки десятками – только хватай, но постепенно рынок устоялся, потенциальные заказчики нашли своих исполнителей и менять ничего не хотели. Работа стала более-менее стабильной, гиганты, поглотив какое-то количество «мелкой рыбешки», прочих оставили в покое – крутитесь, только на наши делянки не лезьте.

Вообще-то грех жаловаться. Их фирма, хоть и не стала гигантом, но место на рынке заняла вполне достойное. И контракты денежные регулярно перепадали, и проблем особых вроде бы не было. Но как-то это все было… мелко.

Да еще и вопросы стратегии… Громов настаивал, что прибыль должна вкладываться в исследования. Притом, что собственная фирма давала изумительную возможность поставлять на внутренний рынок модные зарубежные препараты. Собственные исследования – это неплохо, но очень уж долго все: проверки, перепроверки, испытания такие, испытания эдакие, потом миллион бумажек и согласований. То ли дело готовенькое поставлять! В конце концов, бизнес имеет же право расширяться? Почему бы и не в область прямых поставок? Не унитазами же, в конце-то концов, Карен предлагает торговать! Громов же, не возражая против внешних заказов на исследования, «расширяться» в «торговлю» не желал категорически. Еще активнее он возражал против увеличения «непроизводственных» затрат. Деньги должны идти на развитие – и все тут. Представительские расходы (а откуда еще прикажете брать деньги на обеды с заказчиками и на презенты для очередной пассии?) вообще казались ему совершенно избыточной графой в бюджете фирмы.

Одно хорошо – контракты, договоры и прочую, как он выражался, бизнес-макулатуру Громов подписывал, не особо вчитываясь. а то и вовсе не глядя. А это что означает?

А это означает, что уставные документы фирмы можно запросто подкорректировать – Громов подмахнет, как обычно, не глядя. Был Громов соучредитель – станет наемный сотрудник. А наемного сотрудника и уволить можно. Никаких проблем.

Сонечка, их приходящий юрист, услышав о планах Карена, пришла в ужас:

– Да ты что? Это же… подлог, – последнее слово она не то что прошептала, губами беззвучно обозначила.

– Да ладно, – усмехнулся Карен. – Подлог – это когда его обнаружить можно. А если документы все в порядке будут – в чем проблема? Реорганизация фирмы – обычное дело. Ты же знаешь, как он бумаги подписывает.

– Нет, я так не могу, – упиралась Сонечка. – Это… это нечестно.

Карена, однако, ее упрямство даже как будто не расстроило:

– Ну нечестно так нечестно. Проехали, забудь. Кстати, твой благоверный меня опять на рыбалку звал: пивка, говорит, попьем, анекдоты потравим на просторе, без бабского присмотра. Может, зря я отказался? Поболтали бы, поделились впечатлениями о… честности…

Когда Соня только-только начинала работать на фирму Карена, у них случился скоропалительный роман – не мог же Карен пропустить такую симпатичную девушку. А она, не устояв тогда перед его напором, до сих пор панически боялась, что о «той истории» станет известно мужу.

Поэтому документы она, разумеется, подготовила. И в административный реестр все изменения внесла – когда Громов, как Карен и предполагал, подмахнул всю стопку подсунутых ему документов, не вчитываясь. «Уставники» лежали в середине стопки, он их и не заметил.

Теперь можно было его уволить. Карен хотел «за несоответствие занимаемой должности», но тут Сонечка заартачилась всерьез:

– Ты пойми, – краснея и бледнея, втолковывала она, – это ж не от моего желания зависит, трудовое законодательство хоть и переделывают регулярно, но пока еще никто не отменил. Несоответствие должно быть подкреплено документами. Ну хоть какими-нибудь.

– Ну не за прогулы же, – сморщился Карен. – Он тут больше всех торчит. Может, его сократить?

– Сократить можно, – деловито согласилась Сонечка. – Частная фирма, сокращение штатов в ведении владельцев… владельца.

Приказ о «сокращении штатов» Матвею принесла секретарша – самому Карену было почему-то неловко. Однако охрану на входе он предупредить не преминул – вот, мол, такой-то уволен, пропуск аннулирован, больше его не пускать.

Здание, где Карен арендовал офис, было обширным, так что охрана, разумеется, толком не знала, кто есть кто. Очень удобно.

Пузатый краснолицый начальник смены только бровь приподнял:

– Ладно, передам по смене. А чего такое? Своровал, что ли, чего?

– Нет, до воровства не дошло, вовремя спохватились, но вообще придурок оказался. Партнеров распугал – звонят по делу, а он как начнет им пургу мести, как будто они нам обязаны – да еще и бумаги вечно путал. А уж как сроки срывал – отдельная история. Такой педант, ему двести раз надо проверить, а что в договоре конкретная дата обозначена, это ему до лампочки. Заказчики телефон обрывают – когда будет готово, штрафы и все такое, а он с ними через губу разговаривает – мол, если вы не понимаете необходимость доскональных проверок, вы вообще в этом деле не разбираетесь.

– Не, ну и уволили бы, в чем проблема? Почему не пропускать-то? Пусть бы приходил, кому мешает?

– Уволили, – очень искренне вздохнул Карен. – Так он форменную истерику закатил, оборудование крушить начал, еле оттащили, и вообще чуть не сжечь тут нас всех грозился.

После увольнения Громова Карен некоторое время блаженствовал. Бизнес выглядел именно так, как виделось в его когдатошних мечтах: длинноногая секретарша, представительский фонд, на который наконец-то никто не косится, работа – исключительно по собственному желанию. Нет, почему бы и не поработать, если контракт симпатичный подвернется? А если не подвернется – можно и отдохнуть. Где-нибудь в Тунисе, к примеру…

Состояние дел в фирме постепенно переходило от «прекрасно» к «прилично», потом к «временные трудности» и, наконец, зависло на «где бы хоть какой-нибудь контрактик перехватить». Денег стало не хватать даже на аренду офиса и зарплату секретарши. Секретаршу Карен ничтоже сумняшеся уволил – ибо балласт, а времена трудные. С арендой дело обстояло хуже. Предоставлять помещение на условиях «вот наладится, я все сразу заплачу» владелец здания почему-то не желал. Дядя, у которого Карен одалживался когда-то «на обзаведение», только головой покачал:

– Не вижу перспектив. Будут какие-то приличные зацепки – приходи, обсудим. Но сейчас мой совет – закрывай фирму, пока в долгах по уши не оказался.

Какое-то время Карен скитался из одной фирмы в другую. Почему-то ему казалось, что его, с его опытом руководства собственным бизнесом, должны моментально продвинуть… ну хотя бы до заместителя генерального. Но заместители у генеральных обычно уже были, а работать больше полугода простым менеджером он считал ниже своего достоинства.

В «НаноФарм» Карен устраивался с теми же наполеоновскими планами, что и на предыдущие места. Через полгода стало ясно, что «стремительный взлет» не светит ему и здесь, что и тут, как везде, для подъема по карьерной лестнице требуются настойчивость и терпение. И он начал уже понемногу присматривать «стартовую площадку» поудобнее…

Но тут в соседнем отделе появилась Лиана.

И он – пропал.

Она даже не была особенно красива. Худощавая, почти мальчишеская фигура – а Карен всегда предпочитал девушек с выраженно женственными формами. Стриженые, рассыпающиеся из любой прически волосы – а ведь ему так нравились длинные струящиеся локоны. Лицо милое и выразительное, но даже самый дружелюбный наблюдатель не назвал бы его прекрасным – ни волоокой томности очей, ни соблазнительной пухлости губ, ни строгой или вызывающей тонкости черт. Не наблюдалось даже попыток приобрести что-либо из перечисленного с помощью косметических ухищрений разной степени сложности.

Вот ресницы у нее оказались хороши – длинные, густые, темные – словно украденные у какой-нибудь топ-модели. Но ведь не из-за ресниц же он влюбился! Глупость какая!

Бесспорно, она была умна (изредка Карен даже ловил себя на мысли, что умнее его самого, – это, разумеется, никуда не годилось, но, скорее всего, было полной ерундой), но при этом ума своего не демонстрировала. Она вообще предпочитала держаться в тени – как, собственно, и положено. Мужчине позволено демонстрировать свою прекрасную «добычу», может, даже хвастаться ею, женщине же должно с благодарностью принимать его внимание.

Она и принимала. Да, дорогой, конечно, дорогой, как хочешь, дорогой. В театр? Прекрасно. В ресторан? Как мило с твоей стороны. Погулять? С удовольствием. И ведь она не притворялась, она действительно с удовольствием сопровождала Карена всюду, куда бы ему ни вздумалось ее пригласить. Да, пожалуй, Лиана все в жизни так делала – с удовольствием. Даже посуду мыла. Карен как-то спросил, не раздражает ли ее это занятие, не утомляет ли, на что Лиана даже засмеялась: ведь это же так здорово, когда под твоими руками грязные тарелки становятся чистыми. Посмотри, как они радуются, как блестят – как будто улыбаются благодарно. У другой это вышло бы пафосно, даже пошло, но Лиана говорила совершенно искренне – она действительно думала и чувствовала именно так.

При том даже самый придирчивый злопыхатель не назвал бы ее восторженной дурочкой или витающей в облаках идеалисткой. Ее здравого смысла и практической сметки хватило бы на десятерых.

– Ты бы была со мной, если бы я оказался нищим? – спросил однажды Карен, ожидая, по правде сказать, жарко утвердительного ответа в духе «как же иначе».

Но Лиана как будто даже удивилась:

– Нет, конечно, ведь это был бы уже не ты.

– Как это? – опешил он. – Разве достаток так важен? А как же характер, душевные качества и все такое?

– Но, милый, это ведь напрямик связано. И я действительно не думаю, что ты, вот такой как ты есть, мог бы быть нищим. Нищим может быть или религиозный фанатик, решивший посвятить свою жизнь поиску высшей истины или чего-нибудь в этом роде. Но сомневаюсь, что упертому искателю высшей истины понадобилась бы рядом женщина, у таких другие интересы. В общем, это со всех сторон – не твой случай. Или нищим может быть тот, кому настолько все безразлично, включая себя самого, что ему проще просить подаяния, нежели хоть немного пошевелить своей драгоценной задницей. Такой будет по уши в грязи сидеть, но и пальцем не двинет, чтоб хотя бы мусор вокруг себя разгрести. И тогда ровно наоборот – мне-то зачем такое счастье? Я, знаешь ли, хочу своим мужчиной гордиться. Вряд ли я смогу гордиться тем, кому я не нужна, и уж тем более не смогу гордиться тем, кто погрязает в болоте, не делая ни малейших попыток оттуда выбраться. Поэтому я и сказала, что это был бы уже не ты.

Карену вдруг стал ужасно интересен этот разговор. Лиана сказала совсем не то, что он хотел услышать, но оказалось, что это «не то» гораздо приятнее, чем неаргументированное «конечно, я всегда буду с тобой».

– Ну а если бы я вдруг все потерял в результате какого-нибудь… несчастья? – продолжал он.

Лиана пожала плечами:

– Так бывает. Но это же совсем другое дело. Это даже не беда. Мы стали бы работать и вылезли бы из всех неприятностей. Тем более что… надо ведь и о детях подумать. У детей должен быть хороший папа – сильный, уверенный, ну и обеспеченный, разумеется. Иначе какой же он мужчина, если его семья голодает?

– Ты хочешь детей? – удивился Карен.

– Пока нет, – рассудительно ответила девушка. – Но ведь… никогда не говори «никогда». Вполне могу и захотеть. Завтра, к примеру. Или через пять лет. Это совершенно не имеет значения, думать-то об этом лучше заранее. Вот я и выбрала для своих будущих детей самого достойного папу… Ну это не считая любви, конечно, – со смехом добавила она.

Вторая женитьба Карена была совсем не так скоропалительна, как первая. И счастье оказалось совсем не таким… ослепляющим. В тот раз он чувствовал себя так, словно попал в центр бушующего пожара – и внутри пылал такой же пожар, и сам Карен был этим пожаром. А теперь… Теперь рядом был ровный и теплый свет – как от горящего очага.

Надо же. Всего-то и нужно было, что переставить буквы, размышлял он над созвучием двух имен: Алина и Лиана. Просто переставить буквы – а какая удивительная разница!

Только одно немного смущало Карена, но он старался об этом не думать.

Во время традиционных новогодних празднеств Лиану официально представили бабушке Марине, и та полностью одобрила выбор внука. В этом не было ничего, кроме самого лучшего, конечно. Точнее, не было бы… если бы как-то вечером, проходя мимо кухни, Карен не услышал за дверью бабушкин голос:

– Я ведь говорила тебе, девочка моя, что это идеальный вариант.

Карен сделал было следующий шаг, но тут раздался еще один голос – на кухне с бабушкой была Лиана. Говорила она тихо, слов разобрать не получалось.

– Он ведь совершеннейший щенок, – заявила в ответ на ее реплику бабушка. – Славный, ужасно милый, как все щенки. И таким, похоже, уже и останется до самой старости. Я Карена ужасно люблю и присматриваю за ним в меру сил, но я не вечна, а о нем же непременно должен кто-то заботиться. Как о любом щенке. Следить, чтобы поел, чтобы в миске вода чистая была, чтобы всякую дрянь в рот не тащил, чтоб не лез туда, где может обжечься или упасть. Вовремя сказать «фу» или «прыгай». Я фигурально, конечно, выражаюсь. Но, чтобы щенок был здоров, весел и счастлив, рядом должен находиться хозяин, который все решает и отдает все нужные команды. У тебя отлично получается, девочка моя. Ни о чем не беспокойся…

Как же так? Ведь Лиана не имеет никакого отношения к семейству Кавоянов – их с бабушкой только-только познакомили, а по разговору получалось, что на самом деле все не так…

Впрочем, Карен тут же решил, что ему померещилось, что он просто чего-то недопонял.

Да и ерунда все это, конечно, мало ли, чего там женщины себе напридумывают и какие странные идеи рождаются в их шушуканье с глазу на глаз. Щенок, надо же! Он, взрослый успешный мужчина – щенок? Что за глупости. Но «глупости» были не слишком приятные, поэтому Карен предпочитал о случайно подслушанном разговоре не только не думать, вообще не вспоминать. В конце концов, умение выкидывать из головы неприятные мысли – не это ли залог по-настоящему счастливой жизни?

Дела давно минувших дней

Аутсайдер

Когда Карен его уволил, Матвей как будто… растерялся. Всерьез растерялся, не так, как тогда, перед вторым курсом.

Тогда он как раз вернулся из стройотряда, страшно гордый собой. Точнее, гордиться он начал еще в момент сборов – отряд был «непростой», межвузовский, кого попало туда не брали, только старшекурсников и только строительных специальностей. Фармацевту-первокурснику (впрочем, уже второкурснику, но все равно «лабораторной крысе», не имеющему никакого отношения к строительству) попасть туда не светило никоим образом. Но отец позвонил кому-то из старых друзей, и Матвея взяли.

Уработавшись за полтора месяца, как три ломовые лошади – впрочем, работы Матвей никогда не боялся, – он возвращался, чувствуя себя как минимум миллионером. Сумма, спрятанная во внутреннем кармане штормовки, казалась невероятным, немыслимым богатством.

– Ну теперь хоть жениться, – пошутила мать.

Догадалась?

Впрочем, а что удивляться? Его родители всегда обо всем догадывались. Разве просто так отец, люто презиравший все, что делалось «по блату», пристроил Матвея в этот отряд? Хотя еще вопрос, можно ли считать «блатом» дозволение пахать, как три ломовые лошади, от темна и до темна – полтора месяца с одним-единственным выходным «на баню» посередине.

Но оно того стоило. Разве мог Матвей делать предложение – тем более такой девушке, как Кристина, – когда в карманах у него не то чтобы посвистывало, но, в общем, не очень-то звенело. Зато теперь… Вот только отмыться, отоспаться немного – и можно идти в общежитие. Август на исходе, должно быть, Кристина уже приехала из своей Твери. Она приехала, а Матвей придет и… нет, сперва купит самый роскошный букет!..

Уж наверное, мать догадывалась, потому что полезла вдруг в платяной шкаф:

– Вот, случайно достался. Венгерский, очень хороший. Марьиванна с Золотых Песков привезла. А ее оболтус за лето так раздался, что ему никак. А тебе в самый раз будет, мы на отца мерили, рубашки-то вы с ним одинаковые носите, и рост… отлично на тебя сядет… Ну-ка, примерь… Ой, нет, сперва в ванну, тебя ж в десяти водах со щелоком отмывать надо… Такую красоту пачкать…

Марьиванной звали соседку. Она всю весну всем рассказывала про путевку, которую выделили ей в профкоме – не куда-нибудь, аж за границу – прожужжала уши всему подъезду. Что она там с этих болгарских Песков привезла?

Из гардеробных недр явилось нечто, завернутое в здоровенный полиэтиленовый пакет, из которого сверху высовывался крючок вешалки.

Содержащийся в пакете костюм был и в самом деле прекрасен. Светлый, не то бежевый, не то цвета топленого молока, очень представительный, очень торжественный… Явно и очевидно жениховский.

Увидев это великолепие, Матвей почему-то вдруг подумал: ничего не получится. Куда ему, которого «в десяти водах со щелоком мыть надо», такую красоту? Не по носу табачок…

А через два дня вытащил из почтового ящика длинный глянцевый конверт, внутри которого обнаружилась сложенная «книжечкой», сияющая золотыми буквами открытка: «Игорь и Кристина имеют честь пригласить Вас…»

Имеют честь… Ну да.

Он действительно тогда не слишком удивился. У такой девушки, как Кристина, все должно быть самое лучшее. Тем более – муж. А он, Матвей, самый обыкновенный. Ну, умный, профессора хвалят. Тоже мне, достоинство. В остальном-то – скучный «ботаник». Крыса лабораторная. Так что чего тут обижаться.

Но вот вышвыривание из совместного бизнеса ударило его гораздо сильнее.

Катя, с которой он тогда встречался – ну или пытался встречаться, как-то все время ужасно жалко было отнимать время у подопытных мышек ради какой-то Кати… или ее звали не Катя? Впрочем, это совершенно не важно. Условная Катя, наморщив очаровательный носик, выговаривала ему очень сурово:

– Нет, я понимаю, твой Карен поступил не очень… красиво…

Красиво! Как будто о новом платье!

– Но ты-то, – условная Катя поджимала губы, – ты-то как всю эту ситуацию просмотрел? Уткнулся в свои пробирки, а вокруг пусть все рушится? Ты что, дурак? Нет, я вовсе не хочу тебя обидеть, но как еще можно назвать? Вот чем ты думал? Ты вообще о чем-то, кроме пробирок своих дурацких, думал? Ты какой-то действительно… странный. Нет, ты не обижайся, но… потому что я-то тогда кто? Мне что, за дурака придется замуж выходить?

Хотя замуж Матвей ее не звал. Ни разу. Честное слово. Он бы запомнил, если бы звал. Откуда эта Катя взяла это «замуж придется» – применительно к нему, к Матвею? Она что, серьезно? И что с этим делать?

Делать, впрочем, ничего не пришлось. Условная Катя, видимо, решила, что с таким… дураком лучше не связываться, и куда-то пропала. По крайней мере, больше не звонила. Сам Матвей ей звонил нечасто – забывал, а когда вспоминал, на дворе уже стояла глухая ночь, и звонить было поздно. Он, по правде сказать, и после того судьбоносного разговора, в котором прозвучало диковатое «замуж придется», вспомнил, что надо бы позвонить Кате, недели через полторы, кажется. И почему-то не позвонил.

Кажется, он тогда даже разозлился, к чему уж вовсе был не склонен.

Злился Матвей, впрочем, недолго. И не столько на Карена, сколько на себя самого. В конце концов, он сам виноват – Катя-то права, глядеть надо было, что подписывал. А он понебрежничал: скучные бумаги, видите ли, чего там вчитываться. Попробовал бы кто-то из лаборантов так понебрежничать хотя бы с мытьем пробирок – мигом бы уволил.

Забавно. Давно ли он сам «пробирки мыл»? И вот уже с полным на то основанием рассуждает про «уволил бы». Далеко, однако, ты успел продвинуться, Матвей Громов. Впрочем, как продвинулся, так и «отодвинулся». Никого ты сейчас уволить не можешь – тебя самого только что уволили. Да еще как – с гадким, унизительным скандалом. Вот и все твое «продвижение».

Вообще-то «продвижение» само по себе никогда его не занимало. Матвей редко заморачивался тем, что у кого-то что-то есть, а у него почему-то нет. Чего заморачиваться-то? Если проблема решаема – и очень хочется получить желаемый результат – вперед, решай. Как в школе, когда нехватка (а если честно – почти полное отсутствие) карманных денег толкнула его в разносчики телеграмм.

Если же желание что-то там заполучить не настолько уж остро или желаемое в принципе недостижимо, забудь и не забивай себе голову. Смешно ведь страдать, к примеру: ах, хочу голос, как у Карузо! Тем более что ясно же, что дело не в голосе «как у Карузо». Допустим, он появился – и? Если тебе внезапно досталась в наследство скрипка Страдивари, разве ты от этого станешь Паганини? Даже ресторанным лабухом – цыганскому хору подыгрывать – и то не станешь: учиться нужно. И когда вроде выучишься – все то же самое, бесконечная работа над… над чем там скрипачи работают? Ни пальцы сами не побегут, ни новая соната сама собой не выучится – пахать требуется. Ежедневно и бесконечно.

И он пахал. Правда, алмазы с неба сыпаться не торопились. Ни в виде медалей «За прорыв в науке», ни в виде внеочередных званий. Может, потому что наградой являлась сама работа? Матвею вправду нравилось… пахать. Нравилось не только получаемыми результатами, не только естественной гордостью – «а без меня тут ничего бы не стояло». Это, конечно, тоже было. Но главное – ему нравился сам процесс: придумывание эксперимента, бесконечные повторы, неудачи, а если так, нет, лучше вот так, протоколы, графики, обработка результатов, придумывание следующего эксперимента. Это была… жизнь.

И нечего на других оглядываться – голоса ли у них как у Карузо или розовые «Кадиллаки» как у Пресли.

Вот, кстати, Стаса с его мечтой о «розовом «Кадиллаке» как у Элвиса» Матвей почти и не вспоминал. А если и вспоминал, без малейшей тени сожаления или, боже упаси, злости. Смешно. Все же наоборот. Та дурацкая история с ограблением, по сути, сдвинула Матвея с мертвой точки. Кабы не ограбление, так и сидел бы еще сиднем лет двадцать, бегал бы, как белка в колесе, одним маршрутом: стол письменный, стол лабораторный, раковина, протоколы – а вокруг все те же стены, а за ними – все те же люди, которым на его беготню абсолютно наплевать. Наплевать на его пробирки, мышей и графики…

Смешно тогда было с этим ограблением. Точнее, после него. Стас то растекался по стулу в похмельной прострации, то начинал слоняться по разгромленной лаборатории, чуть на стены не кидался. И стенал – совершенно ненатурально, кстати, – что-то вроде «все пропало». Точно как в гайдаевском киношедевре: «Все, все, что нажито непосильным трудом… куртка замшевая… три куртки…»

Примерно так он и рассказывал эту, несмешную в общем-то историю Ольге, с которой случайно столкнулся в входа в метро – оказалось, она тут неподалеку работает. Вон там, махнула она рукой в сторону виднеющегося дальше по улице угловатого серого здания. В кафе, куда они зашли поболтать за чашкой кофе, Матвей заметил у нее на пальце тоненькое колечко с небольшим изумрудом – под цвет глаз. Впрочем, глаза у Ольги сияли ярче всех на свете изумрудов.

– Он хороший, – рассказывала Ольга, смущенно улыбаясь, точно удивляясь собственным словам. – С квартирой мне помог, а то куда я? Я ж приезжая, ну помнишь, в общежитии жила. Общежитие вузовское, пока училась, проблем не было, а дальше? Домой возвращаться? Или всю жизнь по съемным углам мыкаться? Работу-то я здесь нашла, и неплохую, знаешь, но вот с жильем… У них и фонды даже какие-то есть, но это все так долго… Вот он и помог. Свою-то квартиру он жене бывшей оставил, сам в служебной живет. Мог бы себе выбить, он же начальник, а он как-то… р-раз, и меня продвинул. Как ценного молодого специалиста. Нет, он не потому хороший, конечно… Просто хороший. Совсем на начальника не похож. Знаешь, как он отдыхает? Все ж к теплому морю рвутся, на пляже валяются до полного опупения, – она так и сказала – «опупения», и это было почему-то очень смешно. – А у него плоты, байдарки и всякое такое. Ужас! Он и меня брал, сказал, маршрут для детсадовцев. Только я трусиха страшная, цепенею, как кролик. Чуть не в обморок падаю. В байдарке в обморок падать совсем неудобно, а я… Знаешь, у Франсуазы Саган есть пьеса, «Лошадь в обмороке» называется. Я уже не помню про что, там такие странные люди все, но это не важно. Вот я, наверное, как раз та самая лошадь.

Вот так, ни о чем и обо всем, они проговорили часа полтора. Потом Ольга вдруг взглянула на часы, охнула испуганно, заторопилась:

– Ой, мне пора-пора-пора! Я и не думала, что уже столько времени…

Матвей долго потом вспоминал эту случайную встречу. Вроде пустяк, и ничего в бессвязной болтовне не было важного. А он вспоминал и вспоминал. Как будто важное – было.

Ну во всяком случае двигаться дальше стало как-то легче – как будто второе дыхание открылось, что ли? Или третье уже?

История с ограблением, стоило пересказать ее Ольге, стала казаться не подлой, а почти смешной. И перевод из начлабов в простые сотрудники тоже уже не выглядел так унизительно. Скорее уж наоборот: от административных дрязг избавился, стало гораздо больше времени и сил на ту работу, которая, собственно, только и заслуживает этого названия. В общем, спасибо Стасу, подтолкнул.

Впрочем, Карену тоже спасибо. Да, в том, как тот вывел Матвея «за скобки», было что-то особенно гадкое. Как ему… как он…

Нет. Стоп.

Всевозможные «как он мог» – мысли абсолютно неконструктивные. Ну да, Карен повел себя непорядочно. И что? Твоя-то совесть чиста, себя-то не за что упрекнуть. Хотя, если честно – есть за что. За то, что проморгал, прохлопал, был небрежен, поверхностен, слишком доверчив, пустил дело на самотек… Значит, нужно делать выводы, говорить «спасибо» за преподанный урок и двигаться дальше. Потому что упрекнуть себя есть за что – а вот совесть собственная все-таки чиста. В этом, как сказала бы бабушка Лара, не грешен. Чужие грехи, говорила она, перебирать нечего – не твоя печаль чужих детей качать.

Бабушка Лара умерла, оставив ему свою квартиру. Это означало, что деньги на жизнь и главное – на собственную работу теперь есть. Превратить квартиру в деньги – это, конечно, не то же самое, что мешок картошки продать – но, в конце концов, любое жилье что-то стоит. И явно побольше мешка картошки.

Правда, Алла, к которой Матвей обратился, чтобы «превратить квартиру в деньги», цену ему выставила, что называется, ниже плинтуса. Но он даже не пытался спорить, даже не подумал, что можно другие варианты поискать. Точнее, подумал… и не стал. Деньги требовались срочно. После кареновского «кульбита» нужно было опять начинать все с нуля. Впрочем, не с такого уж и нуля, если вспомнить, что главное богатство, которое мы в жизни накапливаем, – это опыт.

Нужно было работать. Опять до изнеможения, до мушек в глазах, до бессонницы…

Зачем Матвей тогда позвонил Ольге?

Кажется, хотелось убедиться, что хоть у кого-то – все в порядке. Что она со своим начальником благополучно поженились, наконец, нарожали кучу детей, и в доме у них шумно, тепло, и мирно пахнет пирогами и общей любовью.

На работу позвонил – дома же семья, дети, неловко как-то. Ему, помнится, сказали, что Копылова уже ушла, и он зачем-то потащился к конторе, где она работала – неужели хотел на входе перехватить? Зачем?

Возле здания, где располагалась Ольгина контора, шумел и переливался рынок. Так называемый «оптовый». Явление нового времени. Торговали там вполне в розницу, но по якобы оптовым ценам. Впрочем, почему «якобы». Мать говорила, что на «оптушке» затариваться продуктами и впрямь дешевле.

Матвей постоял немного возле «конторы», глядя то на выкрашенные унылой сизой краской оглушительно хлопающие двери, из которых текла жидкая струйка расходящихся по домам сотрудников, то почему-то на ворота «оптушки», сквозь которые сразу в обе стороны текла мрачноватая человеческая река – куда больше, чем из «конторских» дверей.

И тут вдруг увидал ее. С двумя потертыми матерчатыми сумками – у матери было три таких: две из старого плаща, одна из покрышки сломанного зонтика, одна из которых бугрилась чем-то вроде картошки, из другой торчала, точнее, уныло свешивалась какая-то жухлая зелень.

Зачем он подошел? Развернулся бы и пошел своей дорогой. Правда, своей дороги у него в это время как раз и не было, но это не важно. К чему навязываться работающей, явно семейной, погруженной в думы о домашних делах женщине?

Все-таки он подошел. Перехватил сумки – тяжелые – зашагал рядом…

Оказалось, что дела у Ольги совсем не так хороши, как он надеялся. Слушая ее печальную, донельзя банальную историю, Матвей почему-то чувствовал себя виноватым. Как будто Ольгины беды – из-за него. Это, наверное, было глупо, но чувствовал он именно так.

Слушал Ольгу и вспоминал собственные провалы. Когда сперва все шло лучше некуда, а после вдруг – хрясь мордой об забор! А ведь он же вроде все правильно делал – не врал, не подличал, от работы не бегал, старался изо всех сил. И даже выше сил. Но, может, правильно говорят: выше головы не прыгнешь? Может, он, Матвей Громов, урожденный неудачник? Что там в восточных философиях про кармические долги? Может, и он расплачивается за долги какого-то прапрапра… предшественника, короче говоря? Иначе необъяснимо: пашет на износ, а урожай – нулевой. А то и меньше, чем нулевой. Может, он не там пашет, не туда или не то сеет? Или уж действительно за какие-то грехи в прошлых жизнях ему теперь на роду написано быть неудачником и недотепой? А вдруг что и похуже. Что, если неудачливость его – заразна? Почему Ольга, у которой так тепло и уютно все поначалу складывалось, теперь осталась почти что у разбитого корыта?

Ответа на все эти вопросы у Матвея не было. Он не умел философствовать и, что называется, подводить теоретическую базу. Точнее, как раз теоретическую базу он подводить умел – научную, под экспериментальные данные разной степени неожиданности. Собственно, он только и умел, что работать. Но никакая работа – хоть поселись в лаборатории (да и лаборатории, где можно было бы «поселиться», у него теперь не имелось) – не даст ответа на глупейший вопрос: почему все мои начинания заканчиваются пшиком?

Значит ли это, что пора уже прекратить бесконечные – и бесконечно бесплодные – усилия? Много таких – изобретателей велосипедов и вечных двигателей. Может, и он, Матвей Громов, такой же повернутый на изобретательстве чудак, за спиной которого все тихонько пальцем у виска крутят? Клоун от науки. Ну да, исследовательский опыт он накопил такой, каким мало кто может похвастаться. Но кому он нужен с этим «опытом» и кому нужны эти «исследования»? Не пора ли, в самом деле, перебить все пробирки и начать зарабатывать хоть какие-нибудь деньги? Например, великовозрастных оболтусов к вступительным экзаменам готовить. Репетиторам, говорят, очень недурно платят. Если не врут, конечно…

13 января 20… года

– Ух ты! – Карен как примагнитился взглядом к окну, за которым на ресторанную парковку вплывал черный «Майбах». – Ничего себе машинка! Интересно, кто на такой приехал? Ну красавец…

Казалось, «красавца» окружало что-то вроде сияния. Пусть невидимого, но все же. Снег как будто не мог пересечь границу этого «сияния»: он не касался сверкающей поверхности, исчезал, не долетев до нее.

Или это Карену так казалось?

– Подумаешь! – буркнул Игорь. – Ну машина и машина. От того, что на ней фирменный знак стоит, она что, самолетом сделается? Тот же мотор и те же четыре колеса. Главное, чтоб ездила, а все прочее… – Он пренебрежительно махнул рукой, завершая реплику. Хотя зрелище за окном почему-то казалось личным вызовом ему, Игорю, как будто унижало его, и хотелось как-то реабилитироваться в собственных глазах. Он повернулся к Громову: – Моть, ты чего как птичка клюешь? Стесняешься, что ли? Не стесняйся, за все уплочено, – он так и сказал «уплочено». – С тебя никто ни копейки не попросит, – и захохотал, как будто сказал что-то удивительно остроумное. – Кристин, ты бы, что ли, на него повлияла? А то сидит, как сыч. Против тебя никто ведь устоять не может, а уж Мотька-то… Улыбнись ему по старой-то памяти, словечко доброе молви – он и расслабится.

Кристина фыркнула. Игорь ее раздражал. Хорошо, конечно, расслабившись под чуткими руками дармовых косметологов, думать, что бывший муж – неплохой вариант, который можно и вернуть… Но стоит столкнуться с «вариантом» вживую, тошнить начинает, будто что-то несвежее съела. Она с подозрением покосилась на свою тарелку, на бокал…

Неслышно возникший возле стола официант начал споро составлять на скатерть пластиковые судочки, вроде тех коробочек, в которых продают салаты, корейскую морковку и тому подобные заедки. Места на столе было не слишком много, и судочки он составлял пирамидкой, один на другой. Нижний просвечивал чем-то зеленым, с белыми и желтыми крапинками, следующий переливался всеми оттенками коричневого, в третьем оказалось что-то беловато-невзрачное. Верхний пестрел чем-то разноцветным – розовым, желтым, лиловым – вроде пирожного. Кусок торта, что ли?

– О! Уже готово? Отлично! – обрадованно возгласил Игорь и повернулся к Громову. – Это я попросил тебе с собой их фирменных вкуснятин собрать. Будет у тебя завтра роскошный обед. Только в холодильник убрать не забудь, а то испортится, жалко. У тебя холодильник-то есть? Хотя сейчас зима, можно за окно повесить. Пакет какой-нибудь сообразите еще, – махнул он официанту. – С ручками.

Тот повернулся было в полной готовности бежать за требуемым пакетом и замер на полушаге…

В зале появилась странная процессия. Не слишком многолюдная, она почему-то выглядела именно процессией.

Впереди шагал высокий мужчина в коротком черном пальто – бритоголовый, с жесткой складкой рта и абсолютно седыми бровями. Вопреки распространенному мнению, черный цвет не скрадывал его габаритов, а, напротив, как будто делал седобрового еще массивнее, внушительнее.

За ним шли двое помоложе – в таких же коротких черных пальто, с жутковато неподвижными и оттого как будто близнецово схожими лицами.

Следом семенила на подламывающихся каблучках администраторша, бормотавшая что-то об отсутствии свободных столиков и «мы всегда рады гостям, но сегодня, к сожалению…».

Дальше, у самого входа в зал маячила неподвижная фигура охранника, не делавшего ни малейших попыток вмешаться. Он только смотрел вслед процессии и казался странно похожим на шагавшего впереди седобрового – не то разворотом плеч, не то профессиональным прищуром внимательных глаз.

Не замедляя шага, седобровый цепким взглядом окинул весь зал и уверенно двинулся к столику выпускников.

– Матвей Афанасьевич! – укоризненно произнес седобровый, останавливаясь. Голос у него был негромкий, но густой и очень отчетливый. – Как вы, – он сокрушенно покачал головой. – Ребята мне звонят, чуть не плачут: исчез, говорят, как сквозь землю провалился.

По виду сопровождавших бритоголового парней никто бы никогда не сказал, что они вообще знают такое слово – «плакать».

– И супругу… – продолжал главный, – добрый вечер, Ольга Дмитриевна… из-под присмотра увели. Ну как так можно?

– Да мы… – начал было Громов. – Так получилось…

– Нехорошо, Матвей Афанасьевич, – укоризненно повторил седобровый. – Взрослый солидный человек, президент, не какой-нибудь бродяга, а простых вещей не понимаете. Зачем службу безопасности держать, если так себя вести?

– П-п-президент? – с запинкой переспросил Игорь и понял, что произнес это вдвоем с Матвеем. Хором.

– Матвей Афанасьевич Громов, генеральный президент компании «НаноФарм», – бесстрастно отрапортовал один из «мальчиков».

– Ну и как же вы нас вычислили? – Громов склонил голову набок, с интересом разглядывая «старшего».

– Обижаете, Михаил Афанасьевич, – набычился тот. – Мы все-таки профессионалы. Старшая ваша сказала, что вроде какая-то встреча выпускников, дальше дело техники.

– Мастера! – не то укоризненно, не то восхищенно протянул Громов. – Ладно, ладно, больше не будем гонки с препятствиями устраивать, я все понимаю. Но случай чтобы вот так посидеть… со старыми друзьями выпадает редко, – он повернулся к столу. – Спасибо всем, было очень приятно вас повидать. Пойдем, Оль? А то Степан Палыч уже кипит.

– Никита, в гардеробе там озаботься, – скомандовал седобровый. – Пальто, шапки, все в машину. Ольга Дмитриевна, у вас…

– Пальто у меня, – улыбнулась Ольга. – И платок… вроде павловопосадских. Да он там один такой, Никита сразу увидит.

– У меня малахай отцовский, – хмыкнул Громов. – Никит, ты знаешь, тот, в котором он в гараж ходит. Ну а пальто под ним, наверное, висит. Степан Палыч, не ругайте ребят, они не виноваты. А то вы нынче как-то очень уж суровы…

– Ну так если вы… – Седобровый пошел к выходу, продолжая ворчать под нос «вот и обеспечивай им безопасность… как дети малые».

Через минуту после того как последний в процессии – не тот, которого назвали Никитой, а второй, похожий на него, как близнец, только белобрысый – исчез в проеме входной арки, «Майбах» за окном шевельнулся, поворочался, будто расталкивал сверкающими темными боками мутноватое снежное пространство, и – пропал в мельтешении белых хлопьев.

На столе, друг возле друга, остались лежать две маски – овечья и заячья.

Вот тебе и маскарад…

Над недоеденными деликатесами повисло тяжелое молчание.

– Да вранье все это! – брюзгливо сморщилась Кристина. Глаза, весь вечер сверкавшие отражением восхищенных взглядов, потускнели, как будто кто-то незримый повернул выключатель. Исказившая прекрасное лицо презрительная гримаска словно разом его состарила. – Понты дешевые! Мотя пыль решил в глаза пустить: арендовал «Майбах», нанял кого-то, чтоб охранников изобразили, – ах, президент фирмы, ах, служба безопасности! Маскарад заказывали? Извольте получить!

– Ты полагаешь? – раздумчиво протянул Стас.

– Да к гадалке не ходи! – фыркнула первая красавица. – Устроил спектакль, а вы все и повелись!

– Недешевый спектакль-то выходит… Одна аренда «Майбаха» в изрядную копеечку влетит, не «Запорожец» все-таки. Думаю, подороже «Кадиллака» обойдется. И актеров еще нанять…

– Ну не обязательно актеров, – Кристина пожала безупречными плечами. – Мог просто приятелей каких-нибудь попросить.

– Как ты, однако, разгорячилась, – хмыкнул Игорь. – Что, обидно, что не на ту лошадку поставила? Думаешь, осталась бы с Мотькой, была бы сейчас леди президент? Брось, ты ж сама говорила, что он скучный, как чашка Петри, – он поболтал в руке бокал с остатками коньяка, прищурился, точно высматривая что-то в янтарно-желтых переливах. – Или при таком статусе это уже не важно? Что, угадал? Конечно, угадал, – ответил он сам себе, – у тебя вон на лице все написано. Так давай, беги за ним. Улыбнись, слезу пусти, дескать, ошиблась, виновата, давай все вернем – ну да что я тебя учу, ты сама отлично знаешь, как к мужику подластиться. Ну прогнуться придется – но ведь ради такого положения не жалко, а, Кристиночка?

– Да пошел ты! – Кристина резко вскочила и застучала каблучками к выходу.

Алла помалкивала, погрузившись в размышления. Если вся эта сцена – не спектакль, то и на ее собственные воспоминания, похоже, стоило глядеть с другого ракурса…

Выкупив у Громова квартиру и предвкушая предстоящую прибыль, Алла укатила к вожделенному теплому морю, строго-настрого наказав бригаде гастарбайтеров, чтоб к возвращению все было готово. Бригада была не то среднеазиатская, не то молдавская, но главное – знакомая, Алла нанимала этих ребят не впервые, так что отдыхала с легкой душой. Еще и сознание удачной (ах, какой удачной!) сделки приятно щекотало самолюбие, а ожидаемый «навар» обещал превзойти все ее предыдущие успехи на риелторской «ниве».

Вернувшись, она обнаружила, что ремонт не только не закончен, но даже не начинался.

Собственно, все обстояло еще хуже. Гастарбайтеры, пока она нежилась в теплых волнах, неожиданно попали в сферу внимания миграционной службы – документы у «ребят» оказались, разумеется, липовые. Саму Аллу это никогда не беспокоило – какая ей разница, лишь бы работа была сделана – но теперь у миграционной службы «возникли к ней вопросы». Отболтаться Алла, разумеется, отболталась: ой, как неловко вышло, нет, я их не знаю, да, впервые, нет, не помню, кто порекомендовал, думала, все в порядке, ну откуда ж я могу оценить достоверность документов, я же не эксперт, да-да, нужно быть внимательнее, да, понимаю, что незаконно, да, никогда больше, да, теперь только официально… Ну и заплатить, конечно, пришлось, не без этого.

Следом за миграционной службой на Аллу нацелилась налоговая – как учуяли, ей-богу. От этих, впрочем, отболтаться оказалось проще: ну да, имелось намерение вложиться в недвижимость, ничего незаконного, деньги заняла, у кого, извините, умолчу, не хочу никого подставлять, имею право. Конечно, если бы кому-то вздумалось покопаться в реестрах жилых фондов, обнаружилось бы, что госпожа Цызина время от времени фигурирует там то как покупатель, то как продавец, то есть «вкладывается в недвижимость» довольно регулярно и довольно успешно, не делясь при этом с государством ни единой копейкой. Но кому понадобится перерывать информационные монбланы ради единственного «левого» риелтора? Хотя заплатить пришлось и этим.

Что касается требуемого ремонта, то дела обстояли хуже, чем в исходном варианте. Гораздо хуже. Гастарбайтеры, как водится, жили там же, где работали, и, когда их «брали», приготовленные для ремонта материалы – кафель, обои, краски. сантехнический фарфор – были безнадежно испорчены. Мешки с цементом и шпаклевкой, порвавшись, засыпали своим содержимым все вокруг и, что было совсем скверно, попали в водопроводные трубы, точнее, в соединения, но от этого не легче: всю водопроводную внутриквартирную «начинку» требовалось менять. Как, впрочем, и залитые краской полы, и непонятно как изуродованные двери и окна. Повезло еще, что ни до каких соседей ни через вентиляцию, ни через полы ничего не протекло и не просочилось. Если бы пришлось еще и сторонний ущерб возмещать, Алле, как она сама с собой горько пошучивала, ничего не оставалось бы, кроме как пойти по миру с протянутой рукой.

По миру, к счастью, она не пошла и даже злосчастный ремонт кое-как завершила. Вот только продать квартиру никак не удавалось – как заклятье на нее было наложено, честное слово. Сперва дом надумали отнести к памятникам старины, да не просто к памятникам, а с полным выведением из жилого фонда. Что в этом здании в итоге должно было расположиться, так и не выяснилось, потому что вопрос о «памятнике» повис в воздухе. Скорее всего, о нем просто забыли, как это нередко случается. Но вместе с ним, как это столь же нередко, «замерз» и статус дома: де-факто вроде жилой, а де-юре – непонятно. То есть жить в «зависшем» доме было можно, а вот продать квартиру – увы.

Продалась квартира только через несколько лет, причем почти за столько же, за сколько и была куплена. Мизерная прибыль не покрывала даже понесенных расходов. Но к этому моменту Алла уже почти всерьез думала, что квартира «проклята», и была готова на что угодно, лишь бы избавиться от «удачного» приобретения. Деньги, «вложенные в недвижимость», использовать в аналогичных сделках оказалось невозможно – а ведь это было самое прибыльное направление. Теперь же приходилось довольствоваться обычными агентскими комиссионными за подыскивание подходящих вариантов купли-продажи-обмена и помощь в оформлении. По сравнению с прибылью от перепродажи это были сущие крохи.

Но еще хуже, что даже эти крохи становились все более скудными – количество удачных сделок неуклонно сокращалось. То ли взгляд Аллы потерял былую убедительность, то ли слова она подыскивать внезапно разучилась, то ли интонации утратили уверенность – но в результате она, которая всегда умела убедить кого угодно в чем угодно, а торговалась, как двадцать восемь восточных купцов вместе взятых, теперь регулярно оставалась у разбитого корыта. То продавец очередной квартиры внезапно «передумывал», то покупатель ухитрялся сговориться с владельцем за спиной Аллы, оставив ее таким образом без комиссионных, то, невзирая на все ее красноречие, продавец упорно не желал снижать свою цену, что сводило прибыль до микроскопических размеров, а то и вовсе срывало продажу. И с каждым таким срывом всегдашняя ее убедительность становилась все слабее и слабее. Алла попросту уже боялась начинать профессиональные монологи – ей казалось, что охмуряемые клиенты слушают ее с нескрываемым скепсисом: все-то ты врешь, дорогуша. Разве можно быть убедительной, если заранее думаешь, что тебе никто не поверит?

В общем, прибыльный когда-то бизнес шел ни шатко ни валко. На жизнь пока хватало, но не более того. Неужели судьба наказывала ее за попытку облапошить беззащитного Громова? Или не судьба, а собственное подсознание, в котором, может быть, все-таки нашлось место для странного образования, именуемого совестью?

От воспоминаний Аллу отвлек возглас Игоря:

– Да, конечно, спектакль! Карен, ты же сам сказал, что в «НаноФарме» работаешь, ты ж знал бы…

– Спектакль? – миролюбиво повторил Карен. – Черт его знает. Может, и спектакль. Президентом в «НаноФарме» действительно Громов, это я помню. Хотя, конечно… мало ли в Бразилии донов Педро, – процитировав знаменитую калягинскую реплику из «Здравствуйте, я ваша тетя!», он добродушно хохотнул, – то есть в смысле Громовых. Это ж как со Смирновыми. А видеть я его никогда не видел, я работник сугубо среднего звена, на такие высоты не забираюсь. Так что действительно черт его знает.

– Ну что, господа и… дамы! – Стас отвесил шутовской поклон в сторону Аллы, оставшейся за столом единственной представительницей «дам». – Приз за лучший маскарадный костюм, думаю, единогласно присуждается Громову. Какая жалость, что он уже изволил отбыть. Впрочем, приза-то у нас все равно нет? Весело посидели… Я даже сказал бы – содержательно. Если ничего интересного больше не запланировано, зовем халдея? Сколько там с нас…

– Да ладно, – Игорь раздраженно махнул рукой, – я заплачу, я же заказывал…

Вольготно откинувшийся на спинку дивана Стас глядел на него насмешливо:

– Чего там ладно? На всех раскидаем, чего ты сейчас-то выпендриваешься? Усвистала твоя краля, а перед нами можно не красоваться.

Игорь нахмурился, но спорить не стал, подозвал официанта:

– Счет, пожалуйста.

– Все оплачено, – сообщил тот.

– Как?! – Игорь явно не ожидал подобного поворота.

Стас присвистнул:

– Однако… Интересно девки пляшут… Ладно, тогда я такси вызову. Кому еще? У меня скидка большая. Алла?

– Я, наверное… – Она как будто растерялась.

– Может, тебя подвезти? – подал голос Карен. – Я вполне безопасный водитель. Весь вечер только сок пил. Если ты не заметила…

– Заметила… – Она слабо улыбнулась, точно оттаивая. Или выныривая откуда-то.

– Ну так? Готова вверить свою жизнь моей лошадке?

– Ну как угодно, – Стас равнодушно пожал плечами, – Игорек, тебе такси надо или как?

– Или как, – зло процедил Игорь.

– Ну как угодно, – повторил Стас, выразительно поглядев на недопитый бокал – далеко не первый. – Каждый выбирает для себя. Аллочка, ты как, определилась?

Она мотнула головой:

– Спасибо, Стас, я, пожалуй, кареновским предложением воспользуюсь.

– Тогда прошу, леди, карета подана! – Карен покрутил на пальце автомобильный брелок.

P.S.

Когда они уселись в машину и мотор мягко заурчал, а из отопителя в ноги повеяло приятным теплом, Карен почему-то уставился в ветровое стекло, за которым не было ровным счетом ничего, кроме почти пустой ресторанной стоянки, и долго сидел, не трогаясь с места.

Алла молча ждала. Поторопить? Не поторопить? Впрочем, ей и самой было о чем подумать.

Потом, точно решившись на что-то, Карен вытащил мобильник и немного в него потыкал, бурча:

– Извилин у Громова много, и все как одна умные. Черт его знает… В конце концов, это ж легко проверить.

– Проверить? Что? – не сразу поняла Алла.

– Личность президента корпорации «НаноФарм» – не бог весть какая тайна, – сердито пояснил Карен. – Версия Кристины насчет того, что все это – спектакль, глупость, конечно, но все-таки… надо посмотреть, тот ли это Громов. Потому что… – Он оборвал себя на полуслове. – Но проверить действительно легко.

– Ты чего на ночь глядя трезвонишь? – недовольно раздалось из черной коробочки телефона после десятого гудка. Карен держал его на вытянутой руке – уж больно громко раздавались гудки.

– Привет, дружище! – радостно воскликнул Карен, прижимая телефон к уху, так что «ту сторону» Алла больше не слышала. – Ну извини, извини, я быстро. Ты всегда все мелочи знаешь, а у меня память на имена и даты никакая, не голова, а решето. Скажи мне быстренько, как нашего президента зовут? И я от тебя сразу отстану. Да не России, балда! Российского я и так знаю. Нашей корпорации… Громов Матвей Афанасьевич?.. Ага, спасибо… Он женат?.. Ольга Дмитриевна?.. А, точно-точно, как в «Евгении Онегине». Бывай! Супруге привет… Как Копылову по отчеству звали, не помнишь? – повернулся он к Алле. – Или это у Кристины надо спрашивать – все-таки сколько они в одной комнате жили. У тебя ее номера нету? Она-то точно должна помнить отчество бывшей соседки, – усмехнулся он, убирая мобильник в карман.

Алла высокомерно фыркнула:

– Вот уж прямо! Когда это прекрасную Кристину кто-то, кроме нее самой, интересовал. А Копылова действительно была Дмитриевна. То есть не была, это Копылова она была, а теперь, значит, Громова, а Дмитриевна так и есть… Тьфу, запуталась я! Кстати, этот, который начальника службы охраны при Громове изображал, ее Ольгой Дмитриевной назвал.

– Ну, значит, не изображал, а так и есть, – Карен покачал головой. – Забавно. Я-то думал, что это я… а это он…

– Ты чего мекаешь? – перебила его Алла. – Я… он… я не я и лошадь не моя?

– Да лошадь-то как раз моя, вот в чем главная печаль-то, – вздохнул Карен. – Я ж его, Громова, если честно, по сути кинул тогда с бизнесом. Еще и гордился, дурак, как ловко все обстряпал. А потом от бизнеса рожки да ножки остались… Нет, я не думаю, конечно, что это из-за него, только… черт его разберет, я уже вовсе ничего не пойму… А когда я в конечном итоге в «НаноФарм» пристроился, я знать не знал, что… Интересно, он меня теперь уволит?

– С какой стати? Раз уж он тебя на работу взял, с чего бы ему тебя сейчас увольнять? – рассудительно возразила Алла.

– На работу взял… – задумчиво повторил Карен. – Да он, может, и не был в курсе, что меня приняли. Компания-то немаленькая… И, представляешь, я еще ему… ну вот сейчас, пока сидели – я же ему помочь предлагал. Извинялся за ту давнюю историю… – Карен нервно, с натугой рассмеялся. – Нет, ты представляешь? Владельцу компании – я, один из его менеджеров, мелкая сошка, предлагал помочь с трудоустройством! То-то он, должно быть, мысленно хохотал…

– Да он, наверное, весь вечер… мысленно хохотал, – покачала головой Алла. – Всех нас умыл, ничего не скажешь. А Игорек-то, Игорек… Небось уесть побольнее хотел: вот тебе, бедный родственник, вкусненького с собой, чтоб было завтра что поесть, будешь мою доброту вспоминать. Как Громов ему эти судочки на голову не надел, удивляюсь – вот ведь терпение у мужика! Впрочем, он-то все равно еще круче отыгрался. По полной программе. А Кристина-то… вот уж кто сейчас локти кусает… – немного помолчав, она тронула его локоть. – Карен, что толку одно и то же перемалывать, из пустого в порожнее переливать? И так все ясно. Может, поедем уже? – Алла хмыкнула. – Или так тут и останемся? Нас занесет снегом, все будут думать, что это такая милая дизайнерская находка – гигантская фигура фламинго на фоне не менее гигантского сугроба. А весной местный швейцар обнаружит на месте растаявшей снежной кучи ржавый остов с двумя скелетами внутри…

– Не, – усмехнулся Карен, трогая машину с места. – Ты что, биологию забыла? Зима же, разложение замедляется, так что в скелеты мы с тобой превратиться не успели бы, – усмехнулся он: немудрящая и не слишком аппетитная шутка почему-то сразу подняла настроение. Молодец, Алка, повеселила. – Тебе куда рулить-то, коллега?

– Черт его знает! – Алла неожиданно засмеялась – коротко и зло. – Думаешь, это настоящие серьги?

– В каком смысле? – Карен опешил от неожиданного вопроса. – Серьги как серьги. По-моему, красивые. Тебе идут.

– Истинно мужской взгляд, – хмыкнула Алла. – Красивые, идут… Думаешь, там камни? Стекляшки. Там даже не золото, так, какая-то позолоченная дрянь. Дешевка. Даже крошечного бриллиантика не могу себе позволить. Сплошная фальшивка. А ты говоришь – куда рулить. Кажется, я всю жизнь рулила куда-то не туда…

* * *

Стас пялился в окно такси так сосредоточенно, словно там, в снежной, едва пробиваемой городскими огнями круговерти, скрывалось что-то интересное. Хотя ничего там не было, сплошная мутная тьма. Интересное было в мыслях. Интересное и не слишком приятное – такое же мутное, как мгла за окном машины…

Но ведь Громов не знал ничего, не мог знать!

– Шеф, – он тронул шофера за плечо. – Давай сейчас влево прими, мне еще в одно место заехать нужно, – и назвал водителю адрес Серого.

Может, тот уже и не живет там. Мог вообще за эти годы помереть. Мало ли. В драке какой-нибудь или паленой водкой траванулся. Но телефона Стас не помнил, только адрес, и тот – визуально.

Ну да, правильно. Вот за этой аркой… да, вот и тот самый дом. Все-таки на память можно пока не жаловаться. Нужный подъезд, как, впрочем, и его соседи, ощетинился кнопками кодового замка на массивной железной двери. Стас потыкал в самые блестящие, замок пропиликал что-то дружелюбное и мигнул зеленым глазком – добро пожаловать.

Дверью, впрочем, преображение подъезда, в общем, и ограничивалось. Воняло кошками и деревенским сортиром. Да уж. Сколько железных дверей ни ставь, а наш алкаш найдет, где нужду справить. И хорошо, если только малую. Стас постарался дышать через раз – от густого туалетного «аромата» першило в горле. Стены изобиловали все теми же «козлами» и «собаками женского пола», только имена при эпитетах вроде бы поменялись. Перила шатались, а стены, как и в прежние времена, выглядели такими ободранными, будто их ни разу не ремонтировали с момента постройки дома. Может, и в самом деле не ремонтировали? А может, жильцы такие… удалые, что следы ремонта исчезают через неделю после оного… Если тут хотя бы половина таких, как Серый… Так… Какой этаж? Да, четвертый. И направо…

Серый был жив. И даже не особенно изменился – так, обрюзг слегка.

Радости от визита старого знакомого он явно не испытывал.

– Ты че? Я… это… чистый я… Так что… если… короче, если надо че, еще кого ищи, я не при делах. А че когда-то было, так было и прошло.

– Вот и славно, – ласково утешил его Стас. – Мне как раз про «было и прошло» потолковать надо бы.

– Ну… говори… – буркнул Серый, не приглашая войти и вообще не трогаясь с места.

Стас слегка отодвинул его и шагнул в прихожую. Рассиживаться да чаи распивать он не собирался, конечно, но не на лестничной же площадке «те» дела обсуждать!

– Ты чё… эта… ты, эта… куда… – забормотал Серый.

На Стаса отчетливо пахнуло свежим перегаром, положенным на «старые дрожжи». Бр-р, гадость.

– Я никуда, – сухо сообщил он, прикрывая за своей спиной хлипкую дверь. – Ты скажи мне, друг дорогой, какие бумаги ты мне тогда принес?

– Чё?! – Серый наморщил лоб, изобразив тяжелый мыслительный процесс. – Какие бумаги?.. А!.. Какие показали, такие и принес, чё ты сразу пихаешься?

– Показали? – опешив, переспросил Стас.

Хотя чего там – опешив. Он ведь чего-то подобного и ожидал, начиная с момента явления «Майбаха».

Тогда казалось, что все придумано удачно!

А на деле – полный пшик. Кое в чем так еще и похуже.

Подстраивая ограбление лаборатории, Стас искренне радовался удачному стечению обстоятельств и совсем не чувствовал угрызений совести. Ну да, обул лоха, но ведь лохов учить надо, разве нет? Если кто-то такой доверчивый лопух, грех не попользоваться его лопушистостью, вперед умнее станет. Ну или не станет, это уж собственные проблемы наивных лопухов. Тем более Громов, хоть и лопух, а головастый, он себе еще всяких результатов… наэкспериментирует. А Стасу откуда взять? В своих научных талантах он никогда не обольщался, понимая, что в фармакологии ноль без палочки и всегда таким будет. Да и не только в фармакологии. Так уж природа распорядилась, выдав Стасу мозги исключительно практического свойства.

Так он оправдывал свой, если смотреть с точки зрения общепринятой морали, не слишком благородный план. Если лох позволяет за свой счет поживиться, Стас-то чем виноват? Не он, так другой. А зачем отдавать другому то, что можно взять себе? Раз уж такой наивный лопух подвернулся.

Потом и оправдываться перестал. Оказалось, что Громов – еще больший лох, нежели Стас полагал. Все результаты громовских исследований, все протоколы, выглядевшие такими обнадеживающе перспективными, оказались, мягко говоря, преувеличениями.

Впрочем, получая кипу очередных претензий от очередного партнера, заказчика или покупателя, которым он впарил очередную «переспективу», Стас на Громова не так уж и злился. Ну да, Громов запудрил ему мозг своими вечными восторгами: ах, выдающиеся результаты, ах, перспектива исследований! Но с Моти какой спрос, он – червь лабораторный. Витая в высокоученых эмпиреях, преувеличил успешность экспериментов или перспективность выбранного направления, не важно. Вполне может быть, что он искренне верил в эту самую «переспективность»… Но он-то, Стас, повелся на громовские восторги! Надо ж было сообразить: упертый «исследователь» чего хочешь наговорит, от своих пробирок надышавшись. А Стас не сообразил, купился на ахи и охи этого восторженного олуха. Ну и… сам виноват, что пролетел.

Это тогда он так думал – сам виноват, не учел, не предусмотрел, недооценил.

Но сейчас… Сейчас было ясно, что действительно – недооценил он тогда Громова.

Серый произнес роковое слово – «показали». Стас, договариваясь об инсценировке ограбления, ничего этим двум дятлам (мысленно он их никак иначе и не называл), естественно, не показывал – не та публика, которую можно привести в лабораторию. Объяснял, что и откуда брать, что называется, на пальцах. А этот говорит – «показали».

– Ну да, – «этот» как-то оживился. – В бумажках ваших черт ногу сломит, я откуда знаю.

– Кто тебе показал, какие бумаги выносить? – уточнил Стас совершенно спокойно, хотя на самом деле ему хотелось шандарахнуть Серого по «кумполу». За тупость. Ну и себя заодно.

– Дык приятель твой, он там как дома в этой вашей лабы… лабатории, – слово оказалось слишком трудным для пропитанных алкоголем мозгов. – Мы с Косым как раз подходили, а он там… это… закрывал, что ли. Или, наоборот, открывал. Мы сперва-то труханули, а он ниче так чувак оказался, сам все показал, где чего…

Стас вытащил телефон. Не зря он в ресторане щелкнул несколько раз всю честную компанию – как хорошо сидим, приятно вспомнить.

Да уж, приятнее некуда.

– Этот… чувак? – найдя снимок, где Громов был виден лучше всего, Стас ткнул аппарат чуть не в нос Серому.

– Ну! – еще больше оживился тот. – А че тогда? Если сам знаешь, че меня-то? Нашел крайнего…

– Сиди уж, крайний, – буркнул Стас, закрывая за собой дверь квартиры Серого.

Ну, Громов, ну, хитрец! Обыграл как маленького!

Послушно пошел с ним на встречу выпускников, а стоило Стасу потерять бдительность после первой пары бокалов, тут же смылся. И помчался в лабораторию – может, и вправду в своих чашках Петри что-то проверить хотел. И столкнулся нос к носу с Серым и Косым!

И ведь не испугался – а Стас-то всю жизнь Мотю тюфяком-«ботаником» считал. А он, оказывается – орел-герой. Моментально все сообразил, все расчухал… и все развернул в свою пользу. Подсунул горе-грабителям те серии, которые сам же отбраковал. В экспериментальной работе обычное дело: то, что вчера выглядело заявкой на Нобелевку, завтра летит в корзину. Вот он мне эту «корзину», думал Стас, и вывалил: на тебе, боже, что нам негоже. Точнехонько рассчитал, что не стану я экспериментальную базу проверять, а если бы и стал, не те у меня мозги, чтоб золотую жилу от мусорной корзины отличить. А золотую-то жилу Громов себе оставил – у его «НаноФарма» одних патентов на миллионы…

Ай да Громов, ай да… как там Александр Сергеевич Пушкин себя хвалил? А у него, у Стаса, из-за тебя вся жизнь под хвост! Тьфу!

* * *

Возле старенькой «Мазды» – при разводе они поделили по-честному: Кристине квартиру, ему машину – торчал какой-то мужик. Или парень, что ли? В темноте да в зимней одежде и не поймешь, кто перед тобой. Чего он тут ошивается? Впрочем, подумал Игорь, ресторанная стоянка наверняка под камерами слежения, охрана в шаговой доступности, вряд ли у кого-то хватит дури, считай, у всех на глазах грабеж устраивать.

Он ткнул в брелок, «Мазда» подмигнула фарами – открыто, мол.

Но мужик в коротком черном пальто застыл возле водительской двери, не давая сесть в машину.

– Тебе чего, мужик? – довольно миролюбиво поинтересовался Игорь. Ох, с каким удовольствием он отшвырнул бы неожиданную помеху! Но даже плещущийся в мозгах коньяк не мешал заметить, что незнакомец крупнее и… собраннее, что ли. Чувствовался бойцовский опыт. Такого, пожалуй, отшвырнешь… – Тебе чего, мужик? – повторил он. – Пусти, ты мне в машину сесть мешаешь.

– Неразумно садиться за руль после такого количества выпитого, – бесстрастно, как робот, сообщил тот.

– А ты считал, сколько я выпил? – возмутился Игорь. – Под столом, что ли, сидел? И вообще, какое твое дело?

Тот не отвечал, но и открыть дверь машины не давал.

Сквозь туманящий голову Игоря хмель проступало что-то вроде удивления. Что вообще происходит?

– Ты кто вообще? – тупо спросил он.

– Вообще я водитель, – вежливо сообщил «робот». – Матвей Афанасьевич распорядился помочь добраться…

– Ах Матвей Афанасьевич! – окончательно взъярился Игорь. – Узнаю Громова! Никогда ничего не упустит, обо всем-то он подумает… позаботится…

И он со всего маху саданул ботинком по колесу.

На секунду стало как будто легче. Подступившее к горлу бешенство прошептало, прошипело, прорычало: хор-рош-шо, мне нр-равитс-ся, вс-с-се пр-равильно…

«Робот» стоял подле с безразличным выражением лица – как и полагается роботу.

А Игорь внезапно как будто с ума сошел. Он все пинал и пинал то по бамперу, то по колесам, то по подвернувшемуся крылу, хотя понимал, что вымещать злость на безмозглой железке – глупо, тем более что железка – собственная. Просто не мог остановиться, хотя заранее знал, что на ремонт машины придется «скрести по сусекам» – съемные квартиры и деньги «на воспитание детей» съедали его зарплату почти целиком. Вроде и зарплата приличная, а поди ж ты, ни на что не хватает. Нет, надо все-таки Кристине ультиматум поставить и разменять квартиру. Да и «на детей» вполне можно и не давать, девчонки-то не с ней живут, а у его родителей, а старшая и вовсе куда-то съезжать собралась. Вот и нечего бывшей супруге, хватит, поживилась за его счет! Игорь уже забыл, как, собираясь на вечер, планировал сделать все от него зависящее для, так сказать, воссоединения семьи. Ну то есть не то чтобы забыл, но сейчас ему уже совсем не хотелось возвращать Кристину. С чего это ему вообще в голову взбрело? Какого черта ему вздумалось, что он хочет вернуть эту надменную куклу? Правда, чертовски красивую куклу, надо сказать… Но все равно – какого черта?! Зачем, если уж на то пошло, он вообще затеял этот идиотский вечер сентиментальных воспоминаний? Сентиментальность – не его амплуа. Он ведь всегда был очень практичным мальчиком, какая вожжа ему вдруг под хвост попала? Еще и на банкет этот разорился, павлин чертов, пыль в глаза хотел пустить! А там счетец набежал – мама не горюй!

Тут Игорь вспомнил, что ресторанный счет из расходов можно вычесть – добренький Громов оплатил… А, чтоб его!

И он с новым остервенением принялся лупить ни в чем не повинную машину.

* * *

За окном «Майбаха» стремительно летели белые хлопья, за ними едва виднелись очень черные на фоне снежного неба голые перелески, кое-где перемежавшиеся зеленью придорожных сосен – тоже очень темной.

– Ну как, получил удовлетворение? – шепнула Ольга.

– Забавно, – протянул Матвей. – Оказывается, весь этот маскарад нужен был только для того, чтобы вдруг обнаружить, насколько мне все равно. В интернете есть поговорка: где я? кто все эти люди?

– Угу, Лизавета эту фразу регулярно повторяет.

– Вот я сидел там за столом, смотрел и примерно так и думал: «Где я? Кто все эти люди? За каким лешим они мне сдались?» Смешно. Хотя нет. Даже не смешно. Неинтересно… Ну, кроме тебя, конечно. Кстати… Ты где эти сапоги откопала? – в его голосе смешивались недоумение и восхищение. – Очень впечатляюще. Такое сказочное барахло – хоть в музее выставляй.

– Барахло! – фыркнула Ольга куда-то в его воротник. – Мужчины никогда ничего не замечают. Это ж те самые сапоги, которые я носила, когда… Ну когда ты меня у рынка перехватил. И пальто…

– Ну пальто я не видел. Ты ж без него сидела, а после его Никита забрал… А сапоги не помню, конечно. Я и не думал, что все это сохранилось.

– На память берегла, – тихо отозвалась Ольга. – Ты лучше скажи, откуда ты эдакий костюмчик добыл?

– Откуда-откуда, у родителей в шкафу нашел. Тоже, кстати, знаменитая вещь, мама мне его купила, когда я Кристине собирался предложение делать. Я его и надевал-то всего один раз, даже и не думал, что он цел, копался в шкафу, выбирая, что пообтерханнее, чтоб достоверно лохом-неудачником выглядеть, гляжу – висит красавец… Но твой костюмчик да вместе с сапогами измызганными – это тоже нечто…

– Степан, когда меня во всем этом увидел, чуть в обморок не упал, думал, я повариху раздела. Хотя что б он понимал, повариха у нас гораздо приличнее одевается. Он все порывался меня к самому ресторану довезти – непорядок, мол, вдруг привяжется кто. А я ему: кому в голову придет привязываться к тетке в таком затрапезе? И конечно, надо было хоть квартал под снегом пройти, а то явилась бы такая – сапоги старые, но сухие, значит, на машине ехала. Недостоверно, как ты обычно говоришь.

– Умница! – Матвей с чувством чмокнул жену в висок. – А насчет «в обморок» это ты зря. Степан – кремень. Ты смотри, как справился. Даже звонок на ресепшен изобразил, якобы нас разыскивал. Для достоверности. Я свой-то телефон в кармане включенным оставил, чтоб он слышал все, что там происходило. Но, правду говоря, опасался, какой момент он выберет для появления. А он на миллион баллов отработал.

– Ну да, – Ольга хихикнула. – Когда этот официант явился… я думала, ты этими мисочками Игорьку в физиономию залепишь. По крайней мере, на собственной твоей физиономии именно это было написано.

– Мисочки… – повторил Матвей. – Мисочки и бутылочки… Помнишь, как я с Лизаветой познакомился? – Он улыбнулся.

В теплой темноте автомобильного салона было не видно, но Ольга знала, что он улыбается. История знакомства Матвея с Лизаветой стала уже практически семейным преданием. Оля тоже улыбнулась.

Тогда-то ей было совсем не до улыбок. Скверно ей тогда приходилось, чего уж там. «Самый лучший в мире начальник» не вернулся из очередного похода: нырял за экипажем налетевшей на топляк байдарки и – не выплыл. Топляком ли по голове приложило, или сердце ныряний в ледяной воде не выдержало – бог весть. Тело выбросило на отмель ниже по течению двое суток спустя. Страшно изломанное, как будто река долго грызла его каменными своими зубами и вот – выплюнула за ненадобностью.

Только лицо почему-то осталось совсем нетронутым. Чистое, с едва заметной мальчишеской улыбкой на синеватых губах, оно выглядывало из обступивших гроб цветочных завалов, и Ольге казалось: все неправда, он просто притворяется, сейчас приоткроет один глаз – хитро, точно подмигивая – ты что, Лешико, неужели поверила, с ума, что ли, сошла?

Она ждала этого, пока гроб не скрылся в жерле кремационной печи…

Он называл ее «Лешико», с ударением на последнем слоге – что-то среднее между «Сулико» и «Олюшкой». Никто больше так ее не называл. И не назовет.

Пришлось поверить. И это не означало – сойти с ума. Дикость какая-то.

Небо рухнуло.

«Если небо не падало, значит, этого не было», – нередко повторял он, утверждая, что это изречение какого-то древнего восточного философа. Ольга не помнила, что за философ – с каким-то смешным именем, впрочем, у них у всех имена смешные – главное, что это было чистой правдой. Небо сыпалось на них крупными сверкающими звездами. Сыпалось и сыпалось, а звезды все не кончались, небо все падало и падало…

И вот – упало.

И жизнь – кончилась.

Что-то происходило вокруг, но – как будто за стеклянной стенкой: видишь, как шевелятся губы, а ничего не слышно. Чтобы услышать, надо выйти за эту стенку, к тем, кто там двигается, разговаривает, смеется – живет. Но это было совершенно невозможно. Не осталось сил выйти, да что там – даже двигаться, разговаривать… Жить.

Может, Ольга легла бы на диванчик, свернулась калачиком, да так и умерла бы тихонечко.

Но от «самого лучшего в мире начальника» ей осталась Лизавета. Девочку нужно было одевать, водить в детский сад – да просто кормить! Значит, приходилось лезть в холодильник, долго смотреть на его содержимое, в тягостных попытках придумать ужин – это ей-то, которая всегда была мастерицей «варить суп из топора»! Нужно было ходить на работу, потому что продукты в холодильнике сами собой почему-то не появлялись, просить соседку привести из слишком рано закрывавшегося садика Лизавету, разогреть ей ужин – при всей удивительно ранней самостоятельности включать плиту Лизавете не позволялось.

И Ольга двигалась, залезала в автобус, что-то делала на рабочем месте, возилась на кухне, заходила в магазины и на рынки – на рынках было подешевле. Кажется, именно на рынке она как-то столкнулась с Громовым. Он ее тогда до дома проводил. Сумки, что ли, тяжелые были? Сейчас уж и не вспомнить.

Потом позвонил, встретил после работы, а там еще раз. После этих встреч и разговоров жить становилось не то что бы легче, но – вообще возможно. Дышать, двигаться, разговаривать, передавать «за проезд», выбирать капустный вилок…

Впрочем, сам Громов все больше молчал. Просто присутствовал. Просто шел или сидел рядом – и слушал, иногда накрывая ее пальцы своей худой, в неистребимых пятнах от реактивов, рукой. И отпускало, становилось легче…

Если Громов что-то и говорил, то лишь что-нибудь обыденное, вроде «стой, красный» (если они куда-то шли) или «сколько сахару?» (если удавалось затащить ее, замерзшую, в кафе). Впрочем, про сахар он спросил всего однажды – сразу запомнил, что одну ложку.

Однажды они засиделись так, что Ольга за разговором даже о времени забыла. Потом вдруг опомнилась, взглянула на часы – не понимая, что они показывают, – дикими остановившимися глазами…

Громов моментально поймал ей такси, усадил на заднее сиденье и почему-то залез рядом.

Всю дорогу Ольга стискивала кулачки и шептала «быстрей, быстрей», а он молчал, только гладил иногда побелевшие от усилия тонкие костяшки ее сведенных пальцев.

В квартире стояла мертвая тишина. Только откуда-то справа доносилось журчание.

Ольга, как была – в пальто, шапке и сапогах, – пролетела коридорчик, распахнула дверь в ванную… и едва не задохнулась.

Стиральная машинка была тесно уставлена всевозможными флаконами, мисочками, баночками – шампунь соседствовал с уксусом, солонка с лаком для ногтей. В центре возвышалась бутылка подсолнечного масла.

В ванне, посреди присыпанных чем-то сугробов разноцветной пены плавала старая резиновая клизма и две обувные щетки. Окруженная веером брызг тугая струя била в почти полную раковину, в которой тоже что-то плавало. Кажется, кругляши от старой пирамидки…

Над всем этим великолепием плыли густые волны невероятных, неподходящих, невозможных ароматов, от смеси которых щипало в носу и свербело в горле.

На полу – Ольга скосила глаза – стояли лужи, но в целом было сухо. Хотя стоявшие посреди этого безобразия ноги торчали из резиновых сапог на десять размеров больше, чем надо.

– Лизавета, что это…

– Ой, мам, привет! Я сейчас… – Она сосредоточенно продолжала переливать что-то из темного флакончика (кажется, лет сто назад в нем размещались витаминные драже… не они ли усеивают пену в ванной?) в крохотную кукольную мисочку.

Ольга сглотнула и довольно спокойно повторила:

– Что это вообще…

– Лаборатория, – ответила дочь несколько удивленным тоном.

Примерно как если бы Ольга спросила: «Что растет на яблоне?» Ответ: «Яблоки», – звучал бы с той же «сама не видишь, что ли» интонацией.

Из-за спины раздались сдавленный смешок и негромкая реплика:

– Научная смена подрастает…

И тут каблук Ольгиного сапога поехал по мокрому полу, и она с размаху уселась на устилавший коридор веселенький полосатый коврик. Больно, впрочем, не было, все-таки пальто толстое, зимнее. Было скорее… смешно.

Ольга сидела на полу возле распахнутой двери ванной комнаты, из которой струились «лабораторные» ароматы – и хохотала. В голос, взахлеб, со стонами и придыханиями – как другие рыдают. Сама она не плакала почти никогда, а с тех пор, как рухнуло ее небо и закончилась ее жизнь, и вовсе не проронила ни слезинки. Внутри был только пепел – откуда там взяться слезам.

Но сейчас они текли по щекам – бежали наперегонки, и почему-то их оказалось очень много. Ольга слизывала их с губы – солоно – и продолжала хохотать. Напротив смеялся Громов – сперва осторожно, точно испуганно, потом громче, задорнее…

Потом он принес Ольге воды – она стучала зубами по стакану и пыталась выговорить:

– Лба… лаб-б-ба… лаб-б-брат-т-трия…

Дочь глядела на все это с некоторым высокомерным изумлением: ну, лаборатория, что смешного?

Сейчас Лизавета жила по большей части в Ольгиной квартире – в той самой, где когда-то устроила «лабораторию». Оттуда оказалось ближе до университета. В особняке, что Матвей отстроил километрах в двадцати за Кольцевой, подальше от выхлопных газов, безраздельно царила трехлетняя Глаша, которую обожали все – начиная от ее собственной няньки и заканчивая приходящим садовником.

Матвей покрепче притянул Ольгу к себе, шепнул прямо в ухо:

– Представь, сейчас приедем, а там – «лаборатория»!

Она засмеялась – тихонько, едва слышно.

За темными стеклами летели крупные, очень белые, как будто светящиеся в темноте хлопья.

– Какой снег… – мечтательно прошептала она. – Как будто над всей землей – снег. Летим сквозь него, как в космосе…

– А поехали завтра с дальней горки кататься? – радостно предложил Матвей. – К утру метель точно закончится, катанье будет сказочное. По свежему-то снежку… И Лизавету прихватим, чего ей в городе торчать?

– Да она, небось, еще после сессии отсыпается, – не особенно уверенно возразила Ольга. – У нее последний экзамен «автоматом» вышел, так что она уже отстрелялась, раньше всех своих. Довольная, как слон. Сказала – неделю теперь просплю.

– Вот пусть на воле и отсыпается, – строго заявил Матвей. – После погулять-то самый сон. Сейчас позвоню, скажу, чтоб глазки немножко приоткрыла, Степан за ней кого-нибудь отправит, в машине может снова засыпать, в дом ее и на руках занесут.

– Тиран и деспот, – весело вздохнула Ольга. – Мой муж – тиран и деспот.

– Да, я такой, – важно подтвердил Матвей и завозился, добывая из глубин кармана телефон.

Ольга, уютно привалившись к плечу мужа, тихонько мурлыкала под нос немудрящую песенку.

Снег идет – и все в смятенье,

Все пускается в полет –

Черной лестницы ступени,

Перекрестка поворот…

Снег идет, снег идет –

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод…

Снег идет, снег идет…

Сноски

1

Борис Пастернак.

2

Кукан – приспособление для хранения и переноса выловленной рыбы.

Content

Олег Рой
Маскарад на семь персон

Сноски