Джо Холдеман

Миры

Миры обетованные

В конечном счете это тебе, Кирби.

Глава 1

Земля и Космос

Ты никогда по-настоящему не поймешь космос, если не родился там. Хотя, вероятно, ты сможешь к нему привыкнуть.

Ты никогда не сумеешь по-настоящему полюбить землю планеты, если ты родился на орбитальной станции. Даже Землю и ту не сумеешь полюбить. Она покажется тебе чересчур большой, перенаселенной людьми; и так странно стоять на ней, между тобой и небом – ничего, никаких преград. И все предметы, которые ты не смог удержать в руках, падают.

Но люди Земли продолжают летать в космос, а люди космоса – на Землю. И каждый такой перелет изменяет человека, и эти изменения порой носят необратимый характер.

Глава 2

Миры обетованные

Жизнь не закончилась в двадцатом веке. Да, на нашей планете произошла ужасная катастрофа, следы разрушения стали составной частью пейзажа; на протяжении почти всего следующего столетия они настолько подавляли человека, что и заботы о хлебе насущном, и мысли о будущем как-то отошли у людей на второй план.

Многие, хотя и не большинство, полагали, что единственная реальная возможность выживания человечества заключается в том, чтобы, покинув Землю, обосноваться на орбитальных станциях-комплексах, где население, кстати, к началу восьмидесятых годов двадцать первого века приближалось уже к полумиллиону человек. Казалось, что с этих станций, с этих автономных Миров человечество сможет начать новый отсчет своего времени, причем начать – словно с чистой страницы, не сковывая себя рамками земной поверхности и атмосферы. Так думали большинство обитателей этих Миров, да и кое-кто из жителей планеты тоже.

Люди привыкли к слову «Миры», употребляя его в обиходе, но вовсе не собираясь подчеркивать какую-то особую степень независимости Миров от Земли и не вкладывая в это понятие некий потаенный высший смысл. Некоторые из орбитальных комплексов, например «Салют» или «Учуден», являлись обыкновенными колониями поселенцев, сохранившими абсолютную лояльность по отношению к государствам, что вывели их на орбиту. Другие Миры оставались верны корпорациям, построившим космические комплексы, – таким как «Беллкам» или «Скайфэк». Население одной из станций оставалось верно Церкви.

Всего существовал сорок один Мир. Их размеры варьировались от крошечных и тесных научно-исследовательских лабораторий до гигантского Ново-Йорка, давшего приют сразу четверти миллиона человек.

Ново-Йорк был политически независим, по крайней мере на бумаге. Но после сорока лет непрерывного экспорта с Земли энергии и других ресурсов он попал в сильную материальную зависимость от Соединенных Штатов Америки, и особенно от штата Нью-Йорк. Так продолжалось до 2010 года, до тех пор, пока сравнительно небольшим космическим заводам типа «Девона», его второе название «О’Нейл», вдруг не улыбнулась удача. Добыча металла в космосе стала обходиться так дешево, что Ново-Йорк смог легко компенсировать затраты на потребляемую энергию и во многом их перекрывать. Два кита легли в основу процветания Ново-Йорка: пеносталь, и, как ни удивительно, туризм.

Фортуна явилась людям в образе астероида, называемого Пафос, в недрах которого и возник Ново-Йорк, – именно освоение Пафоса позволило астронавтам склонить чашу весов в свою пользу.

Пафос – №1992 ВН – был маленьким, по космическим меркам, астероидом с орбитальным циклом в девять лет. Раз в девять лет он приближался к Земле на расстояние 750 000 километров, что составляет примерно полмиллиона миль. Это была железо-никелевая глыба, практически чистая сталь.

Короче говоря, в руки «текло» двести пятьдесят триллионов чистой стали. В 2001 году орбитальная станция вышла на перехват Пафоса и легла на его поверхность. В последующие девять лет сотни тщательно рассчитанных ядерных взрывов тихо гремели внутри астероида, подправляя его орбиту до тех пор, пока он наконец не изменил её, приблизившись к Земле. Потом, с 2010 года в небе над Северной и Южной Америкой засияла новая «звезда», она горела ровно и ярко, даже ярче, чем Венера.

Бомбы, которые на протяжении девяти лет рвались внутри планетоида, корректируя его траекторию, были шарообразными, и это дало побочный эффект – внутри планетоида образовались пустоты правильной формы. Когда Пафос «прибыл на новое местожительство», его сердцевина оказалась полой, что дало возможность людям поселиться внутри астероида. Понятно, что теперь Пафос вращался вокруг оси куда быстрее, чем любой другой астероид, в результате чего внутри Пафоса возникла сильная искусственная гравитация.

Мощные ядерные заряды, с помощью которых удалось увести Пафос с его родной орбиты на новую, были предоставлены Ново-Йорку Соединенными Штатами – их инженеры сняли боеголовки с устаревших ядерных бомб, после того как в минувшем веке завершилась гонка вооружений, – в обмен на договор, по которому Ново-Йорк обязывался вести дела с США в режиме наибольшего благоприятствования. Один процент всей стали, добываемой в Ново-Йорке, ежегодно в течение тысячи лет поставлялся Соединенным Штатам бесплатно, тогда как все без исключения остальные страны должны были платить.

Ново-йоркцы запломбировали на Пафосе входные отверстия, закачали в полую сердцевину воздух, завезли сюда воду, почву с Земли и сельскохозяйственные растения, провели электричество; они создали великолепный пейзажный ландшафт, сочетающий в себе элементы дикой природы и парковой зоны. Люди стали обживать астероид. Поначалу это были инженеры и шахтеры-первопроходцы, чьи гигантские машины выгрызали сталь из цельной глыбы прямо под мягкой зеленой травкой и дремучим лесом. Игра стоила свеч, в стали нуждались все: и страны, и корпорации, выводящие новые орбитальные станции в космос. Само собой, девяносто девять процентов всей добываемой стали ново-йоркцы продавали землянам по цене земного металла. Из-за очень низкой стоимости солнечной энергии, используемой при буксировке металла, транспортировка космического груза на любую орбиту обходилась буквально в гроши.

Шахтеры проработали на Пафосе около года, а потом к ним присоединились инженеры-строители, перед которыми стояла задача построить в туннелях, шахтах и пещерах уникальный город. Ново-Йорк должен был разбить собственный Центральный парк, но этот парк имел бы для города куда большее значение, чем Центральный парк для Нью-Йорка, ибо на станции создавалась единственная в своем роде зеленая «отдушина» для людей, проводящих большую часть жизни в стальных пещерах.

Производство дешевого металла привело к созданию энергетической базы, что в свою очередь позволило быстро развить такую отраслевую сферу, как туризм, только, правда, для очень состоятельных землян. Они прибывали сюда, чтобы полетать на дельтапланах (когда летишь на крыльях над осью с нулевой гравитацией, усилий не требуется) и полюбоваться (многие часами торчали на смотровых площадках возле иллюминаторов) дикой, постоянно находящейся в движении красотой Вселенной. Брачные пары в медовый месяц и просто богатые любовники устремлялись сюда, чтобы испробовать секс в условиях относительной невесомости – он и впрямь изумителен до тех пор, пока у вас не закружится голова, – а также дабы потешить свое тщеславие, выбрасывая по две тысячи долларов в ночь за крошечный номерок в «Хилтоне». Тонкие ценители изысканных вин просаживали целые состояния, только чтоб добраться до Пафоса и продегустировать вина, которые никуда никогда не экспортировались: «Сан-Эмильон», «Шато-д’Ике» и «Ню-де-Пап». На этикетках никто не обозначал год урожая, годы выдержки, ибо каждый год здесь повторял предыдущий, и каждый урожай удавался на славу, и вино, произведенное только что, – оказывалось таким же отменным, как и столетнее.

Конечно же, туризм был двусторонним. Едва ли не любой взрослый и ребенок из Ново-Йорка мечтал увидеть Землю. Однако баланс цен складывался так, что на каждую тысячу землян, прилетавших на Пафос, приходился лишь один житель Ново-Йорка, отправляющийся на Землю.

Марианна О’Хара попала в число счастливцев. Впрочем, счастье – понятие относительное, и все, зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это понятие.

Глава 3

Кланы

В отличие от многих сверстников и сверстниц, О’Хара не была излишне обременена знанием своего генеалогического древа. Она довольствовалась информацией о том, что рядом, в Ново-Йорке, все ещё жила её родная прабабка. Во тьму веков О’Хара не заглядывала.

Но заглянуть туда, дабы познать свою сущность, в общем-то стоило – хотя бы в тот момент, когда она очутилась на пороге полового созревания, и в туманном образе Прекрасного Принца стали отчетливо проступать черты примитивного самца. Люди, населявшие Миры, жили преимущественно кланами, так что почти каждый здесь имел целую кучу родственников. На эту тему даже ходила распространенная шутка: собираясь на свидание, проверь на компьютере степень родства со своим милым (милой), чтобы потом ненароком не наплодить выводок выродков от близкого родственника. Поколение О’Хара было в её роду четвертым поколением землян, осваивавшим Миры. Родословная при желании прослеживалась по шести ветвям, и целых три такие ветви замыкала на себе бабка О’Хара, которая в свое время и в одиночку способна была произвести на небесах целый демографический взрыв.

Самые древние семейные предания восходили к огненно – рыжей красотке, которая в конце девятнадцатого века в Пруссии неудачно выскочила замуж черт знает за кого и вскоре после этого сбежала от супруга в Америку. Там она снова вышла замуж, на этот раз известно за кого – за кузнеца, и родила ему семерых детей. Одного из её сыновей, к несчастью, попутал дьявол, и парня занесло в Богом проклятый город Чикаго, где юноша зарабатывал себе на жизнь, развозя по различным адресам какие-то сомнительного происхождения деньги, и попутно обшаривал карманы благопристойных граждан. Не жалея ног и не покладая рук, он усердно трудился и на той и на этой ниве, всякий раз оказываясь в нужном месте в нужный час; но однажды вышло с точностью до наоборот, и парня кто-то пристрелил – весьма типичный удел юных карманников в том старом Чикаго. Карманник, правда, успел сделать ребеночка одной знакомой проститутке; шлюха немедленно сплавила сына в сиротский приют. Малыш воспитывался под присмотром монахинь и с годами превратился в занудливого профессора, изучающего историю Древней Греции. В семье историка родилась девочка с огненно-рыжими, точь-в-точь как у беглянки-пруссачки, волосами. В характере этой девочки самым удивительным образом перемешались взрывной, бунтарский дух предков и занудство, упрямство и усидчивость папаши-профессора. Девочка выросла, закончила аспирантуру, защитив диссертацию по биохимии, и, поскольку её тема имела непосредственное отношение к космосу, получила возможность поработать на орбите. Там у неё появилась незаконнорожденная дочь, которая осталась в космосе навсегда, связав свою судьбу с работой на ново-йоркскую корпорацию. Очевидно, эта женщина и была прабабкой Марианны. А Марианна, когда пробил её час, взяла себе фамилию О’Хара.

Мать Марианны расстроилась, когда узнала, что её дочь берет себе фамилию О’Хара. Становясь женщинами, девочки обычно выбирали себе фамилии знаменитых людей, как бы называя себя в их честь; однако ни Марианна, ни её мать никогда и слыхом не слыхивали ни о ком, кто бы носил фамилию О’Хара. Марианна заявила, что остановилась на ней потому, что фамилия хорошо звучит и хорошо сочетается с её именем; и действительно, «Марианна О’Хара» звучало куда приятнее, чем «Марианна Скэнлэн»: Скэнлэн – девичья фамилия Марианны. В действительности девочка проштудировала целую гору литературы, подбирая себе благозвучную фамилию, – она трудилась до тех пор, пока имена и фамилии не поплыли у неё перед глазами.

В ночь перед менструацией она физически ощущала, что её тело переполнено чем-то чужеродным. Из-за таблеток, ускоряющих физиологический процесс, её мозг был словно в тумане. Поэтому в конце концов, когда под руку девочке попался список популярных в двадцатом веке романистов, она решила назвать себя в честь Джона О’Хары: буква «О» в середине алфавита, а это значило, что М.О’Хара никогда не оказалась бы в конце списков, составленных в алфавитном порядке.

Следует отметить, что у её матери напрочь отсутствовал слух, иначе, нося фамилию Нейборз, она не дала бы девочке имя Марианна. Они стали Скэнлэнами, когда Марианне исполнилось пять лет, а её матери – семнадцать.

Надо сказать, что большинство жителей Ново-Йорка принадлежали к какому-либо клану. Каждый, кто не уподоблялся нынешним землянам и не зарывался, как крот-отшельник, «в собственную нору», рано или поздно присоединялся к одному из кланов. Этот обычай уходил корнями в Америку рубежа двадцатого-двадцать первого веков и был порожден сумасшедшим ростом налогов.

Поначалу кланы получили широкое распространение в Нью-Йорке, где налог на наследство стал достигать девяноста процентов от стоимости недвижимости. Одним из способов уклонения от налогов был вариант с оформлением семьи как корпорации, когда каждый член семьи входил в Совет директоров компании. Книги, объясняющие, как все это осуществить легально, приобрели популярность бестселлеров.

Власти тотчас сделали ответный ход, заставив корпорацию, Совет директоров которой состоял сплошь из родственников, доказывать в суде, что корпорация создана не для того, чтобы уклониться от налогов, но во имя каких-то иных целей. Это породило бурю возмущения в прессе, а также вызвало целый ряд высокопарных заявлений политиков, временно оказавшихся не у дел. Потом второй поток «бестселлеров», нашпигованных отрывными бланками, обрушился на обывателей, втолковывая им на все лады, что наипростейший путь обойти новый закон – это слить воедино компании: вам предлагалось объединиться, по крайней мере на бумаге, с такой семьей, с которой вы не связаны никакими родственными отношениями.

В ту пору Америку захлестнула очередная волна сексуальной вседозволенности – люди «объединялись» в постелях так же легко и охотно, как и на бумаге. Вновь пошла мода на коммуны. Первые коммуны возникли в тихих, укромных уголках страны, но вскоре сексуальная лихорадка охватила и гигантские города, Нью-Йорк лидировал и тут, и сразу стало ясно, что объединения владельцев недвижимостью, не связанных кровными узами, могут быть необыкновенно крепкими. Довольно редко употребляемый термин «клан» наполнился новым содержанием и стал обыденным понятием, расхожим словцом сначала в Калифорнии – здесь члены клана объединялись под одной, общей для всех семей фамилией, – а затем перекочевал на Восток и Север.

Обходя законы, кланы, как на Земле, так и в Мирах обетованных, очень скоро научились вести себя по отношению к властям очень жестко, демонстрируя притом определенную гибкость. Сменилось всего два поколения, а движение, начатое как скромный эксперимент, приобрело повальный характер и превратилось в традицию. Конечно, если вы не хотели принадлежать к какому-либо определенному клану, вам никто не мешал выйти из него и присоединиться к другому или основать свой собственный. Было бы желание.

Так, например, клан Скэнлэн был образован семьями, называемыми «тройниками», в каждой – супруги и ребенок. Обычно люди в «тройнике» жили довольно замкнуто, что позволяло семье в большей или меньшей степени сохранять родовые черты. Члены клана Нейборз не отличались особой щепетильностью, когда дело касалось моральных устоев, – внутри клана молодые ребята охотно сходились с опытными женщинами, а девушки – со взрослыми мужчинами, при этом смена партнеров происходила часто и просто. Мать Марианны едва достигла двенадцати лет, когда и глазом не моргнув родила дочь. Но затем выяснилось, что отец Марианны не только не являлся никем из Нейборз, но и вообще не принадлежал ни к какому клану, и мать с новорожденной на руках была бесцеремонно выставлена за порог.

Для того чтобы стать Скэнлэн, матери Марианны следовало доказать, что она способна выносить в чреве своем новый нормальный плод и, во-вторых, либо войти в состав разрушенной семьи-»тройника», либо объединиться с двумя здоровыми в половом отношении мужчинами, что вовсе не предполагало групповой секс. Мать Марианны выбрала второй вариант: она привела с собой в клан двух мужчин, её тогдашнего любовника и отца Марианны, который, впрочем, как то и было оговорено, уже через неделю вернулся на Землю к своей законной жене.

Оставшись без отца, маленькая девочка оказалась никому не нужным приложением к распавшейся семье. Вдобавок юная мать Марианны по возрасту годилась дочери в сестры – женщины клана рожали первенцев куда позже. Марианна росла в своем мирке обособленно, словно в коконе; другие дети не питали к ней особых симпатий. Мальчики Скэнлэн были намного старше Марианны и обращались с ней скверно – наверное, поэтому Марианна избегала мужского общества так долго, как только могла.

Когда же наконец она переросла свое девичество, миру явилась не то чтобы ослепительная красавица, но очень эффектная, очень яркая особа – сказались гены прародительницы-пруссачки, жившей на Земле два столетия назад, – с густыми темно-рыжими волосами, зелеными, как старый омут, глазами и кожей, белой как воск. При виде Марианны люди попросту обалдевали.

Глава 4

Сестры по крови

Многие только посмеются, если вы начнете живописать им ужасы менструации. Многие, но только не те, с кем этот кошмар случается в первый раз. И действительно, не слишком-то приятно, когда рушится весь твой привычный уклад жизни и твое девичество в буквальном смысле слова с кровью уходит из твоего тела.

Теперь и для О’Хара стало ясно, что она перепила вина. Вином она пыталась перебить кислый привкус рвоты во рту. Ее тошнило и рвало оттого, что она приняла слишком много успокаивающих таблеток. Перебор лекарств давал о себе знать – спазмы накатывали на горло волна за волной. Возможно, если бы Марианна имела терпение хоть немного посидеть спокойно и прислушаться к себе, к своему организму, телу, она бы почувствовала, как вокруг её чахлых подростковых сосков грудь потихоньку обрастает плотью. Но Марианна не могла усидеть на месте – не было такого положения, такой позы, что удовлетворила бы её. Она встала – движение тотчас вызвало очередной приступ тошноты, – вышла из дома, побродила по парку, что облегчило её страдания на минуту. Больше идти было некуда, разве что податься в открытый космос? В её состоянии и эта мысль казалась заманчивой. Кровотечение прекратилось; но Марианна чувствовала себя так, словно её изнасиловали одеревенелым тампоном. Она не кричала, не плакала. Но если бы ещё какая-нибудь, кроме матери, женщина протянула к Марианне руку, Марианна зубами перегрызла бы ей глотку.

– Бедная девочка! – причитала мать. О, как Марианне хотелось её ударить… – Ты страшно бледна! Все ещё мучаешься?

– Ладно, мам, – цедила Марианна сквозь зубы. – Я уже все позабыла.

– Но не стоит пить столько вина. Ты же понимаешь, это не поможет.

– Слушай, мам, – кривилась Марианна, – впервые, что ли, у меня разламывается голова? Нервы. Сейчас уже все позади. Это всегда проходит, рано или поздно.

Мать засмеялась, но как-то неуверенно, странно:

– Когда ты говоришь со мной серьезно, я просто теряюсь и не знаю, как себя с тобой вести.

– Никогда не бываю серьезна. Иногда бываю рассержена, раздражена – это да. Но серьезна – никогда. – В горле словно ком стоял. Марианна проглотила слюну и шмыгнула носом. – Парень. Вот с чем теперь будем сталкиваться из года в год.

– Ну, с этим ты сама справишься, – успокаивала дочку мать. – Только помни, чему тебя учил доктор Джонсон.

Последние пять лет за Марианной наблюдал гинеколог. Истина: чем старательнее ты оттягиваешь решение какого-либо вопроса, тем больше тебя этот вопрос достает. В конце концов, когда Марианне стукнуло семнадцать, перед ней встала дилемма: или стимулировать менструацию, или готовиться к осложнениям в области тазового пояса. Так считал врач.

– Доктор Джонсон разбирается во всем этом примерно так же, как я в том, как мочиться в потолок, – сказала дочь.

– О, Марианна! – воскликнула мать.

– Но это правда, – сказала О’Хара. – Он никогда не мог сообщить мне ничего такого, чего бы я сама уже не знала. Хотя он страсть как любит покопаться в интимном… Особенно у маленьких девочек.

– Как ты груба!

– У девочек постарше – тоже.

– Да он прекрасный человек! – возразила мать.

– Безусловно, – кивнула Марианна. – Когда он держит свои инструменты в шкафу, он не только прекрасен, но и чист.

Мать укоризненно покачала головой:

– Бедное дитя, я понимаю, через что ты прошла.

Марианна откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

– Не сомневаюсь, что понимаешь. Ведь у каждой из нас есть по этой козьей щели. С тобой это когда случилось, в двенадцать?

– В одиннадцать. В двенадцать я уже тебя родила, – сказала мать.

– В одиннадцать… – протянула дочь, – Так вот, не смей больше называть меня «девочкой». Я через пять лет я буду вдвое старше, чем ты была тогда.

– Что?

– Помоги подняться, а? – Марианна протянула матери слабую руку. – Хочу поискать что-нибудь выпить, да покрепче.

– А потом сляжешь…

– Нет. Если хочешь знать, я собираюсь проверить, возьмет ли вообще меня теперь спиртное. – И Марианна засеменила от матери прочь, бормоча по пути: – О, моя благословенная долбаная зрелость!

Глава 5

Промелькнувшая юность

Еще когда Марианна была девочкой, она сделала вывод, что люди делятся на две категории: одну категорию девочка просто раздражала своим присутствием, другую – пугала. Должны были пройти годы, прежде чем Марианна научилась управлять собой и производить на собеседников благоприятное впечатление. А до тех пор люди, в обществе которых появлялась Марианна, неизменно воспринимали её не иначе как нечто не от мира сего, как некое маленькое чудовище.

Она была прямодушна и ярко, разносторонне одарена. Аттестат зрелости, который в Ново-Йорке выдавался после окончания средней школы, Марианна получила уже в двенадцать лет, а в пятнадцать – степень бакалавра наук, ценимую одинаково как в Мирах, так и в Америке. Девочка побеждала в соревнованиях по спортивной гимнастике и в чемпионатах по ручному мячу. Она играла в оркестре. Курсовые работы, которые О’Хара писала, будучи студенткой, публиковались в академических журналах, издаваемых и в Мирах, и на Земле. Научный совет академии Ново-Йорка предоставил О’Хара редкую возможность отправиться на год на Землю и завершить там, в университете, свое образование.

Ее мать, бросившая школу, не доучившись в ней два года, считала, что Марианна так серьезно нажимает на учебу и добивается значительных успехов в ней только для того, чтобы как можно дольше оставаться на положении ребенка. И надо признать, доля правды в этом была. Свидания с парнями Марианна расценивала как пустую трату времени, а о сексе и слышать не могла без содрогания. Она понимала, что большинство людей относится к сексу совершенно иначе. Однако знала и то, что отличается от этого большинства, как небо от земли, поэтому использовала свое совершенно законное право на «отсрочку от призыва» во взрослые особи, в самки.

Первые пару месяцев после начала менструаций у Марианны были все основания желать, чтобы у неё все, в смысле образа жизни, оставалось по-старому. Марианну постоянно подташнивало. Она потеряла так много крови, что врачам дважды пришлось делать ей переливание. Новые груди и бедра Марианны быстро росли и, обретая округлые формы, тупо ныли. О’Хара чувствовала себя неловкой, усталой, разобранной на куски, на части, и к тому же на теле стали появляться волосы.

Она менялась не по дням, а по часам и обретала истинную себя, становилась женщиной – природа делала свое дело споро и основательно. Конечно, Марианна заранее прочитала соответствующую литературу, и, кроме того, преодолевая смущение, успела задать бесчисленное количество специфических вопросов сведущим людям. Она ограничила свою учебную нагрузку до минимума. Теперь у неё появилось время для того, чтобы оглядеться по сторонам: где он, красавец-избранник?

Судьба, однако, свела её с человеком, которого и симпатичным-то трудно было назвать.

Все без исключения студенты Ново-Йорка, вне зависимости от степени их одаренности и успехов, были обязаны определенное время заниматься общественно-полезным трудом. О’Хара было предписано выходить по четвергам на сельскохозяйственные работы, а по субботам – на строительные. О’Хара красила в какой-то сногсшибательный цвет длиннющую стену, когда познакомилась с Чарли Инкризом Девоном.

Клан Девонов являлся самым большим кланом в Мирах, хотя в Ново-Йорке девонитов жило не слишком-то много. У них была собственная станция-комплекс, свой Мир, и этот Мир представлял нечто среднее между монастырем и публичным домом.

Как и все прочие девониты, Чарли принадлежал к новобаптистской общине. С традиционными баптистами девонитов не связывало ничто – может, лишь обряд посвящения, при котором использовалась вода, был общим. Они и христианами-то себя не считали. Их баптистская церковь была унитарной, все девониты являлись принципиальными нудистами и поклонялись голому телу. Они разработали множество любопытнейших и разнообразнейших обрядов и ритуалов, таких, например, как посвящение юношей в мужчины. Правда, и в двадцать первом веке подобные обряды вызывали у некоторых туристов лишь недвусмысленные ухмылки. Девониты вступали в беспорядочные половые связи, их женщины постоянно ходили беременными, и все это никоим образом не противоречило заповедям, по которым они жили.

Чарли безусловно произвел на О’Хара впечатление: он был самым крупным мужчиной из всех, которых когда-либо видела Марианна. В свое время он добывал из астероида сталь и накачал себе целую гору мускулов, что не мешало ему, однако, двигаться с грацией барса. Серьезный и уравновешенный молодой человек, Чарли не отличался, впрочем, повышенным интеллектом. Как и другие девониты, он брил голову наголо и носил белую одежду. Как большинство из них, Чарли был почти фанатично религиозен, но удерживался на уровне этого «почти»: в ортодоксальные крайности не впадал.

О’Хара являла собой полную противоположность Чарли: ярко выраженный агностик, она интеллектуально возвышалась над своим окружением. От родителей она унаследовала маленький рост и мятежную натуру. Казалось, судьба послала Марианне Чарли в качестве идеального сексуального партнера, с кем стоило начать приобретать необходимый опыт, не осложняя при этом свою жизнь: шекспировские страсти в этом романе не проглядывались.

Неизвестно, расширяла ли Марианна кругозор, просмотрев пару-тройку допотопных фильмов с участием Клаудет Колбет («держите ушки на макушке»), но вышло как в кино – Марианна и Чарли мгновенно выделили друг друга из толпы, и это было очень сильное обоюдное влечение. А как только Чарли ввел Марианну в мир чувственных наслаждений и она познала оргазм, эти двое уже не могли существовать по одиночке, их притягивало, словно полюса магнита.

Правда, счастливая развязка романа даже не предполагалась. Чарли на роду было написано с двадцати трех лет «стругать» детей для клана девонитов – пока ему исполнился лишь двадцать один. В противном случае он противопоставлял себя законам клана. Без сомнения, О’Хара испытывала к Чарли нечто сродни страсти, но из этого никак не следовало, что Марианне надо срочно брить голову налысо, а потом всю оставшуюся жизнь штамповать Чарли Девону и его соплеменникам детенышей.

Конечно, О’Хара и Чарли не раз пытались объяснить свои точки зрения один другому и перетянуть на свою сторону собеседника. Чарли выслушивал доводы Марианны с тем уважением, с которым на кладбище приличные люди провожают знакомых в последний путь, – О’Хара не могла поколебать позицию девонита. В свою очередь, она воспринимала аргументы Чарли Девона куда менее сдержанно. Дважды сорвавшись, она крепко обидела Чарли и в конце концов решила попридержать язык. В конечном счете он уговорил её немного погостить на Девоне, и О’Хара согласилась, несмотря на то, что уже сама мысль о Мире, где разрешена одна-единственная религия, внушала Марианне стойкое отвращение. Другие соблазны Девона, впрочем, были не слаще. Похоже, поездка сулила Марианне мучения вроде тех, что Господь некогда наслал на жителей Содома и Гоморры за их прегрешения.

Глава 6

«Лестница Якова»

Все, наверное, помнят о событии, разыгравшемся 14 марта 2082 года. В этот день рухнула с неба знаменитая «Лестница Якова».

«Мир Христа» был создан как евангелистская организация с очень широким допуском в члены – вскоре «Мир Христа» стал насчитывать около ста миллионов человек. В 2018 году, когда верующие отмечали столетнюю годовщину со дня рождения основателя этого евангелистского движения, руководство «Мира Христа» заказало Мартину Мариетте Боингу «Лестницу Якова» – огромный роскошный орбитальный комплекс, на котором разместилась бы система, объединяющая функции храма, монастыря и отеля. Многие из паломников останавливались тут на неделю или на месяц, чтобы помолиться Господу, находясь в условиях невесомости – буквально между небом и землей. Две сотни набожных монахов молились и жили здесь постоянно, что вызывало к ним неослабевающий интерес со стороны ученых, занимающихся проблемами выживания человека в условиях невесомости; «Мир Христа», однако, не разрешал своим монахам подвергаться научному обследованию.

Экономии ради «Лестницу Якова» пустили кружить вокруг планеты на низкой околоземной орбите с перигеем около двухсот пятидесяти километров. Это и привело комплекс к гибели. Его электронный мозг мог корректировать орбиту спутника – на случай, если комплекс отклонится от заданной траектории и войдет в более плотные, чем допустимо, слои атмосферы. Станция вошла в такие слои, и 13 марта 2082 года соответствующая корректировка была произведена, но, к несчастью, – с грубой ошибкой. В результате вместо круговой орбиты комплекс перешел на эллиптическую и, естественно, опустился в атмосферу Земли ещё глубже. Он успел сделать ещё шестнадцать витков вокруг планеты, опускаясь все ниже и ниже, и сгорел, рухнув в Индийский океан.

Если бы падающий спутник продержался в воздухе ещё минуту, расплавленный храм врезался бы в Индийский полуостров и, вне всякого сомнения, унес бы с собой миллионы жизней. Полуостров не пострадал, и комментаторы из «MX» тотчас возблагодарили за это Господа. Они также заявили, что катастрофа – очередное предупреждение Всевышнего грешникам.

Евангелистская организация стала быстро распадаться. Суммы, которую «Мир Христа» получил за орбитальный комплекс по страховому полису, с лихвой хватило бы на создание новой «Лестницы к Богу», но второй комплекс так никогда и не был построен.

А потом настало четырнадцатое число, пятница, и, как обычно по пятницам, О’Хара направилась на прогулку в парк вместе с Джоном Ожелби.

Вообще-то калеки – страшная редкость в Мирах. Джон Ожелби был именно калекой, он и сам ощущал себя им, опирающийся на палки горбун, метрового роста существо с внешностью персонажа из мультика. Он прилетел в Миры потому, что уровень гравитации здесь был намного ниже, чем на Земле, и сочленения, при помощи которых Джон приводил в движение свои конечности, работая, не причиняли Ожелби такой боли, как на Земле. Имелась и вторая причина, чисто психологическая. Джон рассудил, что маленький Мир – все равно что маленький город: люди быстро привыкают к тебе и перестают пялиться.

В инженерно-проектной мастерской Джон сразу же пришелся ко двору – кому не нужен очень талантливый и вместе с тем пунктуальный работник? Джон попытался вскрыть глубинную тенденцию, согласно которой гений всегда обращает свое уродство, если таковое имеется, себе на пользу, выковывая как бы обоюдоострый меч, где одно из лезвий – обостренная восприимчивость, а второе – отточенный ум. Джону удавались злые и тонкие шаржи на кинозвезд и знаменитых политиков.

В чем он ошибался, так это в том, что Мир – мал. Даже когда вокруг тебя живет всего пара сотен тысяч человек, всегда отыщется один, который прежде тебя не встречал, – он-то и разинет рот, глядя на тебя. Джон научился не обижаться на людей, но совсем уж не реагировать на их изумленные взгляды и раскрытые рты – этому он научиться не мог.

Впервые столкнувшись с Марианной О’Хара, Ожелби был удивлен – при виде Джона она не подпрыгнула на месте и не свалилась со стула, она смотрела на Джона мягко, как то делают старые, познавшие все на свете люди. Затем она догадалась принести Ожелби стакан пунша: чаща с пуншем находилась на стойке – слишком высоко для того, чтобы низкорослый инвалид сумел до неё дотянуться. О’Хара и Джон провели, беседуя, вместе целый день и расстались только под вечер. О’Хара держалась очень просто и не скрывала своей симпатии к Джону. На следующий день она пришла к нему в лабораторию взглянуть на уникальное оборудование. Затем они пообедали вдвоем.

То, что происходило дальше, нельзя назвать любовью? Иногда жалость, иногда – элементарное любопытство или жажда быть понятым, стремление к интеллектуальному общению. Когда как здесь же не наблюдалось ничего подобного. Кроме того, у О’Хара был роман с Чарли Девоном. Почва для конфликтов тоже отсутствовала – тонкая натура Джона, в которой причудливо переплелись интеллектуальная мощь и физическая немощь, как бы уравновешивалась здоровым примитивизмом Чарли. При первой же встрече они прониклись взаимной симпатией, хотя Чарли так и не сумел понять, как это Марианну не подташнивает при виде горба Ожелби, а Джона в свою очередь слегка передергивало, когда он видел хрупкую Марианну в могучих клешнях Девона. И каждый из мужчин был горд, что мог дать Марианне то, чего не в силах был дать другой.

С Джоном О’Хара проводила намного больше времени, чем с Чарли. Марианна и Джон играли в настольные игры, шатались по Ново-Йорку и беспрестанно болтали, обмениваясь шутками. По пятницам они встречались в ресторане, а потом подолгу гуляли вместе по аллеям парка. Джон чувствовал себя не слишком комфортно, гуляя по аллеям, но отдавал себе отчет, что, если не будет заставлять свои мышцы работать на площадках с относительно высоким уровнем гравитации, мышцы начнут атрофироваться, и тогда у него возникнут проблемы с передвижением по секциям и с низкой гравитацией, то есть в блоках, где он жил и работал. Обычно по пятницам к концу дня он чувствовал себя немного «не в своей тарелке», потому что за время прогулки успевал принять изрядное количество обезболивающих таблеток, а они вызывали у Джона головокружение.

В ту пятницу, четырнадцатого числа, Джон не принял, однако, ни одной таблетки, и все его суставы, скрюченные ноги и искалеченная спина болели, а кровь, бешено пульсирующая в жилах, казалось, выжигала адским огнем сосуды изнутри. Джон стоял и ждал Марианну у входа в ресторан. В этот час он был в ресторане единственным посетителем.

Появилась Марианна. Она шла по аллее очень быстро, её влажные после бассейна волосы развевались. О’Хара приблизилась к Ожелби и, приветствуя его, уже хотела было услужить другу – взялась за дверную ручку, как вдруг Джон резко оборвал Марианну, да таким грубым голосом, от которого даже сам вздрогнул.

– Слышала о «Лестнице»? – прокаркал Ожелби.

– О «Лестнице Якова»?

– Станция сошла с орбиты, – сказал Джон, и О’Хара вскинула бровь, не понимая Джона. – Катастрофа. Они не в силах её спасти.

– Ч-что?

По пути к лифту, который должен был поднять Марианну и Джона в квартиру Ожелби, тот поведал Марианне о той невероятной, непростительнейшей ошибке, что была допущена при корректировке траектории полета спутника, и о том, что шаттлы техпомощи рванули вверх на выручку комплексу слишком поздно. Комплекс вошел в слои земной атмосферы и уже на втором витке стал вращаться вокруг своей оси. Он полностью потерял управление – шансов на его спасение не осталось. Большинство прихожан храма погибло сразу же, как только спутник начал вращаться вокруг своей оси. Верующие крестились и заламывали руки, в то время как сила нарастающей гравитации размазывала их по стенам и полу, разбивала о потолок и алтари, о мраморные изваяния и о каменную глыбу, доставленную в церковь с Голгофы. Оставшиеся в живых поначалу призывали на помощь землян, потом молили о спасении Господа, а потом связь с ними прекратилась.

Люди Земли и Миров оказались неспособны помочь несчастным. Они наблюдали за тем, как «Лестница Якова» приближалась к планете, – каждые девяносто минут спутник опускался на виток. Соединенные Штаты Америки, Объединенная Европа и Советский Союз договорились, что до возникновения непосредственной угрозы жителям Земли ракеты не станут расстреливать падающий с неба спутник.

Молча потягивая кофе, Марианна и Джон целый день и почти всю ночь провели у видеоприемника, транслирующего программу новостей с Земли, и у телеэкрана, передающего картинку, получаемую с телескопов информсистемы Миров. Они следили за тем, как «Лестница» кружит вокруг планеты, за тем, как, опускаясь все ниже и ниже, проносится над земными материками и океанами. На пятнадцатом витке летающий храм стал красно-вишневым. На борту он нес две тысячи тлеющих угольков, две тысячи сгоревших мучеников. Расчеты показали, что следующий виток будет для орбитального комплекса последним – станция рухнет в океан. Военные наконец-то выключили свои ракетные системы и с облегчением повытирали пот со лбов.

Это было кошмарное зрелище: несущийся над океаном раскаленный крест, пылающий в ночном небе Африки. Промчавшись над Лаккадивскими островами, он поднял звуковую волну, после которой на островах в окнах домов не осталось ни одного целого стекла, а в ушах островитян – ни одной целой барабанной перепонки. Но шок был столь силен, что ещё долго никто из островитян этого не замечал. Коснувшись поверхности океана, «Лестница» пошла на дно со скоростью четыре мили в секунду и затем практически без пауз взрывалась десять тысяч раз; мощность каждого взрыва как у ядерной бомбы. Невероятный по высоте вал океанской воды перехлестнул через долины Кералы, напрочь смывая все живое и мертвое на своем пути, – уцелело лишь несколько сот тысяч жителей, успевших достигнуть высокогорья.

Крест ушел под воду, но Марианна и Джон не выключали экран видеокуба, передающего подробности трагедии с планеты, до тех пор, пока наконец не стали ясны истинные размеры катастрофы. Время от времени О’Хара и Ожелби, как бы невзначай, касались друг друга коленями и локтями и даже хватали друг друга за руки. Инициатива принадлежала Марианне, и положение, в которое она ставила себя и Джона, выглядело достаточно двусмысленным.

– Джон! – вдруг сказала она. – Я никогда у тебя не спрашивала, ты веришь в Бога?

– Нет, – ответил Ожелби.

Он бросил взгляд на свою уродливую руку и выдернул запястье из – ладони Марианны.

– Иногда я верю в дьявола, – сказал он.

Они немного подискутировали – возможен ли конец света, а затем попробовали заняться любовью, что выглядело как ещё один, уже второй за эту ночь, кошмар. Лишь через год они смогли, повстречавшись, заговорить о том втором кошмаре и даже нашли в себе силы слегка пошутить над своим совместным постельным опытом. И остались добрыми друзьями. Остались и тогда, когда Чарли убрался в свой мир, превратившись в машину по зачатию детей на Девоне. Место Чарли в жизни Марианны заняли иные мужчины, не слишком достойные Марианны, по мнению Джона, но зато круг их был весьма широк. А затем, когда О’Хара улетела на Землю, она стала писать Ожелби и писала ему намного чаще, чем кому-либо другому. Она отправляла свои послания Джону до тех пор, пока была в состоянии это делать.

Глава 7

На зов старой дудочки

О’Хара обожала играть на кларнете. Она получила серьезное, классическое образование и, поскольку её музыкальной «коронкой» был кларнет, умела без труда, хоть ночью её разбуди, взять любой, даже самый сложный пассаж из занудного наследия Клозе. Как-то раз она удостоилась чести играть в составе Ново-Йоркского оркестра. Она испытывала огромное наслаждение, когда душа её растворялась в сложнейших ритмах и гармонии симфоний, а кроме того, ей очень нравилось чувствовать себя своей в больших оркестрах, среди исполнителей-профессионалов. Однако настоящей её любовью был джаз, обыкновенный американский джаз, и в особенности диксиленд.

В фонотеке Марианны преобладали записи как видеокассеты, так и просто аудио, на которых звучала музыка американских джазменов двадцатого столетия. Оставаясь с этой музыкой один на один, О’Хара часто пробовала вплести в джаз и голос своего инструмента. Ей хорошо удавались стилизации, скажем, гудменовского соло из хита «Синг, Синг» или фаунтейновского – из «Свинг Лоу». Один приятель, разбирающийся в аппаратуре, подарил Марианне запись «Голубой рапсодии», вычленив из звукоряда тему кларнета; разучивая, в семнадцать лет, эту партию, О’Хара потратила на нее, наверное, часов триста.

К двадцати годам О’Хара оценивала свои достижения в музыке уже достаточно объективно. Она понимала, что с формальной точки зрения её техника «очень даже на уровне», а иногда и просто блестяща. Но ей не хватало собственного исполнительского стиля и импровизаторского дара. Он, может, и развился бы, этот вкус, если бы рядом с Марианной играли люди, знающие толк в старом добром джазе, но никто из Ново-Йоркских музыкантов – знакомых Марианны историей джаза, её корневыми формами не увлекался. В ту пору доминировала школа Аджимбо. Эта школа, с её маниакальным пристрастием к шестнадцатым долям и бесконечным выпендрежем прихлопыво-притоптывающей группы сопровождения, сумела навязать моду на свой «джаз» не только молодому поколению, живущему в Мирах, но и юным землянам. Для Марианны же было очевидным, что направление Аджимбо – ветвь творчески тупиковая. Да и композиции их были неоправданно усложнены. Впрочем, кто-то другой, не разделяющий точку зрения Марианны, мог то же самое сказать о диксиленде. Если, конечно, хоть когда-нибудь слышал его.

Так появилась ещё одна причина, по которой стоило посетить Землю. Чикаго, Сан-Франциско, Нью-Йорк – уже фонетика звучала как музыка. Но более всего Марианну тянуло в Новый Орлеан. Побродить по улицам, названия которых стали названиями знаменитых песен: Буэбн, Бейсн, Рампат… Посидеть на жесткой скамье в соборе, посмаковать дорогие вина в разрушающихся старинных барах или просто постоять на аллее Французского парка, слушая негров, возрождающих к жизни мелодии двухвековой давности. Джон Ожелби англичанин, но учился в Америке, в Батн-Руж, и хорошо знал эти места. О’Хара готова была часами говорить с Джоном о Новом Орлеане. Пожалуй, она отправилась бы туда даже в том случае, если бы ей рассказали, что её там, бедную, ждет.

Глава 8

Новый мир как вызов старому и его обитатели

По правде говоря, О’Хара не собиралась на Девон. Когда ей и Чарли выпала неделя каникул, они оба всерьез обсуждали вопрос: в какой другой, кроме Девона, обетованный Мир им отправиться? О’Хара склонялась к тому, что это будет Мир Циолковского. Или Мир Мазетлова. О’Хара всего-навсего шутила, говоря, что они с Чарли могут слетать и на Девон. Но Чарли воспринял её слова буквально и намертво уцепился за эту мысль. А вскоре купил билеты на Девон, два билета в один конец. Так Марианне, не перестававшей проклинать себя за шутку, пришлось убедиться в том, что мечта Эдварда Д.Девона вполне материализовалась: вот он, этот чертов Мир, существует – и не сковырнешь.

Мир Девона был самой первой станцией, выведенной людьми на эту орбиту. Поначалу он назывался О’Нейл, в честь основателя. Девяностолетний дуб, посаженный тут О’Нейлом собственноручно, естественно, пережил старика. Со временем станция стала родным домом для десяти тысяч рабочих, занятых на строительстве других больших космических комплексов. Из материалов, доставленных сюда с поверхности Луны, люди соорудили энергоблоки, подняли «звездные» заводы, гигантскую больницу, работавшую в условиях невесомости, а также новые Миры – всего здесь было создано тридцать два больших орбитальных комплекса и множество маленьких. Но минули годы. Первые поселенцы отошли от дел. Когда до власти добрались их наследники, картина резко изменилась.

В первую очередь это, конечно же, вина Ново-Йорка, вытеснившего жителей Девона из привычной для них сферы предпринимательства. Пеносталь, рекой потекшая из глубин Пафоса, оказалась несравненно дешевле, прочнее и удобнее в обработке, чем тот алюминий с примесью лунных пород, на котором работали девонцы. Они, правда, все ещё получали кой-какой доход от производства солнечных батарей и некоторых уникальных изделий, таких, например, как громадные, поглощающие испарения зеркала.

Трудоспособная молодежь дружно потянулась в Ново-Йорк. Богатая ново-йоркская корпорация позволила себе ряд таких великодушных жестов, как выплата рабочим компенсаций за транспортные расходы, весьма высоких зарплат и процентов, начисляемых с доли прибыли. Чтобы обеспечить себе постоянный приток мужчин и женщин с Земли, их в первую очередь следовало научить работать в специфических условиях космоса. В ту пору, когда массы трудящихся стремились «осваивать целину», Эдвард Д. Девон и его «новые» баптисты, которые, как выяснилось, действительно обладали даром предвидения и провели целое десятилетие в тщательнейшей подготовке к задуманной акции, вдруг обособились на Девоне. Человечество не знало столь значительного, крупного переселения религиозной общины в космическом пространстве со времен Бригхэма Младшего.

Для Чарли поездка на Девон была своеобразным паломничеством. Чарли покинул Девон десять лет назад, будучи подростком. Марианна же летела на Девон скорее не как любовница Чарли, а как антрополог, если только предположить, что антропологи отправляются в путешествия, в которые им отправляться просто-напросто страшно. Марианну легко понять: одно дело в нормальном мире спать с сексуальным маньяком, и совсем другое – быть запертой в маленьком мирке с десятью тысячами таких маньяков. О’Хара захватила с собой на Девон кипу учебной и научной литературы, намереваясь всерьез заняться учебой в номере отеля, закрытом изнутри, пока Чарли будет делиться сексуальной энергией со своими сестрами по вере. О’Хара ревновала, но решила, стиснув зубы, не давать волю, чувствам.

Как нетрудно было догадаться, Чарли имел иное мнение на этот счет. Помимо всего прочего, он хотел использовать на Девоне выпавший ему шанс, отличный, между прочим, шанс и, по-видимому, последний, и обратить Марианну в свою веру. О’Хара поразмыслила немного и в какой-то момент пошла было кое в чем Чарли навстречу. Она не слишком щадила его самолюбие, но зато сполна удовлетворила свое весьма острое сексуальное любопытство и, надо признать, получила куда больше того, на что рассчитывала.

В своем «священном» писании «Храм Плоти» Эдвард Д.Девон подводил религиозно-теоретическую базу под фактически любое половое извращение, объявив вне закона лишь садизм и гомосексуальные связи. Чарли оживился, глядя на Марианну, и решил, вероятно, начать с О’Хара все сначала – так или иначе склонить её на свою сторону.

Марианне пришлось признать, что Мир Девона – без всяких преувеличений – благоустроен и красив. Таким он, впрочем, и должен был быть, учитывая то, что восемьдесят процентов его дохода давал туризм. Ново-Йорку туризм приносил лишь одиннадцать процентов от общего дохода. Но жизнь на Девоне оказалась дороговата для Чарли и Марианны. Цены отражали действительность: Девон не являлся местом массового туризма, а богачи-одиночки погоду в экономике Девона сделать не могли. У Чарли едва хватило денег; чтобы снять комнатку в гостинице в районе, считавшемся на Девоне «задворками». Номер в Шангриле съел бы все совместные накопления Марианны и Чарли за полчаса.

Орбитальная станция имела форму колеса. Территория вокруг городов представляла собой в основном парковую зону. Ее вылизывала целая армия садовников и парковых рабочих. Отдавая должное классической строгости, выверенной чистоте стиля рекреационных зон Девона, О’Хара все же предпочитала им полудикую природу Ново-Йоркского парка. Ее также приводил в полное замешательство тот факт, что пары тут сношались обыденно, открыто, едва ли не за каждым кустом, а то и вовсе посреди людной аллеи. Чарли, не без жеманства, разглагольствовал: пары, мол, не сношались бы на глазах у всех, когда бы не хотели поделиться своей радостью с другими. О’Хара казалось, что этими радостями уместнее делиться друг с другом в интимной обстановке.

Но самым отвратительным местом был огромный, занимающий много акров бассейн, где народ занимался любовью, – там шла натуральная случка, парная и групповая, кому как нравится. Принимая водно-сексуальные процедуры, люди вели себя очень непринужденно. Поглядеть со стороны – никто не испытывал и тени смущения. О’Хара водила за нос Чарли довольно долго, но в конце концов уступила, позволив ему покрыть голую Марианну в воде при столпотворении блаженствующих самок и самцов и, как ни странно, разозлилась из-за того, что никто ни разу даже не взглянул на неё и Чарли.

Следующим решительным шагом на пути к раскрепощению Марианны, и на этом настаивал Чарли, должен был стать секс с совершенно незнакомыми людьми, с прохожими. Люди, окружавшие Марианну на Девоне, были неизменно вежливы, подчас дружелюбны; и наступал час, когда вы просто-напросто привыкали к предложениям прохожих, желающих немедленно заняться с вами любовью, причем каким-нибудь таким замысловатым способом, который не примерещится вам даже в бреду. Несмотря на вежливость и приветливость, большинство этих людей были необыкновенно привязчивы, настырны и настолько же самодовольны, сколь и невежественны. Их абсолютно не интересовало, что происходит сейчас в Ново-Йорке, они не интересовались даже новостями Земли, зато каждый считал своим долгом пробубнить вам на ухо раз и навсегда заученный набор длиннющих фраз о роли и проблемах клана, религии, секса и работы, причем всегда – именно в этой последовательности. О погоде, к примеру, речь не заходила. Да и какая тут могла быть погода? Вечно одно и то же.

Марианна играючи перепробовала почти все, что предлагал ей Чарли, и опыт ошибок дал ей неизмеримо больше, чем опыт удач. Кое-что просто потрясло её.

Вот, скажем, сюжетец о женщине, привязанной к седлу. Чарли с жаром расписывал прелесть этого состояния – чуть ли не с библейским пафосом он прочитал Марианне притчу о совершенно беспомощном человеке, полностью доверяющем своему насильнику. На словах все выглядело весьма безобидно, хотя и ужасно глупо, но когда Чарли перешел к практике и начал связывать Марианну, она взбунтовалась. Ее охватил безотчетный ужас. Она ударила Чарли даже тогда, когда он решил снять с неё веревки. Внезапно О’Хара поняла, что весь её роман с Чарли был замешан в основном на любви к самой себе, на гордости, которую она испытывала, укрощая в Чарли Девоне зверя. А с другой стороны, её охватывал страх перед необузданной силой этого хищника.

Чарли вспыхнул, вспылил. В сердцах продемонстрировал рану от укуса на своем «красном черте» – О’Хара его не пожалела. Их отношения резко изменились. Разгневанный Чарли тотчас ушел из гостиницы и целый день где-то пропадал. Он вернулся поздно вечером, сразу же завалился спать и проспал всю ночь.

Теперь О’Хара почти все время проводила над книгами, наверстывая упущенное. К тому моменту, когда Марианна и Чарли поднялись на борт шаттла, отправляющегося в Ново-Йорк, они научились держаться друг с другом подчеркнуто корректно, соблюдая известную дистанцию. Через два месяца Чарли навсегда улетел на Девон, оставив в душе Марианны горький осадок, смутное чувство стыда и бесценный, пусть и неупорядоченный опыт – он ещё сослужит Марианне добрую службу, когда О’Хара окажется в Лас-Вегасе, там, где и не мечтала побывать.

Глава 9

Песни Иуды и Прометея

(Из «Песен Прометея»: неофициальная история «Чертового яблока» и Проекта Януса, Джон Ожелби, авторское право © 2119 г., Изд. корпорация Галф/Вестерн, Ново-Йорк.)

Меня зовут Джон Ожелби. Это именно я познакомил Марианну О’Хара с Дэниелом Андерсоном. И Дэн, и я, мы оба – «чернь, черви, вылупившиеся из комьев грязи», и будем ими всегда, хотя я решил до конца жизни остаться в Ново-Йорке, а у Дэна не пропадает желание когда-нибудь вернуться на Землю.

Дэн был крупным ученым, он получал деньги в Международном химическом научно-исследовательском институте «Цианомид интернэшнл». Институт занимался проблемами цианомидов. Дэн считался докой в своей области – структуре сланцевых масел, являясь очень ценным сотрудником отдела «СС», где я был оформлен научным сотрудником.

«СС» расшифровывается как «Carbonaceous Chondrit» (углистый хондрит) – понятие из двух слов, которое подавляющее большинство обитателей Миров, вне всякого сомнения, перевело бы одним великим словом: Свобода. Наш отдел считался одним из самых важных и перспективных в институте. В восьмидесятых годах это было необычайно престижное место работы. Любое простейшее действие с электронной лампой или кронциркулем, находящимися здесь, преисполнялось высочайшего смысла, а атмосфера, царившая здесь, способствовала тому, что сотрудники отдела сознавали не только значимость, но и значение своей деятельности. На плечи сотрудников, однако, давила такая страшная ответственность, что сковывала даже нас с Дэном, – мы то и дело оказывались в тупике и снова начинали поиск с нуля. На Земле все воспринималось бы проще, но на то она и Земля под небом, а не сердцевина крутящегося астероида, полного людей со слегка «поехавшей крышей». Чудесных людей, но что касается их «крыш» – тут я прав.

Анализируя прошлое, должен признать, что мой тогдашний взгляд на положение вещей был весьма близорук. Но так как давно уж никто не разделяет ту мою точку зрения, а следовательно, и не помнит, позвольте, я хотя бы вкратце познакомлю вас с ней. Быть может, выслушав меня, вы лишь повертите пальцем у виска или посмеетесь надо мной, но надо мной многие смеялись, и я этому никогда не препятствовал.

Между Луной, с её карьерами и шахтами, и Ново-Йорком, с его недрами, находятся орбитальные станции – Миры, число которых не трудно увеличить хоть в тысячу раз, если учесть, что каждый из Миров представляет всего-навсего корабль-сосуд, накачанный кислородом, защищенный от радиации. Дело, правда, в том, что для жизнедеятельности человека, кроме кислорода, необходимы также органические вещества и вода, хроническая нехватка которых делает наше существование на орбите невыносимым.

Налицо тенденция: Миры стремятся к образованию замкнутой, независимой от Земли системы. Для того чтобы это когда-нибудь произошло, Мирам нужны свои собственные источники углерода, водорода и азота. Говоря в двух словах, когда вы сжигаете водород, вы получаете воду. Сжигая углерод, получаете углекислый газ, необходимый для производства пищи. Добавляя в почву азот, обогащаете пищу протеином. Автономная сельскохозяйственная система не может быть эффективна на сто процентов. Поэтому для того, чтобы позволить населению нормально жить и развиваться, вы должны обеспечить Мир постоянными инъекциями этих трех элементов – водорода, углерода и азота.

Есть три источника, откуда их можно добыть: Земля, астероиды и кометы – порядок отражает степень доступности космических тел. Что касается астероидов – нам могут быть полезны лишь астероиды углисто-хондритового типа; большинство из них находятся на чертовски труднодоступных орбитах. Люди обнаружили только один, до которого в принципе были способны, дотянуться. Они назвали его «Чертово яблоко» и послали на это яблочко, группу инженеров – судьба их ужасна, – дабы отбуксировать астероид поближе к орбите Ново-Йорка.

Тут требовалась ювелирная техника. Операция была рассчитана на двадцать восемь лет. Мы не могли использовать мощные направленные взрывы, как на Ново-Йорке, потому что астероиды углисто-хондритового типа по фактуре довольно хрупки. Один заряд, подобный тем, что рвались внутри Пафоса, – и вы бы в момент обрели бы десять миллионов тонн дерьма, разлетающегося по всей Вселенной. И вот первая команда инженеров и техников на корабле, близком по массе к станции О’Нейла, высадилась на астероиде, оседлала оба полюса, приготовилась к долгой кропотливой работе – и вдруг все они погибли. То, что случилось, случается раз в миллион лет. Но это был именно тот раз: двухтонный метеорит столкнулся с астероидом. Мне дико повезло – меня не включили в эту команду. Не включили меня и в те, что шли следом. Мозги мозгами, но кому нужен астронавт-урод, на которого невозможно подобрать скафандр?

Мы с Дэном посчитали, что предприятие не было подготовлено должным образом. Лет через сто оно бы, наверное, удалось. А так – авантюризм, донкихотство… Миры по-прежнему импортировали с Земли органику в виде великолепной пищи: качество её действительно соответствовало высоким стандартам. Хорошо, правда, если из массы аппетитных продуктов вам удавалось купить хоть что-нибудь. Так, по крайней мере, обстояло дело с ценами в Ново-Йорке. Дружище канзас-сити-стейк тянул на дневную зарплату. Я позволял себе брать его по воскресеньям и, слава Богу, – со спаржей. А запивал мясо колой. Я терпеть не мог рыбу и весь этот ново-йоркский козлино-курино-крольчачий ассортимент, после которого человек, привыкший к здоровой мясной пище, вдруг начинал подумывать о вегетарианстве.

Дело осложнялось тем, что все эти стейки, спаржа, икра и прочие радости, привозимые с Земли, поступали из шаттлов непосредственно в биосферу, и где-то через годик у вас на тарелке вполне мог оказаться кусок козлятины, синтезированный из молекул, под соусом из куркумового корня, чеснока и пряностей аналогичного происхождения (кстати, мое «наилюбимейшее» из всей проклятой ново-йоркской кухни блюдо). Каждый Мир был обязан обеспечить рециркуляцию сточных вод. СО2 уходил на изготовление пищи. Поскольку органических веществ не хватало, Земля поставляла их Мирам, тоннами завозя на станции свои пищевые отходы. Производство качественных продуктов из ледяной скалы требовало совершенно иных подходов, иной технологии, конечно же дорогостоящей; но когда мы бы достигли желаемого результата, здесь появилась бы в достаточном количестве и нежная форель, и чудные отбивные, и мне по-прежнему было бы по карману время от времени заказать себе стейк. О, если б хоть теоретически существовала возможность превратить этот чертов астероид в стада коров – чем только я бы не пожертвовал ради этой цели!

Итак, мы с Дэном ошибались. Когда бы люди умели изменять мир, как умеют менять свои взгляды на мир, они б плевать хотели даже на законы термодинамики. Впрочем, я отвлекся – ведь я собрался рассказать лишь о том, как свел Дэна и О’Хара друг с другом.

Не ведаю, что нас объединяло, никогда толком не размышлял над этим, но факт остается фактом – я и О’Хара были довольно близкими друзьями. Не стану упоминать о классических перчатках, скажу только, что в ту пору О’Хара обзаводилась очередным новым мужчиной, пожалуй, чаще, чем покупала себе новую майку. И вот я решил, что мне, её товарищу, вполне позволительно эту карусель слегка поломать. Я решил познакомить Марианну с Дэном. Ну, в самом деле, отчего бы не помочь человеку увидеть за всеми этими фонтанами нефти немного чистой химии?

Когда у меня закончился рабочий день, а у Марианны – лекции, мы встретились в «Хмельной голове», в славном кабачке, где уровень гравитации был в четыре раза ниже, чем на Земле. Кабачок располагался этажом ниже моей квартиры. Я появлялся тут довольно часто, и не только потому, что здесь было более слабое поле тяготения, но и потому, что в «Хмельной голове» подавали вполне приличный «Гиннесс».Пиво на вкус уступало тому, что вы получили бы в Дублине, качество ухудшалось при транспортировке, но все же сильно отличалось от того жиденького варева, коим потчевали вас в большинстве ново-Йоркских баров. Вдобавок я ощущал себя здесь добропорядочным гражданином, который в отличие от многих других граждан не загрязняет биосферу Ново-Йорка, а, напротив, способен одарить родной город парой пинт чистой, после рециркуляции, воды из реки Лиффи. Каждый раз на Троицу мы снова и снова убеждались, что вода из этой речки, даже пропущенная через наши почки, во-первых, не приобретает дурной запах, а во-вторых, не теряет свой товарный вид.

Дэн прибыл к нам из старого Нью-Йорка. Именно там Марианне предстояло провести большую часть из отпущенного ей «земного» времени. До отлета на Землю в её распоряжении оставалось два месяца, и я надеялся, что ей будет и интересно, и полезно пообщаться с Дэном.

В тот день, похоже, мы оба (и я, и Дэн) встали, как говорится, не с той ноги. Когда в ресторане появилась О’Хара, мы обсуждали проблему буксировки «Чертова яблока». Проблема была из наисерьезнейших, и мы встретили девушку холодновато. Сразу подключившись к разговору, она принялась горячо отстаивать право Миров на независимость и, не совсем к месту, провела историческую параллель с Соединенными Штатами, которые, по её мнению, стали наращивать экономическую мощь лишь после того, как отделились от Англии и обрели независимость. Пример был неудачным, но я промолчал. Дэн же не преминул заметить, что Канада с успехом прошла тот же путь, оставаясь в составе Британской Империи. И во многом благодаря этому фактору сумела избежать двух гражданских войн.

О’Хара была слишком молода и горяча, чтобы принять этот взвешенный, аналитический подход к проблеме. Кроме того, она считала себя специалистом по истории Америки. Реплика, Дэна здорово задела самолюбие Марианны. Защищая свою точку зрения, она вывалила нам на голову целую гору любопытнейших фактов и аргументов; она говорила о демографической ситуации в США и Канаде, о климатических условиях, о природных ресурсах, о сепаратизме и ещё Бог знает о чем – мне эту лекцию по достоинству не оценить, хотя я и жил в Америке, я изучал там теорию сплавов, а не историю США. Дэн внимательно выслушал Марианну и тут же окончил спор, согласившись с её доводами и даже извинившись перед ней. Не знаю, действительно ли она убедила Дэна или существовала какая-то иная причина, побудившая его прекратить полемику.

При всей своей неординарности Марианна мало чем отличалась от прочих смертных, когда видела, что её оппонент сдается. Чтобы завоевать её расположение, иногда вам достаточно было признать её правоту. Остаток вечера прошел в очень сердечной обстановке, чему, безусловно, в немалой степени способствовал и принятый нами алкоголь. Дэн и О’Хара покинули «Хмельную голову», что называется, рука об руку. В течение последующих нескольких дней Дэн постоянно опаздывал на работу и выглядел при этом очень усталым. Полагаю, что и О’Хара в те дни пропустила немало утренних лекций.

Я ни в коей мере не осуждаю поведение Марианны. Напомню, что «на дворе» стояли восьмидесятые, а пуританство, мягко говоря, тогда было не в моде. Чего же следовало ожидать от молодой незамужней женщины, не связанной обязательствами ни с одним из кланов? Вот она и перепархивала из постели в постель, как бабочка с цветка на цветок.

Минули недели, и я ощутил, как нарастает во мне глухое раздражение, – я ведь собственными руками толкнул Дэна и Марианну друг к другу в объятия. А Дэн напрочь лишил меня общения с Марианной, он просто-напросто украл её у меня! Но что поделаешь, встретились люди, созданные для взаимной любви. Третий тут – лишний. Так они и были неразлучны до того самого дня, пока О’Хара не улетела на Землю.

Глава 10

Уроки химии

Поначалу Дэн не понравился Марианне. Они сидели в «Хмельной голове», в чудесном уютном баре, но это лишь для мужчин он был чудесным – женщины обычно чувствовали себя здесь весьма неуютно, ибо внимание их кавалеров было отдано не им, а стриптизерше, плавающей (низкий уровень гравитации) над сценой. О’Хара ровным счетом ничего не хотела от Андерсона, но самолюбие её оказалось уязвленным – рассеянный взгляд Дэна то и дело ускользал в сторону. Марианна не выдержала и наговорила мужчинам кучу грубостей. Впрочем, только для того, чтобы привлечь к себе их внимание.

Так, споря и переругиваясь, О’Хара и Дэн скоротали первый в их совместной жизни часок. Потом примерно с полчаса они расточали друг другу комплименты. Глаза Дэна перестали рыскать по сцене, взгляд его приобрел осмысленное выражение. О’Хара обнаружила, что её собеседник довольно симпатичен и, по обыкновению, решила испробовать на нем силу своих чар. Коса, однако, нашла на камень.

То была трудная пора в жизни Марианны. Ее эмоции часто перехлестывали через край. Совсем недавно от неё навсегда умчал на Девон Чарли. Девятнадцатилетней Марианне не хватало элементарного житейского опыта, чтобы одолеть свою тоску и, набравшись благоразумия, взять себя в руки. Словно злой рок вел её, когда она ложилась то в одну, то в другую, то в …надцатую постель – переспать с ней сумел бы, наверное, каждый, кто сильно пожелал бы этого. Случайно так вышло или тут сыграло роль её подсознание, но никто из партнеров О’Хара в подметки не годился ей по уровню интеллекта. В этом смысле Дэниел Андерсон мог дать фору любому из мужчин Марианны. В том-то и был фокус.

По меркам девонитов Дэниел не тянул и на среднего самца-производителя. Он явно не мог похвастаться своими физическими данными, и вдобавок жалкий набор его сексуальных приемчиков не шел ни в какое сравнение с тем богатейшим арсеналом приемов, коими мастерски владели, и очень тем гордились, девониты. Положение О’Хара, однако, не было таким удручающим, как кому-то покажется на первый взгляд. Судьба бросила ей под ноги перчатку, и О’Хара с радостью приняла вызов. В новой роли она заблистала, любуясь и наслаждаясь собой, – ей было кому продемонстрировать свои таланты. А Дэниел стал последним из тех рекрутов, что были призваны Марианной на службу в постель, благодаря, как ни странно, Чарли и тому, что его угораздило родиться и получить религиозно-сексуальное образование на Девоне.

При этом Дэниел стал первым мужчиной Марианны, который не лез из кожи вон, дабы ей угодить. Да, конечно, он был весьма приятен в общении, всегда с готовностью шел Марианне навстречу, старался помочь; но с самого начала их знакомства О’Хара отметила: содержание её мозговых извилин интересует Дэна куда больше, чем изгибы и складки её тела. Теперь, когда Дэн хвалил её, О’Хара настораживалась: искренне ли хвалит? Не льстит ли? А прежде любую похвалу в свой адрес она воспринимала как должное.

О’Хара прислушивалась к мнению Дэна, это и послужило толчком к тому, что она влюбилась. Она наслаждалась интеллектуальным соперничеством, схваткой. Она докапывалась до самых потаенных глубин и уголков души Дэниела, подвергала разгромной критике его тезисы, порой откровенно высмеивая его убеждения. Он отвечал ей тем же. Они препирались, ссорились, с ликованием сажали друг друга «в лужу» – перемирие, как правило, наступало только в постели. Ссоры и ласки, яд и бальзам, острый перец и мед… Это были странные отношения, но именно они и удовлетворяли влюбленных. Прошли считанные дни, а Марианна и Дэн уже сердцами прикипели друг к другу, и с каждым часом их любовь становилась все сильнее и сильнее, и так продолжалось все два месяца, отпущенные им судьбой на астероиде Пафос.

Глава 11

Отъезд

– Будь благоразумна.

Тесно прижавшись друг к другу, они лежали на кровати, которая занимала треть крошечной комнатки Андерсона.

– Я знаю, я знаю!

О’Хара села на постели, сжавшись в комок, уронив подбородок на колени и обхватив их руками. Она сидела, уставившись в белую стену.

– Ну, что ты мучаешь себя? Все равно теперь уже ничего не поделаешь.

– Бюрократы чертовы!

О’Хара пыталась отложить, свою поездку на Землю на полгода. Через полгода Андерсон должен был возвращаться на Землю. О’Хара написала прошение в высокую инстанцию, и вот спустя восемь недель ей пришел ответ: «В просьбе отказать».

– Ты не имеешь права упускать этот шанс. Другого такого, вероятно, не представится.

– Но мой рейтинг…

– Твой сегодняшний рейтинг покажет только одно: то, что у тебя были отличные возможности, чтобы преуспеть в жизни, но ты их не использовала, променяв карьеру на любовь. Выпьешь?

– Нет.

Дэниел приподнялся на локте, плеснул в бокал немного вина.

– Не возражаешь? – В руке он держал сигарету.

Здесь, на орбите, он позволял себе выкуривать по одной сигарете в неделю.

– Кури! – Едкий запах табака мгновенно распространился по комнатке. Для О’Хара курение было чистой экзотикой. Ей захотелось чихнуть. – Наверное, на Земле дымят все кому не лень.

– Не везде. Есть места, где курение запрещено. Например, в Александрийском Доминионе. – Дэн поставил бокал с вином на столик и придвинулся к Марианне. – Хочешь попробовать затянуться?

– Нет. Боюсь, понравится.

Нигде в Мирах не выращивали табак.

О’Хара скользнула под простыню, натянула её себе на грудь, уголком простыни промакнула слезы на глазах.

– Пожалуй, не пойду тебя провожать.

– Вот и славно, – сказала Марианна. – Я рада. – Наступила гнетущая тишина. – Впрочем извини. Ничему я не рада. Это не честно.

– Все у нас с тобой честно, – сказал Дэниел. О’Хара убрала руку под простыню, коснулась ладонью мужского бедра.

– Все на свете – обман. Первый закон Вселенной.

– Философия, – проворчал Дэниел и пустил колечко дыма в потолок.

– Господи, – простонала О’Хара, – ну когда ты уже оторвешься от своей поганой соски?

Глава 12

Вниз, на Землю

Богатый турист может добраться из Ново-Йорка до Земли почти за сутки. Марианне предстояло преодолеть тот же путь за две недели.

Все расставание с Дэниелом Андерсоном прошло очень нервно, болезненно и совсем не по тому сценарию, что ими задумывался. Впрочем, так всегда – мы предполагаем, а Господь располагает.

Джон Ожелби одарил Марианну поцелуем заботливого дядюшки накануне вечером и на космодром не поехал, сославшись на крайнюю занятость, что, конечно же, было неправдой.

На борт суденышка, в просторечье называемого «корытом», О’Хара садилась совершенно подавленная, рассеянная и слегка одуревшая от вина. Зато Марианну нисколько не беспокоило то обстоятельство, что ей придется долгих две недели болтаться в невесомости.

В принципе это «корыто» было уникальной штукой, своего рода вершиной инженерной мысли – его «предки» первыми стали курсировать между высокой орбитой и планетой, перевозя на планету огромные партии товаров. Суденышки двигались по спирали и страшно медленно – транспортировка занимала месяцы.

Вес нескольких дюжин пассажиров, вкупе со всем их багажом, составлял не более двух процентов от веса груза, который теперь нес с орбиты гигантский космический лайнер. Это был коммерческий груз, в основном – промышленные материалы, непроизводимые на Земле: легкая и сверхпрочная, в брусках и балках, пеносталь из Ново-Йорка, матричные волокна с Фон Брауна, тонны изумительно чистого бериллия с Девона, редчайшие сплавы с Бишмалла Мишаллах и Мира Мазетлова. Рейсы совершались раз в неделю. Стоимость груза, который брал на борт гигантский лайнер, равнялась, в денежном выражении, валовому доходу небольшого государства. Именно промышленные материалы, а не люди, представляли истинную ценность для владельцев транскомпании и экипажа лайнера. Верхний отсек, где размещали пассажиров, и пища, которой их кормили на корабле, служили тому наглядным подтверждением.

В полете О’Хара старалась как можно больше времени уделять физическим упражнениям. Три стационарных тренажера типа «велосипед» – новинка среди аппаратов такого рода – позволяли человеку поддерживать необходимую нагрузку и в том случае, когда человек прекращал работать ногами и переключался на «ручную тягу». Понимая, что ей целый год придется ходить по Земле при нормальном для планеты уровне гравитации, О’Хара усиленно тренировала мышцы ног. Следует отметить и то, что «велосипед» являлся единственным местом в – пассажирском отсеке, где путешественник, привязанный к аппарату ремнями, мог сидеть – ведь эта поза совершенно неестественна для человека, находящегося в условиях невесомости. О’Хара трудилась в поте лица, и этот пот, собранный по каплям, потом, возвращался к ней в виде относительно чистой, литр в день, воды. Вода шла на умывание.

На сон О’Хара не жаловалась. Как и другие, она спала стоя, пристегнутая к стене. Она часами читала книги и журналы и проводила у телевизора так много времени, как, пожалуй, никогда раньше. О’Хара вполне контролировала свое состояние. Она прекрасно сознавала, что ей предстоит целый год общаться с чужеземцами, живущими, как правило, по принципу «сам себе голова», вне кланов, общаться с червями, землянами. Там она должна позабыть эти слова. И, кроме того, не бросаться с кулаками на каждого, от кого доведется услышать обиходные на планете словечки: звездун, звездунья. Как будто для землян не существует разницы между девонитами и йоркцами.

Один день сменял другой, а Земля, казалось, была все так же далека от корабля, как и прежде: тот же самый пейзаж Марианна наблюдала на протяжении всей своей жизни – Ново-Йорк ходил по кругу над северной Бразилией. Но вот там, внизу, появился краешек Африки и краешек Европы и потихоньку стала таять Америка. Потом в иллюминаторе О’Хара увидела желтые цвета Азии, громадой нависшей над Индийским океаном. В какой-то из дней целые сутки за бортом стояла сплошная вода – Тихий океан, обрамленный узенькими полосками Австралии и Аляски. Шар начал надвигаться, расти, и с каждым часом становилось все заметнее все очевиднее: он вращается!

Пузатый тягач, работающий на ядерном топливе, ждал их на границе зоны Ван Аллена. Лодки-корыта, пашущие на ионах, пробиться сквозь эту зону были не в силах. Лайнер начинал разгрузку. Потом он должен был принять на борт товары с Земли – кислород, пищевые продукты, кислоты и немного пассажиров эконом-класса, включая танцевальную труппу, проклинающую своего менеджера-скупердяя.

О’Хара и её спутники впервые отчетливо ощутили увеличение силы тяжести, мягкие толчки. Лайнер опустился на низкую околоземную орбиту. Возникло совершенно новое чувство пространства: далеко-далеко внизу медленно – один виток за девяносто минут – поворачивался глобус. Пассажиры пересели в маленький шаттл; груз был перемещен в прибывшие за ним огромные аппараты-баржи. Одна за другой баржи отчаливали от лайнера и, ведомые роботом-буксиром, уходили в горячие слои атмосферы, где товар уже поджидали заказчики и покупатели.

Несмотря на то, что О’Хара приняла успокаивающие таблетки, она не могла унять возбуждение, не могла избавиться от какого-то мрачноватого предчувствия. В космосе транспортировка всегда осуществлялась плавно, изящно, если тут допустимо это слово, и очень медленно – зевать хотелось. Здесь дело обстояло иначе. О’Хара знала, что шаттлы – резки, стремительны, хотя и безопасны: на её памяти только два шаттла потерпели крушение.

Марианна пристегнула ремни и стала ждать. Странно, но перед глазами не оказалось циферблата с отсчетом времени в обратном порядке. Марианна чувствовала, как стремительно возрастает – будто океанская волна – сила земного притяжения. Из окна она видела, как отпрянули от борта лайнера баржи. Вскоре они исчезли из поля зрения. Окунувшись в атмосферу, шаттл стал тормозить. И вновь О’Хара оказалась в невесомости, и вновь ей показалось, что корабль не движется. В черном иллюминаторе зажглись яркие звезды.

Медленно-медленно текли минуты, и ничего не происходило. Затем в окне закрутилась кромка Земли, остановилась и поплыла в обратную сторону. У Марианны чуть-чуть закружилась голова. Десяток раз она видела эту картину по телевизору и поэтому ничуть не испугалась. В ушах зазвенело, нет, то был высокий-высокий вой, ещё на два тона выше – и он был бы не слышен, – пилот прервал форсирование тяги. Плотный земной воздух приглушил этот вой.

О’Хара наверняка сравнила бы свои впечатления от полета, данного его отрезка, с катанием на серфинге, если бы, конечно, знала, что такое лететь по океанской волне на серфинге. Уже не Земля вертелась, а шаттл. Его качало из стороны в сторону, бросало вверх и вниз, он планировал, слава Богу, находясь под контролем пилота и компьютера. Небо, загоревшееся за окном, поражало своим великолепием, богатейшей гаммой – от чернильно-фиолетового цвета до лазурного. Звезды поблекли.

Шаттл летел над побережьем Флориды. Марианне казалось: ещё миг, – и она задохнется – то ли от пережитого, то ли от невиданной ранее чужой, земной красоты. Закатное солнце, стоявшее низко над горизонтом, затягивала легкая дымка, позволяя глядеть на него в упор. Высоко в небе плыли подпаленные лучами малиновые и серебряные кучевые облака. Хлопья пены, разбросанные по черной воде океана, впитывали в себя нежный розовый свет. Горизонт перестал изгибаться: впервые в жизни О’Хара увидела Землю не как космическое тело, пусть и планету из планет, но как Мир.

От береговой линии к горизонту простирался запутанный лабиринт – дома и дороги. Если вывернуть Ново-Йорк наизнанку и ухитриться как-нибудь расстелить его на ровном месте, он все равно не занял бы и одной десятой площади этого лабиринта. А ведь О’Хара не обманывалась: под кораблем лежал маленький провинциальный городишко.

Пейзаж резко изменился, когда шаттл приблизился к территории космодрома. То была удивительная местность – заболоченная низина, кустарники, заросли мангрового дерева, кружева ручьев, зеркала озер. По широкой, перечеркнутой мостами реке речные буксиры тянули тяжелые речные баржи. Где они «приземлятся»? Где дозаправятся?

Шаттл упал совсем низко, невероятно низко, и Марианне показалось, потерял скорость. О’Хара знала, что это иллюзия, но от страха у неё перехватило горло – в нем застрял крик; под нею, под ними под всеми вдруг засверкала земля, шаттл ударился об нее, подпрыгнул, и на Марианне, словно живые, застонали ремни. Потом выстрелили тормозные ракеты, и Марианну с силой бросило на крепления. Она почувствовала боль в бедре, в плече, но в этот момент шаттл уже катил по посадочной полосе, катил все мягче, все медленнее и наконец остановился. Глаза Марианны были полны слез. И она начала хохотать.

Глава 13

Три письма

Джон!

Не знаю, с чего и начать. Ты был в Кейпе, поэтому не стану описывать его тебе. Здесь я здорово продрогла – спасалась от холода в здании Космического вокзала. Я насчитала десяток мощнейших лазерных станций слежения, выдвинутых на платформах далеко-далеко в океан – так далеко, что кажется, иные из них уходят прямо за горизонт. О, горизонт! На этой чертовой планете он изгибается вопреки всем законам физики. Не удивлюсь, если все эти станции слежения – сплошная бутафория. Как только они работают?

До Нью-Йорка мы добрались на подземке, что заняло у нас около часа. Поезд останавливался в Атланте, Вашингтоне и Филадельфии.

Из-за нехватки времени я не могла подняться на поверхность и хоть краем глаза взглянуть на эти города. Надеюсь, у меня ещё будет возможность там побывать.

Мы прибыли на станцию – её почему-то называют Пенсильванская, хотя Пенсильвания находится в ста километрах отсюда, – и я сразу же позвонила в университет. За мной приехала пожилая женщина, которая некогда эмигрировала на Землю с Фон Брауна, – она эмигрировала в тот год, когда там, ты помнишь, Джон, разразилась эта ужасная катастрофа.

После Второй Революции Нью-Йорк пришел в упадок, но сейчас американцы принялись отстраивать его заново и делают это очень лихо. Фотографиям и телерепортажам верить нельзя: они не передают ни масштаб строительства, ни его красоту – оказавшись на улице, я едва не упала в обморок.

Понимаю, ты на Земле все видел и все знаешь, и поразить тебя ничем нельзя. Разве что скажу: нынешний Лондон и побольше, и постарше Нью-Йорка. Юмор оценил? Прежде тебе это иногда удавалось.

Представь, я запрокинула голову вверх, и голова у меня закружилась. Наверное, те же ощущения, что были у тебя, когда ты впервые ступил на Пафос, только с обратным знаком. Я ведь привыкла воспринимать мир, глядя прямо перед собой в окна обзора, в экран телекуба… А здесь – можно смотреть ввысь! Самой высокой штуковиной, которую мне прежде удавалось видеть, была шахта лифта на Девоне. В Нью-Йорке лифты такой высоты и выше – на каждом шагу, на любой улице. Никто не обращает на них внимания.

Из подземки мы поднялись на поверхность. Эскалатор – страшно длинный. Вывез нас на 34-ю улицу. Я остолбенела. Миссис Норрис, казалось, ожидала от меня подобной реакции: смешно, она поддержала меня за локоть. Что же касается облаков, они, как объяснял мне Дэниел, есть результат – «продукт» – работы промышленных предприятий, расположенных к югу от нас, то есть результат выброса в атмосферу всякой химической дряни. Люди пытаются удержать эту дрянь в облаках на высоте тысячи метров над поверхностью земли при помощи разного рода электронных ухищрений, но электроника у них барахлит.

Воздух здесь очень плотный и с легким запашком – странно, он совсем не противный, этот запашок. Думаю, через пару дней я перестану его замечать.

Миссис Норрис подошла к радиобую – столбу, торчащему у края тротуара, и дважды нажала на кнопку. Она вызывала такси. В Лондоне тоже вызывают такси? Какие они? Здесь это управляемая компьютером двухместная тачка. Понятно, что можно заказать и более вместительную. Принцип такой: ты залезаешь в тачку и задаешь роботу программу – адрес, – и компьютер выбирает оптимальный маршрут с учетом интенсивности дорожного движения на улицах Нью-Йорка. Так, по крайней мере, должно быть. Некоторые студенты, однако, утверждают, что аппараты запрограммированы так, чтобы взимать с клиента максимальную плату.

Я проехала на такси один раз и больше им не пользуюсь. И не собираюсь пользоваться. Разве что заблужусь… Но для чего тогда улицы с их названиями?

Мы доехали до небольшого скверика в главной части города; рядом стоит мемориал, сооруженный в память о жертвах войны, а в центре его – руины Эмпайр-Стейт-Билдинг, ржавый остов. Впечатление жуткое. Но, похоже, это самое высокое – километр – сооружение в мире.

И вот что, кстати, заинтересует тебя как специалиста в области сопротивления материалов. Строительство по новым технологиям, с использованием композитных материалов, привело к тому, что теперь люди любуются городом, глядя на кварталы небоскребов с крыш старых домов. Прежде вы смотрели на Нью-Йорк сверху вниз, с видовой площадки Эмпайр-Стейт. Здесь каждый метр земли страшно дорог. И все больше дорожает – чем прикупать, дешевле тянуть небоскребы ввысь.

Мы прибыли в университет. Моего багажа там не оказалось. По ошибке его отправили в Италию, в Рим. Миссис Норрис успокоила меня – могло быть хуже. Хорошо еще, что не загнали багаж на околоземную орбиту и не отправили его назад, в Ново-Йорк. Такое у них случается. По крайней мере что-то напутать и вывезти мои вещи на орбиту – им запросто.

Медицинская карта, слава Богу, никуда не запропастилась, и меня ещё до обеда определили в общежитие. Но пришлось подождать и поволноваться. Врачи изучали медицинскую карту целый час, и за этот час я извелась. Представь, менструация началась на неделю раньше срока!

Вещи вернули ночью, причем безо всяких сколько-нибудь внятных извинений. Черви проклятые. Все вы такие.

Вчера для нас, новеньких, была организована экскурсия по городу. Нам надавали массу «ценных» советов: как следует вести себя в городе туристам. Объяснили, в какие районы нельзя ездить ночью, в какие вообще не стоит соваться. Уровень преступности на душу населения у них вряд ли выше, чем в Ново-Йорке. Но ты прикинь – сколько тут этих душ!

Все говорят о том, что ситуация выйдет из-под контроля властей. В Лондоне тоже водятся бродяги и банды юных подростков? Здесь, прямо в многолюдной толпе, тебя могут растерзать; и сумасшедший начинает неистовствовать и убивать всех подряд, без разбора. Иногда орудуют ножами или просто чем попало, иногда палят из огнестрельного оружия. В прошлом году один маньяк отправил на тот свет на остановке подземки две сотни человек.

Когда мне рассказали историю про маньяка, я вспомнила, что уже слышала о ней (передавали в новостях), но не придала ей большого значения в то время. Тогда мы все думали: чего ещё ждать от этих кротов? На то они и кроты, чтоб в слепой ярости совершать безумные поступки. Мне кажется, я постепенно начинаю избавляться от подобных предубеждений.

Главная улица Нью-Йорка – Бродвей. Это огромный мясной рынок, и ничего больше. Всевозможный секс. Но не просто секс, а обязательно с какой-то сумасшедшинкой, будто Мир Девона кто-то взял и вывернул наизнанку. Официально проституция в Нью-Йорке запрещена. Однако полицейские считают: пусть Бродвей существует в нынешнем виде и собирает шлюх и «голубых» со всего города – на ограниченной территории их легче контролировать. Один из студентов поведал мне, что такая же картина наблюдалась здесь и в девятнадцатом веке. Правда, тогда власти и полиция закрывали глаза на бродвейских проституток, потому что так им, властям и полиции, легче было собирать незаконную дань. То был большой бизнес.

Вид полицейских устрашает. Все они – исключительно мужчины, причем мужчины огромного роста. Они выглядят даже крупнее, чем есть на самом деле, поскольку их экипировка – это настоящие доспехи, броня, а на головах – зеркальные шлемы. Вдобавок ко всему, стражи порядка ещё и вооружены до зубов.

Но как-то я перебросилась несколькими словами с двумя из них, спрашивала, как найти улицу, и они показались мне весьма приветливыми землянами.

Город переполнен древностями. Я, конечно, понимаю, что ты ходил в школу в Дублине и для тебя нью-йоркские древности в лучшем случае – заслуживающая уважения старина. Самой древней штуковиной, которую я когда-либо видела в Ново-Йорке, был спутник, установленный на постаменте в нашем парке. Но, может, я просто чересчур эмоциональна. Я брожу по городу, иду, как правило, одна и наугад, куда глаза глядят, и повсюду буквально спотыкаюсь о древние камни и нос к носу сталкиваюсь с Историей. Как-то я забрела на площадь Вашингтона – там начинались события, приведшие потом ко Второй Революции. Уолл-стрит! Тиффани и Мейси!

Я допустила серьезную ошибку, решив прокатиться на подземке одна, без сопровождения кого-либо из местных. Я никогда не умела хорошо читать карты, поэтому карта подземки была мне понятна не более, чем наскальные письмена майя. Так вот, я села в поезд на верхней станции, тогда как садиться надо было на нижней; и поезд умчал меня вместо юга на север. Кончилось тем, что я очутилась На 195-й улице, а это место с жуткой репутацией, там нам и днем не велено появляться. Я вышла из вагона, но не стала подниматься наверх. И все равно натерпелась страху. Это несмотря на то, что на платформе дежурила пара полицейских. Меня испугали великолепно одетые, под одеждой угадывались горы мышц, молодые люди, что слонялись неподалеку от меня как бы безо всякого дела и тем не менее не отрывали от меня глаз. А вокруг была беспросветная нищета и грязь. В ней копошились убогие калеки – похоже, неизлечимо больные или даже умирающие. Я знаю, что и городское, и федеральное правительства приняли социально-медицинские программы. Ни для кого тут, правда, не секрет, что больницы города переполнены и что невероятно трудно получить койку в родильном отделении, если только у тебя нет «лапы» в правительстве или в Конгрессе.

Все это было более чем странно. Я никогда не ощущала себя такой живой, никогда не чувствовала себя настолько человеком. И я уже скорблю о том, что через год мне придется оставить Землю. Я могла бы провести весь год – одна – в библиотеках и музеях Нью-Йорка и ни в чем толком не разобраться, ничего, по сути, не постигнуть. Через несколько месяцев для меня начнется отчаянная гонка «галопом по Европам» по Земному шару, семьдесят пять дней курса «Культура планеты». Затем я снова вернусь в Соединенные Штаты. Помимо того, программой предусмотрено посещение двух независимых штатов, если тамошние власти сочтут меня достаточно благонадежной и впустят на свои территории: в Неваду и Кетчикан. Невада слывет страной, которой правят индийская секта душителей и анархисты. Кетчикан представляет собой нечто среднее между расистским государством и сельскохозяйственной коммуной. И все время – учеба. Но по крайней мере работу над диссертацией можно отложить до возвращения в Нью-Йорк.

Я начала вести дневник. Так он у меня условно называется, но, по-моему, я безотчетно тяготею к какому-то другому жанру. Время летит стремительно. Я уже возненавидела свою писанину за то, что трачу на неё непозволительно много драгоценного времени. Но, с другой стороны, у меня накапливается такая масса впечатлений, что, боюсь, все их не сумею удержать в памяти.

Должна бежать. Передай мой самый сердечный привет Дэниелу, но сначала не забудь отломить от этого привета и себе кусочек, Квазимодо.

Марианна.

* * *

Дэниел, милый!

Посылаю тебе весточку, чтоб ты знал, что со мной все в норме. Обо всем напишу поподробнее после того, как приведу в порядок свои первые впечатления.

Дело выглядит так, словно на год я дала обет воздержания – и все для того, чтобы осуществить здесь – свои блестящие планы. Большинство прибывших сюда из Миров, – ученые с университетских кафедр или аспиранты, за исключением двух девонитов и такой лакомой кобылки, как я. Понятно, что нью-йоркцы для нас – существа, иной планеты. Бедные… Но как у тебя обстоят дела? Проводишь ночи с этой обдирочной машиной из «Хмельной головы»? Одумайся, Дэн. Женщины её типа неизлечимо фригидны. Кроме того, у нас в Ново-Йорке они не бойцы: резко сдают, слабеют, попадая в поля с низкой гравитацией. Не злись! Ты полагаешь, что я не заметила, как ты пялился на нее, когда она кувыркалась на сцене, изящная, точно картошка в картофелечистке?

Нью-Йорк оказался таким, каким я представляла его по твоим рассказам. Но значительно богаче. Многогранней. Просто на некоторые вещи ты не обращал внимания: они само собой разумелись. Вот, монеты… Мои карманы всегда забиты монетками и поэтому раздуты. Дэн, кусай себе локти, представляя мои нынешние формы. Как ни пополняй их запас, они улетучиваются быстрее, чем я успеваю выяснить, где производится ближайший размен. О, эти жалкие алюминиевые кружочки. В одной половине города их за деньги не считают и не принимают, а в другой, когда дают сдачу, кассирши засыпают их тебе в карман лопатами.

Но я уже влюблена в Нью-Йорк. Каждый мой день здесь – сага, эпос! Утро начинается с занятий в университете. Я просыпаюсь – и мне уже жаль тратить время на учебу. Хотя, пока сидишь на лекциях – экономишь деньги. Как ни скромно я живу, но тех ста тысяч долларов, что Высокий Совет определил мне на год, едва ли хватит мне месяца на четыре. Правда, я имею все шансы неплохо подзаработать. На Бродвее. Ты ведь знаешь – благодаря стараниям Чарли кое-каким ремеслом я владею совсем неплохо.

Надеюсь, что тебе хорошо работается в Ново-Йорке; думаю, ты отбросил свой скептицизм и признал, что твоя работа чрезвычайно важна для Миров. Меня эта идея окрыляет, и я становлюсь немножечко сепаратисткой: проживем и отдельно от Земли. А может, на меня повлиял жуткий случай в нью-йоркской подземке – случайно заехала на 195-ю улицу. Чувствую, земного опыта мне ещё набираться и набираться.

Буду счастлива видеть тебя на планете. Как скоро ты намерен прилететь? Загляни в график работ, сообщи конкретную дату. Вероятно, в это время я буду за пределами США (если ты действительно скоро здесь появишься). Но любовь не знает преград, да? Так сказал Соломон.

Над моей кроватью висит твое фото, то, что тебе самому нравилось. На нем ты паришь… а другого тебя я вижу, когда ночью закрываю глаза. Тебя, конечно, мое признание вгонит в краску, но от второго «фото», поверь, есть и практическая польза.

Люблю.

Марианна.

* * *

Чарли!

Пишу тебе, чтобы напомнить: я больше не живу в Ново-Йорке. Целый год я пробуду на Земле. Основная цель – учеба.

Мой адрес, указанный на конверте, будет действителен в течение всего года, хотя сама я, вероятно, отправлюсь в путешествие. Сейчас живу в милом старом Нью-Йорке. Этот город, признаться, – одно из самых странных мест, которое ты только можешь себе представить! У него есть что-то общее с Миром Девона времен вашего декаданса (почитай литературу, лентяй!). Отличие: Нью-Йорк почти весь состоит из зданий и дорог. А помнишь сценки, которые мы с тобой видели на Девоне? Здесь творится примерно то же, но как бы при другом освещении – небо в облаках. И такое впечатление, что через Нью-Йорк только что пронесся ураган.

Я наблюдала здесь солнце только однажды, в праздничный день – День Труда. Заводы, расположенные к югу от города, не работали, и небо не затягивали облака.

В моей памяти осталось солнце, которое стоит над твоим Миром. Самое яркое впечатление от дней, проведенных мною на Девоне. Но и над Землей солнце ещё проглянет.

Надеюсь, ты занял достойное место в клане. Уверена, люди, которые тебя окружают, – прекрасные люди. Появился ли на свет твой первый ребенок? Я бы и сама завела одного, если бы нашелся кто-нибудь… кто выносил бы его за меня.

Твой верный друг.

Глава 14

ИЗ ДНЕВНИКА

4 сентября 2084. Первый учебный день привести расписание на четверть: Пн/Ср Менеджмент (темы) Пн/Ср/Пт Американская литература (семинар) История Америки Бизнес Религия Америки Вт/Чт Американские диалекты и креольский 10.00–12.00 Линдси 7837 Индустрия Развлечений (семинар) 15.00–17.00 2099 Линдси Сб Индустрия развлечений по обстоятельствам (практика)

«Индустрия развлечений (практика)» – это меня заинтриговало. Что на деле – выясним завтра. Думаю, какое-то шоу. Или знакомство с бродвейскими шлюхами.

Учебный день. Стоит верить:

19.00–21.00 138 Расселл 09.00 4579 Линдси 11.00 447 Расселл 13.00 8006 Линдси

5 сентября. Вчера вечером я с компанией ходила во вьетнамский ресторан. Такой удивительной еды я никогда не пробовала: сквид (моллюски), ветчина и ещё что-то со специями, не имеющими аналогов. Из всего предложенного мне была знакома только уха. Ветчина мне напоминала блюдо, которым Джон угощал меня в прошлом году, но вьетнамский вариант оказался намного вкуснее. Без малейшего страха я перепробовала все, что подавали.

Они почти никогда не едят здесь козлятину и крольчатину, ни здесь, ни где-нибудь в другом районе страны. Едят в основном рыбу, свинину, курятину и говядину. Долорес Броди с Митцубиши – она проучилась здесь уже две четверти – рассказала, что как-то им подали жареную говядину, а мясо отдавало тухлятиной. Наверное, я перестану подмечать такого рода высказывания, когда сама стану попахивать тухлятиной. Завтра попробую натуральный бифштекс. Такой черный, и чтоб кусина был зажарен на решетке… И, может, повару удастся приготовить мясо получше, чем его приготовили для Долорес.

В свое дневное меню американцы включают две «мясных» еды, рыбу они за мясо не считают, – утром и в полдень. Потребляют крахмала больше, чем я привыкла. Высматриваю рис и мамалыгу.

Семинар по развлечениям не имел ничего общего ни с индустрией, ни с развлечениями. Преподаватель Марле Гвинн напустила на себя такой серьезный вид, какой обычно напускают учителя, когда пытаются возвести свой предметишко в ранг академических наук, тем самым возвышая и себя. Я написала ей грустную работу, в которой сравнивала секс на Земле с сексом в полях с пониженной гравитацией. Разве секс не развлечение? Практические занятия, наверное, будут поинтереснее – спектакли, старые кинофильмы, танцы, спортивные игры, концерты, много чего. И надо постоянно помнить: развлекая и развлекаясь, не расслабляйся! Ведь это дело серьезное?

Что касается курса «Диалекты» (креольский, ей-богу, не знаю…), представляет ли он какую-то ценность? Курс для историков? В основном для воинствующих гуманитариев и неучей.

Из всей группы на семинаре по менеджменту я единственный представитель Миров. А также единственная женщина. Пока решила не нажимать – демократия так демократия! – и не маккиавелльничать, хотя, насколько я знаю, сам дух управления диктует жесткий принцип подчинения единой власти. Но все же я взяла инициативу в свои руки и «завела» группу, раскрутив дискуссию по вопросу об управлении Мирами. Тема заинтересовала всех, включая руководителя семинара. Здесь я, однако, для того, чтоб изучать модели землян. Ошибки землян.

Не знаю, что и сказать о курсах «Бизнес» и «Религия Америки». Оба включают в себя обширные лекции. Первый день был посвящен разным формальностям: нам на уши вешали всякую собачью лапшу про успеваемость и посещаемость. Посещаемость! Что мы – дети?

Любопытен семинар «Американская литература». Его ведет немец – герр доктор Шауманн. Угасающий дедок, он сумел сохранить чувство юмора – так старые вояки до самой своей смерти держат порох сухим. Чем-то Шауманн напоминает Джона, глубиной, упрятанной в подкорку интеллигентностью, что ли. По отношению к нашей аудитории Шауманн вел себя весьма агрессивно, активно используя сократовскую методу оболванивания собеседника. Он закидывает вам самый простенький вопрос, но на закидушке – уйма крючков. Так поднимем же тост за систему образования, принятую в Ново-Йорке!

На этом семинаре я не встретила ни одного человека с орбиты. А семинар был прелюбопытнейший, и аудитория его в корне отличалась от той, группы, что слушает, скажем, «Бизнес-курс» или «Теорию управления». Один из студентов, посещающий класс Шауманна, поэт-бородач Бенни Аронс, сразу же привлек мое внимание. Я даже задумалась, не пофлиртовать ли с ним.

Дэниел хотел, чтобы я сразу, как прилечу на планету, с головой окунулась в земную, «нормальную», со всеми её перипетиями и сексом, жизнь. Но это для меня чертовски сложно. Пока предпочитаю вспоминать тело Дэна, нежели спать с кем-то другим. А сколько ещё предстоит перелопатить дел! Поэтому я и не завела интрижку с Бенни, хотя мне и доставило удовольствие то, как он смотрит на меня, полагая, что я не чувствую его взгляда. Впрочем, быть может, он глазеет на меня просто из интереса, из-за того, что я явилась из космоса, и мои роковые чары тут ни при чем.

Миссис Норрис поведала мне, что женщины Миров пользуются на Земле репутацией дам, которых легко «завоевать». Право, часть американцев, да и не только американцев, весьма странно относится к сексу. Они воспринимают секс не как любовь или игру, но как соревнование или испытание. Женщины для мужчин здесь одновременно – и партнеры, и призы. До сих пор не знаю, как поступить: принять предложенные правила игры или и далее держаться неприступной. Чтобы узнать землян получше, следовало бы, конечно, принять их правила. Но я не большой любитель компромиссов. Можно, естественно, и немножко попритворяться, сказав себе: сейчас ты – актриса. Понаблюдать за американскими женщинами со стороны, поизучать их бессознательные рефлексы.

Ну, не знаю. Лучше всего – плыть по воле волн. И если тебя хотят – уступить, даже если у мужчины весь интерес к тебе ограничивается интересом к твоей, гм, канализационной системе. Но это ещё та дорожка! К тихому омуту, который, не исключено, кишмя кишит чертями. Можно запросто нарваться – изнасилуют. А то вспомни, Марианна, что ты – владелец роскошной собственности. Вот и начни приторговывать ею. То есть своим телом.

Не разумнее ли начать с поэта? Сознавая, что движет тобой один лишь холодный расчет.

6 сентября. Сегодня позвонил Джон; Дэниел подсоединился к линии, и мы коротко, но очень непринужденно поболтали. Они ещё не получили мои письма. Парадоксально, но дешевле переслать письмо из Нью-Йорка во Флориду самолетом, чем передать текст из того же Нью-Йорка в космос по радиолучу. Вероятно, письма застряли на сортировке. Или их отправили в Рим. Чокнутая планета.

Собралась попробовать мясо. Пусть вот только закончится менструация. Меня все время подташнивает. Но это ерунда. Лучше спазмы в горле, чем вроде бы такое привычное, но такое обильное на этот раз кровотечение – никогда прежде не вытекало из меня столько крови. Я обратилась к врачу, и мне ответили, что это периодически случается с каждой женщиной, вне зависимости от того, прилетела ли она с орбиты, где пониженный уровень гравитации, или всю жизнь провела на Земле. У меня якобы менструация протекает нормально. Посоветовали мне принимать препарат железа, о чем я и без них догадалась. Я уж совсем перестала обращать внимание на тошноту, внимание сконцентрировано на ином – все силы уходят на борьбу с Землей, с её притяжением, и все болит, ноги, спина и плечи. Каждое утро просыпаюсь в синяках и шишках. Долорес, живущая по соседству со мной, сказала, что у неё период адаптации занял пару недель, а на Митцубиши уровень гравитации тот же, что и у нас – 0,8 от земного. Каждое утро заставляю себя заниматься ритмической гимнастикой, а потом ползу в душевую и стою под горячей струей так долго, сколько удается выстоять. Кубометры израсходованной тобой воды здесь никто не подсчитывает, хоть залейся ими, но сама вода – серая, нью-йоркский вариант рециркуляции. Пить её нельзя, и, кроме того, она с запахом: слегка попахивает вареной человечиной и очень сильно галоидами и мылом. Ванн ни у кого нет. Да и понятно: кто захочет купаться в супе?

Готовилась к семинару, читала Готорна и По. Эдгар – и полегче, и позанимательнее Готорна, а Готорн, как стилист он сильнее По, весь окутан религиозной мистикой – до сути добраться трудно. Легче всего я воспринимала литературу двадцатого столетия. Кстати, мы потратили на неё довольно много времени, ибо она – конек Шауманна.

Курсы «Бизнес» и «Религия» – вотчина НАО (Национальной ассоциации образования). Лекции рассчитаны на не посвященных в предмет и носят обзорный характер. В принципе задумано неплохо: за каждую тему отвечает отдельный лектор, который полностью отрабатывает её со студентами, являясь при этом одним из ведущих в мире специалистов в данной области. От специалиста требуются не только глубокие знания и наличие авторитетного имени в мире науки, но и умение доходчиво преподносить свой материал аудитории. Добиться звания профессора НАО – мечта чуть ли не каждого ученого Земли, ибо лучшего места, в смысле высокой заработной платы и страховки, на планете просто не существует. Мы также удостоились чести видеть живого проктора, предположительно живого, – если следовать теории, которую сам же проктор развивал на семинаре по религии. И у него была своя метода: последние десять минут лекции он уделял подведению итогов, обобщению материала и ответам на вопросы. Конечно, мы имели возможность получить ответы на любые вопросы, подключившись к компьютерной сети НАО в библиотеке или общежитии, но это стоило денег.

Ужасно раздражает, что, находясь в аудитории, вы можете заткнуть вещающего с экрана лектора только одним способом – швырнув в экран кирпич. Швыряя кирпич в «предположительно живого» проктора, стоящего на кафедре, вы рискуете сделать его однозначно мертвым.

Через десять минут после начала сегодняшней лекции по «Бизнесу» из класса испарилась добрая половина студентов. Характеризуя меркантилизм как экономическое учение старой Европы, профессор тараторил со страшной силой, и я подумала, что уследить за его скороговоркой человеку, не изучавшему историю Европы, необычайно тяжело.

Почитаю-ка ещё Готорна. Хочется «устроить цирк» на семинаре по литературе доктору Шауманну. Или Бенни?

7 сентября. Сегодня между парами «Диалекты» и «Развлечения» я заглянула в «Космос-клуб». Там кто-то по какому-то поводу устраивал завтрак. Разговор показался мне занятным. Решила, что останусь до конца, если только мне опять не испортят настроение. Я уже ученая и, с тех пор как один деятель, ведущий программу, прицепился к нам, новичкам, в контакт на подобных мероприятиях лишний раз стараюсь не вступать. Но вскоре я ушла из клуба – толпу интересовала в основном дармовая жратва: старая знакомая крольчатина. Противно было смотреть. Противно об этом даже говорить… Ладно, сходим на следующее мероприятие. Вечером во вторник.

Университет меня доконает. Кажется, что в основу учебного процесса здесь положен принцип «масло масляное», и пора уже награждать университет памятной медалью с этим изречением. На оборотной стороне надо отчеканить формулу «deja vu2» (в квадрате). С утра мы мусолили «Розовое письмо», после чего слушали лекцию о пуританизме. Курс, «Диалекты» обогатил нас сказочкой про Елизавету Английскую, которая якобы спаслась, выжила и сбежала в один из анклавов в Аппалачских горах. На паре «Развлечения» нас потчевали фольклорным гарниром: на экране в течение получаса умирала и никак не могла умереть старуха, терзающая гитару и бубнящая себе под нос нечто невероятно нудное, в то время как за кадром вкрадчивый женский голос фантазировал на тему: как же спаслась Елизавета. И так без конца. Я догадалась где собака зарыта. Тайный заговор! Они основали свой университет, дабы убедить меня, что я – умалишенная.

8 сентября. Неудачный день. Вчера вечером я решилась наконец отведать жареное мясо и присоединилась к группе студентов, направляющихся в супермодный ресторан «Сэм и Педро ТексМекс салун». Все было просто потрясающе – декор, мебель, костюмы обслуживающего персонала. От всего веяло киношным девятнадцатым веком, Диким Западом, каким его любили изображать режиссеры в классических ковбойских лентах в двадцатом столетии. Я долго изучала меню. Единственным блюдом, которое отвечало моим представлениям о натуральном бифштексе, оказался стейк «чили» – добротный, хорошо прожаренный ломоть мяса, залитый ароматной и острой приправой. К подобным соусам я привыкла с детства. Короче – то, что надо… Как выяснилось позже: то, да не совсем. Это я поняла в шесть часов утра.

Все утро я металась между постелью и унитазом да изредка отвечала на телефонные звонки. Врач посоветовал мне посидеть дома, не выходить на улицу до тех пор, пока дело не пойдет на поправку. Смешно, не правда ли? Еще он посоветовал мне попить водички. Я позвонила доктору Шауманну, узнала задание на понедельник – Билли Бадд и Том Сойер. Это я уже читала. Затем я связалась с библиотекой и заказала на дом, на экран телекуба, лекции по «Бизнесу» и «Религии». Я попыталась заказать на дом и две следующие лекции из этих курсов, но мне ответили, что они выдаются «только в связи с особыми обстоятельствами и по специальному разрешению». Абсурд. Они боятся, что ты можешь затребовать сразу все лекции, восемнадцать часов, и за пару дней прослушать весь курс. Не переступив порог аудитории. Но что в этом плохого? В Ново-Йорке твои знания и твои способности оцениваются по тому, как ты сдал экзамен или по результатам твоей курсовой работы. За кого они здесь нас принимают?

К полудню моя пищеварительная система справилась наконец с отравлением. Я, правда, все ещё валялась в постели. Праздновать мое выздоровление было ещё рановато, а то соседи по этажу наверняка бы обрадовались. Я немного позанималась. Потом написала письма Джону и Дэниелу. Посмотрела по телекубу половину идиотского порнофильма. Дешевый фарс.

Лишь одно приятное событие произошло за сегодняшний день – позвонил Бенни Аронс. Он сообщил, что готов принести мне конспекты пропущенных мною лекций, и предложил вместе пообедать. Я объяснила Бенни, в каком я нахожусь состоянии – в разобранном и горизонтальном, – и мы решили перенести эксперимент – наш первый поход в ресторан – на следующий день. Мы выбрали ресторан, построенный на территории зоопарка.

Я описываю разговор с Бенни так, словно он буквально навязал мне свидание, но в действительности он вел себя очень скромно, если не сказать застенчиво. Мне Бенни нравится все больше и больше.

Немного погодя я спустилась в музыкальную гостиную общежития, стала играть гаммы и неожиданно почувствовала, что здорово проголодалась. Я поспешила на улицу, во вьетнамский ресторан, попросила рис под рыбным соусом, вьетнамцы называют его «ньок мэм», и два стаканчика рисовой водки. Поужинав, я вернулась домой и засела за дневник. Теперь ложусь спать.

9 сентября. Зоопарк большой, животных – море, но порядка и ухоженности в нем, недостает. Он расположен в Бронксе, в районе с дурной репутацией. Ездить сюда желательно только днем. Естественно, меня сопровождал Бенни. Он прихватил с собой нож. Этот нож болтался у него на поясе, на ремне. Вообще-то большинство ньюйоркцев ходят в зоопарк вооруженными. Территория зоопарка – место относительно безопасное, как объяснил мне Бенни, но всякое может случиться на станции в подземке или на улице. Я, конечно, сильно усомнилась в том, что лезвие сможет отпугнуть от нас банду подростков, но все же сам факт, что у нас есть нож, немного успокаивал меня. Какая-никакая, а защита, пусть и символическая. Станция подземки в Бронксе выглядела ничуть не благообразнее платформы под 195-й улицей.

Носить оружие в Нью-Йорке противозаконно, но что есть закон? Законы принимаются постфактум. А полицейские – народ недоверчивый. Заприметив у вас в руках кинжал или пистолет, они скорее подумают, что вы – бандит, нежели примут вас за добропорядочного Человека, готового с оружием в руках отстаивать свои честь и достоинство. Бенни заявил, что никогда ни на кого не собирался нападать и никогда не пускал нож в дело, разве что занимался резьбой по дереву. Но пару лет назад один бродяга проломил Аронсу череп, и с тех пор, собираясь покинуть пределы Манхэттена, Бенни берет с собой нож. Аронс и мне предложил последовать его примеру, но для меня это уж слишком… Я лучше убегу.

В зоопарке масса самых разнообразных видов животных. Большинство из них отловлены в далеких странах, в таких экзотических биооазисах, как пустыни и джунгли. В зоопарке мне встретились звери, которых прежде я не видела даже на картинках или на фото. Например, муравьед. Или садовая летучая мышь, очень большая! Меня удивила прирученная «домашняя» зебра. Таких зебр люди используют на фермах наряду с обычными лошадьми. Я приласкала корову – огромное, неуклюжее сентиментальное животное. Встреча с ней, живой, несколько поколебала мою уверенность в том, что я когда-нибудь все-таки выучусь есть жареную говядину. Но не позволим эмоциям влиять на наш рацион! Не позволим, хотя прожить, в принципе, можно и на булочках с изюмом. Кстати, очень вкусно.

Земные козы покрупнее, чем наши. А я считала, что они должны быть мельче, поскольку притяжение на Земле очень сильно. Джон ввернул бы в мою фразу словечко «коэффициент». Земные кролики и куры – точь-в-точь как наши. Бенни удивился тому, что я знаю о них так много. Кротяры думают, что Миры – это сплошь большие города, летающие по небу. Я посоветовала Бенни поставить над собой эксперимент и в течение хотя бы десяточка лет по четвергам, ровно в полдень ставить перед собой тарелку с тушеным кроликом. И съедать свою порцию до последнего кусочка. Здорово закаляет волю!

Увидела я и настоящего крота. Бенни не понял, отчего вдруг я так расхохоталась. Я сказала, что крот напомнил мне одного моего знакомого.

Бенни совсем не похож на типичного мужчину-землянина. Он относится к женщинам вежливо, но не снисходительно. За исключением одного эпизода у клетки с резвящимися обезьянами, здесь Бенни позволил себе пошутить, но ни разу за всю нашу прогулку не коснулся темы секса. А поводов в зоопарке было предостаточно. Он не обронил ни одной двусмысленной фразы даже тогда, когда после прогулки мы заглянули в его квартирку. Официальная версия – за конспектами лекций. Конечно, это мог быть хитрый тактический ход, но что-то мне не верится. Бенни производит впечатление открытого, простого парня. Чем-то он мне напомнил Домиана, тот тоже писал стихи, да и многих других мужчин из Ново-Йорка. С Бенни я превосходно чувствую себя, мне уютно и спокойно.

Аронс живет в крошечной квартирке рядом с площадью Вашингтона. Его комнатушка даже меньше той, что я занимаю в университетском общежитии. По размеру комната Аронса – как моя в Ново-Йорке. Она заставлена стеллажами, полки которых забиты книгами и подшивками газет и журналов. У Бенни есть телефон, но нет телекуба. Кровать поднята к стене, как спальная полка в купе. Когда Аронс опустил свою кровать, в комнатенке стало совсем тесно. Мне некуда было девать колени. Оставалось – либо устроиться на кровати, либо на стуле за письменным столом. Бенни стоял и ждал, пока я принимала решение.

Мы бегло просмотрели конспекты, и я попросила Бенни показать мне что-нибудь из его стихов. Он ответил, что стихи показывать мне ещё не время, – надо ближе узнать друг друга. Когда-то он публиковал свои подборки в журналах, но затем пришел к мысли, что печататься – глупо. Вот и вся информация, которую я получила. Теперь Аронс пишет нечто другое. Что? Он вежливо уклонился от разговора. Потом он заявил, что звучащее слово на бумаге умирает. Умирает чересчур красивое слово, добавила я про себя. Бенни показал мне несколько своих рисунков. Никогда бы не подумала, что они вышли из-под пера поэта. Скорее из-под пера инженера: уличные сценки, прорисованные тщательнейшим образом, тоненькие штришки – мельчайшие детальки. Техника: жесткое перо, черная тушь и акварель, где каждое цветовое пятно живет обособленно; оно обведено, как в детских альбомчиках «Раскрась сам». Бенни признался, что рисует в основном для себя и исключительно по вдохновению. Но несколько работ он продал иностранцам.

Аронс прожил всю жизнь в Нью-Йорке. В данной квартирке обитает с шестнадцати лет. Деньги тратит в основном на книги. Многие из них – настоящие книги, в твердых обложках и отпечатанные типографским способом. Но есть у Бенни и копии, сделанные на библиотечной множительной аппаратуре. Одну из полок стеллажа занимали раритетные издания в кожаных переплетах.

Деньги Аронс зарабатывал тем, что занимался репетиторством, изредка продавал картины, приглядывал за маленькими детьми из семей, живущих в том же доме, а кроме того, преподавал в скромной Городской школе.

Я уже упоминала, что Бенни обладает врожденным чувством юмора. Помимо того, он умеет жонглировать сразу четырьмя монетками. Что ещё он умеет? Затронуть потаенную струнку в вашей душе и мягко поигрывать ею, словно веревочкой, которую ради забавы наши предки надевали себе на пальцы. Думаю, Бенни безошибочно угадывает чужую боль. Он длинный и тощий, кожа да кости, никогда не расстается со шляпой и никогда не открывает рот, улыбаясь. А улыбается он часто.

Я благодарна ему за то, что с его губ не слетают сальности, и, за то, что он не кружит вокруг меня, как павлин, распустивший хвост. Если бы он настаивал на нашей близости, я, вероятно, уступила бы ему и потом сожалела об этом. Или отказала, а потом тоже сожалела. А ещё позже и вовсе не находила бы себе места.

10 сентября. Перечитала отдельные страницы из Твена и Мелвилла и пошла в фонотеку слушать образцовый креольский и учить креольский алфавит. Господи, я ведь легко могла отказаться от этого курса, несмотря на то, что мой куратор-консультант буквально навязала мне его. На родине мне такие знания не пригодятся.

За обедом я съела гамбургер и бифштекс. Потом долго ждала, как отреагирует на мясо мой организм. Ничего не случилось. Впрочем, нет. Случилось. По-моему, мне всю ночь снились глаза той чертовой коровы.

Пока была в библиотеке, сделала нотную копию «Концерта для кларнета» Брамса. Жаль, что мое расписание составлено таким образом, что на регулярные занятия музыкой времени не остается. Но сегодня перед ужином я выкроила пару часов и поиграла. Сказывается и то, что за две недели космического полета мои губы ни разу не дотронулись до инструмента. Я посетила музыкальный магазин и купила бамбуковый инструмент – всего десять долларов! После него во рту остается горький привкус, но звук зато более мелодичный, чем тот, что я извлекаю из пластика.

11 сентября. На семинаре по менеджменту прямо передо мной сидит полицейский из федеральной службы (ФБР). Вчера он явился на занятия в «полевой» форме, в легком бронежилете и в зеркальном шлеме.

Нам он объяснил, что сразу после университетских занятий он отправится в школу ФБР, а оттуда – на ночное патрулирование, это у них практика. Он учится в полицейской школе и одновременно посещает семинар по менеджменту для того, чтобы всегда можно было, оставив службу, переключиться на другой род деятельности и, чем черт не шутит, открыть свое дело.

Прежде я почти наверняка влюбилась бы в него. А теперь – вряд ли. По натуре это очень спокойный человек, но когда он одет по форме, это сочетание – ледяное спокойствие и экипировка – создает какой-то жутко-устрашающий эффект. Раскаленный уголь под мягким слоем остывшего пепла. Кстати, вот что полицейский рассказал о зеркальном шлеме: он защищает глаза, когда в лицо стреляют из лазерного оружия. Конечно, если не стреляют в упор. Мне же кажется, шлем – это ещё и средство психологического воздействия на людей. Человек-невидимка, невозмутимый робот…

Его зовут Джефф Хокинс. Внешне он похож на Чарли Девона. Косая сажень в плечах, очень короткая стрижка – глянешь со стороны: череп словно выбрит наголо. Джефф даже крупнее Чарли; да и сложен получше. А образован – с Чарли не сравнить. Однако интуитивно я чувствую, что это один и тот же тип человека.

Меня это раздражает. Никому не известно, где он родился. Ну, ладно. Никто не имеет права лезть к нему в душу. Никто. Но я уже ощутила: у Джеффа очень мощное биополе. Мощное и активное. Оттого-то я и переполнена информацией: да, сейчас он невозмутим, но как только я, О’Хара, дрогну и от желания у меня закружится голова и помутится рассудок – простыня будет наготове, и ещё одна, чтоб укрыться, и как только Джефф почует, что я «созрела», сам сделает шаг навстречу, сам сорвет спелое яблочко.

Держи себя в руках, О’Хара! После трех недель воздержания каждый мужчина – самец. Позаботься о себе. Нет, не в этом плане, это слишком просто. Пора понять, что все люди – разные, и все мужчины на Земле – тоже разные.

Да и всегда под боком такая отдушина, как «Космос-клуб». Ради Бога, загляни в глаза какому-нибудь девониту и будь спокойна…

12 сентября. Явилась на вечер в клуб. Никакой официальщины. Все раскованны и благодушны. Мы собрались в дальнем зале ресторана «Река Лиффи». Заведение оформлено под старинный ирландский паб, и подают черную форель из бочки; Джон бы знал – у него б слюнки текли. После короткой и не очень внятной торжественной части мы разбрелись по ресторану, разбились на группы: фон-браунцы, машаллахцы, ново-йоркцы…

Нас было десять человек из Ново-Йорка. Я на Земле совсем недавно, присоединилась к компании ново-йоркцев последней – свежая информация из первых рук. Меня засыпали вопросами: какие новости, какие слухи-сплетни? Никто из нас не мог принять участие в голосовании, но все равно всем интересно, что за ситуация складывается в Мирах перед выборами. Я думаю, что Маркус будет переизбран. Слишком много кандидатов на пост Инженера-Координатора. Поэтому никто из кандидатов не наберет нужного числа голосов. Правда, Джон считает, что основная масса инженеров выступит за Гудмана, руководителя проекта «СС». Ну, получит он один-два процента голосов, и что?

Мы встречаемся в клубе вечером во вторник, именно в это время Миры передают на Землю очередную программу своих еженедельных новостей. Полчаса у экрана, на котором блистает очаровательная Джулис Хаммонд, для моих соотечественников – словно глоток родниковой воды для путника, затерявшегося в пустыне. Боже, неужели и меня когда-нибудь охватит эта жуткая ностальгия?

С одним из парней, околачивающихся в «Космос-клубе», мы учились в одной школе в Ново-Йорке и вместе играли в детском оркестре. Парень окончил школу на год раньше меня. В ресторане он стоял в противоположном конце зала. Я никак не могла припомнить его имя и поэтому так и не решилась с ним заговорить. А меня тут все окликали просто: «Новенькая!»

Неожиданно я поняла, что большинству из моих соотечественников абсолютно неведомо, что творится за дверями клуба, на улице. Наверное, это своего рода перестраховка. Там, за стенами, – неизвестность, чужая Земля и опасности на каждом шагу, а здесь, среди своих, – покой, уют, душевный комфорт. Одна ли я такая дура затесалась среди них? Я жаждала узнать о землянах как можно больше, особенно об американцах.

Отделение Миров от планеты, обретение ими независимости совершится на моем веку. Я смутно предугадываю свою судьбу, чувствую, что скоро окажусь в эпицентре событий и, то ли как член административной команды, а то и как политик, вероятно, повлияю на их ход. Не сомневаюсь в том, что процесс обретения Мирами независимости будет тяжелым.

Внезапно я вспомнила о Бенджамине Франклине, который чуть ли не костьми ложился, пытаясь предотвратить назревающую Гражданскую войну. И так продолжалось целых двадцать лет. В ту пору Франклин большую часть времени проводил в Англии, употребляя все свое красноречие на то, чтобы примирить колонии с Британией, Британию с колониями. Он был ярчайшим гением и, кроме того, обаятельнейшим мужчиной, который никогда не лез за словом в карман, – и чем кончилось? У Франклина ничего не вышло. Чего же я могу достичь? Что я должна свершить? Иногда, здесь, на Земле, я просыпаюсь – за окном раннее темное утро – и совершенно точно ощущаю (о мистика!): очень скоро я окажусь в точке пересечения исторических путей цивилизаций. И чем больше я черпаю для себя из истории, тем меньше мне хочется оказываться в этой точке.

В ресторане я слегка перепила и поэтому рискнула прогуляться по ночному Нью-Йорку пешком. От клуба до общежития – около трех километров. Правда, я пошла не одна, а в сопровождении двух женщин: Шерил Маркхэм из Ново-Йорка и Клэр Освальд с Фон Брауна. На морозце я быстро протрезвела и даже почувствовала прилив бодрости. Морозец на Земле – не просто понижение температуры воздуха. Это неповторимый, изысканный холодок. Наши конструкторы совершили ошибку, когда определяли, каким быть климату Ново-Йорка. Теперь в Ново-Йорке постоянно, и век назад, и день назад, одна и та же «погода». За образец взят в меру сухой и теплый денек в субтропическом поясе планеты. Сейчас слишком поздно что-либо исправлять. Изменение климатических условий повлечет за собой серьезное нарушение экологии парка, а следовательно – практически его гибель.

В полночь нью-йоркские улицы полны привидений. Большинство легковых машин – на приколе в гаражах и на автостоянках. Грузовой транспорт и автобусы почти не попадаются на глаза. Выключена подсветка тротуаров и мостовых. Среди полуночников – добрая половина стражей порядка. Нас заприметили продажные мальчиши и стали приставать к нам с известными предложениями. Шерил тотчас выступила со встречным предложением. Меня и Клэр её выходка здорово рассмешила. Жиголо не ожидали от женщины такой наглости и от растерянности застыли на улице с разинутыми ртами. Конечно же, Шерил пошутила, но мне показалось, что в её ночной шутке была и правда, причем изрядная доза. Среди прохожих мы не увидели ни одной женщины. Мужчины, за редким исключением, были или пьяны, или уколоты. Двое из них заставили меня изрядно понервничать, но Клэр, на мое счастье, оказалась вооружена, и ничто не могло помешать ей при желании пустить в ход оружие – в тот момент нигде поблизости не было ни тени полицейского. Шерил не носила с собой пистолет, зато держала в сумочке газовый баллончик. Его струя вызывала у нападавшего сильный приступ тошноты. Шерил объяснила, что баллончик – чрезвычайно эффективное средство защиты от насильников, если только ты не пускаешь струю против ветра. Если насильник появился с подветренной стороны, женщине потребуется некоторая хитрость и сноровка.

В холле общежития я столкнулась с Долорес. Она тоже ходила в «Космос-клуб», но вернулась оттуда домой на поезде подземки. Теперь Долорес брела к себе в комнату из душевой. Рядом с Долорес шел её любовник Джордж. Он тоже шел из душевой. Думаю, большая ошибка – выбирать себе любовника из мужчин твоего же общежития. Пусть хоть на этаже оставят в покое! С другой стороны, любовник, который всегда под рукой, – очень удобно…

13 сентября. Имела сегодня беседу с куратором-консультантом. Мы с ней договорились, что я не буду ходить на «Креольский и диалекты», а вместо них посещу семинар по истории Америки «Роль теневых политических кабинетов в истории США». Должно быть очень интересно, особенно – история различных лобби в период перед Народной Революцией. Днем я сидела в библиотеке, знакомилась с лекциями, прочитанными студентам на предыдущей неделе. Выписала список дополнительной литературы по теме.

Позволяю обществу потихоньку приручать меня к себе. Сегодня, например, обедала вместе с Бенни. Он предложил мне пойти с ним вечером в Студенческий центр, в кино на трехсерийную ленту о Древней Греции. К сожалению, сеанс по времени совпадал с занятиями по менеджменту. На семинаре я разговорилась с Лу Фейффером, и выяснилось, что мы оба увлекаемся гандболом. Мы договорились встретиться завтра в спортзале. Проведем пару таймов. Игра, как известно, идет один на один, а Лу – мужчина маленького роста; он ниже меня, и ему трудно подыскать себе партнера. Громадина Хокинс также поигрывает в гандбол. Он услышал мой разговор с Лу и попросил разрешения прийти в спортзал в качестве зрителя. Я уже чувствую спиной и затылком взгляд его голубых глазищ.

Взгляд тяжел и давит так сильно, что, вероятно, мои кудри скоро перестанут виться. Если только до этого Хокинс не сломает мне взглядом шею.

14 сентября. Руки болят так, что я с трудом удерживаю перо. Завтра превращусь в разноцветный ком синяков.

Я едва не плакала от злости. С полным основанием могу уверять кого угодно, что я умею играть в гандбол. Но не на Земле, как выяснилось! Во-первых, мяч летит совершенно не туда, куда ему положено лететь. Я была в состоянии усилить игру за счет своей реакции, подвижности и более резкого удара по отскочившему от площадки мячу, но отскок мяча просто непредсказуем. Подкрученный мяч вращается вопреки всякой логике – мне никак не удавалось вычислить траекторию его движения. Всю свою жизнь я привыкала к определенному типу отскока, а тут мне предстояло переучиваться в одночасье! Я переоценила свои возможности и, в конце концов, с позором покинула площадку.

Во-вторых, у них гандбол – это соревнование. Цель – заставить соперника совершить ошибку. У нас же смысл гандбола в том, чтобы как можно дольше удержать мяч в игре. В этом смысле у землян и тут все как-то не по-человечески.

Я объяснила Лу суть проблемы. Он проникся ко мне сочувствием и стал подавать мяч полегче. Я совсем растерялась и нахватала кучу шишек.

Хорошо хоть, что здесь отдельные раздевалки для мужчин и женщин. Не чувствовала ни малейшего желания поддерживать разговор с Хокинсом и Лу.

Они терпеливо дожидались меня у выхода из спорткомплекса. Предложили мне выпить пива в ближайшем баре, но я отказалась, сославшись на крайнюю занятость: готовлюсь, мол, к завтрашним парам. Наверное, оба они – прекрасные люди. Однако нервы у меня расшатались настолько, что вежливой, светской беседы в тот вечер явно не получилось бы. Какая уж тут беседа, когда хочется выть от обиды и боли?

15 сентября. Мать в письме сообщила, что снова беременна. Ну, на что это похоже? Моя сестренка или мой братишка, мать не написала, кем беременна, будет на двадцать один год младше меня! Слава Богу, что мы с ней уже давно живем отдельно.

Удивляюсь, как это ей удалось достать разрешение на рождение ребенка? Пришлось немало, видать, похлопотать. Но стоит ли овчинка выделки?

Сегодня днем меня навестила и провела у меня несколько часов Джоанна Кайз. Она живет на тридцать шестом этаже – чуть ниже меня – и учится на последнем курсе университета. Специальность: политика и исполнительная власть. Джоанна – личность эксцентричная, а внешне – весьма привлекательная. Энергия бьет через край. Выглядит ярко. В этой четверти у нас с ней есть один общий курс – «Бизнес». Выпускники с её специальностью – обычно знакомятся с подобными курсами куда раньше.

Ей интересно, как делается бизнес в Ново-Йорке. И не только всякие образцово-показательные моменты типа: из чего складываются доходы и как эта часть соотносится с расходной. Джоанну интересует в основном Зазеркалье – подводные течения, закулисная возня. Кто за кем стоит, кто предположительно пройдет на выборах, а кто – нет, у кого в настоящее время в руках реальные рычаги власти? Я задала Кайз несколько аналогичных вопросов, касающихся политики и бизнеса в Америке, и получила целый ряд на удивление обстоятельных и тонких по мысли ответов.

Я всегда считала, что дореволюционная система управления государством была более продумана, чем сегодняшняя. Но она позволяла концентрировать в руках у одного человека неоправданно много власти. Кайз заметила: раньше люди, по крайней мере, точно знали, что за человек стоит у штурвала. Теперь картина иная: тот, кто представляет лобби в Конгрессе, никогда в действительности не принимает серьезных решений. Истинные лидеры трудно вычисляемы и никогда не несут перед обществом ответственности за свои действия. Если марионетка попадает впросак, её тут же приносят в жертву общественному мнению и заменяют другой марионеткой.

Не сомневаюсь в том, что Джоанна права – права, по крайней мере, применительно к сегодняшнему дню. Сомневаюсь в том, что этим исчерпывается вся правда. Если какие-либо партии или блоки постоянно действуют вразрез с интересами народа, много ли голосов соберут они на выборах? На мой вопрос Кайз ответила, что воздушные замки создаются циниками: результаты выборов отражают только одно – сколько денег потратили те или иные лоббисты на рекламную кампанию.

Что ж, это только подтверждает общепринятое у нас мнение – мол-де, кроты готовы круглые сутки сидеть у экранов домашних телекубов. Но если с этим согласиться, то кто же те люди, что наводняют улицы городов Земли? Как они представляют себе развитие сложнейшего, и в социальном, и в техническом отношении, общества и кого поддерживают в качестве избирателей? У каждого из них ветер в голове, что ли? Чушь.

Взгляд Кайз на политику показался мне несколько прямолинейным. Идеальной власти не существует; в идее любой системы заложена определенная доля осознанной лжи. Благо уже то, что и в Америке, и в Ново-Йорке создана избирательная система, действительно соответствующая духу времени. А вы посмотрите на Англию или на Советский Союз… У нас, по крайней мере, воля народа хоть время от времени оказывает реальное влияние на действия руководителей государств. И, в принципе, ситуация может в корне измениться в любой момент.

В чем-то я не согласна с Джоанной; но сама она мне очень нравится. Женщина огонь, она не боится ставить перед собой труднейшие вопросы и пытается честно ответить на них. А ведь так много моих сверстников стараются пробиться наверх и в бизнесе, и в политике, просто-напросто приспосабливаясь к обстоятельствам и, как говорится, протирая штаны на студенческих скамьях и в чиновничьих креслах!

Джоанне хотелось вытащить меня из общежития на улицу и отвезти выпить в Ист-Ривер, но я и тут отказалась. Я намеревалась готовиться к семинару по Крейну. Мне предстояло прочитать кое-какую критику по творчеству Крейна. Мне не хотелось оплошать в глазах Шауманна. Иначе я бы на долгое время сделалась настоящей трезвенницей, вновь завоевывая у Шауманна потерянный авторитет. Я пообещала Джоанне, что мы съездим в Ист-Ривер на следующей неделе. Кайз сказала мне, что там собираются прелюбопытнейшие личности и многие из них весьма здраво рассуждают о политике.

И вот мне пришло в голову, что я не столько живу среди всех этих людей, сколько изучаю их. Вот уж «энтомолог» выискался! (Пример. Кайз Джоанна, рост 150 см, вес 40 кг, кожа смуглая, волосы короткие, черные, цвет глаз – угольно-черный, нос с горбинкой, телосложение подростка, в одежде отсутствует стиль; склонна высказывать радикальные взгляды, но с известной долей цинизма; остроумна, эрудированна. Вероятно, поддерживает со мной контакт вовсе не потому, что интересуется политикой Ново-Йорка. По-моему, её больше занимает вопрос: чью сторону приму я здесь, на Земле?) Замечают ли окружающие мое увлечение «энтомологией»?

16 сентября. Провела в библиотеке целый день. А до этого у нас была лабораторная по «Развлечениям». Нас знакомили с американским фольклором. Банджо – очень своеобразный инструмент. До сих пор я слышала банджо лишь в составе оркестра, аккомпанемент – ритм, диксиленд. Сегодня на банджо не бренчали. Музыкант перебирал струны, как на соло-гитаре, и делал это просто виртуозно. Партия была заучена им наизусть. Казалось, он грезит наяву и абсолютно не обращает внимания на свои пальцы. Второй музыкант играл на скрипке и вел себя совершенно иначе. Он рассматривал струны и гриф как бы с изумлением: неужели скрипка так прекрасно поет в моих руках?! Скрипач, большой и толстый, был обладателем широкой седой бороды. Я поразилась, как он играет своими длиннющими пальцами на маленькой скрипочке. На мой взгляд, ему требовался инструмент покрупнее, например контрабас. Толстяк смычком высекал из струн нежнейшую мелодию. К семинару по менеджменту мы готовились в читальном зале библиотеки, потому что нашим домашним заданием был анализ двух дюжин газет. Газеты мы отбирали по своему вкусу. К нам в общежитие они не поступали. Те из студентов, кто мог позволить себе раскошелиться на аренду множительной техники, быстро сделали копии и понесли их домой. Я и Хокинс такой возможностью не располагали и поэтому проторчали в читалке целый день, выписывая из статей цитаты. Я обнаружила ещё одну привлекательную черточку у Хокинса: он не богат.

17 сентября. С утра до вечера читала Крейна и литературу об его творчестве. Хороший писатель, но трудно привыкнуть к его стилевой манере, к использованию архаизмов и диалектных форм: «Чтобъ имъ однолично ни въ чемъ нужи ни которыя не было, а жили бъ и ходили просты…» Я долго соображала, прежде чем поняла – это ведь и о вольной судьбе Миров!

18 сентября. Я изрядно нервничала, идя на собеседование по Крейну, но все обошлось. Шауманн дает студенту задание изучить творчество того или иного автора, и «перескочить» через данный зачет нельзя. Не явился – приходи через месяц. В течение получаса Шауманн экзаменует студента по биографии и книгам писателя, затем вы берете себе новую тему. Оценки не ставятся. Шауманн уверяет, что придерживается этой системы исключительно из-за своей лени. На самом же деле таким образом он обеспечивал себе полную преподавательскую часовую нагрузку и убивал при том сразу двух зайцев: вопросы, которые он готовил своей жертве, «не повисали в воздухе», а студент усваивал программу в срок.

Сразу после пары «Религии Америки» я отправилась в Ист-Ривер на встречу с Кайз. Ист-Ривер – маленький городок, построенный на речке с одноименным названием около двадцати лет назад группой земледельцев. Вскоре они обанкротились. Суд до сих пор не разобрался с мешками документов, в которых оказалось много путаницы. Городок стал на время ничейным, бесхозным. Здесь нет больших зданий, которые можно было бы заселить или сдать под производственные площади. Однако вдоль речки стоят блочные коробки, совершенно пустые. Над водой высится недостроенная конструкция моста. Пространство между опорами и балками затянуто, в целях безопасности, металлической сеткой. Забравшись на мост, вы видите буксиры, баржи и катера, идущие вверх и вниз по реке прямо у вас под ногами.

Мы встретились с Кайз в заведении с философским названием «Месть Виноградной Косточки». Кайз сидела в углу просторного помещения, которое в свое время, очевидно, предназначалось под товарный склад и занимало примерно одну двенадцатую территории торгового комплекса.

Меня здесь поразила акустика – нечто невероятное! Место, на мой взгляд, никак не годилось для политических сходок, для сборищ революционеров и тайных заговоров. Слова звучали звонко, как на сцене; обыкновенный шепот становился эффектным театральным шепотом. Электричества не было, и свет из окон, из-за их отсутствия, тоже не падал. На каждом столике стояло по свече, народ тем и довольствовался. Разномастная, на свалках собранная, что ли, мебель была беспорядочно расставлена на холодном полу. Я бы не удивилась, различив на стене портреты Ковальского и Ленина.

Кайз заприметила меня, несмотря на то, что я блуждала по залу почти впотьмах. Я пробиралась меж столов в основном на ощупь. Но вскоре и мои глаза привыкли к слабому свету. Кайз провела меня к заменяющей стол старой деревянной двери, к которой хозяева приколотили ножки. Кайз представила меня трем своим друзьям.

Один из них выглядел как заправский революционер. Его звали Уилл. Фамилии, как и принадлежность к клану, тут не сообщались. Маленькое обезьянье лицо Уилла обрамляли курчавые баки, борода и растрепанная шевелюра. Легкий, мосластый, подвижный, он носил рабочую спецовку. Хотя на мой вопрос: «Чем Уилл занимается?» – он ответил, что сидит и размышляет. Двое других моих новых знакомых представились студентами. Они обращались друг с другом с неподдельной нежностью. Это были, вне всякого сомнения, настоящие влюбленные. Изящная, бледная, как будто она из Ново-Йорка, блондинка Лилиан Стерн прекрасно смотрелась в паре с высоким негром Мухаммедом Твелвом. Негр был приятно удивлен, когда узнал, что мне известно, как знаменита в Африке фамилия Твелв. Мы выяснили, что великий Твелв, доводился прапрадеду Мухаммеда родным братом. То было кровавое время.

В «Виноградной Косточке» мне предстояло выдержать своеобразное собеседование. Я уже знала, что ранее подобный экзамен устраивался и для Кайз. Процедура оказалась не из приятных. Вопросы задавал в основном Уилл. По отношению ко мне он держался очень высокомерно. В его голосе звучали злые, враждебные нотки, хотя сами вопросы облекались в весьма корректную форму. Когда Уилл открывал рот, остальные замолкали и ловили каждое слово лидера. Да, Уилл привык тут лидировать, это бросалось в глаза.

Боюсь, я слегка переиграла, уходя от прямых ответов. Не то чтобы я намеренно искажала факты и откровенно пудрила Уиллу мозги, – я просто выдавала ему то, что он ожидал от меня услышать. Пожалуй, я не удержалась от искушения немного побесить его.

Уилл: – Предположим, оба Координатора – люди бесчестные.

Я: – На то они и политики.

Уилл: – Хорошо. Что мешает им попирать законы и злоупотреблять властью, получая мзду за многомиллионные операции по импорту и экспорту?

Я: – Через их руки постоянно проходят десятки миллионов долларов.

Уилл: – Но, в конце концов, они обязаны отчитываться перед своими налогоплательщиками, парламентом. Кроме того, здесь на Земле существует таможенная служба.

Я: – В Торговой палате их слово решающее.

Уилл: – Ваш прогноз. Во сколько будет оценена привилегия получить доступ к шлангу с кислородом?

Я: – Вы, наверное, имеете в виду водород? Кислород мы сами производим. За водород придется раскошелиться, это точно.

И так далее. Конечно же, о многом я умолчала. О том, например, что никто не рассчитывается за водород деньгами. Это наш чистый бартер с Америкой: ваш водород – наша сталь. Что же касается Координатора и его возможностей наварить себе миллионы… Что он станет с ними делать? Пересчитывать под подушкой? Чтобы потратить хоть часть крупной суммы, Координатору придется лететь на Землю или на Девон. Но разве не будет там отслежен буквально каждый шаг столь высокопоставленного лица? Обязательно будет. Гарантия тому – Тайный Совет, в который, по Положению, входят экс-Координаторы. Они тотчас лишат Координатора-взяточника права голоса в Тайном Совете.

Безусловно, идея быстрого обогащения незаконным путем вводит в соблазн многих политиков Земли. Что в принципе понятно. Кого-то из наших, наверное, тоже бы попутал черт, когда бы в Мирах население исчислялось сотнями миллионов людей…

Стоит обратить внимание и на такой факт: отчего в Мирах так мало диссидентов? Где политическая оппозиция? Ее практически нет. Нет потому, что у вас всегда есть выбор – если вам не нравится политическая система и государственное устройство Мира, в котором вы живете, вы легко переселитесь на другую орбитальную станцию. Неожиданно до меня дошло, что политический спектр Миров чрезвычайно широк. Систем и партий в них больше, чем по всей Земле было за последнюю сотню лет!

А по поводу «Виноградной Косточки» должна заметить – это одно из самых тихих мест, которые я видела в Нью-Йорке. И цены здесь очень низкие. Так дело обстоит, вероятно, потому, что ресторан находится на безлюдной и далекой окраине Нью-Йорка, практически за городом. Представьте, большой бокал вполне сносного вина стоит всего три доллара! Надо приехать сюда вместе с Бенни.

19 сентября. Увлеклась курсом «Новая политика». Я ещё в своем университете узнала, что на Земле солидные, с многовековой историей лобби фактически были основаны бандитами и пиратами. Теперь мне представилась редкая возможность в деталях проследить эволюцию лобби: шантаж и взятки – основные инструменты теневиков. Американская история замешана на грязных деньгах!

Сегодня в «Космос-клубе» посмотрела программу «Новости Миров». Программу вела Джулис Хаммонд. Я измерила свой пульс: ни одного лишнего удара. Никакой ностальгии. А вечер, в связи с предстоящими выборами, перенесен на следующую неделю, на среду.

Клэр Освальд посчитала своим долгом предупредить меня, что я связалась с опасными людьми, с грязной компанией. Клэр живет с Кайз на одном этаже. Соседки-студентки стараются держаться от Кайз подальше. Долорес добавила к этому, что «Виноградная Косточка» скорее всего находится под негласным надзором полиции или спецслужб. Мораль – об этом в первую очередь надо помнить именно мне, потому что я иностранка.

Может, взять с собой в «Виноградную Косточку» не Бенни, а Хокинса? И поглядеть, не кивнет ли там ненароком Хокинс кому-нибудь из своих?

20 сентября. «Мир тесен!» – восклицают земляне, имея в виду свои необъятные просторы. Правда, однако, заключается в том, что одним из завсегдатаев «Косточки» является Бенни Аронс. Бенни знаком с Уиллом. Уилл Аронсу не симпатичен, это я поняла. Кстати, Бенни пригласил меня съездить в «Виноградную Косточку», а не я его. Похоже, Аронс решил, что я уже вполне созрела для подобных вылазок.

Я буквально высмеяла Аронса: разве будет настоящий поэт пачкать руки в политике? Или Аронс – не настоящий поэт? Аронс ответил, что сейчас он – непризнанный человечеством правовед. Что он этим хотел сказать, мне, вероятно, ещё предстоит узнать.

В общежитии мы наскоро перекусили бутербродами из автоматов и отправились в Ист-Ривер. Вечером владельцы ресторана явно не могли пожаловаться на нехватку посетителей. Уилл в тот вечер отсутствовал, чему я была весьма рада, а Лилиан и Мухаммед оказались тут как тут – мы сели за один столик, и я проболтала с ними часа два.

Это красивая пара. Красивая не только потому, что они прекрасно смотрятся вместе. Они знакомы друг с другом всего семь месяцев, но их отношения столь глубоки и серьезны, словно Лилиан и Мухаммед прожили вместе долгую, трудную и счастливую жизнь.

Они поведали мне, что собираются эмигрировать на Циолковский. Я попыталась их отговорить: Циолковский – безрадостный Мир. Жить там – сущее наказание, на мой взгляд. Люди стараются построить там свой собственный рай на отдельно взятой, отгороженной от всех остальных Миров «железным занавесом» орбитальной станции. Своего рода пионеры, первопроходцы. Быть может, в чем-то я ошибаюсь, предвзято оценивая энтузиазм строителей Мира Циолковского, и просто во мне не силен этот пионерский запал?

Я объяснила влюбленным, что граждане Мира Циолковского, к несчастью, не очень гостеприимны. И вряд ли оплатят перелет Лилиан и Мухаммеда на орбиту, разве что сочтут, что специальности, которыми владеют молодые люди, в большом дефиците на станции. Увы, это не так. Мухаммед – философ, специальность – этика. Лилиан – инженер-электронщик, профессия, распространенная и на Земле, и в Мирах. К тому же Стерн – еврейка. Не верующая, не иудейка, не талмудистка… Но какая-то пометка в личном деле непременно будет. Им нужны не просто законопослушные граждане, но верноподданные – на сто процентов.

Я пожалела молодых и не стала упоминать об Общем Иммиграционном Пакте, Сначала Стерн и Твелву предстоит добраться до Ново-Йорка или какого-то иного Мира и доказать, что они прибыли на орбиту с добрыми и честными намерениями. Только потом на Циолковском подумают: а не принять ли нам этих двоих в свою коммуну? Но и решив их принять, сделают это не с распростертыми объятиями. Каждый из Миров нуждается прежде всего в дешевой рабочей силе, готовой убирать дерьмо, – именно этим и суждено будет заниматься Лилиан и Мухаммеду до конца своих дней.

Я не смогла отговорить людей от полета на Циолковский. Но все же посеяла в их душах по зернышку сомнения. А так… Я была бы рада видеть их на орбите. Но только не на Циолковском – задохнувшихся под серым ватным одеялом старой Революции.

У меня появилось ощущение, что в «Виноградной Косточке» происходит и нечто такое, что мне пока не открылось. Не исключено, конечно, что мне просто передалось беспокойство Долорес, и я потихоньку становлюсь шизофреничкой. И все-таки какая-то тайна витает над этими свечами и над головами Лилиан, Мухаммеда и Бенни – это заметно по тому, как они переглядываются между собой. Бенни сегодня необычайно серьезен. А впрочем, все мои сегодняшние выводы – на уровне ощущений. Никаких факторов.

В рассказе «Украденное письмо» Эдгар По утверждает: если хочешь спрятать какую-либо вещь, положи её на самое видное место. Исходя из этой логики – не является ли «Виноградная Косточка» тихим гнездышком, полным революционеров?

Мы покинули ресторан в третьем часу ночи. Бенни, вооруженный своим знаменитым ножом, провожал меня до самого дома. Мы поднялись ко мне в комнату, и я угостила Аронса чашкой чая. За чаем мы толковали с Бенни о Джеймсе и Фицджеральде. Бенни вновь стал самим собой – раскованный, оживленный, он блистал остроумием. Я ожидала «увертюры» к секс-балету, все-таки глубокая ночь, мы одни, и я сама заманила Аронса наверх, но «увертюры» не последовало. Аронс – гомосексуалист? Или он дал обет воздержания? А может, кто-то затмил меня в его глазах, и не я самое восхитительное создание в мире? Скромно имею в виду всю Вселенную. Тянет перечитать последнее письмо Дэниела. Перечитать в одиночку.

21 сентября. Забыла упомянуть об одном вчерашнем событии. Еще до встречи с Бенни я виделась на семинаре с Хокинсом и Лу. Они посоветовали мне попробовать себя в каком-нибудь новом для меня виде спорта. Принцип: если не вычисляется траектория полета мяча, то совсем не надо мяча. Они сказали, что, если мне и удастся перестроить весь свой рефлексо-двигательный аппарат на земной лад и выучиться играть в гандбол или волейбол на Земле, это сослужит мне плохую службу в Ново-Йорке. Там, на спортплощадках, придется начинать все сначала.

Хокинс предложил мне заняться фехтованием. Он очень удивился, узнав, что я никогда не держала в руках никакого оружия и даже не ведаю, с какой стороны за него браться. Кажется, я хохотала чуть ли не до коликов в животе. В спортцентре есть секция фехтования. Группа новичков занимается утром по четвергам. Так что сегодня я начну.

Они практикуют два вида фехтования, или две «школы»: спортивное фехтование и самооборона. Полагаю, Хокинс был уверен, что я выберу «самооборону». Тихое мирное времяпрепровождение. Смешной человек! Уж если я несусь куда-нибудь, то непременно – сломя голову!

Поначалу ты выглядишь на дорожке страшно неуклюжей. Позы и шаги кажутся тебе надуманными, искусственными. Но мало-помалу ты втягиваешься. Я никогда прежде не занималась требующим физических усилий видом спорта, в котором должна была бы одолевать, переигрывать партнера-соперника. Шахматы в этом плане – ясно, не в счет. А тут, на дорожке, только-только оперившиеся новички уже старались держаться с грацией балетных танцоров. Физическая нагрузка притом достаточно велика, это мне подходит. Я сразу ощутила, как отяжелели икры ног.

На семинаре «Развлечения» сегодня мы вновь знакомились с музыкой двадцатого века. В течение двух часов слушали джаз, рок, блюзы. О диксиленде, правда, никто и не заикнулся.

26 сентября. Не бралась за дневник несколько дней. Их я провела в больнице. Трудно даже писать об этом.

В четверг вечером прямо у входа в общежитие на меня напал какой-то жлоб. Я как раз возвращалась домой после ужина. Дело происходило в двух шагах от подъезда. Он накинулся на меня сзади, зажал мне рот ладонью, приставил к горлу нож и приказал бросить сумку на землю. Я бросила, и детина ногой отшвырнул её в сторону.

Он перерезал пояс на моих брюках, спустил их, затем стал рвать нижнее белье. И в этот момент я стукнула его что было сил. Он убрал ладонь с моего рта, и я закричала. Я даже не почувствовала, как он вонзил мне в ягодицу нож. Потом он швырнул меня на землю – я продолжала кричать Он дважды ударил меня головой о тротуар, лицом, лбом, схватил за волосы и дернул их на себя. Я все ещё визжала, когда он пытался перерезать мне горло. Но тут двери подъезда распахнулись, и шестеро или семеро парней выскочили из общежития на лестницу. Когда они оторвали от меня этого кретина, я, по-моему, уже совсем не воспринимала боль. Но помню, как парни молотили моего обидчика ногами. Надо мной склонилась женщина. Она приподняла мою голову, положила её себе на колено, и я смутно, словно сквозь сон, услышала вой сирены.

Последующие два дня я провела как в тумане, накачанная обезболивающими лекарствами и транквилизаторами. Диагноз: перелом носа, легкое сотрясение мозга, три выбитых зуба, вывих плечевого сустава, неглубокая ножевая рана под подбородком, глубокая колотая рана в левой ягодице. И вся я – в царапинах и в синяках.

Нападавший и впрямь намеревался убить меня. Полагаю, он сначала хотел убить меня и лишь потом, ещё тепленькую, изнасиловать. Боже, что за зверь! Опомниться не могу. Как только подумаю о нем – сердце переполняется гневом. И страхом. Мне сообщили, что сейчас он практически уже не жилец на этом свете. Спасители мои постарались. Надеюсь, он умрет. Страстно желаю ему смерти. И очень хочу домой.

27 сентября. Чувствую себя лучше. Медики обработали все раны, в первый же день вставили мне новые зубы, но выписывать меня из больницы не спешат – обследуют и проводят курс терапии. Курс помогает. Иначе я по-прежнему плакала бы, не переставая. Иногда я плакала по нескольку часов подряд. Похоже, полностью теряла самообладание.

Не знаю, правда, чем и как меня отхаживали, потому что курс лечения проводился в основном тогда, когда я находилась в состоянии гипнотического сна. Каждое утро ко мне в палату заходит врач, осматривает меня. Сегодня в разговоре со мной он заметил, что моя речь весьма путана, но это всего лишь побочный эффект воздействия лекарств. Речь скоро восстановится. Ну, да я и сама понимаю что к чему. Приму лекарства – и горожу всякую чушь.

На днях появлялся Бенни. Он принес кое-какие мои книги, Я отослала Бенни прочь и сделала это в весьма грубой форме. Не хочу, чтоб он видел, как я плачу: слезы сами текут из глаз, помимо воли. И вообще я не желаю видеть никого из мужчин. Насмотрелась, с меня достаточно. Сегодня много посетителей. Забегала Кайз. Мы с ней слегка помыли косточки противоположному полу и посочувствовали им: что с них возьмешь? Неполноценные особи. Когда пришел Бенни, мы тут же сменили тему разговора – после посещения «Виноградной Косточки» меня не удивляет, что Бенни и Кайз знакомы, – немного поиграли в карты, и гости мои отправились на занятия. Затем нагрянули Лу и Хокинс. Они, как было мне сказано, завернули в больницу по дороге в университет. Лу оставил мне кассету с записью лекций, прочитанных студентам в понедельник, и пообещал вечером принести новые. Хокинс сообщил, что ему удалось связаться с одним из своих приятелей из департамента полиции Нью-Йорка, и тот выдал Хокинсу следующую информацию: на счету человека, напавшего на меня, похоже, как минимум пять за последние два года жертв – убитых и изнасилованных. Сейчас психиатры определяют, вменяем ли убийца.

А после обеда мне нанес визит доктор Шауманн – это Бенни объяснил ему, почему я пропускаю занятия. Профессор помог мне, пожалуй, даже больше, чем мой терапевт. Старик был сама доброжелательность, он окружил меня почти отеческой заботой, шутил, подбадривал, но это не помешало ему высказать одну очень жесткую, рационально-философскую мысль. Ты выжила, и слава Богу, сказал он мне. Но отныне ты должна понять, что и впредь во власти любого умника или идиота будет – оставить тебя в живых или нет, искалечить тебя на всю жизнь или нет. И впредь… до тех пор, пока ты не научишься давать врагу самый яростный отпор. Это было для меня как удар молнии, как озарение. Выросшей в Ново-Йорке, мне, наверное, никогда бы не пришла в голову подобная мысль. И ещё он добавил: ты не отвечаешь за то, что происходит вокруг, но ты отвечаешь за себя, за то, что произойдет с тобой как с личностью, если ты поддашься страху и побоишься лишний раз ступить за порог дома, в котором живешь. Никакие ухищрения, логика, поддержка друзей не заменят тебе чувство ответственности – ты отвечаешь за себя, за свою судьбу. Старик даже поцеловал меня на прощание. Его усы попахивали трубочным табаком.

Врачи выписали меня из больницы перед самыми выборами. Маркус вновь был избран на должность Полицейского-Координатора. Затем он выступил с программой: что намерен сделать в ближайшие пять лет. Неплохо устроился! Пятнадцать лет в таком теплом кресле – это совсем немало! Наверное, Маркус и умереть собирается в том же кабинете.

Новым Инженером-Координатором стала женщина по фамилии Берриган, прежде она работала в инженерной службе парка. Не могу припомнить её имя. Я не очень-то интересовалась кандидатами на посты Координаторов перед отлетом на планету. В то время меня куда больше занимали земные дела. А наш парламент в Тайном Совете будет представлять Теодора Кэмпбелл. Она, между прочим, лет десять назад преподавала у нас в школе алгебру. До сих пор меня бросает в дрожь при воспоминании о тех уроках. Вчера я написала, что дико хочу домой. Пожалуй, после прихода Шауманна я уже не так сильно рвусь домой. Но, Боже, как же я не хочу, чтобы Земля уничтожила меня!

28 сентября. Вернулась в общежитие. Все вокруг стараются проявить по отношению ко мне максимум внимания. Словно я снова попала в руки врачей и медсестер.

Насильник мертв. Вынесен приговор суда. Полиция определила адрес убийцы и произвела в квартире обыск. Там были найдены пять банок с кусками высохшего мяса, срезанного с людей. Специалисты установили, что это мясо и кожа принадлежали жертвам Джека-насильника. Так окрестил убийцу журналист одного из окололитературных изданий. Полоса вышла с броским заголовком: «Эксперты смогли идентифицировать найденные куски с останками трупов». Итак, пресловутый Джек был признан виновным в совершении преступлений на сексуальной почве. Суд признал его виновным в нападении на меня, с целью изнасилования и убийства, и прокурор обратился к судье с требованием понизить статус медицинского обеспечения убийцы до класса «С». В результате штепсельная вилка дважды вытаскивалась из розетки, то есть дважды отключалась система жизнеобеспечения Джека. И это повергло меня в замешательство. А что, после первого раза он ещё мог выкарабкаться? Если так, то хотела бы я увидеть его разгуливающим на свободе! Если бы судьи допустили меня к розетке, выдернула бы я штепсельную вилку? Наверное, да.

Государство избавляется от таких Джеков, прихлопывая их, как мух. Вероятно, сам насильник, валявшийся в реанимации, так и не узнал перед смертью, что казнен за нападение на меня.

От Дэниела и от Джона пришло по длинному обстоятельному письму. На Луне обнаружена порода, содержащая карбонатный хондрит, – вот важнейшее событие в истории Миров. А черви в своих «Теленовостях» даже не удосужились упомянуть об этом.

Глава 15

Черное золото на желтой луне

О’Хара!

Я уверен, что Дэн уже написал тебе об этом, но вряд ли подробно. Сейчас он, пожалуй, самый занятый человек у нас в отделе. И ему это явно по душе.

Ты что-нибудь слышала о кружащем над лунным полюсом спутнике «Изыскатель»? Наверное, нет. Вот уже полвека с него не поступало ни – – какой информации, заслуживающей внимания. Спутник был построен и оснащен аппаратурой, позволяющей сделать спектральный анализ поверхности Луны и создать карту минеральных ресурсов, имеющихся на ней. Ну, и ещё мы в тайне надеялись, хотя вероятность успеха тут – один шанс из тысячи, на то, что с «Изыскателя», пусть и совершенно случайно, удастся обнаружить след карбонатно-хондритового метеорита (СС), после чего мы могли бы черпать с Луны породу, из которой получали бы столь необходимые нам углерод, азот и водород.

Шансов на это, повторяю, почти не было, потому что температура сгорания метеорита, врезающегося в Луну, вполне достаточна для того, чтоб карбонатно-хондритовая глыба подверглась распаду до молекулярного уровня. А при этом все наше драгоценное вещество бесследно исчезает во Вселенной.

Ладно. Пришло время, когда конструкторы решили, что «Изыскатель» пора демонтировать. И правильно решили, поскольку вокруг Луны давно уже кружат спутники с куда более чувствительной, совершенной аппаратурой. «Изыскатель» был построен на Девоне и ему же формально принадлежал; однако он так долго не давал никаких результатов, что давно уже считался всеми, в том числе и девонитами, чем-то вроде ничейного утильсырья. Конечно, если бы с его помощью удалось обнаружить что-либо ценное, мы были бы обязаны привлечь к разработке месторождений и девонитов, заключив с ними стандартный договор об арендной плате за разработку недр.

При демонтаже спутника, выяснилось, что его аппаратура засекла аномалию, которая ввиду своей уникальности требует дальнейших исследований. Так на поверхности Луны была обнаружена полоса поистине золотоносного карбонатно-хондритового песка. Полосу измерили: два километра в ширину и двести в длину. Очевидно, она образовалась в результате низкой скорости крупного СС-метеорита, который падал по касательной к поверхности Луны, скользя по ней, взрываясь, разлетаясь по пути на миллионы кусков. Большинство из уцелевших имело сантиметр в диаметре – основная масса, сгорая, превратилась в пыль, – но сохранилось и несколько валунов, диаметр которых достигал одного метра.

Все, что нам теперь остается сделать, это загрести жар, перевезти карбонатно-хондритовую массу кораблями в Ново-Йорк. По оценкам специалистов, на Луне – около десяти тысяч тонн породы. Заметь, доступ к ней очень облегчен.

Сейчас мы должны увеличить мощность наших фабрик, где происходила бы переработка углистого хондрита в углерод, водород и азот, примерно в тысячу раз, и спокойно запустить их в работу, дожидаясь первых кораблей с породой с Луны.

Это ещё не означает, что мы обретем независимость от Земли. Десять тысяч тонн породы дадут нам около 250 тонн углерода, 1300 тонн воды и только 30 тонн азота. Правда, кое-кто в Ново-Йорке считает, что на Луне есть и другие такие залежи-полосы и даже целые поля.

Главное: находка позволяет нам запускать заводы по мере поступления в Ново-Йорк материалов, необходимых для жизни Миров; и, возможно, мы «протянем» до того светлого часа, когда начнем эксплуатировать СС-астероид.

Все это восхитительно! И что нынче прикажете делать такому земляному червю, как я? Правильно, восхищаться. Все в Ново-Йорке возбуждены, взволнованы, все – на подъеме, повсюду сияют улыбки, повсюду слышны взрывы смеха. Эх, заглянула бы ты в «Хмельную голову» в тот день, когда в Мирах объявили об открытии россыпей СС! И я раскошелился на «Гиннесс». Кстати, придя домой, обнаружил твое письмо. Спасибо за него и особенно за строки о «Реке Лиффи» – сентиментальные воспоминания улучшают вкус здешних алкогольных напитков.

Рад, что ты решила отказаться от языкового курса. Я тут знаю только одного парня, у которого в речи проскальзывает какой-то намек на диалект. Это Дэн. Но мне кажется, зачем тебе изучать диалекты? Ты вроде бы понимаешь Дэна достаточно хорошо.

Скажи, почему ты отказалась от этого курса? Хочешь заменить его на другой или просто высвободить время?

Итак, завтра мы идем голосовать. Можем упасть на секундочку в обморок: ситуация складывается так, словно меня собственной персоной выбирают в Тайный Совет как представителя от орбиты. Ты наверняка помнишь, что закон предполагает наличие двух кандидатов на пост представителя. Юджин Найт согласился быть моей «заслонной лошадью» – вспомни про шотландскую охоту. О главном пункте программы Юджина Найта: он намерен поменять нынешний воздух в Ново-Йорке на водородный цианид. Такой экологический эксперимент, ограниченный, естественно, временными рамками. Так вот, Юджин получит мой голос.

Если серьезно, Тайный Совет в данном составе не так уж и плох; я уже работаю в Торговой палате. Надеюсь, что Гудман не пройдет в Координаторы. А он, между прочим, пригласил меня в свой будущий Кабинет. Как думаешь, смог бы я после этого ещё где-нибудь работать?

Ты уже месяц на Земле, а Дэн сообщил мне: ты до сих пор не сняла никого из этих дегенеративных землян, обрати внимание, между нами – никаких секретов! Что с тобой, маленькая бабочка? Земное притяжение и твои ново-перепархивания несовместимы?

Ах, детка, прислушайся к совету старого дядюшки Ожелби. Думаю, Дэн немного успокоится, если ты намекнешь ему, что твои бренные останки ещё шевелятся. Спорим, до такой метафоры другим не дойти?! Солги, – что ещё шевелятся и что по ним ползают земляные черви, даже если это не так. Сомневаюсь, что Дэн проговорится о своих треволнениях, но я тебе его уже сейчас продам с потрохами: он боится, что ты решила вкалывать на Земле по-черному, а нагрузки не выдержишь – вот и влюбишься, тоже по-черному, в первого попавшегося на глаза крота, который вовремя придет к тебе на помощь. Не говори мне, что с тобой ничего подобного раньше не случалось, дочка. Вспомни-ка лучше шеренги молодцов-гренадеров, браво промаршировавших сквозь те же, что и Чарли, огонь и («медные» – опустим) трубы.

Может, я говорю не по делу, но я искренне так думаю. Дэн обращается с тобой слишком уж мягко. Тут бы мне и ввернуть: «Ну, да, конечно! Так и должен поступать влюбленный рыцарь».

Поскорее запечатаю это письмо, а то припишу что-нибудь ещё похлестче. А ты, со своей стороны, не стесняйся, руби в ответ правду-матку, мол-де, если старый импотент Ожелби будет давать мне советы, как вести себя с мужчинами, то я, О’Хара, буду читать ему лекции по структуре кристалла.

Джон.

30 сентября 84

* * *

Дэниел, дорогой!

Знаю, что тебя потрясет это известие: на меня напал сексуальный маньяк. И, к слову сказать, напал сразу после того, как я получила твое письмо, в котором ты призывал меня «пойти развеяться и ни в чем себе не отказывать». Знаю и то, что ты дважды пытался дозвониться до меня. Подумал, наверное, – Марианны нет; должно быть, именно сейчас она себе «ни в чем не отказывает». Но черт с ним, со звонком. Я всегда недолюбливала телефон. Иногда мне надо высказать в трубку элементарную вещь – и все равно возникают проблемы.

У меня нет черновика письма, которое я тебе отослала, но я представляю его себе, да, там много всего понакручено. Письмо истерички, верно? Такой я и была. Правда, курс терапии, что я прошла, да несколько добрых друзей немного успокоили меня.

Позволь же «компенсировать» твои затраты на звонок в Нью-Йорк и ответить на твои вопросы. На первый: нет, я не искалечена. Физически здорова. Он сильно избил меня, но врачи в здешних больницах имеют большой опыт работы с такими пациентами, как я. Ответ на второй вопрос: собственно сексуального аспекта не было, если не считать, что он воткнул мне в задницу нож – он просто не успел сделать свое дело до конца, а так у него все шло как по маслу – я ведь была уже почти без сознания. Меня спасли студенты. На мой крик высыпало человек шесть. Студенты выскочили из общежития и оторвали от меня насильника, а дальше… Ты знаешь, как в Италии в старину давили виноград на вино? Маньяк умер. Я этому рада. Третье: да, чувствую себя очень паршиво. К мужчинам у меня теперь, мягко говоря, двойственное отношение. И в первую очередь это касается секса. Очевидно, ситуацию со временем можно будет попытаться изменить. Ответ на четвертый вопрос: да, я собираюсь последовать твоему совету. Потом все честно опишу, как мы и договорились.

Что же до «дядюшки» Ожелби, передай ему: распад кристаллической структуры есть первый признак того, что данная форма материи вот-вот исчерпает свой временной лимит. И ещё одна информация для него. О бренных останках. Ими я все ещё пошевеливаю, но только в случае крайней нужды.

О’Хара.

2 октября 84

* * *

Дэниел, дорогой!

Я решила не усложнять себе жизнь и не мучиться вопросом, кого из землян первым уложить к себе в постель. Рядом есть несколько человек, которые вызывают у меня определенный интерес, в том числе и одна женщина. Сказать, однако, что я испытываю к кому-либо из них известное влечение, нельзя. Я положила глаз на одного поэта, которого здесь, в письме, давай условно назовем Байроном.

Мы с Байроном – из одной университетской группы. Мы часто занимаемся вместе, иногда вместе выбираемся в город перекусить, выпить или поглазеть на здешние достопримечательности. Байрон – коренной житель Нью-Йорка. Он с удовольствием играет роль моего гида по городу. Когда я лежала в больнице, он несколько раз навещал меня, приходил подбодрить, развлечь болтовней и игрой в карты. У него очень «мягкая» манера общения с людьми, но в принципе он заряжен нешуточной энергией. Байрон увлечен политикой. Интеллигентен. Бородат. Он несомненно обладает чувством юмора, но это тот юмор, который Джон называет «черным». За все то время, что мы знакомы, Байрон ни разу не сделал попытки затащить меня к себе в постель, ни разу не упомянул о своих прежних связях. Он скрытен, как и ты, Дэн, и, что называется, «себе на уме», хотя, если надо, может быть достаточно напорист, даже агрессивен. Но не тогда, когда дело касается секса. И теперь я знаю, почему это так.

Вчера вечером я пригласила его к себе в комнату общежития «позаниматься на пару». Вырядилась соответственно, выставила на стол вино. И часа два обхаживала парня – он упрямо не хотел понимать, к чему я клоню. В конце концов я отбросила все условности и спросила человека напрямик: хочешь провести со мной ночь? Переспать со мной? Изобразить волшебного зверя о двух спинах?

До него, конечно, дошло. Он ничуть не удивился моему предложению, но все как-то колебался-, тянул время. Мне показалось: сейчас откажется! Он страшно смутился. Щеки его пылали, как у стыдливой девицы. Запинаясь, он пытался мне что-то объяснить. В результате, правда, он выдал мне то, о чем не заикался никому.

Этот взрослый мужчина двадцати пяти лет за всю жизнь имел только два, не скажу полноценных, но завершенных сексуальных контакта. Один – с женщиной, которая Байрона просто-напросто заездила, и один – с мужчиной, который не то чтобы изнасиловал парня, но, во всяком случае, использовал его для своих нужд без особых церемоний. Несколько последующих попыток Байрона добиться успеха на сексуальном поприще закончились его полным фиаско. И с тех пор, вот уже в течение четырех лет, он ни с кем не вступал в половую связь.

Должна признаться, что я растерялась. Я никак не ожидала, что придется сталкиваться с трудностями подобного рода и теперь уже самой выступать в роли врача-целителя. Я пристыдила себя за то, что так грубо вторглась в самую интимную, болезненную зону психики человека. Впервые в жизни – а я, как ты помнишь, за словом в карман обычно не лезу – у меня не нашлось слов даже на невнятную реплику! Представляешь, как я растерялась, Дэн?

Он было пришел ко мне на помощь, вывел из оцепенения какой-то тривиальной шуткой и, гримасничая, с перекошенным то ли от страха, то ли от отвращения лицом стал предлагать, мне свои «услуги»; он предлагал их так долго и нудно, что у меня совсем опустились руки. Я поняла – ловить тут нечего, ночь, закончится пустой болтовней. Но мы все продолжали и продолжали мусолить тему, и я рассказывала Байрону о своем прошлом, при этом зачем-то открываясь с такой неприглядной, по меркам землян, стороны, что Байрону впору было бежать от меня без оглядки. Потом мы провели с ним пару часов в постели. Как ты понимаешь, эта ночь не была для меня ночью тысячи наслаждений. Представь себе меня и моего партнера, который все время трясется, ежесекундно беспокоясь о своей потенции и, помимо того, разбирается в строении женского тела, как свинья в апельсинах. И не было ни времени, ни условий для того, чтоб открыть здесь в ту ночь класс ликбеза для девственника. Но мне-то кое-что известно о мужчинах. Пара тысяч таких «кое-что» заложена в мой мозг, как в компьютер. И даже когда я намереваюсь вести себя в кровати в высшей степени благопристойно, я способна удивить любого из мужчин, продемонстрировав ему, сколько непочатых сил скрыто в его якобы усталом организме. Пару слов о себе. Я не стала ни доводить себя до экстаза, ни изображать его. Я не стала распалять себя секс-фантазиями. Слишком обеспокоена была состоянием своего друга.

Впрочем, если вспомнить о том состоянии, в котором я сама находилась, то, вероятно, надо признать – все, что ни делалось в ту ночь, все делалось к лучшему. Никогда прежде я не думала о мотивах, которые побуждают взрослых женщин совращать невинных юношей. Теперь могу заметить по этому поводу: ухаживая за парнем, я решала, пусть косвенно, и свои проблемы. Банальность? Избитая истина? Истина потому и истина, что в ней заключена правда.

Во всяком случае, когда я проснулась, он, этот бородатый несмышленыш, терся щекой о мою грудь, и на губах у него блуждала улыбка счастливого младенца. Я оставила ему записку, съела легкий калорийный завтрак и поспешила в университет. Был понедельник. Занятия начинались в девять утра.

Вот так. Это я, считай, пережила. Насильник умер. В том кошмаре секс был штукой второстепенной. Секс остался бы на втором плане, даже если бы насильник взял меня. В изнасиловании главное – насилие. Тут оно явлено нам в своем первозданном виде, в чистейшей, примитивнейшей форме. Впрочем, я вновь ошибаюсь. Какой уж тут примитив? Следствие установило, что тот человек убивал и насиловал, – именно в таком порядке, подчеркиваю! – оставив после себя пять женщин, пять трупов. То, что он вытворял с ними, не поддается никакому описанию. Все это, конечно, не имеет ни малейшего отношения к Байрону. Разве что вспомним: его первый гомосексуальный опыт был испоганен жестокостью партнера. Ах, от тебя это все далеко, как от нашего неба до Земли. Как ты от меня. Милый, грежу о тебе наяву сегодня весь день. Мне бы заниматься, да не могу. Тетради открыты, листы чисты, в них – фактически ничего ни о Хемингуэе, ни о Эли Уитни, ни о методизме. Ночь с Байроном – это не ночь мужчины и женщины. Но она вновь разбудила во мне тот зуд, который мучил меня весь последний месяц и с которым сама я справиться так и не смогла. И вот джинн выпущен из бутылки.

Прости, старый крот, за то, что сейчас вгоню тебя в краску. Но что поделаешь? От себя не уйдешь, пар-то выпускать надо – здесь, на Земле, я приобрела опыт мастурбации; несколько недель оттачиваю свое мастерство. Сей радостью и хочу с тобой поделиться: это быстро, просто, и не надо прибирать комнату в ожидании гостя. Я бы и сейчас занялась сладким делом, да у меня на носу семинар. Не могу себе позволить добавить даже капельку усталости к той, что уже накопилась. Чаша переполнится. А ведь если я заведусь – не усну всю ночь и потом буду напрочь выбита из колеи на всю неделю. Вот какая я нынче скучная и расчетливая, когда дело касается моей так называемой половой жизни.

Так что последую твоему совету и совету Джона и спущу себя с цепи. Продолжу ли натаскивать моего лапочку-поэта – то один Бог знает. Посмотрим, так ли хороша его улыбка, как мне показалось.

Люблю.

Марианна.

Глава 17

Телефонный разговор

– Алло. Прием.

– А, это ты!

– Здесь двое… возможно… наших новых друзей. Давай я тебе позже перезвоню.

– Давай.

Через полчаса он вошел в бар, где, как всегда в это время, он знал, было многолюдно и шумно. Он потягивал свое вино до 14.47. Потом пробился сквозь толпу к теле фону-автомату и набрал нужный номер. Само собой, на том конце провода его звонка ждали.

– Уилл говорит.

– Итак, есть вероятный кандидат и есть ещё один. Вероятный – это поэт, я упоминал его имя в прошлый раз. Он парень видный, но это и хорошо. Второй человек – женщина из Ново-Йорка…

– Из Ново-Йорка, с орбитальной станции. Она…

– Я знаю. Почти чиста. И вроде бы ещё не слишком понимает что к чему. Не исключено, однако, что скоро начнет разбираться. Похоже, к курсу своего правительства относится критически. И весьма трезво судит о политике США.

– Да.

– Студентка нью-йоркского университета. История Америки и тому подобное.

– Даже не знаю. Обычно год. Времени вроде бы достаточно для того… ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Да, одна неувязка. Поэт – её друг. Думаю, они спят вместе. А нам, шаг за шагом, вводить его в курс дела. Как? С оглядкой на нее?

– Нет. Она уже посещает «Виноградную Косточку» под присмотром одного из моих людей. Надежный человек, допуск «2». Это женщина, что живет в том же общежитии, что и…

– Значит, поэт. Они встретились в городе, ладно. Через пару месяцев он отойдет. Это…

– Знаю. И что тебя тревожит?

– Поверь, я чувствую, их нутром. И глубже, чем ты. Поэт выглядит в норме. Но она – ещё тот орешек!

– Еще тот, согласен.

– Не суетись, сделай все основательно. Ее зовут Марианна О’Хара, клан Скэнлэн, Она упоминала, что живет, э… на четвертом уровне в Ново-Йорке. Избирательный участок, э…

– Допустим. Но её университетские бумаги, документы могут быть просто крышей.

– Нам не проверить. Ну, предположим, она работает на них. И что, маскировки ради в Ново-Йорке ей отводят жилье на четвертом уровне? Выходит, так ценят? И зачем им здесь резидент-иностранец? И, что ещё более странно, резидент с ограниченным сроком пребывания?

– А почему бы и нет? Все возможно. Но, если хочешь, я подержу их на расстоянии, пока ты не наведешь справки.

– Хорошо.

– А впрочем, нет. Мы и так потеряли неделю. Автомобильная катастрофа, и ничего подозрительного. Итак, сейчас мы на Сто семьдесят восьмой. Пересечение с Пятьдесят четвертой.

– Все будет в порядке. Конец связи.

Глава 18

Цена выживания

О’Хара явилась на очередной вечер в «Космос-клуб», уже зная об открытии драгоценных россыпей хондрита на Луне. Сегодня в клубе об этом говорили почти все, и многим были известны такие подробности, о которых Джон даже не упомянул.

– Могли бы придержать языки за зубами, – возмущался студент с Мазетлова. – От этих ново-йоркцев только и жди неприятностей. И все потому, что они снюхались с червями.

– Куда и как вы бы продавали свой металл, – оскорбился за Ново-Йорк другой студент, – без нашего маркетинга и наших лайнеров? Что, построите собственные лодки и шаттлы?

– Я говорю не об экономике, – сказал парень с Мазетлова.

– О чем они? – поинтересовалась О’Хара у Клэр. – О чем надо было держать язык за зубами?

– На Луне нашли породу с высоким процентом содержания СС, – ответила Марианне Клэр. – Сегодня об этом пишут во всех газетах. Ты что, ничего не слышала?

– Ну и дела. Ну и новость, – развела руками О’Хара. – Я знала об этом ещё несколько дней назад!

– Здесь эта информация не подлежала огласке, – пробормотала Клэр, роясь в сумке, – до тех пор, пока не задергались лобби… По-моему, я оставила газету дома.

– Я куплю, – пообещала О’Хара.

Она отправилась в центральный зал ресторана «Лиффи», бросила доллар в автомат «Таймc» и нажала на клавишу с надписью «Космос». В поддонник легли двадцать страниц. На табло загорелась цифра «50». Сорокаполосная газета «Космос» стоила полтора доллара. Чтобы получить вторую половину газеты, надо было добавить ещё пятьдесят центов. О’Хара добавила полтинник, и автомат выдал вторую половину издания. Марианна развернула «Космос» и пошла назад, в гостиную, читая на ходу.

Сенат лихорадило. Корпорация «Сталь США» предложила Америке приостановить в одностороннем порядке поставку всех товаров на орбиту и прекратить предоставление Мирам всех видов услуг. Корпорация имела мощную поддержку в деловых кругах и в Сенате.

На завтра, на вечер, в Сенате был срочно назначен референдум. Предлагалось проголосовать «за». «Решено: США прекращает весь экспорт в Миры до подписания нового договора, который может быть заключен между Соединенными Штатами Америки и Мирами и будет гарантировать долгосрочную экономическую взаимозависимость сторон под их коллективную и персональную ответственность».

Марианна сидела напротив Клэр и листала «Космос».

– Открытый шантаж!

– Вовсе нет, – сказала Клэр. – Хороший ход в игре. Лучшая защита – это нападение. Политика с дальним прицелом.

– Непродуманный ход, поспешный, – возразила О’Хара. – Соображают ли они, к чему приводит подобное тестирование?

– А ты можешь предположить, что и мы, к примеру, возьмем да и объявим им ответный бойкот? Однажды мы почти сорвали «Чертово яблоко», но оно выскользнуло из рук. Обошлись без него!

– Двадцать лет назад. Даже больше, – заметила О’Хара.

Клэр пожала плечами:

– Ну, да. Высоко сидели, далеко глядели. Парень с Мазетлова присел рядом с Клэр.

– Клэр! Твоя специальность «инженер по системам обеспечения»?

Она кивнула.

– Как долго мы продержимся самостоятельно?

– Я уже думала над этим. Тут все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «мы». Твой и мой Миры? Они и Фон Браун почувствуют удавку уже через пару месяцев. Станции побольше и протянут подольше. Девон продержится годы. Ново-Йорк – так все двадцать лет, вероятно. При условии, что они введут у себя очень жесткий контроль за рождаемостью. А если начнут выбраковывать отдельные особи, умерщвлять на основе медзаключений, Ново-Йорка хватит и на века.

О’Хара задумчиво посмотрела на Клэр:

– Двадцать лет?

– Конечно. Ново-йоркцы – народ запасливый. Расчетливый.

– А если под «мы» я подразумеваю нас всех? – спросил человек с Мира Мазетлова. – Ново-Йорк мог бы поставлять на другие станции пищу и воду. Когда-то прежде он это уже делал.

– Я помню. Люди с Ново-Йорка поставляли нам пищу и воду, когда я была ребенком, – сказала Клэр. – Твое мнение, Марианна?

– Да, поставляли. В условиях чрезвычайного положения. А вообще… я не знаю. – Марианна отпила глоток пива. – Тут есть ещё один аспект – политический. Вы знаете, что между Мирами и Соединенными Штатами сложился торговый дисбаланс. Причем не в пользу США. И вот сейчас, как мне кажется, американцы пытаются воспользоваться ситуацией и заставить нас вступить с ними в союз. – О’Хара бросила взгляд на статью в газете. – Отсюда и фраза о коллективной и персональной ответственности.

– Дело – дрянь, – сказал человек с Мазетлова.

– Если подпишем, катастрофы не миновать, – вздохнула О’Хара. – Мы навсегда останемся окраиной Земли. Как какая-нибудь страна у них на краю света, на отшибе.

Миры к тому времени являлись организацией, объединяющей вольных членов, подписавших единогласно соглашение об одной общей для всех Миров Торговой палате и ряд договоров об иммиграции и принципе невмешательства в дела друг друга. Но крепче всех соглашений и договоров орбиту сплачивала реакция на известные всем притязания Земли.

Марианна умолкла, и за столом наступила тишина. Никто не решался развивать эту тему.

– Говоря о других странах, – нарушила молчание О’Хара, – задумайтесь, они действительно с нами сотрудничают? Возьмем Объединенную Европу…

– Если Европу, то да, – кивнула Клэр. – И Советский Союз. И Александрийский Доминион. Япония обязалась ничего не импортировать и спутники запускает лишь для поддержания приличного уровня жизни на двух своих орбитальных станциях. Пан-Африканский Союз официально заявил, что намерен придерживаться нейтральной позиции. Да и поднять в космос корабль у них способен только Заир. Заир, как известно, имеет самые тесные контакты с Германией. Можно сотрудничать, с одной стороны, с Океанией, а с другой – с Гренландией, я полагаю.

– Но эти государства не способны запустить в космос корабль, – заметила О’Хара.

– Связь Земля – Миры двусторонняя, – добавил человек с Мазетлова. – Неужели эмбарго не отразится на экономике высокоразвитых стран? Они же нуждаются в наших материалах и в нашей энергии.

– Но, возможно, далеко не в той степени, как нам того бы хотелось, – сказала Клэр. – Во всяком случае, у них вдоволь и пищи, и воды.

В тот час весь клуб ждал выпуска космических «Новостей», который вела Джулис Хаммонд.

Оба Координатора были гостями этой программы. И они оба считали, что референдум состоится и на нем пройдет предложение корпорации «Сталь США» о введении эмбарго против орбиты. Координаторы предложили перейти на бартерные поставки, по принципу: лучше бартер, чем полное эмбарго. Ново-Йорк и Девон могли бы продолжать экспортировать электроэнергию на Землю – серьезная вещь, если принять во внимание, что десять процентов всей электроэнергии, потребляемой Восточным побережьем Америки, составляет энергия, поставляемая в этот регион Мирами. Взамен лоббисты должны бы дать официальное согласие на отгрузку на орбиту такого количества водорода, что компенсировало бы его ежедневные потери – в этом случае для транспортировки водорода потребовался бы запуск всего одного лайнера в неделю.

Вообще-то это был интересный ход Координаторов, учитывавших, что передачу смотрит масса землян, да ещё в преддверии референдума. По оценкам специалистов, у экранов в тот час собрались около полумиллиона кротов, которые быстро усвоили: если вводится эмбарго против Миров, Америка сразу же сильно ограничивает потребление электроэнергии на Атлантическом побережье, и в первую очередь это скажется на обывателе, на его быте и досуге. А если конкретно, Миры недополучат именно столько водорода, сколько его будет находиться в заполненных водой, но отключенных от энергосистемы бассейнах побережья.

Участники передачи выложили перед землянами далеко не все свои козыри. Не было сказано, например, о том, что количество водорода, которое требуется Мирам, равно количеству водорода, теряемого Мирами за неделю – за обычную неделю! Но большинство его теряется при плановой работе промышленных предприятий, а именно они, в случае бойкота, и будут остановлены на орбитальных станциях в первую очередь. Так что Миры сумеют запастись водой «на черный день».

Не упомянули Координаторы и о том, что сохранение экспортных поставок солнечной энергии на Землю менее всего зависит от доброй воли Координаторов и жителей Миров. Автоматизированные заводы не требовали никаких расходов по эксплуатации, да и вообще ничего не требовали, за исключением сырья, то есть солнечной энергии, которая на орбите имелась в избытке. Куда дешевле и проще было оставить аппаратуру в рабочем режиме, нежели выключить её.

И ещё об одном не узнали земляне. В Мирах в спешном порядке был собран авторитетный комитет экспертов по сельскому хозяйству и производству пищи. После совещания эксперты доложили Координаторам: голод Мирам не грозит до тех пор, пока на орбите будет вода. Естественно, людям придется пересмотреть рацион питания. Однако, если обитатели Миров согласятся перейти на рис и рыбную массу, Ново-Йорк один будет в состоянии прокормить все население орбиты.

«Космос-клуб» шумел, как растревоженный улей, до самого закрытия. Народ спорил, изумлялся, волновался. О’Хара вернулась в общежитие довольно поздно. В комнате на переговорном устройстве мигала сигнальная лампочка: в отсутствие Марианны ей звонили. Еще шесть часов тому назад с Марианной пытался связаться Дэниел. Он делал это несколько раз, но его настойчивые попытки не увенчались успехом. Дэниел оплатил ответный звонок Марианны. О’Хара набрала номер Дэниела и услышала его заспанный голос:

– Андерсон слушает. Прием.

– Дэниел, это я! – воскликнула О’Хара.

Зажегся экран видеотелефона. На экране появился Андерсон в своей, идиотской ночной пижаме.

– Боже, солнышко, где ты пропадаешь? – спросил он. – Я трезвонил тебе до полуночи!

– В «Космос-клубе». Там сейчас есть о чем поговорить.

– Черт, – выругался Андерсон. – Я мог бы догадаться и позвонить тебе в ресторан. Слушай, мне надо принять одно очень важное решение. И очень быстро.

О’Хара поглядела на экран, в глаза Дэниелу, и кивнула. Из-за наложения радиоволн, что происходило во время переговоров очень часто, собеседники заговорили одновременно.

– Ну?

– Ну?

И оба засмеялись; каждый такой короткий смешок обходился им долларов в восемь.

– Нашему институту приказано свернуть все работы. Нас отзывают назад, на Землю. Вылетаем завтра… Вернее, уже сегодня.

Голос Марианны дрогнул:

– Значит… ты будешь дома через неделю? Или около того?

– Надо принять решение. – Дэниел выдержал долгую выразительную паузу. – Я могу оказаться немедленно дома.

О’Хара нахмурила брови:

– Ты имеешь в виду…

– Джон сказал, что оформит здесь мое гражданство в пять минут. Я склоняюсь именно к этому. Но… Я хочу быть с тобой, и как можно скорее.

– Так лети на Землю с институтом, с их командой. А на следующий год вернешься в Ново-Йорк вместе со мной. Уверена, они оплатят тебе стоимость билета. А даже если и нет…

– В том-то и дело, Марианна! Сейчас я тут единственный химик-специалист по сланцевым маслам. И они нуждаются во мне, как никогда раньше. А с введением эмбарго Ново-Йорк и вовсе не сумеет заполучить с планеты никого, кто бы смог хоть в какой-то степени заменить меня здесь. Помнишь, сколько времени и слов потратила ты, объясняя мне, что значит эта работа для Миров? Поверь, я понял, что она значит для Миров. Да, она важна, и настолько, что, прости, и ты не в состоянии оценить её значимость в полной мере.

– Что… что ты говоришь? – заволновалась О’Хара. – Хочешь, чтоб я помогла тебе принять решение? Или хочешь, чтоб одобрила то решение, которое ты уже принял?

Дэниел выглядел совершенно разбитым.

– Я не знаю, – пробормотал он.

– Плохо дело, – О’Хара соображала лихорадочно, – но, послушай, эмбарго долго не продлится…

– Кто знает? Отсюда кажется, что дело затянется на годы. Может затянуться… – В этот момент образ Дэна затянуло на экране вихрем разноцветных строк и точек. Атмосферные помехи? На экране появилось изображение мужчины в форме компании «Беллкам».

– Приносим свои извинения, – сказал мужчина. – Неполадки на линии. Похоже, это связано с резким повышением солнечной активности. Перезвоните чуть позже, пожалуйста. Наша компания возместит вам расходы.

– Это совместный звонок – оплаченный разговор, – пояснила О’Хара.

– Хорошо. Деньги будут возвращены вашему собеседнику.

– Откуда вам известно, – вкрадчиво спросила Марианна, – что это собеседник, а не собеседница?

О’Хара вскинула вверх большой палец, словно стояла на обочине трассы и голосовала попутке; подчиняясь внезапному импульсу, она ударила пальцем по клавише с цифрой десять.

На экране возникла бритая наголо девушка в форме компании «Беллкам».

– Директория, Девон, – произнесла девушка. – Чем могу служить?

– Простите, ошиблась номером, – усмехнулась О’Хара и подумала зло: «Солнечная активность? Как же, в заднице у свиньи!»

Дорогой Дэниел!

Извини, вчера мы говорили с тобой по телефону, и я вела себя как последняя идиотка. Во-первых, растерялась. Во-вторых, сказался трудный день – я очень устала.

Очевидно, ты прав. Прав даже вдвойне, если, учесть политический расклад. Но если и не принимать во внимание нынешнюю обстановку и ежеминутно меняющуюся ситуацию, все равно тебе лучше остаться в Ново-Йорке и принять наше гражданство. Наше с тобой место – в Ново-Йорке.

Они заставляют нас с тобой выбирать из двух зол? Так выберем – давай руководствоваться разумом, а не эмоциями. А наши с тобой чувства никуда не денутся, пойми меня правильно.

Люблю,

Марианна.

Глава 19

Пара слов от Бенни

Сегодня пятнадцатое октября. Прости меня, старина блокнот, за то, что за несколько последних недель не вписал в тебя ни единой строки, – я пытался разобраться в своих чувствах к Марианне О’Хара; пытался понять, как она относится ко мне.

Второе, боюсь, не очень-то сложно. О’Хара воспринимает меня как друга, которому она может помочь. Поразительно, как трудно мне писать о ней! О’Хара настолько привыкла ко всяким случайным связям, что, подозреваю, рада продемонстрировать свое «искусство» едва ли не первому встречному.

Будь оно все проклято… и будь благословенно! Впервые, в моем-то возрасте, ощутить страсть к женщине, да такую сильную, и прийти к ней через умопомрачение, через светопреставление?! Не осмелюсь назвать свое чувство любовью, несмотря на то, что сердце мое заходится, когда я после долгой ночи утром встречаю её. Марианна!

Странно, однако, – признать её красавицей нельзя. Но что по сравнению с ней красавица? О’Хара – куда более «редкая птица». Какие только диковинные качества не сочетает она в себе, всех вокруг ошеломляя, всех к себе притягивая, как магнит. Есть несомненно, есть в ней, беспутной, и Божья искра. Когда я впервые увидел её, то понял: от неё невозможно оторвать глаз; тысячи раз я наблюдал, как её друзья и просто чужие люди пытаются отвести от неё взгляд, борются с искушением и не могут с собой совладать – смотрят. Конечно же, Марианна знает себе цену, но никогда не хвастается своими достоинствами. Более всего мне доставляет удовольствие наблюдать за ней, когда она не чувствует, что за ней наблюдают, когда она одна, погружена в себя, читает или смотрит вдаль. В такие минуты её лицо спокойно, и прекрасно, и словно осиянно свыше – Божья благодать на челе, – и мне вспоминается Венера Боттичелли. А она – Афродита Бенни Аронса.

Три недели назад на неё было совершено нападение. Она серьезно пострадала и попала в больницу. Несколько раз я навещал её в больнице. Когда пришел в палату в первый раз, О’Хара выставила меня за дверь, причем весьма бесцеремонно. Потом объяснила, что не хотела предстать, передо мной плачущей. Я бы многое отдал за то, чтоб увидеть её слезы. Не представляю Марианну, теряющую над собой контроль. Такое впечатление, что у неё не душа, а компьютер… умеющий сострадать! Бедный Бенни! Ты же понял, что О’Хара ни на кого не похожа. Кем она приходится Дэниелу, человеку, которого она оставила в Ново-Йорке? Кем была для того девонита, к которому, по её словам, была привязана необыкновенно сильно? Я даже не знаю, кем она является для меня, если честно. Я уже ни в чем не уверен, разве только в том, что все последние дни рвал в клочья одно за другим написанные стихотворения. Писал и рвал, на бумаге ещё не успевали высохнуть чернила. Оставил одно:

Ты спустилась с небес, распутница.

Ты ступила на землю, красавица,

На лице – неземная краса.

Разбиваешь мужские сердца,

Оставляя у нас на губах горький привкус космоса.

Эту страницу не уничтожил. Через годы буду себя спрашивать, не приснилось ли мне все это. И, быть может, разберусь в том, что сам от себя скрывал?

Пытаюсь быть честным. Горечь у меня на душе оттого, что меня переполняет чувство благодарности к Марианне, и невозможно излить это чувство. Долг, который я хотел бы ей отдать, не будет ею даже востребован. Я бы мог до конца своих дней прожить «евнухом», когда бы не О’Хара. Она подарила мне новую жизнь – а что я способен предложить ей взамен? Услуги шута?

О, как она умеет смеяться! Вчера вечером я застал её врасплох, недурно насмешив. Я начал жонглировать двумя туфельками Марианны и шоколадкой и, когда дело пошло на лад – быстро и четко, – прокричал:

– Смотри внимательно! Сейчас проглочу… одну из этих штуковин!

Сейчас в моей жизни нет места поэзии. С одной стороны, все во мне подчинено любовной страсти, с другой – меня все больше захватывают политические страсти. Ситуация вокруг нас усложняется не по дням, а по часам. Вдруг я понял, что и «Виноградная Косточка», если копнуть поглубже, есть не только дешевая забегаловка, где ворчуны-волосатики с утра до вечера перегоняют вино на мочу. Не только. Теперь я в этом уверен.

Вокруг так много краснобайства по поводу бойкота, который лобби предложили объявить Мирам. Как будто угроза голода не есть постоянный инструмент американской внешнеторговой политики. Мне настолько осточертело слушать напыщенные речи волосатиков, что в какой-то момент я стал играть роль адвоката дьявола, защищая право Сената на активные действия против космо-колоний, нахально попирающих законы нашей цивилизации.

О’Хара было заинтересовалась моей речью, но тут нам быстро пришлось перевести разговор на другую тему. Ибо ни проваливаться сквозь землю, ни испаряться мы не умели. Когда я произносил речь, какой-то странный тип, назвавшийся Уиллом – это не уменьшительное имя от Уильяма, это претензия на партийную кличку, – подсел к нам с подозрительно безмятежным видом и устало-рассеянной улыбкой. Поздно вечером этот тип позвонил мне домой. Он заявил, что ему очень понравилось то, как классно я ломал комедию в «Виноградной Косточке». Оказывается, по мнению Уилла, я один из тех, кто предпочитает действия пустой болтовне. Если Уилл прав, не могу ли я встретиться с ним и его друзьями на таком-то углу в такой-то час? Он попросил меня повторить: где и когда. И Боже упаси меня записывать эти «где и когда».

Вообще-то как раз слова я и предпочитаю действиям, а не наоборот. Но в данном случае, заинтригованный Уиллом, я промолчал. Я пришел в назначенное мне место в назначенный час. Я без толку проторчал на углу улиц минут двадцать, плюнул на Уилла и его друзей и уже побрел прочь, как вдруг какая-то женщина, прежде я её никогда не видел, пристроилась рядом со мной и попросила меня следовать за ней. После тошнотворного путешествия в подземке мы очутились на другом конце города. Женщина оставила меня под дверью многоквартирного дома, посоветовала несколько минут подождать и исчезла. Все эти театральные эффекты выглядели бы достаточно забавно, когда бы за ними не угадывалась реальная опасность. Если моим новым знакомым действительно угрожало нечто, заставляющее их прибегать к столь необычным мерам предосторожности, то мне следовало как можно скорее уносить ноги из-под их двери. Я мог нарваться на крупные неприятности. Конечно, некоторые великие поэты и за решеткой в камерах создавали бессмертные шедевры. Но я не имел ни малейшего желания оттачивать свое мастерство, сидя на тюремных нарах.

Пока я раздумывал – стучать, не стучать? – дверь отворилась сама по себе. Мягкий голос пригласил меня войти. Я переступил через порог и оказался в большой комнате. За дверью меня поджидал некто: он подвел меня к столу, находящемуся в середине комнаты. Мы хранили молчание. На этом некто был черный бесформенный балахон с капюшоном на голове. Довольно высокий голос мог в равной степени принадлежать как мужчине, так и женщине. Человек жестом предложил мне сесть, опустился напротив меня, достал из ящика письменного стола подключенный к записывающему устройству детектор лжи и попросил меня ответить на ряд вопросов. Я полюбопытствовал: а что, если я стану отвечать на них не так, как ему бы хотелось? Человек сообщил мне, что на первый вопрос я уже ответил не так, как ему бы хотелось. Тут я вспомнил про нож, висящий у меня на поясе, и несколько успокоился. Благо, я не отстегнул нож, когда направлялся к станции подземки.

Я положил руку на плато детектора, и оператор вывалил на меня целую кучу дурацких вопросов, выясняя, не намерен ли я лгать с самого начала. Все вопросы касались моей частной жизни, конкретно – последних двух дней. Не трудно было догадаться, что эти два дня я находился под неустанным наблюдением. О чем меня спрашивали? О тривиальном: что, например, я ел в обед?

Затем мы перешли к более серьезным вещам: не являюсь ли я членом какой-нибудь проправительственной организации? Тут я был бы чист как стеклышко, кабы не провел школьником пару месяцев в детском лагере бойскаутов. Потом мы стали выяснять мои политические пристрастия. Не думаю, что ответы Бенни Аронса полностью удовлетворили строгого экзаменатора. Его бы устроило, если б я стоял на резко радикальных позициях.

Спустя какое-то время мы поднялись из-за стола, и экзаменатор с большой неохотой повел меня вверх по лестнице. Он постучал в очередную дверь, оставил меня возле неё и, не сказав ни слова, куда-то исчез.

Мужчина, ответивший на стук, произвел на меня шокирующее впечатление. Он был слеп и имел вместо глаз протезы. Не так уж много на белом свете людей, которые и слепы, и богаты от рождения. Мужчина поинтересовался – не меня ли зовут Бенни. Затем он подал мне руку, улыбаясь одними губами.

Кроме нас тут находились ещё трое молодых людей приблизительно моего возраста. Они расположились на потертых дешевых стульях. И вообще, качество мебели оставляло желать лучшего. Слепец представился Джеймсом и назвал имена своих друзей: Кэтрин, Дэймон, Рэй. Передо мной поставили чашку чая. Я полюбопытствовал: где Уилл? Джеймс посуровел и проворчал, что кое-кто из присутствующих слыхом не слыхивал о таком человеке.

Разговор не клеился: сплошь общие места и – ни о чем конкретно. Мои собеседники избегали всего, что пролило бы хоть какой-то свет на их биографии, занятия, увлечения. Джеймс подметил мое замешательство и сообщил, что ждет ещё одного гостя.

И вновь раздался стук в дверь. Джеймс помедлил несколько секунд, как бы раздумывая – открывать или нет. Затем поднялся со стула и открыл.

На пороге стояла Марианна…

Глава 20

Добро пожаловать на «Тайную вечерю»

После идиотского тестирования там, внизу, на первом этаже, и предшествующей тестированию полной дури игры в прятки я уже готова была сказать Уиллу, что он волен оставаться тут, наедине со своим детектором, сколько ему угодно, а мне пора идти. Затем я дважды испытала настоящий шок.

Человек, открывший мне следующую дверь, оказался слепым от рождения. В глазные впадины, словно бинокль, были вставлены протезы с линзами. Я читала о них, но, конечно, мне никогда не доводилось видеть их воочию. Ни в Ново-Йорке, ни на Земле.

Второе потрясение я испытала, встретив здесь Бенни. Поначалу у меня мелькнула мысль, что это все – тщательно спланированный розыгрыш. Однако никто не засмеялся. Человек-бинокль представил меня своим единомышленникам, а когда дело дошло до Аронса, бросил вскользь:

– Ну, а с Бенни вас, конечно, знакомить не надо.

Аронс посмотрел на меня как-то очень странно, и я, ошарашенная, ответила ему ещё менее осмысленным взглядом.

Человек-бинокль, Джеймс, предложил мне чашку чая.

– У нас сегодня двое новеньких, – сказал он, – поэтому позвольте вкратце изложить, чем мы здесь занимаемся.

– Кто это «вы»? – спросил Бенни. – Группа, организация? Есть программа, название?

– Нет, – отрезал Джеймс.

Когда он хотел посмотреть на вас, ему приходилось всем корпусом поворачиваться в вашу сторону. Эта его манера сразу врезалась в память. Похоже было, что с вами общается робот, а не человек.

– Что название! У нас их много, в зависимости от цели, которую мы преследуем в каждый конкретный момент, – сказал Джеймс. – Сахар?

– Нет, благодарю, – ответила я.

Джеймс повернул голову и уставился на чашку.

– Понимаю, мои слова звучат весьма двусмысленно. Разрешите мне несколько рассеять пелену таинственности. – Он сел и перевел взгляд на Бенни. – Мы не совершаем ничего противозаконного. По крайней мере, такого, что могло бы быть квалифицировано как судебно наказуемое деяние.

– Однажды я была арестована, – сообщила нам женщина, которую звали Кэтрин. – За распространение листовок.

Джеймс мягко кивнул:

– Рекламные листочки. Мы – влиятельная, оказывающая серьезное давление на политиков организация, Бенни. Мы отправляем по самым разным адресам множество писем, организуем многолюдные митинги, покупаем телевизионное время, и так далее. Это один уровень. На другом мы собираем информацию о правительстве и подвергаем её тщательному анализу, надеясь построить модель силовых структур государства, отвечающую самым высоким требованиям.

– Тогда зачем такая конспирация? – спросила я. – Казалось бы, вы, наоборот, должны стремиться к самой широкой гласности.

– В основном – это перестраховка. Да, сейчас мы могли бы действовать открыто, действовать хоть под лучами прожекторов и объективами телекамер; однако в этом случае у нас появились бы некоторые основания для беспокойства. Ситуация постоянно меняется, и, как знать, может, завтра правительство откровенно устремится к диктатуре, а мы будем вынуждены изменить тактику и прибегнуть к радикальным действиям.

– В сущности, мы имеем очень серьезную общественную поддержку, – продолжал Джеймс. – Дело в том, что тысячи и тысячи наших людей являются членами других организаций, чьи программы в той или иной степени близки к нашей. Мы не стесняемся использовать этих людей в своих целях. Наш политический, или, если хотите, идеологический спектр достаточно широк, но мировоззренческий фундамент, на котором мы стоим, определен очень жестко, очень конкретно. Это доктрина о свободе воли и принципах гуманизма. Мы не собираемся закрывать глаза на то, что нынешняя власть постоянно и самым бесцеремонным образом вторгается в частную жизнь гражданина, попирая его права, ограничивая его личную свободу; и это происходит именно в то время, когда массы не в состоянии дать достойный отпор зарвавшейся власти. Мы намерены создать поистине демократическое, с представительством самых широких слоев населения правительство и поставить его под строжайший контроль со стороны средств массовой информации. Вот единственная гарантия того, что гражданам будут обеспечены их конституционные права.

Этот тезис нашел отклик в моей душе. Координаторы, выступающие в теле передаче, что предшествовала референдуму в Сенате, были не на шутку обеспокоены. Чего они боялись? Коварства и могущества лоббистов?

– Но при чем тут я? Я не гражданка США, я даже не житель вашей планеты!

– Вот именно, – сказал Джеймс. – В том и суть. Ваша объективность, ваш опыт существования в совершенно ином социально-политическом измерении нам и требуются. Со своей же стороны вы можете воспринимать наше предложение сотрудничать с нами как абсолютно честную сделку. Я догадываюсь, что вы собираетесь делать карьеру политика. Не сейчас и не здесь, а потом, когда покинете Землю. Знания, опыт, который вы приобретете здесь, помогая нам анализировать ситуацию, не исключено, очень пригодятся вам в будущем. А люди, с которыми вы сойдетесь у нас, возможно, уже в самом скором времени окажутся у руля власти, и значение вашего тесного общения с ними будет просто трудно переоценить!

– Это лишь в том случае, если вы придете к власти, – бросил реплику Бенни.

Джеймс повернулся к нему на вращающемся стуле.

– Конечно, – ответил он, – – среди нас есть и те, у кого чрезвычайно сильны политические амбиции. Но, думаю, большинство из нас заинтересовано в одном – заменить сегодняшнюю систему на такую, при которой власть служила бы избирателям, а не избиратели – своим избранникам-диктаторам.

– Вы затеваете революцию? – спросил Бенни.

– Ну, зачем так грубо? – усмехнулся Джеймс.

– А где мы возьмем оружие? – спросил коротышка Рэй, семеня через комнату по направлению к чайнику с пустой чашкой в руке. – Не сражаться же с современной армией ножами и кустарными бомбами?

– Не во всей Америке законы – как в штате Нью-Йорк, – сказал Рэю Джеймс.

– Спортивное оружие? – спросил Рэй. – Вы имеете в виду винтовки и охотничьи ружья, что ли? Прошу меня простить, но воюйте ими сами.

– Ладно, – подал голос Бенни. – Все понятно. Невада стоит и стоять будет. Там вы приобретете все – от лазерного пистолета до атомной бомбы.

– А как вывезти? – повернулся к Бенни Джеймс. – Граница-то на замке…

– Если у вас достанет денег на атомную бомбу, достанет их и на ключик от границы, – сказал Бенни.

Я чуть было не разинула рот, услышав подобное от Аронса.

– Что ж, это уже серьезный повод для размышления, – улыбнулся одними губами человек-бинокль.

Аронс пожал плечами:

– Революция неизбежна. Но когда ещё до этого дойдет! Я, например, не знаю. Все зависит от того, насколько мы будем готовы.

– Если бы у вас была мощная, борющаяся за правое дело организация и поддержка широких масс, – сказала я, – вы могли бы достичь своей цели и не прибегая к суперсовременному оружию. Вспомните Вьетнамскую войну.

Джеймс засмеялся:

– Похоже, мы завербовали парочку огнедышащих дракончиков?

– Выеденного яйца не стоят ваши теории, – огрызнулся Рэй. Джеймс резко повернулся к нему, как бы призывая замолчать, но Рэй продолжал, не обращая внимания на реакцию патрона: – Да если дело дойдет до стрельбы, вы что, будете стрелять? Вы способны убить?

– Не знаю. Разве спрогнозируешь ситуацию? Ничто на свете не повторяется в точности. – Бенни коснулся ножа, висевшего у него на поясе. Должно быть, он сделал это бессознательно. – Думаю, я бы убил, если бы мне угрожала реальная опасность, если бы кто-то попытался убить меня. Но это не значит, что я готов, убивать постоянно.

Рэй кивнул с явным удовлетворением. Джеймс опустил голову, словно решил рассмотреть через микроскоп пылинку на столе. Вдруг я отчетливо представила себе, как должен выглядеть мир для Джеймса, когда он качает головой из стороны в сторону или кивает.

– Я-то надеюсь, что мы обойдемся без насилия, – сказал Джеймс. – Вы молоды, и, естественно, никто из вас не может помнить Вторую Революцию. А мне тогда было десять лет. Я хорошо помню то кошмарное время.

– Ну и подумай, что из этого вышло? – заволновалась Кэтрин. – Как ты смеешь только помыслить о том… что все это может повториться? Да ещё по нашей и твоей, в частности, милости.

Четвертый мужчина, высокий негр по имени Дэймон, в разговор пока не вступал, но слушал остальных очень внимательно, настороженно.

– Кэтрин, – наконец произнес он. – Мы все тут за реформы, а не за революцию. Но кто из нас готов дать голову на отсечение, утверждая, что кровь не прольется? Наша кровь. Когда правительство решится на крайние, по отношению к нам, меры.

– Решится, когда мы спровоцируем правительство на это, – кивнула Кэтрин.

– Пожалуйста, успокойтесь, – попросил Джеймс. – Вечный спор, высокие материи. Вернемся, однако, на грешную землю. К текущим делам. Чего мы добились на прошлой неделе?

Кэтрин доложила о митинге и о петиции, которую митингующие вручили властям. Хотя Кэтрин и организовала митинг, сама она на нем не присутствовала. Рэй только что вернулся из Вашингтона, где пробыл два дня. Там ему удалось сойтись, и довольно коротко, с человеком из Сената, на который в те дни оказывался мощный лоббистский нажим. Рэй не выведал у человека ничего интересного. Они болтали о пустяках. Рэй рассчитывал, что сможет «углубить» контакт с важной персоной в самые ближайшие дни. Дэймон провел пару недель в Кетчикане, где пытался выйти на группы, борющиеся за мир. Но безуспешно.

В заключение разговора Джеймс спросил меня и Бенни, не хотим ли мы немного поработать на их организацию.

– А если не хотим, что тогда? – поинтересовался Бенни.

– Ничего особенного, – ответил Джеймс. – Мы просто попросим вас не распространяться о контактах с нами. Об этой встрече. О нашей организации и наших делах. Какое-то время нам придется приглядывать за вами, не обессудьте. Но, может, вы ещё подумаете над моим предложением? Было бы не плохо.

– Что конкретно вы хотели бы от меня, если бы я вдруг согласился? – вздохнул Бенни.

– Мы бы попробовали извлечь для себя пользу из вашего умения писать. – Джеймс открыл портфель и протянул Бенни толстый конверт. – Здесь канцелярские принадлежности, бумага, фирменные бланки «Комитета Социально Активных Граждан». Правда, в этом комитете нет ни одного члена, кроме вас, Бенни. Будьте внимательны, работая с бланками, – на них ни в коем случае не должны остаться отпечатки ваших пальцев. Те же отпечатки пальцев, которые можно выявить на бланках, принадлежат одному шведу, который печатал их в своей типографии. «Взять след» по бумаге тоже невероятно сложно – она произведена в Италии фирмой, которой не существует вот уже двадцать лет.

– Обставлено так, будто вы намереваетесь вымогать у кого-то деньги, – покачал головой Бенни.

Джеймс рассмеялся:

– Не совсем… Пользуйтесь пишущими машинками «Практика» или «Ксерокс». У них все шрифты – словно с одной колодки; вычислить, на каком именно аппарате напечатан текст, невозможно.

– В театральной библиотеке есть такой аппарат, – припомнил Бенни.

– Прекрасно. Требуется написать семь писем сенаторам, чьи голоса будут решающими при голосовании по вопросу номер S2876. Суть вопроса: обнародовать ли данные о подоходных налогах акционерных банков? Сейчас вопрос – на стадии законопроекта. А у нас на каждого из этих семи сенаторов собран компромат. И есть хотя бы по одному такому факту, огласка которого ошеломит страну, – сказал Джеймс.

– Шантаж?

– Конечно же нет, если письмам, их содержанию, будет придана корректная форма. На то вы и литератор. Возьметесь, попробуете?

Бенни пожал плечами:

– Возьмусь.

– Прекрасно, – сказал Джеймс. – Пришлите мне по копии. Адрес указан на конверте. Адреса сенаторов вы обнаружите внутри конверта. Отправлять письма лучше всего с Центрального телеграфа или с Главного почтамта. – Джеймс повернул лицо в мою сторону: – Как у вас со статистикой, Марианна?

– Математика всегда давалась мне тяжеловато, – сказала я.

– Но программировать умеете? – спросил Джеймс.

Я чуть было не обиделась:

– Не безграмотная же я!

– Прекрасно, – улыбнулся Джеймс. – Это предельно простая работа. – Он вручил мне папку, в ней я обнаружила два листа бумаги с машинописным текстом. – Мы хотели бы выявить консессуальные, то есть основанные на устных соглашениях, связи, существующие между различными, якобы враждующими между собой лобби. Мы абсолютно уверены в том, что эти связи существуют. Уверены хотя бы потому, что одни и те же люди постоянно остаются у власти, вне зависимости от результатов выборов. Ваша цель – по итогам целого ряда голосований вычленить устойчивые пары, вскрыть тайные связи между различными лобби.

– Звучит заманчиво, – кивнула я.

Так оно на самом деле и было, в тот момент я не кривила душой.

– Время вашей работы на компьютере оплачивайте сразу и только наличными. Расходы я вам возмещу. И вам, Бенни.

Собрание продлилось ещё минут десять. Дэймон и Кэтрин получили очередные задания. Бенни и я покинули логово Джеймса сразу после окончания собрания. Остальные чуть задержались, решив расходиться по одиночке через определенные интервалы времени. Дабы не привлечь излишнего внимания к дому. Мы с Бенни сели на поезд подземки.

По дороге Бенни заглянул в конверт:

– Я, значит, – Ллойд Карлтон, Мэдисон-авеню, 35. Подходящий адрес.

– Что ты думаешь обо всем этом? – прокричала я в ухо Аронсу в грохочущем по рельсам вагоне.

Кроме нас в нем ехало ещё несколько пассажиров.

– Об организации? Ей-богу, не знаю. Хотел бы я знать, о чем они сегодня умолчали, разговаривая с нами!

– Ты вел себя сегодня как завзятый революционер. Радикал, – сбавила я тон.

– Старался держаться пораскованнее, – проорал мне в ухо Бенни.

– Полагаю, ты понравился Рэю, а на Кэтрин вряд ли произвел впечатление, – сказала я Аронсу и спросила: – Революция неизбежна, а?

– Только если они разорвут отношения с Мирами, – заверил меня Аронс.

Глава 21

За кулисами

Совещание закончилось. Все разошлись, и в комнате остался один Джеймс. Он углубился в чтение книги. Дверь тихо отворилась, и на пороге появился Уилл.

– Любопытно? – спросил он у Джеймса.

– По идее, да. Но не диаграммы.

– Я не о книге спрашиваю. Об этих двоих, новеньких.

– А… Да, они вызвали у меня определенный интерес. Думаю, есть резон подержать Бенни какое-то время на крючке.

– Без проблем. А что О’Хара?

– Меня настораживает то, что она принципиально не берет на себя никаких обязательств. Перед ней ни в коем случае нельзя раскрывать карты. И перед Бенни тоже, пока мы от неё не избавимся, – сказал Джеймс.

– Согласен. Поднимемся наверх?

Джеймс встал:

– Рановато, однако. Да черт с ним.

Они вызвали лифт. Уилл вставил в прорезь пластину-ключ и нажал на кнопку «Пентхаус».

– С Мак-Грегором вы раскручиваете? – спросил Джеймс.

Уилл кивнул:

– Сегодня ночью, если все пойдет гладко.

Они вошли в помещение пентхауса. За длинным столом сидели пятеро – мужчины и одна женщина. Мужчины чистили оружие. Приветствуя Джеймса и Уилла, они ударили себя кулаками в грудь, кое-кто даже дважды.

Кэтрин выжидающе смотрела на Уилла. Уилл кивнул Кэтрин:

– Сегодня ночью.

Кэтрин закончила сборку небольшого карманного, бьющего одиночными, лазерного пистолета, убрала его в кобуру и покинула помещение.

Уилл побрел вдоль стены, поводил пальцем по прикладам стволов, покоящихся в оружейной стойке. Здесь были лазеры, винтовки под пороховой заряд и газовые «пушки». Уилл добрел до конца стойки, снял учебную винтовку и прицелился в мишень, которой служил пластмассовый силуэт человека. Мишень находилась в противоположном конце зала. Она имела два светочувствительных блока, вмонтированных в силуэт, – в области головы и в области сердца. Уилл выпустил короткую очередь, пять выстрелов, и в ответ пять раз прозвенел звонок – ни одного промаха.

Уилл улыбнулся, взял в руки длинноствольную снайперскую винтовку, сел за стол и принялся её разбирать. Он считался лучшим стрелком в пентхаусе.

На следующее утро газеты сообщили, что сенатор Уильям Мак-Грегор скончался ночью в своей постели от кровоизлияния в мозг.

Газеты, правда, не упомянули, что сенатор был в постели не один и что кровоизлияние наступило после того, как кто-то выстрелил в голову сенатора из лазерного пистолета, а затем подбросил на окровавленную подушку отпечатанный типографским способом манифест террористов.

Глава 22

Запутавшись в собственной паутине

20 октября. Я заканчивала составление программы для группы Джеймса, когда в компьютерной появился мой бравый фэбээровец, студент-офицер Хокинс. Пришлось солгать, что я готовлюсь к семинару «Теневая политика в американской истории». Солгать-то я солгала, но, Боже, как екнуло мое сердце в тот момент. Знакомьтесь, Марианна О’Хара, шпионка!

У Хокинса было совсем немного работы на компьютере. Он закончил её, когда я укладывала отпечатанный текст в конверт. Мы пошли выпить кофе. В беседе я упомянула о том, что на следующую четверть у меня запланировано большое путешествие по Европе в рамках университетской программы «Культура планеты». Я была приятно удивлена, узнав, что Хокинс отправляется в то же путешествие и в то же время. Оказалось, что в течение последних двух лет он копил деньги на поездку и не брал на работе отпуск.

У меня возникло какое-то двойственное ощущение: с одной стороны, конечно, чудесно, что с тобой в одной туристической группе едет знакомый человек, причем не просто знакомый, а американец, который тебе явно симпатичен. С другой стороны, связавшись с Уиллом и Джеймсом, ты не можешь не думать о том, какую оценку дал бы Хокинс их деятельности, узнав о ней. Понятно, что не все так просто; реакция Хокинса на подобные вещи должна быть неоднозначна, ведь он достаточно образован и умен, чтобы не осознавать – делать политику чистыми руками ещё никому не удавалось. Но одно дело – читать о погрязших в коррупции политиках саркастические намеки в прессе, и совсем иное – напрямую сталкиваться с людьми, шантажирующими сенаторов.

Мы выпили с Хокинсом по чашке кофе и отправились пофехтовать в спортзал. Хокинс демонстрировал искусство самозащиты, фехтуя двумя саблями. В том бою, который я наблюдала, он не оставил сопернику никаких шансов. Я же проиграла четыре боя подряд, потом сменила тактику и попыталась построить игру на контратаках, но пропустила такой болезненный укол в подмышку, что больно до сих пор. Знаю, мне никогда не достичь вершин мастерства в этом виде спорта, но я продолжаю им заниматься. Бой захватывает меня и, кроме того, позволяет «выпустить пар» после напряженного рабочего дня. Мне по нраву, что в этом виде спорта никто не делит спортсменов по признаку пола, и женщины в состоянии на равных сражаться с мужчинами. А Хокинс все больше напоминает мне Чарли. Неужели я так сильно скучаю по Чарли, скучаю, несмотря ни на что? Или это моя плоть скучает по его плоти? А быть может, я просто пытаюсь вспомнить, как выглядит тело обнаженного мужчины, и хочу предстать в самом выгодном свете перед человеком, которому не прочь отдаться?

Я промучилась над программой в течение нескольких часов, но вскрыть тайные связи между лоббистами не сумела. Полагаю, они действительно существуют, но нужен ключ, алгоритм, а математик из меня – никудышный. Как бы суд квалифицировал мое занятие? Как вмешательство в политику иностранного государства? В дела чужой планеты? Что им стоит засадить меня в тюрьму…

Хотя, я думаю, они не пойдут на это до тех пор, арка я явно не переступлю закон. О, это было бы настоящей сенсацией, «гвоздем» во всех программах новостей! США вечно выставляют себя оплотом демократии – вот, мол, где превыше всего ценится свобода личности… На самом же деле их законы порой трактуются так вольно, так широко, что власти могут упечь вас в каталажку и за то, что вы на днях обозвали дерьмом президента «Дженерал моторз». И вы вдобавок ко всему проторчите ещё Бог знает сколько времени за решеткой, дожидаясь, когда начнется судебное разбирательство. Уилл уверяет, что нынешнее правительство гноит в тюрьмах десятки тысяч своих политических оппонентов.

Пожалуй, прямо заявлю Джеймсу, что отказываюсь делать что-либо противозаконное. И то, что может вызвать общественный резонанс. В обмен на это он получит возможность сохранить сотрудничество со мной и… мое молчание. Не стоит пока порывать с ним окончательно. Все же очень полезно копнуть поглубже грядку американской политики.

21 октября. Сегодня на практике по «Индустрии развлечений» нам предоставилась редкая возможность заглянуть за кулисы одной из сценических площадок Бродвея. Нас отвезли в Урис-Театр – там восстановлен старый (1998 года) мюзикл «Хлоя». Мы прибыли в театр в девять утра и были свидетелями приготовлений к шоу. Затем мы присутствовали на самом спектакле, смотрели и слушали его из оркестровой ямы. «Живьём» оркестр в «Хлое» не задействован. Мюзикл идет под фонограмму, где использованы электроинструменты двадцатого века. В принципе, «Хлоя» – захватывающая история любви и самоубийства. Мне показалось: задействуй постановщики в мюзикле ещё и банджо, это бы здорово усилило впечатление от шоу.

Джефф Хокинс пригласил меня на ужин. Жизнь не на шутку осложняется. Я сказала Джеффу, что мне надо заниматься, и это истинная правда – в понедельник семинар по Стейнбеку. Очень хотелось, конечно, плюнуть на все, выйти с Джеффом из дома и отведать шикарных макарон в итальянском ресторане, но я вовремя взяла себя в руки. Обойдусь без ресторана. Ограничилась крутыми яйцами и тостами из автомата. Как это американцы ухитряются варить яйца и поджаривать хлеб так, что у тебя после них возникает расстройство желудка?

Стейнбек дался мне не очень тяжело, тем более что два года назад я уже потратила на него неделю, изучая в Ново-Йорке курс «Действие социальных реформ». Сказался и опыт семинара по Крейну.

Завтра утром идем с Бенни в «Виноградную Косточку».

22 октября. Первый снег в этом году, первый снег в моей жизни. Я все-таки отправилась с Бенни в «Виноградную Косточку», несмотря на то что на тротуарах подмерзли лужи и вообще было довольно холодно. Но я не жалею, что выбралась на улицу – ощущение потрясающее! Ни фото, ни живопись его не передают. Снег касается твоего лица, и кажется, что сам воздух благоухает свежестью и похрустывает на морозе. Белые хлопья падают на твои ресницы и какое-то время не тают.

Бенни высказал идею, что наш «узкий кружок», группа Джеймса, в действительности отстоит весьма далеко от главного подпольного Центра. Бенни описал мне принцип системы замкнутых ячеек, которую в прошлом столетии использовала коммунистическая партия США. Принцип прост: рядовой партиец знает лишь нескольких членов своей ячейки и не может выдать властям организацию в целом. В данном случае в логике коммунистам не откажешь.

Я объявила Бенни, что в конспиративные дебри лезть не намерена. И без них велика опасность того, что Джеймс втянет нас в большие неприятности. Бенни помедлил с ответом и вроде бы согласился со мной. По крайней мере, на словах.

В «Виноградной Косточке» собралось необыкновенно много посетителей. Но я, умница, сообразила что к чему: это холодная погода гонит людей под крыши баров, особенно туда, где обстановка располагает к неторопливой беседе. Сегодня успехом пользовался горячий хлебный ром. Звучит красиво, но когда его пьешь, возникает ощущение, что, прежде чем принести тебе стакан, кто-то долго помешивал в нем жареной куриной ножкой.

Мы снова повстречали в «Косточке» Уилла. Сегодня он выглядел менее оживленным, чем обычно. Быть может, даже немного подавленным. Когда мы на минуту остались за столиком, втроем, Уилл шепнул нам, что он потерял друга. Очевидно, самоубийство. Речь шла о Кэтрин, о той самой Кэтрин, которая в прошлый раз, на собрании, так резко выступала против насилия, в каком бы обличий оно ни было явлено! Кэтрин, мол-де, отравилась, высыпав в спиртное таблетки с барбитуратами.

Никогда этого не пойму.

Я не упала духом даже после того, как была изнасилована. Знаю, что юридически это называется лишь «оскорблением действием на сексуальной почве»; для меня такое оскорбление было и остается изнасилованием. Могу понять, когда хочет навеки забыться немощный, истерзанный страданием старик. Рада, что по законам Ново-Йорка в случае, если я стану – не приведи Господи – очень стара, неизлечима и боль будет постоянно мучить меня, мне помогут умереть. Но не могу представить себе боль, от которой человек моего возраста желает избавиться при помощи смерти. Достоевский писал о квадратном метре земли; даже если у вас не осталось ничего, кроме квадратного метра земли, на котором можно стоять, и вокруг тоже нет «ничего – один непроницаемый туман, то и в этом случае жизнь предпочтительнее смерти. Неужели Кэтрин познала нечто такое, о чем не ведал великий писатель?

Лучше б я не смотрела «Хлою». Теперь на душе препротивнейший осадок.

Глава 23

Насекомое. Мерзость

Нет никакого смысла уклоняться от встреч с человеком, с которым тебе предстоит путешествовать в одной группе долгие десять недель. Перед семинаром по менеджменту я спросила у Джеффа, не хочет ли он поужинать вместе со мной во вторник. Кажется, мое предложение было для Джеффа несколько неожиданным, и в душе Хокинс удивился, но постарался и виду не подать, что удивлен. В следующую секунду он, вероятно, решил, что мой отказ поужинать с ним в субботу – обыкновенное женское кокетство. Я решила повести Джеффа в тот прекрасный итальянский ресторан, что находился в Виллидж.

Семинар удался на славу. Занятия включали как игровые моменты, так и закрепление пройденного. После семинара студенты отправились в «наш любимый» бар, а я не пошла. Все никак не могу наверстать упущенное, имею в виду предмет «Религия Америки», – то валялась в больнице, то играла в шпионку, масса времени растрачена попусту.

За дверью аудитории меня поджидал Бенни, впервые решившийся на такой шаг. Он сказал, что проводит меня до общежития.

Я и Бенни очень мало говорили по пути к станции подземки, стараясь в основном глядеть себе под ноги – тротуары были покрыты льдом. Когда мы добрались наконец до общежития, я пригласила Бенни к себе в комнату на чашку чая. Аронс чуть-чуть поколебался с решением, но потом кивнул:

– Да, поднимемся.

Мы поднялись ко мне, и я уже встала было у кухонной плиты, как вдруг Бенни схватил меня за руку:

– Пойдем в душ! Вместе!

Я изумленно уставилась на Аронса. Он выдержал мой взгляд, и я призадумалась. Бенни стоял и смотрел на меня с таким видом, который никак не вязался с мыслью о гигиене или сексе.

У него было довольно-таки странное выражение лица, и даже когда мы разделись, оставшись в купальниках, и взяли по банному полотенцу, оно не изменилось. Мы прошли через холл, и пока шли, Бенни держал меня за руку мертвой хваткой, причиняя нешуточную боль. В душевой никого не было. Бенни повернул краны чуть ли не до упора, – хлынула вода, – и затащил меня под струю. Он прижал меня к себе и зашептал в самое ухо:

– В комнате нам нормально не поговорить!

– И ты решил, что это место – самое подходящее для разговора, – открыла я рот, но Аронс так нервно дернул головой, что я осеклась.

– Не бойся, с ума я ещё не сошел, – вздохнул он. – Помолчи, И послушай. У меня куда-то запропастилась книга, и в поисках её я перерыл в доме все вверх дном. В конце концов заглянул под кровать. И знаешь, что я там обнаружил? «Жучка»!

Я не поняла.

– Отчего ты так разнервничался? – спросила я. – Земля кишмя кишит насекомыми.

– Это был ещё тот «жучок»! – сказал Бенни. – Электронный. Микросхема, передатчик, батарейка. И все вместе – размером с твой ноготок на мизинце.

– Как же ты определил, что это именно…

– О Иисус Христос! О Будда! Ты когда-нибудь смотришь телевизор? – прошипел Бенни. – В «Радиотоварах» ты можешь накупить себе сколько угодно подслушивающих устройств. Кто-то поставил одного «жучка» мне в квартиру. Не исключено, что другой такой находится в твоей комнате.

– Ты думаешь, – я сделала паузу, – Джеймс?

– Или Уилл. Если бы этим занялась полиция или спецслужбы, я не нашел бы электронику, даже облазив дом с микроскопом, – заверил меня Бенни.

– Какой кошмар! – вырвалось у меня.

– Но это только половина информации, – протянул Аронс. – А вообще-то я хотел сказать о Кэтрин.

У меня, наверное, ушла целая секунда на то, чтобы соотнести это имя с недавним событием:

– Самоубийство?

– Кэтрин умерла, – пожал плечами Бенни. – Полагаю, я видел её ночью в пятницу. За день до её смерти. Помнишь, я собирался ехать в Вашингтон?

Я кивнула. Его работы выставлялись в одной из галерей Вашингтона.

– Не подумай, что я решил вдруг сэкономить пару долларов и тяпнул вместо виски сивушного мухомора, – сказал Бенни. – Слушай, я трезв, и это серьезно. В пятницу я подался на Пенсильванский вокзал, хотел успеть к тому поезду, что уходит в Вашингтон в два часа ночи. Я только спустился к поезду на эскалаторе, а тут как раз она, мне навстречу. В парике и в очках, но нос-то куда спрячешь? Нос её и выдал.

– Ты уверен, что это была она? – спросила я.

– Я аж вздрогнул, но потом взял себя в руки, – сказал Бенни. – Кэтрин заметила меня и рванула прочь.

– К чему ты клонишь? – спросила я.

– А ты не понимаешь? – вздохнул Аронс. – Джеймс дал ей задание смотаться в Денвер. Припоминаешь? А я сталкиваюсь с ней нос к носу здесь, на вокзальной платформе, и она пробирается крадучись в Нью-Йорк. Появившись тут из Вашингтона в два часа ночи. А на следующий день умирает.

– Господи!

– Понимаешь? Слишком много совпадений. О, конечно, возможно и то, что она… покончила жизнь самоубийством. Похоже на то?

Теперь уже я прижалась к нему.

– Вероятно, кто-то выяснил, что она работает на правительство?

– Контрагент. Двойной, да? Должно быть, она пострадала из-за меня. За мной установили слежку, они наткнулись на Кэтрин, звонок, и… не исключено, что она уже была под наблюдением. Они скормили ей пару таблеток с ядом, предварительно разрешав их в стакане с выпивкой.

– В «Таймс» опубликована её предсмертная записка, – сказала я.

– Конечно, – сказал Бенни. – Отшлепанная на машинке.

Мягко хлопнула дверь душевой. По спине у меня побежал холодок. Побежал, хотя я и стояла под горячей струей.

– И что теперь? – прошептала я.

– Теперь? Мы… – воскликнул он, и я быстро прикрыла его рот своей ладошкой.

Мы прислушались к шагам. Это был мужчина. Он проследовал в туалет и, по-моему, собирался воспользоваться им по назначению. Во всей душевой в тот час, кроме нас, мылись всего три человека, и все они находились не в нашем сан-блоке, а в дальнем, в левом от нас. Сердце мое заколотилось.

– Сэмми, ты?

Представляете себе звук, когда спускают воду в унитаз?

– Слесарь, – последовал ответ. Голос незнаком, металл. – Текущий ремонт.

Вот уж когда я прижалась к Бенни по-настоящему; у меня зуб на зуб не попадал, ресницы слиплись – трудно было разодрать.

И вновь мягкий хлопок дверью.

– Слесарь? Откуда бы? Текущий…

– Ремонт, не знаю… – сказала я. – Никогда в жизни с ними не контачила. Стой, Бенни, стой, пожалуйста. Не уходи. Я боюсь!

Он погладил мое плечо.

– Не думаю, что мы им опасны. У них нет никаких причин подозревать, – Аронс сделал паузу, – что мы не верим им на слово.

– Твой «жучок», он там… ты оставил его на месте? – спросила я.

– Само собой. И ты оставь, если обнаружишь, – посоветовал мне Бенни. – А впрочем, нет. Обнаружишь! Давай предположим, что он уже стоит. Стоит где-то в твоей комнате. И пусть. Не ищи его.

– Останешься у меня на ночь? – спросила я. Бенни поцеловал меня.

– Конечно.

Но если в ту ночь «жучок» и стоял где-то у меня под кроватью, заинтересованные лица зря тратили на нас время и кассеты. Никакой политики, никакой клубнички… «Жучок» транслировал молчание двух усталых людей, старательно разглядывавших потолок.

А это все же была неплохая идея – вести дневник не в тетради, а на разрозненных листах. Утром Бенни ушел, и я уничтожила листы, текст на которых имел хоть какое-то отношение к моей «агентурной» деятельности. Я порвала листочки и спустила их в унитаз. Все безобидное, естественно, осталось. Я решила, что заведу параллельный дневник, как только найду местечко, где можно будет его надежно припрятать.

Глава 24

Масштабы кажущиеся и истинные

Жизнь столкнула Марианну и Бенни с организацией, которую никак нельзя было назвать маленькой. И название она имела, причем достаточно громкое; однако из всех тех людей, кого встречали О’Хара и Бенни, один лишь Джеймс знал это название – «Третья Революция». Оно было известно и Кэтрин, что в принципе и стало причиной смерти девушки. Кэтрин, конечно, сознавала, что рискует, но не могла предположить, что события вдруг примут такой трагический оборот. И ФБР ведало о существовании «Третьей Революции» («ЗР»), чем было крайне обеспокоено. Спецслужбы завели досье на двенадцать тысяч членов «ЗР» и с полным основанием подозревали, что количество дел следовало бы увеличить по крайней мере тысяч на пятьдесят; хотя сделать это было очень трудно – организация строилась по системе подпольных ячеек. ФБР недооценивало масштаб «ЗР» – на «Третью Революцию», по утверждению её лидеров, прямо или косвенно работали шестьсот тысяч американцев и иностранных граждан, включая одного представителя Миров. Один из пяти членов ячейки, возглавлявший её, принадлежал как бы к тренерскому составу, в чьи обязанности входило обучение подчиненных обращению с оружием, стрельбе. Примерно один из пяти тысяч революционеров знал правду о действительных размерах организации и представлял себе её истинную силу. «ЗР» располагала арсеналом в миллион единиц стрелкового оружия, складированного на мелких базах, разбросанных по всей стране, тоннами высокоэффективной взрывчатки, а также изготовленными заводским способом бомбами – они предназначались для проведения диверсионных актов. «Третьей Революции» принадлежали две ядерные бомбы. Одна из них была замурована под путями подземки в Вашингтоне в трех кварталах от здания Конгресса.

Но только несколько человек в Вашингтоне, и среди них второй человек в ФБР, он же – руководитель «ЗР», – отдавали себе отчет в том, какую опасность представляет организация для страны.

По отношению к Америке «Третья Революция» проводила ту же политику, какую когда-то проводили американские военные во Вьетнаме, – тут уместно вспомнить слова ветерана той далекой войны: «Чтобы спасти деревню от врага, нам пришлось её уничтожить».

Глава 25

Из дневника шпионки

(Написано мелким почерком на папиросной бумаге, хранящейся на дне коробки из-под тампонов, между двумя листами картона. Эту технику О’Хара позаимствовала у маркиза де Сада.)

29 октября. Вчера вечером в том же здании, где состоялась наша первая встреча, я представила Джеймсу отчет о проделанной мною работе. Казалось, он и слушал меня с большим интересом, и отнесся ко мне очень доброжелательно, что можно, впрочем, сказать и о других присутствующих, и согласился со мной, когда я высказала предположение о существовании алгоритма, который, увы, мне не дано было отыскать, но который будет, вероятно, найден математиком посильнее меня. Бенни здорово нервничал. Окружающие, по-моему, ничего не заподозрили. Аронс доложил о том, что ему удалось сделать, и был удостоен похвалы и теплых поздравлений. Понятно, что Джеймс предварительно ознакомился с копиями писем, которые сочинил Бенни. Законопроект должен был быть принят «во втором чтении» на следующей неделе – тогда-то мы и выясним, приведут ли письма Бенни к желаемому результату. В целом атмосфера встречи была удручающей, люди говорили тихо, помня о смерти Кэтрин. Дэймон – мусульманин, как и Кэтрин, – прочел короткую молитву по-арабски. Это был чистой воды фарс. Кто из них убил Кэтрин? Джеймс? Дэймон? Я предъявила Джеймсу свой «ультиматум», и он принял его без разговоров. Он лишь заметил, что на моем месте поступил бы точно так же. Под занавес встречи тон общения прямо-таки убаюкал меня. Это было сплошным кошмаром. Джеймс и его соратники казались обаятельнейшими людьми, заботящимися о ближнем и о социальном благе, словно о самих себе. Должно быть, кто-то из этих очаровашек и поставил под кровать Бенни «жучка», а также, не исключено, отправил на тот свет своего коллегу из-за того, что человек сел не на тот поезд. В глубине моей души поселился страх, но я сидела, завороженно слушая этих людей, и не могла выйти из оцепенения. До конца четверти оставалось семь недель – придет срок, и я уеду в Европу, не вызывая никаких подозрений у Джеймса и его компании. Но что будет с Бенни?

30 октября. Сегодня мы с Бенни обсуждали вопрос, к каким уловкам нам надлежит прибегнуть, если обстоятельства вынудят нас. Бенни был напуган даже больше, чем я. Мы убили уйму времени, рассматривая всевозможные варианты, и в результате пришли к тому же, с чего начали. Аронс был очень оживлен, вернее, возбужден, – ему не терпелось поверить в лучшее. Не достался ли электронный «жучок» Бенни в наследство от предыдущего жильца? До Бенни квартиру занимала мелкая торговка наркотиками. Отчего бы её хозяину-оптовику или полиции не заняться подслушиванием разговоров в такой квартире? Что же до Кэтрин… Что я знала о ней? То, что её энергии хватило бы на всех? Алварес, автор «Дикого Божества», как-то заметил, что каждое самоубийство «имеет свою внутреннюю логику и неповторимый оттенок отчаяния», – мне все хотелось спроецировать этот тезис на жизнь и смерть Кэтрин. Да и вообще, она ли была той женщиной, которую видел на эскалаторе Бенни? И мало ли двойников, не ведающих о существовании пары, обитает в таком гигантском городе, как Нью-Йорк!

6 ноября. Ну, ей-богу, не знаю, что и думать. Теперь мы с Бенни наперебой пытаемся убедить друг друга, что все наши страхи суть проявления прогрессирующей шизофрении. По отношению к властям, к закону мы все, включая Джеймса, вели себя на встрече практически безупречно. Не было сказано ничего такого, что заставило бы, скажем, завсегдатаев «Виноградной Косточки» хоть бровью повести. Но чувствует сердце – столько дерьмовых тайн вокруг всей этой, на первый взгляд, невинной возни! А сегодня, например, совершенно незнакомый мне человек вдруг уселся в ресторане за мой столик и затеял со мной беседу. Когда мы остались с ним за столиком вдвоем, он передал мне просьбу Джеймса: не соглашусь ли я выступить перед небольшой аудиторией с лекцией? В ней желательно дать сравнительный анализ: как обстоит дело с обеспечением прав человека граждан в Мирах и на Земле? Речь не получит общественного резонанса. Нечего бояться, придет-то человек сорок – считайте, частная беседа. Я согласилась выступить. По правде говоря, такие вещи всегда были мне в радость. И Джеймс, по-моему, догадался об этом.

12 ноября. А хорошо, что мои записи не разбросаны по комнате, а собраны воедино и хранятся в надежном месте.

О том, где и когда состоится мое выступление, меня предупредили менее чем за сутки. Это сделал Дэймон, встретив меня в «Виноградной Косточке».

Лекция, на мой взгляд, была не так интересна, как реакция на нее. Коммунистам старой закалки, похоже, не понравилась та часть моей речи, где я рассказывала о Мире Циолковского. Приверженцам – назовем условно – Народного Капитализма пришелся явно не по душе рассказ о системе социального неравенства Мира Девон. Среди этих «приверженцев», полагаю, было немало атеистов. Да, власть на Девоне фактически принадлежит церкви. Лично меня это не слишком тревожит. Кстати, антиклерикалом я себя не считаю. А работа есть работа. На выступлении меня почтил вниманием Уилл. Однако не сказал мне ни слова. Смотрю на них с Джеймсом и удивляюсь: кто из них кому начальник? Или они равны по своему положению в организации? Как я уже отметила, они даже не поздоровались со мной. Бенни не было в зале, его не пригласили, но мы с ним обговаривали тезисы моей речи перед лекцией. Итак, среди слушателей я обнаружила лишь три знакомых лица – Джеймса, Уилла и Дэймона. В зальчике царила весьма своеобразная атмосфера – я сделала вывод, что выступала перед лидерами, перед руководящим звеном. Мне кажется, там собралось около шестидесяти человек; ну, уж никак не сорок. Очень хотелось бы расспросить кого-нибудь о составе группы, об истинном количестве слушателей – но, как только я попыталась это сделать, вокруг меня возникла стена неприязни и отчуждения.

13 ноября. Сидящая рядом со мной на семинаре по религии женщина тихонько опустила записку мне на колени: «Делайте вид, что не узнаете меня». Ну, я и так её не узнаю – мы не знакомы. Должно быть, она присутствовала вчера вечером на моей лекции. Но я очень нервничала, выступая перед незнакомой аудиторией, и в основном разглядывала публику, сидящую в первых двух рядах.

17 ноября. Вечером ко мне в общежитие явился Уилл. Мы беседовали с ним в течение двух часов. Он держался гораздо раскованнее, нежели обычно.

Основной темой дискуссии стал вопрос о необходимости соблюдения конспирации членами организации. Уилл считал, что я могла бы наконец-то и понять те причины, что заставляют группу работать в режиме секретности. Здоровые консервативные силы есть в каждом лобби. Есть они даже в Трудовом лобби, среди тех, кто в качестве идеального либертарианца, то бишь – сторонника доктрины о Свободе Воли, видят в первую, очередь своего «рубаху-парня»: профсоюзного босса с кнутом в руке. Эта речь Уилла несколько удивила меня. В свете моих представлений об американской истории: кто как не консерваторы поддерживали доктрину о Свободе Воли? Но жизнь идет своим чередом, одни отношения развиваются, другие угасают, и термины наполняются новым содержанием, я полагаю. Джефферсон входил в историю как выдающийся либертарианец, что не мешало ему быть обыкновенным, рабовладельцем. Впрочем, куда большее раздражение вызывало у меня утверждение Уилла о том, что где-то здесь существует маленькая и чрезвычайно засекреченная террористическая группа, в прямом смысле слова занимающаяся подрывной деятельностью – тщательно спланированными, диверсионными актами и убийствами, – и деятельность этой группы тайно направляется, мол, правительством, которое и «прикрывает» террористов. Уилл не открыл мне источник информации и не привел в подтверждение сказанному никаких доказательств, за исключением, пожалуй, одного – слишком много политиков умирают неожиданно и довольно-таки молодыми. Он также обратил мое внимание на то, что ни один эксперт, инженер-электрик, не сумел до сих пор дать мало-мальски вразумительного объяснения: отчего это на прошлой неделе весь Бостон остался без света – об этом удивительном факте я слышала во вторник в «Космос-клубе». Волна заказных убийств прокатилась по Вашингтону, где правительство, в сущности, напрямую управляет средствами массовой информации. Уилл верил, что эта террористическая группа подчинена правительству, может быть – могущественному лобби, а может быть, она находится под тайным контролем ФБР и ЦРУ. Если у него и была цель – в чем-то убедить меня, то, кажется, он добился прямо противоположного результата. Если и существовала в моем воображении какая-то одна безымянная террористическая группа, то теперь их стало две.

Глава 26

На чаше весов

Когда бы все литераторы обладали Бенниной склонностью потреблять алкоголь, литература являлась бы самым легким из всех изучаемых в школах и колледжах предметов. Просто этой литературы было бы, что называется, – кот наплакал.

В среду днем мы с Бенни сидели в кафе возле дома Рассела, решив, что лучше немного переплатить за вино и печенье, но зато уж подальше убраться от «Виноградной Косточки» и от всего, что с ней связано. Вино и здесь оставляло желать лучшего, но если бы даже оно оказалось отменным, я все равно не могла бы позволить себе выпить много – вечером мне предстояло идти на семинар по менеджменту. Я выпила самое большее стакан, а Бенни прикончил все остальное меньше чем за час. Для него это было – в порядке вещей, так он расслаблялся.

Сейчас он находился в одном из своих странных полушизофренических состояний, когда спиртное на него практически не действовало. Он прихлебывал вино, словно чай. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как его работы появились на выставке в Вашингтоне. От тех денег, что заплатили Аронсу владельцы галереи, у него оставалось ещё около половины.

Он сделал знак официанту, заказывая еще.

– Но ты представляешь? Это сработает любой идиот, у которого достаточно крепкая рука, а под этой рукой найдется чертежная доска, – сказал Аронс.

– Да ладно тебе, Бенни, – возразила я. – Мне не сработать. А что касается руки, так она у меня покрепче. За этим столиком, сегодня по крайней мере.

– Не-а.

Он положил свою руку передо мной, ладонью вниз. И прежде чем я сообразила, что ответить, из-под ладони выплыла пятидолларовая купюра. Он покатал её в пальцах, перевернул ладонь, подбросил купюру, щелкнув пальцами и поймал.

– Силой не хочешь помериться? – повернулся ко мне Аронс.

– Если честно, мне скоро на занятия. Так что я тебя здесь оставлю. Допьешься до того, что кто-нибудь из этих типов поволочет тебя домой. – Я оглядела зал кафе. – Типов или шлюх.

Мы находились в двух кварталах от Бродвея. Публика в кафе была весьма специфическая, куда ни глянь – ярко-раскрашенное трепло неопределенного пола в окружении свиты с довольно-таки определенными запросами.

– Может, и придется кому-нибудь заплатить, – кивнул Бенни.

– Что? – изумилась я.

– Заплатить, звездунья, заплатить. Чтоб до дома довел, – сказал Бенни. – Кое-кто из этих ещё способен оказать вам услугу за деньги.

– Тыл есть? Тогда дерзай, – разозлилась я. – Пока не выдуешь литра четыре. И не надоедает, а, Бенни?

Я ожидала, что сейчас он выдаст нечто нецензурное насчет вина и шлюх. Вместо этого он снова кивнул и пробормотал тихонько:

– Сегодня мне звонили из галереи. Просят ещё двенадцать работ.

Это было вдвое больше, чем у него купили в октябре.

– Замечательно… – начала я.

– Когда я отказался, – оборвал меня Аронс, – они предложили мне, что сбросят комиссионные до пятнадцати процентов.

– И ты все равно отказался?

Официант принес вино. Бенни дотронулся до бутылки, но наливать вино в стакан не стал.

– Искусство там и не ночевало, – сказал он. Насколько я могла понять, он говорил чистую правду. Что он писал-рисовал? Маленькие вещицы, так, чтобы оживить чей-нибудь интерьер. Одна из его картинок висела у меня в комнате.

– Лучше работать приходящей няней? – спросила я.

– О, приходящей няней! – воскликнул он. – Конечно, много свободного времени, я могу читать. Кроме того, я умею ладить с детьми.

– С карандашом и кистью ты тоже умеешь ладить, – сказала я. – Сколько времени потребовалось бы тебе, чтобы сделать дюжину картинок?

– Дня два. Три. Если совсем разленюсь – неделю.

– Неделя труда, и ты обеспечен деньгами на три месяца! И ты отказываешься? Да ты лунатик…

Он засмеялся, разлил вино по стаканам.

– Ты хоть пригуби, – попросил он и добавил: – Должно быть, и Джеймс в восторге от моих творческих успехов.

– Нельзя так просто посылать ко всем чертям то, что просто плывет к тебе в руки. Глядите, какая примадонна у нас объявилась! Тебе же нужны деньги, – заметила я.

– Нет, – возразил он, – прежде всего мне нужно самоуважение.

– Что дурного в том, что ты немного потрудишься не головой, а руками? – спросила я.

– Ничего дурного. – Он залпом выпил полстакана и долил вино в стакан. – Я рисую и без заказов. Вот пойду, как обычно, в парк, расставлю свои картинки на скамеечке, буду продавать их прохожим. Может, и надую кого-нибудь.

– Получив за картон в лучшем случае десятую часть того, что тебе платит галерея, – вздохнула я.

– О, намного, меньше, чем десятую часть, – поправил меня Бенни. – Но послушай… Ты бы это видела! Они отгрохали афишу с моим портретом; у меня на нем такой глубокомысленный взгляд – закачаешься. А рядом – моя биография, нечто изысканно-путаное, но восхваляющее до небес молодого поэта – никто и не считает мои рисунки за искусство, даже за поделки молодого ремесленника они не идут. Но их раскупают. Раскупают как нечто курьезное, может, как выдумки изобретателя. Кто? Люди, которые легко, словно пригоршню бобов, готовы в любую минуту выбросить на ветер пару тысяч долларов. Просто так…

– Вот именно! – воскликнула я. – Они могут себе это позволить. Если уж им приспичило швырять деньги на ветер, отчего бы этому ветру не дуть в твою сторону?

Бенни покачал указательным пальцем у меня перед носом:

– Это звучит не по-коммунистически.

– Да я и не коммунистка, – возмутилась я.

– Извини. – Он сделал глоток из стакана. – Ты живешь в государстве…

– В Мире.

– Ты живешь во Вселенной, где есть такое государство – твой Мир, и этому государству принадлежит все, что есть там у вас ценного, и оно дает тебе жилье и кормит, взяв тебя на довольствие, и одаривает такими пустячками, как поездка на учебу на Землю, если кому-то кажется, что тебе не мешало бы подучиться в земном университете. Прости, но для меня это – претворенный в жизнь принцип: «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям».

Я попыталась говорить спокойным, ровным голосом:

– Одно дело коммунизм – как общечеловеческий идеал. Другое – марксизм. Да и нет на орбите никакого коммунизма. Кроме того, Маркс не мог предвидеть, что в космосе возникнет поселение с самостоятельной экономикой.

– Все правильно, Марианна. – Он взял мои руки в свои теплые ладони. – Но когда мы видим нечто, потребляющее овес и выдающее в качестве отходов дерьмо, и ты при этом утверждаешь, что это не лошадь, а «бьюик», я согласен – пусть оно называется «бьюиком». От перемены названия суть явления не меняется.

Я с трудом подавила в себе желание вылить вино Бенни на штаны.

– Ты у нас поэт, – сказала я. – Витаешь в облаках – витай на здоровье. Но сделай милость, не снисходи до меня, грешной, со своими заумствованиями.

– Это ты снизошла до меня, – сказал Аронс.

– Ты всерьез так думаешь? Сожалею, – вздохнула я. – По-моему, у тебя каша в голове.

– Вот сейчас ты близка к истине. – Бенни оставил в покое мои руки, допил вино из стакана и откинулся на спинку стула. Судя по его спокойному, задумчивому взгляду, он собирался с мыслями. – Да, каша в голове! Но отчего? Каждый, кто видит мир таким, каков он есть, повсюду видит хаос. А искусство – это способ, это попытка хоть как-то, на время, упорядочить хаос. Способ, конечно, несовершенный, поэтому-то искусство и вечно. Каждый, кто берется творить, не испытывая в душе чувство растерянности, смятения, – проходимец в искусстве.

– По отношению ко многим – в высшей степени несправедливо, – сказала я.

– Ничего не имею против дилетантов, – скороговоркой объяснил Бенни. – Их увлечение – самолечение, и оно им обходится дешевле, чем лечение у психотерапевта. Но когда метры уверяют, что им известно, что собой представляет Человек и в каких отношениях он находится с Мирозданием, это не что иное, как обман, поденщина на потребу публике. Пропаганда ложных ценностей.

Дабы заткнуть ему рот, я наполнила его стакан вином.

– Даже если это и правда, какое отношение все это имеет к твоему рисованию? Оно имело бы отношение к твоей литературе, когда бы ты выпендривался, перегружая, к примеру, стихи аллитерациями, чтобы поднять их коммерческую или не знаю уж какую иную стоимость. Но ты вот здесь только что сам меня уверял, что не относишься к своим картинкам серьезно, – вполне логично развивала я мысль. – Здесь-то ты – дилетант!

– Именно так. Я рисую от скуки или чтобы расслабиться, и мне нет дела, что станет с моими картинками потом. Мне нравится дарить их друзьям, – сказал Бенни. – Мне приятно отдавать их прохожим за мизерную цену. Иногда хватает на ужин, иногда это – квартплата за пару дней. Галерея же собирается фактически оплачивать все мои счета, мою жизнь.

– Ну и что в этом плохого? – спросила я. – У тебя будет легкая жизнь!

– Ладно. Ты любишь давить на людей. Ты умеешь их дожимать. Почему бы тебе самой, однако, не одеться повульгарней и не присоединиться к тем дамам, что посиживают в баре в юбках с разрезами до пупа? Ночь в неделю – и ты вернешься в Ново-Йорк с суммой, в два раза превышающей ту, с которой ты ступила на Землю.

Я схватилась за край стола. Я набрала полные легкие воздуха.

– Но ты не продаешь свои ноги, – мягко сказал Бенни. – Ты даришь их друзьям. И тебе доставляет удовольствие, когда ты видишь, что друзья оценивают твои дары по достоинству.

Прежде чем я успела решить, не пора ли поставить наглеца на место – никакой другой аналогии, кроме секса, он, конечно, провести не мог, – я услышала, что в соседней с нами кабинке кто-то наливает пиво или вино, и оглянулась. Там сидел Хокинс. Я помахала ему рукой.

– Веди себя как ни в чем не бывало, – посоветовала я Аронсу. – Здесь сотрудник ФБР. Тот, о котором я тебе как-то говорила.

– Боже! – занервничал Аронс. – Есть в этом заведении служебный выход?

– Не будь идиотом, – зашипела я на Бенни.

– Никакого идиотизма, – обиделся Бенни. – Естественно прогрессирующая шизофрения. Ты что, на все сто процентов уверена в том, что за нами и здесь не приглядывают?

– Ты думаешь, у них на службе столько народу, что они к каждому столику каждой забегаловки готовы приставить по офицеру ФБР? – спросила я. – Но даже если и так. Что подозрительного в том, что Джефф по пути на занятия заглянул в кафе?

– А ему не покажется подозрительным, что мы тут сидим? – прошептал Аронс.

– Говори громко, четко. Нам с тобой не о чем шушукаться, – приказала я.

Он откашлялся.

– Но отчего у меня ощущение, что на моем горле затягивается петля? – спросил он.

– Нервы на взводе, – сказала я. – А теперь заткнись.

Прежде чем войти к нам в кабинку, Джефф сделал остановку у стойки бара, прихватил с собой вино. Несмотря на всю свою внешнюю, а может, и внутреннюю холодность, он держался с людьми неизменно вежливо, тактично. Вот и сейчас Джефф не изменил себе.

Я предложила Хокинсу стул, представила мужчин друг другу.

– Никогда прежде не встречался с поэтом, – сказал Хокинс. – Что вами опубликовано?

Он сразу взял верный тон, задал правильный вопрос. Обычно люди спрашивали: «Вами что-нибудь опубликовано?», и Бенни, когда бы он хотел уклониться от разговора, мог ответить: «Нет. Я пишу в стол. Просто мне нравится называть себя поэтом».

Бенни перечислил Джеффу названия своих книг.

– Последнее время я мало пишу. Какие-то строки приходят на ум, я их не записываю. И приходят другие.

Хокинс кивнул:

– Поэт. Пожалуй, я вам не завидую. Должно быть, ваш образ жизни сильно отличается от того, который ведут остальные.

– Он куда ближе к норме, к обыденности, чем ваш. По крайней мере, в том смысле, что поэтов не убивают на дежурстве, – ответил Бенни.

Хокинс улыбнулся:

– О, тут мы могли бы поспорить. Мне кажется, среди поэтов очень много тех, кто покончил жизнь самоубийством. Смертность высока, не так ли?

– Вы положили меня на обе лопатки, – сказал Бенни. – Туше. Да, если взглянуть с этой точки зрения, у нас немало общего. Издержки профессии.

– На самом же деле я нечасто попадаю в ситуации, когда мне угрожает опасность. Моя работа в основном заключается в ходьбе пешком и сидении за письменным столом над бумагами. Драки, угрозы… С этим мы сталкиваемся нередко, но все это не очень серьезно. За последние четыре года я был вынужден применить оружие лишь однажды.

– Ну и работенка, – протянула я. – Безопаснее, чем ездить в подземке.

– Вы стреляли в ответ? – спросил Бенни. Хокинс кивнул. – Убили? – Хокинс снова кивнул. – Не представляю, как бы я жил после этого, – сказал Бенни.

– Дело вовсе не в том, что вас обучили стрелять по убегающей мишени. Это чистый рефлекс, – сказал Хокинс. – И система подготовки офицеров ФБР тут ни при чем.

Над его бровью обозначилась морщинка. Джефф плеснул себе полстакана вина.

– Я вышел на один товарный склад, где делались большие дела, и следил за ним часами, имея, естественно, для этого все основания. В ту ночь на складе объявился вор. Двор был ярко освещен. Я стоял за горой пустой бутылочной тары, и вдруг рядом, в трех метрах от меня, возник человек. В руке он держал направленный на меня пистолет. Если б у него была секунда для того, чтобы прицелиться, он, без всякого сомнения, уложил бы меня наповал. Но вместо этого он принялся лихорадочно палить в мою сторону и сделал пять выстрелов, дважды ранив меня, прежде чем я успел вытащить оружие из кобуры и открыть огонь на поражение.

– А у вас-то было время прицелиться? – спросил Бенни.

– Мне-то зачем? С трех метров. Из табельного оружия.

– Ты был серьезно ранен, Джефф? – спросила я.!

– По мнению экспертов – да, – ответил Хокинс. – Ранения в грудь и в живот. Но я не потерял сознания до тех пор, пока не добрался до телефона и не позвонил в «Скорую помощь». По дороге в больницу у меня дважды останавливалось сердце. Но когда меня наконец довезли… короче, опасность миновала. Ты ведь знаешь, Марианна, какие наши врачи мастера вытаскивать нас из такого рода передряг.

– Знаю, они мастера, – сказала я, пытаясь угадать, что кроется за его беспристрастным тоном.

– Тогда-то я и решил заняться учебой и оставить «полевую» службу. С тех пор прошло четырнадцать месяцев, – сообщил нам Джефф.

– Не думаю, что врачи так же рьяно боролись за жизнь того вора, как за вашу жизнь, – сказал Бенни.

– Они совсем не боролись, они отвезли его труп в морг, – кивнул Джефф. – Мои слова могут показаться вам словами бесчувственного человека, но что поделаешь? Ученые творят чудеса, но все же они ещё не знают, как из яичницы сделать сырые яйца.

Я содрогнулась.

– А нельзя ли…

– Тебя это не выводит из себя? – повернулся ко мне Аронс.

– А может вывести? – Хокинс с наслаждением потягивал вино, поглядывая на Бенни поверх ободка стакана. Бенни умолк, и Хокинс счел нужным добавить: – Понимаю, тот человек не родился вором. И не собирался им становиться. Понимаю, у него не было возможности годами учиться в спецшколе искусству, как убивать сотрудников ФБР. Знаю, существует целый клубок причин, связанных с социальным расслоением общества, который толкает людей на скользкий путь. Вдобавок от парня отвернулась удача, все это и привело его на товарный склад. То, что воришка увидел меня первым, – игра судьбы, рулетка, слепой случай. Если бы я первым заметил его, я бы отступил в тень, заснял бы парня на пленку, позволил ему завершить работу и отпустил бы с Богом. Я ведь охотился за дичью покрупнее! Когда он нажимал на спусковой крючок, он фактически совершал акт самоубийства. Если вы пытаетесь найти какую-то нравственную подоплеку инцидента, то её или нет, или вся она лежит на поверхности, там, на свету, во дворе склада.

– Я так понимаю: вы полагаете, что нет никакой вашей вины в его смерти, – усмехнулся Бенни.

– Лично моей – нет, и лично его – тоже нет, – сказал Джефф. – Я только тот человек, каким стал. И он был лишь тем, кем был. И если вы проиграете эту сцену ещё тысячу раз, то тысячу раз убедитесь – там было лишь два варианта развязки. Все зависело от того, сумел бы он убить меня до того, как я выхватил оружие из кобуры. – Джефф взглянул на меня. – С моей стороны вины нет. Он дважды попал в меня прежде чем я нажал на спусковой крючок. Хотел бы я видеть такого святого, который при подобных обстоятельствах не выстрелил бы в ответ.

Бенни налил себе вина. Его речь стала быстрой; обычно это случалось, когда разговор захватывал Аронса.

– Мне понятен ход ваших логических рассуждений, – заявил Аронс. – Не думаю, однако, что мы под одним и тем же углом оцениваем происшедшее. Поинтересовались ли вы, например, тем, что за семья была у этого человека?

– А про мою семью не хотите услышать? – спросил Хокинс, – С моей мачехой случился нервный припадок. Одна из моих сестер по клану поклялась, что до тех пор, пока я не уйду из ФБР, она не скажет мне ни слова. Никогда. И не говорит. А была ли у него семья… мне не известно. Я полицейский, а не профсоюз и не служащий из отдела соцобеспечения. – Джефф жестом указал на нож, висящий на поясе Бенни. – У вас нет разрешения на ношение оружия. А нож вы носите. Означает ли это, что вы намерены убивать?

– Я не стремлюсь убивать, – пояснил Аронс. – Это на случай, если кто-нибудь посягнет на мою жизнь. Прежде я никогда не носил нож. Не носил до тех пор, пока два года тому назад мне не проломили череп. В основном же оружие для того, чтобы отпугнуть потенциального нападающего.

Хокинс тихонько засмеялся.

– Но где гарантия того, что в следующий раз вы не устремитесь с этим ножом на вашего потенциального обидчика?

– В принципе эту возможность я допускаю. Но вообще-то я уверен в себе.

Не допускал! Совсем недавно не допускал! По крайней мере, пытался меня в этом убедить. Я чуть было не напомнила Аронсу его слова, но сдержалась.

– Тебе бы тоже не мешало носить с собой нож, – посоветовал мне Джефф. – Хотя бы для вида – помогает. А ты ведь фехтуешь уже достаточно прилично для того, чтобы защитить себя в случае необходимости.

– У меня всегда при себе, в сумке, газовый баллончик, – ответила я. Я приобрела его после того, как на меня напал маньяк. – Но, быть может, мы поговорим о чем-нибудь более приятном?

Я постаралась направить беседу в иное русло, и очень скоро мы заговорили на политические темы. Бенни вел себя весьма сдержанно, хотя и очень чутко реагировал на все наши с Джеффом высказывания, а Джефф был настроен очень критически по отношению к правительству, и в его голосе звучала нескрываемая горечь.

Через полчаса мы с Хокинсом отправились на занятия, а Бенни остался в кафе допивать свое вино. После прокуренной атмосферы кафе морозный воздух показался мне просто изумительным. Над мостовой, над потоком машин кружили редкие снежинки.

– Ты всегда настроен так радикально, когда снимаешь форму? – спросила я у полицейского.

На нем был плащ с капюшоном. Я заметила, как дрогнула грубая ткань, когда Джефф пожал плечами.

– Ну, я, наверное, слегка переборщил. Хотел, чтоб Аронс чувствовал себя посвободнее. А что касается Бюро… у нас мало интересуются политическими взглядами сотрудников, пока эти взгляды проявляются лишь на уровне симпатий к той или иной партии, к какому-то движению. Другое дело – я не имею права присоединиться к какой-либо политической группировке. Даже к лобби.

– Даже к лобби? Как же ты голосуешь? – спросила я.

– А ты не знаешь? – Хокинс с удивлением посмотрел на меня. – А никак. Мы не имеем права. Полицейские и военные не принимают участия в голосовании. Исключение – референдумы по каким-то локальным или иным вопросам, не касающимся политики. Впрочем, военные не участвуют и в них.

– Как же так?

– Это, собственно, не закон. Это отлаженный механизм. Если ты не принадлежишь к какому-либо лобби, ты не можешь, используя бюллетень, высказывать свое «за» или «против» по общегосударственным вопросам. Но я – коренной житель города Нью-Йорка, и у меня есть возможность решать вопросы, касающиеся, например, уборки мусора в Нью-Йорке… А солдат не является постоянным жителем города или штата, в которых он служит, вне зависимости от того, как долго он там живет. Все, что ему позволено, – написать свое мнение по той или иной проблеме при заполнении ежегодного бланка переписи населения. И все. Это несправедливо, но логика – для чего запущен такой механизм – абсолютно ясна.

Так как я не сказала ни слова в ответ, Джефф продолжил свою мысль:

– После Революции люди, пришедшие к власти, были весьма признательны тем силам, что вознесли их наверх. Признательны, но не более того. И те из лидеров, что оказались достаточно смекалисты, должны были как-то застраховать себя от неожиданностей, чтобы при любом раскладе сохранить за собой руководящие кресла. А партия Народного Капитализма, ещё до Второй Революции, опиралась, как ты знаешь, на простых людей, на самые широкие слои, то есть на средний класс.

Кое-что и я помнила из истории.

– Инфляция поставила средний класс примерно в те же условия, что и богатые слои населения, – сказала я. – Но в период инфляции огромные состояния обесцениваются куда в большей степени, нежели мелкие.

– Правильно, – _ похвалил меня Джефф. – А кто составляет основу вооруженных сил и полиции? Тот же средний класс, выходцы из него. Командиры могут принадлежать к высшим слоям, но что стоят их приказы, когда сержанты и рядовые отказываются эти приказы исполнять?

Мы шли по узкому тротуару Десятой авеню.

– Вот и разразилась эта «короткая» война. Все речи высоколобых риторов пошли побоку, когда выяснилось, что все оружие сосредоточено в руках у Ковальского, причем ещё задолго до четырнадцатого сентября. А когда солдаты и офицеры присоединились ко Всеобщей забастовке трудящихся, дело было кончено, – пояснил мне Джефф. – И уже не играло роли – продержится ли Вашингтон ещё месяц или падет сразу.

– А потом лоббисты пожелали обезопасить себя от подобных повторений истории, – догадалась я. – Все верно, я понимаю. – Джефф тронул меня за локоть, и мы побрели по тротуару под руку. – Дабы подстраховаться, они лишили военных избирательных прав. Непонятно только, как после всего этого им удалось выйти сухими из воды? – спросила я.

– Тебе следует получше познакомиться с историей первых нескольких месяцев после Революции, – посоветовал Хокинс. – Тогда поймешь. Смотри под ноги, лед.

Мы подались вправо и ступили на проезжую часть; я проскользила по льду полметра, но Джефф подхватил меня, и мне удалось удержать равновесие.

– Во всяком случае, то было смутное время, – произнес Хокинс. – Они действовали потихоньку, полегоньку, шажок за шажком. Их шаги казались вполне логичными, а поступки – безвредными для народа. Не забудем и то, что лоббистская система не явилась миру в одночасье из головы Ковальского. К тому же на несколько месяцев в стране было введено военное положение, а потом в течение нескольких лет в ней царил хаос, беспросветный хаос. Поначалу дело выглядело так, словно новые власти решили сразу же зарекомендовать себя в качестве неутомимых борцов за гражданские свободы населения – стараясь ослабить влияние силовых структур на общество, они лишили армию и полицию права объединяться в профсоюзы, заниматься политикой, влиять на ход избирательных кампаний. На все это была наброшена дымовая завеса пропаганды – закон предоставлял военным и полицейским ряд привилегий перед другими социальными группами. То же касалось, как ты понимаешь, и секретных служб. И вот когда дым рассеялся, мы оказались одной из самых привилегированных социальных групп, которой, однако, не нашлось подходящего места в механизме избирательной системы.

Мы зашли в Рассел-Хауз, тут было тепло и светло. В вестибюле мы остановились, чтобы стряхнуть снег с одежды.

– Но вы по-прежнему держите в руках оружие, – заметила я Хокинсу.

Джефф улыбнулся и приложил палец к губам.

Глава 27

Дневник экс-шпионки

4 декабря. Какая наглость! Кто-то сегодня отпер ключом дверь моей комнаты, проник в неё и оставил у меня на столе А записку: «Встреча с нами в восемь вечера, во вторник, в том же месте, сообщи Б.».

Нервы совсем разболтались. До конца четверти остается всего десять дней. Впереди куча зачетов и экзаменов, а тут ещё эта напасть! С меня довольно.

5 декабря. Обедала вместе с Бенни. Сказала ему, что мне осточертели и Джеймс, и его деятели. Выхожу из игры.

А Бенни по уши влип в это дерьмо, чтобы раскланяться с ними и податься прочь. Не только из-за писем. Есть что-то ещё похлестче, о чем он не может мне рассказать.

Он поделился со мной тем, что собрался было наведаться в ФБР и выложить им все, что знает. Но сомневается, достаточно ли ценна его информация, стоит ли игра свеч, А риск велик, особенно если наша версия о гибели Кэтрин верна. Естественно, ни о чем таком, пока мы сидели в ресторане, он и словом не обмолвился. Разговорился позже, когда мы гуляли в парке.

Он сказал мне: если дела будут складываться совсем паршиво, на этот случай у него на примете есть один друг, а у друга есть небольшая ферма в Южной Каролине, где Аронс может спрятаться. Сбреет бороду, обзаведется новыми документами и – вперед. Я посоветовала Бенни не тянуть и отправляться в Южную Каролину прямо сейчас. Я думаю, они способны на все.

6 декабря. Встреча прошла спокойно. Я последовала совету Бенни – не давать воли эмоциям и попыталась не выказывать своих чувств. Ни ярости, ни страха. Очень разумно: четверть вот-вот закончится. Перед тем как приступить к работе над диссертацией, я отправлюсь в путешествие по Европе. Это путешествие продлится два месяца. За это время надеюсь определить, что в моей программе на вторую половину года станет приоритетным, а что отойдет на второй план.

Во время третьей четверти я буду постоянно уезжать из Нью-Йорка. Мне предстоят поездки по городам и штатам Америки; Джеймса это не обескуражило. И – никаких подозрений.

7 декабря. По всей видимости, мне не следует хранить этот, написанный на папиросной бумаге дневничок вместе с другими моими вещами. Если они проникают ко мне в комнату, то сумеют открыть и запирающийся ящичек, куда я прячу все наиболее ценное. Взять его с собой в поездку, с багажом, я не могу – нам придется пересечь добрую дюжину границ. Намеревалась попросить Бенни позаботиться о дневничке, но передумала – у Бенни и так хватает хлопот. Спрячу дневник в библиотеке, где у них лежат подшивки старых журналов. Там, где лежат номера журнала «Тайм», выпущенные за сто лет до моего рождения.

Глава 28

Поднимайся и – в путь!

Поразительно, но Бенни продемонстрировал мне, что и он обладает здравым смыслом.

Я сдала свою последнюю курсовую, посвященную эволюции девонитов – тех, что остались на Земле, и тех, что переселились на орбиту. Теперь мне предстояло заняться очень серьезным делом – в течение нескольких дней наслаждаться Нью-Йорком. Я зашла к Бенни.

Он закончил работу над курсовыми немного раньше меня. Как только я переступила порог его комнаты, я удивилась, и надо признать – это было приятное удивление; передо мной предстала следующая картина.

Этюдник был раскрыт. Несколько картин Аронса, упакованных и вполне готовых к отправке в Вашингтон, стояли на стеллаже. На чертежной доске лежал лист, на котором Аронс начал рисовать тушью старинное Флатирон-Билдинг. Эскизы и фото висели над столом, приколотые кнопками к стене.

Я поздравила Бенни с тем, что он взялся за ум, и в ответ Бенни промямлил пару фраз о том, что совет мой совсем недурен и оказался-де весьма кстати. Вот Аронс и поставил дело на конвейер. Прямой, откровенный разговор в квартирке Аронса был невозможен – мы помнили, что она прослушивается либо Джеймсом и Уиллом, либо сотрудниками ФБР, либо владельцем дома.

На улице дул шквальный ветер. Мы торопились к подземке, и Бенни объяснял мне на ходу:

– Надеяться на то, что слежка за мной снята, – все равно что играть с огнем. Поэтому покупать билет до Южной Каролины нельзя. Значит, надо смирить гордыню, расстаться с привычным, изменить облик. Спасая шкуру.

– Твой план? – спросила я.

– Их несколько. Оставлю все свои вещи в квартире. Возьму лишь портфель, доеду на подземке до Пенна, а оттуда рвану на экспрессе в Лос-Анджелес. Оттуда переберусь в Лас-Вегас, через Денвер. Если подгадать с пересадками, на весь путь уйдет менее двух часов. В Лас-Вегасе я смогу обзавестись фальшивыми документами за десять-двенадцать тысяч долларов. Метрика, аттестат, справки с предыдущих мест работы и из бюро по найму – соответствующая информация будет внесена в компьютеры штата.

Я уже слышала о подобном «сервисе». В Соединенных Штатах – тысячи мертвых душ. Жив ты или мертв – все равно, лишь бы был при деньгах; и в Неваде тебе живо выправят новые документы.

– Конечно, отпечатки пальцев подделать невозможно, – продолжал Бенни. – Но я и не собираюсь впоследствии нарушать закон. И не собираюсь воспользоваться чьими-то подлинными документами, в довесок к которым люди приобретают «родственников». Хотя все это практически не играло бы никакой роли в том месте, куда я отправляюсь.

– Говоришь так, словно уже точно решил, когда и куда едешь, – сказала я.

– Похоже на то. – Он обнял меня. – Хотя, черт… Я должен быть внесен в список студентов на следующую четверть… Это отведет подозрение. Но, вероятно, придется пропустить месяц или около того.

– Так, значит, и книги свои оставляешь? – спросила я.

Он кивнул:

– Все оставляю. Самые редкие отошлю по почте. По две-три книги в неделю. Не приведи Господь, они засекут, что я собираю манатки.

– Ты приедешь в Нью-Йорк к моему возвращению?

– Вероятно. – Мы секретничали у входа в подземку. – Не пытайся звонить или писать. Но если захочешь приехать ко мне, вот адрес моего друга: его ферма – на Рут 5, Ланкастер-Миллс. Это в десяти километрах от города. Его фамилия Перкинс. Но убедись, что за тобой нет хвоста. А я оторвусь от них, и с концами…

– Рут 5, Ланкастер-Миллс, – повторила я. – Перкинс. Я буду в тех краях на практике. Одна из наших запланированных поездок – в Новый Орлеан. Я могу незаметно покинуть группу на пересадке в Атланте, на обратном пути в Нью-Йорк.

– Отлично. А теперь не зайти ли нам в музей? – спросил Бенни.

– Как будто мы туристы, – ответила я.

Мы зашли в музеи современного искусства, там экспонировались работы модных, по нынешним временам, американских художников. Бенни оценил их картины достаточно высоко, а меня большинство из «произведений» оставило равнодушной. Небрежные наброски типа «шаляй-валяй», отпечатки вымазанных в краске ладоней и пальцев, всевозможные кляксы и пятна, детские каракули… Нет, что бы ни взял – живопись ли, графику ли, музыку ли, – мне ближе другое искусство. Искусство «неправильного» столетия.

А дома меня ждало тревожное письмо Дэниела:

«Дорогая Марианна!

Наверное, я покажусь тебе эгоистом, и все же осмелюсь просить тебя прервать учебу на планете. Поезжай в Кейп, на космодром, пока ещё не прервано сообщение между Землей и орбитой, пока ещё ты можешь вылететь домой. Маленькая, но весьма влиятельная группа твоих соотечественников настаивает, чтобы Координаторы «закусили удила» – Мирам, мол, следует прекратить обслуживание шаттлов до тех пор, пока кроты не возьмутся за ум.

Ситуация очень сложная. Ты знаешь, как складывается наш торговый баланс с Землей. Мы получаем значительную прибыль от туризма, а туристы прилетают на орбиту только с Земли. Больше неоткуда. Вернее, они прилетали, пока между Мирами и планетой существовали нормальные отношения. Теперь же ни принять гостей, ни гарантировать им отправку регулярными рейсами мы не можем.

Бесспорно: те кроты, что могут позволить себе проводить отпуска на орбите, представляют самую могущественную, самую влиятельную часть населения Земли. Вопрос в том – если мы разведем мосты, окажут ли они давление на правительство США, заставляя его идти на уступки Мирам, или реакция будет иной и они рассерженно скажут нам: «Вот и варитесь в собственном соку!»? Полагаю, пройдет второй вариант. А я уж знаю кротов так, как, пожалуй, никто их тут не знает.

Один из факторов, который побуждает Координаторов занимать выжидательную позицию, это то, что ты и вместе с тобой ещё тысяча граждан Миров окажутся отрезанными от орбиты. Думаю, что в действительности наших граждан на планете около восьмисот человек. Тут повсюду муссируется идея бойкота. Кто-то полагает, что он продлится лет пять, другие думают: а почему не двадцать? Прекратятся все энергопоставки на космические корабли, как, впрочем, прекратится и всякое их обслуживание, включая разгрузку и доставку груза. Ситуация с водой не ясна, но подсчитано, что пять лет мы вполне продержимся и без импортной воды. Тут особых осложнений не предвидится.

В любом случае разногласия должны быть разрешены на референдуме, который состоится в следующее воскресенье. Я почти уверен – ничего хорошего из этого не выйдет. И ответ будет отрицательным. Правда, побочно выявится, как политика Ново-Йорка, направленная против Земли, сказывается на отношениях Ново-Йорка с другими Мирами. Уже сейчас можно утверждать, что реакция Миров будет негативной, ибо многие туристические маршруты Земля – Миры проходят через космодром Ново-Йорка. Девониты, наверное, объявят нам войну и с превеликим удовольствием побегут убивать ново-йоркцев. Пусть даже последствия референдума не выйдут из берегов политического русла, я буду голосовать за продолжение переговоров с Землей. Мысль о том, что ты надолго застрянешь на планете, а я буду торчать здесь без тебя – невыносима для меня.

Много лет назад я читал рассказ об одной шведской супружеской чете. У мужа были серьезные проблемы со здоровьем, астма или что-то в этом роде. И вот супружеская пара, дабы мужу стало полегче, отправилась высоко в горы. Когда они забрались туда, выяснилось, что сердцу жены разреженный воздух высокогорья противопоказан. И женщина спустилась в долину. И до конца жизни они глядели друг на друга в телескопы, махали друг другу руками. Жуткие мысли лезут в голову. Джон тебя целует. Мы с ним все время говорим о тебе и очень-очень ждем твоих писем. Страшно скучаю по тебе.

Люблю,

Дэн».

Я снова ощутила сильное желание как можно быстрее убраться с Земли на орбиту. Главное – Бенни не был в состоянии заменить мне Дэниела, да и Джона тоже. Во-вторых, я никоим образом не хотела быть замешана в заговорах Джеймса и понимала, что можно, конечно, удрать от него на другой конец Земли, но куда лучше – на орбиту, за сорок тысяч километров от интриг и страхов. В-третьих, меня очень беспокоило, что сообщение между Землей и Мирами может прерваться в любой момент и надолго.

После ужина я посмотрела в «Космос-клубе» программу новостей, транслируемую из Миров, послушала доводы той стороны. Я оказалась здесь единственным человеком, кто уже был в курсе дела. Здесь, но не на всей Земле, естественно. Барби Родес созвонилась с представителями ново-йоркской корпорации в Кейпе и выяснила: сообщение между Кейпом и Ново-Йорком временно, пока до следующего воскресенья, прекращено. Оставлены лишь спецрейсы.

– Поеду-ка я на космодром да подожду, – сказала Клэр Освальд. – Что-то мне не улыбается сидеть тут в заложниках.

Некоторые из нас обсуждали варианты договора между Мирами и США. Председатель Совета клуба Ян Карлсон покачал головой и выдал:

– Все это лишь отговорки, болтовня, насчет недели, насчет «временно». Затем они отменят это свое решение и ознакомят нас с новым – ещё на одну неделю. – Ян Карлсон понизил голос: – Референдум не состоится. По крайней мере, сейчас. Отказ обслуживать их шаттлы – пока наше единственное оружие против них. Похоже, все это будет тянуться месяц, год…

У меня было такое чувство, между прочим, весьма неприятное, что все это я уже когда-то слышала: «Они! Мы!» Стоит ли выбираться из одного болота, чтоб увязнуть в другом? «Антиземные» настроения всегда преобладали на вечерах в «Космос-клубе», но сквозь пафос всегда сквозили нотки юродства и самоуничижения. Что же нового нынче? Солидарность моих соплеменников с Отечеством крепчала. Они явно испытывали потребность теснее сплотить свои ряды. Они смыкали их вокруг меня под старым боевым знаменем: «МЫ ПРОТИВ НИХ!»

– По мне, так пусть они вообще к нам не летают, – сказала Шёрил Девон. – Терпеть их не могу. Но давайте посмотрим на проблему под другим углом. Что, вы думаете, сделают Соединенные Штаты, когда до них дойдет информация о референдуме? Зааплодируют нам?

– Они не осмелятся закрыть Кейп, – сказала я. – Кейп – не территория США. Фактически это будет означать объявление войны.

– А им и не нужно закрывать его, – произнес Ян. – Достаточно издать закон, запрещающий туристические поездки граждан США в Миры.

– Они повернут наше же оружие против нас, – добавила Клэр. – И вопрос будет снят с повестки дня, причем именно тогда, когда большая часть населения Миров – однозначно за туризм землян на орбите.

– Но это противоречие «Новому Биллю о Правах», – возразил кто-то. – Статья шестая. Свобода передвижения.

Я-то знала, что человек ошибается.

– Увы, – вздохнула я. – Дословно в этой статье говорится «штат или иностранное государство». А Ново-Йорк не то и не другое, по крайней мере так они и заявят.

Этот вопрос мы обсуждали на семинаре по лоббизму. Никто, правда, не обкатывал этот камешек в суде, поскольку пока ещё никому не было запрещено летать на орбиту.

– А вообще-то дела складываются плохо, – согласилась я. – США, как записной правозащитник, уже подняли грандиозный шум по поводу того, как в Мирах ущемляются права путешественников – граждан самых разных государств планеты.

Клэр вскочила с места. Лицо её побледнело.

– Они обвинили нас, что мы ввели скрытый закон о приостановке конституционных гарантий. И направлен он – против землян.

– В качестве временной меры, действующей в условиях чрезвычайного положения, – добавил Ян.

Вдруг где-то рядом раздалось хихиканье. Это в зале появился доктор By, седоголовый профессор с Учудена. Профессор прикрывал ладошкой растягивающийся в улыбке рот.

– Ради Бога, простите, – ухмылялся он. – Но вас нельзя назвать реалистами. И очень уж далеко вам до Макиавелли! Должно быть, вы представляете себе, когда начались все эти разговоры? Неделю назад? Месяц назад? А где? В Тайном Совете Ново-Йорка? Но вопрос до сих пор не вынесен на референдум. И почему? Давление небольшой, но очень влиятельной группы. То, что пишет вам ваш друг, О’Хара, это только надводная часть айсберга. А в этой игре не сыгран ещё даже первый тайм. О чем лобби в США обязаны прекрасно знать.

– Имеете в виду, что за всем этим кроется тщательно разработанный план? – спросила я.

– Просто-напросто Тайный Совет и Координаторы рассчитали, что вся эта кампания выгодна Ново-Йорку вне зависимости и от итогов референдума, хотя и тут спрогнозирован ответ «нет», и от ответной реакции Штатов. При определенных обстоятельствах они отложили на время референдум до того момента, когда массы созреют и будет создана видимость единодушного голосования.

– Какая же выгода Ново-Йорку от того, что закроется космодром в Кейпе? – удивился Ян.

– Несомненно, многие люди сегодня вечером задают себе тот же вопрос. Но у меня на этот счет нет ни малейшей идеи, – отчетливо произнес профессор. Затем он внимательно оглядел зал, переводя взгляд от стены к стене. Стояла мертвая тишина. До сих пор мне ни разу не приходило в голову, что «Космос-клуб» может быть буквально нашпигован электронными «клопами». Мне, обыкновенному человеку. – И, ради Бога, простите меня, – вновь извинился перед нами профессор, – но только очень наивные люди могут полагать, что в Соединенных Штатах пройдет закон, ограничивающий туризм. Во всяком случае на нас он распространяться не будет. – Профессор выдержал паузу. – А реальность такова. Чрезвычайное положение – введение эмбарго – уже давным-давно существует. И действует определенное соглашение между США и Мирами. Эта мера не распространяется только на Кейп, потому что в глазах мировой общественности Кейп – это часть Ново-Йорка. Но Кейп не производит дейтерий. Он закупает его у корпорации «Сталь США» по контракту, выполнение которого контролируется американским департаментом энергетики. А не будет горючего – не будет и полетов.

Голос Клэр дрогнул.

– Вы имеете в виду, что правительство Ново-Йорка сознательно бросает нас тут на произвол судьбы? – спросила она.

– Не исключено. – By кокетливо повел плечами. Так люди Востока, стараясь подражать своим западным собратьям, неумело копируют их жесты. – Мы сами выбрали, где нам быть, – сказал By.

Бенни поджидал меня в моей комнате; как-то мы с ним решили, что для нас тонкие стены общежития и обилие народа все же лучше одного крошечного электронного «жучка», живущего у Бенни под кроватью. Мы подозревали, что подобное подслушивающее устройство находится и в моей комнате, но вслух об этом не говорили – не хотелось заострять внимание на этой мерзкой теме.

Я позвонила Аронсу из ресторана «Лиффи», и к моему приходу меня уже ждал свежезаваренный чай. Я взяла горячую чашку, чтобы согреться, и объяснила Бенни, какой оборот приобретают события.

– Да не обойдут тебя стороной интересные времена! – сказал Аронс. – Китайское ругательство.

– У меня душа лежит больше к американским ругательствам, – сообщила я Аронсу. – К черту! К черту и скучные, и веселые времена.

– Где ты будешь в воскресенье? – спросил он.

– В Лондоне. Как раз под Рождество.

– По крайней мере, ты будешь в курсе событий.

– Мне будет очень одиноко. – Я принялась расхаживать с чашкой по комнате и пролила чай на ковер. Первая мысль: «Ну, разлила – и разлила. Пусть убирает тот, кто будет жить здесь после меня». Через сутки я должна была съехать из общежития. Однако совесть заела, и, взяв тряпку, я стерла пятно с ковра. – Я уже чувствую себя одиноко, – сказала я ковру. – В этой группе я не знаю никого, кроме Хокинса. Но как с ним поговоришь, когда он… – На глаза навернулись слезы. Одна из них, теплая, упала на руку. Я шмыгнула носом и мокрой ладонью смахнула слезу со щеки.

– У тебя месячные? – спросил Бенни.

– А я и не знала, что поэты умеют считать. – Я швырнула тряпку в таз и поглядела на себя в зеркало. Люди с моим цветом глаз обычно не плачут – их глаза наливаются кровью. – Это не то, – сказала я Бенни. – Я уже взрослая девочка, и гормоны тут ни при чем.

Я подошла к Бенни и принялась массировать ему плечи.

– Я хочу… мне бы домой. Хоть на недельку, на две. Разве можно по-настоящему расслабиться на этой проклятой планете? Тут все так сложно!

Бенни сунул свои ладони под воротник рубашки, нашел мои руки.

– На этом свете есть и очень приятные вещи, – сказал он.

– А то, что месячные, ничего? – спросила я.

В последнее время он стал часто смущаться.

– Давай поставим на этом точку, – сказал он. – Нет, напоследок – восклицательный знак!

У него был добрый голос. Я тихонько притянула его к себе, и мы закончили нашу славную беседу, лаская друг друга.

Когда я вернулась из ванной комнаты, я снова скисла, впала в депрессию. Но я старалась вовсю, пытаясь перебороть её. Бенни на радость. Зато теперь я знаю, судороги появляются не только тогда, когда ты умираешь от счастья.

Глава 29

Тех, кого боги хотят наказать, они лишают здоровья

Время шло, час, другой, третий, а я все не могла заснуть. Я была в смятении. Я едва успевала сосредоточиться на какой-то одной проблеме, как тут же, буквально через секунду, я вспоминала про очередную напасть.

Я проснулась от того, что что-то очень мешало мне. Оказалось, что я спала на пакете со слипшимися конфетами.

– Бенни! – Я принялась трясти его за плечо. Сильно трясти.

Он быстро проснулся.

– Что случилось?

– Я… Я не знаю, – пожаловалась я.

Я заикалась, задыхалась, хрипела, словно средневековые инквизиторы присудили мне пытку гарротой.

– Боже, забери меня… в больницу! Внезапный приступ тошноты прервал мою мольбу. Я сбросила одеяло на пол и, пошатываясь, поспешила к раковине. Меня тотчас вырвало, но это не принесло облегчения. Позывы на рвоту продолжались. Бенни накинул мне на плечи свое пальто, теплое тяжелое пальто, сжал руками мои плечи. Я не могла унять дрожь, я билась в лихорадке – то в ознобе, то в горячем поту. Бенни зажег свет.

– Нам бы тебя одеть, – сказал он мне мягко, как маленькой.

Я слышала, как он, торопясь, одевался сам. Затем он собрал в охапку мою разбросанную по всей комнате одежду. Тошнота слегка отпустила меня. Я прополоскала рот и попыталась одеться самостоятельно.

Пока я натягивала джинсы, мои коленки пристукивали друг о дружку. Я стала было сползать на пол, но Бенни успел подхватить меня. Я никак не могла справиться с пуговицами на блузке. Бенни кое-как застегнул её, но, конечно же, неправильно. Я не позволила ему ничего исправлять. Меня охватил безотчетный страх, а в голове пульсировало: не дойду, не дойду до больницы. Я приготовилась к смерти.

Вдвоем и с трудом мы обули меня. Потом он стоял под дверью в туалет и ждал, когда я, наконец, опорожню свой желудок. Тело мое содрогалось. Меня мучил жесточайший, взрывной понос. Потом мы выбрались на улицу. На морозе я слегка пришла в себя. Я уцепилась за Бенни, и мы побрели по направлению к студенческому Медицинскому центру. Мы одолели два квартала, и все началось сначала – я запаниковала и побежала что было сил. Бенни старался меня поддерживать, и нас обоих мотало из стороны в сторону.

Затем все поплыло у меня перед глазами. Когда мы добрались до больницы, я настолько ослабла, что не могла сказать ни слова. В приемном покое с врачом разговаривал Аронс. Люди в белых халатах унесли меня за какую-то занавеску и положили на стол. Я пыталась отвечать на вопросы врача, но речь была бессвязна. Я пыталась держать себя в руках, но именно руки первыми отказались повиноваться мне. Они взмыли в воздух и там, наверху, извивались надо мной. Дело кончилось тем, что все мое тело забилось в конвульсиях. Какой-то человек приблизился ко мне, запрокинул мою голову и спустил с меня джинсы. Я почувствовала, как холодный шприц входит мне под кожу, он вошел так, словно в ягодицу меня ужалила пчела или кто-то хлестнул меня кнутом. И все прекратилось, как будто палач передумал и отложил плеть в сторону. Мне удавалось медленно и плавно шевелиться. Человек заправил мне блузку в джинсы и помог повернуться на спину.

– Отдохни немного, – сказал он.

Я уставилась в потолок. Я наслаждалась отсутствием даже малейших признаков болезни. Что это было? Пищевое отравление? Что же я съела такое, к чему не прикасался Бенни? Я съела горячие сосиски! На улице. Бенни ещё предупредил меня, что они делают свои сосиски черт знает из какой гадости – из костей животных, сдохших в загонах для скота и в зоопарках. Конечно же, все это обильно посыпается специями, дабы перебить мерзкий запах тухлятины. Я посмеялась над неженкой Аронсом и его слабым желудком и заявила, что намереваюсь сожрать бегемота. Никак не меньше… Я села. Я чувствовала себя превосходно; правда, слегка кружилась голова да немного были заложены уши. Взгляд упал на часы. Я могла отключиться и невесть где пропадать хоть годами, а на циферблате за все это время проходило лишь несколько секунд. Я осмотрела помещение. Всюду стояли медицинские банки-склянки, рядом валялись инструменты. Мне страстно захотелось почитать хорошую книгу.

Ко мне вернулся слух, и я сразу же сообразила, что за шторкой-занавеской лежит человек. Он тихонько всхлипывал, а кто-то другой полушепотом пытался ему что-то внушить. Мне стало жаль, что врачи не положили меня в отдельную палату, а ограничились тем, что повесили между мной и плачущим больным простыню. Я заерзала; после поноса остается неприятное ощущение зуда. Жаль, что на этой благословенной планете в больницах отсутствуют «утки». Я расстегнула блузку и застегнула её так, как положено. Я слезла со стола, дотянулась до салфетки, высморкалась, и вдруг до меня стало доходить, что у меня снова начинается лихорадка. На орбите мы строим больницы в святых местах, при храмах и монастырях, на стенах висят иконы. Землянам не мешало бы перенять наш опыт. Исполненная сознания долга, я вновь вскарабкалась на стол, и в этот момент в палате появился врач.

– Чувствуете себя лучше? – спросила врач, женщина лет пятидесяти. Держалась она со мной холодно. Ее волосы были убраны назад, в морщины, в складки лица намертво въелось выражение недовольства.

– Чувствую себя прекрасно, – ответила я. – Что это было, пищевое отравление?

– Пищевое отравление! – Доктор сунула мне в рот термометр, измерила температуру. – Нет, вы пережили сильный нервный срыв. Да уж, нервишки у вас барахлят. За последнюю неделю у нас перебывало множество таких пациентов. Экзамены, да?

Я кивнула. Значит, у меня потихоньку поехала крыша.

– Переволновались из-за отметок? – спросила врач.

– Нет… это не касается учебы.

– Сложности в отношениях с родителями? С мужчиной?

– Отчасти. Полагаю, что-то в этом роде, – солгала я. На самом-то деле больше всего на свете я боялась группы революционеров с горящими глазами. Меня преследовало видение: вот они ловят меня, связывают, насильно кормят снотворными таблетками, вливают в горло спиртное. Затем они убивают Бенни. Затем ФБР отправляет оба наши трупа в тюрьму. Затем Соединенные (Штаты обрушиваются всей своей военной мощью на Миры. Да… так что новенького?

Врач продемонстрировала мне Пузырек, погремела таблетками, которые она мне оставляла. Я взяла пузырек из её рук.

– Таблетка с транквилизатором действует в течение нескольких часов. Принимайте по одной перед каждой едой в течение нескольких месяцев, – сказала мне врач.

– Клонексин, – прочитала я.

– Лекарство препятствует выделению норепинефрина в организм, – объяснила доктор. – Понимаете, что это такое?

– Никогда не была сильна в ваших науках, – призналась я.

– Выделение этого гормона, помимо всего прочего, и послужило причиной того, что с вами произошло. Нервному срыву предшествовал длительный период крайнего напряжения. Будете принимать лекарство – гарантирую: в ближайший месяц срыв не повторится. Занимаетесь авиаспортом, парашютизмом? – спросила врач.

– Нет, – ответила я.

– И хорошо. Вам не следует управлять машиной, заниматься видами спорта, связанными с риском, до тех пор, пока вы принимаете клонексин, – предупредила меня врач. – Ваш организм не будет выделять адреналин, когда вам станет угрожать опасность. Но во всяком случае побочных эффектов нет.

– А потом, когда я прекращу прием лекарства, все опять повторится? – поинтересовалась я.

– Обычно не повторяется, – сказала доктор. – А если такое случится, я снова выпишу вам лекарство, дам схему приема таблеток.

– Но в это время я буду в Европе. Где-нибудь в Югославии, например, – сказала я.

Наверное, целую секунду доктор внимательно разглядывала меня. Затем достала из ящика письменного стола новый пузырек.

– Хорошо. Закончатся те таблетки, будете принимать эти. А потом, когда вы вернетесь, мы назначим вам курс терапии. Если к тому времени вы все ещё будете больны. В конечном счете, если ваш организм не справится с болезнью сам, то таблетки, по меньшей мере, ослабят стрессовое напряжение, – сказала врач. – Найдите общий язык с родителями. Удержите любовника, или как там вы его называете… Но учтите, если вы будете принимать эти таблетки длительное время, то есть год или около того, вы уже никогда не сможете существовать без них.

– Понимаю, – откликнулась я.

– Когда вы выйдете отсюда, вас кто-нибудь встретит? – спросила врач.

– Встретит, – сказала я.

Доктор кивнула и поспешила за дверь.

Мы с Бенни вернулись ко мне в комнату, легли на кровать и пролежали бок о бок несколько часов, тихо перебрасываясь словами. Думаю, это происшествие вывело Бенни из душевного равновесия едва ли не так же сильно, как и меня. Хотя нет. Конечно же, не так сильно. Смогу ли я после всего как и прежде доверять своему разуму, своему телу?

Днем мы бесцельно шатались по городу. Забрели в Виллидж и пришли назад. Бенни старался убедить меня в том, что у меня нет никаких поводов, для беспокойства. Мне, мол, не следует беспокоиться не потому, что в моей жизни все прекрасно, а потому, что сами по себе волнения ещё никому не пошли на пользу. Усилия Аронса, пожалуй, достигли желаемого результата. Мы посетили «Фламенко-клуб», насладились искусством танцоров, выпили кофе и бренди. С точки зрения медицины это было, несомненно, глупо, поскольку мой организм ни к тому, ни к другому не привык, но если в ту ночь в общежитии кому-то казалось, что он пьян и бодрствует, гуляет вовсю, то он явно ошибался – была пьяна и бодрствовала, я, О’Хара. Прочь ушла тоска. Мы с Бенни проговорили до утра. О чем? В основном о моей поездке в Европу.

Когда я проснулась, он был уже одет и стоял надо мной в пальто. Он сказал, что не решился меня будить, да и вообще не любит прощаться. Я поднялась и крепко-крепко обняла Бенни, прошептав ему на ухо:

– Рут. Ланкастер-Миллс 5, Перкинс.

Он стиснул мое запястье, и ушел. Ушел, не сказав ни слова.

Глава 30

1,156 лье под водой

Трансатлантический туннель был построен на двадцать лет раньше континентального, американского. Система уступала континентальной: скорость ниже, поезда громоздкие, грохот. Дорога от Нью-Йорка до Дувра занимает четыре часа, и у меня зуб на зуб не попадал… от тряски. Я сидела рядом с Джеффом, но шли минуты – мы и словцом не перебросились, – и я ждала, ждала; я никогда не была так рада тому, что существуют такие замечательные таблетки, лекарство от похмелья.

В поезде был автомат, продающий газеты. Я разорилась на полноформатный «Нью-Йорк тайме». Но и четырех часов явно не хватало, чтобы прочитать эту громадную газету, даже если отбросить раздел «Спорт».

Вчера, пока я выкарабкивалась при помощи врачей и Бенни из своего полуобморочного состояния, другие состояния, оцениваемые в десятки миллионов долларов, переходили на Уолл-стрит из рук в руки. Криминальная хроника: двадцать человек убиты. Жители района Гремерси-парк провели референдум; его итог: по этому парку больше нельзя выгуливать домашних животных, вес и размеры которых превышают установленные параметры. По согласованию с властями штата эмир Катара прибудет в Нью-Йорк на яхте – на этой яхте сосредоточено до половины ударной мощи ВМС эмирата. Центр Нью-Йорка переполнен людьми, решившими сделать рождественские покупки, что называется, в последнюю минуту. Кстати, и без предрождественской лихорадки – количество граждан ежедневно, в будни, прибывающих со всей страны на Манхэттен, в три раза превышает население Манхэттена. В разделе «Развлечения» опубликован рейтинг-лист четырехсот восьмидесяти шоу-звезд, сорок восемь номинаций. Торжественно отмечен день рождения майора Тобиаса Класса, которому исполнилось сто сорок два года; он самый старый из ещё живущих ветеранов Вьетнамской войны. Тринадцать страниц газеты были отведены под информацию о всевозможных опросах – общественном мнении по целому ряду проблем. Опросы проводились в самых разных уголках страны. Что касается рекламы, то она занимала половину каждой страницы, и текст зачастую был подобран с дьявольским коварством. Напрямую здесь спонсируются только комиксы.

Я прочитала интервью с женщиной-брокером, которая, приобретя проездной билет, ежедневно разрывается между Лондоном и Нью-Йорком, курсируя туда и обратно на поездах. Она выезжает из дому, из Лондона, в 8.45, в девять садится в Дувре на экспресс, в Нью-Йорк, учитывая разницу во времени, прибывает в 8.00, работает до пяти, успевает на шестичасовой поезд в Дувр, который, в свою очередь, прибывает назад в три утра, и у неё остается пять с половиной часов на Лондон – затем карусель начинает крутиться сначала. Брокер утверждает, что прекрасно высыпается в поезде, и вообще этот вариант куда дешевле того, когда она снимала бы в Нью-Йорке апартаменты, соответствующие её социальному статусу. Удивляюсь, за сорок тысяч долларов в месяц она что, не в состоянии подобрать себе апартаменты, соответствующие её «социальному» статусу?

В разделе «Космос» не было даже упоминания о предстоящем референдуме в Ново-Йорке. Но, быть может, информация о нем прошла во вчерашнем номере. Надо сказать, во всей газете я не нашла, ни одного худого слова в адрес орбиты. Никакая другая газета в Нью-Йорке или в США не освещает жизнь орбиты столь полно и объективно, как «Таймс». Вот и в этом номере они сообщили, что состоялась беседа с глазу на глаз между Координаторами из Ново-Йорка, с одной стороны, и главой Церкви Девона, с другой, – это, между прочим, первая подобная встреча за все десятилетие.

Что бы ни делалось на Бродвее – все с выдумкой; блеск идей, подтекст. Индивидуальные разработки весьма интересны. Хотите пригласить психоаналитика к своему коту? Приобрести инструментарий, включая специальные перчатки, для работы с книгами, в том числе и для занятия перепродажей книг? Хотите подыскать подходящего человечка для клана? Ребята могут быть и очень молоды, и с прекрасным образованием. Или хотите, вам откроют тайны Вселенной? Всего за пятьдесят долларов. Дается гарантия – вы будете довольны. А то, быть может, вам подсказать, как начать дело и заработать кучу денег, не выходя из дома? Бизнес по телефону; но, если угодно, вы можете работать и с почтовыми отправлениями. В свое свободное время. А пожелаете – ваших друзей избавят от душевных проблем.

Допускаю, что Нью-Йорк и многообразнее, и восхитительнее, чем все Миры вместе взятые. С тех пор, как три месяца назад я ступила на эту землю, сойдя с поезда на Пенн-вокзале, я все время крутилась на пятачке диаметром километров в сорок, но обрела так много, как не сумела обрести за двадцать один год жизни в Ново-Йорке. Если мы с Бенни и покидали дом на расстояние более двадцати километров, то мы делали это по воздуху, паря над Нью-Йорком. С высоты птичьего полета город выглядит величественным и очень спокойным, как в старые достопочтенные времена. И кажется, что верхушки новеньких красавцев-небоскребов Манхэттена вот-вот взмоют за облака. Как влияет на мировоззрение человека, на его работу, на его быт постоянное созерцание этих махин? Мне кажется, что я по-настоящему расслаблюсь лишь тогда, когда закружусь в вихре путешествий. Если, конечно, я найду верный тон, общаясь с людьми, городами и странами.

Напряжение, однако, не спадало. Дуврский вокзал оказался таким же большим и шумным, как Пени – то же столпотворение людей, суматоха; муравейник, где каждый движется по лишь ему ведомому маршруту. Был выгружен наш багаж, и мы обступили его, ожидая, пока наш руководитель отыщет представителя местной туристической организации.

– Почти все тут нагоняет тоску, – сказал мне Джефф. – Тоску по дому.

Смотря что понимать под домом, подумала я. Плотность населения в Ново-Йорке выше, чем в любом городе планеты, но в Ново-Йорке вы никогда не увидите такого скопления людей на одном кусочке земли. Я уже привыкла к столпотворению на улицах Нью-Йорка и была готова встретить нечто подобное и в Лондоне. Однако надеялась, что в Англии найдутся места и поспокойнее, не такие суматошные.

Вернулся руководитель группы и повел нас длинной пешеходной дорожкой к Английскому банку. Здесь мы выполнили необходимые формальности и получили на руки светочувствительные карточки, выдаваемые иностранцам, временно проживающим на территории Англии. Карточки заменяли деньги. Это уже было кое-что, напоминающее родину – Британия постепенно отказывалась от денежных купюр и монет-жетонов.

Когда наши паспорта были проштампованы, а на багаже сделаны соответствующие пометки в привокзальной таможне, мы наконец обрели свободу. Из недр подземки мы поднялись наверх и очутились под вечерним лондонским небом. В Нью-Йорке было два часа дня, в Лондоне – семь вечера. Стояла тишина, шел легкий снег. Мы двинулись гуськом по очищенному ото льда тротуару к автобусной остановке. Здесь нас ждал великолепный двухэтажный омнибус. И хотя я отметила множество вмятин на его обшивке, вымыт омнибус был безукоризненно.

Где-то прямо за нашими спинами высились знаменитые белые скалы Дувра, но полюбоваться ими нам не удалось, поскольку на море и сушу уже спустился темный вечер. Мы не различали ничего, кроме огней автостоянок. Проехав пару кварталов вдоль невыразительных по архитектуре модерновых строений, мы оказались за чертой города. Вероятнее всего, за окном простирался живописнейший пейзаж, но оценить его красоту я, естественно, не смогла. Нам довелось увидеть только море света на автостраде да какие-то бесформенные тени по обеим её сторонам.

Через несколько минут омнибус свернул на шоссе и мягко и медленно вполз на холм. Под колесами хрустел снег, и казалось, мы катим по гравию. На вершине холма стоял большой старый дом – из узких окон первого этажа струился желтый электрический свет. Как нам объяснила экскурсовод, этот каменный, скрытый сухими ветками плюща дом служил гостиницей уже триста лет подряд.

Хозяйка гостиницы, дородная румяная дама, встретила нас у двери. Тихо шевеля губами, она пересчитала нас по головам, вручила буклет с информацией об услугах, предоставляемых постояльцам, и ознакомила с расположением номеров. Женщины отправлялись спать в комнаты по правой стороне коридора, мужчины – по левой. Мой номер представлял собой громадную комнату с такими высокими потолками, каких, думаю, я в жизни не видела. Вдоль стены стояли кровати и рядом с каждой – две тумбочки. На них лежали стопки изумительно чистого постельного белья. По комнате гуляли сквозняки.

Сначала я была в комнате одна и за это время успела сделать восхитительное открытие; ванная! Она располагалась в небольшом сан-блоке, отдельно от туалетов. На двери висел лист бумаги, на котором вам предлагалось записываться на очередь в ванную. В ближайшие полчаса на ванну никто не претендовал. Да и вообще, до приезда нашей группы здесь жили всего лишь четыре женщины. Я написала на листе свою фамилию и поспешила к тумбочке за полотенцем.

Потом я заперлась в ванной комнате, сунула карточку в автомат, на оплату, – получасовое блаженство стоило два фунта, около двадцати долларов. Я могла бы заплатить и десять раз по двадцать.

В кране что-то заурчало, и на пластиковое дно полилась горячая, слегка темноватая вода, над которой тотчас заклубился пар. Я разделась, залезла в ванну и стала ждать, пока она наполнится. Вода поднималась, и я наслаждалась, чувствуя, как мое тело погружается в тепло. Кожу пощипывало, жгло, словно её легонько хлестали крапивой, и это придавало всему действу особую пикантность. Я откинулась на спинку ванны. Кран умолк. Целых полчаса я проблаженствовала в теплой воде, ощущая себя дремлющей рептилией, В пакете под рукой лежали принадлежности для мытья, но я не в силах была и пальцем пошевелить. А потом вода вдруг стала уходить из ванны, и в дверь кто-то постучал.

Я ещё не успела одеться, а моя соседка уже купалась. Когда же она появилась в комнате, выяснилось, что в Британии мы обе с ней – чужестранки и обе прибыли сюда из Нью-Йорка; только, в отличие от меня, она попала в Нью-Йорк с одной из канзасских ферм. Но тоже предпочитала ванну душу.

Я почувствовала растущее раздражение. Через несколько часов я поняла, в чем причина.

В холле было немноголюдно. Большинство студентов ушли на задний двор гостиницы – там, на открытой веранде, они курили, о чем-то болтали. Я бы присоединилась к ним, но боялась выходить на холод с мокрой головой. Соседка по номеру предложила мне сыграть партию в шахматы. Играю ли я? Мы вернулись к себе, отыскали в одной из тумбочек фигуры и доску и принялись за дело. Она знала толк в шахматах, я же за последние несколько лет ни разу не притронулась к фигурам. Концовка партии немного напоминала Пёрл-Харбор.

Мою «соперницу» звали Виолетта Брукс. Мне очень понравились и тот игровой стиль, который она проповедовала, и то миролюбие, с которым она меня разгромила. Виолетта была родом из Невады, а в Америке заканчивала университет. Мне очень хотелось поближе узнать о жизни в Неваде; однако Виолетта не собиралась особо распространяться об этом государстве. Ограничилась тем, что сказала – там вовсе не так плохо, как думают все вокруг. Правда, лично она, Брукс, возвращаться туда не намерена. Во-первых, ей не по душе анархия, а во-вторых ей будет трудно найти там работу по специальности.

Возвратившись в холл, где было намного теплее, мы побаловались чайком, затем кофейком и полистали проспекты-буклетики, предоставляемые хозяйкой отеля его обитателям. В детстве Виолетта уже бывала в Англии – старшая Брукс взяла с собой дочь, когда совершала деловую поездку. Но в тот раз ничего, кроме Лондона, Виолетта в Великобритании не видела. По её мнению, понадобится неделя для того, чтобы бегло ознакомиться с основными достопримечательностями британской столицы. Ну, а у нас на путешествие по всей стране было отведено восемь дней.

Вскоре появился Джефф, и не один, а с целой толпой мужчин. Все были в снегу и навеселе. Перебрасываясь шутками, они сгрудились у плиты, на которой грелся чайник. Хозяйка гостиницы, заглянувшая в холл, пыталась урезонить расшумевшихся постояльцев суровым взглядом.

Оказалось, ребята ходили во двор и лепили там снежную бабу. Мы с Виолеттой выскочили на несколько секунд на крылечко, чтобы поглядеть, что же они там налепили. Их «шедевр» представлял – собой нечто среднее между ледяной горой и пышнотелой мадам. Ваятели окрестили свое творение «Венерой Дуврской».

Из всей туристическо-студенческой группы только мы с Виолеттой не являемся гражданами Соединенных Штатов. Только нам с ней, как выяснилось в разговоре с ребятами, Москва откроет визы на въезд в Советский Союз. Американцам въезд туда закрыт. А мы с Брукс подумали, что неплохо бы нам, ко всему прочему, посмотреть ещё и Китай. Мне-то это мероприятие вряд ли по карману, а у Виолетты куча денег – её мамаша содержит бордель. Ну, до февраля ещё можно повременить с решением.

Устроители тура учли, что мы пересекаем Атлантику, и заказали нам ужин на десять. Мы сели за столики всего на два часа раньше, чем сделали бы это, будь мы в привычном временном поясе в Нью-Йорке.

Кашка с колбаской – кухня настоящих великобританцев! – то есть сардельки с картофельным пюре. Мне-то наплевать, но Джефф сказал, что наконец-то понял, отчего британцы избороздили все моря и океаны и создали Великую Империю: они искали приличную еду.

Затем нас попотчевали тепленьким пивком и под занавес угостили десертом – восхитительным безе из пустопорожних разговоров о том, какая изумительная экскурсионная программа приготовлена группе на завтра. И я отправилась спать.

Внезапно меня прошиб пот, хотя в номере было явно не жарко, закружилась голова. Меня обуял безотчетный страх… Вдруг дошло – я забыла принять таблетки. Я поужинала, и действие клонексина ослабло.

Я достала из сумки пузырек с лекарством и, добредя до туалетной комнаты, запила таблетку водой. Мне удалось куда-то присесть. Я обливалась потом. Зуб не попадал на зуб. Я ждала – когда таблетка подействует?

Вроде бы я не плакала, не кричала. А может, и плакала, и кричала. Помню, пыталась держать рот закрытым. Пыталась контролировать себя.

В любой момент я могу совершить непростительнейшую ошибку. Нажраться таблеток и успокоиться. А ведь ни от чего я не убежала, перебравшись на восток, в Британию. Лишь отложила решение своих проблем «на потом». А кончится плохо. Гравитация этого мира искажает отношения между нормальными людьми. Мне бы в Кейп сломя голову, да ждать, когда перепадет билет на посадку. И – скорее назад к Дэниелу, к миру и покою. Мне бы прочь от этой планеты – пусть сама пожирает себя. И только себя.

Таблетка, однако, отлично сделала свое дело. Что бы там ни происходило внутри меня – она загнала дьявола в загон.

Вскоре я уже устраивала себя в качестве собеседницы. Больно нужен мне Джеймс и вся его чертова свора! Бенни башковит, не пропадет, И Кейп никуда не денется. Сон свалил меня. Простыня была холодной и влажной, но я лежала тихо-тихо и сама себя согревала.

Бенни остается «при своих», но – куда ему от таблеток, от моих таблеток? «Лестница Якова» падает вниз, врезаясь в Нью-Йорк. Виолетта глядит, на меня глазами-протезами Джеймса. А Джефф пытается изнасиловать Марианну, ремнями привязанную к седлу, голую и стоящую на задних лапах, словно она геральдический зверь, сошедший в мир черт знает с какого герба.

Глава 31

Лондонский мост

Подъезжая к древней столице, я настраивала себя на романтический лад: о, высокая культура цивилизации, о, великая история… Но вот я ступила на платформу – и столкнулась с вещами, далекими от романтики. Вы знаете, что такое «Око Господне»? Секта. С глазу на глаз я встретилась с «агнцами» – весьма прозаический вариант, если под прозой понимать анатомию и вывихнутые мозги.

Представьте себе дюжину «агнцев», эдакую шеренгу попрошаек, встречающих вас на перроне. И на каждом – балахон шафранового цвета. Они встречали нас без духового оркестра, но медные тарелочки и палочки у них были; если предположить, что они творили музыку, то она была мягко-минорной. Меня поразили черепа музыкантов. Один к одному: лобовые кости удалены хирургом, вместо костей и кожи – вставляется пластик, по всей видимости, чистый пластик. Для того, вероятно, чтобы потрафить Оку Господнему.

И были они явно не дураки, судя по тому, что корытце попрошаек, стоящее на перроне, пестрело, шелестело, звенело купюрами и монетами самых разных достоинств и стран. С кредитной карточки не подашь, и «агнцы» это учли, расположившись на платформе, то есть между поездом И обменным пунктом в Национальном Английском банке.

Они подлавливали приезжающих в Лондон весьма своеобразно. Один из «агнцев» держал над головой транспарантик: «Министерство путей сообщения Великобритании осуждает вымогательство!»

Еще одно чудо – лондонским такси управляют живые водители, и Джеффу пришлось разговаривать с человеком.

– Куда едем?

– Отель такой-то.

Черная машина вынесла нас в ясное солнечное утро, под голубое небо; или, точнее, под ослепительно голубое небо, если помнишь о беспросветной облачности, обволакивающей Нью-Йорк.

Акцент водителя – непередаваем. Понять его речь почти невозможно. Чуть позже мне разъяснили – это диалект кокни. Но болтал наш шофер, не переставая. Он повез нас к Темзе, прокатил мимо Парламента, Вестминстерского аббатства, Букингемского дворца, Гайд-парка. Мемориал Альберта – это фантастика, в смысле уродливости. В конце концов мы добрались и до Кенсингтона. Здесь находился наш отель. У одного из наших парней была с собой карта Лондона, и он сказал, что все это напоминает больше ознакомительную прогулку по городу, нежели поездку из пункта «А» в пункт «Б» по кратчайшему маршруту. Язык кокни мне непонятен. Могу, однако, предположить, что водитель заверил нас: в это время суток данный путь – самый короткий.

Когда мы добрались до отеля и пришло время расплачиваться, я взяла инициативу на себя, так как подумала, что никто в нашей компании – земляне ведь! – не умеет обращаться со светочувствительными кредитными карточками. А для меня – это дело привычное. Счетчик настукал двадцать один фунт стерлингов. Я решила дать шоферу три фунта на чай. Почему три? Да так легче считать, мне казалось. Я вставила карточку в компостер такси, промаркировала её и пустила по кругу, дабы знали, кто сколько мне должен. В это время шофер выгружал чемоданы и сумки. Глупая женщина! Я сняла со своего счета двадцать четыре фунта стерлингов и предложила каждому «скинуться» – по три фунта; затем сложила карточки в стопку, нажала на клавишу «Без кода» и в результате списала со своего счета ещё двадцать четыре фунта. Итого: сорок восемь. В нашей группе нашелся один умный человек. Он вернул мне тридцать фунтов – за ошибку.

Ну, да ладно. Когда мы добрались до цели, две другие студенческие группы уже находились в отеле. И вот: номера заказаны, и все «в ажуре», а кто с кем будет спать в этих номерах – не определено. Мистер Эппингворт, директор тура, прикинул: тринадцать женщин, одиннадцать мужчин, все номера на двоих, – он, губки поджав, в весьма корректной форме задал нам вопрос, суть которого… может, есть среди нас леди и джентльмен, пара, что не прочь поселиться вдвоем? Я моментально подумала о себе и Джеффе, но, вспомнив о своих вчерашних ночных, скажем мягко, сновидениях, на секунду отвлеклась – двое вскинули руки, только тут нас с Джеффом и ждали. От этих двоих просто веяло страстью… Джефф перехватил мой взгляд и ответил, что называется, «в лоб». И, как ни странно, пульс мой не участился, но заработал мозг и выстроилась логическая цепочка.

Джефф – это да, это мужчина, но сейчас мне нужен не столько любовник, сколько друг. А потом, чересчур уж он крепкий американец, чтобы я игнорировала постель, если до этого дойдет: далекое и близкое, тот самый случай. Это ранит. И мне бы – повременить. Одно дело: плакаться в подушку, другое – выворачивать душу перед парнем из ФБР. Тут уж без разницы – что он за парень. Служба есть служба.

Вот уж десять недель, как я без мужчины. Ну, хоть кто-нибудь в этом мире поймет меня? Лучше женщины женщину, наверное, никто не поймет. Мысль стара, но интересна, да? Я дважды пробовала на Девоне – так, без особого удовольствия. Но из всех тех, кого Господь высылал ко мне навстречу, истинно им были дарованы мне только женщины. Мужская поддержка? О’кей. И опереться на плечо. Все другое – второстепенное. А раз так… поддержку и плечо может обеспечить и женщина. Притом, что куда лучше поймет мое душевное состояние, чем какой-то самец.

О состоянии. Я вышла из своего дремотно-задумчивого состояния, когда услышала, как мистер Эппингворт предупреждает группу: азартные игры – это опасно. Понятно – холл, паб, значит, и игральные автоматы, – обдерут как липку в считанные минуты. Благо, от кредитной карточки кусочек не оторвешь и в прорезь автомата не кинешь.

Я подумала, что неплохо бы изучить их денежную систему. Кое-что об этом я уже знала – система образования в Ново-Йорке все же на высоте – и помнила, что фунт стерлингов равен десяти долларам, но дальше этого дело не шло. Я и понятия не имела, с чем едят английский шиллинг, – с золотым испанским дублоном или с пеликаном?

Мы с Виолеттой договорились, что снимаем номер на равных правах.

Через полчаса нам предстояла экскурсия по городу. Это – обязательная программа, а потом мы были предоставлены сами себе. Виолетта поставила свои вещи в уголке и открыла шторы. Комнатка показалась мне невзрачной, старой – вероятно, здесь жили уже тогда, когда никому на свете и не мерещился Ново-Йорк, – но все в номере было чистенько опрятно, обои по стеночкам. Виолетта опробовала одну из кроватей, сев на краешек, – металлические пружины, классный старый стиль, и сказала мне:

– Чудик, представь, что я и есть та самая светло-березовая дылда, тот самый чурбан, по которому твой топор плачет.

– Чурбан? Джефф? – – Я присела на другой краешек.

– Как ты его находишь? – спросила Виолетта.

– Парень как парень, уровень. Мы с ним три месяца проучились в одном университете… что еще… встречались. Ужин, спорт. На этом корте иллюзии не прыгают.

– Правда? Плохой отскок?

Я легла.

– Черт его знает, – сказала я. – Не хочется усложнять себе жизнь.

– Клановые дела?

– Нет. Просто есть один… А может, и не один. И еще, когда-то очень давно я решила: лучше помру девственницей, чем буду в клане, с матушкой на пару.

О сколько чувства было в реплике Виолетты.

– Вот и у меня та же история, – прошептала она. – Ах эти женщины по фамилии Брукс! Понимаешь? Стопор. Слишком поздно мне помирать… девственницей. Господи, благослови!

– Выпендреж, – буркнула я. – Хочешь, познакомлю с Джеффом?

– Такой большой. – Виолетта была на голову ниже меня. – Придется стул подставлять. Но заманчиво, – вздохнула она.

– Чудесная пара, – усмехнулась я. – Фэбээровец и дочка содержательницы прито…

– Фэбээровец? – вздрогнула Виолетта.

– Чудеса на тарелке? – спросила я.

– Ну. Ты объясняла ему когда-нибудь, что такое контрабанда?

Я стала изучать другой вопрос: как там мои ногти?

– Само собой. Хочешь, чтоб убили – плати. Другое дело – кого? Это не по мне, – сказала я.

Виолетта расхохоталась.

– Пойдем-ка вниз да треснем чего-нибудь, – сказала она, отсмеявшись. – Тайга ли, прерии ли, дюны, дорога дальняя, так?

Идея была хорошей.

Теперь, уже совсем по-компанейски, мы хлебнули с ней чайку, и обе, всякого в жизни нахлебавшиеся, выплеснули друг на друга немножко личного. На ушко друг другу пошептали.

Мать Виолетты фактически развелась со своим мужем, к тому времени являвшимся главой клана Брукс, но официально развод получить не смогла. Суд в штате Массачусетс, где проживали супруги, счел, что оснований для развода нет. Тогда мать забрала свою несовершеннолетнюю дочь из семьи и перебралась с девочкой в Неваду. Единственным капиталом матери была её красота. Женщина сделала ставку именно на свою внешность, пустив в ход роскошное тело, и вскоре преуспела в трудах неправедных, став дорогооплачиваемой куртизанкой. Если оценивать её успехи по ранг-листу «Гильдии Трудящихся Женщин Невады» – мать Виолетты достигла подлинных вершин карьеры. Она трудилась на этом поприще восемь или девять лет и сумела очень грамотно распорядиться заработанными деньгами, время от времени вкладывая их в различные процветающие предприятия. А затем, когда скопила достаточную сумму, приобрела в Лас-Вегасе бордель. Когда родилась младшая Брукс, её глаза были ярко-фиолетового цвета; поэтому девочку и назвали Виолеттой – фиалка. С возрастом её глаза заметно почернели. Девочка жила и училась в престижном пансионе в Новой Англии и очень редко наезжала к матери в Неваду. В основном это было связано с тем, что в Неваде киднеппинг стал чуть ли не узаконенным бизнесом, и у матери Виолетты, женщины очень состоятельной, имелись все основания для волнений по этому поводу. А впрочем, не только киднеппинг был разрешен в Неваде. Тут было дозволено все и всем.

Виолетта получила отличное образование и светское воспитание. Никакие радости жизни были ей не чужды, и все же я видела – где-то в глубине души она чувствовала себя очень неуверенно, что-то беспокоило её. Что? Так глубоко заглянуть в себя она не умела. Виолетта почти боготворила свою мать, но никогда не спешила повидать её. Отца же не знала и знать не желала. Здесь у нас с ней было много общего.

Она увлекалась живописью, писала стихи, разбиралась в поэзии – имя Бенни Аронса было ей знакомо – и не имела ни малейшего представления, чем станет заниматься после окончания университета. Она готовилась к защите диссертации по специальности английский язык и литература, но, мне кажется, не любила свою профессию, не собиралась уйти в научную работу, не собиралась где-либо преподавать.

Как-то она сказала, что завидует моему честолюбию.

Наше путешествие по Лондону на автобусе более напоминало обыкновенную поездку на такси, нежели экскурсию. Мы мотались от одной достопримечательности к другой с той скоростью, с какой позволяло передвигаться по городу дорожное движение. Полагаю, задумка организаторов заключалась в том, чтобы дать нам возможность пусть мельком, но оглядеть все мало-мальски, привлекательное в столице Англии. А ленч удался. Мы обедали в ресторане на проспекте Уитби, в пабе, который был построен ещё при Тюдорах. Пять веков назад.

Я и не предполагала, что так устану. Право, очень тяжело сидеть, смотреть да слушать экскурсовода восемь часов подряд. Но, по большому счету, день прошел отлично. Нам даже на короля Георга довелось посмотреть – издали, конечно. Он перерезал ленточку на открытии какого-то общественного здания. Однажды я уже видела короля Георга воочию. Это было десять лет назад, когда монарх делал остановку в Ново-Йорке по дороге на Луну.

По возвращении в отель мы с Виолеттой решили поужинать где-нибудь за пределами гостиницы и заодно разведать ближайшие окрестности. В поисках подходящего ресторанчика мы спустились к центру по Бромптон-роуд. И зря, не стоило так поступать. Мы бродили от ресторана к ресторану, пересмотрели с дюжину меню, вывешенных в окнах-витринах, и вдруг я поняла, что просто-напросто вожу Виолетту за нос, подсознательно выбирая заведеньице подешевле. Но я не желала девушке голодной смерти, поэтому честно покаялась, а в ответ услышала, что она и не собиралась шиковать. Она совсем не против экономии. Если в Лондоне она десяток раз не сходит в дорогие рестораны, то на сэкономленные деньги сможет купить в Париже великолепное платье.

В конце концов мы набрели на уличного торговца. Он продавал эль и сандвичи. Мы купили у него сандвичи и приговорили их по дороге в отель. Уличный торговец просветил нас насчет недорогих ресторанов с приличной кухней – от отеля нам следует держать курс на север, а не на юг.

Заморосил дождь, однако это нас не обеспокоило. Выходя из гостиницы, мы захватили плащи и шляпки.

Автомобильное движение в Лондоне сильно отличается от нью-йоркского. Машины в британской столице – мощнее, быстрее, и за рулем, похоже, зачастую сидит маньяк. Тут нет такси, управляемых роботами, а для людей вождение автомобилей, мне кажется, превратилось в увлекательный спорт, в соревнование – кто кого обгонит. При таком подходе к делу пешеходы на мостовых – только помеха, но и без них плохо. Когда на проезжей части нет препятствий, соревноваться не так интересно.

Зато на тротуарах и в магазинах здесь по сравнению с Нью-Йорком – тишь да благодать. По крайней мере, люди ведут себя с тобой куда более вежливо, чем в Америке. И совершенно незачем стремиться, как в Нью-Йорке, в центр города, в середину растревоженного людского улья. По мне, так наиболее удобный для жизни район Лондона – Кенсингтон.

В полиции служат не только мужчины, но и женщины. Полицейские не носят при себе огнестрельного оружия, и, похоже, они вообще не вооружены. Как нам объяснили, конечно же, и в Лондоне есть бандиты, но всерьез они не влияют на обстановку в городе, на его атмосферу. В самом Лондоне уровень преступности в четыре раза ниже, чем в Нью-Йорке. «Сам Лондон», правда, не включает в себя районы Ист-Энда, контролируемые мощной криминальной, группировкой, которая называет себя «Национальный фронт».

Мы прихватили с собой в номер бутылку мадеры в качестве профилактического средства от простуды; добравшись до комнаты, задрали вверх ноги и стали смотреть телевизор. Два основных английских телеканала – государственные. У меня сложилось впечатление, что, если сравнивать с американскими программами, английские – потоньше, поумнее. Коммерческое телевидение весьма остроумно и откровенно; славно и то, что после просмотра передач вас по ночам не мучают кошмары.

Прежде никто из нас не пробовал мадеру. Это сладкое и крепкое вино. Мы выпили вею бутылку. Сначала слегка захмелели, затем нас обеих стало клонить в сон; мы заснули в одной постели, невинные, как малышки. На рассвете я проснулась, чувствуя, как теплое голое тело Виолетты согревает меня. Приятнейшее ощущение! Не то чтобы меня осознанно потянуло на лесбийские дела, просто в подкорке, что-то такое заворочалось, но я постаралась справиться со своими проблемами, не беспокоя Виолетту. Я выпила, наверное, целый литр воды и лишь тогда вспомнила о таблетках, снимающих похмельный синдром. Отложив их и для Виолетты, я заползла в соседнюю неразобранную постель, в холодные простыни и стала ждать, когда прекратится головокружение.

Этот день Виолетта решила посвятить осмотру достопримечательностей, имеющих отношение к великим писателям и их творчеству, и я потащилась вслед за нею, хотя имела довольно смутное представление о том, что такое английская литература.

Абсолютно не жаль времени, потраченного на посещение дома Диккенса. Дом буквально дышит атмосферой девятнадцатого века, он полон антиквариата. Судьба некоторых достопамятных вещей, продемонстрированных нам, была напрямую связана с Америкой. Диккенс, как известно, не испытывал к юному государству никаких чувств, кроме презрения, но, очевидно, не гнушался американскими долларами, которые получал за публикации своих произведений в США. Из дома писателя мы направились в его любимый паб, где и выпили по паре пинт настоянного на литературе пива, заложив крепкий фундамент завтрашнего похмелья.

Особняк Самуэля Джонсона был построен на два столетия раньше диккенсовского. За века деревянные ступени стерлись под подошвами туристов, бесконечными вереницами снующих вниз и вверх по старой лестнице. Дом выглядел как музей. Конечно, не станешь с благоговением относиться к жилищу литератора, когда ты не читала ни строчки из его произведений. Наш путеводитель зазывал в любимый паб Джонсона с такой же настойчивостью, с какой зазывал в любимый паб Диккенса. Во времена Джонсона ресторан назывался забегаловкой. Эта «забегаловка» кормила и поила посетителей с 1667 года. Мы в неё не попали, так как пришли к ресторану в, обеденный час – толпа поклонников Бахуса запрудила весь проулок, перегородив проход к дверям.

Утро выдалось ясным. На улице было не по-зимнему тепло. Но начиная с полудня подул холодный порывистый ветер и с неба посыпал дождь вперемешку со снежной крупой. Мы решили, что по такой погоде самое благоразумное – спрятаться где-нибудь под крышу. По дороге в Кенсингтон мы забрели в музей Виктории и Альберта. В музее мы разошлись – Виолетта отправилась изучать залы живописи, а меня потянуло к коллекции старинных музыкальных инструментов. Коллекция оказалась превосходной. Причем все инструменты были действующими. Через наушники вы могли слышать, как они звучат – современную запись произведений, дошедших до нас из глубины веков.

Мое внимание привлек охотничий рог. Он выглядел как кларнет, сработанный фанатиком-кубистом, и звучал так, словно где-то здорово простудился. Я стояла и рассматривала этот рог, когда кто-то вдруг легонько хлопнул меня по плечу. По-моему, от неожиданности я даже подпрыгнула. Я обернулась и увидела Джеффа Хокинса.

– Боже, Джефф, как ты меня напугал! – выдохнула я.

– Извини, – скороговоркой пробормотал он. – Знаешь, за весь день ты – первый знакомый человек, которого я встретил.

– А как ты провел день? – спросила я.

– Ходил-бродил по городу, катался на метро, – сообщил Джефф. – Посетил Скотленд-ярд. Хотел пробиться в Тауэр, даже в очереди стоял, но не выстоял. Слишком холодно. – Хокинс вскинул голову. – Столько впечатлений… А ты как?

Я поделилась с ним своими впечатлениями.

– День, посвященный литературе? Звучит интересно, – сказал Джефф, улыбаясь. – Уже спланировала, где и с кем будешь ужинать?

Мы с Виолеттой собирались ужинать в индийском ресторане. Его порекомендовал нам торговец, продававший на улице сандвичи. Джефф спросил меня: не могли бы он и его приятель присоединиться к нам вечером? Я ответила: да, конечно, а про себя подумала, что этот приятель окажется, скорее всего, приятельницей, и тотчас почувствовала, как в душе у меня зарождается и растет волна раздражения. Наверное, это был приступ ревности.

Я ошиблась. С Джеффом в ресторан пришел парень. Вероятно, Джефф пригласил его, дабы он составил пару Виолетте. Я была удовлетворена. Вечером Джефф принадлежал мне, это тешило мое самолюбие.

Однако время оглянуться. Что бы случилось, если бы там, в музее, у меня было иное настроение? Если бы меня покоробила прямота, с которой Джефф навязал себя в мои спутники? Что бы случилось, если бы он не оказался тогда в музее? Или, представим, не поехал в круиз? Или не поступил в университет? И вообще не родился? Моя жизнь была бы проще… Хотя без Джеффа я, наверное, просто умерла бы.

Глава 32

Из дневника путешественницы

23 декабря. …Соус «карри» (мясо, рыба, овощи, куркумовый корень и пряности) по вкусу и качеству напомнил мне тот, который я привыкла есть дома. Разве что овощи поначалу показались мне пресноватыми, словно повар забыл приправить их специями, и вообще поперчить. Но он не забыл, как выяснилось. Через несколько минут у меня во рту все запылало. Чтоб погасить пламя, пришлось выпить чуть ли не бочонок пива и съесть массу хлеба. Все это сказывается на моем весе – он подбирается к пятидесяти двум килограммам.

Несколько граммов сбросила, танцуя. Мы занимались этим славным делом в Восточном Кенсингтоне, в дансинге с миленьким названьицем «Алко-холл-денатурат». Плясали на дощатом полу в большом, круглом, залитом светом зале, где вдоль стен стояли столы и стулья. В Англии все ещё популярен мэш, поднадоевший танец. Мода в Лондоне меняется не так быстро, как в Нью-Йорке. Здесь отводят душу, становясь в круг. Физического контакта между танцующими нет, если не считать касания ладонями. Шаг довольно сложный и напоминает па, выделываемые ребятами из «Биг эппл» – нас с их творчеством знакомили на семинаре по развлечениям. Мэш идет под музыку середины прошлого века, под «Битлз».

Мы без устали хватали друг друга за руки, а мне хотелось, чтобы Джефф обнял меня, прижал к себе. Право, к концу вечера я завелась так, что места себе не находила. Словно белка в период течки. Должно быть, во всем виноват острый соус «карри».

Джефф, похоже, положил глаз на Виолетту. По-моему, репутация Виолетты как женщины из Невады не играла тут решающую роль. Если бы дело происходило на орбите, я бы попросила Джеффа ненадолго выйти из дансинга, затянула бы его в номер, а потом посоветовала бы Виолетте громко постучать в дверь этого номера и минуточку подождать. Но здесь так не поступают.

Все к лучшему. Только мужчины мне сейчас и не хватает! Мужчины, из-за которого вся моя жизнь пошла бы кувырком! Отчего, однако, земляные кроты не в состоянии и шагу ступить, чтоб не усложнить себе и другим жизнь? Впрочем, кое-кто из них в состоянии, я уверена. Но не Джефф. Ко всему на свете у Джеффа чрезвычайно серьезный подход… Такой Джефф весь из себя сильный, рассудительный! И что-то там вечно тлеет у него в душе, дунешь – и вспыхнет. Буду удивлена, если у них с Виолеттой что-то выгорит.

Утром мы с Виолеттой пришли к выводу, что нагишом спать холодновато и стоит облачиться в пижамы. Так будем поступать и впредь. Этой ночью она, одетая, повернулась ко мне спиной, укрылась одеялом и моментально заснула. Вечером, очевидно, слегка перенервничала. Да и обе мы были изрядно пьяны. Не исключено, потом она решит, что нечто интересное и обломилось ей перед сном, но не сон ли это был? Кто знает. Если решит, что обломилось, мне следует ненавязчиво убедить её в обратном.

Господи, я больше не в состоянии спать одна. Вот сижу посреди ночи в ванной, пишу дневник и размазываю слезы по щекам. А плакать-то вроде и не из-за чего. Пора принять ещё одну таблетку клонексина.

24 декабря. Что это за чудо – Лондон на Рождество! Весь день с небес валил роскошный снег. Если чуть-чуть отключиться от реалий нынешнего века, ты попадаешь в век минувший. А может, даже и в какой-нибудь двенадцатый. Большинство наших, в том числе и я, отправились в Альберт-холл. Там артист, загримированный под Диккенса, читал рождественскую сказку. Зрелище потрясающее, но такая грусть за душу берет… Я бы уверовала в тебя, Господи, если бы ты вдруг вырубил, к матери, всю эту нынешнюю дребедень и начал все с начала.

Джефф застал меня врасплох, он сделал мне подарок. Это был, конечно же, не сногсшибательный вариант – простой электронный конвертер, сопоставляющий курсы валют, – как-то, при Джеффе, я увидела, как конвертер работает, и пришла в восторг, – но оттого, что подарок преподнес именно Хокинс… меня бросило в дрожь. Джефф вывел меня из транса, забормотав, – он-де знает, что в моем клане не празднуют Рождество Христово, а посему он не ждет ничего в ответ, ну, разве что дежурный поцелуй?

Так мы и поцеловались, словно кузен с кузиной. Полагаю, это было шито белыми нитками. Оба почувствовали.

А Виолетте он ничего не подарил.

25 декабря. Допоздна не могла уснуть, смотрела телевизор, убрав громкость до шепота. В полночь, в «Новостях», сообщили, что состоялся референдум по судьбе Ново-Йорка. Референдум вроде бы полностью оправдал надежды, возлагавшиеся на него инициаторами. О реакции лоббистов не было сказано ни слова. Нас только известили, что Конгресс сегодня собираться не намерен.

А Стоунхендж действительно производит впечатление. Во время экскурсии я не слишком внимательно следила за астрономическими выкладками, что приводил гид, и не очень-то разобралась, какой принцип был положен в основу календаря. Однако здорово уже то, что этот календарь был создан – и не просто разумными существами, но нашими прямыми предками в доисторическую эпоху. Поразительно – некоторые каменные глыбы были каким-то образом доставлены в Стоунхендж из такой дали, как Уэльс.

Нам также показали сохранившиеся участки построенной римлянами дороги – но это не то. Ей не более двух тысяч лет. Считай, проложена вчера.

В полдень мы прибыли в Бат, и здесь я тоже не зря потратила несколько часов. Сам город Бат – изумителен, потрясающий собор и все такое прочее. Но главное – это бассейны, оба, старый и новый. Там есть бассейн, сооруженный в достопамятные времена – восьмой век до нашей эры. Говорят, отец короля Лира сумел тут исцелиться, от своего недуга. На этом месте нынче воздвигнут музей-мемориал. А за городом расположен новый комплекс, диснеевский. Из руин сотворили конфетку; все тут воссоздано так, как и было задумано в идеале, по древнероманскому образцу – ванны с горячей и холодной водой, дно и стены выложены изразцами, статуи вокруг…

Я – не британка, исповедующая нудизм. Но куда денешься, когда купание нагишом – часть программы. Народ, надо отметить, вел себя по отношению ко мне весьма тактично, но я-то быстро поняла, что рядом со мной оказались те самцы из нашей группы, которые жаждали получить кое-что сверх программы. Слава Богу, Джефф, Мэнни и Виолетта пришли мне на помощь, и мы тихо-мирно, но всласть надремались-наплавались в пресной воде. На первый взгляд, Джефф – под стать Чарли. Но если оценивать их «чисто специфические мужские» достоинства, вернее, размеры этих достоинств, крот уступает небожителю. Как только высмотрю в зоопарке или по телевизору слона со всеми его прибабахами, тотчас вспоминаю старину Чарли. Оказалось, что и Джефф, и Мэнни в свое время прошли через обряд обрезания. Ничего подобного я в жизни не видела, разве что у некоторых туристов с Земли на Девоне. Но Мэнни – еврей, а Джеффа какой черт попутал?

Боги щедро одарили Виолетту – не только красотой, но и грацией: о, как она двигалась у воды, когда мужчины пожирали её глазами! Джефф и Мэнни рванулись от неё в волну, словно опаздывали на поезд. Само собой, оба салютовали ей, убегая. Факелы в воду! Жаль, что не посидели рядышком со мной.

Хотела бы я стать на денек самцом, дабы разобраться в мотивах поведения мужчин. Что ими движет, когда они себя так странно ведут? Ведь эрекция – не только физиологическая реакция, но и чрезвычайно привлекательное – для женщин – зрелище? Может, дуреют, тупеют, поскольку кровь отливает от головы и клеткам мозга не достает питания?

Ребятам из группы нравилось бросаться из горячей воды в холодную, «из полымя в прорубь», – мазохизм, никогда не пойму. А раздевалки в Бате – раздельные. В нашей – сушилки для волос. Мы с Виолеттой сели поудобнее, помыли косточки «нашим обожателям», и я сказала, что могу уйти на ночь из номера, если у Виолетты есть вариант. Но посмотрим, как сложится ситуация.

Всю дорогу назад, в Лондон, Виолетта перешептывалась с Мэнни, Мэнни – с Джеффом, Джефф с Виолеттой, а я сидела, как дура, – им до меня дела не было, – пока вдруг Джефф не начал нашептывать мне на ухо: Виолетта и Мэнни намерены провести эту ночь вдвоем; не соглашусь ли я, О’Хара, провести ночь в номере Джеффа? На кровати Мэнни, естественно. Джефф не потревожит, джентльмен.

Полно, братец, решила я. Пора и мне брать быка за рога. Я ответила, что буду счастлива выспаться рядом с Джеффом. Но если вдруг ночью мы окажемся вместе в одной постели, ничего? Он засмеялся. Он неожиданно стал таким раскованным! Я диву далась. А затем замурлыкал что-то о том, как медленно мы движемся к Лондону.

А парень – действительно поискать. В общении, в миру – холоден и себе на уме. В постели – откуда что берется? Совершенно иной, горяч, сплошная страсть, просто безумен. И, старина Чарли, не один ты восстанавливаешь силы так быстро!

Ужин был не за горами, но мы успели понять друг друга в постели дважды. Поужинали, вернулись в номер: Джефф у меня на десерт, я – у него. Хотя какой десерт – свежатина. В полночь опять… Скажем, стояла глубокая ночь, если только представить, что ночь может быть мужского рода. Полусон-полуявь; вряд ли кто-нибудь из нас воистину сознавал, что творил, вряд ли кто не чувствовал, что творилось. Эти дьяволы в образе женщины, эти демоны – чистый кошмар… С Рождеством Христовым!

26 декабря. Мы с Джеффом пошли в Вестминстер – воочию увидеть, как работает знаменитый Британский Парламент. Собственно, его работы поглядеть-послушать так и не удалось: большинство членов парламента отправились на рождественские каникулы.

Но мы поприсутствовали на дебатах в Палате Лордов, наблюдая за ходом дискуссии с мест для иностранных гостей. Лорды обсуждали законопроект «О единой системе государственного контроля за производством молочной продукции». Один из выступающих подверг законопроект очень резкой, но весьма убедительной критике. Его оппонент, не без ехидства, спросил, сколько коров находится на фермах, которыми владеет уважаемый оратор. Две тысячи голов в стаде? Более того? А я, в свою очередь, представила себе стадо из двух тысяч буренок, пасущихся на «лугах» в моем родном Ново-Йорке.

Должна признать, я была шокирована тем, с какой легкостью, с какой беззастенчивостью власть и богатство моют друг другу руки в Палате Лордов. Мне показалось, что существует кромешная пропасть между правящими кругами Земли и администрацией Ново-Йорка. В том смысле, что они совершенно по-разному подходят к понятиям «долг», «порядочность», «честь», к философским понятиям, если по большому счету.

Кому нужно такое процветание? Никто из тех, кто рвется к власти над миллионами людей, не должен быть допущен до этой власти!

Однако коррупция процветает здесь повсюду. Ребята, что правят Штатами, обделывают свой делишки за закрытыми дверями и не спешат информировать соотечественников – «что и как».

О Джеффе. То ли он подвержен резким перепадам настроения, то ли… – нет, не подвержен, правда, – просто-напросто он не был самим собой последнее время. Нудьга в университете, тяжкий, однообразный труд, работа в Управлении – ежедневная каторга; сверхурочно, дабы заработать себе несколько недель полноценного отдыха и немного денег на этот отдых да плюс к тому любовь, несчастная любовь. Он собирался жениться, а она его бросила. Отказала за неделю до того, как мы с Джеффом познакомились. Он поцеловал меня, рождественский традиционный поцелуй, 25 декабря, – это он впервые прикоснулся к женщине с тех пор, как его возлюбленная ему отказала! В августе.

Я и Джефф долго сидели в ресторане Вестминстера и говорили, говорили всерьез о жизни, о себе, о судьбе. Я рассказала Джеффу – как на исповеди – все о нас с Дэниелом. И о том, как почувствовала «радость плотских утех», и о том, как воспринимала и воспринимаю любовь, привязанность, человека. Не солгу, если замечу, что и Джефф сейчас нуждается в друге куда больше, чем в секс-партнере.

Мы вернулись в отель и ударили по рукам: друзья? Друзья!

Я поинтересовалась у Джеффа насчет обрезания. Он ответил: традиция клана. Старший сын главы рода должен пройти этот обряд, остальные сыновья – нет. Но только он, старший сын, имеет право войти в Совет клана, фактически в Совет старейшин. Ну, я ему и выдала мягко, что именно я думаю по поводу кланов, в традициях которых отхватывать у человека кусок живой плоти, – представьте молодость мою, когда я не была настолько умна, когда я толком не умела выразить мысль словами! Джефф пожал плечами. Он высказался очень грубо, матом. Кто-нибудь его заставлял? Нет. Увечья нет? Нет. Ты уши прокалывала? Не слабая операция, подумай.

Не стала спорить. У меня не было, никогда не было таких излишков крайней и близкой к ней плоти, пожертвовав которыми я могла бы продолжать приносить другим людям-друзьям удовольствие. В полной мере. Я также не обмолвилась о том, что думаю про кланы, в которых главенствующие роли заранее уготованы мужчинам. Ах, о чем я! Он знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, какой мой козырь ляжет на его шестерку…

Дневник, мой дневник! Есть ещё одна проблема, о которой не смею заикнуться. Мера предосторожности.

(27 декабря – 30 декабря: Стратфорд-на-Эйвоне, Шотландия, Уэльс, Йорк, Йоркшир – Муре, Килларни, Лимерик.)

30 декабря. А вот теперь понятно, почему Джон балдеет от ирландской глубинки. Даже зимой – это блеск. Увидеть бы Ирландию по весне!

Мы недолго пробыли в Дублине, большую часть дня провели в зоопарке. Однако это незабываемо. Территория зоопарка поделена на две части. В одной из них представлена фауна планеты, представлена, кстати, намного богаче, нежели в Бронксе. Звери находятся в условиях, приближенных к их естественной среде обитания, и чувствуют себя здесь весьма вольготно. А рядом расположена «площадка» так называемой лаборатории О’Коннора – она-то и привлекает в зоопарк туристов со всего света.

В Ирландии официально разрешены исследования – на генетическом уровне – над животными особями. Для финансирования проекта постоянно требуются изрядные суммы денег, поэтому сюда и открыт доступ туристам. Пятьдесят фунтов за вход. Студентам, учащимся – скидка.

Вот, например, муравей размером с собаку, метр в холке. Плавает божественно. Объяснили: непотопляем, и ему необходимо находиться в воде, ибо ножки слабенькие для Земли, гравитация не та. Коза о двух головах: детки, двое, тоже о двух. Безволосая шимпанзе, или самец-шимпанзе? Пародия на старика. Летучие мыши размером с плевое насекомое. Но живут пятнадцать лет, когда обычная мышь – максимум полтора года.

31 декабря. Если Лондон – это лучшее место на свете для встречи Рождества, то Дублин просто предназначен для празднования Нового года. Слов нет. Пытаюсь писать о Новом годе в Дублине. Нынче уж первое число, два тридцать утра, а может, ночи? Рука не держит ручку – я приняла на грудь дюжину бутылок первозданного «Гиннесса», бутылка шампанского не в счет, и вот зажгла весь свет, что есть в номере мистера Дж. Хокинса, – а ему-то что? Лежит поперек постельки, благо она широкая, лежит в отрубе и храпит, как дракон.

Джон никогда не рассказывал мне о рисунках на пене. Но ты возьми кружку «Гиннесса», дружок, макни свой пальчик, попиши на пене буковки – это не «Гиннесс», если у тебя не получится. Все останется на века. Если ты не выпьешь, вместе с пеной, чуть пораньше. Вот что такое «Гиннесс», другого не существует. Бог меня пожалел, я не живу в Дублине, иначе весила бы уже килограммов сто. Джефф, слабоумный мальчик, сострил что-то, когда увидел, сколько пива за моим «дамским» воротничком! Боже, Америка, и это твои мужчины? Твои герои? Ха-ха, Америка! Кто спит, Джеффри? То-то. Один ноль. В мою пользу.

Нужно заняться языком. Ирландцы – прекрасный народ, всех расцеловать готова, кроме дам-с – эдакие, цок-цок, подковки, попадающиеся на дорогах рыцарям и одаривающие каждого встречного-поперечного счастьем, и это леди? Я-то не сумею привлечь самцов-ирландцев их дурацкой песенкой про вечно хмельного весельчака-лудильщика. Пусть поет и пляшет тот, кто знает мотив.

А тебе, О’Хара, моя девочка, пора на покой. Ты так сегодня набралась! Прими таблетку и оставь в покое бутылку. Столкни Джеффа-козла в огород, то есть на пол. А лучше – пусть дрыхнет, улягся на него, крест-накрест, сверху.

2 января. …отмучились на обязательной, университетско-познавательной программе, потом Джефф уехал в Интерпол, в местное отделение пообщаться с коллегами. Их Интерпол – та же организация, что и ФБР в США – европейский эквивалент, но с добавкой в структуру ЦРУ, я полагаю. Виолетта спит и видит Францию. Куда я от неё денусь?

Дублин – Париж. В поезде трясло почти так же, как в шаттле.

Если не принимать во внимание языкового барьера, то Джон прав: Ирландия очень похожа по атмосфере, по духовному настрою людей на Ново-Йорк. Тихая, спокойная страна, где все относятся к тебе доброжелательно, даже по-дружески. Франция же, или по крайней мере Париж – напряжен, бурлит, движение на улицах: чем быстрей, тем лучше. Куда тут Нью-Йорку! Но я поняла: прежде Париж не был таким.

Мостик между Парижем и Дублином протянула Виолетта. У неё пристрастие ко всему темному, таинственному. Там, в Ирландии, она потянула нас в подземелье Сант-Мишан, здесь мы полезли в парижские катакомбы. Полное кино. Света нет. Могила на могиле. В ручку – по свечке, она входит в стоимость билета. Кости шести миллионов человек, у-у… Разве смерть не есть плевок в морду жизни?

Французская кухня изысканна, но рестораны дорогие. Мы последовали совету одного умного человека – в завтрак и ужин перебивались, и недурно, легкими закусками, хлебом, сыром, вином, а на ленч брали что-нибудь горячее. Когда погода позволяла, мы брали еду, шли в один из парков и устраивали посиделки «по-домашнему». Парки в снегу были прекрасны.

Сухое вино в Париже хуже, чем в Америке. Дело даже не в ценах – что мы могли себе позволить? Но хлеб, сыр… – это божественно! Я все думаю о девочке, которая выросла бы на парном молоке, на приличном сыре из этого молока, – интересно, как бы тогда я относилась к Америке? В Париже – сыры на сырах, сорт на сорте, из коровьего молока, из… Сотни и сотни сыров. Девочек, которые могли бы из…

Джефф обожествляет Париж. Тут страсть американца к Европе. Если у Джеффа ностальгия по временам ушедшим, чем я могу помочь? Месяц-другой подожду, но потом? Пусть тоскует один, с меня хватит.

Козел, возомнил о себе и о своем «факеле» невесть что. Я тихо-тихо сидела с ребятами, хороший и умный был разговор – выволок. Да, сегодня вечером. О’кей, я могла сказать ему «нет». Между прочим, я люблю, когда меня слушают, когда на меня смотрят. Кто я для Джеффа? Врач-целитель? Я себя чувствую с ним снова как с Чарли. Девочка – дай, будь раскованной, расслабься.

Ну, что я могу сделать, если он грустит по ней, по ним, по оставшимся в прошлом женщинам и временам? Всплеснуть руками? Всплесну, у него в паху подзарядный механизм. Проверила. Получила почту. Сразу несколько писем; от Джона, Дэниела, от Бенни. От Бенни – сумасбродная поэма, как будто не он писал.

3–4 января. Париж, Лион, Ницца.

5 января. Не могу оторвать взгляд от гор. Они окружили долину, высокие, и даже самая маленькая из них – выше и больше моего Пафоса. Пафос – просто сугроб по сравнению с любой из этих гор.

И сам город – ничего. Собственно, тот Гренобль, которым в прошлом веке гордилось человечество, был полностью разрушен. Он растаял, как тает при высокой температуре металл. Там были люди, деревья, лужайки – над ними ядерный гриб. Двадцать лет назад началось восстановление Гренобля. Сейчас он – словно «с иголочки», красавец. Все продумано, распланировано до сантиметра. Джон бы свихнулся, увидев Гренобль, – пеносталь, сложные смешанные конструкции. По архитектуре – изящнее, чем любой из проектов орбиты. И первый город на планете, в котором тебе не попадаются на каждом шагу соборы, церкви.

В восточной части города – мемориал. Круглое, как тарелка, озеро, затянутое черным стеклом. По слухам, вода до сих пор радиоактивна. А всего в долине погибло сто тысяч человек.

Ближе к полудню Джефф пригласил Виолетту покататься на лыжах. Они ушли; я было попыталась сама прикоснуться к высокому, то бишь к горным лыжам, но мне сказали, что для начинающих нет экипировки, её не держат – салаги катаются внизу. Конечно, я могла бы заказать все то, что требуется настоящему горнолыжнику. И до конца своих дней проваляться в гипсе. Клонексин, клонексин, даже ты тут не поможешь.

Вот так, милые. Посему я отправилась бродить по городу и вдосталь набродилась, а когда замерзла, прибилась к какому-то кафе, где и стала писать теплые письма. Дэниелу, Джону, Бенни. Даже мамочке черкнула посланьице.

В письмах Джону и Дэниелу о Джеффе и запятой не обмолвилась. Дэну могу запросто описывать ночи с Бенни, Дэн не будет ревновать. А Джеффа он бы вычислил, инстинкт земляного крота. Ха! Как будто я способна влюбиться в червя навозного – в копа!

6 января. Последний день во Франции. Слава Богу, вернулись в Париж. Что бы тут ни происходило, Париж есть Париж. Было холодно, солнечно, безветренно. Кое-кто решил, что погода не для прогулок. Виолетта с Мэнни целый день проторчали в Лувре – все же под крышей, в тепле, – мы с Джеффом дотемна шатались по улицам, от Монмартра добрели до геликоптерпорта, потом вернулись на набережную Сены, в пансион. Замерзли. Растирали друг другу ступни. У Джеффа они большие до безобразия. Моим не чета, славным.

А если серьезно, все эти прогулки идут мне на пользу. Брюки стали свободными в талии, зато бедра в штанах теперь – как влитые. Что со мной будет, когда вернусь на уровень гравитации 0,8? Разжирею? Стремительно, если срочно не займусь спортом, гандболом.

Мы с Джеффом купили в складчину компьютер-переводчик. Он переводит с четырех европейских языков. Словарный запас велик. Машина правильно спрягает и склоняет, но помимо этого создателям компьютера, увы, не удалось заложить в программу ни зернышка грамматики. Поэтому машина зачастую выдает прямо-таки анекдотические фразы. А в принципе все можно разобрать, при желании. Мы купили эту штуковину за полцены у одного англичанина в геликоптер-порту. Возможно, там же его и продадим, когда будем покидать Европу.

Столько впечатлений сегодня! Прежде чем описывать все то, что нам довелось увидеть, стоит развернуть карту Парижа…

Глава 33

Кода – Код

СТИХОТВОРЕНИЕ ПЕРВОЕ

Днем и ночью тебя он чувствует кожей,

Аронс, последний поэт столетья.

Он все бросил, все сжег, все уничтожил

И стихи, но не этот листочек бледный.

У поэта свое представленье о том, чем жив человек.

Больше всякого воздуха необходим любви глоток.

И цветущую плоть покрывают галактики мертвых клеток –

Лишь бы цвела… Да спасет тебя Бог!

Истина: разум, стреноженный кожей, вял и тих.

Если к тому же страсть вянет, как в зной трава…

Если помнишь меня, прости за дурацкий стих –

Клетки мертвые мне заменяют живые слова.

Помнишь? Творить мне опять всю ночь, но, видит Бог,

Руки согреешь над пламенем красных строк.

Глава 34

Взывая к небесам, ты обретёшь спокойствие на сердце и твердость духа

Ничто в Мадриде не предвещало тот праздник, который ждал нас в Нерхе. Мадрид – город холодный и суетный, как большинство столиц. Правда, в Мадриде не сезон – туристов мало.

Нерха залита теплым солнцем. Тьма туристов, яблоку некуда упасть. Организаторы тура – смешно – привезли нас сюда, а не в Малагу, по одной-единственной причине: здесь не так многолюдно, как в Малаге или в Торемолиносе.

Испанцев не много, или они как-то затерялись в Нерхе среди приезжих. На каждом углу – скандинавская речь, в Англии шведов и финнов куда меньше. Мы неоднократно – делали попытки понять, о чем толкуют скандинавы. Но наша машинка, компьютер-переводчик, выдавала лишь многообещающий шум.

Уже в Ницце, там было страшно холодно, я мечтала добраться до теплого океана, окунуться в него. Но, прежде чем окунуться, мне предстояло взять напрокат купальник. «Купальный костюм», так это звучит в Нерхе. Два лоскутика, которые едва-едва прикрывают твои соски и промежность. Лучше ходить голой. Никогда в жизни я не ощущала себя такой раздетой. Эдакая юная самочка, эротика для всех, живая реклама-зазывалочка в фойе бродвейской гостиницы.

Вода в море оказалась холодной, но, когда ты уже окоченел, холод – дело второстепенное. Джефф бросился за мной, дурачась, – его хватило на несколько минут, после чего он громко заклацал зубами, и я разрешила ему вернуться на берег.

У морской воды специфический вкус, она – соленая, и большая плотность, поэтому плавать в ней тяжело, когда хочешь сделать «супер» или «дельфинчика». Я заплыла так далеко, что стало холодно. Джефф? Он ждал меня на берегу с полотенцем, вытер насухо, и мы повалились на песок – выкроили кусочек песка, ведь плюнуть некуда, – пристроились между двумя парами немцев. Ах, детка, О’Хара, хочешь пройти от горизонта до горизонта? Все по телам, детка, по телам.

– Красавица, – сказал мне Джефф. – Специально для меня мокрая, что ли? Дабы выглядеть попривлекательней?

Он завелся.

– Представь себе Бродвей, – сказала я. – Девку-зазывалку. Ходят приличные люди, раздевают. Но только глазами. И пусть себе… глазами.

– Я попробую не только глазами, – вздохнул Джефф.

В той гостинице, где мы остановились, предполагалось раздельное проживание; женская и мужская половина, на каждом этаже.

Ветер тем временем поменял направление, он подул со стороны моря и донес до нас, из-за черты, отделяющей курорт от промышленной зоны, отголоски-запахи химии. Где-то в километре от нас, на границе, стоял электромагнитный экран. Были слышны не только отголоски «химии», но и ругань с той стороны. Наш компьютер ухитрился перевести с испанского даже такую фразочку, как «стена дерьма», что, впрочем, не мешает носителям языка испытывать благоговейный страх перед электромагнитной зоной.

Запах! Я уткнулась носом в полотенце.

И мы уснули. А пока спали на песке, наши одежды и волосы просушились на славу. Меня разбудил Джефф, мы бросились в воду – кто-то бултыхался, кто-то брызгался. Проклятый купальник, он был полон песка. Пришлось раздеться, чтобы вытряхнуть песок, хотя я знала, что здесь можно попасть в тюрьму, если разденешься.

О, какой долгий путь, через пески, в пункт проката купальников – путь между небом, морем, песком, землей! Оказалось, я спалила себе всю кожу и натерла лямками и резинками все то, что можно было натереть. Смешно, но люди на курортах за это самое выкладывают кругленькие суммы.

«Америкэн-экспресс», почта-телеграф, в Мадриде по воскресеньям не работает, поэтому руководитель группы взял корреспонденцию заранее. Мне пришло два письма, от Джона и от Бенни.

От Джона письмо тревожное. В открытую Джон писать не рискнул. Сказал так: лоббисты преследуют свои интересы. Джон не уверен, что простые американцы разделяют взгляды лоббистов, вероятно, у них есть свое мнение на этот счет. Миры могли бы закупить на телевидении эфирное время и объяснить миллионам землян точку зрения орбиты. Существует опасение, что лоббисты постараются всеми силами воспрепятствовать этому, предложат покупать эфирное время с аукциона, и в данном случае Мирам придется выдерживать жесточайшую конкуренцию со стороны владельцев боевиков и порнофильмов. А так, по мнению Джона, ситуация стабилизировалась. Единственный рычаг, на который мы можем реально надавить, – это прекратить поставку на планету нашей энергии. Мы использовали свой шанс в полной мере, и Америка не пошла на закрытие космодрома в Кейпе. Переговоры, если в данном контексте вообще употребимо подобное слово, продолжаются. Но отделить зерна от плевел сейчас очень непросто.

А Бенни прислал мне новое стихотворение.

ПОСЛЕДНЕЕ ИЗ НИХ

Писал опять всю ночь. Прими. Пусть мир жесток

От прежних слов Моих, от дум моих кручинных

Мечтою веет. Ухожу, коль вышел срок,

Один… Но не затем, чтоб в штормовой пучине

Щемящую тоску похоронить.

Фаянсова луна – но не разбита.

Беречь себя – твой долг. Шторм рушит сны.

Рим пал, но вечны весны, вечны иды.

Не верь менялам. Правда их есть ложь.

Беги от сильных. Боль страшней, чем скука.

Взывая к Небесам, ты обретешь

Спокойствие на сердце, твердость духа.

А подлецу – пора бы по лицу.

Ты веришь мне? Письмо пришло к концу.

Бенни.

Письмо было опущено в почтовый ящик в Денвере. Бенни отправился в бега.

В его последнем произведении уже проглядывала какая-то членораздельная – в отличие от первого стихотворения, присланного мне, – мысль. Кроме того, между строк отчетливо сквозил страх. И все же стиль был чужой, словно кем-то навязанный Аронсу. Бенни никогда не работал в такой манере… Что касается формы… Да, отдавал предпочтение малым формам, не замахиваясь на эпические поэмы. Но зачем ему понадобилось сковывать себя жестким четырнадцатистрочным – сонетным – каркасом? Тут что-то не чисто, решила я и принялась вчитываться в заключительные двустишья.

Сначала ничего интересного углядеть не удавалось. Я даже решила бросить свое занятие, полагая, что если в строки и вложен какой-то тайный смысл, то отыскать его мне будет не под силу – Бенни, как шифровальщик, явно переусердствовал. К тому же сама я не знаю механику стиха, сама никогда ничего подобного не сочиняла. Да и в школе, и в университете уделяла поэзии крайне мало времени.

– Письмо от Бенни? – спросил Джефф, заглядывая мне через плечо.

Я даже подпрыгнула от неожиданности и прижала листочки к груди.

– Это глубоко личное послание, – заявила я. – Аронс не рассчитывал, что его письмо станет читать кто-то, кроме меня.

Джефф покачал головой.

– Не волнуйся. Я увидел только то, что это – стихи. Что же в этом страшного? – Джефф сел напротив. – Поужинаем вместе?

– Не рано? – протянула я. – А то я бы не прочь ещё немного поваляться.

Мы договорились встретиться с Джеффом в холле в восемь.

Джефф оставил меня в покое, и уже через несколько минут я нашла ключ к шифру. Последняя строка первого стихотворения бросалась в глаза: «Руки согреешь над пламенем красных строк» – и по рифме подчеркнуто перекликалась с началом второго письма: «Пусть мир жесток…» Я заинтересовалась: не акростих ли? Прочла снизу вверх: «Т А С В Б Н…» Галиматья. Стала читать сверху вниз – все сходится, «разве что мягкого знака не хватает во втором письме после пятой буквы, но я его, конечно же, мысленно добавила. „ПОМОЩЬ ФБР“. Далее – бессмыслица. Я схватилась за первое стихотворение. Тут в третьей строчке напрашивались в текст сразу две начальные буквы: „ДА ОНИ УБИЛИ ЕЕ“.

Итак, мы с Бенни были правы – они убили. Но что означает загадочная фраза «ПОМОЩЬ ФБР»? То, что Бенни обратился в ФБР? Или он просит меня сделать это?

Акростих акростихом, но существовало ещё и содержание стихотворений Аронса. Глубину первого я не постигла, сплошной туман, набор случайных фраз. Только последняя строка ясна и останавливает на себе внимание. Во втором «произведении» внятной информации оказалось больше. «Вышел срок» – выходит из игры, из заговора, бежит от «пучины». Тут четко. И вся вещь пронизана острым чувством страха. Он предчувствует беду. Предпоследняя строка: «…пора бы по лицу» – пожалуй, означает: «…пора бы полицию» подключить. Но, Боже, сколько ещё намеков рассыпано там по строфам, только один Бенни и ведает. Подтекст, скрытый в метафорах смысл, логический ребус. Но при чем тут, к примеру, Рим, весны, иды? Пятнадцатое апреля? Пятнадцатое мая? На чем Бенни пытался акцентировать мое внимание?

Сегодня я приняла таблетку клонексина раньше обычного и постаралась уснуть. Но даже задремать не сумела – мешали тревожные мысли и закат во все окно. В комнате я никуда не могла спрятаться от этого заката. В конце концов я взяла книгу и спустилась в холл.

В назначенный час здесь появился и Джефф. Мы двинулись по направлению к морю, время от времени заглядывая по пути в какой-нибудь из бесчисленных испанских баров. Здесь они называются «тапа» и представляют собой комбинацию собственно бара-рюмочной с вином, пивом – и закусочной. Вы берете выпивку, закуску, расправляетесь с ними и, не торопясь, перебираетесь в следующий бар. Во многих заведениях вам предлагают рыбные блюда. Я старалась не думать, в какой грязной воде выловлены эти «деликатесы».

Почти во всех барах было многолюдно, шумно. За столиками свободных мест не отыскать – пристраивайся к стойке. Но мы нашли один относительно спокойный бар. Здесь Джефф счел нужным заметить, что сегодня я не слишком разговорчива.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Джефф.

– Ты не знаешь, с какого бока надо подступать к этой морской твари? – указала я на блюдо. Из даров моря я заказала себе нечто в маринаде.

– Что-то с Бенни?

Думаю, именно в эту минуту я приняла окончательное решение. В ответ на вопрос я кивнула.

– Ты же знаешь, что ничего серьезного с ним произойти не может, – сказал Джефф. – Я за него спокоен.

– Не торопись, – ответила я. – Ты понимаешь, что Бенни мне такой же близкий друг, как и ты?

Я прокусила рыбью чешую. Под чешуей было кислое волокнистое мясо. Выложить Хокинсу все как есть, начистоту?

– Бенни попал в гадкую переделку, – выдохнула я, – Его жизнь – в опасности.

Джефф опустил стакан с вином на стол, не пригубив.

– Аронс заболел?

– Нет… А если даже и заболел, то, уверена, это его сейчас тревожит в последнюю очередь. – Я допила свое вино и жестом показала бармену повторить порцию. Человек за стойкой уставился взглядом в пол. Здесь не принято, чтобы дама делала заказ. – Отчего бы тебе не выпить и не заказать нам ещё по стакану? – попросила я Джеффа.

Он моментально исполнил мое пожелание.

– Что же тревожит Аронса в первую очередь?

– Не знаю, как они в действительности называются, – начала я. Официант поставил перед нами поднос с едой. Джефф, отчаянная душа, заказал креветок. Я же, изучив овощной раздел меню, остановилась на авокадо. – Понимаешь, несколько месяцев назад мы с Бенни прибились к одной из неформальных политических групп. Или организаций, черт их разберет. Они действуют как бы в подполье, но это конспирация ради конспирации. Насколько мы поняли, насколько нам было объяснено, ничего противозаконного за ними не числилось.

– Коммунисты?

– Они не по этому принципу объединены, – сказала я. – Эдакие радикалы, настроенные против правительства и режима. Есть среди них и коммунисты, и откровенные анархисты, и даже либертарианцы, правое крыло. Разные люди, которых объединяет одно – неприятие нынешнего правительства. А может, и строя. Джефф трудился над креветкой.

– Так, говоришь, они никак не называются?

– Всякий раз они называются по-разному, в зависимости от цели, которую преследуют в каждом конкретном случае, – сказала я. – Бенни считает, что у организации есть название, но оно известно только посвященным.

– Похоже, Бенни прав, – кивнул Хокинс.

– Ты что-то слышал о них?

– Нет. По официальным каналам, по крайней мере. Но земля полнится слухами. – Джефф взял лимон и выдавил сок на креветку. – В последнее время умирает слишком много политиков. Причем они умирают отнюдь не в преклонном возрасте, а в период расцвета карьеры. Особенно представители консервативного крыла лобби. – Джефф посмотрел мне в глаза. – Какого черта, однако, ты связалась с их организацией? Ну, я ещё могу понять Бенни. Но тебя…

– Страсть к познанию. К исследованию… – Мне удалось улыбнуться. – Я любопытна.

– Больно уж опасен объект, выбранный тобой для изучения, – сказал Джефф.

– На первых порах мне так не показалось. Скорее они походили на шизофреников, страдающих манией величия и мечтающих переделать общество на свой лад. Но потом я увидела их в несколько ином свете. После одного весьма подозрительного инцидента. Якобы самоубийство. – И я рассказала Джеффу о том, как Бенни Аронс столкнулся на Пенсильванском вокзале с возвращавшейся из Вашингтона Кэтрин. И к чему это привело.

Затем я показала Хокинсу оба письма Бенни. Обе шифровки.

– Думаешь, Бенни увяз в этом дерьме посерьезней, чем ты? – спросил Хокинс.

– Не сомневаюсь. Могу судить об этом уже по тому, что о некоторых своих поступках он даже мне боится говорить, – ответила я Джеффу.

– Но он, как следует из письма, посетил ФБР. Или, по крайней мере, решил связаться с ними. Через тебя.

Я опустила голову.

– Ты наведешь справки?

Джефф замялся.

– Марианна, ты действительно хочешь, чтобы я занялся этим делом? И уверена в том, что ты персонально не совершила ничего противозаконного?

– Не совершила, – ответила я. – Всего «криминала» на мне – статистический анализ.

– Все равно, и это может быть достаточно опасно. – Джефф надолго задумался, потом поднял на меня глаза. – Ладно, я выясню. Да и пока нет никаких оснований подключать тебя напрямую к ФБР. Давай подождем немного. Вот приедем в Женеву, и я схожу в Интерпол, позвоню от них.

– От них?

– Особо защищенный канал связи, – пояснил Хокинс. Он взял письма Бенни и принялся внимательно изучать их. – Кстати, ты на днях не звонила в Ново-Йорк? – спросил Джефф.

– Нет. Слишком дорого. Невероятно дорого, – ответила я.

– На что-то Бенни тебе тут намекает, – сказал Джефф. – Почему он пишет слово «Небеса» с заглавной буквы? «Взывая к Небесам, ты обретешь спокойствие на сердце, твердость духа», – процитировал Джефф.

– Дорогого стоит.

– Не знаешь фамилию Кэтрин? Или к какому клану она принадлежала? – спросил Джефф.

– Нет, не знаю никаких фамилий. Общаясь, мы обращались друг к другу по именам, – сказала я.

– Когда она умерла? Число? Ты можешь точно назвать дату.

– Могу, если загляну в свой дневник, – пообещала я. За день до смерти Кэтрин мы ходили в театр на «Хлою».

– Нью-йоркские медики должны были произвести вскрытие трупа и выписать свидетельство о смерти. Это для нас – чрезвычайно значимо, – сказал Джефф. – Попробуй представить себе людей из той группы, их внешность. Нет ли среди них лиц с особыми приметами? Мы постарались бы установить их фамилии.

Я поведала Джеффу о глазных протезах Джеймса, сообщила адрес дома, в котором мы встречались с Джеймсом на собраниях. Пока я пыталась припомнить новые подробности, Джефф сделал, кое-какие пометки в своем блокноте. Все-таки я поступила очень правильно, доверившись Джеффу. Бенни освободил меня от тяжкого бремени тайны. Не исключено, что у меня будут неприятности после общения с офицерами ФБР, но я сильно сомневаюсь, что они выловят меня и, к примеру, отравят.

Когда я закончила свое повествование, Хокинс молча закрыл блокнот. Он не захотел комментировать мои слова.

– Думаешь, я идиотка? – обратилась я к Джеффу.

– Ну, зачем так резко! Наивная, это да… И Бенни не сообразительнее. На первый взгляд, вы нарвались на группу головорезов, охваченных манией величия. Люди в группе звезд с неба не хватают, но помешаны на идее, как, например, религиозные фанатики из индийской секты душителей. Это, конечно, не значит, что для тебя и Бенни они менее опасны, чем боевики из крупной организации. Это, напротив, делает их более опасными. Ведь они ни перед кем не обязаны отчитываться, а значит, их никто не контролирует.

Хокинс отпил немного вина из стакана и тихим голосом продолжил размышлять вслух:

– Особого внимания заслуживает тот факт, что Бенни обнаружил у себя в квартире «жучка». Так и напрашивается вывод, что вы имели дело с дилетантами, у которых большие проблемы с финансами и даже нет средств на приобретение современных подслушивающих устройств. Но, с другой стороны, они могли пристроить к тебе нечто более совершенное, нежели «жучок», и абсолютно невидимое. Причем не из магазина, и по цене куда меньшей, чем тысяча долларов. Не в такой ли роли они намеревались использовать Аронса?

– И нужно было испытать его.

– Совершенно верно, – похвалил меня Джефф. – А Бенни совершил серьезнейшую ошибку, попытавшись сыграть с ними контригру и что-то там украдкой разнюхать. Он мог бы выступить против Джеймса и в этом случае был бы наказан в соответствии с законами банды. Бенни, однако, пошел другим путем и дал Джеймсу все основания считать, что Бенни Аронс – подсадная утка, шпион.

– Надеюсь, сейчас он уже в безопасности, – сказала я.

– Из твоих слов я понял, что Бенни намеревается пробраться в Лас-Вегас, приобрести там новые документы и объявиться с ними в одном очень укромном местечке, так? – спросил Джефф. – Вероятно, он заставил крепко поволноваться Джеймса и его людей. Вероятно, но не обязательно. Мои агенты, например, вне всякого сомнения отыскали бы Бенни. Отчего бы ребятам Джеймса не найти след Аронса?

– ФБР работает в Неваде? – поинтересовалась я.

– Официально, конечно же, нет. Но, наверное, дети и те знают, что в Неваде – тысячи сторонников американской демократии, людей, сочувствующих нам. О чем тут говорить? Кое-кто из этих тысяч занят в подпольном бизнесе, связанном с изготовлением фальшивых документов. Бенни – чужак в криминальном мире. Такие рифы и мели, как наша агентура, ему не обойти. Держу пари, что наши парни из Вашингтона уже положили на Аронса глаз, если только они не сделали это давным-давно.

Внезапно меня осенило: да ведь Джеймс и его банда, рядясь в криминальную оппозицию, скорее всего, работают на официальный режим! Такое суперсекретное, созданное правительством формирование, в задачу которого входит слежка и контроль за инакомыслящими гражданами. С Джеффом, однако, своей догадкой я делиться не стала.

Хокинс убрал записную книжку в карман.

– Погода шепчет, а не прогуляться ли нам? – предложил мне Хокинс.

– Тогда пойдем к морю, – сказала я. – У меня что-то голова кружится, надо бы проветриться.

По ярко освещенным улицам шаталась праздная публика, но, приблизившись к пляжу на расстояние в несколько десятков метров, вы попадали в полосу кромешной тьмы – фонари над береговой кромкой были отключены. И в этот час на черном пляже народ кишмя кишел.

Мы занялись любовью под забором и вывеской на испанском: «Частное владение». Закон призывал нас соблюдать приличия, и в какой-то мере мы их соблюдали, сбросив с себя только часть одежды.

Вообще-то, я обожаю позицию, которая у нас в Ново-Йорке называется «стелющееся растение». Но вскоре я изменила план, в условиях земной гравитации он оказался трудновыполним. Намаявшись, Джефф сел на песок, прислонившись к вывеске спиной, а я легла рядом, положив голову Джеффу на бедро. И мы довели друг друга до исступления.

– Гравитация! – пожаловалась я. – Она заставляет меня чувствовать себя так, словно я – старуха!

Джефф гладил мои влажные волосы. Минуту-другую он молчал, потом спросил:

– А сколько тебе лет на самом деле, Марианна?

– Двадцать два.

Я догадывалась, что Хокинс старше меня лет на десять.

– Наверное, во всей университетской докторантуре нет никого моложе тебя, – с восхищением заметил Джефф.

– Я-то пока в докторантуре по их тематике, – попыталась я объяснить Джеффу разницу между учеными степенями, которые присваиваются на планете и на орбите. – А есть ещё уровень – когда ты защищаешь диссертацию по своей тематике. У вас иная система.

Он опустил ладонь, гигантскую и очень нежную, мне на лицо и стал ощупывать его пальцами, словно слепой.

– Когда мне было столько, сколько тебе, со мною случилась пренеприятнейшая история. Девять лет назад. Я заканчивал университет, шла последняя четверть, и вдруг я обнаружил, что мною не сдан один зачет по физическому воспитанию. В зачетке нет подписи преподавателя-инструктора по борьбе.

И началось! Сплошное расстройство! В университете, на потоке, я не чувствовал себя слабее кого-либо из парней, но проигрывал матч за матчем. Не мог выиграть ни одной схватки. Я резво начинал, набирал очки, но в результате всё заканчивалось плачевно.

В конце концов, отчаявшись, я обратился к врачам, и они нашли, что я нахожусь в отличной физической форме. Тогда я отправился на консультацию к тренеру. Он усадил меня на стул и высказал вроде бы очевидную вещь; в нашей группе каждый из моих соперников на несколько лет моложе меня. До восемнадцати-двадцати лет твой организм растет, развивается, затем наступает пора равновесия, стабилизации. – Джефф выдержал долгую паузу. – А когда ты переваливаешь за двадцать, ты начинаешь потихоньку умирать.

– Вот спасибо, утешил! – воскликнула я. – Ты заслужил мои аплодисменты.

Джефф коснулся пальцем моей груди.

– Самое забавное, что по отношению ко мне эта теория была ошибочна. Просто не применима.

– Именно по отношению к тебе? То есть?

– Ну, я сдавал свои, позиции день ото дня. Дошло до того, что меня направили к эндокринологу. Творилось невероятное. Туфли неожиданно стали мне жать, а рубашки стали малы.

– Ты продолжал расти? – спросила я.

– Верно. У меня обнаружили редчайшую форму акромегалии. Гипофиз – как у подростка. Я продолжал расти и после двадцати, поэтому-то и вымахал в такую громадину. И успел добавить ещё одиннадцать сантиметров, прежде чем врачи ухитрились остановить мой рост.

Я погладила Джеффа там, где это было ему особенно приятно.

– В свои двадцать наш мальчик был покороче? Джефф засмеялся и принялся гладить меня.

– Может, попробуем, как нормальные люди? Ляжем?

– Только я сверху. – Мне не хотелось ложиться на песок. С детства я слышала столько ужасных историй о зыбучих песках!

Утром я попыталась связаться с Ново-Йорком с помощью нью-йоркского оператора. И получила факс – отпечатанное на бланке извещение о том, что телефонная связь с Ново-Йорком осуществляется по предварительному заказу и подвергается прослушиванию цензором. На экране появился хмурый мужчина-оператор.

– Служба безопасности, – сказал он мне. – Ваше имя и шифр.

– Извините, ошиблась номером, – ответила я и положила трубку. Затем набрала номер справочной на космодроме в Кейпе.

С экрана телекуба на меня глядел усталый человек.

– Прежде чем вы что-либо произнесете, – предупредил он, – имейте в виду, что разговор прослушивается и записывается на пленку.

– Понятно, – кивнула я. – Мне нужно получить от вас кое-какую информацию.

– Располагайте мною.

– У меня – гражданство Миров, – представилась я. – Путешествую по Европе. Сейчас нахожусь в Испании. Попыталась дозвониться до Ново-Йорка, а в ответ последовал какой-то вздор о цензуре. Что происходит?

– Обстановка накаляется, вот что происходит. Вы можете попробовать заказать разговор с Ново-Йорком через Токио, а японцы выведут вас на Ново-Йорк через Учуден. Если, конечно, там сидят грамотные операторы и если правильно рассчитают фазовый угол. Я бы мог подсказать вам оптимальное время для звонка, – предложил человек из Кейпа.

– Да нет. Спасибо. Собственно, звонок не носит конфиденциальный характер. Скажите, а если бы я была гражданкой США, они бы и в этом случае прослушивали разговор? – спросила я.

– По закону – нет, если бы звонили на орбиту другому гражданину США. Правда, сейчас в Мирах их меньше дюжины.

– Так мало? А как же туристы?

Человек мрачно усмехнулся с экрана.

– Да уж, не слишком много информации доходит до Испании, – сказал он. – Последний турист вернулся на Землю две недели назад. И больше мы не в состоянии их принимать. Тут есть ещё одна загвоздка, причем она будет посерьезней, чем проблема с цензурой. Вы, должно быть, знаете, что мы вынуждены покупать топливо для ракет на стороне? С тех пор, как прекращены торговые контакты с корпорацией «Сталь США».

– Знаю, – ответила я.

– Тридцать первого декабря американское правительство ввело ценовой контроль на поставки дейтерия. Надо полагать… на самом деле уже существует длинная инструкция, расписывающая – что именно подлежит контролю. На Кейпе фактически все, за исключением самого полета. За каждый чих мы платим по фиксированным ценам, притом, что цена на билет устанавливается не нами, а властями США! Нам только не хватало ещё в этой ситуации возить их туристов! – Мой собеседник развел руками. – Тратя на них свое горючее… У нас оно есть. По крайней мере, его достаточно для того, чтобы вместе с грузами доставить на орбиту всех наших соотечественников, предоставив им на время полета в кораблях все удобства. Но прежде вы должны занять очередь – вы уже сделали заказ на билет?

– Нет. И что теперь? – спросила я. – Поступила опрометчиво?

Он кивнул.

– Дело не только в шаттлах, но и в буксирах, обслуживающих пояса Ван Аллена. Буксируют через зону тоже на дейтерии. Их придется битком набивать пассажирами. Каждый понедельник мы выводим на орбиту пять шаттлов. – Мой собеседник положил перед собой лист бумаги и принялся изучать текст. – Ближайший рейс, на который я могу вас записать, – четырнадцатого мая.

– У меня ещё не кончатся занятия в университете, – сказала я.

Человек пожал плечами.

– Если бы я был на вашем месте, я бы как за соломинку уцепился за первую предоставившуюся возможность. Изменятся обстоятельства – ради Бога, аннулируете заказ или перенесете его на другое число! Но это – если ситуация изменится в лучшую сторону. А если в худшую? Тогда после середины июля улететь отсюда будет невозможно.

– Понятно. Я делаю заказ на четырнадцатое мая. – Я продиктовала необходимые данные: имя, фамилию, адрес, код. – И последую вашему совету, попробую дозвониться до Ново-Йорка через Токио, – добавила я. – В какое время лучше?

Я записала информацию на обложке дневника, поблагодарила соотечественника и выключила аппарат. Подсчитала разницу во времени между Кейпом и Испанией. Мне предстояло звонить на орбиту через сорок пять минут.

С Токио я связалась моментально, но, когда мы вышли на контакт с Ново-Йорком через Учуден, на экране замелькали фиолетовые, в разрядах, пятна. Я разыскала Дэна в лаборатории.

Он пристально вглядывался в экран телекуба.

– Марианна?

– Да, милый. Это я. Только времени у нас в обрез. Знаешь, как складываются дела вокруг топлива на космодроме в Кейпе? – спросила я.

– Конечно знаю, – ответил он. – Письмо мое получила?

– Несколько. Но там нет и строчки о топливе. – И я чертыхнулась про себя. – Должно быть, корреспонденция подвергается цензуре.

– Да. Пробилась в Ново-Йорк через Мир Циолковского?

– Через Учуден. Я заказала билет на шаттл, на рейс четырнадцатого мая. Если ситуация не изменится к лучшему…

– А раньше прилететь не можешь? – оборвал меня Дэниел.

Я покачала головой:

– Нет мест. Четырнадцатое – ближайший срок. Давай заканчивать разговор. Рада была видеть тебя и слышать.

Его образ растаял, поблек, но до меня ещё донеслось:

– Я люблю тебя!

Я шлепнула себя ладошкой по губам. А у меня язык не повернулся произнести эту фразу. Хотя – это же секундное дело и стоило бы какую-нибудь сотню песет.

Глава 35

Дневник любовницы

13 января. Джефф провел в Управлении Интерпола чуть больше часа и выяснил, что за Бенни установлено наблюдение. Он привлек к себе внимание агентов тем, что выправлял фальшивые документы, игнорируя даже элементарные меры предосторожности. Затем Аронс, имея на руках удостоверение личности на имя Шелдона Джири, отправился на одну из ферм в Южной Каролине.

Я поинтересовалась у Хокинса, что Интерполу и ФБР известно о Джеймсе и его организации. На сей счет Джеффа в Управлении попросили «не беспокоиться». Вероятно, предположил Джефф, это связано с тем, что ФБР внедрило в организацию, к которой принадлежит Джеймс, хорошо законспирированных агентов.

Я была рада тому, что Бенни пустился в бега, но огорчилась, узнав, что за ним установлена слежка. Хокинс понятия не имеет, входит ли в планы ФБР вызвать Аронса на допрос. Конечно, Бенни нарушил федеральный закон, начав жить по подложным документам. Однако за подобные преступления полиция обычно не торопилась привлекать людей к уголовной ответственности. Куда полезнее было приглядывать за ними, оставляя их на свободе.

Женева не так очаровывает, как Лозанна, но в целом производит даже более сильное впечатление. Город безукоризненно чист, на зависть многим другим благоустроен. Погода позволяет бродить по городу и окрестностям в легкой курточке. На улицах зазеленели деревья. Сегодня мы спустились к озеру и устроили на травке пикничок. А рядом, чуть ли не в нескольких метрах от нас, завывала снежная буря. Швейцарский шоколад изумителен…

Пытаюсь уменьшить дозу клонексина. Чем спокойнее на душе, тем меньше требуется человеку лекарств. Вот что посоветовала мне Виолетта: открываю капсулу, делю содержимое на две равные части, половину лекарства оставляю в капсуле, а вместо второй, изъятой половины, добавляю мякиш хлеба. Так что принимаю таблетки перед каждой едой, но полдозы.

С той поры, как я поделилась с Джеффом своими горестями, он окружил меня потрясающей заботой, даже нежностью. Похоже, материнский инстинкт у него развит сильнее, чем у меня. У Хокинса жесточайшая профессия на свете. Чтобы выжить на такой опасной работе, он должен находиться в почти постоянной готовности убивать. Джефф весь соткан из противоречий, что продолжает меня удивлять.

14 января.Рим.

18 января. Берлин, Мюнхен, Бонн.

19 января. Помпеи – самое интересное из всех исторических мест, виденных нами. Потрясает достоверность, с которой восстановлен город, обычный город, построенный не ради показухи, а ради людей, поселившихся в нем. Конечно, древние памятники архитектуры заслуживают всяческого внимания, и мы восторгаемся ими, но на то они и памятники культуры, создаваемые на века, призванные изумлять современников и потомков. Помпеи же – просто город, в котором сохранилась масса ничем не примечательных жилых домов, магазинов, публичных домов, таверн. Но, гуляя своим неторопливым шагом по непритязательной улочке города, ты проходишь сквозь пласты времен.

Итальянское правительство решилось взяться за воссоздание исторического ансамбля в конце прошлого столетия. Правительство финансировало блестящий проект, и теперь город накрыт гигантским пластиковым куполом. Создана надежная защита от атмосферных осадков и ядовитых выбросов промышленных предприятий, расположенных вокруг Неаполя. Теперь Помпеи выглядят точно так, как две тысячи лет назад. Впрочем, тогда они, безусловно, выглядели чуть-чуть посвежее.

За городом построен музей. В нем находятся сделанные с гипсовых слепков, в натуральную величину, пластмассовые фигуры людей, животных, ярко представлена растительность той эпохи. Живых людей и зверей засыпало внезапным валом пепла, нахлынувшего с Везувия. Жуткое зрелище производит собака, рвущаяся с цепи. Жесты людей полны экспрессии. Некоторые позы вызывают омерзение и кошмарные ассоциации – но многие ли из нас способны контролировать свои эмоции за миг до внезапной смерти?

Естественно, Виолетта не осталась безучастной к увиденному. Вчера она обмолвилась, что как-то даже подумывала написать диссертацию по тан-учению – доктрина, согласно которой душа умирает вместе с телом, – и обрести специальность «адвоката смерти». С таким же успехом ипохондрик может податься в наркологи.

Вернувшись в Неаполь, в гостиницу, мы с Джеффом долго лежали в темном номере, рассуждая о таинстве смерти. Джефф относится к смерти очень серьезно, а я, честно говоря, её абсолютно не боюсь. Ну, жила-была О’Хара, – и вдруг в один момент её не стало. Ничего не стало. И что? Джефф в детстве был воспитан на американской модели танаизма, и хотя в отрочестве отошел в принципе от этого религиозного учения, пассивный фатализм остался ему близок, разговоры об инстинкте разрушения волнуют Хокинса, будоражат его. Мы с ним здорово устали за день и поэтому вечером в постели любили друг друга тихо-тихо. Мы словно играли на фортепьяно в четыре руки, и под нашими пальцами рождалась нежная светлая музыка.

20 января – 26 января: Афины, Салоники, Дубровник, Белград.

27 января. Далее нам было предложено следовать через Магриб, а не через Александрийский Доминион, потому что, в отличие от Доминиона, Магриб все же является частью цивилизованного мира. По крайней мере, женщинам в Магрибе позволено ходить с открытыми лицами, а на главной площади города не устраиваются публичные казни. В толпе здесь можно встретить людей со всех концов света. Почти все утро, до полудня, мы провели в главном порту государства – в Танжере. По-моему, наиболее доходная статья горожан – облачившись в колоритные одежды, выклянчивать деньги у туристов из Европы.

Поток иностранцев тут, похоже, никогда не ослабевает. Казалось бы – раздолье для всякого рода ловкачей, но, по всей видимости, мошенничество тут не в чести. Под «тут» подразумеваю Касбу, район, где проживают местные. Но здесь опасно. Нас было человек восемь или девять, когда мы забрели сюда среди бела дня, иностранцы, и сразу почувствовали себя в стороне от проторенных человечеством дорог, ощутили себя в опасности. Местные разглядывают вас в упор. Их лица мрачны, в глазах пляшет злоба. Они оценивают вас внаглую – вашу силу и ваш карман. Попрошайки кидаются вам под ноги, демонстрируя свои язвы и культи. Базар расположен, конечно же, под открытым небом. На крюках висит облепленное мухами мясо. Один из наших парней отказался было платить за фотографию, которую ему навязывал на базаре попрошайка, и был тотчас взят в кольцо шайкой отребья. Пришлось заплатить.

Есть тут и другая часть города, курортная. Сплошь – белые песчаные пляжи, разноцветные флаги, плещущиеся на ветру, музыка, дансинги, высокие цены. На ленч я взяла себе кус-кус – он так восхитил меня в Париже, – но здесь, в Африке, мне подали какой-то неудобоваримый по виду и вкусу ком из мяса и желтого крахмала. Правда, в меню ничего дешевле кус-куса не значилось.

В Марракеш мы отправились в настоящем старинном поезде. Он еле полз по рельсам, блестя полированным деревом и надраенной латунью. Мы катили через пустыню, на глаза попадались верблюды и целые стада коз. Коз пасли маленькие мальчики, и все они выглядели так, словно некто возложил на них очень важную миссию, а приглядывание за козами – дело третьестепенное.

В столицу Магриба мы прибыли в час заката. Организаторы тура, наверное, знали что делали, – нас встретила такая неописуемая красота, что у меня перехватило дыхание. После долгих часов езды через пустыню этот оазис – буйная зелень на фоне Высокого Атласа – горной гряды, – заваленного снегом. Стены домов в Марракеше обмазаны красной глиной, на закате глина прямо-таки горит. Мы сошли с поезда в тот час, когда муэдзины с минаретов призывали правоверных помолиться Аллаху. Но на железнодорожном вокзале, по моим наблюдениям, ни одного правоверного мусульманина в тот вечер не оказалось.

Мы разместились в захудалой гостинице, где, правда, обслуживали нас на западный лад. В туалетах, например, стояли европейские унитазы. Но когда мы с Джеффом сообщили администратору, что желаем поселиться вдвоем, нам вежливо, но холодно предложили предъявить свидетельство о браке. Так что я провела ночь в одном номере с Виолеттой. Чуть ли не до утра я читала. Знающие люди рассказали нам о ночной жизни Марракеша – здесь повсюду, за исключением очень дорогих ресторанов и клубов, вас поджидает опасность.

И, как истые туристы, старающиеся не тратить время попусту, мы поднялись с утра пораньше и отправились осматривать достопримечательности города. Мечеть Коутубиа – восхитительна! А рядом – возведенные тысячу лет назад крепостные стены, когда-то, давным-давно, защитившие город от нашествия кочевников.

Мы наведались на Джемаа-эль-Фна, самый большой и самый колоритный базар Магриба.

Перед центральным входом – рыночная площадь. Сюда съезжаются артисты всех мастей и их почитатели со всех концов света. Здесь вы можете увидеть укротителей змей, акробатов, мимов и услышать игру искуснейших музыкантов. Они исполняют свои вещи в основном на струнных, незнакомых мне инструментах и используют исключительно диатоническую гамму. Так или иначе, музыка построена сплошь на сумасшедших диссонансах – без них ребята не берут ни одной ноты. Нельзя, однако, сказать, что это раздражает. Напротив…

Мы с Виолеттой чертовски устали от того, что каждый магрибский самец, мимо которого мы проходили, буквально пожирал нас глазами, ведь местные женщины не носят брюки. Нам попалась на глаза какая-то лавка, и мы заглянули в нее, дабы взять первое попавшееся под руку «анти-Европа» – одежку на три-четыре размера больше, чем нужно каждой из нас. Свободную одежду… какие-нибудь кафтаны. Минут пять мы торговались. Цена то взлетала вверх, то опускалась вниз, а затем хозяин лавки вдруг заговорил на отличном английском, отличном французском. Мы с Виолеттой скинули цену с 5000 дирхемов до 2500. До того, как хозяин лавки изъявил желание поговорить с нами по-французски, мы мелом писали цифры то на одной стороне дощечки, то на другой. Техника базарной торговли «по-магрибски» была изучена Виолеттой по справочнику. Мы дважды уходили из лавки. Вернулись, облачились в кафтаны, натянув их через голову прямо на одежду, и стянули с себя джинсы. С лавочником, похоже, случился удар.

Рядышком, за стенкой, Джефф и Мэнни изучали ассортимент оружейного магазина. Там мы их и нашли. Хокинс торговался, рассматривая трость – резная работа, кость, сталь, дерево. Трость в принципе представляла собой боевое оружие – изогнутая, искусно сделанная «трость»-палаш. Когда мы вышли из магазинчика, продавец побежал за нами. Он размахивал палашом; дешевый театр. Он звал Джеффа. И назначил «последнюю» цену. Джефф заплатил, однако напоследок решил выяснить: что будет, если он, Хокинс, поторгуется ещё и эту цену тоже попытается сбить? Мэнни вовремя вразумил Хокинса – не стоит пускаться во все тяжкие, то есть в психологические опыты, когда находишься на пороховой бочке, в двух шагах от оружейной лавки.

Ни к чему больше мы не приценивались, ничего не покупали. Умные люди объяснили нам ещё с вечера, что глупо менять деньги на дирхемы. Дирхемы нельзя вывезти из страны, нельзя поменять на валюту внутри страны.

На главном магрибском базаре было не так страшно, как в Касбе-Танжера; тем не менее несколько раз я ловила себя на мысли, что счастлива видеть поблизости вооруженного полицейского. Очень скоро мы с Виолеттой поняли, что такое «рукопожатие по-магрибски». Это когда в толпе, на виду у всех, тебя внаглую лапают, стремясь добраться до твоей задницы и погладить непременно обе ягодицы. Виолетта была слегка шокирована. У меня эти прикосновения вызывали омерзение. Один такой любитель подобрался ко мне сзади и прижался, пустив в ход не только руки. Я ударила его локтем по ребрам. Магрибец вспылил, заворчал что-то по-арабски, но Джефф осадил его взглядом.

Все это было утром. День же удался на славу. Мы покинули рынок и поехали в другую часть города, туда, где люди живут и работают, устраивая в своих домах одновременно и магазины, и мастерские, и склады. Сюда не часто заглядывают туристы. Мое внимание привлек мастер, что-то вытачивающий на станке. Он приводил станок в движение ногами, нажимая на педали голыми ступнями. Представьте: подошвы с задубелыми мозолями, скрипучая ось, музыка шкива, магрибец, склонившийся над токарным станком и обтачивающий болванку, чурбан, чем-то смахивающий на моего ненаглядного Джеффа. Мастер склонялся над деревяшкой низко-низко; над стружкой темнели толстые защитные очки. Он и не заметил, что мы наблюдали за ним.

Дубильщики, красильщики, ткачи, медники-котельщики, кузнецы… К большинству из них секреты мастерства перешли по наследству от отцов и дедов, а технология производства не менялась веками. В этот пейзаж никак не вписывался торговец, предлагавший покупателям электронику. На несколько минут мы задержались в магазине торговца.

…вечером долго, до одурения, до дремоты плавала в бассейне, а затем, как и было оговорено, пробралась на цыпочках в холл, встретила Мэнни и поменялась с ним номерами.

…о, как славно быть рядом с Джеффом! Боюсь, что я снова потеряла голову из-за мужчины. Неужели я рождена в основном для того, чтобы влюбляться?

28 января – 3 февраля: Фес, Мекнес, Касабланка, Кисангани, Дар-эс-Салам.

4 февраля. После теплоты, радушия, с которыми нас встречала черная Африка, после относительного комфорта «по-европейски» мы попали в Александрийский Доминион – словно под холодный душ.

На каирской таможне всем женщинам было настоятельно рекомендовано приобрести по чадре, эдакому бесформенному одеянию, что накрывает вас с головы до пят. Оставлена лишь щелочка для глаз. Мы должны были ходить в этом облачении повсюду, вне зависимости от того, есть там мужчины или нет.

Мы ехали в отель, минуя большой городской сад с фонтанами, клумбами, засаженными цветами редкой красоты и деревьями, на кронах которых виртуозы-садовники демонстрировали искусство фигурной стрижки. На ограде сада, на кольях торчали разложившиеся головы и руки недавно казненных преступников. Не знаю уж, почему, но выглядели черепа как-то ненатурально.

В отеле на доске информации красовалось переведенное на несколько языков объявление. Я переписала его на память:

«ЭТО ГОСТИНИЦА, А НЕ ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ. РАЗВРАТНИКИ, ПОЙМАННЫЕ НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, НАКАЗЫВАЮТСЯ СОГЛАСНО ЗАКОНАМ ИСЛАМА: НЕСОСТОЯЩИМ В БРАКЕ – СТО ПЛЕТЕЙ КАЖДОМУ (КАЖДОЙ). ЖЕНАТОМУ (ЗАМУЖНЕЙ) – СМЕРТЬ ЧЕРЕЗ ПОБИВАНИЕ КАМНЯМИ. ССЫЛКА ИНОСТРАНЦЕВ НА НЕИНФОРМИРОВАННОСТЬ ВО ВНИМАНИЕ НЕ ПРИНИМАЕТСЯ. ИНОСТРАНЦЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНЫ. ЭТОТ ЗАКОН ИМЕЕТ СИЛУ ПРИ ЛЮБЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ».

Шесть суток такой радости. Ну, да ладно. Я всегда мечтала поглядеть на пирамиды…

5 февраля – 9 февраля: Александрия, Мекка, Багдад, Дамаск, Анкара, Иерусалим.

10 февраля. Какое счастье, что можно наконец скинуть эту проклятую чадру и снова видеть лица и фигуры женщин. Да здравствует Кришна!

Дели – самый густонаселенный город, который я когда-либо видела. Однако люди тут спокойны и добродушны…

…кровати настолько скрипучи, что нам пришлось перебраться на пол. Мне ковер показался довольно мягким, а Джефф содрал на коленях кожу – немалая плата за безмятежный сон наших соседей, верно? Когда дело дошло до второго раза – уже я забралась наверх, что приятно вдвойне после того, как тебя на целую неделю исключили из рядов женщин.

11 февраля. День провели в Каджуахо, в основном – в знаменитом храме Деви Джагадамби. Здесь собраны тысячи восхитительных эротических скульптур, представлены все мыслимо возможные позы и позиции, а также несколько вариантов, недоступных смертным. Индийским полубогам, очевидно, дано изгибаться так, как нам и не снилось. Что же касается половых органов, то и они весьма выразительны и выгодно отличаются от человеческих. Джефф сообщил мне, что уже запомнил положение, где колени вообще не участвуют в деле.

Несколько мусульманок поджидали у входа в храм своих мужей (или всей группой – одного мужа?). Им, естественно, доступ в храм, к эротическим скульптурам, был закрыт кораном. Но поездка для них не бессмысленна. В Бхарате они могут приобрести чадру нового фасона и показать миру свои лица. Большинство людей, встреченных нами в Каджуахо, носят одежду европейского стиля.

В книжной лавке храма Джефф приобрел «Кама-сутру» с иллюстрациями, на которых изображены скульптуры Деви Джагадамби. Я решила выспаться по дороге из храма в отель…

13 февраля. Яркое впечатление от посещения Бхарата смазано непередаваемой грязью и нищетой Калькутты. Наш гид сообщил, что прежде здесь никогда не было такой грязи. Грязь появилась с нашествием двадцати миллионов беженцев из Бангладеш, спасающихся в Калькутте от голода…

14 февраля. Вьетнам – единственный реальный союзник США в Юго-Восточной Азии. Во Вьетнаме, куда бы мы ни пришли, местные жители встречали нас с подчеркнутым гостеприимством. Ничего удивительного, если учесть, что страна окружена советскими и просоветски настроенными государствами, – и только американская военная мощь способна препятствовать захвату Вьетнама этими государствами. Особенно велика угроза со стороны Китая, который претендовал на территорию своего соседа в течение тысячелетий.

Я решила не ехать в Советский Союз, так как транспортные расходы очень велики. Дорога «съест» половину тех денег, что остались у меня на сегодня. А Виолетта подалась в Кампучию, поглядеть на Ангкор Ват и присоединиться к нашей группе в Хошимине.

Ханой – изумительно чистый город, несмотря на то, что жизнь в нем бурлит…

15 – 17 февраля: Токио; Киото, Осака, Хиросима.

23 февраля. Перед тем, как начнется заключительный этап нашего путешествия, нам выпало два дня «чистого» отдыха. А что ещё делать в Гуаме, если не валяться на пляже, не плавать в теплом море, не радоваться друг другу?

Время от времени пытаюсь привести в порядок свои мысли о Джеффе, разобраться в чувствах к нему. Все правильно, я люблю его, но это совсем не та любовь, какую я испытываю к Дэниелу. Чувство к Джеффу сродни моему увлечению Чарли в ранней юности, когда по жизни тебя ведет не разум, а зов плоти. И я, и Хокинс, мы оба прекрасно понимаем, что у нас с ним, увы, не тот роман, который длится долго. Это обстоятельство придает нашим отношениям особую прелесть, наполняя грустью сердца.

До меня вдруг дошло, что я знакома с Хокинсом дольше, чем с Дэниелом, и, вероятно, знаю его уже лучше, чем Дэна.

И никогда не говорю с Джеффом о любви! Кого защищаю?

25 февраля – 6 марта: Манила, Папуа, Дарвин, Перт, Мельбурн, Сидней, Анкоридж, Фэрбенкс, Кетчикан, Гвадалахара, Мексиканская Д.Ф., Акапулько.

Глава 36

Калейдоскоп

Как только я устроилась в общежитии, тотчас поспешила в читальный зал библиотеки, к своему тайнику. Дневник, написанный на папиросной бумаге, оказался на месте, но кроме него я ничего там не обнаружила. Я надеялась найти письмо от Бенни.

Когда я уезжала в кругосветное путешествие, мне следовало запомнить, в каком именно положении я оставила листочки папиросной бумаги в журнале. Похоже, к ним кто-то прикасался, но… я не была в этом уверена. Если кто и читал мой дневник, то, по всей вероятности, это был Бенни. Через пару недель выясню у него.

Я позвонила по телефону в дом, где жил Аронс, и домовладелец сообщил мне, что Аронс внезапно исчез, не заплатив по счету за аренду комнаты. Хозяин конфисковал все имущество Бенни и через девяносто дней намерен это имущество продать. Я сказала, что, вероятно, буду не прочь купить некоторые книги из бывшей библиотечки Бенни.

Я набрала номер регистратуры университета и записалась на двенадцатичасовой курс по современной истории, политике и экономике – курс будет читаться «вживую», – а потом отправилась на Пенсильванский вокзал приобретать сезонный проездной билет по Америке.

Все же как хорошо, что я – опять в Нью-Йорке. Не надо ломать голову над переводом с очередного неизвестного тебе иностранного языка. Не надо буквально через день являться на очередную таможню. Я соскучилась по Нью-Йорку. Лондон чище него, Токио больше, Париж красивее, и так далее – но какой из городов так многогранен, так многолик, как Нью-Йорк? Он поистине перенасыщен контрастами. Промышленность и декаданс, роскошь и нищета, оазисы покоя и очаги вечной напряженности, прошлое и будущее! Ах, старина Нью-Йорк…

Мы с Джеффом поужинали во вьетнамском ресторане. После десерта я пожаловалась Джеффу, что университет вымогает у меня дополнительные деньги за комнату в общежитии. За ту комнату, в которой ноги моей не было в течение четырех или пяти дней, пока я ездила по Штатам.

– Ты можешь переехать ко мне, – предложил Хокинс.

– Мысль интересная, но не выход из положения, – сказала я. – А завтра им придет в голову брать с меня плату за обучение в тройном размере. Дабы компенсировать потерю квартиросъемщицы.

– Не придет. Если ты выйдешь за меня замуж, – сказал Хокинс.

Я уронила мороженое на юбку.

– Что? Выйду замуж?

– А что тут такого? Люди имеют обыкновение жениться и выходить замуж, – пожал плечами Хокинс. – А я тебя люблю.

– Джефф… – Я размазывала мороженое по юбке салфеткой. Мой мозг заклинило. – Джефф, мне казалось, ты понимаешь, я и Дэниел, мы…

– Понимаю, – кивнул Хокинс. – Но ведь и меня ты любишь, правда? Хоть немного любишь?

– Ты же знаешь, что люблю. Но при чем тут брак, женитьба? Через шесть месяцев я улечу домой, и ты никогда больше не увидишь меня, – сказала я.

– Я уже размышлял об этом, – сказал Джефф. – Есть два варианта. Первый: мы подписываем брачный договор, в котором оговариваем срок, когда именно ты расторгаешь наш договор и покидаешь меня. Лучше любить и потерять, чем никогда не потерять по той причине, что терять нечего.

– Не думаю, что приму твое предложение, – пробормотала я. – Все не так просто.

Если есть на свете что-то светлое, разве это не брак?

– У меня свой взгляд на брак и на проблему в целом. Взгляни на неё с точки зрения антропологии. Брак по расчету – вещь распространеннейшая, ты знаешь. Когда ты находишься среди дикарей, самое безопасное – на время принять правила их игры.

– Я слаба в антропологии, – ответила я. – Каков же второй вариант?

Он чуть согнул ладонь – так, что получилось подобие купола, и уставился на нее.

– Могу отправиться с тобой в Ново-Йорк. Или прилететь к тебе позже, когда между Землей и орбитой вновь наладится регулярное движение.

– И ты бросишь работу в ФБР? – удивилась я.

– В Ново-Йорке тоже есть полиция. Отчего бы им не использовать мой опыт, знания? – спросил Хокинс. – Если я буду твоим мужем и, соответственно, гражданином Миров, какие основания не брать меня на службу?

– В обычное, ненапряженное время, да, но… Джефф, ты не сможешь там жить. Не сможешь, после того как вырос в Нью-Йорке, после стольких лет жизни здесь. Там у нас все слишком тихо и благообразно. С ума сойдешь от скуки.

– Я и об этом размышлял. Хватит с меня приключений, – вздохнул Хокинс.

– Но…

– Тебе бы Дэниела поставить в известность о нашем разговоре, – перебил меня Хокинс.

Мне бы поставить, отметила я про себя. В голосе Джеффа зазвучали казенные нотки, в лексике появились казенные обороты.

– Буду более чем счастлив, если мы заключим тройственный брачный союз, – изрек Хокинс. – То, что ты любишь Дэниела, – наилучшая рекомендация ему. – Хокинс посмотрел мне в глаза. – Уж лучше мне разделить тебя с другим мужчиной, чем обзавестись гаремом из всех тех женщин, которых я когда-либо знал.

– Разве мужчины способны удовольствоваться половиной, притом что женщина получит не только все свое сполна, но все получит вдвойне? – машинально отреагировала я и прикрыла лицо ладонями. – Джефф! Джеффри! Ты должен дать мне время подумать. Я с детства воротила нос от всех этих тройственных брачных союзов!

– Потому что твоя мать создала его лишь формально, на бумаге, – сказал Джефф.

– Знаю. Но другие-то дети, что окружали меня, вырастали действительно в семьях с тремя родителями, – возразила я.

Для подростков такие «треноги» – подарок судьбы. А вообще-то для детей вредно жить в подобных семьях. Ребята вырастают двуличными.

– Итак, можем создать свой клан: ты, Дэниел и я. И славное бойскаутское войско у подножия пирамиды, – кивнул Джефф.

Я рассмеялась:

– Ты явно переоцениваешь мои возможности. Ну, загнул: войско! Четыре-пять гавриков – вполне достаточно!

– Милая, я тебя не тороплю, – сказал Джефф. – Конечно же, тебе требуется время на принятие решения. Переговори об этом с Дэниелом.

– Возникает маленькая проблема, – вздохнула я. – Он слыхом не слыхивал от меня ни о твоем существовании, ни о наших с тобой отношениях.

– Хочешь, чтоб я написал Дэниелу? – спросил Хокинс.

– Нет. Пока, по крайней мере, нет. – Я поднялась из-за стола и бросила на стол пятидесятидолларовую купюру. – Не провожай меня. Пройдусь пешком, мне надо побыть одной.

– Это опасно, прогулки в одиночку, – сказал Хокинс.

– А что тут идти-то, до общежития? – усмехнулась я. – Это тебе не Касба.

– Все равно, будь осторожна, – посоветовал мне Джефф. – Отчего бы тебе не прихватить с собой мой нож?

– Не волнуйся. – Я поцеловала Джеффа в щеку и вышла на улицу.

Накрапывал дождь. Было безветренно. Город тонул в густом холодном тумане. Я надела капюшон и почувствовала себя весьма комфортно. В принципе погода была под стать моему настроению. Черный вечер, холод и, как две фары, свет двух ярких огней сквозь тьму.

О третьем варианте Джефф даже не упомянул: я выхожу за него замуж и остаюсь с ним на Земле. Во что бы это вылилось? Марианна О’Хара – земляной крот. Не в состоянии представить себе такую перспективу. Пусть и в Нью-Йорке, волшебном городе. Планета – замкнутый мир; история тут бесконечно повторяет свои ошибки. Будущее принадлежит Мирам.

Но, может, Джефф все точно рассчитал?

Я свернула за угол. До общежития оставалось два квартала.

– Ба, какие мы аппетитные, – донеслось до меня, и по спине от страха забегали мурашки. Я провела достаточно времени у телевизора, чтобы распознать характерный говорок приблатненного отребья. Через секунду раздался ещё один голос:

– И какие же мы грустные! В одиночку по ночам гуляючи.

Три парня заступили мне путь, шагнув из-за кустарника, со стороны аллеи, на тротуар. Кроме них вокруг не было ни души.

– Прочь с дороги, – скорее не крикнула, а прошептала я. В горле все пересохло. Рука пыталась нашарить газовую ручку-пистолет в кармане пальто.

– Чичас нас режиком мочить будет, – усмехнулся ублюдок.

Лица у них были не просто белые, бледные, но мертвенно-восковые; волосы на голове и брови – сбриты. Одежда – бумажные куртки и шотландские юбки.

– Не будет. Она добрая, пожалеет, – услышала я. Говорящий сделал шаг ко мне. – Обслужишь меня, малявка, как важную птицу, с парадного входа. – И он задрал подол своей юбки.

– А меня – с черного. Мне бы дефицитику, – прогнусавил прыщавый подонок.

– А мне подавай выше, – приказал самый высокий мерзавец.

– Ладно. – Я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Но не бесплатно.

Их лидер засмеялся и повернулся к приятелям, намереваясь отпустить какую-то шутку. Я выхватила газовую ручку-пистолет и выстрелила. Светящаяся струя обрызгала парня от плеча до уха, у него запершило в горле. В следующий миг его с шумом вырвало, распространилась омерзительная вонь. Я задержала дыхание и прицелилась в прыщавого нападавшего. Он пытался уберечь свое лицо от струи газа, выбросив вперед руки, но это ему не помогло, и он рухнул – на колени, рыгая.

Верзила не терял времени даром. Его рука скользнула в карман, и в ту же секунду я увидела перед собой револьвер. Меня спасло то, что и этот мерзавец, стреляя, боролся с позывами на рвоту. Его трясло. Пуля ударилась о тротуар, и мою правую лодыжку обожгло крошкой каменной плитки.

Я развернулась и побежала.

Стремглав я промчалась два квартала, влетела в общежитие, пронеслась по коридору в холл и, сорвав с аппарата телефонную трубку, позвонила в полицию. Там уже среагировали на пистолетный выстрел и выслали в наш район патрульный авиаглиссер. Я было попыталась избавиться от запаха тухлых яиц, преследовавшего меня, помыв руки, но попытка не удалась, и я устроилась, вонючая, в фойе общежития, в кресле и стала ждать полицейского.

Он появился, вооруженный, спустя несколько минут. Я рассказала ему о том, что со мной приключилось, и написала соответствующее заявление в полицию на бланке.

– Полагаете, вам удастся их поймать? – спросила я.

Полицейский кивнул:

– С закрытыми глазами. Даже если у них будет время как следует искупаться, и запах сойдет с их одежды и кожи, – люминесцентную краску не отмыть никакими силами. Она держится несколько дней.

– Мне придется появиться в суде? – спросила я.

Это внесло бы нежелательные коррективы в мое расписание. Но – все равно. Овчинка стоила выделки.

– Скорее всего не придется, – ответил мой собеседник, глядя на меня грустными глазами. – Не придется, если только они не выдвинут против вас обвинение.

Я онемела.

Он пояснил свою мысль:

– Нет статьи, по которой людей сажали бы в тюрьму за предложение вступить с ними в половую связь. Нельзя осудить человека и за то, что он «неумышленно» обнажил свои гениталии. Если «верзила» до сих пор носит или хранит оружие, мы могли бы привлечь его к уголовной ответственности за незаконное хранение оружия и, так сказать, выполнить свой долг, доведя дело до логического конца. Но пистолет почти наверняка уже находится где-то в городской канализации.

– И они могут повернуть дело так, что меня арестуют? – изумилась я.

– Вы угрожали им оружием, которым можно убить. Вы знаете, что пистолет, заряженный этим газом, в принципе классифицируется как смертельно опасное оружие? Случаи были… Ваша вина будет доказана, даже если вы станете, напрочь отрицать её.

– Бред! – воскликнула я.

– Слушай, сестренка, я на твоей стороне, – пожал плечами полицейский. – Но таков механизм закона. – Полицейский встал с кресла и взял в руки свой зеркальный шлем. – Не волнуйся. Эти люди, должно быть, достаточно пообтесались в городе, чтобы не лезть на рожон с формальными обвинениями подобного типа. Если сунутся, да, правда, мы подержим тебя пару дней в камере. Но тогда ты можешь выдвинуть встречное обвинение, и мы на этом основании засадим и их в тюрьму. С той разницей, что в нашей воле – поместить их в камеры с таким уголовным контингентом, где парням придется ой как не сладко! Возможны несчастные случаи.

О, беспристрастное правосудие, подумала я и поинтересовалась:

– Значит, как вы говорите… если они не предъявят мне обвинение, то и сами не попадут в тюрьму?

– Не попадут. Мы их разыщем, отвезем в отделение, снимем отпечатки с пальцев и с сетчатки глаз. Побеседуем, как положено. И если они вас не тронули… это все, что мы можем сделать.

– Так они меня не тронули? – вспылила я.

– Увы, мэм.

Я вскочила с места и тут же рухнула на диванные подушки.

– На меня уже второй раз нападают!

– Не выходите в город по вечерам одна, без оружия. К сожалению, вы живете не в самом лучшем районе Нью-Йорка.

– Не выходите… – Мне осточертело без конца слушать советы. – Тогда, простите, на кой дьявол нам полиция?

– Порой и я задаю себе этот вопрос, – ответил полицейский и натянул зеркальный шлем на голову. Теперь он говорил со мной через микрофон. – Нас в городе – восемнадцать тысяч, вас – шестнадцать миллионов. Мы просто не в состоянии гарантировать безопасность каждому из вас. Согласны?

– Согласна. – Я махнула рукой. – Приношу свои извинения.

Он кивнул мне на прощание и пошел прочь.

Еще до того, как полицейский появился в холле общежития, я приняла таблетку клонексина и, чтобы запить её, купила в автомате, установленном в фойе, стакан холодного чая. Сейчас я почувствовала, что таблетка начала действовать. Я сидела в холле, потягивала чай и долгим, тупым взглядом изучала информацию, вывешенную на доске объявлений. Потом я поднялась и поплелась к себе в комнату.

Я коснулась дверной ручки, и сердце екнуло, – дверь оказалась незапертой. Я толкнула её, шлепнула пальцем по выключателю и приготовилась увидеть в комнате следы погрома, учиненного ворами-взломщиками.

– Джеймс?

Он сидел прямо, словно аршин проглотил, за моим рабочим столом. Как долго он пробыл здесь, в кромешной темноте?

Здороваясь, Джеймс качнул головой. На стеклах его протезов вспыхнули и погасли отблески света.

– Вас не было дома, и я решил подождать, – сказал Джеймс.

– Как вы попали сюда?

– Дверь была открыта, – сказал он. – Должно быть, вы забыли запереть её перед уходом.

Ну конечно же, я забыла запереть! Задницу кролика. Клонексин действовал успокаивающе, приглушая как чувство ярости, так и чувство страха. И все же я заставила себя пойти в атаку.

– Приходите в другой раз, – заявила я. – У меня был ужасный день. На меня напали трое мужчин.

– Нападали по одному? Или все сразу? – поинтересовался Джеймс.

– Все сразу. Еще и часа не прошло с того момента, – ответила я.

– Поздно вечером, да ещё без защиты, в городе опасно, – изрек Джеймс.

Я открыла рот, чтобы дать на эту реплику достойный Джеймса и прочих радетелей о моем благополучии ответ, но увидела, как он вынимает откуда-то из-под левой руки маленький черный лазерный пистолет, за которые тянутся два тоненьких проводка, и промолчала.

– Видите? Даже я ношу оружие с собой, – сказал Джеймс. – А мне ведь не дарована и десятая доля вашей привлекательности.

– Это лазер? – спросила я.

– Двенадцатизарядный.

– Я полагала, что гражданские лица не имеют права на ношение и хранение лазеров.

– Очень даже может быть, – сказал Джеймс.

Дуло лазера было направлено прямо на меня, и Джеймс явно не торопился отвести его в сторону. Запахло угрозой в мой адрес. Но вот Джеймс спрятал лазер туда, откуда извлек. Раздался мягкий щелчок.

– Думаю, из всех членов вашей группы вы – в наибольшей безопасности, – сказала я.

– Вы правы, – согласился он. – Прежде так и было. Опека, правда, была порой чересчур плотной. Но теперь этой группы больше нет.

Я промолчала.

– Где Бенни? – спросил меня Джеймс.

– Я бы хотела задать вам тот же вопрос. – Я присела на краешек постели, – Домовладелец сообщил, что Бенни исчез.

– Исчез, точно. И очень вовремя. Через двое суток после его исчезновения ФБР проводило облаву. С применением оружия, – добавил Джеймс. – Есть человеческие жертвы.

Не знаю почему, но меня эта информация встревожила.

– Кто погиб?

– Никто… из тех, с кем вы знакомы, – ответил Джеймс. – Двое наших. Двое – с их стороны.

– Считаете, что Бенни вас заложил?

– Вполне возможно, или ФБР вышло на него и крепко его прижало. Исчезновение Бенни и рейд ФБР – это не случайное стечение обстоятельств. Меня интересует: звонил он вам, писал, пока вы путешествовали?

– Писал дважды. Прислал два стихотворения. Я бы вам их показала, да стихи не сохранились, – сказала я.

Я-то их запомнила. В стихах он намекал, чтобы я держала язык за зубами. «Не верь менялам… Беги от сильных…»

– Не писал ли Бенни, пусть между строк, что его не будет в Нью-Йорке, когда вы вернетесь сюда?

– Не знаю, – ответила я, подумав, что лучший способ солгать – это сказать правду. – Стихи малопонятны, образы с трудом поддаются расшифровке. В них может быть заложена любая информация. Но повторю: мне пришло лишь два стихотворения, и ни строчки больше.

Джеймс промолчал. Через несколько секунд я решила нарушить молчание, но он опередил меня:.

– Последнюю четверть в университете вы учились с агентом ФБР.

– Его зовут Джефф Хокинс, – произнесла я.

– Он знал Бенни?

– Мы втроем встречались раза два перед началом занятий. Да, именно два раза, – подтвердила я. – Скорее всего, этим их знакомство и ограничилось.

– Но это уже шанс.

– Никак не могу увидеть Бенни…

– Вы можете и не услышать его никогда, – сказал Джеймс. – Практика ФБР. Агент поселяется в заданном районе и живет тихо, как мышка, не принимая участия ни в каких операциях, чтобы в один прекрасный момент его, безупречно чистенького, внедрили в группу типа нашей. Никто не должен быть полностью освобожден от подозрений. Даже я.

– И я?

– Конечно же, мы наблюдали за вами. И пришли к выводу, что вы – тот человек, за которого себя выдаете. – Джеймс взял со стола шляпу и поднялся со стула. – Я бы держался от Хокинса подальше. Возможно, он добивается от вас чего-то большего, чем ваше расположение и дружба.

– Я познакомилась с ним задолго до того, как связалась с вашей группой, – напомнила я гостю.

– Успокойтесь. Сохраняйте благоразумие. Я буду рядом.

Мне захотелось прокричать: «Не надо!» Джеймс осторожно притворил за собой дверь, и я услышала, как щелкнул автоматический замок.

Глава 37

Смерть поэта

С утра я отправилась в Чикаго. В ближайшие три дня Джеффа не будет в Нью-Йорке – отделению, в котором служил Хокинс, предстояли учения за городом. Даже если бы мне позарез понадобилась помощь Хокинса, я все равно не смогла бы выйти на него.

Чикаго, как я и предполагала, пускал приезжим пыль в глаза – и в прямом, и в переносном смысле слова. Понятно, что не Чикаго был основной целью моей поездки. Я держала путь в Атланту, откуда намеревалась добираться до Бенни. И все же, раз уж я тут оказалась, мне следовало использовать свой шанс и попытаться хоть чуть-чуть приоткрыть завесу тайны, лучшее название для которой, я думаю, – Город Ветра.

Был ясный морозный день со шквальным ветром, который ревел, словно в аэродинамической трубе, между небоскребов. При особо сильных порывах трудно было устоять на ногах. Большую часть дня я прошаталась по залам художественных галерей и музеев, что дало мне возможность не только заполнить кое-какие пробелы в образовании, но и десятки раз проверить: нет ли за мной «хвоста»? И я убедилась – слежки нет.

Затем я провела тягомотный вечер в обществе своего родного папочки, который живет в пригороде Чикаго, в Ивенстоуне. Выяснилось, что у меня с отцом нет абсолютно ничего общего, за исключением внешнего сходства. Сохранилась видеозапись, где мой папочка представал во всей своей красе, в том возрасте, когда готовился разменять сороковник. Поставь нас рядом, его прежнего и меня сегодняшнюю, – нас принимали бы за близнецов. Итак, теперь я знаю, как буду выглядеть в свои пятьдесят: вялой и обрюзгшей.

Но в принципе отец оказался довольно мил. Восемь лет назад он развелся и сейчас живет в квартирке, которая по площади едва ли больше той комнаты, что я занимаю в общежитии университета. Отец производит впечатление неудачника, изнуренного невзгодами и утратившего всякий вкус к жизни. Мне он, конечно, был рад, но, я уверена, он был бы рад и первому встречному, забредшему к нему на огонек.

От визита есть несомненная польза. В конце концов я избавилась от наваждения, преследовавшего меня всю мою сознательную жизнь.

И если наша встреча, вне всякого сомнения, принесла отцу капельку радости, то у меня на душе оставила горький осадок.

Я отсыпалась в поездах. Подземкой я добралась из Чикаго в Сан-Диего, из Сан-Диего в Сиэтл, из Сиэтла – в Атланту. Потом были наземный поезд и самолет, Чарлстон и Ланкастер-Миллс, куда я прибыла в несусветную рань и где в течение двух часов гоняла чаи в одном круглосуточно работающем кафе, ожидая, когда же откроется пункт проката. Он наконец-то открылся; я выбрала себе подходящий велосипед и покатила на ферму. До цели оставалось десять километров.

Светило яркое солнце, и я чувствовала себя брошенной на произвол судьбы. Я давила на педали, и велосипед то и дело подпрыгивал на ухабистом, изрезанном глубокими колеями проселке. Дважды где-то высоко над головой с жужжанием проносились авиаглиссеры – я не удостоила их взглядом. На десятом километре на обочине я обнаружила столб и почтовый ящик, на котором не было ни адреса, ни фамилии владельца. Приковав велосипед к столбу, я зашагала по заплывшей грязью тропинке к видневшемуся за деревьями дому. Похоже, он был очень стар и сложен из бревен.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что я права. Бревна и цемент, старая постройка. Дом выглядел так, будто хозяин сляпал его в одиночку и на скорую руку. Из отверстия, просверленного в двери, свисала веревка. Я дернула за веревочку, и за стеной зазвенел колокольчик. Он звенел и звенел, а мне никто не отвечал, и тогда я шагнула с крылечка в траву, намереваясь заглянуть в окно через мутное, давно не мытое стекло.

– Кого-то разыскиваете?

Я отпрыгнула от окна. Передо мной стоял длиннющий, метра два в высоту, человек. Страшно длинный и страшно тощий, кожа да кости. Его фигура состояла сплошь из одних острых углов. Глубоко запавшие глаза и мертвенно-бледное лицо дополнят портрет. На восковом лице чернела щетина. Мужчина был одет в мятую выгоревшую спецовку. В левой руке он держал двустволку и мягко покачивал ею.

– Да, я… я ищу Бенни. Бенни Аронса.

– Тут такого нет, – сказал мужчина и почесал свой живот. При этом он пошевелил левой рукой, и оба ружейных ствола уставились мне в лоб.

– Наверное, я ошиблась фермой, – поспешно ответила, я и тотчас подумала, что и впрямь ошиблась. Дернул же меня черт забрести во владения этого сумасшедшего затворника!

– Мне нужна ферма мистера Перкинса, – пояснила я.

Мужчина уперся в меня долгим, мрачным взглядом.

– Волосы ваши, похоже, с другими не спутать, – проговорил он. – Вы Мария Анна?

Я энергично закивала головой:

– О’Хара. А где Бенни?

– Предположим, я знавал некоего Аронса. Предположим, и вы с ним были знакомы. Где вы с ним познакомились? – спросил мужчина.

– На семинаре по английской литературе в нью-йоркском университете, – ответила я. – На семинаре у доктора Шауманна.

– Куда вы направились, когда впервые решили вместе прогуляться?

– В Бронкс, в зоопарк.

Пока мы обменивались фразами, мой экзаменатор стоял как вкопанный. Я тоже не делала резких движений.

После долгой паузы он сказал:

– Наверное, это и есть вы. – Он опустил ружье стволами вниз. – Зайдем в дом.

Я последовала за Перкинсом. Мы вошли в большую, скромно обставленную комнату. Стены в комнате были небелены – цемент и бревна, – как и снаружи, но внутри к ним то там, то тут лепились многочисленные книжные полки. Рядом висели картины. Одна из них, находившаяся над камином, была работы Бенни Аронса. В камине тлело полено. С морозца мне показалось, что в доме слишком жарко и душно.

Перкинс провел меня к массивному, сколоченному из грубых досок столу. Выдвинул два стула.

– Присаживайтесь, – предложил Перкинс. – Сейчас будет кофе.

Я села.

– Ради Бога, не надо меня ничем угощать, – сказала я. – Спасибо, не надо.

Хозяин промычал нечто нечленораздельное, снял с черной железной плиты кувшин, разлил кофе по чашкам, затем достал с полки бутылку и добавил в чашки по доброму глотку виски.

Он устроился на стуле напротив меня, подумал и снова плеснул в кофе виски. По ободок. На этот раз только себе. И принялся медленно покачивать головой из стороны в сторону.

Отныне запах кофе и виски всегда будет вызывать у меня стремительно нарастающее чувство безотчетного страха.

– Что-то… случилось?

– Бенни мертв, – сказал Перкинс, отчетливо выговаривая каждый слог.

Я прислушалась к себе, и мне показалось, что мое сердце вот-вот остановится. Волна раскаяния нахлынула на меня, волна страха встретила её и захлестнула – я тонула, я падала в обморок. Перкинс успел метнуться, перевалившись через стол, и удержать мое слабое тело. Он схватил меня за руку и вернул в исходное положение.

– Что случилось? – повторила я. Перкинс поднялся, обошел стол и коснулся моего плеча, успокаивая:

– Не то, не то, что они говорят. – Перкинс приподнял чашку с кофе и виски. – Лучше выпей.

Я выпила и закашлялась. Слезы потекли по щекам. Удивительно, но этот отшельник протянул мне изумительно чистый носовой платок.

– Они? Сказали? Случилось? – вырвалось у меня. – Кто «они»?

– Полиция, – сказал Перкинс. – Они убили Бенни, он бы не нарвался на…

– Да! Знаю, – сказала я. – Сам, он бы никогда!

– И я знаю. Уйти из жизни Бенни, без строк-строчек-послания в?.. – Перкинс тронул рукой край моего стула. – Сукин сын, он был помешан на слове. Простите меня. – Перкинс вздрогнул. – Простите.

– Нет, вы правы, – пробормотала я и высморкалась. По дому разнеслось эхо.

– Он не погиб. Он был убит. Подумай, детка, что дальше? Уж кто-кто, а я-то знаю, что парень был весь в чужих заботах и радостях и, знаешь, милочка, никогда не болтал о частностях. Он как-то бросил фразу: «Тебе, Перкинс, лучше не знать, чем знать». Кто-то его здорово доставал, да?

– Да? – содрогнулась я. И подумала – кто? Перкинс достал кисет, бумагу, долго-долго сворачивал сигарету.

– А куда денешься? Три недели тому назад… – Перкинс усмехнулся. – Три недели. Утро, я пожарил картошку и пошел в конюшню, не смейся, позвать Бенни завтракать. Теперь в моей конюшне нет лошадей – зато там есть одна маленькая комнатка, которую Аронс облюбовал себе под жилье.

– Для чего?

– Там уже давно не было лошадей… И, понимаешь, он повесился именно там – длинная веревка, балка, мой сеновал. Ты знаешь, что такое сеновал?

– Боже! – воскликнула я.

– Правильно, – сказал Перкинс. – Не повесился, а его повесили. Кто-то заставил его прошагать до сеновала, и всунуть голову в петлю, и, можешь ли представить, – оттолкнуться от?.. – Перкинс перешел на «ты».

– Вы-то откуда все это знаете? – спросила я.

– Есть основания… Сигарету дать?

Я вскинула голову:

– Как, как вы сказали?

– Тебе необязательно знать, – сказал тихий человек. – Ладно. Была веревка, был Бенни, я срезал веревку. Чертова конюшня, холодная, – и парень готов. Голый, никакой одежды на нем, а что это значит? Его подняли, когда он спал?

Перкинс прикурил свою самокрутку, отпил из чашки.

– Подняли? – спросила я.

– Полагаю, я в здравом уме, – проворчал хозяин фермы. – Наблюдал за ним ох как долго! И увидел, да, я увидел, что с парнем творится что-то не то. Я понял, что это – не философская проблема. Конкретика. Жизнь. – Перкинс подался назад. – Рука Бенни была заломлена назад за спину. Так заламывают руку профессионалы. На левом запястье Аронса был синяк. И точно такой же – на правом плече. Понимаешь, что это значит?

– Нет, – сказала я.

– Выворачиваешь человеку руку, за спину и вверх, вот, – Перкинс повернулся, нагнулся и завел руку за спину так, словно собирался почесать спину между лопаток, – затем хватаешь человека за плечо и толкаешь вперед. Он и идет вперед. Полицейские приемчики.

– Так его и пригнали на верхотуру, на сеновал? – спросила я.

– Конечно. Но прежде он сопротивлялся, сопротивлялся яростно, и ребятам пришлось вывихнуть ему руку и оставить на теле эти синяки. – Перкинс отпил виски из чашки. – Я показал синяки полицейским, и они согласились с моей версией. Однако, когда через несколько дней я им позвонил, они сказали, что дело закрыто. Самоубийство! Мол-де следователь решил: Бенни сам нанес себе повреждения, пытаясь высвободиться из петли. После того, как повис. Они утверждают, что масса людей, которые вешаются, имеют на все про все секундочку, – поломать себе что-нибудь или оставить на собственном теле синячки. Бред. Игра краплеными картами. Следователь лжет.

– Бенни не мог пойти на самоубийство, – сказала я.

– И ни с кем подобное произойти не могло, – сказал Перкинс. – Ну, как он ухитрился поставить себе синяк на правое плечо? Сначала он это сделал, или после того, как заломил себе руку за спину? Фальшь, безусловно. – Перкинс жадно затянулся, и над столом фейерверком рассыпались искры. – Весь вопрос в том, кто?..

Я кивнула.

Перкинс погасил сигарету о крышку консервной банки, которая служила ему пепельницей.

– Ты знаешь намного больше, куда больше, чем говоришь мне.

– Да. Но не имею права… Мы с вами едва знакомы! – пробормотала я.

Перкинс, казалось, читал мои мысли.

– Думаешь, я не тот, кем представляюсь?

– Все может быть.

– Ладно. Ну, вот, нет у меня прав на управление самолетом, к примеру. И, видимо, не могло их быть ни при каких обстоятельствах. – Перкинс встал со стула и пошел к плите, доливать в чашку кофе. Он снял с полки бутылку виски, покрутил её в руках и поставил на место. – Хочешь ещё выпить? – спросил он у меня.

– Нет.

Перкинс вернулся за стол и стал рассматривать содержимое своей чашки. Словно гадал на кофейной гуще.

– Мы с Бенни вместе учились в школе и были закадычными друзьями. Кроме того, мы с ним двоюродные братья. И – из одного клана. Мои родители как-то перебрались в Нью-Йорк, и мы с Бенни жили в одном доме. В большом доме клана. – Перкинс указал пальцем на полки, забитые сотнями книг. – Бенни приучил меня к чтению. Думаю, я был для него самым близким другом. Отчего вы не расспросите меня о его жизни? Просто о нем. Я же спрашивал вас кое о чем…

– Поверьте, вам лучше не знать лишнего о Бенни, – сказала я.

– Глупости, – вздохнул Перкинс. – Три недели я бродил с ружьем вокруг дома. Было бы куда полезнее, если бы я знал, что, где или кого и когда искать, верно?

– Надеюсь, они вас не тронут, – сказала я. Уверенности в том у меня, конечно же, не было. Перкинс поглядел мне в глаза.

– Ладно. А скажите мне о Бенни… интимное. О его… любовном опыте, то есть о сексуальном… Был и гомосексуальный опыт? – спросила я.

Перкинс нахмурился и замолчал. Он молчал очень долго.

– Если и был, – наконец промолвил он, – то Бенни никогда не говорил мне об этом. А я и не ждал от него подобных откровений. Что я знаю? Несколько лет назад была у него какая-то женщина, и он страшно переживал из-за того, что у него с ней, как бы сказать помягче, не вышло… Потом женщин у него не было. До вас. Он готов был часами рассказывать мне о вас. Ну, да я не хочу вас смущать.

– Сексуальными подробностями? Этим вы меня не смутите, – усмехнулась я.

– Вы шокировали его своим отношением к сексу, – сказал Перкинс. – Прежде Аронс считал, что любовь и секс – понятия одного порядка, что эти явления взаимосвязаны. Ломка его представлений о взаимоотношениях людей проходила мучительно. Болезненнее, чем у многих других. Ведь он не надеялся на продолжение связи с вами и не ждал от судьбы ничего хорошего в будущем. Он жил одним настоящим. И полагал, что в сексе для вас нет секретов. Нет ничего такого, чего бы вы не умели в постели.

– Он меня переоценивал. Есть и были вещи, которые мне не под силу, – призналась я. – Другое дело, Бенни в голову никогда бы не пришло, что это могло быть.

Перкинс нетерпеливо качнул головой:

– Как-то он рассказал мне историю, о которой теперь никто, кроме нас с вами, не знает. Да, м-м… Вы занимались этим в раздевалке спортзала. И были вынуждены срочно сбежать в… извините, вонючий туалет и там запереться.

– С чего бы? – улыбнулась я, вспомнив этот эпизод.

– А из спортзала в раздевалку неожиданно привалила вся группа. В самый что ни на есть неподходящий момент, – ответил Перкинс.

Я кивнула и подумала про себя, улыбаясь, – если честно, то в самый подходящий. Никогда бы не подумала, что Бенни способен так быстро отойти от потрясения. Ситуация сложилась очень пикантная – не мудрено было дать волю воображению, даже самому разнузданному.

– Верно, об этом не знает никто. О таких вещах не положено знать даже ФБР, – обронила я.

Перкинс инстинктивно подался вперед.

– ФБР! Вот! – вскрикнул он. – Не убрало ли Аронса ФБР, как…

– Нет, я так не считаю.

– А я считаю! – ударил кулаком по столу Перкинс.

– Всерьез полагаете, что Аронса убили люди из ФБР?

– Люди, связанные с правительством. – Он принялся яростно тереть поросший щетиной подбородок тыльной стороной ладони. Подобный звук издает металл, когда его чистят наждачной бумагой. – Послушай, Бенни поведал мне о том, как он добирался до моей фермы. Словно заяц по полю, он в течение дня петлял по стране и лишь затем прибыл в Лас-Вегас. Он сбрил бороду, подстригал волосы, изменил цвет кожи, обзавелся новыми документами. Последующие трое суток он беспрерывно находился в движении, заметая следы. И только на четвертые сутки появился здесь. Будь слежка за Бенни организована частным лицом, она неизбежно прервалась бы на одной из пересадок. Слушай дальше. Отчего в полиции так быстро спустили это дело на тормозах? – спросил Перкинс. – Они ведь всего раз допросили меня, на следующий день после смерти Бенни, и потеряли ко мне интерес. А я, с какой стороны ни глянь, в самую первую очередь должен был бы попасть под подозрение. Кто же, кроме меня? Нет, кто-то велел им закрыть дело.

Мне едва удавалось расслышать слова Перкинса – так сильно стучал в висках пульс. Меня охватило чувство острой вины перед Бенни.

– Какого числа умер Бенни? – Прошептала я.

– Девятого января, – ответил Перкинс. – Что из этого следует?

Он ещё спрашивал! Боже, я не была виновата в смерти Аронса – Бенни умер прежде, чем я рассказала о нем и о группе Джеймса Джеффу. Не я была причиной гибели Аронса!

– Не выйти ли нам на воздух? – предложила я. – Мне тут трудно дышать.

Перкинс прихватил с собой ружье. День был холодный, ясный. Мы обошли дом и побрели по междурядью кукурузного поля мимо старых, высохших стеблей.

– Я позвала вас на воздух потому, что ваш дом, не исключено, нашпигован подслушивающими устройствами, – объяснила я.

– Если за дело взялось ФБР, то не только мой дом, но и сам я, не исключено, нашпигован подслушивающими устройствами. – Перкинс перебросил ружьё в правую руку и спрятал левую, замерзшую, в карман. – А что? Пока вы спите, они вполне способны сделать вам микрохирургическую операцию. Вживить электронный «жучок» в череп, и он будет Находиться где-то у вас в башке до конца ваших дней.

– Бросьте, – поморщилась я. – Насмотрелись телефильмов!

Перкинс пожал плечами.

– С чего бы вдруг Аронсом заинтересовалось ФБР? – спросил Перкинс.

Я задумалась: что можно говорить, а что – нельзя?

– Наверное Бенни был связан с ними, – произнесла я. – Работал на них. Если кто и убил Аронса, то не люди из Бюро.

И я вкратце рассказала Перкинсу о наших контактах с членами террористической группы.

– Прежде, чем Бенни подался в бега, думаю, он попытался как можно глубже внедриться в организацию, – добавила я. – Внедриться для того, чтобы затем предоставить всю известную ему информацию людям из ФБР.

– Что, по-твоему, должно было бы дать Бенни определенные гарантии его безопасности со стороны ФБР? – спросил меня Перкинс. Я промолчала, и Перкинс продолжил свою мысль: – Ты смотришь на меня и мысленно крутишь пальцем у виска, мол-де, этот человек – сумасшедший, он не верит в благие намерения государственных служб. Да, ты родилась и выросла не здесь, там у вас, в Мирах, нет аналогов нашему ФБР!

Я покачала головой:

– У меня друг работает в ФБР. Он исключительно порядочный человек.

– Уверен, там порядочных людей – пруд пруди, – вздохнул Перкинс. – Но прислушайся к моим словам: если они решат поступить с тобой так, а не иначе, будет именно так, а не иначе. Они ни перед кем не обязаны отчитываться за свои действия.

Я вспомнила, Джефф как-то обронил похожую фразу, правда, в другом контексте.

– Что это дало бы им? Убийство Бенни.

– Предположим, он выполнил свою задачу, думаешь, ФБР выгоднее до поры отпустить человека на все четыре стороны? Сохранив ему жизнь? А потом, когда-нибудь, в случае надобности, ФБР вновь может привлечь бывшего агента к работе? Так ты думаешь?

Я попыталась припомнить некоторые детали из своего вчерашнего разговора с Джеймсом.

– По правде сказать, не знаю, – пробормотала я. – Знаю, что если террористы в состоянии вычислить местопребывание человека, сбежавшего от них, то они в состоянии и убить его. Не сомневаюсь в этом. – Мы дошли до края кукурузного поля и побрели по направлению к конюшне. Я пыталась унять нарастающее чувство страха. – Мне, например, Бенни сообщил, куда он едет. А что, если он сообщил ещё кому-нибудь? – спросила я.

– Меня он заверил, что не сообщал больше никому. Но, не исключено, кто-то подслушал ваш разговор, – предположил Перкинс.

– Нет, мы были одни, – ответила я. – Одни на улице у входа на станцию подземки.

Мы вошли в конюшню. Я бросила взгляд наверх и, слава Богу, не обнаружила там, наверху, веревки, свисающей с балки.

– Вот здесь он и жил. – Перкинс приоткрыл дверь, обитую фанерной планкой.

Комнатка не больше той, которую Аронс занимал в Нью-Йорке, единственное окошко заколочено листом пластмассы. В комнатке стояли кровать, стул и два ящика, сдвинутых вместе и служивших Бенни столом. На этом «столе» в хаотическом беспорядке громоздились груды книг, стопки бумаги, покрытые слоем серой пыли. Рядом возвышалась печь. В углу я увидела чемодан. Над кроватью висел мой портрет, приколотый кнопками к стене.

– Я тут ни к чему не притрагивался, – сказал Перкинс. – Хочешь что-нибудь взять на память?

Бенни! Такой непростой и такой забавный человечек; сколько радости и сколько печали носил ты в себе! И вот чем все это кончилось… Я отрицательно покачала головой, но затем сняла со стены картину, скатала её в трубочку, спрятала в свою дорожную сумку, и мы быстро покинули комнату.

– А что его родственники? – спросила я.

– Я никому не сообщал о смерти. В принципе-то кто покончил жизнь самоубийством? Некий Шелдон Джири. Мало кто слышал о его существовании. А что до родителей Бенни, – Перкинс пожал плечами, – они отреклись от сына сразу после того, как Бенни ушел из клана. Вот и суди сама, кому сообщать…

Нас встревожила огромная птица, которая неожиданно и с шумом поднялась с ветки в воздух прямо перед нами.

Перкинс припал на колено. Прогремел ружейный выстрел. Я рухнула на землю, лицом в грязь – мне показалось, что патрон разорвался прямо у меня в ушах.

Дрожащими руками Перкинс открыл затвор и извлек из него дымящуюся гильзу. Он достал из кармана новый патрон и перезарядил ружье.

– Боже, нервы! – прошептал Перкинс, и из его горла вырвался резкий присвист. – Прости, – принес мне извинения Перкинс. Он помог мне подняться с земли. – У тебя есть во что переодеться?

– Есть. В камере хранения на вокзале в Атланте. В чемодане. Но вы не переживайте. Ничего страшного. Когда грязь высохнет, пройдусь по одежде щеткой, – заверила я своего спутника.

– Хорошо. Давайте вернемся в дом, – предложил он. К тому времени как мы подошли к двери дома, у меня уже зуб на зуб не попадал. – Нервы, – повторил Перкинс. – Смазал. Не попал, понимаете ли, в эту Богом проклятую птицу.

Мы переступили порог, Перкинс вручил мне одеяло и долго старательно изучал стену, пока я раздевалась и развешивала свою одежду над плитой. Полагаю, что ситуация была достаточно пикантна и в принципе могла иметь развитие; особенно если учесть, что обстановка располагала к интиму, а Перкинс – богатой информацией о некоторых моих привычках и склонностях, и мы, только что пережив очень неприятный момент, расслабились у камина. Но он просто-напросто усадил меня за стол и приготовил нам по новой чашке кофе.

– Знаешь, а ты, возможно, подвергаешься не меньшей, чем Бенни, опасности, – изрек Перкинс и снял откуда-то с верхней полки деревянный ящичек.

– Не думаю. Члены организации не посвящали меня в свои тайны, а Бенни они, скорее всего, доверяли, – сказала я.

– Вряд ли это имеет какое-либо значение, сказал Перкинс. – Вы с Бенни были любовниками. Вот факт. И кто теперь знает, какими секретами он делился с тобой в постели? – Перкинс поставил деревянный ящичек на стол напротив меня.

Я бережно открыла крышку ящика. В нем я обнаружила маленький посеребренный пистолет и коробку патронов.

– Возьми. Просто на всякий случай. – Фермер делал мне подарок.

– Я никогда не смогу им воспользоваться. – Я взяла пистолет в руку. Он был холодным и пах смазкой. Я и не предполагала, что такой маленький пистолет может быть таким тяжелым.

– Не зарекайся. Никогда не угадаешь, в какую ситуацию попадешь, – тихо сказал фермер.

– Я не про мораль… – Перкинс вскинул на меня глаза. – Я имею в виду, что не попаду, наверное, из пистолета и в землю. За свою жизнь ни разу не дотрагивалась до огнестрельного оружия, – призналась я.

– Ерунда. Хочешь, покажу, как им пользоваться? – спросил Перкинс. – Вот просохнет твоя одежда…

– Нет. – Я опустила пистолет в ящик и закрыла крышку ящика. – Очень ценю ваш благородный жест, но поймите, если дело дойдет до стрельбы в людей, у меня все равно не будет никаких шансов выиграть. Это же не романтические киноленты про древних греков и римлян и не вестерны, где каждый из героев, прежде чем его убьют, успевает отправить к праотцам целую группу негодяев! Ни к чему мне эта железка, – извинилась я. – Без неё спокойнее. – И про себя добавила: больше шансов на то, что сохраню целыми и невредимыми другие железки – свои шейные.

– Ладно, – согласился фермер. – Ваши планы?

– Надо подумать, – вздохнула я. – У меня проездной билет на все экспрессы подземки и наземные поезда США, действующий в течение ближайших сорока пяти дней. Возможно, покатаюсь, попутешествую…

– Хорошая мысль. – Перкинс налил в мою чашку кофе и подал её, горячую, прямо мне в руки.

– А вы что намерены делать? – спросила я фермера. – Уедете? Останетесь?

– У меня было время поразмыслить над этим. Ну, во-первых, далеко отсюда мне не уехать, просто-напросто денег не хватит, – сказал Перкинс. – Во-вторых, зачем уезжать? Тут, у себя, я для охотников – как на ладони. Однако никто не покушался на мою жизнь. О чем это говорит? Никто не замышляет ничего худого против меня. Хотели бы убрать – давно уже убрали бы. Да, видно, я не представляю для них никакого интереса. А сейчас – лучшее для меня время года. Практически никаких тебе работ по хозяйству, на ферме. Сиди себе в доме и читай книги. Три месяца отпуска – награда за то, что девять месяцев в году гну спину на ферме.

Мы поболтали ещё с часок, вспоминая Бенни. Когда моя одежда окончательно просохла, Перкинс почистил одежду щетками на крылечке и, вернувшись в дом, вручил её мне.

– Не станешь возражать, если на этот раз я не отвернусь? Слишком долго не видел женского тела, – пояснил он.

– Ради Бога, любуйтесь, – ответила я, сбросила с себя одеяло, не спеша оделась, и все то время, пока я одевалась, фермер сидел напротив на стуле и глядел на меня грустными и голодными глазами. Конечно же, я могла оказать ему чисто дружескую услугу, от меня бы не убыло; но в тот час я чувствовала себя уставшей и даже подавленной. Подозреваю, у Перкинса тоже было препоганейшее настроение.

Он проводил меня до велосипеда, который я оставила на проселке возле столба, и мы сдержанно попрощались. Я заверила Перкинса, что обязательно его навещу, если судьба снова занесет меня в эти края, но, без сомнения, мы оба знали, что никогда больше ноги моей здесь не будет.

Глава 38

Тучи сгущаются

По возвращении в Нью-Йорк я обнаружила в своем почтовом ящике принесенную посыльным, адресованную мне записку. Благо, она была не от Джеймса. Руководство «Космос-клуба» извещало меня, что сегодня вечером в клубе состоится экстренное собрание, на котором будет рассмотрена ситуация, складывающаяся вокруг Кейп-Тауна. Что там с ним ещё стряслось?

Стоило пойти. Вообще-то я должна была появиться в Нью-Йорке только завтра, тогда же, когда и Джефф.

Я разобрала чемодан и устроила стирку, закончив, поспешила в, клуб. До начала собрания было ещё далеко, и я намеревалась посвятить свободное время чтению, сидя в тиши и покое ресторана «Лиффи». Мне очень не хотелось оставаться одной у себя в комнате в общежитии.

Чтение было для меня своеобразным бегством от действительности, и я всегда была рада пуститься в эти бега, вне зависимости от того, лёгкий или трудный путь мне предстоял. На этот раз текст мне попался очень трудный для усвоения, но вместе с тем и захватывающий – история экономики Соединенных Штатов от Вьетнамской войны до Второй Революции. Я с головой ушла в мир науки, хотя было очевидно – моя академическая карьера накрылась, – стараясь таким образом напрочь отключиться от своих повседневных забот и мыслей, беспрестанно мучивших меня.

Пока я путешествовала вокруг света, я не очень-то следила за политикой, за развитием событий и не сознавала, как далеко в тупик зашли отношения между Мирами и Америкой. За три последних дня я натерпелась такого кошмара, что просто удивительно, как это солнце, глядя на наши земные злоключения с небес, не стало вставать на западе.

В клуб на собрание пришли всего тринадцать человек. Большинство из них уже побывало в Кейп-Тауне. Они вернулись в Нью-Йорк улаживать свои дела. Многие студенты остались сидеть «на чемоданах» во Флориде. А некоторым повезло, они уже были дома, на орбите. Я узнала, что девять дней назад Соединенные Штаты ввели временный запрет на продажу дейтерия, предназначенного для космических полетов в Миры. И это при том, что незадолго до правительственного запрета корпорация «Сталь США» взвинтила цены на дейтерий до астрономических!

Студент с Мазетлова Стив Розенберг, взявшийся просвещать меня по данному вопросу, продолжал:

– Исследователи Ново-Йорка обнаружили на Луне два новых участка с залежами руды, содержащей углеродистый хондрит. По оценкам экспертов, разработка месторождений не потребует особых усилий. Узнав об этом, американцы повели себя весьма агрессивно. В ответ на меры, принятые американцами, Торговая палата Миров подняла цену на энергию, поставляемую на Землю. Правительству Соединенных Штатов передан график-лист с указанием предполагаемых ежемесячных тарифов на солнечную энергию, поставляемую Мирами. Стоимость мегаватта будет возрастать ежемесячно до тех пор, пока цена на дейтерий не снизится до прежнего уровня. И сразу после этого США ввели эмбарго.

– Что, вероятно, не было неожиданностью для Координаторов, – сказала я.

– Думаю, что нет. В наших накопителях пока достаточно дейтерия для того, чтобы обеспечить отправку на орбиту всех граждан Миров, находящихся сейчас на планете. И ещё останется запас горючего. Миры постараются вернуть своих граждан на орбиту так быстро, как это только возможно. Вот почему главным вопросом стал вопрос о Кейп-Тауне, – сказал Стив.

Я знала, что «город» Кейп-Таун на самом деле представляет собой некий табор, состоящий сплошь из палаток, жалких лачуг и грязных хибар. Он расположен у центрального въезда на территорию космодрома. Граждане Миров допускались на посадку в порядке очереди, согласно поданным заявкам. Эвакуация граждан Миров должна была завершиться по плану к первому мая. Итак, через неделю я могла бы быть уже дома.

Однако эвакуация проходила совсем не так гладко, как то задумывалось. Люди испытывали большие неудобства. Дабы сэкономить топливо, для полетов был задействован всего один, пусть и очень мощный, шаттл. Каждому из нас было разрешено взять с собой лишь семь килограммов багажа. Сюда входил и вес одежды, в которой пассажир ступал на борт корабля. Все его емкости, за исключением пассажирского отсека, были заполнены морской водой.

– Зачем нам морская вода? – спросила я у Стива.

– Во-первых, в ней масса ценнейших химических элементов, – ответил Розенберг. – Соль, понятно, пойдет в пищу. Но самое главное, в морской воде есть тяжелый водород: дейтерий и тритий. Мы давно заметили, что вся морская вода, которую продает нам корпорация «Сталь США», – это «легкая» вода, из неё выкачан тяжелый водород. Прежде это не играло для нас никакой роли. Ведь всегда было дешевле приобрести тяжелый водород на Земле, чем строить на орбите завод по его производству. Теперь ситуация изменилась. Джулис Хаммонд разъяснила нам на прошлой неделе, что, имея одну тонну полноценной морской воды, мы можем выработать до сорока тонн тяжелого водорода. Вот сколько дейтерия и трития в тонне морской воды!

– Значит, мы построим завод на орбите? – спросила я.

– Такие вещи не возводятся за одну ночь, – сказал Розенберг. – Но мы его уже начали строить. Через месяц или около того, возможно, мы уже будем гнать воду на наш завод. И нам не понадобятся поставки топлива с планеты.

– Лобби в курсе? – поинтересовалась я.

– Да… это их ещё больше сплотило, – ответил Стив.

У меня были большие сомнения на сей счет, но я промолчала.

Собрание прошло очень нервно, напряженно. Разговоры велись в основном вокруг того, что включать в разрешенные семь килограммов. Я решила, что лучше пойду на посадку голой и босой, но свой кларнет на Земле не оставлю. Ну, а если всерьез… Что такого ценного у меня есть с собой, кроме кларнета и дневника на листочках папиросной бумаги? Конечно, я бы чувствовала себя скверно, если бы не привезла друзьям в Ново-Йорк сувениры. Несколько пачек сигарет для Дэниела, несколько бутылок «Гиннесса» для Джона. Возьму на корабль и картину Бенни, в память о нем. А что же останется мне на память о Джеффе?

Когда собрание подходило к концу, я, как бы невзначай, «проговорилась», что мне совершенно не хочется возвращаться в свою комнату в общежитии. Мол-де, там недавно покрасили полы и стены. Единственным человеком, который не помчался сломя голову прямо из «Космос-клуба» упаковывать вещи, а затем не бросился с ними на поезд до Кейпа, оказался Стив Розенберг. Он предложил мне кушетку в своей комнате.

Когда мы с ним остались тет-а-тет в поезде подземки, Стив предложил мне разделить с ним его ложе. Я ответила, что меня порядком измучила эмоциональная сторона секса, и вроде бы Стив меня понял.

Несколько бессонных часов я провела на кушетке в номере Розенберга, беспокоясь – увижу ли я Джеффа? В душе зарождалось тем временем и ещё одно крошечное беспокойство: мне хотелось оказаться где-нибудь в соседнем номере, в пустом. Увы, иного снотворного не нашлось, и пришлось принять то, что было под рукой. И признать, что Стив – не только терпеливый и внимательный человек, но и весьма приятный в общении.

Глава 39

Хочу играть именно в этом составе

На следующее утро я попыталась дозвониться до Дэниела, но оператор телефонной станции заявил, что на линии неполадки, связи с орбитой нет. Приехав в общежитие, я нашла в почтовом ящике анонимное послание – приглашение на вечер в «Виноградную Косточку». Мероприятие начиналось в восемь и, по всей вероятности, было организовано в «пожарном порядке». К восьми вечера я намеревалась быть уже за две тысячи километров от «Косточки».

Я закрыла счет в банке, рассталась с кредитной карточкой, затем обратилась к брокеру и потратила почти все свои наличные, приобретя двадцать унций золота. На орбите золото – вечный дефицит. Я положила в дорожную сумку две смены белья, все остальное упаковала должным образом, отвезла на Пенсильванский вокзал и отослала в Кейп-Таун. Встретилась с Джеффом в ресторане – мы с Хокинсом договорились вместе пообедать.

Я рассказала Хокинсу о смерти Бенни. Это сообщение едва не лишило Джеффа дара речи.

Он никак не хотел согласиться с тем, что мне следует ехать в Кейп-Таун и как можно быстрее уносить подобру-поздорову ноги.

– Сначала выйди за меня замуж, – настаивал Джефф.

– Странно, как только мы оказываемся в ресторане, ты сразу же заводишь разговор о женитьбе, – заметила я. – Ты знаешь, я люблю тебя, Джефф, но, скорее всего, этот брак нам обоим принесет одни несчастья.

Хокинс, возражая мне, помотал головой и сгреб мои ладони в свои.

– Это для проформы, не более, – убеждал меня Джефф. – Кто говорит, что брак должен быть, как и любовь, до гробовой доски? Поженимся в Делавэре, подпишем брачный контракт, по которому будем мужем и женой в течение года. По истечении этого срока брак, в связи с желаниями сторон, может быть расторгнут. Или продлен ещё на год. Когда я прилечу к тебе в Ново-Йорк, мы приведем контракт в соответствие с вашими законами, оформим соответствующий документ.

Контракт на год? По моим представлениям, настоящий брак – нечто совсем иное. Но, с другой, стороны, с такой бумагой Джеффу будет легче эмигрировать в Миры.

– Что ж, – вздохнула я. – Особого вреда, надеюсь, это нашим отношениям не принесет. Раз решили, давай действовать немедленно.

– У меня есть два дня выходных, – заявил Хокинс. – Если поторопимся, так хватит времени и на крошечный «медовый месяц», ужатый, правда, до сорока восьми часов. Где проведем его, в Кейп-Тауне?

– В Новом Орлеане, – сказала я. – Не увидев Новый Орлеан, я эту планету не покину.

Из того часа, что мы провели в американском Дувре, секунд тридцать ушло на подписание скучнейшей декларации у нотариуса, оговаривающей права и обязанности супругов. Сама церемония бракосочетания была организована здесь почетче, чем на Девоне, но уступала обряду девонитов в торжественности.

Нам повезло, словно мы специально и заранее подгадывали, в какие дни лучше всего посетить Новый Орлеан. Неделю назад здесь отшумела оргия, сопровождающая ежегодные концерты Марди Грас, и жизнь вернулась в свою колею, в привычное русло, к нормальному и бесконечному загулу, замешанному на традиционно-сумасшедшей музыке Юга.

Игорный бизнес и проституция официально разрешены в старом Французском квартале. Но если игорный бизнес сосредоточен под крышей одного гигантского казино, то с проституцией в старой части Нового Орлеана вы сталкиваетесь на каждом шагу. И надо признать, представители древнейшей профессии выглядят тут поярче, чем на Бродвее. Допуск на работу осуществляется после приобретений специальных лицензий.

Жрецы и жрицы любви подвергаются обязательному ежедневному медицинскому обследованию. Цены на секс-услуги устанавливаются городскими властями. Обсчет клиента, равно как и уклонение от налогов, автоматически караются немедленной высылкой из штата, без права возвращения. Это, как я слышала, называется «взять билет до Невады». Шлюхи одеваются очень броско. Популярны полумаскарадные костюмы «а-ля рабыня» – цветастые лохмотья и неизменные цепи на шее и руках. При виде «рабынь» меня бросило в дрожь. Но есть и такие проститутки, что носят цивильные платья; поверх крепятся, словно аккредитационные карточки журналистов, пластмассовые лицензии, разрешающие обслуживание клиентов. В толпе попадается очень много травести и тех, чью секс-ориентацию определить весьма сложно. Или наоборот, они – всеядны, легко приспособятся под ваш вкус. Глядя на иные пышно разукрашенные экземпляры, я испытывала странное возбуждение – во мне «прорезались» явно не женские инстинкты.

Но конечно же, главное здесь – это музыка, хоть и не тот академический диксиленд, который я мечтала услышать. В некоторых ресторанах и барах по-прежнему вас потчуют бессмысленными шумовыми эффектами Аджимбо. Но в основном музыканты повсюду исповедуют диксиленд, сильно отличающийся от хрипловато-классической полифонии. Звучание чище, стиль больше отвечает духу времени. Другое дело, духу какого времени! На мое счастье, мы набрели и на «высоких» профессионалов в Презервейшн-Холл. На музыкантов, не гоняющихся за модой. Желая мне угодить, Джефф промучился на концерте около часа. Он даже заявил, что ему очень понравилось, но я не поверила. Я знаю истинные вкусы Джеффа потому, что ознакомилась с его домашней фонотекой. У него собрана коллекция городских баллад с элементами оперетты. Джаз там и не ночевал.

Вечером я сделала ответный жест – пошла с Джеффом в казино, Хокинс играл два часа, и два часа я наблюдала за ним. Он начал, имея в кармане пять сотен долларов, и сказал, что закончит игру или тогда, когда удвоит начальную сумму, или когда спустит все до последнего цента. Он и спустил все до последнего цента в «блэк джек», а сотню потерял в айчинг. Как я ни старалась понять правила айчинга, мне не удалось.

То и дело мы возвращались в номер отеля, в постель, и любили друг друга, и в наших ласках, в нашей страсти сквозило отчаяние. Мы подолгу гуляли по улицам околдовывающего нас Нового Орлеана и говорили, говорили о вещах очевидных, но очень важных для нас. Пошел дождь, и мы спрятались от него, забредя в антикварный магазин, и мой землянин, червь дождевой, мой чокнутый коп купил мне кольцо, которое стоило ему несколько недельных зарплат, – огненный опал, обрамленный бриллиантами. Позже, когда Джефф уснул, я выскользнула из номера, пробежалась до того же самого антикварного магазина и за унцию золота выторговала у продавца маленькое золотое колечко с черным ониксом. Я поспешила назад, в номер, и надела колечко на палец спящего Хокинса. Будить Хокинса я не стала.

А расставались мы очень тяжело. После всех этих ужасных сцен я вновь вернулась в отель, в нашу комнату, и чуть ли не до самых сумерек проторчала в ней, разглядывая стены и потолок и размышляя о своей судьбе.

В конце концов я заставила себя выйти на улицу и поплелась сквозь моросящий дождь на Бурбон-стрит, в бар Толстяка Чарли, туда, где мы с Джеффом слышали классный диксиленд. Зал там небольшой, и нельзя сказать, что чистый. На полу – опилки. Стулья и столы разномастные, словно их собирали по принципу: с миру по нитке, голому – рубашка. Но свои вещи оркестр исполняет громко и чисто. Здесь собраны блестящие исполнители.

Тут и произошло событие, круто изменившее мою жизнь.

После одной прекрасно исполненной диксилендом вещи я растрогалась, подозвала официанта, вручила ему десятку и попросила передать от меня коктейль «получше» Толстяку Чарли. Он играл на кларнете и руководил оркестром. Толстяк Чарли принял фужер и подсел за мой столик. Он сказал, что крайне удивлен, приятно удивлен тем, что поклонницей его музыки является женщина. И не просто женщина, а белая женщина! И не просто белая женщина, а гостья с орбиты! Когда я призналась негру, что и сама играю на кларнете, он изумился ещё больше и тотчас принес мне со сцены свой инструмент. Он вставил свежий мундштук и попросил меня «показать что-нибудь».

Я обалдела от инструмента. Это был «Ле Бланк», сделанный лет сто назад и предназначенный исключительно для джаза. Звук, сочный и яркий, возбуждал меня, как призывный клич сильного мужчины. Я немного поиграла гаммы, а затем исполнила то самое вступление к «Голубой рапсодии», где, что называется, кошки на сердце скребут.

И снова бросила взгляд на кларнет:

– Потрясающая машина!

– Как давно ты занимаешься, девочка? – спросил меня Толстяк Чарли.

– Вот уже тринадцать лет, – ответила я.

– Черт. – Негр тронул меня за локоть. – Иди-ка, детка, сюда.

Он повел меня на сцену. Развалившись на стульях, музыканты потягивали напитки.

– Я ещё никогда не играла джаз «вживую» с группой, – объяснила я.

– Не бойся. Они ничего не поймут. Они оживают только после заката солнца, – кивнул Чарли в сторону музыкантов.

Он вскинул голову, подавая коллегам сигнал. В зале воцарилась та обычная какофония, когда оркестранты настраивают инструменты; кто-то продувает клапана, духовые харкают, фыркают и шипят, кто-то крутит колок банджо, под смычком визжит струна скрипки. Пианист юморил, извлекая из рояля аритмичные арпеджио.

– Залабаем в си-бемоль мажоре? – спросил он у меня.

– Естественно, – откликнулась я с благодарностью.

Он предлагал мне один из наиболее легких вариантов.

Словно четыре сухих револьверных выстрела прозвучали над моим ухом. Это Толстяк Чарли четырежды щелкнул пальцами. Ударник застучал по барабану, задавая излюбленный улицей ритм, и отстучал два такта. Мы начали очень чистенько, и на первых порах я прошла и тему, и рефрен почти «на автопилоте», даже не пытаясь импровизировать. В таких вещах в диксиленде мелодию ведет кларнет, а кларнет работает свое «облигато» чуть выше по тону, сохраняя известную субординацию, но вместе с тем обладая той импровизационной свободой, которой нет ни у одного из инструментов. Мы откатали «первый круг», после чего должны были солировать по очереди на весьма приглушенном оркестровом фоне. Тему вновь отыграли вместе и Толстяк Чарли качнул головой, приглашая меня перехватить инициативу с первыми тактами рефрена. Я закрыла глаза и попыталась забыть о том, что стою на сцене, а в зале, внизу, сидит публика. И ринулась с разбега в реку, полагая, что уж в этой-то «Рапсодии» я знаю, где брод.

Получилось здорово. Прошло довольно много времени, прежде чем я начала испытывать некоторые трудности из-за нехватки импровизационных идей. Я чувствовала себя очень легко, как рыба в воде, в родной реке, где известен каждый изгиб, каждая заводь и каждый водопад. Я без труда предвосхищала все аккорды и творила звук «точно в масть». Но самыми лучшими оказались те моменты, когда я бросила работать на оркестр, отрешилась от реальности и перенеслась в свой собственный, лично мой мир, где были и утрата Бенни, и отъезд Джеффа, и предстоящее расставание с Землей, и домашние, в Ново-Йорке, проблемы, и прочее – восхитительное и ужасное, что случилось со мной за последние полгода. На все про все шестнадцать тактов, понятно. Попробуй уложись.

Восемь или девять человек, забредшие в тот час в бар, отметили мое соло аплодисментами. Толстяк Чарли выглядел очень довольным. Он улыбался мне, кивал. Когда мы умолкли, предоставив ударнику отрабатывать свои шестнадцать тактов, Чарли наклонился и прошептал мне на ухо:

– Последний рефрен – все вместе, лады? Ми-бемоль.

Тональность не из моих любимых, прямо скажу, но я подсобралась и не испортила мужчинам обедни.

Когда мы закончили вещь, Толстяк Чарли вскинул два похожих на обрубки пальца вверх, делая знак бармену, и провел меня обратно в зал, к столику.

– Сколько ты пробудешь в Новом Орлеане? – спросил негр. Он произносил «Новый Орлеан» как одно слово.

– Только два дня.

Я объяснила музыканту, ситуацию с отлетом из Кейп-Тауна. Надо сидеть там и ждать места в шаттле.

– Как насчет поиграть тут пару раз? – предложил Толстяк Чарли. – Новизна приносит неплохие дивиденды. А ты ведь знаешь, тебе с нами понравится.

– Я-то целиком – за, – ответила я. – Только бы губы слушались.

Убедилась на собственном опыте: как только прекращаешь ежедневные репетиции, очень быстро теряешь форму.

– Не пойдет – мы сразу дадим отбой, – заверил меня Толстяк Чарли. Бармен принес нам выпивку в двух высоких заиндевелых стаканах. – Когда-нибудь пробовала джулеп? – поинтересовался Толстяк Чарли.

– Нет. Обычно пью вино или пиво.

Я пригубила напиток: коньяк, вода, сахар, мята, лед… У меня возникли сразу две ассоциации – чай с мятой, который мы пили в Марракеше с Джеффом, и виски с кофе на дощатом столе в доме Перкинса.

– Не нравится? – забеспокоился Толстяк Чарли и тем самым смутил меня. Кажется, я побледнела.

– Нравится, нравится, – забормотала я. – Просто вкус джулепа напомнил мне кое о чем.

И в моей памяти всплыли слова Бенни о приливе сил, который ощущает художник, закончивший произведение.

Толстяк Чарли извлек из кармана огрызок карандаша и скомканный клочок бумаги, разгладил лист и нацарапал на нем: «Для „Голубой рапсодии“ у нас слишком мало скрипок. Какие другие вещи хотела бы сыграть?»

Мне бы, дуре, выбрать что-нибудь хорошо разученное, типа «Базен-стрит» или «Вилли-Нытик», что-нибудь из этого ряда, но меня понесло, и я написала Толстяку Чарли на бумаге программу из девяти-десяти произведений, которые были у меня, что называется, на слуху, не более того.

– Позвоню, передам текст в типографию, – сообщил негр. – Как тебя зовут?

– Марианна… Мэри Хокинс. – Я-то не взяла на самом деле фамилию Джеффа, но сочла, что печатать свою фамилию на афишах – не слишком остроумно.

– У тебя есть с собой фото, которое мы могли бы использовать? – спросил Толстяк Чарли.

– Давайте обойдемся без портрета. И не нужно интересоваться, почему «без». – Я была уже не в состоянии лгать, а выкладывать правду о Джеймсе не могла.

– Ладно. Все путем, – согласился Толстяк Чарли. – Загадочная леди из космоса. Пятьсот за ночь, нормально?

Я бы сама ему тысячу заплатила за то, что давал мне шанс приобрести такой бесценный опыт.

– Прекрасно, – сказала я. – Когда начало?

– В восемь. Или в девять. Вкалываем до трех ночи.

Он поднялся из-за столика и потопал к телефону заказывать афиши. Я допила джулеп и пошла бродить по городу. Надо было привести нервы в порядок. Дождь кончился.

Итак, вот какой фортель выкинула судьба! Оказывается, я явилась на Землю, чтобы стать солисткой в диксиленде. В нашем школьном оркестре лучшим кларнетистом считалась не я, был там один парень. Дорого бы я дала за то, чтоб увидеть его сегодня в зале!

Я вышла на набережную, к реке. Хотелось посмотреть на закат над Миссисипи. Потом меня потянуло в кафе, приглянувшееся нам с Джеффом, в старое кирпичное здание, где посетителям подавали кофе с бежнетами – жареными хлебцами, посыпанными сахарной пудрой. Здесь готовили отличный кофе, крепкий, с цикорием и густыми сливками. Я чувствовала в душе необыкновенный подъем, меня переполняли одновременно и печаль, и радость. Я жила в предчувствии великого праздника. Я исходила Французский квартал вдоль и поперек, то мыча, то насвистывая мелодии, которые мне предстояло исполнять. К слову, в Новом Орлеане полузабытые мелодии быстро восстанавливаются в памяти.

На Бурбон-стрит я вдруг поняла, что дико проголодалась. Меня потянуло съесть что-нибудь рыбное. В ресторане я заказала себе лангусты, диковинные морские существа с длиннющими конечностями, и была сражена, когда официантка поставила передо мной блюдо, на котором высилась целая гора еды – черно-красная экзотика, морской рак. Официантка научила меня, как обращаться со щипцами. Вся «изюминка» заключалась в тонкой полоске мяса, которую я доставала из клешни при помощи специальных щипчиков. Изысканнейшая еда!

Еще час я убила, шатаясь по улице, заглядывая в заведеньица, из дверей которых звучал джаз, и приворовывая у музыкантов технические приемы и идеи. Потом я вернулась к Толстяку Чарли. Пока я дошла до бара, мне на глаза попалось не менее дюжины афиш с моим именем, набранным крупным шрифтом.

А в зале яблоку некуда было упасть. У стойки чувствовалось особенное оживление. Посасывая коктейли, люди подпирали стены зала и терпеливо ждали моего выхода на сцену. Неожиданно передо мной возник сам Толстяк Чарли и положил свою тяжелую руку мне на плечо.

– Зал битком набит, девочка, – прошептал он. – И все они приперлись сюда, дабы поглазеть на тебя.

– Поверить трудно. Что, афиши, реклама… Весть разошлась за пару часов? За три? – удивлялась я.

– У нас маленький город. Не так уж много заезжих… Да и ты отличаешься от них. Ну, вот народ и привалил поглазеть. – Негр передал мне пять скатанных в рулон и пахнущих типографской краской афиш. – Дай на ушко что-то скажу. Иди на кухню, там кран, ополоснись немножко. Инструмент – за роялем.

– Надо уточнить, что я буду играть, – заволновалась я. – И в каком порядке.

– Ты играй, а вдруг мы те вещи где-то слышали. Авось подтянем, – буркнул Толстяк Чарли.

Что ж, отступать некуда. Надо принимать вызов. Я поднялась к роялю, взяла кларнет Чарли и удалилась на кухню, обмозговывая по пути самые сложные куски программы. Кухонька оказалась очень маленькой, мы с поваром едва не задевали друг друга локтями. Изо дня в день один и тот же повар готовил здесь одно и то же единственное блюдо – жареный, обильно посыпанный солью картофель. Поваром работал маленький, пухлый и рыхлый белый человечек. За все то время, что я провела в его владениях, он ни разу не оторвал взгляд от автоматической картофелерезки. Но, заслышав мои шаги, тотчас бросил за спину:

– Бутылка в холодильнике.

Обычно я ничего не ем и не пью перед игрой. По той простой причине, что после еды и питья во рту выделяется слюна. Но сейчас мне не Моцарта предстояло играть. Конечно же, стоило снять напряжение, немного подбодрить себя. Само собой, в холодильнике оказалась бутылка бурбона. Стакан показался мне чистым. Я плеснула в него виски и залпом выпила. Меня передернуло. Во-первых, обожгло пищевод. Во-вторых – память.

Я прикинула, с чего начать, и остановила свой выбор на довольно редкой вещице, называющейся «Стэвин Чейндж». Вряд ли парни Толстяка Чарли были с ней знакомы, подумала я. Пока я рассуждала, стоит ли подстраивать братцам-музыкантам маленькую подлянку, напряжение несколько спало. Я подняла инструмент и занялась арпеджио, чередуя медленный темп с очень быстрым, пробуя самые высокие ноты и самые низкие, Я поиграла гаммы почти во всех тональностях, которые, по моему мнению, могли быть использованы в нашем концерте.

Толстяк Чарли приоткрыл дверь и просунул голову в щель:

– Разогрелась?

– Даже чересчур. Пот градом, – сказала я.

И Чарли повел меня на сцену, где нас уже ждали пятеро из состава диксиленда. В зале стихли почти все разговоры. Раздались жиденькие аплодисменты.

Толстяк Чарли облокотился на рояль и спросил:

– Ну? С чего начнем?

– «Стэвин Чейндж», эту знаете? – ответила я вопросом на вопрос.

Пять усмешек.

– А она собиралась нас поиметь, – вполголоса бросил тромбонист парню с банджо на коленях. Потом тромбонист обратился ко мне: – Тональность? До-диез минор?

Пальцы пианиста скользнули в правый угол клавиатуры, и над сценой тихонько прозвенела мелодия первой строки песни – «Я расскажу тебе об одном скверном парне…» Высоковато было начинать с такого до-диез минора.

– Может, си-бемоль попробуем? – предложил пианист. – И тактов по шестьдесят на соло.

Я утвердительно кивнула. Чарли дважды щелкнул пальцами. Я набрала воздух в легкие и начала свою фирменную интродукцию на кларнете. В тот же миг меня поддержали, очень мягко и точно, рояль и банджо. Тихо-тихо влил свой голос в аккомпанемент тромбон – маэстро виртуозно импровизировал на нем. Корнетист сходу взял очень высоко, и я моментально оценила идею и приноровилась к нему, работая третьими и пятыми долями, в низком регистре, и уже через считанные секунды наш диксиленд звучал так, словно годами мы только и делали, что играли вместе. Боже, как это было прекрасно!

Никогда больше не будет у меня такой великолепной ночи, как эта, в Новом Орлеане. Я играла со многими оркестрами, большими симфоническими и камерными, играла в квартетах и дома под магнитофон, но никогда прежде – с настоящими профессионалами. В Мирах нет профессиональных музыкантов, за исключением тех, что работают в «Шангриле», в кабаре. Но разве можно сравнить шангрильских небожителей с новоорлеанскими детьми трущоб, которые умеют все на свете, любую вещь исполняя абсолютно синхронно, с дьявольской изобретательностью и заданностью музыкальной шкатулки. Не сомневаюсь, если бы я попросила их исполнить мне теорему Пифагора, Толстяк Чарли тотчас щелкнул бы своими короткими пальцами четыре раза, и его парни выдали бы, с импровизациями, теорему в лучшем виде.

Публике тоже понравилась наша игра. Знаю, лично я играла вовсе не так хорошо, как переживающий очередной творческий подъем Толстяк Чарли, но тем не менее публику я тешила на все сто, как тешит её медведь, гоняющий по манежу на велосипеде. В зале собрались завсегдатаи, фанаты джаза. Когда мы исполняли негритянские коронки, заводя народ популярнейшими хитами, фанаты подпевали нам хором. Впечатление колоссальное. Мой голос весьма посредственный – слабенькое контральто, – но когда он вливался в ревущий, хрипящий хор, мы достигали удивительного эффекта. Народ неистово хлопал в ладоши, визжал, швырял на сцену деньги и посылал нам спиртное с официантом. Мне, например, прислали пять мятных джулепов, но я даже не притронулась к ним. Я то возносилась на седьмое небо, то низвергалась в преисподнюю – было не до выпивки. К трем часам ночи я еле держалась на ногах и ходила по сцене шатаясь, пьяная от усталости и аплодисментов. Губы онемели и страшно болели. Я глотала смешанную с соленым потом кровь. С мышцами творилось что-то непередаваемое, как будто до этого меня трясло в оргазме шесть часов подряд. Толстяк Чарли проводил меня до отеля, расцеловал обслюнявленными губами и обнял на прощание так крепко, что у меня косточки захрустели.

Я рухнула в постель и отрубилась. В десять утра меня разбудил телефонный звонок.

– Алло, – промямлила я в трубку.

– С тобой говорит Джимми Холлис, – услышала я и узнала голос негра, играющего у Чарли на банджо. – Ты в курсе, что о тебе появился материал в газете?

– Что ещё за газета? Какого черта ты звонишь в такую рань?

– Шлю-ушай. Мы-то уже встали, – сказал он многозначительно, и я вспомнила, какие гнусные предложения делал мне между делом Джимми ночью, во время нашего выступления. – Это в «Таймс-пикаин». Ты звезда, леди. Настоящая звезда!

Я набросила на голое тело что-то из одежды, спотыкаясь на каждой ступеньке, сползла вниз в холл и купила развлекательное приложение к «Таймс-пикаин» в газетном автомате. Там на первой странице было помещено мое огромное цветное фото – Марианна в грубой, синей хлопчатобумажной рубашке и с рыжей копной волос на голове. Крутая девица! Я подумала и купила ещё один экземпляр приложения – отослать Джеффу.

Все верно, по крайней мере с формальной точки зрения. Я – звезда, вошла в число четырехсот восьмидесяти выдающихся личностей, в рейтинг-лист, публикуемый ежедневно в «Нью-Йорк тайме». Мэри Хокинс включена в десятку лучших в категории «Инструментальная музыка, традиционный джаз».

Я поднялась к себе в номер. Не успела я дочитать статью до конца, как кто-то постучал в дверь.

– Кто? – спросила я.

– Репортер из газеты «Таймс-пикаин». Я отперла дверь.

– Послушайте, я ещё не…

На пороге стоял мужчина, высокий и страшный, как смертный грех. Он вскинул маленький пистолет и выстрелил мне в горло.

Глава 40

Увеселительная прогулка

Когда я проснулась, мои запястья были привязаны к подлокотникам кресла. Я посмотрела в окно – мы летели на тысячеметровой высоте. Внизу простиралась пустыня. Слева от меня сидел тот самый мерзавец, высокий и безобразный, который стрелял мне в горло. Впереди, спиной ко мне, находился пилот. Мы летели втроем. Мой мочевой пузырь, казалось, вот-вот разорвется.

– Хочу в туалет, – сказала я мерзавцу. – Надо отлить.

– Так отливай, – ответил мерзавец. – Прямо под себя.

– Не будь скотиной, Винчел, – вступил в разговор пилот. – Если она отольет прямо здесь, убирать за ней будешь ты.

– Ерунда, – хмыкнул мерзавец, но все же развязал ремни на моих запястьях, и я пошла в туалет. Там я поглядела на себя в зеркало. На горле у меня красовалось крошечное пятнышко, след от анестезирующего укола.

Вскоре я обнаружила, что боль в мочевом пузыре – не единственная моя беда. Были все признаки того, что мерзавец меня изнасиловал. В душе возникает гадкое ощущение, когда обнаруживаешь такое. Нашлась салфетка, я подтерлась и поплелась назад в салон к Винчелу. Он стоял в проходе между креслами.

– Дерьмо, – сказала я Винчелу. – Ты меня изнасиловал.

– Разве? – захихикал он. – Ты ведь не сопротивлялась. Мне показалось, тебе нравится.

Секунды три я разглядывала его довольную физиономию, припоминая, чему учили меня Джефф и Бенни. Потом сжала пальцы в кулак и обозначила направление удара. Мерзавец среагировал и шагнул на меня. Он засмеялся, сделал ещё один шаг мне навстречу и поднял руку, как бы защищаясь. Мне удался потрясающий удар – он пришелся мерзавцу точнехонько в пах. Удивляюсь, как это бебехи Винчела не вылезли у него из глотки! Винчел побледнел, скрестил руки в паху, и я снова ударила мерзавца что было сил в незащищенное место – в нос. Едва не сломала себе руку. Что-то хрустнуло, лицо Винчела залила кровь. Я была удовлетворена.

– Класс, – похвалил меня пилот. – Здорово его уделала. – Пилот держал в руках пистолет, стреляющий иглами, и смотрел на меня поверх ствола. – Но не смертельно, увы. Когда парень поднимется, он отломает твою руку и забьет её тебе в рот, как осиновый кол. Отвратительная личность. Дуло уже не было направлено на меня. Ствол пистолета скользнул вниз. Пилот выстрелил Винчелу в спину.

– Так-то лучше. А ты не дури, – обратился ко мне пилот. – А то придется и тебя уколоть. А две такие дозы в один день – это крайне вредно для здоровья.

– Да не трону я тебя, – пообещала я пилоту. – Я ведь не умею управлять флаттером.

Пилот кивнул:

– Садись рядышком, сюда. Так, чтобы постоянно была в поле зрения.

И я села рядом с ним, дрожа от злости, гнева, Бог знает от чего еще! Слов не найти.

– Кто ты? – спросила я. – Что будет дальше?

– Я – свободный пилот, – ответил он. – Наемник. Винчел – тоже наемник, но у него другая профессия. Винчел – бездумный сгусток мышц. А взяли мы тебя для человека по имени Уоллис.

– Заложницей?

– Точно. Двести тысяч вперед да пять процентов от суммы выкупа после завершения сделки, – объяснил пилот.

Мы летели над пустыней и, по всей видимости, в Неваду. Я сидела и припоминала рассказы Виолетты о киднеппинге.

– Идиотизм, – сказала я. – У меня нет денег. И ни у кого из тех, с кем я знакома, нет больших денег.

Пилот посмотрел на меня с подозрением:

– Заливай!

– Я правду говорю! – возмутилась я. – Живу в Ново-Йорке. Там ни у кого нет значительных состояний.

– Ну, – задумчиво протянул пилот, – может, дело замешано не на деньгах, а на чем-то еще. – Он покачал головой. – Боже, накрылись мои пять процентов!

– Не понимаю, – вздохнула я. – Тебе-то о чем сожалеть? Ты, по-моему, не слишком перенапрягаешься, получая гонорар в двести тысяч долларов.

– Лично я получу сотню тысяч. И не за работу собственно, а за риск. Похищение людей – тягчайшее преступление по законам штата Луизиана. Суд тут короток. Заслушали прокурора, вывели тебя из зала и шлепнули, – объяснил пилот.

– Мы уже в Неваде? – спросила я.

– Нет еще, – ответил он. – Дождемся темноты, тогда и пересечем границу. – Он закурил сигарету и откинулся на спинку кресла, бросив взгляд на приборную доску. – Винчел изнасиловал тебя, когда ты была без сознания?

– Да.

– Сукин сын, недоносок, – выругался пилот. – Я бы поступил несколько иначе. Но это просто так, к слову, – сказал он извиняющимся тоном.

Я повернула голову к окну.

– За последние, шесть месяцев меня насилуют уже второй раз. Второй раз за последние шесть месяцев, – повторила я. – Что с вами творится, кроты безмозглые? Что, к чертям собачьим, творится с вами?

Я резко развернулась и стала, точно в истерике, колотить пилота кулаками по плечу, по голове. Била – куда попадет, обливаясь слезами. Пилот оттолкнул меня, и нельзя сказать, что сделал это грубо.

– Слушай! – обратился он ко мне. – Хочешь нас погубить? – Мы летели низко над землей. Пилот взялся за штурвал, поднял машину повыше, до прежнего уровня.

– Не хочу, – сказала я.

– Ладно. – Пилот расстегнул карман и опять достал пистолет. Я вздрогнула. Пилот, однако, имел в виду не меня – он дважды выстрелил в Винчела.

– День проваляется в отрубе, – сообщил мне пилот. – Неделю пробудет почти как парализованный. Я бы убил его запросто. Тебе на радость. Но люди могут подумать, что я убил его, желая прибрать к рукам его долю гонорара. Мне будет трудно найти партнеров.

Я никак не прореагировала на его слова, и пилот счел нужным продолжить свою мысль.

– Послушай-ка, леди! Мне искренне жаль, что все так получается, – сказал он. – Но это мой бизнес, моя работа. Я привык нормально делать свое дело в компании с классными профессионалами. Эта работа требует быстрых действий. Я находился в Новом Орлеане на отдыхе, как бы в отпуске, когда мне позвонили. Мне показалось, что звонок был не междугородным, а из самого Нового Орлеана. Звонивший имел великолепные рекомендации. Жаль, конечно, что я встрял в такую историю, – заказчик не показался мне душегубом.

– Сам-то ты кто вообще? – спросила я, чертыхаясь.

– Летчик. Перевожу пассажиров и грузы. Специализируюсь на полетах в экстремальных ситуациях. – Пилот нажал на клавишу, загорелся экран радара. Пилот покрутил ручку настройки, экран «отозвался»: в верхней его части двигались зеленые точки. – Сейчас мы – в относительной безопасности, – сообщил мне летчик. – Туристический флаттер – вещь в этих местах привычная. Другое дело, нам предстоит пересекать хорошо охраняемую границу. Там они цепляются ко всем подряд просто из принципа.

– Могу себе представить, – кивнула я.

– Нас, должно быть, преследуют, если уже объявлено о твоем исчезновении, – сказал пилот. – Такое может случиться?

Я задумалась, что ответить. Решила в конце концов, что мне же во благо не мотать летчику нервы.

– До девяти вечера о моем исчезновении никто не узнает, – пробормотала я. – А в девять я должна была выступать на сцене с одним оркестром.

– Сейчас семь, и все ещё не темнеет. Плохо, – покачал головой пилот. – Если кто-нибудь заподозрит, что из Нового Орлеана украли женщину, тотчас же перекроют границу, объявив сигнал тревоги. – Он повернул штурвал влево, и мы понеслись навстречу солнцу. – Полагаю, лучше нам зайти на Неваду с северо-запада. Полюбуешься знаменитыми скалами.

Меня продолжало трясти, как в лихорадке.

– Чувствую себя совсем больной, – пожаловалась я. – За всю свою жизнь никогда ни на кого руки не подняла.

– Да? Для первого раза очень хороший удар. – Он нагнулся, дотянулся до дверцы бардачка, встроенного в панель рядом с приборной доской. – Посмотри-ка в аптечке, там должны быть драмамин и транквилизаторы. А воду набери из крана, в конце салона.

Я запила таблетки водой. Переступая через Винчела, с трудом подавила в себе сильное желание попинать его ногами. Пилот попросил меня принести ему сандвич и пиво из холодильника. Чуть ниже холодильника, на полке стояла моя дорожная сумка. Я заглянула в нее. Газовый баллон исчез. Зато все девятнадцать унций золота оказались в целости и сохранности. Они были зашиты мною в потайное отделение, на самое дно сумки.

Я и себе прихватила сандвич. Мы ели молча, но в обстановке весьма компанейской.

– Ты уже получил свои сто тысяч? – спросила я.

– Получил. И все без обмана, – кивнул пилот. – Деньги вперед и наличными.

– И надеешься получить вдобавок пять процентов от суммы выкупа? – спросила я. – Пять процентов от пустоты в кармане, я имею в виду.

– Все возможно. Уоллис не объяснил мне, отчего красть нужно именно тебя. Имелись, значит, для этого основания, – сказал пилот.

– Если б ты развернул свой летающий гроб да отвез меня в Атланту, я бы отдала тебе тридцать восемь тысяч – золотом, – сказала я.

Пилот рассмеялся, даже не поглядев в мою сторону.

– Я б и за миллион не развернулся, леди. У меня ведь есть что беречь. Репутацию, понимаешь? Кроме того, Уоллису этот трюк вряд ли понравился бы, – вздохнул пилот. – Уоллис осерчал бы да, глядишь, и убил – бы меня. И я бы никогда больше не смог подняться в воздух.

– Вот и я боюсь, что меня убьют, – пожаловалась я пилоту. – Моего друга убили. Думаю, кто-то намерен и меня убрать.

– Исключено, – сказал летчик. – Все равно что чесать за левым ухом правой пяткой. Если бы мне понадобилось убить кого-нибудь в Новом Орлеане, я бы просто-напросто прогулялся по набережной, до воды. Там к твоим услугам десяток тысяч подонков, которые всадят нож в кого угодно за вознаграждение, на которое можно разве что позавтракать где-нибудь «У Бреннана». – Летчик положил руки на штурвал. – Зачем тебе столько золота?

– Везла в Ново-Йорк. Дефицит, потому что широко используется в электронике, – пояснила я. – Тебе известно хоть что-нибудь об Уоллисе?

– До вчерашнего дня о нем никто ничего не слышал, – пожал плечами летчик. – Но это Лас-Вегас! Откуда-то появляются новые люди и вершат новые дела!

– А ты не допускаешь вариант, что Уоллис прибыл в Лас-Вегас с тайной миссией по линии правительства? – предположила я. – Я имею в виду правительство США.

– Что? – изумился летчик. – Так ты, значит, шпионка, засланная на планету с орбиты? Тогда здесь варится серьезная каша.

– Миры не засылают шпионов на Землю, – оскорбилась я за орбиту. – Это все равно что засылать агентов из Филадельфии шпионить в Нью-Джерси.

– Не думай, что это в принципе невозможно, – усмехнулся пилот. – Кстати, иногда я слушаю новости. Дело, похоже, приобретает скверный оборот. Ты должна быть благодарна судьбе за то, что в наши смутные времена судьба занесла тебя на Землю. Та переделка, в которую ты попала сейчас, – лишь исключение, подтверждающее правило.

– Еще бы! – с готовностью поддакнула я.

Хороши переделочки, самая безобидная из которых – киднеппинг! Я не без удовольствия зевнула. Транквилизаторы делали свое дело.

– Иди в салон и поспи, – посоветовал мне пилот. – Но если услышишь вдруг громкий шум, знай, что у тебя в запасе есть лишь полсекунды на то, чтобы сунуть запястья в держатели на подлокотниках, а голову – в шлем-фиксатор. На своих маневрах те парни испытывают нагрузки – восемь к одному, если за единицу принять силу притяжения Земли.

Я решила не искушать судьбу – надела шлем, закрепила руки и так и уснула.

Когда я проснулась, за окном было темно.

– Как далеко нам ещё до цели? – зевнула я.

– До границы – около двухсот километров, – сказал летчик. – Идем на бреющем, благодаря радару.

Внизу, во тьме, что-то отсвечивало. Очевидно, мы летели над долиной, по которой змеилась река. В полете наш флаттер повторял изгибы речного русла.

– Как долго нам ещё находиться в пути? – поинтересовалась я.

– Минут двадцать с хвостиком. Даже меньше, если все пройдет гладко, – сказал пилот.

В этот момент по радио на весь салон прогремело:

– Полиция штата Орегон. Вы идете без бортовых огней. – Казалось, голос проникал к нам через стенки флаттера отовсюду. – Будьте добры, удостове… Шум прекратился. Полная тишина. Я убедилась, что крепеж – в норме.

Внезапно раздался дикий рев и небо и пейзаж за окнами озарились ярким голубым огнем. Земля перевернулась, меня со страшной силой вдавило в кресло, как будто какой-то очень толстый человек вдруг плюхнулся всей своей тяжестью ко мне на колени и вдобавок улегся на меня спиной, растирая меня в порошок. Я почувствовала, как гримаса исказила мое лицо. На висках и скулах натянулась кожа. Глаза полезли из орбит. Барабанные перепонки должны были вот-вот лопнуть от напряжения. Обшивка флаттера содрогалась. И вдруг наступил миг, когда мы оказались в состоянии невесомости.

– Не смей снимать ремни! – крикнул мне пилот. – Мне надо ещё кое-что сделать, прежде чем я уйду от их радара.

Правой рукой он играл на клавишах и кнопках приборной доски. Флаттер стремительно падал вниз, и все же мы находились выше самых высоких горных вершин.

– Что там с Винчелом? – спросила я, страшась взглянуть назад.

– Это не тот человек, из-за которого я бы беспокоился, – бросил пилот и вновь предупредил меня: – Держись!

И снова где-то совсем рядом с бортом прогрохотал взрыв. Флаттер вошел в пике. Затем мы стремглав пронеслись над склоном гигантской горы – в ушах родилась нестерпимая боль, словно кто-то со всей силы ударил ладонями по барабанным перепонкам.

– Зевни! – приказал пилот.

Я исполнила приказание, и в тот же миг уши вновь заложило. По мере того как мы уходили от земли, напряжение возрастало; подбородок вдавило мне в горло, локти и грудь отчаянно заломило. Опять мы резко помчались ввысь, наращивая скорость. Потом все кончилось.

– И часто тебе приходится вытворять подобные номера? – спросила я.

– Достаточно часто, чтобы не разучиться их вытворять. Оттого-то мне и звонят, предлагая принять заказы. – Пилот покрутил ручку настройки радара. На экране вспыхнули три яркие точки, но их относило, как ветром листья, куда-то прочь. Они на наших глазах тускнели. – Орегонские копы мне до лампочки. Но они могут поднять в воздух пограничную авиацию. Хотя граница, конечно, очень длинная. Они должны занять верные позиции, а на это требуется время.

– А если успеют? – спросила я.

– Вероятно, попробуют нас сбить, – поморщился пилот. Он с отвращением рассматривал новую зеленую точку на экране локатора. – Правда, до сих пор им не удавалось сбить меня.

– Почему ты не вышел на связь с ними и не сообщил им, что на борту твоего флаттера безвинный человек?

– Это значило бы засветить нашу позицию. Не волнуйся. Я пройду над землей, практически касаясь брюхом колючек кактусов. Причем пройду со скоростью, раз в пять или шесть превышающей звуковую. Мы нырнем за горизонт, только нас и видели. Да, вот и Невада.

И действительно, не похоже было, что летчик сильно волнуется. Я, правда, засомневалась – в норме ли его психика?

Мы с ним, как сумасшедшие, метались из стороны в сторону, а он с неослабевающим интересом вглядывался в огоньки, мелькающие на экране радара. Мы шли очень низко над землей по очень сложной траектории, повторяющей земной рельеф. Через несколько минут пилот погасил экран, откинулся на спинку кресла.

– Вот и все. Мы дома, – сказал пилот.

– Здесь они не имеют права нас преследовать? – спросила я.

– Международный инцидент. – Пилот нажал на какую-то клавишу. – Контроль. Прибыл Баркер, восемь-четыре-семь-шесть. На борту – заложница. Держу курс на Лас-Вегас. Прошу разрешения на посадку в Вегасе, два-четыре, семь-девять, сектор ОЛ.

– Поздравляем с прибытием, – ответили Баркеру по радио. – Что за заложница с тобой?

– Марианна О’Хара. Кличка – Мэри Хокинс. Заказ Ландреса Уоллиса.

– Все в порядке. Информация принята, – сказали Баркеру с земли.

– Тебе известно мое настоящее имя? – удивилась я познаниям Баркера.

– Все, что я знаю о тебе, это то, что у тебя две фамилии. – Он перевел управление флаттером в автоматический режим и закурил сигарету, развалившись в кресле. – Могу я дать тебе совет? – спросил он.

– Естественно, – сказала я. – Тут для меня все в новинку.

– Главное – не пытайся бежать, – затянулся сигаретой летчик. – Ты не умеешь управлять авиамашинами. Поэтому единственная твоя возможность выбраться из Лас-Вегаса – сесть на экспресс. Тебе придется обмануть охранников, службу безопасности. А эти люди подчас ведут себя весьма бесцеремонно.

– Пойду пешком, – сказала я. – Пешком через пустыню.

– Нет. И не только потому, что выжить там необычайно сложно, – вздохнул Баркер. – Тебя схватят, прежде чем ты успеешь отойти от города на пять километров. Не слишком-то много людей шатается пешком по окрестным пустыням. Будь доброжелательной к людям. Ландрес Уоллис, с которым, правда, я беседовал вчера лишь несколько минут, производит впечатление весьма приятного человека. Он стар. В криминальной иерархии Невады – отчаянный уголовник, занимает очень высокое положение. В Неваде он делает все, что хочет. Захочет тебя убить – убьет. Так что не лезь на рожон. Будь попокладистее.

– Полагаешь, мне уже пора войти во вкус и самой нарываться на изнасилование? – спросила я.

– Зачем такие формулировки… Ты знаешь, мне кажется, что там, в Мирах… как бы выразиться, – замялся Баркер, – вы, девочки, не возводите в разряд трагедии подобные инциденты, да?

Я чуть было не нагрубила Баркеру, но прикусила язык. По крайней мере, он не называл меня космичкой.

– Ах, конечно! – воскликнула я. – Там мы и дни и ночи напролет добиваемся права быть изнасилованными.

– Я серьезно тебе говорю: Уоллис – уголовник, но это не значит, что он непременно должен быть садистом или непредсказуемым человеком. И я преступник – тоже, верно? Но я тебя и пальцем не тронул, – пожал плечами летчик.

– Вероятно, опасался вот так же получить по морде? – Я оглянулась, чтобы кивнуть на Винчела, и у меня перехватило дыхание.

Раздавленный чуть ли не в лепешку, Винчел лежал в луже крови возле двери в туалет.

– Боже! – Пилот расстегнул воротник рубашки, подался назад, бросил косой взгляд на своего напарника, бросил ещё один взгляд, цепкий, и затряс головой. – Никуда не денешься от смерти. – Он застегнул кнопку на рубашке, настроил радиопередатчик на нужную волну. – Контроль, это снова Баркер, восемь-четыре-семь-шесть. Мне срочно нужна чистая площадка для посадки, и пришлите туда же «неотложку».

– Что случилось, Баркер?

– Труп на борту. Наверное, ещё и двух минут не прошло с тех пор, как он умер.

– Подожди-ка секунду… – услышал летчик в ответ. – Ты, значит, на высоте две тысячи метров. Вези её в Вест-Энд. Погибла заложница?.

– Нет, – процедил сквозь зубы Баркер. – Кусок говядины окочурился. Ну, все.

Чувствовалось, хотя и не так сильно, как прежде, что нарастает ускорение.

– Я не понимаю, почему ты хочешь, чтобы врачи поборолись за его жизнь? – спросила я. – Разве ты не получишь ещё одну долю, то есть двойной гонорар, в случае смерти напарника?

– Не обязательно, – ответил пилот. – Вполне вероятно, что просто сэкономлю сотню кусков Уоллису. Или их переведут на счет нашей профессиональной гильдии. – Чем выше мы взлетали, тем громче становился шум внутри флаттера. Баркер пытался перекричать шум. – А если я получу деньги Винчела, что тоже не исключено, это может плохо отразиться на моей репутации. Будет сложно сойтись с новым напарником. На меня ляжет подозрение.

О, понятие воровской чести! В небе над Лас-Вегасом стояло зарево огня. Мы увидели его прежде, чем первые здания города показались из-за горизонта.

Я сотни раз видела Лас-Вегас на фото и на экране. Надо заметить, однако, даже самые лучшие изображения города не идут ни в какое сравнение с реальностью. Волшебное сияние сказочной страны, ослепительные огни и изысканнейшие архитектурные решения; и повсюду – преследующее вас наваждение – кричащая реклама во всю высоту небоскребов, уходящих в облака.

Приземлялись мы неловко, тяжело. Флаттер плюхнулся брюхом на посадочную площадку одного из госпиталей, построенного на окраине Лас-Вегаса. Два санитара с носилками ждали полумертвого Винчела. Баркер открыл дверь раньше, чем шасси коснулись бетона.

Санитары рванули в салон флаттера, переложили тело Винчела на носилки.

– Кто будет платить? – спросила медсестра.

– Ландрес Уоллис. Хотя у этого парня есть медицинская страховка. Он член гильдии убийц, – пояснил Баркер.

– Отлично, – сказала медсестра. – Заполните бланки?

– Сначала я должен выполнить свою работу. Доставка срочных заказов на дом, – извинился Баркер. – Но я вернусь к вам через полчаса и заполню все, что требуется. Или же к вам прибудет сам Уоллис.

– Мы уже ничего не сможем сделать для него, лишь поддержать в том состоянии, в котором вы его нам привезли, – сказала медсестра. – В течение какой-то шальной секунды он потерял тысячи клеток головного мозга.

– Еще до того он лишился сотен тысяч мозговых клеток, спустив их в очко уборной, – проворчал летчик и застегнулся на все свои пуговки и кнопки. – Иисус Христос! – воскликнул он и позвал меня: – О’Хара, Хокинс. Следуй за мной. И не думай выкинуть какой-нибудь фортель.

Итак, в Лас-Вегас я попала через приемный покой окраинного госпиталя. Там один бандит, презирая другого, подписывал бумаги. Он хотел продлить жизнь умирающему? Далее события развивались более интересно.

Глава 41

Воссоединение

Дом Ландреса Уоллиса, или лучше сказать – его небоскреб, находился в двух шагах от госпиталя. Полет до здания, принадлежавшего мистеру Уоллису, занял минуту. Летчик передал меня «из рук в руки» молчаливому человеку, вооруженному двумя, выставленными словно напоказ пистолетами. Молчун проводил меня по открытой, продуваемой ветрами лестнице с крыши вниз, в маленькую комнатку, где Марианну О’Хара ждали кресло, кровать и телевизор.

– Мистер Уоллис отсутствует, – вот единственная фраза, которой удостоил меня неразговорчивый человек. Он включил телевизор и устроился перед экраном в кресле.

Я присела на краешек постели и взглянула на экран. Там шел фильм: голая женщина, зажав в руке кинжал, кралась по коридорам старинного замка.

– Переключим? Или будем это смотреть? – спросила я.

Человек взмахнул рукой. Очевидно, он давал мне разрешение поменять канал. Не пристрелил, когда я потянулась к кнопке, – уже хорошо.

Был вечер, лучшее телевизионное время. Я крутила в руках пульт дистанционного управления, меняла станции. С различными вариациями экран выдавал одно и то же – кашу из спермы, вагинальных выделений и крови. Я остановила свой выбор на общеобразовательном канале, и в течение последующих двадцати минут мы знакомились с техникой использования компоста на приусадебных участках. Особое значение лектор уделил выращиванию огурцов.

Неожиданно к нам в комнату вошел мужчина лет семидесяти – восьмидесяти. Он выставил охранника за дверь. Я выключила телевизор, чувствуя себя почти докой в области выращивания огурцов.

– Вас изнасиловали. Очень сожалею. Профессионал бы так никогда не поступил. Под руку подвернулся дилетант, – принес мне извинения старик.

– Сомневаюсь, – сказала я. – «Дилетант» означает «любитель». – Минуло какое-то время, прежде чем я спросила: – Он умер наконец?

– Не знаю, – развел руками старик. – Меня это уже не касается. Он – член гильдии. Пусть у них голова болит.

– Требования, которые предъявляет к поведению своих членов гильдия, не очень-то строги? – спросила я.

– В действительности требования достаточно серьезны. Другое дело, что Винчел – не местный, из другого штата, и всего лишь с ассоциативным членством в гильдии, то есть ему и надо-то всего лишь предъявить доказательства того, что именно им совершено убийство. И вами довольны.

Старик сел.

– А вы – член гильдии киднеппинга, надо полагать, – предположила я.

Старик грустно улыбнулся:

– Такой не существует. Я, по крайней мере на своем веку, о такой не слышал.

– Но к какой-то организации вы, наверное, все же принадлежите? – полюбопытствовала я.

Секунду-другую он не без интереса рассматривал меня. Потом устало склонил голову.

– Прошу прощения, – сказал старик. – Не понял ваш вопрос.

– Должны же у вас быть причины, чтобы похищать меня, – сказала я.

– Деньги, – ответил старик.

– Так у меня нет денег, – пояснила я. – По меньшей мере, таких громадных, какие вы платите своим… – я поискала словечко похлестче, – ублюдкам, что выкрали меня.

Бранное слово, похоже, вывело старика из равновесия.

– Ну, извольте услышать: есть ли лично у вас деньги, нет ли их – не суть важно, – заявил старик. – На белом свете есть несколько человек, которые с пониманием отнесутся к нашим условиям, и второе: они достаточно состоятельны, чтобы выкупить вас. Объясню, насколько это сейчас возможно. Отношения между Соединенными Штатами и Мирами нестабильны. Многие… люди… здорово погреют руки над костром, если состоится полный разрыв. Прошлой ночью было принято решение. Перед этим наши аналитики пришли к выводу, что из всех граждан Миров, проживающих в настоящее время на территории Соединенных Штатов, вы – самая видная, самая значительная персона.

– Из-за музыки? – я не поверила старику.

– В детали я не вдавался, – ответил старик. – А вы что, звезда эстрады?

– Их рейтинг меняется чуть ли не ежедневно, – сказала я.

– Как бы там ни было, мы остановились на вашей особе. Со своей стороны выражаю вам глубокое сожаление в связи с тем, что так уж все получилось. Эгоистические соображения? Но логика тут есть, согласитесь – с женщиной легче справиться, чем с мужчиной, – разоткровенничался Ландрес Уоллис. – Подведем итог. Мы выставили Ново-Йорку условие: за ваше освобождение – пятьдесят миллионов долларов.

– Бессмысленно!

– Неужели? – спросил старик. – Мы учли вероятность благородных жестов со стороны администрации США и штата Луизиана. Помогут деньгами-то?

– Не слишком, однако, верится в это.

– Мы ясно представляем себе ситуацию, – заверил меня Уоллис. – На кону – куда больше, чем пятьдесят миллионов долларов.

– О каких могущественных людях идет речь? – спросила я.

– Если я поделюсь с вами дополнительной информацией, то этим подпишу вам смертный приговор, вне зависимости от того, будет дан за вас выкуп или нет, – пообещал старик. Он сплел пальцы рук и добавил доверительно: – Я и сам могу отправиться на тот свет досрочно из-за того, что знаю слишком много. Но игра стоит свеч. Участие в ней дарит ни с чем не сравнимые эмоции. В моем возрасте это надо ценить.

– Что будет со мной, если никто за меня не заплатит? – спросила я.

– Угроза нешуточная, на первый взгляд. Вас убьют. В действительности же вся эта возня вокруг вашей жизни и даже вокруг суммы выкупа – лишь верхняя часть айсберга. Иными словами – элементарная поденщина. Если интересующие нас силы пойдут с нами на контакт, вы, вероятно, будете освобождены, – сказал Уоллис. Он встал, отодвинул кресло. – В любом случае не стоит тешить себя иллюзиями и рассчитывать на побег. В этом доме только вооруженных охранников – более сорока человек. Даже если вам каким-то чудом удастся выбраться из этой комнаты, вы в лучшем случае доберетесь лишь до крыши здания. А там вас встретят сразу несколько охранников.

– Сразу несколько? – усмехнулась я. – На одну меня? Чрезмерная предосторожность, по-видимому.

Уоллис опустил ладонь на дверную ручку.

– В Неваде очень непросто делать бизнес. Мы бы не хотели, чтобы кто-либо выкрал вас отсюда. Двойной киднеппинг… это перебор. – Он наградил меня тусклой стариковской улыбкой и вышел за дверь.

Я мгновенно оценила ситуацию: дверь, должно быть, осталась незапертой? Я решила это проверить, но прежде чем подбежала к ней, она распахнулась. На пороге стоял молодой человек и держал в руках поднос с едой. Мне показалось, что оружия у него не было.

– Привет. Время обедать. – Парень опустил поднос на постель, сходил в ванную комнату и принес оттуда маленький складной столик. Он сдернул салфетку с подноса. Обед был на двоих. Под салфеткой оказались чашки с соусом «чили», бутылки с пивом, столовые приборы.

– Вижу, собираешься составить мне компанию? Вместе перекусим? – полюбопытствовала я.

– Собираюсь, – ответил парень. – И не только за обеденным столиком. Что бы ты ни делала – буду рядом. Мне поручено приглядывать за тобой.

– А мне-то показалось, что отсюда не убежишь! – протянула я.

Парень набросился на соус, словно был страшно голоден.

– Не убежишь, что правда – то правда. Хотя смотря куда. Мне поручено предотвратить попытку самоубийства, если ты на него решишься, – сообщил парень. – Вот и все.

– Самоубийство? Боже, что за безумный мир! – воскликнула я. – Надо же додуматься…

– Не зарекайся. Обстоятельства могут измениться. – Молодой человек откупорил сначала свою бутылку пива, потом мою и представился: – Меня зовут Келли. Келли Шантени. А тебя – Мэри? Или Марианна, да?

– Не так и не эдак. О’Хара, – сказала я. Келли почтительно кивнул и вернулся к еде. Попробовала соус и я. Он оказался совсем не острым, но очень вкусным.

– А чем ты занимаешься, когда не предотвращаешь самоубийства? – поинтересовалась я у Келли.

– Работаю телохранителем. Босс – Келли Дырка.

– Нанят на время?

– Почти всех нас периодически нанимают для той или иной цели на определенный срок, – сказал парень. – За исключением того болтливого жеребца, который препроводил тебя сюда. Жеребец – личный телохранитель мистера Уоллиса. Анекдот, а не телохранитель. Пит Два Ствола. Американец.

– Что, и Ландрес Уоллис не из Невады? – спросила я.

– Не из Невады. Из Вашингтона, из столицы, – уточнил Келли, подразумевая, что в Америке существует ещё и штат Вашингтон.

Мне стало совсем интересно:

– Он работает на правительство?

– В офисе говорят, что в прошлом он – крупный финансист. Вот и вся моя информация о нем. Похоже, лоббист, – предположил Келли. – Ну, да все они там крепко повязаны…

Неудобно смеяться, когда у тебя рот набит едой.

– Тебя прозвали Келли ещё до того, как ты стал работать на Келли Дырку? – наконец-то выговорила я. – Или это кличка, и ты взял её, дабы подластиться к шефу?

– Только и слышу насмешки по этому поводу, – ответил парень. – Мне бы сообразить, когда я подписывал контракт, что отныне каждый станет звать меня Келли Бык. Собираюсь сменить имя на Джордж.

– Все равно они по-прежнему будут звать тебя Келли Бык, – махнула я рукой.

Парень рассмеялся:

– Можно и потерпеть. У нас ведь самая крутая команда в городе. И каждый, кто платит мне по две тысячи долларов в сутки, за то, чтобы я сидел и болтал с прекрасной женщиной, может рассчитывать на мое неизменное расположение.

Я понимала, что он лжет, но вел он себя при этом галантно.

– Куча денег! – заметила я.

– Расценки нашего профессионального Союза. Правда, две сотни я отстегиваю клерку, что пристроил меня на работу, а четыре сотни идут в фонд Союза. Ежедневно, разумеется. И все равно это лучше, чем в Штатах, – пояснил Келли. – Там бы с меня одних налогов сдирали на сумму, превышающую половину моего дохода.

Какое-то время мы ели молча, а потом я решила продолжить беседу:

– Кто-то вас учит, как предотвращать самоубийства?

Келли пожал плечами.

– Телохранитель должен быть обучен всему на свете, – сказал он.

– Вот возьму и подавлюсь «чили», к примеру. – Я решила слегка попугать парня. – И задохнусь.

Он вынул из кармана нож.

– Сделаю трахеотомию.

– Отпусти под душ, – попросила я.

– Но я буду сидеть на крышке унитаза и наблюдать, – предупредил Келли. – Если тебя устраивает такое соседство, купайся на здоровье. Одну не отпущу. И не следует на меня за это сердиться.

– Одну не отпустишь и…

– Боюсь, что так, – кивнул Келли. – Обязан находиться рядом с тобой ежеминутно.

– Здорово! На случай, если я на скорую руку сплету веревку из туалетной бумаги и повешусь, – кивнула я.

На самом деле Келли должен был быть куда более стеснительным человеком, чем я. Виолетта говорила, что в Неваде до сих пор строят отдельные туалеты: предназначенные только для женщин или исключительно для мужчин.

– У тебя есть возможность покончить с собой, захлебнувшись в водостоке, в раковине… Вот тебе и свобода, – бровью не поведя, дал мне отповедь Келли Бык.

– А что случится, если тебе захочется поспать? Заползешь ко мне в постель?

– Я способен обходиться без сна пять или даже шесть суток подряд. Продержусь на таблетках, – ответил парень. – Если и дальше понадобится, что ж… вырублю тебя на двенадцать часов. Больно тебе не будет. А в постель я к тебе не полезу. Ковер достаточно мягкий.

– Тот предыдущий деятель, что вырубил меня, ещё и изнасиловал, – сказала я. – И не раз, я думаю.

– Это ужасно, – вздохнул Келли; и я поведала ему историю про Винчела. – Теперь здесь ему нигде не получить работу, я гарантирую, – заверил меня Келли. – Хочешь, чтоб его прикончили?

– Что? – переспросила я. – И ты бы этим занялся?

– Я – нет. Но любой поганец из гильдии убийц сделает это за чисто символическую плату. Гильдии есть что защищать – свою репутацию. Не удивлюсь, если они навестят Винчела в госпитале. Просто из принципа, – сказал Келли.

Информация обнадеживала. Судьба всех моих насильников – подохнуть на больничных койках? Келли продолжил свою мысль:

– Им не следовало бы принимать американцев в гильдию даже на правах ассоциативных членов. Они погубят гильдию. Американцы – животные, по-моему. Скоты.

– Среди моих знакомых американцев есть прекрасные люди, – заступилась я за граждан США и поразилась: от кого слышу речи про животных? От невадца?

– Если обратиться к статистике, мы увидим, что одной из основных причин смерти женщин твоего возраста является убийство после изнасилования или сексуальных посягательств, – поделился со мной своими познаниями Келли Бык. – Американцы – звери.

– В Неваде-то женщин никогда не насилуют, никогда не убивают? – покачала я головой.

Келли пробормотал что-то в ответ, но я уже не слышала его. Действие транквилизатора, который я приняла на флаттере, прекратилось так же внезапно, как началось. И я вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной, почувствовала, что всякое сопротивление бесполезно. Я кинулась за своей дорожной сумкой, вывалила её содержимое на постель, отыскала пузырек с клонексином.

Мои руки дрожали настолько сильно, что я не могла открыть пузырек. Я протянула его Келли:

– Пожалуйста, открой эту чертову штуку! Мне необходимо!

В течение последующих нескольких секунд парень изучал этикетку.

– Открой! – заорала я, тряся Келли и впиваясь в его плечо ногтями.

Келли открутил колпачок, помял лекарство в пальцах. Вернул мне всю упаковку. Я высыпала на ладонь три капсулы, проглотила их и запила лекарство остатками пива из стакана. Меня трясло. Я свернулась на кровати калачиком и разревелась.

Каким-то образом моя голова оказалась у Келли на коленях. Он нежно гладил мои волосы, пытаясь успокоить меня. Он гладил мои волосы и приговаривал что-то ласковое. Я всем телом потянулась к нему, схватила его крепко за руку, изогнулась, уткнулась своим горячим лбом в пряжку ремня Келли – пряжка была восхитительно холодна. А через минуту я уже спала. Тройная доза клонексина свалила меня, как удар полицейской дубинки.

Я проснулась, полупьяная, от звука работающего в комнате телевизора. Только что комментатор программы новостей произнес мое имя. Келли увлекся программой и не заметил, как я проснулась.

Слава Богу, что я до одури накачалась клонексином. Я была вялой, заторможенной и не слишком-то вдавалась в подробности требований, выставленных орбите Уоллисом.

Бандиты назначили срок – двадцать четыре часа, в течение которых Уоллису должна была быть передана сумма в пятьдесят миллионов долларов. Если нет – бандиты грозились отрезать мое ухо и отправить представителям ново-йоркской корпорации в Кейп. Еще через сутки – второе ухо. Потом они намеревались заняться моими пальцами.

Келли оглянулся, услышав мой вздох.

– Прежде тебе об этом не говорили? – спросил он.

– Видимо, не сочли нужным, – ответила я. – Много чести, информировать меня о таких пустяках.

– Не волнуйся. Это не больно. – Келли тронул ручку-пистолет, прицепленный к застежке его нагрудного кармана. Наверное, при помощи этого оружия он и собирался усыплять меня в случае необходимости. – Главное – не смотреть на себя в зеркало до тех пор, пока тебе не приделают новое ухо, или что там еще… В прошлом году выстрелом у меня оторвало кончик носа. И ничего страшного, как видишь.

– А пальцы? Проблема? – Я набиралась опыта.

– Довольно дорого, – согласился Келли. – Хотя и не пятьдесят миллионов, конечно. Суммы несопоставимы.

Я поинтересовалась, кто уточнит, сколько времени осталось до конца срока в двадцать четыре часа.

Парень бросил взгляд на циферблат.

– У тебя в запасе ещё тринадцать часов. Дать таблетку?

– Нет, – отказалась я. – Лучше книгу, журнал. Есть тут что-нибудь? Я бы почитала. Ненавижу телевизор.

Келли с готовностью обшарил полки и ящики шкафа. Но не нашел ничего, кроме колоды карт. Он объяснил мне правила игры «джин руми», – без ложной скромности замечу, что я освоила эту карточную игру довольно быстро. Чем хорош клонексин? После приема таблетки ты сосредоточиваешься на чём-то одном, а все остальное тебе, что называется, побоку. Например, ты концентрируешь внимание на картах, и ничто не отвлекает тебя от игры. А когда приносят завтрак, ничто не отвлекает тебя от поглощения яичницы. С тех пор как я поняла, что никоим образом не в силах повлиять на ход событий, я успокоилась. Точнее, впала в апатию и перестала следить за бегом стрелок по циферблату.

Когда принесли ленч, я дремала. Человек, стоявший ко мне спиной и державший поднос, явно кого-то мне напоминал. Он повернулся, и я увидела, что это – Джефф.

– Новенький? – спросил Келли.

– Ага. – Джефф опустил поднос с едой на столик, сунул руку под рубашку и вытащил лазер.

– Не убивай его! – вскрикнула я. Келли поднял руки вверх.

– Я не вооружен, – сказал Келли.

– Действительно? – спросил Джефф.

Он даже не взглянул на меня. Он застыл в напряженной позе, чуть сгорбив спину, подавшись вперед. Хокинс держал лазер обеими руками и, целился Келли прямо в грудь.

– Джефф, у него при себе карманный нож. И ручка-пистолет в нагрудном кармане рубашки, – предупредила я Хокинса. – Мгновенная анестезия, сильный усыпляющий газ.

– А ты не слишком-то взволнована, – оценил мою выдержку Джефф.

– Накачалась таблетками.

– Он причинил тебе зло? – спросил у меня Джефф.

– Нет.

– Я – телохранитель! – оскорбился Келли.

Я скатилась с кровати.

– Отчего бы мне не отобрать у него газовое оружие да не пустить ему струю-другую в лицо? – предложила я Хокинсу.

– Не подходи к нему! – посоветовал мне Джефф. – Он прикроется тобой, как щитом.

Жестом Джефф приказал Келли повернуться.

– Лицом к стене! – добавил он. – Руки на голову! – Джефф приблизился к Келли и приставил к его затылку дуло своего лазера. – Не шевелись. Даже дышать не смей, – скомандовал Хокинс, осторожно вытянул руку и достал из нагрудного кармана телохранителя газовое оружие. Затем Хокинс отступил на шаг назад. – Ладно, повернись.

Как только Келли выполнил эту команду, он получил в лицо струю отравляющего газа, обмяк, пополз вниз, рухнул боком на ковер.

– Быстрее, у нас мало времени, – шепнул мне Джефф. Но прежде чем дотронуться до двери, он схватил меня за руку. – Наверное, будет лучше, если ты на минуту зажмуришься. Там, в холле, натюрморт не из приятных. Я поведу тебя.

Хокинс распахнул дверь, и в нос мне ударил такой запах, словно здесь только что жарили кабана. Я открыла глаза. Зрелище, представшее передо мной, тронуло даже меня, бесчувственную, накачанную клонексином. На полу валялся труп. Вероятно, прежде это был тот самый человек, которого Келли называл Пит Два Ствола; в каждой руке труп сжимал по пистолету. Через грудь и подбородок Пита к носу тянулась черной полосой широкая обугленная рана. Из неё сочилась кровь. Верхняя часть черепа была снесена. Осколки черепа, похожие на черепки глиняного горшка, были разбросаны по всему холлу. Меж ними белел большой кусок мозга. Чуть поодаль от него пялилось в потолок глазное яблоко. Не знаю, как бы я реагировала на эту кошмарную картину, когда бы не принятый мною клонексин.

– Все в грязи, в крови и вверх дном, – пробормотала я. – Многих ещё тебе пришлось сегодня убить, Джеффри?

– Больше никого, – бросил мне на бегу Хокинс. – Пока, по крайней мере, Бог миловал.

Мы с Джеффом действовали очень быстро. Буквально вознеслись наверх по винтовой лестнице.

– Охрану сняли газом, – объяснил Джефф. – Отыскали распределительный щит, отключили подачу электричества в лифт. Я швырнул пару гранат, тоже газовых, на пожарную лестницу, после чего и спустился по винтовой.

Наверху, на лестничной площадке, дежурил мужчина в зеркальном шлеме полицейского и черном комбинезоне парашютиста. Джефф вскинул большой палец, подавая мужчине какой-то знак. Тот все понял, отворил дверь и крикнул:

– Давай!

Я была поражена, увидев, что мы выходим в ночь.

Как только мы выбрались на крышу, человек в шлеме прыгнул в одноместный флаттер. Здесь же, на крыше, я заметила еще три маленьких флаттера. Они поднялись в воздух почти одновременно и зависли в нескольких метрах над площадкой. И вдруг как по команде разлетелись, все четыре, в разные стороны. По одной из машин кто-то вел огонь с земли, из ручного лазера, но, по-моему, безрезультатно.

У Джеффа была машина побольше, двухместная. Мы не мешкая забрались в кабину, и Джефф помог мне устроиться в кресле. Там оказалась довольно сложная система креплений, фиксирующая тело в неподвижном положении от макушки до бедер.

Сверхпрочный прозрачный «верх» бесшумно лег на кабину, герметично задраив её. С легким присвистом заработала гидравлика – мягко откинулись спинки кресел. Мы с Джеффом приняли горизонтальное положение. Я было хотела выругаться на дорожку как-нибудь понепристойнее, но Джефф цыкнул на меня: «Руки в крепления!», и наша машина с оглушительным ревом рванула резко вверх. Ускорение было больше, чем то, что я испытывала на флаттере Баркера. В ушах взвыли сразу сто тысяч ведьм. Я увидела фиолетовое небо и подмигивавшие мне звезды. Ощутив боль там, где сроду её не ощущала, я пришла в себя лишь тогда, когда перегрузки внезапно прекратились, и наши лежаки вновь превратились в кресла.

– С тобой все в порядке? – спросил Джефф. Я кивнула. Кости были целы. Джефф откашлялся и сказал в микрофон:

– Классная работа, ребята. Возвращаемся в Денвер.

Мы с Джеффом забрались достаточно высоко. Линия горизонта была сильно искривлена. Лас-Вегас предстал передо мной прекрасным далеким облаком, залитым брызгами света. Это облако постепенно таяло. Заснеженные горные вершины тускло мерцали под луной.

– Не знаю, что и сказать, – вздохнула я. – Они собирались отрезать мои уши.

Хокинс положил ладонь мне на руку.

– Хорош был бы тот муж, который проморгал бы ушки своей жены!

– В жизни не скажу больше ни одного худого слова в адрес ФБР, – поклялась я.

– Не бери в голову. – У Джеффа вдруг изменилось выражение лица. Он помрачнел. – Это не работа ФБР. Частное предприятие.

– Да, конечно!. Я понимаю, – замотала я головой. – ФБР не имеет права действовать на территории иностранного государства.

– На самом-то деле мы действуем. Используя различные «крыши» и агентуру. Вот и в Неваде у нас полно своих людей, поэтому я и нашел тебя так легко, – объяснил Джефф. – Но когда дело доходит собственно до Бюро в Вашингтоне, тут хлопот не оберешься. – Джефф сделал паузу и продолжил: – Когда все это произошло с тобой, я сказал ребятам из отряда, что намереваюсь позаимствовать у Бюро на время кое-какое оборудование, чтобы попытаться освободить тебя из плена. Поинтересовался, не найдется ли среди них один такой, который мог бы отправиться на это дело вместе со мной не как подчиненный, а как друг и прикрыть мне спину. Все парни вызвались лететь. Неплохая спайка, да? – Я не перебивала Хокинса. – Итак, в Денверском управлении я выписал на себя авиамашины и оружие. Якобы для учебных маневров с целью отработки атакующих действий. Все машины – чистый обман, в том смысле, что суперсовременные боевые флаттеры выглядят как аппараты гражданской авиации. Как спортивные модели. Мы намалевали на них соответствующие номерные знаки. А сейчас держим курс на Денвер. Там, на окраине города, в одном условном местечке, где находится один частный ангар, мы уничтожим фальшивые номера.

– Ты у судьбы на стрельбах выбил десять из десяти, – сказала я. – И карьера твоя могла накрыться, и вообще ты подвергался смертельной опасности.

– А я больше не намерен делать карьеру в ФБР, – заявил мне Хокинс.

– Но послужишь какое-то время, пока не перебрался в Ново-Йорк?

– Я совсем не о том, – поморщился Джефф. – Вернувшись домой из Нового Орлеана, я попытался поднять досье на Бенни. Облом. Там гриф «Совершенно секретно. Класс 5». Это означает, что допуск к досье на Аронса имеют не более двух дюжин человек в государстве. – Джефф усмехнулся. – У меня – высокий уровень, допуск «Класс 3». Если бы даже Бенни оказался двойным агентом, я бы и в этом случае не смог получить на руки папку с его делом. В этом деле вообще много чего не ясно. Полагаю, фермер прав: Аронса убило ФБР.

– Зачем?

– Не знаю. Но вот тебе веский довод. Я решил выяснить, заведено ли досье на тебя, – сообщил мне Хокинс. – Заведено. Опять же допуск «Класс 5». Сегодня утром меня вызывал к себе инспектор. Высокое начальство. У инспектора была женщина из контрразведки. Расспрашивала меня о тебе и о Бенни. Я ей выдал легенду, где правды столько же, сколько и лжи. Очевидно, они ещё не знают, что мы с тобой женаты, – сказал Джефф. – А также не знают, что я звонил в Бюро из Женевы и пытался расспросить кое-кого по телефону о Бенни. Безусловно, это зафиксировано в его деле, но дело-то почти в сто тысяч слов длиной. Мадам из контрразведки могла и не прочесть их все, – качнул головой Джефф. – Теперь, наверное, прочтет.

– Что же они сделают с тобой? – прошептала я.

– Откуда мне знать? Но для меня самое разумное – вернуться в Вегас, обзавестись новыми документами, затем пробраться в Кейп и ждать.

– Так что? – спросила я.

– Мало денег. Мало на отдельную взятку за молчание, – ответил Джефф. – Ты знаешь, что погубило Бенни? Он не дал эту взятку. Выправляй себе любые бумаги, и через пять минут в ФБР уже известно об этом.

– Сколько требуется? – поинтересовалась я.

– До черта. Двадцать пять, тридцать тысяч…

– Тогда хватит-, – кивнула я. – У меня есть. – Я подняла свою дорожную сумку на колени, одним движением распорола материю, засунула руку в потайное отделение и достала горсть золотых монет. – Держи. – Я протянула монеты Джеффу. _ Он взвесил их на ладони:

– Никогда в жизни не видел столько золота!

– В свое время мне разъяснили, что это – самое лучшее, что я могу привезти с Земли в Ново-Йорк. Проценты на кредит небольшие, тем более после введения американцами эмбарго. У нас золото ценится как металл, используемый в электронике, – сказала я.

– Сколько его тут, если перевести на доллары? – спросил Джефф.

Я ответила, что здесь золота на тридцать восемь тысяч долларов.

Джефф вернул мне две монеты, а остальные ссыпал в свой карман.

– Все это выглядит так, словно у нас с тобой хобби – спасать друг другу жизни, – сказал он.

– Считаешь, ФБР захочет убрать тебя? – спросила я.

– По-моему, все к тому идет, – проворчал Хокинс.

Прозвучал радиосигнал.

– Заходите на посадку, – услышали мы приказ: – Полиция штата Аризона.

Хокинс положил руку на штурвал.

– Мы в состоянии оторваться от них, – сказал мне Джефф. Но отрываться не стал. Откашлялся и вышел на связь с полицией. – Эй, парни, посмотреть сюда сможете?

– Девятый канал.

Джефф щелкнул каким-то тумблером на приборной доске, достал свое удостоверение, поднес его к объективу.

– Имеете дело с ФБР, убедились? – прохрипел он в микрофон.

Экран радара превратился в обычный телеэкран. На нем появился полицейский в форме. Он внимательно изучал удостоверение Хокинса.

– Идете из Невады? – хмыкнул полицейский. – Что за дела? Киднеппинг?

Я даже не предполагала, что Джефф умеет разговаривать с людьми таким грозным тоном.

– Ты и завтра надеешься выйти на работу? – рявкнул Хокинс.

Полицейский замялся.

– Понял, – наконец произнес он. – Я тебя не видел.

– Со мной ещё четыре машины без опознавательных знаков, – небрежно бросил Джефф. – Какая-то из них, не исключено, окажется в воздушном пространстве Аризоны. Или даже не одна.

Полицейский улыбнулся:

– Ни визуально не просматриваются, ни радар их не засек. Уверен.

– Спасибо, – поблагодарил полицейского Джефф. – Конец связи.

– Удачной охоты! – пожелал аризонец Хокинсу.

Джефф выключил телеканал. Вновь засветился экран радара.

– Да, – вздохнул Джефф, – не ржавеет любовь между Аризоной и Невадой. – Он ещё немного поиграл на клавишах пульта управления и взялся за штурвал. – План игры таков. Как только мы приземлимся у ангара, вызовем тебе такси. Отправишься прямиком на вокзал, возьмешь билет на первый попавшийся экспресс. Безразлично, куда он идет. Потом пересядешь на другой поезд и направишься в Атланту.

– Не хочу расставаться с тобой! – взмолилась я.

– Мы и не расстанемся, – заверил меня Джефф. – Не волнуйся. Встречусь с парнями как ни в чем ни бывало. Отправлю их по домам. А сам воспользуюсь флаттером во второй раз – вернусь в Лас-Вегас. На обзаведение новыми документами уйдет часов шесть. Максимум – восемь. К пластической операции прибегать не буду. Просто куплю себе парик и накладную бороду. Встретимся в Кейп-Тауне – все же территория суверенного государства. По идее, мы должны быть там в безопасности. И запомни, – добавил Хокинс, – твою фотографию показывали в новостях. Тебя может опознать кто угодно и где угодно. Сыграй дурочку, изобрази прилив самодовольства: «Масса людей твердят, что я – вылитая она!» Но если все-таки прижмут, загонят в угол по-настоящему, выдай «правду»: мол-де, освобождена пятью неизвестными, нанятыми ново-йоркской корпорацией. Не думаю, что в Ново-Йорке станут отрицать этот факт.

– Ладно, – согласилась я. – Но тебе не опасно появляться в Денвере? Если ФБР занималось тобой в Нью-Йорке… информация может дойти и до Денвера, распространиться на все отделения.

– В принципе да, – не отрицал Хокинс. – Дело в том, однако, что в Денвере относительно маленький штат сотрудников. И всего один из них задействован на ночном дежурстве. Кроме того, никто в Нью-Йорке не знает, что я покинул город. На двенадцать я вызван к инспектору ФБР. В это время я уже буду на пути в Кейп-Таун.

– А не нарвешься на неприятности в Лас-Вегасе? – забеспокоилась я.

– Да, я убил там человека. Они, конечно, не жалуют иностранцев, убивающих людей в Лас-Вегасе.

– Но он сам не местный, – заметила я. – Есть разница? Это что-нибудь да значит?

– Наверное. Но в любом случае нет повода для беспокойства. Единственные люди, кто мог бы вывести меня на чистую воду в связи с этим убийством, – телохранитель, приставленный к тебе; но у него сейчас свои проблемы, да мой информатор, осведомитель ФБР, женщина, – сказал Джефф.

– Ты расстроен из-за того, что опять пришлось убить? – спросила я.

Хокинс покачал головой:

– Разве что чуть-чуть. Я спустился по лестнице, держа гранату с нервно-паралитическим газом в левой руке, а лазер – в правой. В холле я увидел вооруженного человека и швырнул гранату. Но левой я бросаю плохо, – вздохнул Хокинс. – Граната ударилась о стену, откатилась и не взорвалась. Парень вскочил со стула и вскинул сразу два ствола. А дальше все произошло точь-в-точь как в прошлый раз – его реакция против моей. Я снова выиграл, хотя это и не принесло мне никакого удовлетворения. Дай Бог, чтобы в моей жизни подобные ситуации больше никогда не повторились.

– Не повторятся, – кивнула я. – В Ново-Йорке нет оружия.

– Чудесно. – Джефф расслабился, потянулся. – До Денвера час полета. Впереди длинная ночь. Давай-ка вздремнем, – предложил он.

И мне приснился странный сон, один из тех, что навевает клонексин. Вдруг рядом с нами во флаттере очутился маленький стеклянный динозаврик. Он прыгал и клацал челюстями. В конце концов Джеффу удалось поймать динозаврика. Джефф приоткрыл крышку фюзеляжа и выбросил диковинного зверя за борт. В этот момент я и проснулась.

– Денвер, – сообщил Джефф.

Стояла чудесная ночь. Далеко внизу веером разбегались освещенные, сплошь в ярких золотых огнях, магистрали, улицы, проспекты. Они уходили за горизонт…

Но когда я окончательно протерла глаза и взглянула на землю повнимательнее, оказалось, что огни исчезли. Ни огонька не осталось.

Глава 42

А тем временем… (I)

Все это произошло не из-за Марианны О’Хара. История с её похищением не могла повлиять на ход событий. На ход событий повлиял главным образом отказ американцев платить Мирам за пересылку энергии по новому тарифу, и ещё один фактор – ряд членов организации «Третья Революция» проявили живой интерес, так скажем, к нетрадиционным формам обогащения. Было, конечно, и множество мелких причин, среди которых – расхождение определенных лиц во мнениях по поводу: кто должен платить выкуп за Марианну О’Хара?

Итак, Ново-Йорк повысил плату за пересылку энергии, но его требования повисли в воздухе. Свою первую же оплату по счетам с момента введения новых тарифов штат Нью-Йорк провел исходя из старых расценок, что выглядело вызывающе. Параллельно администрация штата направила руководству Ново-Йорка на орбиту и его представителям в Кейп документ, в котором обосновывалось право Нью-Йорка на подобные действия. Координаторы Маркус и Берриган отдали документ на экспертизу одному своему соотечественнику, специалисту по американскому торговому праву. Получили ответ и заявили, что оборудование гелиостанции нуждается в профилактическом ремонте. Станция была отключена, и не просто, а точно в пять часов вечера по нью-йоркскому времени.

Администрация штата немножко хитрила, говоря о том, что количество энергии, получаемой Нью-Йорком с орбиты, составляет лишь десять процентов от всего объема электричества, потребляемого штатом. Реальная цифра колебалась где-то между сорока – пятьюдесятью процентами. Поэтому, когда гелиостанцию отключили, все в Нью-Йорке пришло в упадок.

Момент был выбран «самый неподходящий» – последствия просчитывались легко. Те люди, что закончили работу чуть раньше, давили друг друга во мраке подземки. Другие застряли во внезапно остановившихся лифтах и в коридорах офисов, где электросети оказались внезапно обесточены. Кто-то отправился с верхних этажей небоскребов в нескончаемый путь на землю по черным пожарным лестницам. Несколько десятков человек скончались от разрыва сердца.

Конечно, была и внутренняя энергосеть, подключенная к электролиниям Восточного побережья. Здесь перебоев с энергией не было. Нью-Йорк попытался было «потянуть одеяло на себя», но это уж, как говорится, ни в какие ворота не лезло. Во многих городах тотчас прекратилось освещение улиц и витрин. Некоторые населенные пункты погрузились в кромешную тьму. Был нанесен урон как большим, так и малым предприятиям от Бостона до Норфолка.

Сложись ситуация по-иному, предприятия побережья стали бы останавливаться лишь на следующее утро, и можно было попытаться как-то выправить положение. Но сейчас об иных обстоятельствах оставалось только мечтать. Не спасали и крайние меры.

Наконец в одном из правительственных зданий Вашингтона человек, настоявший, кстати, на том, чтобы О’Хара была похищена из Нового Орлеана, счел, что уже – пора, что хаос уже воцарился. Человек имел доступ к особо охраняемому секретному объекту-аппарату, чем и воспользовался – сделал три конфиденциальных звонка, после чего поднялся по лестнице этажом выше и без лишних слов в упор застрелил своего шефа, директора Федерального бюро расследований.

В полночь человек уже отдыхал, сидя в бункере где-то под холмами Западной Виржинии.

Часы пробили двенадцать, и неизвестными лицами были произведены террористические акты по всей территории страны, несколько тысяч диверсий. Они отличались силой взрыва и степенью жестокости в отношении населения: от диверсии на кабеле в Де-Муане до ядерных взрывов в Вашингтоне и Чикаго.

Третья Революция началась ровно в полночь и через минуту закончилась победой революционеров. Хотя никто никому не мешал сопротивляться и дальше – правда, какой в том смысл? По замыслу вождей и идеологов «Третьей Революции», день победы должен был наступить 13 апреля, в Светлую Пятницу. Но вся эта катавасия с энергосбоями нарушила планы мудрейших.

Выдвинутый победителями лозунг «Вся власть – народу» не был оригинальным. Но он обрел второй, совершенно новый смысловой иронический оттенок: когда у тебя дома нет света и бесполезно втыкать штепсельную вилку в розетку – какая уж тут власть народа? Конец света.

Глава 43

Начало конца

– Что за черт, – пробормотал Джефф с досадой.

На приборной доске зажглась красная лампочка. Несколько раз мигнула и перестала мигать.

Теперь она горела ровным светом:

«Внимание! Энергия на исходе!»

Джефф перевел флаттер на бреющий полет, и мы пошли над верхушками деревьев, высматривая место для посадки. Нашли бейсбольное поле с изумрудно-яркой травой.

– Не Денвер, не та волна, – сказал Джефф. – Федеральные дела.

Мы включили телевизор. Ни одна станция не работала, что ни канал – белый экран, разряды. Вдруг попали на франкоязычных канадцев. Картина была достаточно четкой. Текст шел с синхронным переводом на английский:

«…Так вот, оценивая ситуацию, сложившуюся в соседнем государстве, скажем: напрашиваются исторические аналогии. Уже взорваны, по крайней мере, две атомные бомбы, в Вашингтоне и в Чикаго. Террористические акты направлены в основном на уничтожение энергоблоков, электросетей, коммуникационных систем. Группа лиц, взявшая на себя ответственность за происходящее, объявила себя представителем организации „Третья Революция“ – „Коррекция“. Лидеры организации заявили, что в её рядах – более миллиона вооруженных членов. Формирования приведены в состояние боевой готовности. Вождь партии, захватившей власть, провозгласил себя временным президентом. Это – Ричард Коклин».

– Боже, – ахнул Джефф.

«…Который является также исполняющим обязанности директора Федерального бюро расследований.

В ближайшее время будет передано обращение президента к народу.

Пока не известно, кто из лиц прежней администрации остался в живых. Здание администрации в Вашингтоне разрушено. Министр обороны США объявил военное положение, призвав всех военнообязанных немедленно прибыть в расположение своих частей. То же касается резервистов национальной гвардии…»

Сообщение было повторено. Хотелось получить новую информацию. Мы ждали её, держа приемник на той же канадской волне. Потом искали иные каналы. Увы…

Джефф выключил телевизор.

– Не знаю, сколько протянем на аккумуляторе, – сказал Джефф. – До Кейпа неблизко… Попробуем, однако, дотянуть.

– Подпитку должны восстановить, – предположила я. – Но когда?

– Все зависит от того, как далеко эти деятели зашли, – ответил Хокинс. – Предположим, они действительно уничтожили все энергоблоки, генераторы страны. Две тысячи должным образом подготовленных террористов вполне способны провести эту широкомасштабную операцию. Джефф наметил курс, перевел управление машиной в режим «автопилот». Флаттер поднялся с травы. Земля властно притягивала нас.

– Не будет энергии – не построим новые генераторы, – сказал Джефф. – Ничего не построим. А как обеспечить горожан едой?

– Что, если это та самая организация, в которой состояли мы с Бенни? Вернее, то дерьмо, в котором и мы измазались, а? – предположила я.

– Вполне может быть, – кивнул Хокинс, – Если Коклин – глава их организации, чему тут удивляться? Тогда вполне логично – Аронса убрало ФБР. Интересно, сколько людей из Бюро работало на «Третью Революцию»? И сколько военных?

Час за часом мы вглядывались в экран, высматривая, где бы подзаправиться. Нашли разрушенный энергоблок.

Нью-Йорк переживал худшие дни в своей истории. Три силы делили власть: полиция, мародеры и революционеры. Связь с другими городами была потеряна. Камеры, установленные на спутниках, запечатлели объятые пламенем Питсбург и Лос-Анджелес.

Канада, Мексика и Невада закрыли границы. Большинство стран – членов Общеевропейского Союза – не приняло «Третью Революцию», осудило террористов. Руководство Советского Союза пыталось смотреть в реальное будущее – они признали новую власть США.

Более десяти тысяч человек попали в ловушку подземки. Спасательные операции хоть и были проведены, но не дали должного эффекта. Прекратилась подпитка с земли – рухнули на землю тысячи флаттеров.

Официальный Нью-Нью-Йорк отрицал свою причастность к происходящему, но и дураку ясно: если в одну минуту с неба на землю падают тысячи флаттеров, связь Координаторов с революционерами – налицо. Один из телекомментаторов осмелился высказать эту мысль в прямом эфире.

– Возможно? – спросил меня Джефф.

– Не знаю. Какое нам дело до политики землян? Нас интересуют лишь цены на сталь да на электричество. Мафиози «Третьей Революции» помогают сформировать честный рынок? – ответила я вопросом на вопрос. – Ты же знаешь, мы все в Мирах – пацифисты. И крайне озабочены тем, чтобы не влипнуть в какое-нибудь дерьмо под названием «Революция» или «Война»! Боюсь, Джефф, что лично ты как раз в это дерьмо и влип, – сказала я.

Такой вот состоялся у нас разговор за два дня до того, как мы оба поняли, куда влипли, и посмотрели правде в глаза, более-менее объективно оценив размах катастрофы.

Глава 44

А тем временем… (II)

Руководители военного ведомства США имели план игры на все, как говорится, случаи жизни. Врасплох застать их было нельзя. Был просчитан и вариант захвата власти революционерами. Но что планы, даже самые совершенные, если подчиненные отказываются исполнять приказы и переходят на сторону оппозиции?

Планы-то были, но не был предусмотрен вариант измены: что, если высокопоставленное лицо начнет проводить свою линию? Что, если этим лицом в Пентагоне окажется генерал с четырьмя звездами? Да и сыграет не просто в свою дуду, а на стороне оппозиции. Генерал, оказавшийся как бы не у дел… Он обиделся, он кликнул собратьев по обиде – целые полки, нет, даже целые дивизии перешли на сторону оппозиции. Проделано было все тонко и заранее – части рассредоточены по всей стране и приведены в состояние боевой готовности: учеба, «ночные маневры». И началось… Началась революция.

В штабе ведомства имелись и другие, общемировые, глобальные планы. «Ответный удар. Возмездие», например. Достаточно было нажать кнопку, и с лица планеты стирались Куба, Франция или даже Великий Социалистический Союз. Человек вспыльчивый, истинный служака, оставшийся один на один со своими амбициями, так как его вашингтонское начальство было уничтожено взрывом атомной бомбы, – генерал нажал-таки на кнопку, нанося массированный ракетный удар по Мирам.

В ту же минуту двести ракет вспороли поверхность океана и из океанских глубин устремились в космос. Удар был нанесен сразу по сорока одной цели, по всем без исключения орбитальным комплексам Миров. Кровавая расправа!

Ракеты-убийцы не имели ядерной начинки, они были заряжены тоннами металла и заходили на Миры с востока, словно метеоритный дождь, тогда как сами комплексы вращались в направлении с запада на восток. Скорость ракет равнялась скорости метеорита. Цель лобовых ударов была предельно ясна.

Старые, с маркировкой «2035 год. САЛТ XI», ракеты подверглись перед запуском тщательному осмотру. Их восстанавливали дотошные американские специалисты, и большая часть ракет выполнила поставленную задачу.

Почти все маленькие орбитальные станции, такие, как Фон Браун и комплексы-близнецы Мазетлов и Бишмалла Машаллах, были разрушены мгновенно и полностью. Мир Девона получил пробоину, от станции оторвало гигантский кусок. Здесь при столкновении погибло около девяноста процентов населения, находившегося в тот момент вне балок-ступиц станции или не в центральной части Девона. Люди умерли от декомпрессии, порожденной взрывной волной.

Некоторые из Миров имели до тридцати минут на осмысление обстановки, на принятие решения. Так, три четверти жителей Мира Циолковского уцелели, поскольку инженеры успели закачать в изолированные секции воздух и разместить в них людей, предварительно рассчитав, в какой бок станции и с какой скоростью ударит ракета. Люди были перемещены на противоположный край. Народ на Учудене дружно приготовился к смерти, но облако металла прошло в сотнях километров от Учудена. Руководство и инженеры Миров Галилея, ОАО и Беллкам-4 сумели уклониться от атаки, изменив траекторию полета своих Миров.

В Нью-Нью погиб всего один человек. Ракеты не могли нанести сколько-нибудь серьезный ущерб такой махине, как Нью-Нью. Несколько осколков металла пробили купол обсерватории в то время, когда там находился сторож. Утечка воздуха из секций Нью-Нью-Йорка была незначительной.

А по замыслу военных Земли пятьдесят ракет, предназначенных для Нью-Нью, должны были пробить обшивку комплекса и, прорвавшись внутрь, уничтожить там, внутри, все живое и неживое. Землянам удалось разнести на куски большую часть рабочих панелей гелиостанции и вывести из строя её двигатель. В случае, если бы двигатель не удалось отремонтировать, четверть миллиона человек были обречены на гибель.

С этой технической проблемой нью-нью-йоркцы справились за три дня. Площади гелиопанелей подлежали восстановлению в кратчайшие сроки. Любопытно, что сектора, обслуживающие Восточное побережье США, бомбардировке не подверглись. Запустить в работу эти панели и механизмы не составляло ни малейшего труда.

Всего в Мирах в первый с начала атаки час погибло четырнадцать тысяч человек. Еще пять тысяч должны были умереть в течение ближайших недель, так как лишь Нью-Нью-Йорк полностью сохранил свою систему жизнеобеспечения. Сюда на шаттлах непрерывным потоком устремились беженцы с Мира Девона и Мира Циолковского – шаттлов хватало, и оборачивались они достаточно быстро.

– Девятнадцать тысяч жертв – мизерная величина в масштабах истории. Втрое больше погибло в первый же час сражения при Сомме, когда безмозглые черви буквально усеяли, свою землю трупами. В пятьдесят раз больше погибло при Сталинградской битве, в две тысячи пятьсот раз – за время Второй мировой войны.

Впоследствии космическую бойню окрестили «Казнью каждого десятого». По своему значению для развития человечества эта трагедия превосходила все предыдущие.

Говоря о событии, кто-то сравнивал его влияние на будущее с действием катализатора, но они были не правы, потому что катализатор, чисто теоретически, может появиться лишь в той среде, где идет стабильная реакция.

Другие аналитики вели речь о своеобразной новой точке отсчета истории человечества, о точке опоры, центре тяжести… И они тоже были не правы, потому что такая точка в истории уже есть, и она существует, и наряду с ней существуют центробежные и центростремительные силы.

То, что случилось, было просто-напросто страшной ошибкой человечества.

Глава 45

Cтрана восходящего солнца

Мы держали курс прямо на Флориду. Вдруг на приборной доске тревожно замигал красный аварийный сигнал. Мы быстро снизились, и Джефф посадил флаттер на живописное пастбище, в мягкую траву. Он кивнул в направлении какого-то амбара, выкрашенного в розовый цвет, кивнул в сторону силосной ямы.

– Приземлились чуть севернее Джанесвилла, – сказал Хокинс. – Если б нам удалось раздобыть транспорт, мы добрались бы до Кейпа за сутки или двое.

Приземлились мы с большим трудом. Не успела я перевести дух, как Джефф открыл верх фюзеляжа, схватил в руки оружие, хранящееся за спинкой кресла, и спрыгнул на траву.

– Давай быстрее! – скомандовал Хокинс. Мне потребовалось некоторое время, чтобы освободиться от ремней безопасности. Я вывалилась из машины, как мешок с картошкой. Мой боевой дух был напрочь утрачен. Так неестественно ощущать безотчетный страх, когда вокруг тебя блестит озаренная первыми лучами солнца роса на стеблях, щебечут птицы, а воздух настоян на ароматах луга.

Джефф забрался на флаттер, поднялся в полный рост, осмотрелся по сторонам и стал пристально вглядываться в окна фермерского дома, расположенного метрах в пятидесяти от нас.

– Странно, если… – пробормотал Джефф.

В этот момент раздался ружейный выстрел, и тотчас мимо меня просвистела пуля. Она ударилась в обшивку флаттера и отлетела в росу. Я упала рядом с пулей и съежилась от страха.

– Прекрати пальбу! – крикнул кому-то Джефф.

Но снова прогремел выстрел. На этот раз пуля, правда, не дала рикошет. Возле дома фермера стояло дерево с куполообразной кроной. Джефф выстрелил по дереву из лазера. Ствол клена запылал.

– Через пять секунд точно так же запылает твой амбар! – проорал Хокинс. – Затем – силосная яма, затем – дом! Руки на голову и – выходи!

– Какого черта тебе здесь надо? – ответил Джеффу громкий мужской голос. На слове «черт» голос дрогнул, сломался, как ломается подростковый. – Что ты собираешься сделать?

– Пусть тебя заботит не то, что я собираюсь сделать, – сказал Джефф, – а то, что я сейчас сделаю!

Дверь дома распахнулась, и на пороге появился седой фермер. Следом вышли два молодых парня и девушка. Они остановились на крыльце и подняли руки вверх.

– Вперед, к флаттеру! – скомандовал Джефф. – Мы не причиним вам вреда.

Хокинс резко вскинул ладонь, запрещая мне двигаться.

– Ни шагу, – прошептал он.

Фермер и его семья побрели вниз по склону нам навстречу. Трава была мокрая, и башмаки крестьян скользили. Джефф замер на месте. Когда крестьяне выстроились перед нами, Джефф произнес:

– Опустите руки. Встать поплотнее, плечом к плечу! И дружненько – три шага влево! Сюда, вот так…

Теперь они своими телами загораживали дом. Джефф подал мне лазерную винтовку.

– У тебя хорошая позиция, О’Хара, – сказал мне Хокинс. – Услышишь выстрел, пали во все подряд. Пусть горит.

Пали! Я даже не знала, на какую кнопку нажимать. Джефф отступил к хвостовой части флаттера.

– Не исключено, один из ваших скрывается в доме, – заявил Джефф, доставая лазерный пистолет из кобуры. – Пусть не вздумает делать глупости! Кто вернется в дом и приведет его сюда?

Фермер не сводил с Хокинса глаз. Он глядел на него исподлобья с нескрываемой злостью.

– Никого там нет, – сказал фермер. – Все здесь.

– Поверю. – Джефф прислонился спиной к борту флаттера. – Я представляю законную власть. Будете с нами сотрудничать, обещаю, что про те ваши два выстрела забуду. Вам понятно? Так обстоят дела.

– Дела обстоят так, что в государстве вообще нет власти, – усмехнулся фермер, продолжая глядеть на Джеффа исподлобья. – Или же сейчас их сразу две, власти? Ты какую из них представляешь?

– Законную. – Джефф показал фермеру свой «фирменный» знак. – Я – сотрудник Федерального бюро расследований.

Фермер рассмеялся:

– Сотрудник чего? Того самого дерьма? Значит, именно вас да ваших любимых космачей мы должны благодарить за все эти пертурбации? Низкий поклон.

– Ложь. Ричард Коклин – изменник. Но большинство офицеров ФБР верны законно избранному правительству, – сказал Хокинс. – Мы делаем все, чтобы исправить положение. Что касается лично нас, мы нуждаемся в вашей помощи.

Фермер продолжал наблюдать за Хокинсом. Взгляд фермера потеплел.

– Послушайте, если бы мы хотели причинить вам какой-нибудь вред, разве сумели бы вы произвести хоть один выстрел? – взывал к разуму фермера Джефф. – Да пожелай я, ваши кости давно уже обуглились бы, а на месте дома дымилось пепелище. Логично?

– Он правду говорит, пап, – сказала девушка.

– Заткнись, – цыкнул на красавицу седой фермер. – В какой конкретно помощи вы нуждаетесь? – обратился он к нам.

– Нужна еда, вода и транспорт, – ответил Джефф. – Мы заплатим.

– По телевизору нам объяснили, что доллар – туфта, – сказал крестьянин. – А еда нынче стоит дорого.

– Мы заплатим не долларами, а золотом, – пообещал Джефф.

– Золотом, – пробормотал крестьянин и сделал шаг вперед.

– Назад! – Джефф вскинул ствол пистолета.

– Извини, не собирался тебя пугать, – сказал фермер, – Хотел осмотреть твою машину. Никогда прежде не видел воочию «мерседес».

– Это спецмодель. Для ФБР, – объяснил Хокинс. – Мы на ней от самого Денвера сюда прилетели. Без дозаправок. Только на аккумуляторных батареях.

– Вот-вот. Эта машина кое-чего стоит, – закивал крестьянин. – А энергосеть рано или поздно заработает!

Я видела, Джефф заколебался. Но вскоре он взял себя в руки и рявкнул сердито:

– Ох и дорого тебе могут обойтись подобные речи. Ну, да черт с тобой, прощаю пока. Я не вправе продавать машину, принадлежащую государству. Не вправе идти на бартерную сделку, даже учитывая то, что флаттер придется тут попросту бросить. Собственность государства, понимаешь? Она оборудована радиобуем, позволяющим установить местонахождение флаттера в любой точке земного шара. Попробуешь управлять этой машиной, не пролетишь и десяти километров…

Фермер почесал подбородок.

– Да, – кивнул он. – Надо признать, ты говоришь дело. Похоже на то. – Он развернулся вполоборота и крикнул в сторону дома: – Мам! Все в порядке. Это действительно коп. – Потом крестьянин обратился к Джеффу: – Оставь старуху и малявку в покое. А я… я не знал, что ты за черт и каким ветром тебя к нам занесло!

Последняя фраза прозвучала, как извинение.

– Куда путь держите? – спросил Хокинса юноша.

– В Кейп. В ново-йоркскую корпорацию.

– Что вы там забыли? – спросил Хокинса седой крестьянин.

– У нас для них сюрприз, – ответил Хокинс. – Кое-что неожиданное. Мало им не покажется. – Джефф улыбнулся.

Фермер понимающе закивал.

– Увы, толком помочь вам тут не могу, – сказал он. – Флаттер в округе есть, но очень далеко, в соевом поле, через пять фермерских хозяйств. – Фермер перевел взгляд на одного из парней. – Этот чертов Джерри вернулся ночью из города. Угнал, понимаешь ли, трактор со свинофермы…

– Работает на метане, – пояснил мне Джефф.

– …на нем Джерри и отвезет вас в Джанесвилл. Там подберете себе что-нибудь более подходящее, – сказал крестьянин.

Итак, заплатив один золотой, мы приобрели полный рюкзак еды: вяленое мясо, хлеб, фрукты, сыр, воду во флягах – и договорились, что сын фермера доставит нас на тракторе в Джанесвилл. Малявка, которой было лет десять или одиннадцать, пересняла для нас на принтере школьную карту Флориды. Джефф наметил на карте наш путь. Путь пролегал через территории национальных парков, через зоны отдыха. Здесь мы надеялись наткнуться на какой-нибудь брошенный летательный аппарат. Нам совсем не улыбалось путешествие по дорогам через города, через населенные пункты.

По моей просьбе, женщины подобрали для меня несколько простеньких вещиц из своего гардероба, и я с удовольствием переоделась. До того момента я все ещё щеголяла в блестящем ярко-красном кафтане. А Джефф облачился в форму полицейского. Мы прогулялись до флаттера и взяли с собой в дорогу аптечку, компас, чемоданчик с инструментами и такое количество оружия, что впору было начинать очередную революцию.

Трактор шел на предельной скорости – с такой же обычно идет быстрым шагом здоровый тренированный человек. С нами в путь отправились оба сына фермера. Они были вооружены, готовы к любым неожиданностям и смотрели в оба. Однако пронесло. Введение военного положения на территории США, по-видимому, ещё не распространилось на окрестности Джанесвилла и проселки.

Джефф гаркнул мне в ухо, пытаясь перекричать рев двигателя:

– В принципе американцы – не такой уж плохой народ. Но когда на протяжении трех столетий оружие возводится в культ, что прикажешь делать? В стране официально зарегистрировано четыреста миллионов единиц огнестрельного оружия, а на руках у американцев, наверное, находится ещё столько же незарегистрированных стволов! По два ствола на душу населения, включая младенцев. И, держу пари, все эти пушки и пушечки должным образом смазаны и заряжены. То же самое можно сказать и об их владельцах.

Вот и я перестала быть белой вороной среди американцев, подумала я. По мере возможностей, усиливаю мощь нации – на поясе у меня, причиняя мне всяческие неудобства, болтался десятизарядный лазерный пистолет. На коленях я держала автоматическую винтовку. На вид она походила на «пушку» Перкинса, но приводилась в действие сжатым воздухом. Достаточно было нажать на спуск и придержать его пальцем в течение восьми секунд – вы расстреливали всю кассету. Я по-прежнему полагала, что мне никогда не придется нажимать на спуск.

Поля закончились, и вдоль дороги потянулись пригородные земли, поросшие низкорослым кустарником. Ближе к окраине города нам все чаще стали попадаться одиночные деревья и рощицы, а на самой окраине мы увидели сады, скверы и даже парки с тенистыми аллеями. Повсюду лежал пепел – совсем недавно здесь целыми кварталами горели дома. Перекрестки патрулировались солдатами. Ребята пропускали нас беспрепятственно – нас спасала полицейская форма Хокинса. Солдаты приветствовали Джеффа, махали ему руками.

Нельзя сказать, что город лежал в руинах, но половина магазинов была разграблена, тротуары и мостовые – усеяны битым стеклом. Другая половина магазинов, уцелевших, усиленно охранялась мужчинами и женщинами, держащими оружие на изготовку.

У одного из сыновей фермера был с собой путеводитель по городу. Сначала ребята привезли нас ко входу в «Хонест Зд РВ рентал», где мы надеялись арендовать вездеход фирмы «РВ», но от здания «Хонест рентал» остались лишь дымящиеся руины. В «Аутдорз анлимитед» нам повезло больше. Этот пункт проката не тронули ни огонь, ни мародеры. В дверях скучал жирный детина. Он стоял, привалившись плечом к косяку, и поигрывал охотничьей винтовкой.

– Вездеходы напрокат даете? – крикнул Джефф детине. Мы с Хокинсом сидели на платформе трактора.

– У меня есть три вездехода, – ответил детина.

Мы выгрузили на тротуар свои вещи. Сыновья фермера развернули трактор и с видимым облегчением поехали прочь от нас.

– Нужна машина, – сказал Джефф владельцу магазина. – Смотаться в Кейп и вернуться в Джанесвилл. Туда и обратно – где-то пятьсот километров.

– Это не проблема, – сказал владелец магазина. – Проблема – вернете ли вы мне машину?

– Мне она ни к чему. Я – офицер ФБР. Выполняю спецзадание.

– Вижу, что ФБР. – Три буквы красовались на правом нагрудном кармане Хокинса.

– Если не верну транспортное средство, вы предъявите иск и представите счет правительству. Я напишу расписку, в которой укажу стоимость машины. Поверьте, цена не будет заниженной, – заверил хозяина магазина Хокинс.

– Тут такое дело, – протянул хозяин, – сами знаете, какое теперь у людей отношение к деньгам… Мне по душе бартер. И только бартер.

– У меня есть золото, – сказал Хокинс. – На четыре» тысячи старых долларов.

Владелец пункта проката покачал головой:

– Самый дешевый из моих вездеходов стоит в двадцать раз дороже. Предлагаю: ваша расписка, золото и один из лазеров. И – по рукам!

– Противозаконная сделка, – возразил Хокинс.

– Да уж, никогда прежде мы не следовали букве закона так строго, как сейчас! – усмехнулся детина.

– Хорошо бы взглянуть на машины, – сказал Джефф.

Мы вошли в гараж. Флаттеров там не было. Джефф присмотрел мощный шестиколесный вездеход. Он проверил, заряжены ли аккумуляторные батареи, поинтересовался техпаспортом на машину и книгой учета. Энергии в батареях было вдоволь.

Джефф написал расписку и вручил её, а также две золотые монеты и лазер владельцу пункта проката. Владелец потребовал кобуру в придачу. Затем он передал Джеффу ключи от вездехода.

Мы направились к двери. Вдруг у себя за спиной я услышала мягкий щелчок и обернулась. Усмешка на жирной физиономии детины угасала. Ствол пистолета был направлен на нас с Джеффом. Не успела я до конца осмыслить происходящее, а Джефф уже стоял на полпути между мной и толстяком. Еще мгновение, и Хокинс плавно взмыл в воздух и ударил толстяка ногой в подбородок. Я поразилась изяществу, с которым двигался Джефф. Толстяк рухнул тихо-тихо, словно на пол бросили тюфяк.

Джефф нагнулся, отстегнул от ремня детины кобуру, забрал назад свой лазер.

– Об этом мало кто знает, но на индивидуальном оружии агента ФБР, на рукоятке, есть специальная точка, которая реагирует на отпечаток большого пальца владельца пистолета. Никто другой из моего личного пистолета не выстрелит. Сенсорная фотопластина, дактилоскопический отбор. Отличная подстраховка! – Объясняя мне это, он измерил пульс толстяка. – Живой, – констатировал Хокинс. Он достал из своего кармана тюбик, содержащий вещество, что выводило из строя любое оружие любого противника, и стряхнул несколько капель в ствол охотничьей винтовки, стоящей рядом с толстяком. Затем обшарил его карманы, забрал золото и расписку. – Вот теперь мы с тобой – махровые уголовники, – сообщил мне Джефф. – Пойдем отсюда.

Мотор «РВ» завелся с легким, не мешающим разговору шумом. Кресла были глубокие, мягкие.

– О, спортивная модель! – обрадовался Джефф. Он нажал на клавишу – окна затянули стекла. Джефф объяснил мне, что стекла на машине – противоударные. Вот только неизвестно, пробивает ли их пуля. Джефф приказал мне держать винтовку под рукой.

Мы довольно-таки спокойно проехали через весь Джанесвилл, и только однажды нам пришлось слегка поволноваться. На левой стороне улицы, на крыше дома, мы заметили силуэт человека с ружьем. Джефф бросил машину на левую полосу, потом на тротуар, и мы прошли почти впритирку со стеной под карнизом. Хокинс зачем-то жал при этом на клаксон. Если человек и стрелял по нашему вездеходу, я выстрелы не слышала.

Машина катила по улицам города, и Джефф выверял направление движения по компасу. Несколько раз нас останавливали патрули – и военные, и полиция, но к нам они не придирались.

Наконец мы выбрались на южную окраину Джанесвилла, вырулили на бетонку, предназначенную для тяжелых грузовиков, и понеслись по ней со скоростью сто пятьдесят километров в час.

– Если осмелимся остаться на бетонке, будем в Кейпе через пару часов. Однако много шансов нарваться на контрольно-пропускные пункты полиции или на засады мародеров, – вздохнул Джефф. – Поэтому лучше, как только минуем пригород, свернуть с трассы и двинуть на юго-восток, на Оскальский заповедник.

Я смотрела по сторонам и всюду видела унылый пейзаж: грязные заводики и низенькие обшарпанные домишки бедняков.

Впереди наметился поворот. Мы проскочили его, и Джефф резко затормозил. В пятистах метрах от нас, прямо поперек трассы, лежал на боку трейлер. Возле него копошились люди. Их было как минимум четверо, и по крайней мере один из них был вооружен. Джефф снова взялся за руль – наш «РВ» съехал на гравий под знак «Резервная дорога». Она увела нас на задворки мрачного, сложенного из бетонных блоков строения. Я решила, что это чья-то фабрика. На ней, по-видимому, не осталось ни души. Мы покатили через двор, но вскоре наткнулись на стену кустарника, Я удивилась, какой высокий кустарник! Выше крыши нашего вездехода.

– Держись! – сказал мне Хокинс.

С минуту он медлил, дергая за какие-то рычаги, а потом надсадно взвыл мотор, и «РВ» пополз на таран.

Я сразу поняла, что эта попытка обречена на неудачу. Перед нами, как ни крути головой, стояла сплошная зеленая стена. Нам удалось одолеть несколько метров, круша стволы и ветки, но потом мы застряли, и Джефф вновь переключил передачу, дал задний ход, отвел машину вправо и принялся таранить кусты в новом месте. Через полчаса мы все же выбрались на простор. Джефф поздравил меня с победой, постучал по дереву, и вездеход поплыл по яркому, радующему взгляд лугу.

– Смотри, конеферма! – Хокинс указал на табунок лошадей, пасущихся на лугу. Лошади издали поглядывали на нас. Нам бы держаться как можно дальше от людей. За день один визит к фермеру, палящему из ружья, – более чем достаточно.

Это была нервотрепка, а не езда. Что ни километр – кусты, через которые приходилось продираться, или забор, который приходилось ломать. Направление выверяли по компасу. По пути нам попалось большое озеро, и мы решили обойти его по суше, хотя и делали при этом громадный крюк. «РВ» работал и в режиме амфибии, но Джефф счел, что скорость передвижения по воде у «РВ» очень низкая, – амфибия на плаву будет идеальной мишенью для любителей пострелять.

После озера нам предстоял короткий бросок через поле, а там и до Оскальского заповедника – рукой подать.

Понятно, что в лесу растут деревья. Джефф, как заводной, крутил руль; «РВ» болтало из стороны в сторону; и я, ежесекундно подсказывая Джеффу: «Вправо! Влево!», «Чуть южнее бери! А теперь сюда, на восток!» – всерьез засомневалась: при таком слаломе есть ли смысл следить за мечущейся стрелкой компаса. Зато в лесу мы почувствовали себя в полной безопасности. Конечно, и тут не обошлось без встреч – мы повстречали нескольких крупных зайцев и броненосцев. Но даже броненосцы и те не были вооружены.

Вскоре мы выбрались на песчаную дорогу, она уходила прямо на юго-восток. Искушение было велико. На ней мы развили скорость до тридцати, а то и до сорока километров в час! По обе стороны дороги стоял высокий заповедный лес; в его черно-зеленой тени царила тишина. На нас напало благодушие.

Внезапно откуда-то из песка выскользнул и взлетел вверх металлический трос. Джефф резко затормозил, но машину протянуло вперед, и она врезалась бампером в трос.

– Прочь отсюда! – закричал Хокинс. Он открыл дверцу вездехода и вывалился на песок. Я немного замешкалась, разбираясь с ремнями безопасности, и эта задержка чуть было не стоила мне жизни. Я уже отстегнула ремни, толкнула дверцу и собралась нырять в траву, как вдруг пуля разбила лобовое стекло, и лицо обожгло осколками. Горячая моча побежала по ногам. Распахивая дверцу, я сорвала ноготь на пальце. Я упала на землю и отползла за дерево. В руках я сжимала автоматическую винтовку, из которой палила безумно, не целясь, куда придется.

Глава 46

А тем временем… (III)

Почти все государства планеты осудили военную агрессию США по отношению к совершенно беззащитным Мирам. Все без исключения страны Объединенной Европы отозвали из США своих дипломатов. Даже Александрийский Доминион потребовал от американцев официальных разъяснений – чем вызвана «агрессия»?

Великий Социалистический Союз объявил, что США и ВСС находятся в состоянии войны, начиная с того самого момента, когда революционеры провозгласили себя единственной законной властью в Соединенных Штатах. Замочки на заветных чемоданчиках были открыты – над ядерными кнопками зависли пальцы высокопоставленных государственных мужей.

Уже век назад Соединенные Штаты и Советский Союз – теперь составная часть Великого Социалистического Союза, одна треть территории ВСС – обладали в совокупности ядерным потенциалом, с помощью которого можно было полностью уничтожить все живое на планете с восьмимиллиардным населением. Но поскольку в пределах Солнечной системы ни одной такой планеты, за исключением Земли, естественно, не нашлось, руководители США и СС пришли к вполне логичному выводу: надо подписать договор, сдерживающий гонку вооружений. Документы были подписаны. Несколько заблуждающихся романтиков наивно предлагали совсем прекратить эту гонку и демонстрацию суперсовременных оборонительных и наступательных систем. Возобладал, однако, здравый смысл. Победили прагматики, умевшие извлекать уроки как из древней истории, так и из новейшей. Сработал принцип «угроза против угрозы», или, другими словами, «равновесие сил». На планете установился мир: сначала – на очень короткий временной отрезок, а потом и на продолжительный период…

Когда страны Южной Америки стали делить сферы влияния на своем континенте, попутно глуша соседей ядерными бомбами и тем самым отбрасывая континент в девятнадцатый век, США и СС не только проявили мудрость и заявили на весь мир о своих благочестивых помыслах, но и тихонько, без помпы, поздравили друг друга с тем, что и той и другой стороне достало здравого смысла не наделать глупостей в этот ответственный момент. Когда Советский Союз приступил к образованию окрашенной в кровавые цвета культурной консолидации, Штаты не возмутились и не полезли на защиту слабых, то есть на рожон. Когда в США после победы Второй Революции наступил год великой смуты, фактически год безвластия, ВСС не бросился громить американцев.

С тех пор как отпылали примитивные погребальные костры в Хиросиме и Нагасаки, минуло полтора столетия. Потенциалы США и ВСС наращивались, ракетные и противоракетные системы совершенствовались, лазерные щиты обретали новую степень прочности, но все это делалось шаг за шагом, с оглядкой на партнера – соперника. Подписывалось все больше и больше бумаг – соглашений о нераспространении технологий, договоров о контроле за гонкой вооружений. Пока системы работали бок о бок, мир на Земле был гарантирован.

Сбой наступил 16 марта 2085 года по вине американской стороны. Тот же самый сумасшедший, что пытался уничтожить Миры, теперь, засев в бункере под одной из гор Колорадо, чуть ли не одним махом повернул сорок ключиков в сорока замочках и с воодушевлением сыграл потрясающее арпеджио на ядерных кнопках.

Глава 47

Перестрелка

Когда я всласть настрелялась и прекратила давить на спуск, в лесу наступила тишина. Затем раздались два одиночных выстрела… Через какое-»го время – ещё два. Стреляли, по-моему, в ту сторону, куда упал Джефф. Ответного огня не последовало. А я надеялась, что он последует, – ведь у Джеффа был лазер.

Лес замер, и я подумала: а что, если Джефф мертв? Тогда следующая очередь – моя. Конечно, я находилась в неплохом укрытии. Меня защищало могучее дерево и, кроме того, полусгнивший, поваленный на землю ствол. Но для человека, стрелявшего в нас, – я почему-то была уверена, что нас пытался убить мужчина, – не секрет, где я прячусь. Хотя он должен меня опасаться, рассуждала я, ведь он знает, что я вооружена автоматической винтовкой! А вдруг он испугался да и убежал? Боже, как же я одна найду дорогу в Кейп? Можно достать из кабины вездехода компас. Что ж, побреду на юго-восток. Глядишь, через недельку и…

– Не двигайся, стерва!

Убийца стоял в двух метрах от меня за деревом. Я видела только его лицо и руку, сжимающую громадный пистолет. Еще не отзвучало над травой слово «стерва», как мы оба выстрелили. Убийца промазал. Я решила, что тоже промазала, но вдруг мужчина шагнул из-за дерева. Он ошарашенно глядел на то, что осталось от его руки. По торчащей, раздробленной кости хлестала алая кровь. Мужчина выдохнул: «О-о…» – и бросился бежать. Зеленый лазерный луч остановил его на бегу, впившись бандиту под лопатку. Бандит упал на землю. Он не шевелился.

Меня трясло, и я пыталась унять дрожь в мышцах.

Джефф закричал:

– Тут ещё один!

Внезапно мою шею пронзила острая боль. Я услышала выстрел из ружья. Я отпрыгнула от дерева и упала на песок. Отползла за колесо вездехода и прижала к шее ладонь. Из-под ладони ручьем текла кровь. Я почувствовала слабость во всем теле и уронила голову на колени. Я находилась на грани обморока, но помню, как повалилась на бок. Мне кажется, я смутно угадывала, что рядом идет бой, грохочет ружье, вспыхивает зеленый луч лазера, ему вторит не менее яркий оранжевый… Потом я потеряла сознание.

Я очнулась, почувствовав, как Джефф обрабатывает мою рану какой-то холодной жидкостью из пульверизатора и прикладывает вату, завернутую в марлевый бинт. Джефф покачал на своей сильной, ладони вялую мою.

– Нам пора ехать. Сумеешь удержать гигиеническую подушечку на этом месте? – спросил он.

Половина леса была объята пламенем.

Я не ответила, только кивнула да позволила Хокинсу приподнять мою кисть. Хокинс взял меня на руки, как ребенка, и отнес в кабину вездехода. Он захлопнул дверь с моей стороны, обежал машину и уселся за руль. Становилось жарко.

Джефф дал задний ход, мы прорвались через пламя, развернулись и покатили по лесу, прочь от пожара, искать новую дорогу.

– Ничего страшного, – успокаивал меня Хокинс. – Свежая рана. Придется, правда, наложить швы.

Когда мы оставили горящий лес далеко позади, Хокинс затормозил, выключил двигатель и поправил бинт на моей шее.

– Сможешь работать с компасом? – спросил Джефф. – Полагаю, далее следовать этой дорогой нельзя.

– Сначала я выйду, – сказала я.

– Тебе помочь?

Я открыла дверцу.

– Нет, я с детства привыкла управляться сама, – ответила я.

Потом отошла к заднему бамперу «РВ» и облегчила желудок. Все очень просто – где-то горит сосновый лес, сладко попахивает дымком. А ты в лесу лиственном – вот тебе листики вместо туалетной бумаги. Затем, сохраняя все те же изысканные манеры и стоя на четвереньках, я выблевала на дорогу непереварившуюся пищу и поднялась – сначала с локтей, потом с колен. Джефф, должно быть, услышал, что меня рвет. Он выбрался из машины, поддержал меня за руку, протянул мне пластиковую флягу с отличной водой. Странно, но мне удалось прополоскать рот. Я не плакала, просто стояла, вцепившись в Джеффа, и ждала, когда пройдет головокружение. Наверное, я порвала зубами его рубашку – на деснах я ощущала соленый привкус его пота. Почувствовав этот привкус, я успокоилась.

Я натянула брюки, застегнулась.

– Поехали. Теперь я могу работать с компасом, – сказала я.

– Ты уверена?.

Услышав неизменно спокойный тон профессионала, я ощутила свою беспомощность и в то же время возмутилась.

– На свете есть хоть что-нибудь, что способно вывести тебя из равновесия? – набросилась я на Хокинса.

Он грустно покачал головой:

– Сейчас не время для срывов. – Джефф проводил меня до дверцы вездехода. – Поедем-ка в Кейп-Таун. А по дороге попытаемся расслабиться, дать нервам передышку.

Мы услышали рев реактивных двигателей. Крылья самолета отсвечивали серебром, следом тянулся густой шлейф отработанного газа.

– Боже! – прошептал Джефф. – Только бы не с ядерными бомбами…

Глава 48

А тем временем… (IV)

Обе воюющие стороны имели на вооружении как лазерные «щиты», так и ракетные системы. Они действовали весьма эффективно: надо было выпустить по противнику более тридцати управляемых снарядов, чтобы Один из них достиг цели. Однако и снарядов, и боеголовок хватало.

В первые девяносто минут войны на Земле погибло около двух миллиардов человек. Честно говоря, этим миллиардам ещё повезло.

Одна из ракет с биохимической начинкой – вирус Коралатова-31 – разорвалась на несколько секунд раньше расчетного времени и опылила смертоносным ядом изобилующую реками территорию штата Небраска, севернее города Линкольна. В течение последующих нескольких дней вирус никак себя не проявлял. Его действие начало сказываться на людях чуть позже. Зато и недели, и месяцы, и годы спустя бактериологическое оружие продолжало выкашивать человечество – зараза расползлась по всей планете, расцвела пышным, буйным цветом.

Экологически чистыми оставались пустыни и полюса. Но об этом никто не знал.

Глава 49

Кейп-таун

Мы зашли на Кейп с юга и слегка промахнулись, а когда поняли свою ошибку и остановились, выяснилось, что космодром находится от нас в сорока километрах. Ночью, при свете луны, с черепашьей скоростью наш «РВ» форсировал Индейскую речку, перепахав донный ил и взбаламутив всю воду вокруг. Неподалеку стоял мост, но мы им не воспользовались, побоялись нарваться на новый патруль или на очередную засаду.

Улицы Меррит-Айленда были погружены в кромешную тьму. Наш «РВ» не столько полз, сколько крался через черные, казавшиеся вымершими жилые кварталы города. А на востоке, над горизонтом, разгоралось зарево. На красном фоне темнели серые облака пепла – горел лес.

Флорида! Первый земной ландшафт, который я увидела воочию и с близкого расстояния, когда шаттл, планируя, готовился совершить посадку. О Земля, где совсем недавно кипела жизнь… С тобою связано столько моих надежд!

Нас ослепила бело-зеленая вспышка. Тотчас что-то загрохотало, словно загремел гром. Но гром не умеет греметь так продолжительно и ровно, на одной и той же ноте. К тому же тембр у грома – пожестче, не такой сочный.

– Кто-то бьет по Кейпу, – сказал Джефф. – Пытается подавить огневые точки оборонительной системы космодрома.

– Не думаю, что «Третья Революция» уже обзавелась ракетными установками, – сказала я. – Это Штаты воюют с Кейпом.

– Не исключено, – ответил Джефф. Как-то раз, давно, мы с Джеффом говорили о том, что, если лидеры ВСС получат шанс, они им воспользуются и первыми начнут новую мировую войну. Логика проста: избиратели, как правило, отдают свои голоса тем лидерам, что развязывают войны. И ещё я подумала: не решил ли ВСС выступить в поддержку «Третьей Революции»?

– Но в Кейпе все обойдется? – спросила я. – Там ведь надежная система противоракетной обороны?

– Не знаю, – пожал плечами Хокинс. – Их лазеры установлен двадцать лет назад, когда Ново-Йорк приобрел Кейп. – Он протянул руку и коснулся ладонью моей груди, не отрывая, впрочем, глаз от дороги. Кровь на рубашке засохла, ткань стояла колом. – Ты же понимаешь, там может вообще никого не оказаться. Ни единой живой души, – сказал Хокинс. – Или там солдаты из верных правительству частей… Или банда революционеров… Кейп взять легко даже малыми силами. Достаточно отряда десантников.

Джефф говорил правду, но я эту правду, эти мысли всеми силами гнала прочь от себя. Хотя что кривить душой: сколько атак способны отразить защитники Кейпа? Одну? Ни одной?

Мы выяснили, как в действительности обстоят, дела в Кейпе, уже через полчаса. Как-то неожиданно остались за спиной жилые кварталы города, и мы, немного поразмыслив, выбрали дорогу, ведущую прямо на восток. Дорога шла по дамбе над заболоченной, поросшей мангровыми деревьями низменностью. По другую сторону дамбы мелькали пригородные домишки. Впереди постреливали. Мы добрались до перекрестка и остановились – выезд на «северную» трассу был перекрыт. Кто-то продолжал палить из лазера, и лучи сверкали у нас над головами.

Вдруг нам в лица ударил свет прожектора. Джефф прищурился, я прикрыла лицо ладонями. Через усилитель прогремело:

– Выходите из машины. Предъявите документы.

Я увидела, как Джефф вынул лазерный пистолет из кобуры и спрятал его у себя за спиной, засунув за поясной ремень.

– Руки держите вытянутыми перед собой, – командовал голос, гремящий через мощный усилитель. – Сохраняйте спокойствие.

Ослепленные прожектором, мы медленно побрели вперед.

– Достаточно!

В полосу света ступила невысокая худенькая женщина, «вооруженная», правда, одной лишь записной книжкой.

– Вы – граждане Миров? – спросила женщина.

Я кивнула:

– Из Ново-Йорка. Марианна О’Хара. Женщина полистала страницы записной книжки.

– Клан?

– Скэнлэн, – ответила я.

– А вы кто? – спросила женщина Джеффа.

– Это мой муж, – ответила я.

– Не гражданин Миров?

– Гражданин США, – отрапортовал Хокинс. – Хочу эмигрировать.

– Я вас понимаю, – вздохнула женщина. – Сама жду не дождусь, когда уберусь отсюда! Но вы понимаете, – она повернулась ко мне, – вам придется подождать, пока закончится война. Я хочу сказать, что, если вы намерены жить вместе, а не в разлуке, вам придется остаться на Земле, с мужем.

– Она полетит, – четко выговорил Хокинс.

– Это не вы были похищены? – спросила у меня женщина.

Я подтвердила, что да – именно я.

– Не слишком-то любезно они с вами обошлись, – вздохнула она и обратилась к Хокинсу: – Там, за воротами, двигайтесь прямо. Через километр – перекресток. Свернете направо. Дорога ведет в Кейп-Таун. В самом центре его – станция неотложной медицинской помощи.

– Постойте! – взмолилась я. – У меня в Ново-Йорке есть комната! В ней найдется место и для моего мужа!

– Там и для вас-то комнаты не найдется, – насупилась женщина. – И для меня не найдется. Вы что, ничего не знаете?

– Вы о чем?

– Штаты попытались стереть Миры с лица… неба. Все Миры, кроме Ново-Йорка, погибли, – пояснила женщина. – Ново-Йорк переполнен беженцами, уцелевшими на других комплексах.

Я онемела.

– Ясно, – кивнул Джефф. – Вам сейчас не до кротов.

– Не до них. Последний шаттл отходит утром в девять десять. Почти все уже улетели. А вам я посоветовала бы уехать отсюда как можно скорее. Мы вырубим ток в защитных лазерных системах сразу после взлета последнего шаттла. Пусть Кейп сотрут в порошок. Мы не желаем, чтобы Штатам достался наш космодром.

– Вам самим следовало бы его взорвать, – сказал Джефф, до мозга костей профессионал. – Штаты могут и не ударить по Кейпу после того, как вы отключите защитные системы.

– Да вы просто ничего не знаете! – Женщина сделала круглые глаза. Глаза заблестели. Голос взвизгнул. – Это же война всех против всех! Насквозь задолбанная планета. – И она повторила с чувством: – Насквозь. Задолбанная. Планета.

Меня зашатало. Джефф обнял меня за плечи.

– Продержитесь до девяти десяти? – спросил Джефф.

– Тут все сплошь электроника, – развела руками женщина. – Все отработано, отрегулировано. Вот только ума не приложу, что мы будем делать, если они догадаются бросить на нас десант?

Джефф вытащил из-за пояса лазерный пистолет, свое любимое оружие, и вручил его моей соотечественнице. Но перед тем как вручить, что-то подрегулировал на рукоятке. Потом он подошел к прожектору и направил луч на вездеход.

– В «РВ» есть и другое оружие. Прошу вас, заберите!

Джефф оставил у ворот космодрома автоматическую винтовку, гранаты, миномет и летающий палаш, скорость полета которого равна скорости звука, – целый арсенал! Мы не отдали только лазерную винтовку и мой пистолет. Придержали, на всякий случай.

Кейптаун произвел на меня удручающее впечатление. Повсюду была разбросана бумага, оберточная и доллары, великое множество купюр. Тут же высились груды, кучи, завалы книг, одежды, бытовой электротехники. Походные палатки всех форм и расцветок соседствовали с причудливыми строениями, возведенными на скорую руку из обломков дерева, из картонной и пластмассовой тары. Группки людей жались к жиденьким кострам.

Нам на глаза попался дорожный указатель, и мы без труда нашли станцию «неотложки». Она располагалась в красивом современном здании. Здесь и прежде медицинскую помощь оказывали бесплатно. Мы вошли вовнутрь – врач похрапывал на раскладушке; брат милосердия уложил меня на стол, сделал обезболивающий укол, развязал жесткие, в запекшейся крови, бинты. Когда он расспрашивал меня, что же со мной случилось, я отделывалась междометиями, витая в облаках.

Я проснулась и увидела, что лежу на заднем сиденье «РВ». Моя голова покоилась на коленях Джеффа. Небо посветлело, стало ярким.

– Время?

– Почти семь, – ответил Джефф. – Скоро мне пора уезжать.

После того как на шею наложили швы да вдобавок стянули её бинтами, стало трудно и больно вертеть головой. Я села. Прикрыла глаза, ожидая, когда наконец прекратится головокружение. Оно прекратилось.

– Я поеду с тобой, – прошептала я. – Здесь тебя одного не оставлю.

Мы долго молчали, очень долго, а потом Хокинс процедил сквозь зубы какое-то ругательство и поцеловал меня. Он распахнул дверцу.

– Держаться на ногах, я думаю, ты в состоянии?

– Я серьезно, Джеффри.

– Конечно, серьезно. У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать. – Он помог мне выбраться из машины и встать на траву. Это была вытоптанная людьми трава. Над болотами таял холодный туман. Мы находились в километре от шаттлов; на каком-то из них, на последнем, я должна была улететь в Ново-Йорк.

– Взгляни на ситуацию под таким вот углом, – сказал Хокинс. – Война не, будет продолжаться вечно. У меня есть оружие, транспорт, форма полицейского. Шансы, которые я, пожалуй, смогу использовать. – Джефф улыбнулся. – Позволь мне, взять с собой золото. Рано или поздно я проберусь, если не в Токио-Бей, так в Заир, не в Заир, так в Новосибирск, туда, откуда ещё летают в космос корабли. И я куплю себе место на корабле.

– Но ведь могут пройти годы, долгие годы, прежде чем они позволят какому-нибудь кораблю стартовать с Земли? – воскликнула я.

– А теперь представь, что ты осталась здесь, со мной, – не ответил на мой вопрос Джефф. – На какое-то время об орбите нам придется забыть. Выжить тут вдвоем, особенно в ближайшие пару недель, будет невероятно сложно. Одному мне, никем и ничем не связанному, и то сложно. – Джефф посмотрел мне в глаза. – Но я попытаюсь! «Тот путешествует налегке, кто путешествует в одиночку», – вспомнил он пословицу.

– Все-то учел, рассчитал, – протянула я.

– Многое, – кивнул Хокинс.

– Все, кроме одного: как мне жить, зная, что я бросила тебя…

– Мелодрама, – оборвал меня Хокинс. – Перебор сентиментальщины. Мы должны быть прагматиками.

Самое время быть прагматиком. Особенно в этот момент, когда шаттлы один за другим стартуют с космодрома и зависают над землей на анилиново-красном фоне восходящего солнца. В моей душе поднялась целая буря чувств – не передать словами, как я была благодарна Джеффу за все, что он сделал для меня; и в то же время меня мучил страх, и я испытывала чувство вины перед Джеффом, и любила его, и все ещё на что-то надеялась. Я понимала – он прав. Моя воля была парализована.

– Слушай. – Хокинс тронул меня за локоть и повернул лицом к «РВ». Передняя дверца «РВ» была приоткрыта. На сиденье лежал тот самый дорожный чемодан, который я послала в Кейп с Пенсильванского вокзала. – Пока ты спала, я сходил и получил твои вещи. Тебе бы отобрать семь килограммов, да?

– Уже отобрала, – сказала я, подняла крышку и достала из чемодана пластиковый пакет. – Отобрала, – повторила я, – в мой последний день в Нью-Йорке.

Другой бы отругал: непрактичная ты дура! Хокинс промолчал. Что было в пакете? Блок французских сигарет, шесть бутылок «Гиннесса», кларнет да к нему дюжина бамбуковых язычков, дневник, рисунок: А ещё трилистник – эмблема Ирландии, – впечатанный в прозрачный пластик. Джефф подарил мне трилистник на Новый год.

Хокинс закрыл чемодан и бросил его на заднее сиденье.

– Пора тебе к своим, на посадку. А мне за эти два часа надо постараться отъехать от Кейпа как можно дальше, – улыбнулся Хокинс. Он устроился на месте водителя, завел двигатель. – Погнали.

Я села рядом с Джеффом. Дверца сама захлопнулась.

– Не стоит ли выяснить сначала, кому куда на посадку?

– Твой сектор – номер четыре, – ответил Хокинс. – Там пониженный уровень гравитации. Тебя туда определили потому, что ты ранена. – Вездеход покатил по ухабам зеленого поля. Джефф отстегнул кнопку нагрудного кармана и достал сложенный вчетверо лист бумаги. – Они хотят, чтоб я свидетельствовал вместо тебя, в твое отсутствие…

Я уставилась на бумагу, но читать её не стала.

– Как далеко ты успеешь отъехать от Кейпа за два часа?

– Честное слово, не знаю, – пожал плечами Джефф. – Некоторые из этих допотопных ракет накрывают взрывом площадь радиусом в десять километров. Попытаюсь умотать отсюда так далеко, как только можно. И в девять утра оказаться на мягком грунте. А ещё лучше – в стогу сена.

Вездеход катил по гудрону. Мы ехали к воротам сектора номер четыре. У входа в подъемник, на стартовой площадке, толпились несколько десятков человек. Многие из них передвигались при помощи костылей. Некоторые ожидали, когда опустится лифт, сидя в инвалидных колясках. Люди жгли костры, протискивались поближе к огню.

Джефф нажал на педаль тормоза. «РВ» прокатил ещё несколько метров и остановился неподалеку от толпы. Джефф притянул меня к себе и поцеловал в губы. Он был нежен со мной в то утро. Его тяжелые грубые руки дрожали.

– Не надо слов, – сказал он осипшим голосом. – Ничего не надо. Иди.

Глава 50

Оглядываясь назад

С тех пор минуло более двадцати лет, а я ещё отчетливо помню, словно это было вчера, утренний космодром и себя, опустошенную, подавленную. Меня мучило чувство вины перед Джеффом. Машина уносила его прочь и становилась все меньше и меньше. Она таяла вдали. Я помню запах озона, оставшийся на том месте, где Джефф заводил электромотор вездехода, и голоса людей у меня за спиной. Помню даже, как по-дурацки позвякивали в моем пакете пивные бутылки в тот момент, когда я развернулась и побрела к толпе, чтобы слиться с ней.

Еще отчетливее в памяти запечатлелся его голос, слабый и далекий, едва-едва пробивающийся сквозь треск электрических разрядов – Джефф звонил мне спустя несколько лет. Он не только уцелел под ядерными бомбами, но и пережил чуму. У него была какая-то аномалия эндокринной системы, она и спасла… Итак, после гибели человечества Джефф ещё жил. По крайней мере, какое-то время. Хотя, судя по тем сведениям, которые мы имеем, лучше бы ему – сразу умереть.

Как-то мы с мужем говорили за ужином о планете. Говорили о Земле и земной пище. К сожалению, не оказалось ни одного города, где бы мы побывали все трое, пусть и по отдельности. Дэниел крайне редко покидал Нью-Йорк, а Джон, напротив, ни разу туда не наведывался даже тогда, когда жил в Штатах. Правда, Дэниел припомнил ресторан в пригороде Нью-Йорка, в Виллидже, «Ново-Йорк-Делхи-Дели», где, случалось, обедали и мы с Бенни. Традиционные еврейская и индийская кухни, специи, сыр… Все ушло безвозвратно, разве что наша память хранит незабываемое. Она сберегла для меня так много вкусовых оттенков, ароматов! Порой я готова нестись на край Вселенной только для того, чтоб подышать смогом большого грязного города. Что уж говорить о запахах, которыми одаривали человека море и джунгли?

Воздух, пропитанный сыростью, туман, стелющийся над болотами, и острый запах горящей древесины – вот утро, из которого я шагнула в шаттл. В памяти не осталось страха от надвигающейся катастрофы. В те дни я была ужасно заторможенная: помню в основном таблетки да беспрерывную череду уколов.

Я проглядела конец света.

Впрочем, он и не был тем Концом Света, который всем нам, человечеству, обещал христианский Бог. Свет погас лишь в глазах землян. Мир праху… Когда росла, я, как и все мои сверстники и сверстницы, слышала множество сказок-не-сказок, фантазий, что ли, на тему о светлом будущем: мол-де, почти все разумное человечество станет жить на орбите – десять миллиардов счастливцев, – в то время как Землю, эту тихую-тихую маленькую заводь, мы законсервируем, устроив в банке нечто вроде исторического заповедника. Казалось: да, процесс пошел, прогресс неизбежен. И впрямь население планеты час от часу уменьшалось, тогда как наше – неуклонно росло. Мы расправляли крылья, мы поднимались все выше и выше, обозревая доселе необозримые дали; земные горизонты сужались. Но умеющий видеть видел: одно дело – мягкая поступь, эволюционный путь, и совсем другое – жизнь цивилизации, сотрясаемой катастрофами. Что ни век, даже краткий век поколения, – то война, то чума…

На прошлой неделе престарелая Джулис Хаммонд провела не то чтобы наступательную на сознание обывателя операцию, но весьма специфическую, как сказал бы Аронс, передачку, в которой участвовал один так называемый «историк». Деятель был весел и энергичен, он прямо-таки чечетку сбацал на могильных плитах европейской истории, стараясь камня на камне от этих плит не оставить. И, с высоты Ново-Йорка, проводил параллели: там, смотрите, и шакалов нет, мертвая зона, истлевшие кости, – а здесь у нас куда ни глянь: сплошь счастье да процветание. Деятель манипулировал событиями и эпохами, как шулер – картами. Скажем, брал «мрачное средневековье» и «светлый Ренессанс». Мгновение, и между ними оказывалась дама пик, или бубен, если кому нравится, – бубонная Чума. При этом он твердил об исторических закономерностях. Вторая мировая война родилась у него от брака Буржуазной революции и Космического века. Боюсь, что такая оголтелая, запудривающая мозги обывателя пропаганда не только полезна для моего общества, но и крайне необходима ему. Протестовать против неё я не стану, _это уж точно. Но, может, сама приму в кампании самое активное участие.

Стану, не стану! Не подумайте, однако, что, если я стану первым лицом в государстве, я буду непременно поворачиваться к правде затылком – лишь бы попросту не обременять свой народ излишними волнениями и сомнениями. Когда бы граждане Миров заглянули ко мне в душу и разделили мою скорбь по ушедшим навек, наша цивилизация забилась бы в конвульсиях. Если так – мы обречены.

Но свою боль я держу при себе! Надо жить настоящим и мечтать о прекрасном будущем. Прошлого в том глубинном, корневом значении слова, в коем употребляли его, земляне, у нас нет. Мы живем в стерильной дыре-норе, выдолбленной в голой скале, а вокруг – пустота. Мы живем в пузыре, в котором побулькивает жизнь, а вокруг, за оболочкой, – ночь, что пришла сюда, сама к себе, вечность назад, и останется здесь навсегда.

Но что правда, то правда – только ночью и можно увидеть звезды.

Миры запредельные

жалеть урода? род людской недобрый?

ну нет. Прогрев – приятная чума,

чьи жертвы (за гранью смерти жизнь идет)

ведут игру в его мельчайший бисер;

для электрона, обожествившего иглу,

ее тончайший кончик – горный кряж высокий;

оптические линзы мир увеличат, а потом,

уменьшив, вернут его на круги своя.

Но мир трудов –

не мир творенья, помни. Уж лучше пожалеть

животных и деревья, и звезд извечную тоску.

И камни под ногой,

но никогда – образчик гнусный

сверхвсемогушества. Врачам известно,

когда все кончено, их пациент

в последний миг поймет: за этой дверью

распахнута еще одна вселенная; вселенная

надежды. Войдем туда.

Е.Е. Каммингз

Пролог

То была третья мировая война или, может быть, четвертая. В зависимости от того, как считать. Но никто ничего не считал. Говорили просто: «война». Шестнадцатого марта две тысячи восемьдесят пятого года, за одни неполные сутки, умер каждый третий человек на Земле.

Большинство жителей планеты не имело никакого представления о причинах военной катастрофы, постигшей человечество. Авария устаревших систем контроля и наведения ракет, говорили одни. Неадекватная реакция политиков, вызванная неправильным пониманием ситуации и цепью печальных недоразумений, возражали другие. Просто несчастное стечение обстоятельств, в результате которого в одной из соперничающих стран стратегические вооружения перешли под полный контроль безумца, настаивали третьи. Какая разница?

Автоматические системы противоракетной обороны сработали выше всяческих похвал: до цели дошла лишь одна боеголовка из каждых двадцати. И уцелевшие две трети населения Земли были поставлены перед проблемой: как жить дальше, как сеять и собирать урожай с полей, засыпанных радиоактивным пеплом. Как, наконец, дышать воздухом, пропитанным биологическими и химическими аэрозолями, медленно оседающими из стратосферы.

Были и такие, кто предрекал наступление времен куда более худших, хотя это казалось невозможным. Но пессимисты оказались правы. Как всегда. Наступил конец света. Но не конец цивилизации, потому что оставались еще внешние Миры: целая россыпь различных по размеру искусственных спутников планеты Земля. И оставалось население Миров: четверть миллиона человек, которым не грозили ни последствия биологической войны, ни выпадение радиоактивных осадков.

В основном Миры были полностью или частично разрушены ракетными ударами в ходе скоротечной войны. Но самый большой из спутников уцелел. Именно на нем теперь сконцентрировалось почти все население Миров.

Имя этому Миру было: Ново-Йорк.

Глава 1

Марианна О’Хара находилась среди пассажиров той группы шаттлов, которой удалось стартовать с Земли в самую последнюю минуту. Полчаса спустя мыс Канаверал представлял собой дымящуюся радиоактивную пустыню.

Марианна родилась и выросла в Ново-Йорке. Она закончила институт и успешно защитила докторскую диссертацию, после чего решением Совета по Образованию ей была предоставлена годичная стажировка на Земле.

Полгода, проведенные ею в колыбели человечества, оказались богаты приключениями. Она заинтересовалась хитросплетениями земной политики, и этот интерес привел ее в организацию «Третья Революция», служившую легальным прикрытием для банды заговорщиков-террористов. Единственный человек, с которым она там подружилась, тоже присоединился к организации из чистого любопытства. Впоследствии он был убит. Сама Марианна подверглась попытке изнасилования и получила ножевое ранение. Кроме того, ей довелось совершить кругосветное путешествие. Человек, которого она полюбила, сумел спасти ей жизнь, вовремя доставив в Кейп. Но на борт шаттла землян не брали; из этого правила не существовало никаких исключений, поэтому Марианне пришлось расстаться со своим любимым.

Расставаясь, они утешали друг друга сладкими сказками о том, как прекрасна будет их встреча – потом. Когда закончится весь этот ужас. А в этот момент в укромных уголках, разбросанных по всей Земле, уже отъезжали в сторону крышки капониров, ракеты низвергали огонь, с торжествующим ревом медлительно всплывали из шахт и, хищно наращивая скорость, уходили за пределы атмосферы, устремляясь к цели.

Марианна прекрасно понимала, что ей чудом удалось попасть в число тех немногих счастливчиков, которым самой судьбой предначертано – было уцелеть, но когда шаттл наконец застыл у космического причала Ново-Йорка, она была совершенно раздавлена горем и тоской. Двое мужчин, которым она была дорога, встречали ее в космопорте.

Она едва смогла вспомнить их имена.

Первые недели после однодневной войны жизнь в Ново-Йорке была заполнена неотложными делами, не оставлявшими времени на раздумья. Надо было собрать вместе всех, кто уцелел на других Мирах, как-то устроить их и накормить. Это было совсем непросто: более половины сельскохозяйственных модулей оказались поврежденными или полностью разрушенными. Ракеты с шрапнельными и фугасными боеголовками не смогли пробить скалы, под которыми был укрыт Ново-Йорк, но произвели настоящее опустошение на поверхности астероида. Пришлось перевести всех людей на сокращенный рацион, использовать консервы и даже – неприкосновенные запасы. Долго так продолжаться не могло. Следовало отремонтировать, перестроить и расширить модули, посеять семена будущего урожая, обеспечить кормом животных и птиц, и сделать это быстро; все пригодное для работ население привлекли к трудовой повинности.

Марианна была молодой и очень образованной женщиной, свою первую ученую степень она получила в возрасте двадцати лет. Но сейчас ни одна из ее профессий не находила применения. Вот почему, как все молодые люди в возрасте от двенадцати лет и старше, два дня в неделю она должна была выходить на сельскохозяйственные и восстановительные работы. Поскольку раньше ей не доводилось заниматься чем-либо подобным, на ее долю выпал самый неквалифицированный труд – уход за свиньями и овцами, да еще – несложные малярные работы.

Первым полученным Марианной О’Хара заданием стал сбор бараньей спермы для искусственного осеменения.

Животные содержались в неестественных для них условиях, и люди не хотели пускать их размножение на самотек, предоставляя это дело природе. Поэтому О’Хара бродила по загонам, таская за собой отсасывающее устройство, и проверяла индивидуальные номера до тех пор, пока ей не удавалось отыскать именно того барана, которого компьютер подобрал для определенной овцы.

Как и следовало ожидать, бараны не проявляли ни малейшего желания вступать в столь странные сексуальные отношения, поэтому всякий раз О’Хара выбиралась из загона с синяками, оттоптанными ногами, забрызганная грязью. Правда, это отвлекало ее от собственных бед. Прошла неделя, поступление спермы оставалось ничтожным, и к баранам решили приставить человека более поворотливого.

О’Хара попросилась на работу, связанную со строительством, и была удивлена, когда быстро ее получила. Марианна провела немало времени в невесомости, но ей еще не приходилось работать в скафандре, она даже никогда не надевала его. Она с нетерпением ожидала первого выхода в открытый космос, хотя слегка беспокоилась, сможет ли там работать. После короткой подготовки, день внутри и день снаружи, ее тревога только усилилась. Фактически, все обучение сводилось к натаскиванию, как следует себя вести в аварийных ситуациях. Если прозвучит вот такой сигнал, значит, вы получили предупреждение о солнечной вспышке. Не паникуйте, у вас есть восемь минут, чтобы укрыться в радиационном убежище. Если в вашем скафандре падает давление, сигнал будет вот таким. Не паникуйте, у вас есть целых две минуты, вы вполне успеете добраться до укрытия и получить там первую помощь. Но если вы почувствовали холод, значит, в скафандре появилась течь. Тем более не пани куйте. Пусть ваш напарник немедленно найдет поврежденное место и поставит на него вакуумный пластырь. Всегда держитесь поблизости от своего напарника. И так далее. Кроме Марианны еще тридцать человек целых два дня учились не впадать в панику и латать скафандры. После чего им дали задания и без дальнейших церемоний, выставили за дверь. В открытый космос.

Не имея никакой строительной специальности, О’Хара занималась доставкой грузов, что требовало аккуратности и осторожности.

Работавшие в открытом космосе передвигались с места на место при помощи «кислородных пистолетов». Кислород был единственным газом, имевшимся на Мирах в неограниченных количествах. Пистолет представлял собой трубку с соплом и прицельной насадкой, присоединенную к баллону со сжатым кислородом. Прицелившись в одну сторону и нажав спусковой крючок, вы начинали двигаться приблизительно в противоположном направлении. Но только приблизительно.

Скажем, О’Хара и ее напарник получали распоряжение доставить в определенное место металлическую ферму определенных размеров. Они отмечали на карте, где находится штабель, и осторожно, очень осторожно, особенно – первые несколько дней, добирались туда с помощью кислородных пистолетов. Штабелями обычно являлись никак не закрепленные груды строительных материалов, с течением времени все больше напоминавшие свалку металлолома. Когда им удавалось найти в этой свалке нужную ферму, начиналась потеха.

Конечно, на орбите такая ферма ничего не весила. Но это вовсе не означало, что ее, с бодрым криком «раз, два, взяли!», можно было взвалить на плечо и потащить. И в невесомости конструкция массой в тонну имела тонну инерции. Было совсем непросто сдвинуть ее с места и заставить перемещаться в нужном направлении. Сложно было даже сразу определить, какое направление верное. Скорость находящегося на орбите объекта нельзя изменить, не изменив, хотя бы немного, саму орбиту. Поэтому целить всегда приходилось выше, или ниже, или в сторону, в зависимости от того, куда требовалось доставить груз.

О’Хара и ее напарник подолгу сражались с очередной фермой, прежде чем им удавалось придать ей правильную, по их мнению, ориентацию. Потом, с помощью сильных электромагнитов, находящихся в сапогах и перчатках скафандров, они цеплялись за один из концов конструкции и пускали в ход реактивные пистолеты. Пока ферма ползла к месту своего на значения, им приходилось снова и снова использовать кислородные пистолеты, чтобы скорректировать траекторию и, если повезет, затормозить именно там, где надо. Иногда торможение заканчивалось более или менее приличным ударом, а иногда они просто мазали мимо. И тогда опять приходилось маневрировать, чтобы загнать эту чертову конструкцию туда, куда требовалось. К концу смены такая работа полностью изматывала душевно и физически. Что, собственно, и было необходимо Марианне.

Глава 2

О’Хара тяжело ввалилась в комнату, которую делила с Дэниелом Андерсоном, и буквально рухнула на кровать. С минуту она сидела, бессильно опустив голову, тупо уставившись в пол, подавленная усталостью. Потом поправила подушки, включила видеокуб, намереваясь поставить диск с повестью, которую хотела просмотреть. Но по видеокубу шел незнакомый ей красивый современный балет, поэтому она передумала и, устроившись поудобнее на кровати, решила посмотреть представление.

Спустя несколько минут в комнату вошел Андерсон.

– С делами уже закончил? – спросила она.

– Нет, скоро снова уйду. – Он поставил сумку на столик у зеркала и с наслаждением потянулся. – Сейчас зарядили несколько хромато-графических анализов; пока результаты не будут готовы, на работе все равно делать нечего. Получилось окно, часа два. Ты поела?

– Я не голодна. – Марианна выключила видеокуб.

– Глупо. Тебе необходимо съесть хоть что-нибудь.

– Наверно. – Она соскользнула с подушек, растянулась на кровати, закинула руки за голову и уставилась в потолок.

– Что, день был неудачный? – спросил Дэниел.

– Обычный. – Она внезапно рассмеялась. – Видишь ли, я тут подцепила одну болячку.

– Заразную?

– Не для тебя. Комплекс полового члена. У меня с большим запозданием развился комплекс зависти к половому члену.

– Что ты несешь?

– Никогда ты не изучал психологию, сразу видно.

– Психологию горючего сланца изучить несложно, – пожал плечами Дэниел. – Это просто сланец, пропитанный битумом, и все тут. Сколько ни рассуждай по этому поводу, суть дела все равно не меняется.

– Фрейд полагал, что особым предметом зависти для маленьких девочек является половой член. Они видят, как мальчики могут писать стоя, причем в любом направлении, и знают, что сами никогда не смогут делать этого. Поэтому девочки ощущают собственную неполноценность.

– Ты что, серьезно?

– В каком-то смысле. Не совсем по Фрейду. – Марианна взъерошила свои короткие рыжие волосы. – Скажи, ты хоть раз занимался каким-нибудь трудным делом, предварительно завернувшись в насквозь промокшие пеленки?

Дэниел присел на кровать и положил руку на бедро девушки.

– Учиться ходить – весьма сомнительное удовольствие, – сказал он, – но не стоит слишком много размышлять о первых трудностях.

– Я пыталась пользоваться скафандром с катетером, но просто не смогла в нем работать. Это было похоже на... Это было ужасно!

– Да, большинство женщин не может ими пользоваться, – кивнул Дэниел. Сам он был родом с Земли, но ему случалось подолгу работать в космических скафандрах.

– Поэтому приходится трудиться в пеленках. В очень мокрых пеленках, если находишься снаружи достаточно долго.

– Тебе совершенно нечего стесняться.

– Стесняться? А кто стесняется? Просто это неудобно и мешает делу. У меня появилась сыпь. Я хочу иметь половой член и шланг, куда его суют. Хотя бы на то время, пока на мне скафандр.

– Эти шланги не так уж и хороши, – рассмеялся Дэниел. – Человека может что-то встревожить или ему просто станет холодно, член сокращается и выскакивает из горловины. Но ощущение при этом такое, будто он по-прежнему там. И вот вдруг понимаешь, что налил в оба сапога. Хорош сюрпризец, а?

– Действительно, – с задумчивым видом согласилась Марианна. – А как там насчет эрекции?

– Тот, кто в состоянии достичь эрекции в скафандре, явно занялся не своим делом!

Они оба засмеялись, и Дэниел осторожно подвинул руку; но Марианна остановила его.

– Я все еще не в форме, – сказала она.

– Это естественно.

Они уже были любовниками, когда О’Хара отправлялась на Землю, и собирались пожениться сразу после ее возвращения.

Андерсон решительно встал, подошел к зеркалу – всего два шага, потому что кровать занимала большую часть комнатки, – и стал причесываться.

– Может быть, мне лучше спать где-нибудь в другом месте, пока мои дела не пойдут на лад? – спросила Марианна.

– Это еще зачем? Вот уже лет двадцать я не видел таких захватывающих снов, как теперь.

– Нет, серьезно. Я чувствую себя... так, будто...

– Брось. – Он взглянул на ее отражение в зеркале. – Мне все же легче, чем тебе. И мне хочется, чтобы именно я оказался рядом, когда ты окончательно придешь в себя.

– Я вовсе не имела в виду, что собираюсь поселиться с кем-то другим. Можно ведь получить неплохое место и в общежитии.

– Конечно, можно. А потом обнаружится, что я живу здесь один, и меня выпихнут в общежитие вслед за тобой. При таком столпотворении, как сейчас, не один год пройдет, прежде чем снова удастся заполучить отдельную комнату.

– Приятно чувствовать себя хоть в чем-то полезной, – пробормотала О’Хара, отворачиваясь к стене.

Дэниел хотел что-то ответить, но, видимо, передумал. Он аккуратно положил гребенку на столик и чуть погодя сказал:

– Послушай, я собираюсь пойти перекусить вместе с Джоном. Составишь компанию?

– Что? – Она села на кровати и сильно потерла щеки руками. – Конечно. Можно сходить.

Посмотрим, что будет к рису на этот раз. – Она подошла к Дэниелу и обняла его сзади за плечи. – Ты уж извини меня, а?

Он обернулся, крепко поцеловал ее в губы и сказал, высвобождаясь из объятий:

– У нас еще будет время поговорить. А сейчас пойдем, мы и так уже опаздываем.

Как и на всех остальных Мирах, гравитация в Ново-Йорке создавалась искусственно, вращением. На оси сила тяжести была равна нулю и росла по мере удаления от этой оси. В основном люди жили и работали на уровнях, где сила тяжести была близка к земной; здесь же располагались все парки, сады и магазины.

На уровнях с пониженной гравитацией размещались лаборатории и небольшие фабрики, но были там и жилые модули; именно это обстоятельство привело в Ново-Йорк Джона Ожелби. Горбатый от рождения, с неподдающимся излечению тяжелейшим искривлением позвоночника, он провел большую часть жизни либо принимая сильные обезболивающие, либо испытывая мучительные страдания. Все же он сумел стать признанным авторитетом в одном из специальных разделов теории сопротивления материалов. Это позволило ему эмигрировать в Ново-Йорк, получить там работу, связанную с пониженной гравитацией, и спина почти перестала его беспокоить.

Он стал близким другом Марианны – именно через него та и познакомилась с Дэном, – поэтому Андерсон и О’Хара часто наведывались на уровень с тяготением в одну четверть земного, где Джон жил и работал, чтобы заглянуть вместе с ним в бар «Хмельная голова» или перекусить на скорую руку в одном из кафе самообслуживания. Народу там обычно бывало совсем немного – далеко не всякий чувствовал себя достаточно уверенно при пониженном тяготении, где простая попытка выпить чашечку кофе порой могла привести к самым неожиданным и весьма плачевным последствиям.

Кафе на уровне с тяготением в четверть земного было единственным помещением в Ново-Йорке, обшитым деревянными панелями. Эти панели завез с Земли один меценат, после того, как лечение в госпитале с пониженной гравитацией Спасло его от неминуемой смерти. Правда, несколько ящиков шотландского виски были бы приняты с большей благодарностью: тем, кто вырос под сенью стальных стен, филиппинское красное дерево казалось мрачным и неестественным. Да и людям, родившимся на земле, эта обстановка не особенно грела душу, поскольку панели были прикручены к стенам здоровенными, бросающимися в глаза металлическими болтами.

Когда они вошли, Ожелби уже сидел за столиком. Он приветствовал их вялым взмахом руки.

Ужин состоял из горстки риса, политого серой массой неизвестного происхождения, нескольких крошек сыра и столовой ложки фасоли. Преклонный возраст фасоли вызывал глубокое почтение. Зато спиртное имелось в неограниченном количестве; выдачу протеина жестко контролировали, алкоголем же было заполнено великое множество баков и цистерн.

– Уже слышали, что происходит на Земле? – спросил Джон.

– Думаю, ничего хорошего, – ответил Дэниел.

– Эпидемия. Если только это не чья-то дурная шутка или недоразумение. – Джон подцепил вилкой стручок фасоли, отправил в рот и с отвращением принялся его жевать. – Сначала Восточная Европа, потом Россия. Русские обвиняют американцев в использовании биологического оружия. Но этот мор не обошел стороной и Америку.

– Эпидемия какой болезни? – спросила О’Хара.

– Трудно сказать. Они называют ее чумой. Передача новостей шла на разговорном польском и носила истеричный характер, так что понять можно было только через два слова на третье. Болезнь поражает мозг, она неизлечима, она распространилась повсеместно. И так далее. Сейчас предпринимаются попытки выйти на контакт со Штатами или хотя бы осуществить радиоперехват информации. Но на Земле почти все линии связи вышли из строя. Дэн взглянул на часы.

– Ладно, доедайте побыстрей. Через десять минут новости. Джулис Хаммонд.

Они прошли в библиотеку. Там уже собралось столько народу, что им пришлось остановиться недалеко от входа. Дэн помог Джону забраться на стол, чтобы тот мог получше видеть видеокуб. Ровно в двадцать один ноль ноль экран вспыхнул, на нем появилось хорошо всем знакомое, серьезное и слегка взволнованное лицо Джулис Хаммонд.

– Сегодня пятое мая две тысячи восемьдесят пятого года. Как всем вам известно, ходят разговоры о эпидемии на Земле. – Она выдержала паузу. – Слухи соответствуют истине. Пока неизвестно, насколько широко распространилась болезнь. Не исключено, что это – пандемия, охватившая всю планету. Нам до сих пор не удалось связаться с Соединенными Штатами, но сегодня была перехвачена телетрансляция на Неваду. (Невадой называлась независимая страна в центре Северной Америки, где царили довольно дикие нравы).

Лицо Хаммонд растаяло, и на его месте появилось лицо молодой женщины. Развертка по оси 2 работала неустойчиво, и картинка судорожно подергивалась, становясь то двухмерной, то опять трехмерной.

Звук был чистый. В надтреснутом голосе проскальзывали истерические нотки.

– Всякий, кто после начала войны побывал в Штатах или в любом другом месте за пределами Невады, обязан немедленно покинуть страну! И не задерживайтесь, чтобы упаковать вещи. Профсоюз ликвидаторов договорился о тесном взаимодействии с Синдикатом Народного Здравоохранения... каждый, кто мог стать чумным бациллоносителем, должен уехать. Срок – до полуночи!

Если вам известны люди, побывавшие за границей, сообщайте их имена ликвидаторам. У них сейчас своих дел по горло, так что не пытайтесь воспользоваться случаем, чтобы свести старые счеты, о’кей? Для всех нас речь идет о жизни и смерти... Похоже, эта зараза распространяется, как степной пожар, и не щадит никого.

Если вы заметите у кого-нибудь чумные симптомы, немедленно вызывайте ликвидатора. Можете поработать сами, но только в том случае, если у вас есть огнемет. Затем сообщите в Народное Здравоохранение.

Заболевших колотит лихорадка, они страшно потеют и непрерывно несут чушь. Что бы это ни было, болезнь в первую очередь бьет по мозгам. Люди еще ’несколько дней в состоянии бродить туда-сюда, сея вокруг себя заразу. Нельзя упустить ни одного из них!

Картинка дернулась последний раз, сделалась трехмерной, и на экране снова появилась Джулис Хаммонд:

– Со мной в студии координаторы Маркус и Берриган.

Камера отъехала назад. Справа и слева от Хаммонд сидели координаторы. У Веслава Маркуса, политического координатора, на голове была густая шапка черных волос, но глаза и лицо, изрезанное глубокими морщинами, выдавали его возраст. Технический координатор, Сандра Берриган, получила свой пост недавно; ей было немногим больше сорока. Ее лицо также было напряженным, под глазами набрякли мешки.

Маркус слегка наклонился вперед и заговорил:

– Не подлежит сомнению, что эта чума – следствие биологической войны. Сейчас главное – не допустить вспышки болезни в Ново-Йорке. Каждый, кто был на Земле к моменту начала войны, является потенциальным бациллоносителем.

Дэн как-то неуклюже обнял Марианну за плечи.

– Безусловно, – продолжал Маркус, – драконовские меры, принимаемые в Неваде, нам не по душе. Но и мы должны реагировать быстро и хладнокровно. Теперь слово вам, Сандра.

– Скорее всего, нас это не коснется, – сказала Берриган. – Даже если кто-нибудь из побывавших на Земле и стал бациллоносителем, маловероятно, чтобы вирус мог уцелеть после комплекса профилактических мер, через которые обязан пройти всякий, прежде чем он перешагнет порог воздушного шлюза.

С этим О’Хара была полностью согласна. После бесчисленных инъекций на теле не оставалось Ни одного живого места. Зато у каждого вновь прибывшего в Ново-Йорк надолго оставалось ощущение, что минимум половину полетного времени он провел в сортире.

– И все же. Мы обязаны учесть даже тень возможности того, что кто-то из вас мог стать бациллоносителем новой чумы. Сейчас модуль 9b переоборудуется под жилые помещения, где побывавшие на Земле за последний год – поскольку биологическое оружие могло быть пущено в ход задолго до обмена ядерными ударами – пройдут карантин и обследование. Те, к кому это относится, должны немедленно отправиться в модуль 9b. Не тратьте время на сборы. Ничего не берите с собой, даже зубную щетку. Поспешите. Нам неизвестно, на какой стадии инкубационного периода инфекция становится заразной.

О’Хара пожала Джону руку и осторожно коснулась губами щеки Дэна. Когда она направилась к двери, находившиеся в комнате поспешили освободить ей проход пошире.

В модуле 9b находились парники с помидорами и огурцами, и этого добра здесь было навалом. Как только О’Хара протиснулась в модуль из воздушного шлюза, она сразу поняла, что навсегда возненавидит винный запах томатов.

Битком набитые автоматическим оборудованием, прозрачные пузыри сельскохозяйственных модулей свободно плавали в пространстве вокруг Ново-Йорка. На этих фермах выращивали овощи и разводили цыплят и рыбу для четверть-миллионного населения – кролики и бараны, так же, как и люди, нуждались в искусственной гравитации.

Модуль строился с расчетом на дальнейшее расширение. Поэтому он был большим. И все же для тысячи двухсот тридцати человек потенциальных бациллоносителей там теперь находилось несколько десятков специалистов, в основном медиков, техники и сельскохозяйственные рабочие, следившие за тем, чтобы тесное соседство огурцов, людей и помидоров никому из них не повредило. Все специалисты передвигались исключительно в скафандрах на случай, если кто-нибудь вздумает чихнуть в их сторону.

Новые обитатели модуля недолго оставались загнанной в тесный курятник толпой одиночек. Они знакомились, образовывали маленькие и большие компании, обменивались воспоминаниями и домыслами о Земле. Нашла себя компанию и О’Хара, примкнув к небольшой группке студентов.

Вскоре всех попросили собраться вместе. К ним вышел врач с угрюмой физиономией и сообщил, что карантин продлится не меньше пяти дней. Это известие послужило поводом для недовольного брюзжания. Лишь одному человеку из трехсот за всю его жизнь удавалось побывать на Земле; такие люди, как правило, входили в элиту Ново-Йорка. Они могли позволить себе поворчать.

Кто-то задал вопрос о солнечных вспышках и получил откровенный ответ:

– Придется положиться на судьбу. Модуль не заэкранирован, и вспышка класса три покончит с нами за несколько минут. Успокаивает лишь то, что такие вспышки бывают редко...

Первым на повестке дня стояло доскональное медицинское обследование. Фамилия Марианны находилась в середине алфавитного списка. Поэтому, сдав анализы, она пару дней слонялась без дела. Возможности почитать у нее не было: в модуле имелось не более дюжины видеокубов, и передачи по каждому из них смотрели человек двадцать – тридцать одновременно. Устав от бесконечных фильмов и «мыльных опер», О’Хара присоединилась к команде, трудолюбиво разгадывавшей «самый большой в мире кроссворд».

Подошел ее черед. Несколько часов Марианну осматривали со всех сторон, ощупывали, выстукивали, мяли, брали мазки. Врачи устали, были измотаны, действовали торопливо, и она почувствовала себя неодушевленной деталью на сборочном конвейере. Был и такой момент, когда О’Хара не смогла удержаться от смеха: она висела вниз головой, нагишом, вцепившись в сапоги гинеколога, чтобы тот случайно не промахнулся, когда брал мазки. Дело происходило за помидорной шпалерой, призванной обеспечить врачебную тайну, причем оба участника процедуры медленно вращались в воздухе, в сомнительной позе, напоминавшей пародию на soix-ante-neuf (позицию шестьдесят девять в сексе).

Она припомнила свой разговор с Дэниелом и решила, что в скафандре или без, но эрекция гинекологу обеспечена.

Обследование не выявило ничего, кроме аллергии на коровье молоко, которая не вызвала особого удивления (и не создала никаких проблем, поскольку ближайшая корова паслась на расстоянии в тридцать шесть тысяч километров отсюда). Из находившихся в модуле никто бациллоносителем не оказался. Их продержали под наблюдением еще десять дней и отпустили с миром.

Утомленная более чем скудной диетой, на которой пришлось сидеть в модуле 9b, О’Хара отправилась прямиком в кафе. Там на ленч подавали рис, охлажденные помидоры и рассольник.

Евангелие от Чарли

Большая часть ракет, с ревом рванувшихся в небо шестнадцатого марта две тысячи восемьдесят пятого года, к моменту своего старта устарела лет на пятьдесят. Но было использовано и новое оружие, недостаточно проверенное, над которым еще проводились эксперименты.

Вирус Коралатова считался оружием вполне гуманным. Подразумевалось; что он должен вызвать длительное расстройство психики, лишить на несколько месяцев все население враждебной страны возможности разумно мыслить. Лучше поглупеть на время, чем сдохнуть навсегда. Гладко было на бумаге.

Боеголовки с вирусом Коралатов-31 стояли на восемнадцати запущенных ракетах. Шестнадцать из них были уничтожены лазерами американской системы СОИ. Одна, из-за неисправности, развалилась на части над Восточной Европой. Еще одна, нацеленная на Чикаго, почти достигла места назначения. Дряхлая ракета прошла совсем рядом, так и не взорвавшись, но боеголовка вскрылась от динамического удара, и культуру вируса затянуло в реактивную струю. Результат оказался таким же, как в Европе: долгие недели и месяцы вирус оседал вниз из стратосферы. Там, внизу, он нашел себе самых гостеприимных хозяев в лице человеческих существ. К концу года он сделался не менее вездесущим, чем обыкновенный грипп. Но его действие оказалось совсем не таким, как планировал Коралатов; первые симптомы проявились далеко не сразу. К тому времени, когда вирус постепенно довел до идиотизма и прикончил свою первую жертву, заражения им избежали лишь сотрудники антарктических научных станций, оказавшиеся в самом бедственном положении, горстка скитающихся по пустыне бедуинов и те, чьим домом были Миры.

Ученые в Антарктике могли продержаться несколько лет, пока не кончатся припасы. Жизни бедуинов ничто не угрожало до тех пор, пока им удастся избегать контактов с внешним миром. Остальное население Земли стало легкой добычей новой чумы.

Почти всякий, кто достиг двадцати лет, умирал в течение нескольких недель. В более раннем возрасте действие вируса не проявлялось никак. Мир погружался в хаос; дети остались без родителей, без присмотра, без руководства. Потребовалось время, прежде чем кошмарная истина предстала во всей своей наготе: никому отныне не суждено жить долго. Где-то между восемнадцатью и двадцатью одним годом проходил рубеж, за которым каждого ждали болезнь и смерть.

Два миллиарда обреченных детей не имели ни малейшей возможности поддерживать образ жизни двадцать первого столетия. Конечно, все не могло развалиться одновременно, ведь Мир был почти полностью автоматизированным и системы выходили из строя далеко не сразу. Вы могли зайти в бар-автомат и получить там порцию выпивки, а могли снять трубку, набрать номер общественной службы и послушать, как давно умершая женщина молится за вас. Но рано или поздно большая часть оборудования должна была сломаться либо сама по себе, либо в результате вандализма, а на всем белом свете не осталось никого, кто бы смог восстановить разрушенное. Впрочем, существовала одна группировка, которую не застала врасплох ни сама война, ни ее ужасающие последствия. Запрещенная, действовавшая нелегально секта мансонитов насчитывала на юге Соединенных Штатов десятки тысяч своих приверженцев. Еще много лет назад мансониты предсказали, что концу света будет предшествовать период сумятицы и неразберихи. Они относили начало этого периода к две тысячи восемьдесят пятому году, сотой годовщине вознесения отца-основателя этой религии.

Вера мансонитов покоилась на фундаменте писаний Чарльза Мансона, полоумного мессии, который сто лет назад вовлек своих последователей в настоящую оргию массовых самоубийств. Члены секты считали убийство священным таинством, а смерть чтили, как избавление и благословение Господне. Такова была единственная церковь, число прихожан которой стремительно росло после войны.

Год второй

Глава 1

Сначала теплилась надежда, что Австралию, Новую Зеландию и Океанию чума может обойти стороной. Но продолжавший тихо оседать из атмосферы вирус был беспощаден. Даже на крошечных, затерянных в океане островках заболели и умерли все, кроме самых молодых.

Живущих на Земле постепенно засасывала трясина отчаяния, дикости и безумия, а в Ново-Йорке жизнь становилась все более спокойной и К безопасной. По крайней мере, на какое-то время. Когда фермы были восстановлены, О’Хара с облегчением поменяла свой скафандр и мокрые пеленки на письменный стол.

Люди стали гораздо меньше беспокоиться о хлебе насущном и гораздо больше о том (неумолимый признак возвращения к обыденности), в какой руке держать вилку. Их также начали всерьез волновать вопросы типа: кто с кем спит? А если больше не спит, то почему, и имеются ли на все это законные основания?

Заключение брака в Ново-Йорке было делом довольно сложным. Не в смысле самой процедуры, конечно; формальности выполнялись с помощью компьютера буквально за пару минут. Главная проблема сводилась к тому, вступаете ли вы в брак с одним человеком, с двумя, с шестью или с шестью тысячами.

В Ново-Йорке насчитывалось несколько десятков «семейных кланов». Сам этот термин давно устарел, использовался в весьма вольной трактовке, и под ним чаще всего понимались более-менее постоянные половые связи, а иногда – общие дети, совместное проживание и так далее.

Примером тому могли служить семейные кланы самой Марианны О’Хара. Вначале ее мать принадлежала к клану Нейборз. Клан этот был традиционным, со старомодными порядками. Он состоял из нескольких сотен мужчин и женщин, приходившихся друг другу мужьями и женами. Чтобы избежать кровосмешения, велись подробные генеалогические таблицы, но на секс, не связанный с рождением детей, никаких ограничений не существовало. Хорошенькие молодые девушки, какой была и мать Марианны, шли нарасхват, проводя очень много времени в постели с многочисленными мужьями (правда, они тратили гораздо больше времени, если решали ответить отказом). Мать Марианны захотела уйти из своей семьи и выбрала для этого самый короткий путь: забеременела от человека с Земли, как только ей предоставилась такая возможность. Клан Нейборз заботился о ней, пока ей не пришла пора рожать. Как только ребенок появился на свет, их обоих просто вышвырнули прочь.

Кэтому времени у нее уже был любовник из ее же клана, который вместе с ней покинул семью Нейборз. Вместе с отцом Марианны они вошли в семейный клан Скэнлэн, представлявший собой скорее свободную ассоциацию людей, состоящих в тройственных браках, чем семью в общепринятом понимании этого слова. Вся операция была тщательно продумана и хладнокровно осуществлена. Спустя неделю после свадьбы (согласно заранее разработанному плану) отец Марианны вернулся на Землю к своей настоящей жене, а мать и ее бывший любовник образовали супружескую пару, сохранив право пользоваться поддержкой клана Скэнлэн там, где дело касалось жилья, образования и тому подобного. В развалившейся тройке Марианна так и осталась единственным ребенком. Все это сделало ее чужой для других детей, и те, подстрекаемые клановой спесью, порой бывали жестоки к ней. Она росла, ее взгляд на жизнь с возрастом менялся, но одно О’Хара знала наверняка: никогда, ни за что на свете она не вступит в тройственный брак.

Сказано: не зарекайся! Они с Дэниелом прожили вместе – снова как любовники – уже больше года, когда был принят закон, запрещавший одиноким занимать жилье, в котором может разместиться семья. Многие семейные кланы, перебравшиеся в Ново-Йорк с разрушенных Миров, до сих пор жили в общежитиях. Защищая общие интересы, они образовывали при голосовании мощный блок.

Уже около года О’Хара ощущала молчаливое общественное давление, понуждавшее к вступлению в брак. В Ново-Йорке всячески поощрялось «порхание» юношей и девушек в поисках подходящих им половых контактов. Когда молодые люди становились старше – разумеется, это относилось и к О’Хара, которой уже исполнилось двадцать три, – для них наступала пора остепениться. (Например, для членов клана Девон «остепениться» означало сузить круг возможных сексуальных партнеров до нескольких тысяч человек.) Марианна знала, что и ее семья, и коллеги считают их с Дэниелом отношения непозволительным ребячеством. Это раздражало ее. Из чувства противоречия она еще долго могла бы втягивать вступление в брак, если бы не чисто практическая необходимость как-то решить проблемы с жильем.

В Ново-Йорке не нашлось ни одного семейного клана, который устраивал бы и ее, и Дэниела. Поэтому Марианна предложила ему основать свой собственный. Дэниел, хотя и с некоторой опаской, согласился. Они заполнили соответствующие документы, взяв за образец устав клана Нейборз: новые члены принимаются в семью только при единодушном согласии старых; вопрос о разводе решается простым голосованием... И так далее. Затем они подбросили монетку. Выпала решка, и новый клан получил имя О’Хара.

Но прежде, чем подать документы на регистрацию, Марианна предложила, чтобы в их семью Вошел Джон Ожелби, к которому они оба были сильно привязаны. Дэниел обдумывал этот вопрос несколько недель. Хотя Джон был ему ближе родного брата, но черт побери, не может же мужчина жениться на мужчине! Подобные отношения никак не укладывались в его голове. Его родители были самой обычной супружеской парой. Перед лицом Господа нашего будете вы мужем и женой, пока смерть или пресыщение не разлучат вас. Аминь! Все остальное Дэниелу казалось неправильным.

О’Хара подняла его на смех. Она спорила с Дэном до хрипоты, пока тот не дал свое согласие. О сексе разговора не было: Андерсон знал, что однажды Джон с Марианной уже пробовали и ничего не вышло. Мысль о том, что соперничества в этой области не предвидится, повлияла на окончательное решение Дэна. О’Хара, похоже, придерживалась другого мнения. Андерсон был старше ее на девять лет, но в области секса она могла дать ему сто очков вперед.

Так или иначе, случилось то, что должно было случиться. Джон Ожелби, сорока двух лет от роду, физически неполноценный ирландский католик, получивший самое строгое воспитание, помимо давнишней неудачи с Марианной, имел на своем счету еще две столь же неудачные попытки с дублинскими проститутками. Тридцать лет единственным сексуальным партнером ему служило его собственное воображение. Непритязательный обряд вступления в брак сделал его совершенно другим человеком.

Дэниел внезапно обнаружил, что его положение изменилось. Фигурально выражаясь, в семье ему была отведена скорее женская роль. Первую неделю после свадьбы Марианна провела с Джоном Ожелби, в его комнатке на уровне с тяготением в четверть земного, откуда они периодически совершали вылазки в гимнастический зал с нулевой гравитацией. Маленькие раздевалки в зале были оборудованы отличными замками.

Поскольку Джон не мог долго переносить нормальную силу тяжести, их семье пришлось вести «кочевой» образ жизни. Марианна по нескольку дней жила то у Дэна, то на уровне с низкой гравитацией, либо по своему выбору, либо уступая желанию одного из своих мужей. Обедать они обычно ходили втроем. К своему удивлению, Дэниел обнаружил, что совсем не ревнив.

Прежде О’Хара проходила усиленную подготовку в области американской административной системы и системы управления наукой; она надеялась получить место в ведомстве по связям между США и Мирами. Теперь об этом говорить не приходилось.

Ее приняли, с испытательным сроком, на должность младшего администратора в Управление Ресурсами. Считалось, что она проходит дополнительную стажировку. На самом же деле все сводилось к тому, чтобы быть на подхвате у тех, кому пока не был положен собственный ассистент. Работа в Управлении дала Марианне возможность разобраться в реальной ситуации, сложившейся в Ново-Йорке. Ситуация оказалась – туши свет!

Как-то, в пятницу, они с Джоном и Дэниелом прогуливались по парку. Джон был вынужден хотя бы несколько часов в неделю проводить в условиях нормальной гравитации, иначе прогрессирующая миастения заставила бы его постепенно переходить все ближе и ближе к оси нулевого тяготения.

– Я потихоньку начинаю снова привыкать к отсутствию горизонта, – сказала О’Хара.

Они присели отдохнуть на скамейку у озера. Расстилавшаяся перед ними неподвижная водяная гладь, слегка изгибаясь, уходила вдаль и терялась там в туманной дымке. Прищурившись так, чтобы глаза не слепил блеск искусственного солнца, можно было легко различить контуры противоположного берега.

– А мне к этому привыкнуть не суждено, – невесело отозвался Андерсон.

Рядом, почти у самого берега, лениво плавала утка. Ожелби щелкнул пальцами и поманил птицу.

– Оставь ее в покое, – нахмурилась О’Хара, – не дразни бедную тварь.

– А кто дразнит? – Джон полез в карман, выудил кусок рисового кекса и бросил на траву. Утка тут же выбралась из воды и принялась его клевать. – Надо делиться с братьями нашими меньшими. – Речь Ожелби была невнятной, глаза блестели от принятых им лекарств.

– Недалеко то время, когда ты пожалеешь, что не сохранил этот кусочек на черный день, – сказала Марианна. – Очень скоро девониты поставят всех нас на уши.

– Они еще не пришли в себя, – отозвался Ожелби. – Они все еще в состоянии шока.

Два года назад девонитов насчитывалось более пятидесяти тысяч. Большинство обитало на Девоне, тороидальном спутнике, шедшем по той же орбите, что и Ново-Йорк, отставая от него на три тысячи километров. Во время войны Девон был разрушен прямым попаданием; уцелело лишь несколько сот человек. Их спасли, и они присоединились к нескольким тысячам своих собратьев, которые к началу войны уже жили в Ново-Йорке.

Даже в благополучные времена женщины-девонитки старались иметь как можно больше детей, потому что их религия основывалась на культе деторождения. Теперь же они не только постоянно ходили беременными, но вдобавок принимали средства, гарантировавшие рождение двойни или тройни, чем вызывали глухое раздражение остальных обитателей Ново-Йорка. И это при том, что администрация, в целях экономии воды и продуктов питания, призывала на пять лет установить строгий контроль за рождаемостью.

О’Хара находилась в том же положении, что и большинство женщин Ново-Йорка. Когда она стала девушкой, у нее взяли полдюжины яйцеклеток, заморозили и поместили в хранилище, после чего сама она подверглась стерилизации. Если женщине хотелось иметь ребенка, она могла либо выбрать отца, после чего яйцеклетку оплодотворяли его семенем и имплантировали в матку, либо прибегнуть к партеногенезу – тогда яйцеклетка стимулировалась методом генной инженерии, начинала делиться, и в результате на свет появлялась дочь, точная генетическая копия своей матери. Поскольку любая из этих процедур могла быть проведена лишь в специальной клинике, администрация, де-факто, держала контроль над рождаемостью в своих руках. Многие, и О’Хара входила в их число, предпочли бы на несколько лет прикрыть клиники искусственного оплодотворения. Для этого не требовалось ничего, кроме простого распоряжения администрации (хотя нашлись бы и такие, кто поднял бы шум), поскольку в Декларации Прав Человека не содержалось и намека на право рожать и растить детей.

Тут, однако, имелась одна загвоздка. Право на свободу вероисповедания было гарантировано Декларацией однозначно, а взгляд на женщину как на машину, исправно пекущую детей, являлся краеугольным камнем религии девонитов. Стерилизация, естественно, рассматривалась ими как смертный грех, а оплодотворение должно было происходить только так, как в старые добрые времена. За пять лет удачливая девонитка могла беременеть шесть-семь раз.

– Пока они имели в своем распоряжении собственный Мир, – заметил Андерсон, – у них был свободный выбор: либо кормиться своим трудом, либо подыхать с голоду.

Ожелби немедленно встал на защиту девонитов:

– Но они вскоре и будут кормить себя сами. У них больше тысячи волонтеров пашет на строительстве сельскохозяйственных сверхмодулей.

– Это не успеет сработать, – сказала О’Хара. – Я видела расчеты. Прикиньте сами, сколько уйдет времени, чтобы заново, с нуля, воссоздать почву. Детей они стругают куда быстрее.

– Я думал, они смогут использовать Девон...

– Верно. А точнее – то, что от него осталось. Нам всем очень повезет, если им удастся регенерировать хотя бы процентов десять верхнего слоя почвы. Но купола разрушены, а почва два года находилась в открытом космосе. Она бесплодна и обезвожена. Потребуется много воды; потребуются черви и микроорганизмы.

– И азот, – вставил Андерсон, – и углерод. Перво-наперво, углерод. Старая песня.

То была вечная проблема, старая, как Миры. Металлов хватало: Ново-Йорк представлял собой выдолбленную изнутри гигантскую глыбу из стали и никеля. Другие металлы и кислород поставлялись с Луны. Но животные и растения, служившие людям пищей, нуждались в углероде, азоте и воде. Хотя каждая молекула этих драгоценных веществ вовлекалась в замкнутый регенеративный цикл, такой процесс, при всей тщательности, не был идеальным. Имели место неизбежные потери, а потому сельскохозяйственный цикл считался замкнутым лишь условно: он не мог долго обеспечивать даже то население, которое обитало в Ново-Йорке. Не говоря уже о росте численности. До войны между Землей и Мирами шла активная торговля: Земля поставляла водород (при сжигании которого получали воду и энергию), углерод и азот, а Миры переправляли на землю материалы и лекарства, производство которых было возможно лишь в невесомости. Поэтому население Миров непрерывно росло.

– Больше ни хрена нет, – сообщил Ожелби утке, суетливо и нервно ковылявшей взад-вперед у его ног. – Пожалуй, мы в лаборатории слегка оторвались от реальности. Я поневоле рассуждал так, будто Декадной окажется в нашем распоряжении уже завтра.

Декалионом назывался СС (углеродисто-хондритный) астероид, чья орбита медленно сближалась с орбитой Ново-Йорка. На нем можно было наладить разработки азота, углерода, водорода и других полезных ископаемых, но приходилось ждать еще пять лет, Ожелби занимался проектированием фабрик и механизмов, которым предстояло работать на сырье с Декалиона. Но пока имелось лишь маленькое опытное производство, где использовалась СН-содержащая руда, поступавшая в небольших количествах с Луны. Продукция этого производства была мизерной и никак не могла повлиять на общую демографическую ситуацию.

– Если бы только они согласились подождать несколько лет, – сказал Андерсон. – Мы обязательно восстановим Девон. Но немного позже. Сейчас важнее всего решить проблему Декалиона.

Первоначально проект буксировки астероида на орбиту Ново-Йорка был рассчитан на двадцать восемь лет, но война смешала все карты. Приходилось поторапливаться. Именно поэтому восстановлением сельскохозяйственных модулей занимались недоучки-дилетанты, а большинство профессиональных строителей-монтажников лихорадочно клепало мощные ракетные двигатели и сооружало буксиры, работавшие на солнечной энергии, которые могли быстро доставить эти двигатели на Декалион. Если бы удалось выдержать такой авральный темп работ достаточно долго, то время, оставшееся до перевода астероида на новую орбиту, можно было бы сократить с девятнадцати лет до пяти.

– Просто все происходит слишком быстро, – пожаловалась О’Хара. – Если две тысячи женщин твердо намерены выдавать на-гора по два и восемь десятых младенца ежегодно, в течение пяти лет, то в итоге мы будем иметь двадцать восемь тысяч новых ртов. А это – десятипроцентный прирост населения, причем нетрудоспособного! И если все они вырастут девонитами, то еще через пятнадцать лет налицо окажется изрядная порция новой закваски. Так что через пару поколений почти все население Миров будет состоять из лысых как колено праведников, непрерывно трахающих друг друга. – О’Хара запустила в озеро плоским камешком, и тот запрыгал по воде, отклоняясь вправо. – Не хотелось бы мне тогда оказаться на месте координатора!

– Даже так? – вяло поинтересовался Ожелби. Марианна мечтала стать когда-нибудь координатором, и это было хорошо известно Джону.

– Да ничего я не знаю! Ничего. Я могу только сидеть, смотреть и ждать!

Глава 2

Когда О’Хара вернулась на работу, на столе ее ждало уведомление. Следовало прибыть на шестой уровень, комната 6000, для беседы с Солом Крамером. Женщина, которой сейчас помогала Марианна, о причинах вызова ничего не знала. Беглый просмотр базы данных дал следующий результат: Крамер – весьма ответственное лицо по кадрам Департамента Чрезвычайных ситуаций. Предстоящая встреча с глазу на глаз со столь высокопоставленным чиновником будоражила воображение. С простыми смертными люди такого сорта обычно общались при помощи различных циркуляров и меморандумов, в крайнем случае – посредством видеокуба.

У дверей комнаты 6000 возбуждение Марианны приобрело несколько тревожный оттенок. Оттуда навстречу ей вышел мужчина, приблизительно ее лет, со смутно знакомой внешностью. Даже не кивнув, он быстро прошел мимо; лицо его было бледным и мрачным.

В холодной неуютной приемной седая женщина уточнила, с кем имеет дело, бросила взгляд на монитор и сообщила, что мистер Крамер примет Марианну О’Хара немедленно. Уже открывая дверь, Марианна вспомнила, где встречалась с тем молодым человеком. Модуль 9b, карантин – изрядная порция адреналина разом выплеснулась в кровь. О’Хара чуть помедлила на пороге, переводя дыхание. Нет, не может быть. Чумная зараза не могла коснуться ее, иначе сейчас она не разгуливала бы на свободе.

Редкостное зрелище: стол Крамера был завален кучей бумаг, а непрерывно работавший рециклер продолжал выплевывать все новые листы. Над столом возвышался абсолютно лысый огромный мускулистый мужчина с блеклыми серыми глазами. Он озабоченно взглянул на Марианну:

– О’Хара? Как самочувствие? Она нервно рассмеялась.

– Я слегка встревожена. Молодой человек, с которым я столкнулась в дверях...

– Его имя – Льюис Франкони. – Крамер указал на стул. – Садитесь.

– Мы были вместе с ним в модуле 9b. Карантин...

– Да, это не случайное совпадение, – энергично кивнул Крамер.

Марианна уселась на краешек стула и сцепила пальцы рук на коленях, пытаясь унять непроизвольную дрожь.

– Обнаружилось что-то новое?

– Что? Нет, ничего нового. Во всяком случае, по медицинской части. Просто вы оба недавно побывали на Земле. Это можно сказать почти о каждом, кто приходил сюда сегодня. О’Хара промолчала, и Крамер продолжил:

– Мы вынуждены просить вас об одолжении. Об очень большом одолжении.

– Вы – это ваш департамент?

– В каком-то смысле – да. Если точнее, просьба исходит напрямую от координаторов.

– Сделаю все, что смогу.

– Не спешите с ответом. Возникла необходимость срочно послать на Землю небольшую группу людей.

– На Землю? – Марианна невольно наклонилась вперед. – Сейчас? А как же чума?

– Там вы будете постоянно находиться в космических скафандрах. А перед тем, как вы их снимете, – максимально возможная стерилизация и вакуумная очистка. – Он зашуршал бумагами. – Необходимо соблюдать абсолютную секретность. Поэтому никому ни единого слова о нашем разговоре. Даже вашим мужьям.

– Согласна.

– Вам известно, почему Ново-Йорк мало пострадал во время войны?

– Конечно. Скалу выстрелом из дробовика не разрушишь.

Крамер утвердительно кивнул.

– Ракеты, выпущенные по Мирам, сконструировали и установили в пусковых шахтах более восьмидесяти лет назад. Они предназначались для уничтожения русских военных спутников, но не были ликвидированы по договору две тысячи двадцать первого года. Их просто перенацелили на тот случай, если Миры поведут себя не так, как будет угодно Штатам. К счастью, эти ракеты были специально разработаны для стрельбы по относительно небольшим и хрупким целям. А чтобы покончить с Ново-Йорком, требуется прямое попадание термоядерной боеголовки.

– Это понятно.

– Ну что ж, именно с такой ситуацией мы теперь и столкнулись. У них есть водородная бомба, и они полны решимости использовать ее против нас. – Крамер ткнул пальцем в видеокуб, на котором застыла карта Африки. – Заир. Бомба находится в Заире.

Марианна недоуменно посмотрела на карту.

– У кого «у них»? Кто имеет бомбу? И как они намерены доставить ее сюда?

Крамер порылся в кипе бумаг на своем столе, выудил оттуда два листка и протянул их Марианне.

– Почитайте. Звучит почти неправдоподобно. Ни, для кого не было тайной, что многие из тех, кто уцелел на Земле, считали именно Миры главной причиной войны и последовавшей за ней катастрофы. Действительно, объявленный Мирами энергетический бойкот Соединенных Штатов вызвал там революцию, за считанные часы переросшую в ядерную войну.

После катастрофы появилась группировка под названием Меч Господень, чьей единственной целью стала месть. То была группа молодых немцев, которым как-то удалось снять боеголовку с одной из неиспользованных ракет. Теперь они собирались переместить ее в космопорт на территории Заира, на одну из Двух уцелевших после войны стартовых площадок. Там на пусковой установке стоял полностью исправный шаттл. Молодые люди планировали поместить импровизированную бомбу в его грузовой отсек, взлететь, а потом атаковать Ново-Йорк, став новыми космическим камикадзе.

– Но это же невозможно! – запротестовала Марианна. – На Земле не осталось ни одного квалифицированного инженера или пилота!

– Маловероятно, но возможно. Этот шаттл – одно из последних сногсшибательных достижений фирмы «Мерседес». Страшно расточителен в смысле горючего, но обладает очень высокой скоростью и полностью автоматизирован. В состоянии доставить около двадцати человек с грузом на высокую орбиту менее чем за два дня. Любой, кто хоть как-то умеет пользоваться компьютером, может привести этот корабль к Ново-Йорку. Конечно, без опытного пилота они никогда не сумеют причалить, но они и не ставят такой задачи.

– Значит, вы хотите, чтобы наша группа отправилась на Землю и остановила их? – спросила Марианна, возвращая Крамеру два листка бумаги.

– Мы рассчитываем, что вы попадете в Заир раньше. У них есть проблемы с транспортировкой боеголовки. Никаких воздушных средств перевозки в Европе не осталось. Поэтому они повезут свой груз в Испанию наземным путем, а затем переправят его по морю в Магриб. Мы и обнаружили-то их только благодаря радиоперехвату переговоров, связанных с поисками подходящего для этих целей судна.

– А что, если мы все-таки опоздаем?

– Тогда вам надо будет их обмануть. Туда вас доставит шаттл из Ново-Йорка, а обратно вернетесь на «Мерседесе».

– В Заире, в самом космопорте и поблизости от него сейчас есть какие-нибудь люди?

– В самый мощный телескоп удалось разглядеть несколько человек, слоняющихся вокруг да около. Но никакой организованной деятельности не обнаружено.

– Вряд ли нам позволят просто так приземлиться и захватить «Мерседес».

– Кто знает? Быть может, ваше приземление вызовет общую панику.

– Будем надеяться. – Марианна недоверчиво покачала головой. – Я должна принять решение не сходя с места, ни с кем ничего не обсуждая?

– Обсудите со мной. Вы должны принять его и сейчас.

– Хорошо. Когда вылет? Крамер взглянул на часы.

– Примерно через семь часов. Сейчас вы выйдете отсюда и сразу отправитесь на нулевой уровень к оси.

О’Хара встала со стула, пересекла комнату и приостановилась у видеокуба.

– Но почему именно я? Потому лишь, что бывала в космопорте Заира?

– Отчасти. А отчасти потому... потому, что, возможно, вашей группе придется применить насилие. Мало кто в Ново-Йорке имеет хоть какой-нибудь опыт по этой части.

– Мне кажется, вам слишком много обо мне известно, – ровным голосом сказала Марианна. – От кого вам удалось получить подобную информацию? От одного из моих мужей?

– Нет. Она получена... Хм... Есть записи сеансов психотерапии, которую вы проходили в прошлом году.

– Какого черта? Как вам удалось получить к ним доступ?

– Что вы! Я даже не пробовал. Но вот координаторы... Если они действительно хотят получить что-либо, они это получают.

– Вы пытаетесь убедить меня, что один из координаторов бросил свои дела и засел за изучение конфиденциальных медицинских записей просто в надежде извлечь из них нечто для себя полезное?

– Конечно нет. Этим занимался один из сотрудников моего департамента. Но по прямому распоряжению координаторов. Обыкновенный поиск по компьютерной базе данных, знаете ли. Ключевые слова, семантические ассоциации... и так далее. Вы не одиноки, уверяю вас. Были проверены абсолютно все записи.

– Приятно слышать, что я не единственная, чьи гражданские права оказались нарушены самым грубейшим образом.

– Ну, это временное явление. Согласитесь, ситуация...

– Полагаю, у нас нет времени на абстрактные споры. Но если выбор пал на меня лишь потому, что я, предположительно, имею тайную склонность к насилию, то ваши люди сумели правильно разобраться в медицинских записях. Именно тот случай и привел меня в кресло психотерапевта.

– Лично мне известно лишь то, что напечатано но на этом листке бумаги, черным по белому. Вы носили оружие и пользовались им.

– Только один раз. Всего один раз я держала в руках оружие и всего один раз им воспользовалась.

– Это ровно на один раз больше, чем для большинства обитателей Ново-Йорка.

Марианна снова взглянула на видеокуб.

– Значит, вы подбираете в команду тех, кто побывал на Земле?

– Верно. И чем меньше времени прошло с тех пор, тем лучше. Вам некогда будет приспосабливаться к земным условиям. – Крамер выдержал паузу и добавил: – Вы подходите по всем предъявляемым критериям: молоды, крепки физически, имеете опыт работы в космических скафандрах. И у вас нет детей.

– Звучит обнадеживающе. – Марианна снова плюхнулась на стул. – Полагаю, вы также отбираете тех, кто относительно бесполезен здесь, В Ново-Йорке. Тех, без кого можно легко обойтись. В случае чего.

– Вы ошибаетесь. Такой фактор в расчет не принимался. Экспедицию возглавляет технический координатор.

– Не слишком остроумное решение.

– Но это ее собственное решение. – Крамер снова взял в руки листок с данными О’Хара и меланхолично скормил его рециклеру. – А каково ваше?

– О... Думаю, я должна согласиться.

– Вас никто не принуждает.

– Я имела в виду вовсе не принуждение.

Глава 3

Ей не позволили даже попрощаться. Дэниелу и Джону просто отправили короткое сообщение о том, что Марианна и еще несколько человек некоторое время будут вынуждены находиться в строгой изоляции, но с чумой это никак не связано, поэтому причин для беспокойства нет. Лифт, идущий на ось, был пуст. О’Хара надела туфли с липкой подошвой и нажала находившуюся в центре, пульта красную кнопку с маркировкой «О».

По мере того, как лифт поднимался (или падал) по направлению к оси, исчезало ощущение собственного веса. Когда кабина остановилась, Марианна находилась в полной невесомости; такое состояние, конечно, не было для нее новым. Дверь скользнула в сторону, в кабину вниз головой вошел мужчина и встал, цепляясь за потолок такими же, как у Марианны, туфлями «Велкро». Они кивнули друг другу, О’Хара покинула лифт и пошла по короткому коридору. Всякий раз, когда она делала очередной шаг, ее туфли издавали характерный звук рвущейся материи.

По стене бежала перевернутая вверх ногами надпись: «Просим передвигаться традиционным способом». Безусловно, плыть по коридору, отталкиваясь от ручек на стенах, было бы удобнее, но появлялся риск столкнуться с кем-нибудь, кто шел в коридор через одну из дверей или свернул из-за угла.

Марианна заглянула в раздевалку проверить, на месте ли тот скафандр, которым она пользовалась в прошлом году. На месте. На месте была И большая охапка проклятущих пеленок. Успокоившись на этот счет, она открыла большую дверь и вплыла в зал управления.

Там уже находились четверо мужчин, примерно ее возраста или чуть младше, и одна женщина, координатор Сандра Берриган. Их скафандры плавали в воздухе у противоположной стены. О’Хара легонько подтолкнула свой в ту же сторону, после чего представилась собравшимся. С одним из них, Ахмедом Теном, она встречалась раньше, но теперь не сразу узнала его. Невысокий, чернокожий, у него тогда, на Земле, была пышная грива длинных, вьющихся седых волос.

Сейчас Ахмед был обрит наголо, и это делало его моложе.

– Должны подойти еще двое, – вместо приветствия сказала Сандра Берриган. – Перед тем, как подняться на борт шаттла, мы проводим здесь короткий инструктаж. Гудман, покажи О’Хара, как действует оружие.

Эта краткая речь немного удивила Марианну: по существующим правилам в Ново-Йорке не должно было быть оружия.

Гудманом оказался широко улыбающийся, крепко сбитый юноша. Он знаком пригласил Марианну следовать за ним и шагнул в люк воздушного шлюза. В большом ангаре у причальной платформы тяжело покоилась громада космического челнока. Здесь витал странный запах, похожий на запах горелого металла, какой бывает вблизи работающего сварочного агрегата.

– Вот что придумали наши умельцы, – сказал Гудман. – Взяли кислородный пистолет, снабдили емкостью с горючей смесью, а на сопло установили пьезоэлектрическую свечу. Горючая смесь очень простая: растительное масло и алюминиевая пудра. – Он подал Марианне кислородный пистолет с установленным на нем дополнительным баллоном и керамической насадкой на сопле. – А теперь цельтесь и решительно жмите на спуск.

Она послушно направила дуло в дальний конец ангара и быстро нажала на спусковой крючок. Всплеск ревущего пламени ударил почти на тридцать метров: мощная ярко-оранжевая струя со слепящими бело-голубыми проблесками. Громовое эхо заметалось между стенками ангара. Отдача выстрела мягко толкнула Марианну по направлению к люку шлюза.

– Неужели у каждого из нас будет такая штука? – ошеломленно спросила она.

– Нет. Вы, я и еще двое. На большее не хватило времени.

– Остается надеяться, что нам не придется пускать это оружие в ход. Жуткая вещь.

– Да, ужасная, – с готовностью согласился Гудман, но особой убежденности в его голосе не было. – Помните, на Земле надо целиться выше. Из-за силы тяжести струя пойдет не по прямой.

– Естественно. – О’Хара гадала, какие такие скрытые достоинства удалось компьютеру предугадать в юном Гудмане.

Открылся люк воздушного шлюза, в ангар заглянула Берриган.

– Собрались все. О’Хара, присоединяйтесь к нам. Гудман, у тебя появились еще два новобранца.

Все было готово. Оставалось только погрузить в шаттл скафандры и несколько картонных коробок с продуктами. Каждую упаковку взвесили на центробежных весах, после чего Берриган ввела в память бортового компьютера информацию о дополнительной массе.

В отправлении не было ничего торжественного. Застучали вакуумные насосы; по мере откачки воздуха из ангара их стрекот постепенно стихал. Затем открылась ирисовая диафрагма внешнего люка. Легкое ускорение, и шаттл выплыл в космическое пространство, начав свой путь не быстрее обычного пешехода.

– Через час двадцать перейдем на новую орбиту, – сказала Берриган. – Надо еще раз обсудить наши планы. Займемся этим сейчас.

Она включила видеокуб, набрала на клавиатуре нужную комбинацию. Появилась двухмерная карта космопорта в Заире.

– Все, что от нас требуется – оставить шаттл Вот здесь, – сказала она, указав в самый конец посадочной полосы, – приведя его в состояние, исключающее всякую возможность взлета. Потом надо добраться вот сюда. Здесь стоит их корабль. Могут быть всякие неожиданности. В экстренной ситуации надо спешно подняться на борт и стартовать. Будем пока исходить из предположения, что «Мерседес» находится в рабочем состоянии. Если же обстановка позволит действовать спокойно, предстоит сделать немало других дел.

О’Хара и Гудман должны проникнуть в центр управления полетами, чтобы выжечь там огнеметами все, что им покажется важным. Нельзя оставить даже тень возможности осуществления в дальнейшем неконтролируемых нами стартов из этого космопорта.

– А как же наша группа? – поинтересовался Ахмед Тен. – Сможет ли «Мерседес» стартовать без наземной поддержки?

Берриган неожиданно улыбнулась.

– Даже если у пульта будет стоять дрессированная мартышка. Конечно, каждый из вас получит возможность изучить руководство пользователя, но фактически единственное, что надо сделать, – это запросить у бортового компьютера меню, выбрать место назначения, задать время старта и застегнуть ремни безопасности. Дальше. Пока О’Хара и Гудман будут наводить порядок в центре управления, остальные должны направиться вот сюда. В этом здании находится криогенные установки и хранилище сжиженных газов. Похоже, оборудование все еще исправно. Возьмем на борт столько жидкого азота, сколько сможем. Гудман и О’Хара, по дороге и центр управления повнимательней смотрите по сторонам: нам нужен транспорт для перевозки баллонов. Но даже в том случае, если все-таки придется грузить баллоны вручную, мы сможем переправить на борт несколько тонн жидкого азота, необходимого для наших ферм. Я тем временем отправлюсь прямиком в ходовую рубку «Мерседеса» и займусь проверкой его бортовых систем. Если шаттл действительно в рабочем состоянии, проверка отнимет немного времени.

– А если нет? – поинтересовалась Марианна. – Тогда мы погибнем?

– Ни в коем случае. Камикадзе сейчас никому не нужны. В баллонах скафандров есть достаточный на первое время запас кислорода. Скорее всего, в космопорте найдутся сменные баллоны, хотя всякое может случиться. Стандартные немецкие нам не подойдут. Так или иначе, но сколько-то времени у нас будет. Найдем или построим барокамеру, стерилизуем ее изнутри. Если шаттл неисправен, но его можно восстановить, то ремонтом займутся Майкл, Вашингтон и я. Если и это окажется не в наших силах, все равно останутся шансы на спасение. В Ново-Йорке установили и поддерживали регулярный радиообмен с учеными, попавшими в антарктический плен. «Мерседес» можно сажать на хвост, как обычную ракету, имея в распоряжении небольшой клочок ровной поверхности и приличного пилота. Если не сможем выйти на околоземную орбиту, используем шаттл, как воздушный паром. Либо найдем в конце концов обычный воздушный паром, на котором можно добраться до Антарктики.

– Думаю, ни в Европе, ни в Африке не остались даже одного-единственного действующего парома, – заметил Тен.

– Верно. Но только потому, что разрушены энергопитания. Имея трех квалифицированных инженеров, можно соорудить на скорую автономный источник энергии. Как мы будем жить в Антарктиде, если туда попадем? – спросил Гудман. – Поселимся отдельно от ученых?

– Ни в коем случае. Мы заключим с ними соглашение. Они разделят с нами свои припасы, а мы возьмем их с собой, когда из Ново-Йорка прибудут спасатели. Но при таком развитии событий придется ждать, пока не будет завершен проект с Декалионом.

– Пять лет, – пробормотала О’Хара себе нос.

– Ученые говорят, что пингвины восхитительны, – заметила Берриган. – Никогда не устаешь за ними наблюдать. – Она выключила видео. – Вот так. Вопросы есть?

– Мне непонятна наша торопливость, – сказала Марианна. – И суета. Кто объяснит мне, чем вообще лететь на Землю? Я не инженер, но даже мне понятно, что существует дюжина способов остановить их прямо отсюда. Просто не допустить попадания бомбы в Ново-Йорк, ведь этого достаточно, верно?

– Верно. Если подорвать ее хотя бы в паре километров от астероида, эффект будет такой же как от сильной вспышки на Солнце, не более.

– Тогда почему, черт побери, – почесав в затылке, спросил Гудман, – не встретить их мощным лазерным лучом?

– Такое возможно, если «Мерседес» будет идти на сближение не слишком быстро. Тогда лазер с горных разработок выведет из строя электронику шаттла, заставит сдетонировать бомбу или распылит ее в диффузное облако. Но, скорее всего, сближение будет происходить на скорости около тридцати километров в секунду. При такой скорости невозможно сфокусировать но цель достаточный поток энергии. Все же такую попытку придется предпринять, если мы потерпим фиаско в Африке. Кроме того, можно установить на их пути завесу из пыли и скального щебня. Так будет даже эффективнее, если они не смогут совершить обходной маневр. Но даже если мы прикончим всех на борту, преврати! «Мерседес» в решето, останется возможность взрыва бомбы, который вызовет мгновенную детонацию топливных баков шаттла, заполненных дейтерием и тритием. Этого окажется достаточно, чтобы стереть Ново-Йорк в мелкий порошок. А порошок превратить в плазму.

В течение тех пяти дней, когда они переходили по спирали на низкую околоземную орбиту, не произошло ничего существенного. Занятия ритмической гимнастикой, поедание разнообразных, давно забытых деликатесных продуктов и поучительное чтение руководства управлению «Мерседесом» заметно скрасили время томительного ожидания. Дважды каждый них принял ударную дозу амфетамина, чтобы к моменту приземления привыкнуть к его подобным эффектам.

О’Хара за эти дни довольно близко сошлась Сандрой Берриган, и не только потому, что они были единственными женщинами на борту. Когда-то, лет двадцать назад, Берриган также провела год на Земле, стажируясь в Нью-Йоркском университете. Правда, специальности у них с Марианной были далеки друг от друга, как небо и земля: образование и наука в Америке у О’Хара и системный анализ – у Сандры Берриган. Но обе были покорены великим Городом – неправдоподобным, роскошным, зловещим и вызывающим.

Перед входом в атмосферу и началом торможения все залезли в скафандры. Застегивая пряжки и проверяя регуляторы, О’Хара рассеянно отметила, что Сандра Берриган пользуется скафандром с катетером.

Глава 4

Они снижались, распугивая ревом двигателей все живое в африканских джунглях. Трясло, как в телеге на камнях. Потом была тревожная минута, когда они сели на бетонную полосу. Наверно, снижение оказалось слишком быстрым. Шаттл, заскользивший по мокрой от утреннего дождя полосе, начало заносить. Берриган мгновенно дернула рукоятку выброса аварийного парашюта. Вероятно, только благодаря этому их не выбросило далеко за пределы посадочной дорожки, но рывок ремней безопасности был очень болезненным. Майкл так ударился головой о собственный шлем, что получил сильнейший нокаут и приходил в себя несколько минут. О’Хара ощущала себя одним сплошным синяком.

Затем они спокойно покатили по полосе, оглашая окрестности пульсирующим воем двигателей. В километре от конца посадочной дорожки горячем и влажном мареве, ослепительно свертел лучами солнца корпус «Мерседеса».

– Ну что ж, он еще здесь, – раздался по интеркому удовлетворенный голос Берриган.

Это не было новостью. Перед самым входом и плотные слои атмосферы пришло подтверждение, что «Мерседес» по-прежнему стоит на пусковой площадке. Но насколько близко находятся молодые немцы со своим зловещим грузом, сказать не мог никто. Последний раз телескоп засек их след вскоре после того, как они высадились На побережье Северной Африки.

– Можно расстегнуть ремни. Четверо с оружием, будьте готовы немедленно выбраться наружу, как только мы остановимся, – напомнила Берриган. – Двигатели, взвыв последний раз, умолкли. Шаттл еще немного прокатился по полосе в наступившей вдруг неправдоподобной тишине и остановился. – Ну, вперед!

Внутренний люк воздушного шлюза автоматически открылся. Гудман решительно крутанул штурвал блокировки внешнего люка, и тот распахнулся. Внутрь ворвались нестерпимо яркие И учи солнца; томительно медленно, раскладывать на ходу, вниз заскользил трап.

Первым, оглядываясь и поводя из стороны в сторону дулом своего огнемета, по трапу спустился Гудман.

– Поблизости – никого! – сообщил он остальным, добравшись до земли.

Следующей спустилась О’Хара. Местность вокруг казалась безлюдной, повсюду виднелись следы наступления джунглей. Густые заросли уже поглотили края полосы. Здесь и там бетон растрескался; сквозь трещины пробивалась ярко-зеленая трава.

До сих пор Марианне не приходилось пользоваться скафандром при большой силе тяжести, и теперь ей казалось, что она находится внутри заскорузлого, тяжелого и жесткого панциря. Оставалось надеяться, что им не придется передвигаться слишком быстро.

До «Мерседеса» они добрались только через двадцать минут. К этому времени О’Хара тяжело дышала, обливаясь холодным потом. Кондиционер скафандра работал неравномерно: грудь и шея мерзли, а спину сильно припекало.

– Внимание, тревога! – Берриган указывала на джунгли позади «Мерседеса». – Там люди!

Ее голос, усиленный мощными динамиками, загремел, сотрясая воздух:

– Эй, вы там! Мы не собираемся причинять вам никакого вреда! Но держитесь от нас подальше!

Мелькнув в воздухе, на бетон, с сильным недолетом, упала стрела. Гудман поднял огнемет, но Берриган остановила его:

– Нет. Пока – нет. Ахмед, повтори им мои слова.

Тен громко выпалил длиннющую фразу на сучили. Издали ему отозвался чей-то высокий голос.

– Он говорит, им известно, что мы спустились с Миров; им известно также, что именно мы убили их родителей. И если мы немедленно к уберемся отсюда, они убьют нас.

– Мы очень скоро уйдем отсюда. Скажи им это. Затем стреляйте в воздух.

Пока Тен переводил, в воздухе просвистели еще две стрелы. Теперь недолет составил всего несколько метров. Одна из стрел скользнула по бетону и замерла у самых ног Ахмеда. Он подобрал ее, поднял над головой и сломал. Затем взревели огнеметы, после чего Тен заговорил снова.

– Я приказал им бросить оружие на землю и убираться прочь отсюда, – пояснил он, закончив свою речь. – Иначе мы спалим джунгли вместе всеми, кто там прячется.

– Хорошо. Надеюсь, они поверили. Спустя минуту из зарослей на полосу выбрались семь или восемь детей, один из которых был заметно выше других. Они побросали на бетон целую коллекцию луков, стрел и копий. Малыши немедленно нырнули назад в кусты, а высокий сперва прокричал что-то, потрясая копьем, и только после этого швырнул его в общую кучу. Повернувшись спиной, он постоял так с минуту, потом медленно пошел вслед за остальными.

– Он проклял нас? – спросила Берриган.

– Скорее всего. Я незнаком с этим диалектом.

– Ладно. Теперь надо заняться проверкой бортовых систем. Всем держаться настороже!

У входа в лифт были аккуратно уложены две скрещенные берцовые кости и череп. Отодвинув их ногой, Берриган нажала красную кнопку вызова. Зажужжали электромоторы; двери начали открываться.

– Так, – сказала Берриган. – Ну, по крайней мере... О Боже!

Из-за дверей наружу вырвалось звенящее, гудящее плотное облако громадных черных мух. Внутри кабины валялось несколько десятков начисто объеденных человеческих скелетов и три тела, полуразложившаяся плоть которых кишела червями. Скафандры были предусмотрительно оборудованы вытяжными вентиляторами и контейнерами для рвотных масс. Кое-кому пришлось тут же воспользоваться услугами этой техники. О’Хара, к собственному удивлению, не испытала ни малейшего приступа тошноты. Потому, наверное, решила она, что представившееся зрелище оказалось запредельно отвратительным, и разум отказался его воспринять. Но второй раз заглянуть в кабину лифта она не решилась.

– Кто-нибудь, помогите мне убрать это, – сказала Берриган, – а остальные пусть пока наблюдают за окрестностями.

Марианна пристально вглядывалась в ярко-зеленую кайму джунглей, но там все было тихо. Никакого движения.

– Ахмед, – сказала она, обращаясь к Тену, – я ведь я совсем недавно побывала здесь. Тогда это было одно из самых цивилизованных мест да Земле. Как же они могли так быстро впасть в первобытную дикость?

– Не думаю, что они впали. Цивилизацию невозможно отбросить мгновенно. Наверно, увиденное нами отчасти является игрой: так или Иначе, все они – дети. А отчасти мы имеем дело с попыткой новой социальной организации. – В более спокойные времена Ахмед изучал антропологию. – До войны большинству здешних детей приходилось сталкиваться с рудиментами племенных традиций в домашней обстановке; в школе все они изучали историю доколониальных времен. Племенные обычаи были отражены в фольклоре, лежали в основе традиционных массовых увеселений. Поэтому теперь, оставшись без взрослых, они стараются вести себя, следуя успокоительно-привычным образцам.

– Жизнь в джунглях, охота на диких зверей, да?

– Не знаю. Вряд ли. Скорее всего, живут они городе, а охотятся на складах супермаркетов. Думаю, в здешних окрестностях не так уж много дичи. Кроме того, чтобы стать по-настоящему хорошим охотником, надо потратить не один год. Да-а, хотел бы я иметь возможность понаблюдать за ними.

– А вдруг у них есть огнестрельное оружие? – поежившись от пришедшей в голову мысли, спросила О’Хара.

– Я думал об этом. В Пан-Африканском Союзе строжайше запрещалось иметь оружие в личном пользовании. Даже полиция здесь была вооружена лишь дубинками и наручниками.

– Нам повезло, что мы не в Америке.

– Да, повезло... А здесь, – Ахмед искоса глянул на двери лифта, – они совершают свои племенные ритуалы.

О’Хара внезапно напряглась.

– Ты видел? – спросила она.

– Нет, – ответил Ахмед, вглядываясь в зелень джунглей.

– Зато я видел, – вмешался в разговор Гудман. – Тот, длинный, все еще здесь. Придется стрелять.

– Пусть решает Берриган, – сказала Марианна.

– Применение оружия разрешаю, – раздалось а интеркоме. – Используйте огнеметы Джексона или Тена. Гудман и О’Хара пусть пока берегут горючую смесь.

– Он прячется вон на том большом дереве с розовыми цветами, – подсказал Гудман.

– Угу, – отозвался Тен и пустил огненную струю в гущу зарослей метрах в двадцати слева от дерева. – Надо просто напугать его, заставить убраться прочь.

Он дал ветвям потлеть минуту-другую, потом выстрелил снова. В зарослях ярко полыхнуло; огонь начал быстро распространяться во все стороны.

– Я кое-что вспомнила, – сказала Марианна. – Когда я была в здешних краях, нас возили в заповедник, километрах в ста к югу отсюда. У нашего проводника было оружие – винтовка, стрелявшая иглами со снотворным. Заряд, пробивающий шкуру носорога, пожалуй, легко пробьет и скафандр.

– Верно. Вдобавок снадобье, способное усыпить носорога, в два счета прикончит любого из нас, – заметил Тен. – Но не думаю, чтобы такое оружие было широко распространено.

– Кроме того, – вмешался в разговор Джексон, – имей они такую винтовку, мы бы уже об этом знали.

– Не исключено, – мрачно сказал Гудман, – по именно за ней они и отправились. Хотел бы знать, как далеко она стреляет.

– Да уж во всяком случае дальше, чем наши огнеметы, – отозвался Джексон.

– Немедленно прекратите трепать друг другу нервы, – сказала Берриган. – Поехали наверх.

Двери лифта со скрежетом закрылись; кабина мягко тронулась в свой стометровый путь к рубке «Мерседеса».

В рубке царило всеобщее почтительное молчание, изредка прерывавшееся лишь невнятным бормотанием Берриган и двух других инженеров, обменивавшихся цифрами да маловразумительными заклинаниями на своем шаманском жаргоне. Из недр бортового вычислителя раздавались щелчки и жужжание, заглушавшее непрерывное зудение черных мух.

– Похоже, проверка проходит удачно, – сказала Берриган. – Марианна, Джимми, ступайте и разделайтесь с центром управления полетами. Затем присоединяйтесь к остальным на криогенной площадке. Я пока останусь здесь.

Они отправились в путь по растрескавшимся бетонным плитам, передвигаясь настолько быстро, насколько позволяли скафандры. Гудман переключился на дуплексную связь.

– Не нравится мне все это, – сказал он. – У нее есть возможность взлететь без нас.

– Она ни при каких обстоятельствах так не поступит. Просто хочет иметь гарантию, что никто посторонний не проникнет внутрь корабля.

– У этих деток было в распоряжении два года, но они и ногой туда не ступили. Помнишь, Берриган взламывала печать на люке рубки?

– Может быть, «Мерседес» для них – табу. Варварское табу. Вспомни всех этих мертвецов в лифте.

– И все же ситуация мне совсем не по душе.

– Давай лучше как можно быстрее покончим с нашими делами.

Они подошли к зданию, миновали длинное затемненное окно, поднялись по мраморным ступеням, осклизшим от влажной растительности, входные двери оказались заклиненными намертво; пуленепробиваемые стекла створок были покрыты паутиной мелких трещин от сотен ударов, струя из огнемета проплавила в одной из створок большую дыру и заставила заткнуться завывшую было сирену.

Внутри ожидало новое препятствие. На стенах фойе, некогда удобного и уютного, а теперь отданного во власть пыли и плесени, виднелись стрелки с рельефными надписями, указывавшие в разные стороны. Надписи были на суахили.

Два года назад Марианне случилось побывать на рекурсии в этом центре управления полетами, но теперь она никак не могла вспомнить, в каком направлении от входа их тогда повели.

– Может, связаться с Ахмедом? – спросила она.

– А на хрена? Мы все равно не сможем ни произнести эти слова на суахили, ни даже продиктовать их по буквам. Давай лучше разойдемся от входа в разные стороны. По дороге будем сжигать все, что нам покажется важным.

– Нет, мы должны держаться вместе. Иначе есть риск оказаться отрезанным от выхода, когда здание будет охвачено огнем.

– Звучит убедительно. Пойдем в ту сторону?

– В ту не хуже, чем в любую другую.

Они пошли по одному из длинных коридоров и вскоре натолкнулись на еще одну запертую дверь. Гудман сильным пинком открыл ее.

– Ничего себе?! Ты только посмотри! Тяжелая перчатка Марианны непроизвольно тукнула по стеклу шлема, когда она попыталась прикрыть рот рукой. Подавленный крик застрял в горле; наружу вырвался лишь странный квакающий звук.

Они стояли на наблюдательной площадке над большим залом, залитым ровным приглушенным светом. Внизу ровными рядами стояли шестьдесят или семьдесят мониторов, перед которыми обвисли в креслах или валялись на полу шестьдесят или семьдесят тел. Испещренная грязными пятнами белая униформа, мумифицированные лица и руки... Туго обтянувшая кости темно-серая кожа была покрыта белесым налетом плесени.

– Хотел бы я знать, что тут произошло, черт возьми!

О’Хара прислонилась к перилам ограждения, пытаясь унять дрожь в поджилках.

– Они... Они находятся здесь, взаперти, с войны. Все умерли одновременно. Либо отравляющий газ проник через систему вентиляции, либо их мгновенно убила сильнейшая радиация. Типа нейтронной бомбы. Но кто сделал это?

– Ладно. Во всяком случае, именно здесь находится то, что нам нужно. Давай сожжем тут псе, к чертовой матери!

– Знаешь, мне как-то не по себе, – призналась Марианна.

– Да уж.

Тяжело ступая, они спустились по лестнице с площадки в зал.

– Надо высадить окно, – сказал Гудман. Окно из поляризованного пластика выходило на посадочную полосу. Гудман из огнемета выжег в нем круглую дыру, через которую в зал хлынули солнечные лучи.

– Осторожнее! – предупредила О’Хара. – Не дай Бог оказаться рядом с мониторами, когда начнут взрываться электронно-лучевые трубки.

– Да нет, на видеокубы не похоже. Скорее всего там плоские жидкокристаллические дисплеи, – возразил Гудман.

Он все же отступил в угол, тщательно прицелился и выпустил короткую струю пламени по двум самым дальним от него мониторам. Он казался прав: экраны мониторов беззвучно расплавились. Лежавшие рядом иссохшие тела погибших загорелись. Сначала они просто тлели, заполняя зал жирным чадом, потом начали конвульсивно дергаться.

– Боже правый, как отвратительно, – пробормотал Гудман. – Надо заканчивать и побыстрее выбираться из этого дерьма.

Он выпустил из огнемета длинную струю, и пламя сразу охватило половину зала. О’Хара тоже выстрелила; зал превратился в ревущий ад. Они отступали к лестнице, продолжая стрелять. Выбрасывая ярко-оранжевые языки пламени, начало гореть ластиковое покрытие на полу; помещение окончательно заволокло клубами грязно-черного дыма.

Что-то просвистело в воздухе, тоненько звякнуло, ударившись о кислородный баллон Марианны, и она увидела сверкающую иглу, которая, крутясь, исчезла в бушующем огне. О’Хара круто обернулась.

– Джимми! – отчаянно крикнула она.

Дальнейшее произошло за какую-то секунду. На верхней площадке лестницы, сбившись в тесную кучку, стояли четверо мальчишек. Трое из них были вооружены дротиками, но четвертый, возвышавшийся над остальными почти на целую голову, держал в руках большую винтовку с деревянным прикладом. Он торопливо возился с затвором.

О’Хара выстрелила выше и правее мальчишечьих голов; струя пламени расплескалась по стене. Длинный вскинул винтовку. Тоненько свистнувшая игла и струя из огнемета Гудмана встретились на полдороге. Пламя охватило всех четырех детей. Двое упали сразу; двое, превратившись в пылающие живые факелы, побежали куда-то, дико вопя от ужаса и боли.

Струя из огнемета Гудмана скользнула вверх, поливая пламенем потолок. Марианна повернулась в его сторону и увидела, как он падает головой вперед и катится вниз по ступенькам. Из его груди, поблескивая, торчал хвостовик длинной иглы...

Гудман лежал на спине у подножия лестницы: темный силуэт на горящем полу. О’Хара стала спускаться по ступенькам, чтобы помочь ему, как вдруг заметила, что пляшущие языки пламени подбираются к баллонам с кислородом и горючей смесью. Какое-то мгновение она колебалась проклиная себя за малодушие, сковавшее оцепенением ее ноги, потом снова начала спускаться.

Она уже была внизу, когда раздался жуткий хриплый стон. Марианна посмотрела на Гудмана через стекло его шлема. Все. Он был уже мертв. Багрово-красное лицо, выпученные, ни чего не видящие глаза, вывалившийся изо рта язык... Марианна попятилась и заплакала.

Поднявшись наверх, О’Хара споткнулась на площадке о тело одного из мальчишек и едва не упала. Она шла все быстрее, потом побежал. В холле корчились на полу еще два тлеющих тела. Едва она выбралась из здания наружу, как раздался страшный грохот: взорвались баллоны Гудмана. Окно зала целиком вышибло наружу Огромное стекло тяжело проплыло в воздухе мимо Марианны, осыпаемое дождем дымящихся человеческих останков.

Ни жива ни мертва, она привалилась к стене Потом медленно сползла вниз и села, зажав голову между коленями. Спустя какое-то время она вспомнила про свою аптечку; у нее едва хватило сил нажать на кнопку, чтобы ввести транквилизатор.

Когда ей, наконец, удалось разжать челюсти, все зубы ныли. Громовые удары собственного пульса постепенно стихали в ее ушах, мускулы рук, ног и спины начала охватывать приятная истома. В этот момент о бетон рядом с ней удался дротик.

С трудом подняв голову, Марианна увидела улепетывающего прочь мальчугана. Она вяло приподняла огнемет, прицелилась, чуть помешкала выстрелила выше головы бегущего. Волосы на голове мальчишки затрещали, затем вспыхнули. Крикнув, он стал тушить их на бегу, потом прибавил ходу и скрылся за углом.

– Бедный мальчуган, – пробормотала О’Хара, – я должна была дать ему шанс. Она поднялась на ноги, подавляя подступившую к горлу тошноту. Оглушив ее, в шлемофоне раздался чей-то голос:

– Гудман! О’Хара! Какого черта! Что там у вас случилось?

– Гудман мертв. Я возвращаюсь. – Она покрутила регулятор, убавив громкость почти до нуля, и отправилась в обратный путь по посадочной полосе. Время от времени она стреляла огнемета по зарослям. Это добавляло ей немного уверенности.

Интересно, как все-таки быстро джунгли отвоевывают некогда отнятое у них пространство... Всего два года назад вокруг космодрома расстилался тщательно ухоженный парк с тенистыми лужайками. Марианна вспомнила ту веселую толстушку, которая была их гидом, вспомнила ее речь с забавным акцентом... Каждый экскурсант получил тогда в подарок красную лилию, большущую лилию, красную как кровь. Когда-нибудь каждый из вас вернется сюда.

Она вернулась.

От хранилища сжиженных газов до самого «Мерседеса» джунгли были охвачены сплошной стеной пламени. Краска на выходящей к джунглям стене хранилища начала вспучиваться пузырями. Пузыри лопались и дымились. У дверей, наблюдая за окрестностями, стояли Джексон и Ахмед. Марианна крутанула регулятор, добавив громкость, и вошла внутрь здания.

Берриган удалось-таки найти автопогрузчик, и теперь с его помощью на «Мерседес» грузили длинные серые цилиндрические баллоны. Позади большого штабеля цилиндров виднелась арка, перекрытая толстенной металлической дверью. О’Хара знала, что находится за той дверью. Головы.

То было хранилище компании «Неограниченное Бессмертие», единственное подобное хранилище в Африке. Головы умерших отделялись от тел, кровь в них заменялась консервирующей жидкостью, после чего они быстро охлаждались до температуры жидкого азота и поступали на хранение. Идея сводилась к тому, чтобы впоследствии из одной-единственной клетки вырастить новое тело и подключить к нему голову. Считалось, что память при этом сохраняется. Никто, правда, не мог сказать, насколько. Собаки, на которых ставились опыты, могли потом воспроизвести несколько старых трюков. Всю затею в целом О’Хара находила отвратительной. Так похоже на кротов – непрерывно накапливать миллионы и миллионы законсервированных ртов, которые придется потом кормить. При том что добрая половина населения Земли и так страдала от хронического недоедания.

Марианна вспомнила, как внезапно посерьезнела смешливая толстушка, рассказывая о том, что хранится за бронированной дверью. Хранилище устроили прямо на территории космопорта, поскольку многие головы предназначались к запуску на орбиту. На орбите было гораздо проще обеспечить низкую температуру. Начальная цена хранения при этом становилась гораздо выше, зато плата за эксплуатационные расходы фактически равнялась нулю. Вдобавок не надо было страховаться на случай землетрясений и других катастроф. Толстушка избегала слова «война». О’Хара спросила себя, озаботился ли кто-нибудь выпустить пару ракет по спутнику-склепу. Ведь там хранились консервированные головы многих политиков, которым большинство простых людей желало остаться мертвыми навсегда.

Через ворота склада с грохотом выкатился еще один автопогрузчик. Берриган приказала Марианне включиться в погрузку. За следующие два рейса автопогрузчиков надо было вывезти оставшиеся баллоны.

– Гудман действительно мертв, ты уверена? – спросила Берриган.

– Мертвее мертвого. В него стрелял из винтовой тот длинный мальчишка. Наверное, отравленной иглой. На его лицо было невозможно смотреть. А потом взорвались баллоны. Да, он мертв. – Марианна закрепила очередной цилиндр и обессилено привалилась к нему плечом.

– На тебе лица нет. Как ты себя чувствуешь? Можешь пока поменяться местами с Джексоном ли Теном.

– Нет. Уж лучше я останусь здесь. Хватит с меня огнеметов.

Она подошла к следующему цилиндру, отстегнула крепление. Берриган сделала то же самое с другой стороны, и они скатили цилиндр со штабеля. Затем они втолкнули его на вилы автопогрузчика.

– Еще две штуки, и мы повезем эту партию, – высунувшись из кабины, подбодрил их водитель.

Закрепив баллоны тросом, они присели передохнуть на то время, пока остальные отправились грузить сжиженный газ на корабль. Марианна рассказала Сандре Берриган о высохших мертвецах, дежуривших за пультами в центре управления полетами.

– Хотела бы я знать, – задумчиво сказала Берриган, – хоть это и не важно теперь, но я все равно хотела бы знать, почему ни американцы, ни русские не нанесли удара по космопорту?

– Наверно, и те и другие стремились сохранить его в целости, рассчитывая на победу, – предположила О’Хара.

Подъехал второй автопогрузчик. Вкатив на него очередную порцию цилиндров, они начали было ждать возвращения первого, но обращенная к джунглям стена хранилища стада зловеще потрескивать. Закрепленный на ней термометр показывал уже пятьдесят по Цельсию. Хотя баллонов оставалось как раз на одну, последнюю, поездку, Берриган решила больше не рисковать. Вернувшись на шаттл, они закрепили в одном из его отсеков цилиндры, тщательно подготовив к отлету свой драгоценный груз, а затем заняли места в пассажирском салоне «Мерседеса», что оказалось делом совсем непростым: никто и проектировщиков не рассчитывал, что в противоперегрузочные кресла когда-нибудь усядутся пассажиры в скафандрах.

– Здесь все смогут выдержать семикратную перегрузку? – спросила Берриган.

Джексон и Ахмед признались, что им никогда не приходилось летать с такими перегрузками.

– Ладно, – проворчала Берриган, – будем взлетать на пяти. Хотя чем больше начальное ускорение, тем меньше расход горючего. Меньше горючего – больше воды для наших ферм.

В интеркоме раздавался громкий треск: статические разряды, вызванные форсированной предполетной работой бортовой радиоаппаратуры Марианна едва могла слышать то, что говорила Берриган. Утомленное тело начало расслабляться: транквилизаторы напевали в крови свою колыбельную песню. Она приподняла шторку и стала смотреть на расстилавшийся внизу зеленый полог джунглей. Последний взгляд на Землю. Странно, но Марианна не испытывала почти никаких чувств.

Голос Берриган в интеркоме спокойно и монотонно бубнил цифры обратного отсчета. Это длилось не более двух минут, но О’Хара успела задремать. Вот почему она не расслышала прощупавшего предупреждения:

– Сидеть прямо! Смотреть перед собой!

Предстартовый хор колокольчиков пропел прозрачную чистую мелодию, утонувшую в невыносимо громком, сокрушительном реве двигателей Мгновенно навалившаяся перегрузка сковала все мышцы стальными обручами. О’Хара не успела правильно повернуть голову и теперь поневоле продолжала смотреть в иллюминатор на быстро проваливающуюся вниз глянцевую зелень джунглей.

Но вот горизонт начал стремительно искривляться. В этот момент шею Марианны пронзила стреляющая боль, носовой хрящ громко хрустнул, из носа потекла кровь. Зажужжал вытяжной вентилятор скафандра, и О’Хара тупо удивилась, как это он умудряется работать при пяти «же». Шаттл накренился, струйки крови стали размазываться по переднему стеклу шлема, затягивая его тонкой красной пленкой. Куриные мозги встроенного в скафандр процессора восприняли это как конденсирование влаги; включился обогрев. Кровь на стекле шлема быстро запеклась и верную корку. Марианна попыталась выругаться, но не смогла даже пошевелить губами.

Прошло время, показавшееся ей бесконечным. Но вот ускорение скачком упало до нуля, наступила невесомость. Осторожно повернув голову, Марианна почувствовала облегчение: шея была в порядке. Черная корка на стекле местами отшелушилась, позволяя подглядывать изнутри в маленькие щелки.

Прямо перед ней маячила чья-то фигура, висевшая в воздухе вверх ногами.

– Боже, Марианна, что с тобой? – раздался обеспокоенный голос Берриган.

– Я в болдом борядке. До я слобала чертоб дос. Бомоги бде сдять этот чертоб шлеб.

Берриган облегченно рассмеялась.

– Так это просто кровь из носа?

– Бросто. Отстегди же, даконец, эту срадую защелку, чтобы я сбогла сдять этот срадый шлеб!

– Ты что, забыла? До полной дезинфекции шлем снимать нельзя. Придется несколько часов потерпеть.

– Ботербеть. Дичего себе – ботербеть!

Вскоре включились автоматические распылители, и целый час все плавали в облаках дезинфицирующего тумана. Затем насосы откачали из рубки и пассажирского салона весь воздух. Каждой квадратный сантиметр поверхности был тщательно обработан светом мощных ультрафиолетовых ламп. Потом внутрь накачали свежий воздух и подняли температуру до двухсот градусов по Цельсию: предел, с которым еще справлялась система терморегуляции скафандров. Такая комбинация приемов гарантировала полное уничтожение всех вирусов и бактерий, но она оказалась губительной для кожаной обивки стен и кресел.

Наконец все повылезали из порядком осточертевших скафандров и собрались в рубке послушать, как Берриган докладывает в Ново-Йорк о состоянии дел. Ахмед, некогда прошедший курсы первой медицинской помощи, рассмотрев и ощупав со всех сторон нос Марианны, неуверенно заявил, что нос, по всей видимости, цел. Так или иначе, то была пустая проформа, поскольку лечение сломанных носов на корабле никак не предусматривалось. Ахмед помог Марианне уничтожить следы крови на лице и поставил ей на переносицу символическую примочку. Чем первая медицинская помощь в исполнении Ахмеда Тена и ограничилась.

Берриган тем временем связалась с Веславом Маркусом, политическим координатором Миров. Как только они отбыли на Землю, Маркусу пришлось обнародовать план экспедиции во всех деталях: сохранить в тайне факт отправки на Землю космического корабля было попросту невозможно. Некоторых это сообщение привело в ярость. Они считали, что такие важные вопросы надо ставить на референдум. С новой силой вспыхнули страхи по поводу чумы. Поэтому наградой за успешно выполненное задание экипажу «Мерседеса» были назначены двадцать дней строжайшего карантина.

Сеанс радиосвязи закончился.

– И то хлеб, – сказала Берриган, щелкнув тумблером передатчика. – Слава Богу, в Ново-Йорке не знают, что горючего у нас хватит на полет до Марса. Не то нас отправили бы туда с поручением основать колонию. – Она набрала на клавиатуре команду. – Думаю, пора откачать воздух из грузового отсека. Полную стерилизацию там сейчас провести невозможно, но...

– Не принято, – раздался из динамика хриплый голос с сильным немецким акцентом.

Берриган сбросила команду и набрала ее снова.

– Не принято, – опять прохрипел голос.

– Что происходит? – спросил Ахмед.

– Команда зависает, – ответила Берриган, подумала немного и набрала другую команду.

– Диагностика, – бодро отрапортовал голос. – Команда на откачку не принята, так как в грузовом отсеке люди.

– Люди? – опешившая Берриган набрала на клавиатуре еще несколько слов.

Включился видеокуб; на нем появилось изображение грузового отсека. Почти в самом центре отсека плавали в воздухе тела двух детей. Обоим было лет по шесть-семь. Девочка захлебывалась истерическими рыданиями, а мальчик находился в бессознательном состоянии, либо был мертв.

Собравшиеся в рубке ошеломленно смотрели видеокуб. Первым опомнился Ахмед.

– У нее сломана рука, – сказал он.

– Возьми. – Берриган передала ему микрофонную гарнитуру.

Ахмед приладил микрофон поудобнее и строго произнес несколько слов на суахили. Девочка перестала рыдать и пробормотала несколько слов в ответ, затем снова начала всхлипывать. Ахмед отключил микрофон.

– Вот дьявол, – сообщил он собравшимся, – говорит только на банту. На суахили знает несколько слов. Они проникли внутрь вслед за одним из автопогрузчиков, – утвердительно сказала Берриган, – а потом спрятались в грузовом отсеке.

– Но ведь у нас нет никакой возможности вернуть их назад, – вмешалась в разговор О’Хара.

– Не знаю, что ты подразумеваешь под словом «назад», – тяжело вздохнул Ахмед, – но это неважно. Так или иначе, они обречены.

– Может быть, и нет, – задумчиво произнесла Берриган. – При разработке плана экспедиции были и такие, кто настаивал на захвате пленников для медицинских экспериментов. Совершенно ясно, что эпидемия чумы вызвана вирусом. Если бы удалось выделить чистую культуру, можно было бы начать работы по созданию вакцины.

Ахмед задумчиво вглядывался в видеокуб. – Есть риск... – не оборачиваясь начал он.

– Не думаю, что риск велик. Робер Харкнес говорил тогда что-то про старый модуль, куда можно поместить такого пленника, а все эксперименты потом проводить на дистанционном управлении.

– Чертовски сложно.

– Да уж. Вдобавок никакой возможности сохранить все это в тайне. Вызову-ка я сюда Маркуса.

– А я пойду посмотрю, что там у девочки с рукой. – Ахмед направился к шкафчику, где висел его скафандр. – И проверю, жив ли мальчик.

– Ну что ж. Иди.

Пока Ахмеду помогали влезть в скафандр, Берриган сбросила изображение с видеокуба. Без изображения девочки и без звуков ее плача рубка показалась всем неожиданно пустой и тихой. С минуту Берриган сидела, рассеянно глядя в никуда; губы ее шевелились.

– Марианна! – наконец сказала она. – Тебе ведь хотелось бы когда-нибудь оказаться на моем месте, верно? – О’Хара кивнула, соглашаясь. – Так вот тебе задачка, над которой есть смысл поломать голову заранее. Круг вопросов, но которым координаторы могут принимать собственные решения – это очень неотчетливо очерченный комплекс законодательных актов, статей уставов, событий, имевших прецеденты, и велений здравого смысла. Все это здесь непреложимо. А поскольку дело касается общего благополучия, вопрос об этих несчастных детишках придется ставить на референдум. Я-то знаю, что есть возможность тщательно и надежно изолировать детей. Карантинные процедуры, достаточные для команды «Мерседеса», будут достаточны и для малышей тоже... – Берриган пробежалась пальцами по клавиатуре; на видеокубе снова возникло изображение грузового отсека. Ахмед спокойно и ласково разговаривал с девочкой, придерживая ее за руку.

– Итак, Марианна, как ты поступила бы на моем месте, если вдруг твой собственный народ, до смерти напуганный войной и чумой, проголосует за то, чтобы ты выполнила роль палача, стала бы убийцей беззащитных детей?

Евангелие от Чарли

Некоторые из тех, кому перевалило далеко за двадцать, всё же выжили.

Примерно один человек на сто тысяч страдал особым расстройством особой железы – гипофиза. Гипофиз с таким расстройством в большом количестве вырабатывал гормон роста, ГР. Нормальный процесс старения нарушался, по этому вирус Коралатова так и не переходил в фазу активного размножения. Но побочные эффекты подобного гормонального дисбаланса порой выглядели ужасно. Одним из таких эффектов была акромегалия (или гигантизм), люди вырастали очень высокими, с непропорционально большими руками, ногами и головой. Зачастую физическое уродство сочеталось с умственной отсталостью.

Тем, кто сумел воспользоваться запасами аптек, находя там и принимая компенсирующий гормон, дорого обошлась их предусмотрительность: большинство таких взрослых также умерло от чумы. Но некоторые все же выживали, если позволяла окружающая обстановка.

Во многих уголках мира дети просто убивали их, либо изгоняли. Но в стране Чарли, в которую вошли территории прежних Флориды и Джорджии, перед такими людьми буквально преклонялись. И чем более странно те себя вели, тем больше перед ними благоговели.

Считалось, что под личиной сумасшествия скрываются пророки.

Глава 5

Всего два процента взрослого населения Миров уберегли координатора Берриган от необходимости стать палачом. После двадцатичетырехчасовых дебатов 51 процент голосовавших высказался за попытку найти лекарство от чумы, оставшиеся 49 процентов не желали ни малейшего риска. Опрос тех, кто еще не имел права голоса по молодости лет, показал, что из них 82 процента желали так или иначе избавиться несчастных детей. «Любой ценой защитить Ново-Йорк от нависшей над ним угрозы». «Выкинуть паршивых кротов в открытый космос». Терминология зависела от того, кто каким жаргономпользовался, но смысл был один. О’Хара и шесть других членов команды «Мерседеса» вновь попали в томатно-огуречный рай модуля 9b. Там они в течение шести недель ожидали пока сойдет на нет вспышка параноидального страха обитателей Ново-Йорка перед чумой, панне все это здорово досаждало. Как любой разумный человек, она понимала, что ни у одного из членов экспедиции не было ни малейшего шанса стать бациллоносителем.

Сандра Берриган рассматривала свою вынужденную отсидку в модуле 9b как каникулы. Большую часть самой неотложной работы она могла проделать с помощью видеокуба; вдобавок отпадала необходимость принимать участие в осточертевших ей деловых ленчах, где на нее вечно пытался повлиять какой-нибудь очередной лоббист.

Африканский мальчик так и не пришел в сознание. Он послужил амортизатором сестренке, смягчив своим телом самый первый, свирепый удар ускорения, но сам получил травмы, при которых жить невозможно: его спина и шея оказались сломаны. Он умер; его тело заморозили, надеясь в будущем использовать как материал для медицинских экспериментов.

Модуль-изолятор, где теперь находилась девочка, представлял собой небольшую сферу, не предназначенную для человеческих существ Раньше там хранили инструменты, сельскохозяйственное оборудование, посевной материал, изредка содержали скот, привезенный с Земли. При возникновении малейшей угрозы весь модуль целиком должен был быть предан огню, а его пепел – развеян в космическом пространстве. Никакие другие меры не смогли бы унять тревогу обеспокоенных жителей Ново-Йорка. В этой крохотной клетушке и оказалась заперта маленькая девочка. Она что-то лепетала; порой плакала и отказывалась есть странную еду, которую ей подавали равнодушные руки робота. Ново-Йорке не нашлось ни одного человека, говорящего на банту, и Ахмед засел за изучение нового языка. Уже через неделю он смог, хотя бы в общих чертах, рассказать маленькой пленнице, что с ней произошло. А она поведала в ответ свою нехитрую историю о том, как они с братом часто ходили играть на «Мерседес». Непонятная аппаратура и кости мертвецов их особо не пугали. И чем усерднее старшие запрещали подобные развлечения, тем забавнее было играть, конечно, не раз рассказывали о страшном дьяволе, который поселяется в голове и убивает тех, кто не слушается старших. Один из ее двоюродныхбратьев умер; ей тогда сказали, что его как раз и убил тот страшный дьявол. Но старшие тогда говорили много всякой чепухи.

Звали девочку Иншила. Они с братом забрались по пандусу в грузовой отсек, когда дверь былаоткрыта. Потом приехал автопогрузчик с баллонами, и они спрятались в одном из шкафов. Когда погрузчик уехал и все стихло, они выбрались из шкафчика и попытались открыть дверь отсека. Но дверь никак не открывалась. А потом раздался страшный шум, и они снова побежали прятаться. Затем сильный удар сбил ее с ног. Когда она пришла в себя, они с братом почему-то плавали в пустоте посреди отсека. Брат был сильно ранен, а у нее не действовала рука. Но тут пришел Ахмед и помог ей.

Девочке хотелось знать, что ее ожидает дальше. Ахмед, как мог, попытался объяснить, что действительно есть такой дьявол, который поселяется у людей в голове, но доктора обязательно изгонят из нее эту нечисть. Он подозревал, что девочка не поверила ни единому его слову. Но он так и не смог сказать, что, скорее всего, ей придется лет десять провести в полном одиночестве, в тесноте модуля-изолятора, пока не случится то, что должно случиться. И что она кончит свои дни, в безумии, а потом, как и ее брат, станет материалом для экспериментов и анализов – тончайшими ломтиками еще живой плоти и жалкими комочками пепла.

Иншила знала о смерти брата, но ни в самые первые дни, ни потом она ни разу не спросила онем.

Год четвертый

Глава 1

Перед войной экономический уклад в Ново-Йорке представлял собой некую тщательно регулируемую разновидность социализма. Для четверти миллиона человек, жизнь которых на 99,98 процента протекала по замкнутому циклу, такое экономическое устройство было вполне логично. Денежные выплаты в долларах предусматривались только в качестве премий или за сверхурочные работы. Эти суммы сразу переводились на банковские счета. Кроме того, существовал верхний предел, максимальная сумма, которую можно было накопить. Поскольку вещей, не являющихся общей собственностью оставалось совсем немного, тратить деньги было особенно не что. Проституция и азартные игры не запрещались законом, но ни самый удачливый игрок, ни самая искусная проститутка не могли иметь личных счетах более 999,99 $. Все расчеты производились компьютером, и каждый цент свыше вожделенной тысячи долларов снимался сперсонального счета и поступал на общественный. Основной статьей денежных расходов для большинства были деликатесы с Земли и оплата перелетов на другие Миры.

Теперь не стало ни импорта, ни других Миров. В попытке хоть как-то потратить собственные деньги многие становились алкоголиками, но даже такие траты были затруднены, поскольку вино и пиво отпускались в ограниченном количестве, как и всякая другая еда. К тому же удаление карбогидратов из замкнутого цикла питания было делом совсем непростым.

В том, чтобы иметь сразу двух мужей, работающих в СС лабораториях, было одно неоспоримое преимущество: то Джон, то Дэниел приносили домой фляжку-другую вещества, которое они иносказательно именовали «джином». На самом деле это был вульгарный девяностопятипроцентный технический спирт с ароматическими добавками. Потреблять его в неразбавленном виде смог бы только двигатель внутреннего сгорания, зато в совокупности с пивом «джин» оказывал самое замечательное действие.

Ремонт и перестройка бара «Хмельная голова», длившиеся битых два года, наконец завершились полной победой, и О’Хара теперь проводила там, вместе с Джоном и Дэниелом, немало времени. В баре, совсем как в старые добрые времена, играли музыканты, давались любительские представления, а время от времени там выступала девушка, демонстрировавшая почти профессиональный стриптиз. Но если вдуматься, главным аттракционом являлась общая атмосфера, царившая в баре и возвращавшая посетителей к прошедшим, более приятным денёчкам. Это было идеальное место для воспоминаний о прошлом, а иногда – для раздумий и разговоров о будущем.

– Самая дурацкая затея из тех, о которых мне когда-либо приходилось слышать, – говорил Джон. – Хорошая иллюстрация того, какие именно идеи люди пытаются перетащить с Земли на здешнюю почву. Чистейший бред параноика.

– Как раз такие идеи расширяют кругозор, – возражал ему Дэниел.

Они разговаривали о проекте постройки космического звездного корабля.

– Эх вы, инженеры, – сказала Марианна, плеснула в свой бокал немного «джина» и доверху долила его пивом. – Никакой романтики.

– И ты смеешь говорить такое ирландцу, который поит тебя спиртным, женщина? Я романтик. Но я также умею расставлять приоритеты. Прежде всего надо восстановить Миры и упрочить наше бытие.

Дэниел кивнул, соглашаясь.

– Если сейчас, не дай Бог, что-нибудь приключится с Ново-Йорком, нам всем просто некуда будет податься, – пояснил он Марианне.

– Это верно. – О’Хара смотрела на девушку, которая выделывала всякие фокусы со своим пупком в противоположном конце зала.

Девушка сначала крутила пупком по часовой стрелке, потом как бы подмигивая им, потом крутила в противоположном направлении, умудряясь попадать в такт с бренчанием расстроенной мандолины. В комнате стоял гул мужских голосов, со знанием дела обсуждавших другие, скрытые достоинства танцовщицы.

– Может быть, это иррационально, Джон, но не так просто, как кажется с первого взгляда. И это не бред параноика. Просто тебе трудно понять: все-таки ты вырос не здесь. Звездный корабль стал нашей общей мечтой еще до рождения моей матери.

– Да нет, я понимаю, жить без мечты нельзя. Согласен. Но ее воплощение следует отложить лет на двадцать, самое малое. Черт возьми, я и сам не отказался бы полететь на такой штуке к звездам! Но вначале надо навести порядок здесь.

– А по мне, имея в распоряжении Декалион, можно заниматься и тем, и этим. Если поставить перед людьми стоящую цель, в их душах останется меньше горечи. Других-то больших цене осталось. Все смела война, развязанная проклятыми кротами.

– Послушайте, послушайте, а ведь им даже не надо было пытаться сбросить на нас атомную бомбу! – Дэниел имел целый час форы в смысле употребления «джина»; теперь это начинало сказываться. – Им просто следовало пробраться в один из воздушных шлюзов Ново-Йорка и пару раз там хорошенько чихнуть. И через какую-нибудь неделю мы бы все, хором, откинули коньки.

– Посмотри лучше на девушку, Дэн, – О’Хара успокаивающе похлопала его по руке, – посмотри внимательно на ее пупок. Она тебе им подмигивает, это точно!

Идея звездного корабля была едва ли не старее, чем сами Миры. Несколько сот или даже тысяч человек на борту космического скитальца, с путешествие к звездам растянется на века. Только их прапра... правнукам будет суждено ступить на иные планеты.

В двадцать первом веке такая идея уже не казалась нелепой. Люди, сумевшие сотворить Миры, с таким же успехом могли жить на корабле: любой не слишком любопытный человек, особенно такой, которого не очень беспокоила нулевая сила жести под наблюдательным куполом Ново-Йорка, мог спокойно прожить всю жизнь без Земли, без Солнца, даже без звезд. Если все равно приходится жить внутри полой скалы, какая вам разница, куда она при этом движется.

Кроме того, в прошлом веке этого не было теперь звездный корабль имел конкретную цель Астрономы лунной обсерватории открыли несколько землеподобных планет, вращавшихся вокруг «звезд-соседок». Одна из таких звезд находилась всего в одиннадцати световых годах от Солнца.

Главной проблемой была энергия. И дело даже не в том первоначальном толчке огромной силы который требовался, чтобы привести в движение корабль размером с целый Мир, нет. Невообразимо много энергии требовалось ежемесячно ежедневно, ежечасно, чтобы поддерживать обыденное течение жизни на таком корабле. Миры могли существовать, в первую очередь, благодаря тому неиссякаемому источнику энергии, каким являлось Солнце.

Корабль-Мир должен был нести собственный солнцеподобный источник энергии, которого хватило бы на века.

Теоретически можно было использовать обычное горючее, добыв дейтерий из верхней атмосферы Юпитера, либо с замерзшей поверхности Каллисто. Но количества этого горючего, необходимые для звездного путешествия, оказывались по истине гомерическими. Такие объемы просто не укладывались в воображении.

Куда более элегантным, хотя недостаточно проверенным на практике, неисчерпаемым источником энергии могла бы стать аннигиляция, полное взаимное уничтожение материи и антиматерии. Антиматерию предполагалось хранить в магнитной ловушке, выпуская оттуда крошечными порциями. Результат – чистое E=mc2. Такие эксперименты никогда не ставились в заметных масштабах, поскольку антиматерия была чудовищно дорогой. Получалось по пословице: поджечь лес, чтобы погреть ладони. Обеспечить корабль-Мир достаточным количеством антиматерии мог разве что синхротрон размером с Луну.

К счастью, синтезировать антиматерию не было необходимости. В 2012 году астрономы открыли крошечную двойную звезду, Янус, движущуюся по той же галактической орбите, что и Солнце, отставая от него всего на тридцать с небольшим световых дней. Обе звезды этой пары были черными карликами, настолько маленькими, что их и звездами-то можно было назвать с большой натяжкой. Но одна из них, Альвен состояла из антиматерии.

О’Хара входила в дискуссионную группу, где раз в неделю, по вечерам, самая талантливая молодежь Ново-Йорка встречалась с одним из координаторов. Последние несколько недель здесь как раз обсуждались технические и административные проблемы, связанные с проектом звездного корабля. Технические и инженерные задачи никогда особенно не привлекали Марианну, но она обладала достаточно широким кругозором, чтобы понимать, каковы истинные масштабы проекта, и испытывать благоговейный трепет перед его размахом.

В общих чертах проект казался довольно простым: предусматривались две перекрывающиеся по времени стадии. Надо было, используя материалы, добытые на Декалионе, и то, что удастся спасти с поврежденных Миров, построить два корабля. Первый, S-1, должен работать на обычном горючем. Собственно, его вряд ли можно назвать звездным кораблем. На нем отправится к Альвену небольшой экипаж, который должен будет позаботиться о запасе антиматерии, что бы ее хватило для межзвездного перелета.

Тем временем развернется строительство S-2 уменьшенной копии Ново-Йорка. Уменьшенной, но достаточно большой для того, чтобы нести в себе десять тысяч человек. Постройка S-2 должна быть завершена к моменту возвращения S-1 После этого, заправившись звездным горючим, приняв на борт все необходимые грузы и людей S-2 отправится в свое девяностолетнее путешествие к Эпсилон Эридана.

Стоимость проекта в долларах была умопомрачительной. Она более чем в десять раз превышала стоимость постройки Ново-Йорка. Новедь деньги в экономике Ново-Йорка были лишь некой абстракцией, средством бухгалтерского учета, не более. Основной контраргумент противников проекта сводился к другому: те же усилия, потраченные дома, позволили бы восстановить и перестроить все Миры, даже создать новые, и сделать это должным образом, с полной гарантией безопасного будущего. Новые Миры, построенные без денег (но не без вмешательства!) кротов, смогли бы впоследствии надежно противостоять любой агрессии с Земли.

Возможность такой агрессии продолжала беспокоить население Миров, то и дело прорываясь чьим-либо недовольным брюзжанием. Ее приходилось учитывать при составлении планов реконструкции Миров и строительства звездного корабля. Конечно, Земля теперь была опустошена, но ее промышленный потенциал, во много превосходящий возможности Ново-Йорка, никуда не делся. Он оставался там, внизу. Он просто дремал, и кто-нибудь мог однажды его пробудить. Если чума отступит или же будет найдено средство ее лечения, одно-два поколения землян полностью восстановят былую промышленную мощь планеты. Что тогда будет с Мирами? И в более благоприятные времена у кротов всегда было не в порядке с головой. Что про изойдет, если ими овладеет мания отмщения?

Координаторы сообщали членам дискуссионной группы и такие факты, которые отнюдь не являлись общеизвестными. К примеру, в Ново-Йорке давно подспудно тлела своя собственная эпидемия, эпидемия самоубийств. Именно самоубийства сейчас лидировали среди причин смерти людей во всех возрастных группах. Их общее количество было так велико, что почти компенсировало прирост населения, трудолюбиво обеспечиваемый неутомимыми девонитами.

Имелись и другие тревожные симптомы. Неуклонно падала производительность труда: медленно, но верно возрастало количество людей уклоняющихся от любой работы. Алкоголизм и пристрастие к наркотикам, невзирая на растущие трудности с добычей очередной порции зелья достигли рекордных отметок.

Пока Марианна беседовала с Джоном, Дэниел преспокойно заснул в кресле. Укоренившаяся привычка раз в неделю хорошенько надраться, делает ли она его алкоголиком? До встречи с Декалионом оставалось менее года, и теперь рабочий день Дэниела растягивался на двенадцать, а то и на четырнадцать часов: он был единственным специалистом в Ново-Йорке по химии горючих сланцев. Да что там, – он был единственным таким специалистом во всем мире, Руководитель лаборатории прикладной химии, постоянно кому-либо требовался позарез. Может быть, он просто нуждался в том, чтобы время от времени выпускать пар. Но Марианна начинала всерьез тревожиться за него.

– Думаю, пора отвести нашего героя домой, – сказала она Джону. – Сегодня я останусь с ним, ладно?

– Да, будет лучше, если сегодня ты за ним приглядишь, это верно. – Джон долго разглядывал изрядно поубавившееся содержимое бутылки, потом встряхнул ее. – Забери-ка с собой и это. Завтрак для чемпионов.

– Для чемпионов?

– Так говорят. А почему – я забыл.

Наступило утро; Марианна уже собиралась уходить на работу, когда раздался сигнал вызова. Она еще раз провела расческой по волосам и включила видеокуб. Вызывала Джулис Хаммонд, ведущая отдела новостей.

– Марианна О’Хара? – Марианна кивнула. Пару лет назад, сразу после рейда в Заир, ей довелось беседовать с Хаммонд, но с тех пор она видела ее только в программе вечерних теленовостей. – Вы не могли бы зайти сегодня утром к нам, в студию «Беллкам»?

– Что? Зачем? Опять что-нибудь насчет Заира?

– Заир? Ах да, верно. Ведь вы там были. Нет. Дело совсем в другом. Мы пока условно назвали это случаем обратной связи. Так вы придете?

– Да... конечно. Я... я позвоню вам немного позже.

Хаммонд кивнула на прощание и отключилась. Марианна позвонила на работу и предупредила своего ассистента, что задержится. Обратная связь? Непонятно. Она принялась было будить Дэниела, который все еще спал, похрапывая с открытым ртом, но потом решила не усложнять предстоящую ему титаническую борьбу с похмельем и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

У входа в студию «Беллкам» ее радостно приветствовал некий смазливый молодой человек Он ласково подхватил ее под руку, словно старую знакомую, быстренько втолкнул в одну из боковых дверей и усадил на вращающееся кресло, лицом к стойке, на которой размещалось какое-то сложное электронное оборудование и стояли в ряд шесть мониторов.

– А сейчас, моя дорогая, мы сделаем так, чтобы вы выглядели самым наилучшим образом, – проворковал молодой человек, открыл свой кейс, выудил оттуда два гребня и, немелодично насвистывая сквозь зубы, принялся колдовать над волосами Марианны. Закончив, он отступил на шаг, склонил голову набок и некоторое время критически разглядывал дело рук своих. Потом, присвистнув еще разок, он выхватил из кейса какой-то флакон и нанес ватным тампоном немного пудры на лицо и шею Марианны. – Вот так! Нам совсем ни к чему посторонние блики. – Его палец бесцеремонно приподнял ее подбородок. – Теперь поверните-ка слегка голову. Ага. Прекрасно. Сэмми! Можешь калибровать!

Марианна почувствовала на щеке теплое пятнышко лазерного луча.

– Здесь чувствуешь себя совсем как в кабинете рентгенолога, – пробормотала она.

– О, многие прошли через это. Пустяки. Все отлично. Теперь можете двигаться. Все готово, миссис Хаммонд! – И молодой человек торопливо выскочил за дверь.

Вошла Джулис Хаммонд. Она как-то странно взглянула на Марианну, немного боком присела на соседнее кресло и нажала кнопку на подлокотнике.

– Мы хотим, чтобы вы прослушали одну запись, – сказала она. – Четвертый готов!

Включился один из видеокубов, но изображение на нем так и не появилось; в тишине студии раздался только голос. Слабый голос с металлическим оттенком, иногда полностью заглушаемый треском атмосфериков. Она узнала его не сразу.

– Возможно, это устройство не сработает как надо, но я думаю, попробовать стоит. Я проверил, его антенна нацелена на Ново-Йорк. Удалось найти всего одну энергетическую ячейку, в которой хоть что-то осталось. Я вставил ее в паз с надписью «Аварийное питание». Стрелка индикатора выходной мощности сдвинулась не больше чем на толщину волоса. Но сдвинулась.

Этим вечером в программе новостей почти четверть миллиона человек увидят, как Марианна О’Хара сначала окаменела от изумления, а потом залилась неудержимыми слезами.

– Это Джеффри Хокинс. Я вызываю Ново-Йорк. Я вызываю Марианну О’Хара из клана Скэнлэн. Марианна? Надеюсь, ты благополучно добралась домой. По нелепому стечению обстоятельств я остался жив. Чума обошла меня стороной.

Уверен, что причина кроется в моей акромегалии. Помнишь, мне приходилось ежедневно принимать таблетки, подавлявшие гормон роста? После войны я так и не смог нигде найти нужного лекарства: оно редкое, потому что акромегалия – очень редко встречающееся заболевание.

Мне довелось встретить еще двоих взрослых, переживших чуму, и оба оказались акромегаликами. Один из них, полный идиот, присоединился к какому-то племени и странствует с ними к северу отсюда, в районе Диснейленда. Другой однажды попался мне навстречу на пустынной дороге. Он также оказался умственно отсталым. Полагаю, в молодости ни тот, ни другой не получали необходимого лечения.

Если у кого-либо там, наверху, есть желание найти лекарство против чумы, я даю вам ключ. Чума действует на гипофиз, железу внутренней секреции. Акромегалики отличаются от других людей лишь тем, что их гипофиз производит слишком много ГР, гормона роста. Может быть, нам принесут пользу записи моих медицинских показателей. Они должны храниться где-то у вас, ведь перед самой войной я подавал прошение на Иммиграцию.

Эх, Марианна... Здесь все обстоит довольно скверно. А к северу отсюда дела складываются еще хуже. Но лично я устроился не так уж плохо. Живу в городке Плант-Сити, в госпитале Святой Терезы. Мне удалось отыскать ключи от запасников гражданской обороны, которые битком набиты медикаментами. Я укладываю в свои сумки столько лекарств, сколько могу, и потихоньку переезжаю на велосипеде из городка в городок, играя роль доктора. Поэтому на меня смотрят как на какого-то полубога... Вокруг царит жуткое насилие, совершаются ритуальные убийства, – спасибо чертовым мансонитам, будь они трижды прокляты, – но меня пока никто пальцем не тронул. Вдобавок меня охраняет моя длинная борода. Слава Богу, она выросла совершенно седой.

Из динамиков раздался долгий, оглушительный треск атмосфериков, потом опять донеслись слова:

– ...энергии на приём у меня не хватает. Попытаюсь отыскать исправную энергетическую ячейку, либо какой-нибудь другой источник питания.

У меня не было никакой возможности следить за календарем, поэтому я давно сбился о счета дней и недель. Но я буду возвращаться сюда, в госпиталь Святой Терезы, Плант-Сити, Флорида, каждое полнолуние около полуночи, чтобы вести передачу на Ново-Йорк и пытаться получить ответ.

Беда в том, что ваши дела тоже могут оказаться плохи... Если вы вообще еще есть там, наверху.

Если вас все же настигла чума, тогда я напрасно трачу время. Но я надеюсь. Я надеюсь, Марианна, что у тебя все в порядке, и ты выла замуж за Дэниела. Ей-богу, целая жизнь прошла с тех пор, как мы... – Разряды кончились, в студии стояла глубокая тишина. Передача с Земли закончилась.

Евангелие от Чарли

Отключив передатчик, он некоторое время дел неподвижно, отрешенно разглядывая свои огромные ладони. Наверное, следовало назначить другое время для связи. Теперь придется пробираться сюда сквозь ночную темень, либо по многу часов ожидать урочного времени здесь, в госпитале. Но он помнил, что его полицейская рация лучше всего работала на приём именно по ночам. Он подобрал с пола набитые медикаментами сумки, подхватил дробовик и пошел вслед за большущим тараканом по больничному коридору, направляясь к пожарной лестнице.

Поистине забавно, как меняешься со временем. Некогда он испытывал отвращение к тараканам, гонялся за ними и давил их. Сегодня же он испытывал чувство мрачного удовлетворения от того, что в госпитале есть хоть какое-то живое существо помимо его самого. Может быть. ГР, гормон роста, так повлиял на его мировосприятие? Повлиял же ГР на его руки, ноги, все кости и суставы, заполонив тело ноющей болью, словно артрит. Да, придется принимать побольше аспирина.

Спустившись на первый этаж Джефф открыл кладовку, извлек оттуда тележку и пристроил сумку с медикаментами поверх брезентового вьюка, в котором хранились его нехитрые пожитки. Затем выкатил тележку наружу, прикрутил проволокой ее ручку к заднему багажнику велосипеда, снял с колеса замок и отправился в путь, на поиски новых пациентов.

Улицы Плант-Сити были пусты и безмолвны: так же обстояли дела в любом другом городке, после того как дома и магазины оказывались полностью разграбленными. Иногда в таких местах можно было наткнуться на мародеров, надеявшихся отыскать хоть что-нибудь, до чего еще не успели добраться их предшественники. Дом, где месяцем раньше он наткнулся на такую компанию, теперь оказался пуст. В течение доброго часа Джефф объезжал один из пригородов. Никого. Он уже было решил остановиться, вскрыть один из пакетов с аварийным пайком и подзаправиться, как вдруг услышал детские голоса. Свернув в ближайший переулок, он увидел там стайку девчушек, игравших в классы. Трудолюбивo подпрыгивая, они нестройно напевали песенку:

Мария девою была, но все ж Иисуса родила.

Он умер на кресте большом, чтоб радость принести

в наш дом.

Наш Чарли видел далеко, на много лет вперед,

За что наказан он.

Он схвачен был, он связан был

и сунут был в дурдом.

Шалтай-болтай наш верный друг, он свет свечи в ночи.

Чума – целитель всех недуг, попробуй, закричи.

Услышав дребезжание расхлябанного велосипеда в переулке, девчушки перестали петь. Одна из них побежала прочь, остальные четыре остались стоять на месте, тараща на Джеффа свои глазенки.

– Мне нужны вода и пища, – успокаивающим тоном произнес Джефф. – Где живут ваши родители?

Четыре ручонки дружно указали в том направлении, куда побежала первая девочка. Он не спеша покатил велосипед в том направлении, держа наготове дробовик. Девочки тут же забыли о нем продолжили свои игры. Для начала они допели до конца свой жуткий псалом:

Живи, как можешь, двадцать лет,

не ведая беды.

Наградой будут двадцать дней

в аду сковороды.

– Папуля! Мамуля! – истошно закричала, вбегая в дом, девчушка, за которой следовав Джефф.

Он облокотился на велосипед, небрежно держа в руках дробовик, нацеленный на захлопнувшуюся за девочкой дверь.

Распахнулись створки окна. Скользнув на пару дюймов по подоконнику, наружу высунулось дуло винтовки.

– Ну, чего тебе надо?

– Я – Лекарь.

– Слыхали про такого.

– Мне кое-что нужно. Может, и я вам пригожусь. Так как?

– Годится. У нас больна одна женщина. Чего ты хочешь?

– Исправную энергетическую ячейку.

– Ну, ты даешь! Давно не видел ни одной.

– Тогда – еду и питье.

– Этого добра хватает. Входи, но свою пушку оставь снаружи.

– И не подумаю. Мы с ней неразлучны. Так же, как с парой пистолетов за поясом, здоровенным тесаком и несколькими газовыми баллончиками, добавил про себя Джефф.

Внутри послышались невнятные голоса, потом:

– Входи. Но помни, ты все время под прицелом.

– Ладно, ладно. – Он поставил замок на колесо велосипеда и повесил на плечо сумки с медикаментами. По дороге к крыльцу он миновал большущую гору мусора. На вершине горы лежало тело молоденькой женщины. Она умерла всего несколько часов назад. Все ее тело было покрыто синяками, голова проломлена. Рядом валялось то, что осталось от новорожденного.

– Урод? – спросил Джефф, переступая порог.

– Без глаз, – ответил парень с винтовкой.

– Девочку-то зачем?

– Таковы правила. Второй раз. В первый были близнецы с одной головой на двоих.

Джефф помедлил у порога, давая глазам привыкнуть к путь к сумраку внутри дома.

– И давно у вас завелось такое правило?

– Оно было всегда. Так по науке.

– Ах, по науке? Тогда конечно. А кто отец?

– Кто-то из нас, – парень с винтовкой пожал плечами. – Мы часто меняемся.

– Действительно, научный подход. Покажите мне больную.

Его провели в затемненную спальню. Глаза Джеффа едва смогли различить на двуспальной кровати какую-то грязную кучку тряпок. Эта жалкая кучка издавала бессвязные стоны и дробила крупной дрожью. Он подошел к окну и, нажав кнопку, убрал поляризацию. В комнату ворвался солнечный свет. Девочка, лежавшая в кровати, отчаянно вскрикнула.

– Свет режет ей глаза, – сообщил предводитель с винтовкой.

Девочка выглядела лет на двенадцать – тринадцать. Ее грудь еще не оформилась, но он уже была на шестом месяце беременности. Всю ее одежду составляла пара грязных тряпок, обмотанных вокруг бедер.

– Вскипятите мне воды. И побыстрей.

– Хочешь выпить кофе?

– Нет, для мытья. Вскипятите самый большой котел, какой у вас найдется.

Лицо девочки горело лихорадочным румянцем, ее кожа была сухой и горячей. Джефф дал ей выпить растворимый детский аспирин. Тем временем у дверей в спальню столпились почти все члены семьи-коммуны. Они помогли держать вырывавшуюся девочку, пока он снимал с нее гнусно вонявшие обмотки, под которыми были грязь, гной и нечистоты.

– Н-н-да-а. И давно она так лежит?

– Сыпью обсыпало с неделю тому как. Но по-настоящему плохо сделалось всего два дня назад.

Ничего подобного Джеффу еще видеть не приходилось. Вниз от промежности, по обоим бедрам, сантиметров на пятнадцать, спускались сплошные наросты серых нарывов. Плоть под серой коркой была багрово-красной и сочилась гноем. На самой промежности рельефно выделились три большие язвы.

Ошибиться было невозможно. Сифилис.

– Она умрет? – спросил предводитель, незаметно утративший всю свою самоуверенность.

– Один Чарли знает, когда, – ответил Лекарь. Никто не заметил легкой саркастической нотки проскользнувшей в его голосе.

– Все свершается по воле Чарли! – отозвался от дверей нестройный хор голосов. Джефф обильно полил перекисью водорода язвы и коросту; они тут же покрылись пеной. Смыв пену водой из спринцовки, он снова залил перекисью промежность и бедра девочки, смыл пену водой и просушил обработанную поверхность чистыми марлевыми тампонами. Затем, перевернув девочку на живот, он ввел ударную дозу комплекса антибиотиков.

– Дальше будете делать вот что. Прежде всего соберите все эти грязные тряпки и простыни. Сожгите их. Больше никаких повязок, пусть кожа дышит. Пусть девочка пьет как можно больше жидкости. Каждый, кто дотронулся до нее должен потом вымыть руки горячей водой с мылом. Усвоили?

Предводитель молча кивнул.

– Если она все же умрет, сожгите ее тело. Или, по крайней мере, отнесите его как можно дальше и закопайте как можно глубже. Не вздумайте просто выкинуть ее за дверь, как ту, намусорной куче. Ту, кстати, тоже надо немедленно сжечь. Если будете раскидывать тела мертвецов прямо вокруг своего дома, очень скоро дождетесь настоящей беды.

– Да мы уже и собирались убрать ее с кучи, но двое наших парней еще не вернулись с охоты. Им тоже надо бы швырнуть в нее пару камней. На счастье.

– Ага, на счастье. Понятно. Наверняка вы все больны сифилисом, да? – Ответом Джеффу были недоуменные взгляды. – Я имею в виду болячки вроде этих. – Он показал на язвы в промежности девочки.

– Конечно. Мы тут все друг от друга подцепили такие штуки, – пожал плечами предводитель. – Все взрослые, я имею в виду.

– Кроме Джимми, – хихикнув, сказала одна из девочек. – Волосы у него уже давно растут, у нашего Джимми, но он пока что предпочитает ублажать себя сам.

– Джимми боится подраться со мной, – гордо сказал предводитель. – А кто не дерется, тот не трахается. Так по науке. Естественный отбор.

– Ну, и где же вы нахватались этого «научного» дерьма?

– Так нас учил старик Тони. Он дожил аж до двадцати одного года. Здорово умел читать. Книгсто прочел, наверное.

Джефф задумчиво потеребил свою седую бороду.

– Вот что. Теперь послушайте меня внимательно. Я куда старше, чем был ваш Тони. Свою первую сотню книг я прочел задолго до того, как самый старший из вас изволил появиться на свет. И теперь я говорю вам: у вас стали рождаться слепые дети. Верно?

– Родилось трое или четверо, – согласился предводитель.

Откуда, по-вашему, мне это известно?

– Ну-у. Ты долго жил.

– А я вам говорю: такое происходит, когда родители болеют сифилисом. Поймите, это болезнь. И вы не должны без конца передавать ее друг другу.

– Ага, – подхватила хихикающая девица, – не передавать. Так же просто, как не иметь детей. Не хочешь иметь детей – не трахайся. – Остальные девицы захихикали вслед за ней.

Попытайтесь понять, дело очень серьезное. Если вы не вылечитесь с моей помощью, то очень скоро свихнетесь. Все поголовно. Задолго до того срока, который назначил вам Чарли Джефф посмотрел на предводителя. – Втолкуй им. Другого такого случая не будет. Либо я не доживу, либо вы.

– Что мы должны делать? – Предводитель продолжал криво ухмыляться, но был явно на пуган и имел бледный вид.

– Делать буду я. Каждый получит укол. Кроме того, я оставлю вам упаковку с пилюлями. Все, включая детей, будут принимать по одной штуке в день, утром. И прекратите трахаться. Минимум на десять дней.

– Десять дней! Побойся Чарли, Лекарь! Никто не может выдержать десять дней!

– Каждый может. И каждый должен. Усекли Теперь я хочу, чтобы вы поклялись мне именем Чарли.

Члены семьи уставились на своего предводителя. Тот какое-то время колебался, но затем не охотно осенил себя крестом и пробормотал:

– Да будет на то воля Чарли. Остальные, горестно повздыхав, повторили клятву.

– Отлично. Теперь зовите сюда детей. Затем становитесь в ряд друг за другом в гостиной и спускайте штаны. – Закончив речь, Джефф начал заливать раствор омнимицина в пистолет для инъекций. Зачем звать детей? – мрачно спросил предводитель. – Мы с детьми не трахаемся.

– Рад слышать. Но живя с вами в одном доме, всегда могут подцепить эту заразу как-нибудь иначе.

Джефф не был вэтом абсолютно уверен, но и поверить предводителю на слово, что младшие дети не втянуты в царящую тут сексуальную неразбериху, он не мог. Весьма сомнительно, чтобы этакоммуна хоть немного отличалась в лучшую сторону от других точно таких же.

Дожидаясь, пока два отсутствующих охотника вернутся домой, он занялся исцелением других, ее тяжких недугов. В большинстве случаев он старался ограничиться назначением аспирина или какой-нибудь безвредной мази. Много рад, еще в школе полиции, он прошел короткий, всего несколько дней, – курс оказания первой медицинской помощи. Там в основном учили тому, что надо делать, если ты или твой напарник получили ранение. А еще тому, оказывать помощь при родах. Последнее, по нынешним временам, оказалось весьма кстати. Все остальные медицинские познания Джефф почерпнул из листовок и маленьких брошюр, прикладывавшихся к аптечным упаковкам.

Книги по медицине были страшной редкостью, ведь до войны любой врач мог, сидя перед видеокубом, ознакомиться с нужным ему текстом с трехмерными иллюстрациями, с описаниями типичных случаев и общепринятых методик лечения. Большинство книг, которые ему удало отыскать, хранились их прежними хозяевами в качестве фамильных реликвий. Они устарели минимум лет на сто. Со времени их издания и поменялись почти все названия старых лекарств, а о новых там, естественно, не было ни слов Например, он и понятия не имел, чем вызваны нарывы на бедрах девушки. Будут ли эти и нарывы распространяться дальше; насколько они вообще опасны? Или это просто результат наложения грязных повязок, какая-то обычная инфекция? Ну, ничего; может быть, ему повезет он обнаружит где-нибудь руководство по кожным болезням.

Охотники возвратились домой с триумфом. Они приперли целый контейнер сухозамороженной говядины. Лекарь получил из этой добычи две коробки. Кроме того, ему отстегнули пять литров дождевой воды и бутылку старого вина. Взамен он наградил каждого из добытчиков уколом задницу, после чего отбыл с миром. Нажимая на скрипучие педали, он еще долго слышал постепенно затихающие вдали взрывы дикого хохота смачные удары каменных топоров по замороженному мясу.

Да, ничто его уже не может удивить или потрясти, думал он. Не существует ничего такого, что смогло бы пробиться сквозь тот заскорузлый панцирь, который нарастило вокруг себя его подсознание, дабы сохранить здравый ум своему хозяину. Если можно считать, что он-таки остался здравом уме. Поистине, в стране слепых и одноглазый – король. Те, кто теперь умирает от чумы, перед войной были тинэйджерами. Их воспоминания о довоенных временах смутны и искажены. Пройдет еще лет десять, и даже от этих воспоминаний не останется ничего, кроме слухов и домыслов. Наступил конец старому порядку вещей, новый порядок уже расчистил себе дорогу. Чудны дела Твои, Господи!

Год пятый

Глава 1

Сначала Декалион выглядел маленькой звездочкой, но постепенно превратился в яркую звезду, пылающую на небесах. Он перестал быть точкой и приобрел видимые размеры, увеличиваясь с каждым днем. В наблюдательном куполе на оси Ново-Йорка теперь всегда было полно народу.

И вот, в точно назначенный срок, Декалион прибыл к месту конечной остановки, всего двадцати километрах от Ново-Йорка. С такого расстояния он более всего походил на продолговатую картофелину, испещренную глазками-кратерами. Фабрики по переработке СС сырья напоминали издали елочные блестки.

Теперь наступил черед Джона Ожелби. Он работал не покладая рук и пропадал на работе сутками. Под конец он безвылазно провел на фабриках два месяца кряду, присматривая за тем, чтоб все механизмы были правильно закреплены и запущены в эксплуатацию. Ни один из скафандров не пришлось приспособить так, чтобы он подходил для его скособоченного тела, поэтому Джон работал, находясь внутри специально приспособленного пьяного пузыря. Он сновал в нем повсюду, пользуя в качестве рук своих помощников. Работа в невесомости нравилась Джону; она давала у свободу передвижения и освобождала от боли. Но все два месяца он не виделся с Марианной, та подолгу разговаривал с ней, чаще всего – о вещах совершенно несущественных.

Затем, одно за другим, посыпались важные события. Ученые-медики, работавшие с Иншилой, сумели-таки выделить чистую культуру чумного и создали противочумную вакцину. После длительных исступленных споров провели референдум, исход которого решился буквально несколькими десятками голосов. Референдумом было одобрено производство больших количеств нового антибиотика; доставлять вакцину на Землю предполагалось на беспилотных шаттлах. В результате целой серии тщательно подготовленных референдумов решилась и проблема звездного корабля. Чтобы дела в Ново-Йорке шли должным образом, в действительности требовалась третья часть имевшейся в наличиирабочей силы. Остальных решили поделить две группы. Одни должны были заниматься приведением в порядок Миров Девон и Циолковский, где после проведения всех необходимых работ смогло бы разместиться более ста пятидесяти тысяч человек. Других предполагалось направить на строительство звездного корабля, получившего название «Новый дом».

Специальные команды уже вовсю трудились на развалинах Мазетлова и Мира Бишма-Машалла, снимая оттуда все, что могло хоть как-то пригодиться в дальнейшем. Целая армия инженеров техников, чье участие в проекте «Декалион» подошло к концу, с головой окунулась в проект «Янус».

Дэниел, как и Джон, мечтал о полете к звездам. А вот Марианна совсем не была уверен, что тоже хочет этого. Идея межзвездного перелета приводила ее в восторг. Но только в качестве абстракции. Долгие годы находиться в замкнутом пространстве космического корабля, в круг одних и тех же лиц; вести тихую размеренную жизнь, стоически ожидая смерти от старости. Нет, это ужасно. К тому же придется растить ребенка. Опыт общения со своей малолетней сестренкой, которой теперь исполнилось пять лет, убедил Марианну в полном отсутствии у нее каких-либо педагогических талантов.

Если бы Марианна осталась в Ново-Йорке она, без сомнения, продолжала бы продвигаться. Получить пятнадцатый класс после каких-то пяти лет службы – такое мало кому удавалось. О’Харy считали вундеркиндом, и, хотя она не заблуждалась насчет значения своей дружбы с Сандрой Берриган, все же продвижение в основном происходило благодаря ее собственным заслугам. Анализом проделанной работы и достигнутых результатов занималась Высшая Аттестационная Коллегия, ВАК.

Конституция (или Хартия) Ново-Йорка была принята более ста лет назад. Ее разрабатывали люди, сделавшие все возможное, чтобы обезопасить административные структуры от порочности, всегда ходящей рука об руку с большой политикой. Никто не мог получить «зеленый свет» – продвинуться выше двенадцатого класса без самого пристального изучения его прошлого, без исчерпывающего психологического тестирования. Требовалось сочетание альтруистических наклонностей с весьма практическим складом ума; способность к лидерству – и отсутствие эмоциональной зависимости от обладания властью; терпение, настойчивость и осмотрительность. Никто не мог проникнуть в структуры власти, используя личные связи или подкуп. Может быть, поэтому история Ново-Йорка выглядела несколько кисловатой. Лидеры этого Мира являли собой череду осторожных флегматичных людей, которые по истечении положенного срока, как правило, уходили в отставку со вздохом глубокого облегчения. ВАК была организацией анонимной, но принцип ее комплектования не представлял особого секрета: Коллегия состояла из профессиональных психологов, работавших под надзором бывших координаторов и отставных судей. Рассмотрев дело Марианны О’Хара, ВАК дала ей «зеленый свет». Но с испытательным сроком.

Теперь, когда она достигла пятнадцатого класса, ей вновь предстояло пройти ежегодную проверку: развращающее влияние власти порой бывало коварным и неуловимым. Провал на проверке мог означать, все, что угодно. От временной приостановки дальнейшего продвижения до понижения социального статуса до двенадцатого класса или ниже. Обжаловать решение ВАК было негде.

Одной из причин, по которой некогда установили такой порядок, являлась необходимость обеспечить предохранительный клапан для волн эмиграции. Тогда вокруг Земли обращалось около сорока других Миров, с самым различным политическим устройством. По заключенному между ними соглашению, каждый Мир обязывался принимать эмигрантов с любого другого Мира, если только имел свободные, пригодные для жилья помещения. Но никто не запрещал, например, загнать вновь прибывшего эмигранта на ассенизационные работы и оставить без малейших перспектив на лучшую участь. Без такого предохранительного механизма Ново-Йорк, при гарантированной свободе слова, уже давно представлял бы собой шумное, бестолковое сборище самой разношерстной публики...

Люди, мечтавшие о добрых старых временах, сгорали от нетерпения получить несколько обновленных Миров, где можно было бы заняться бизнесом. Многие из таких людей активно поддерживали проект «Янус» как раз в расчете на то, что он засосет самых шумных и беспокойных.

Дэниел и Джон, независимо друг от друга, описывали Марианне все прелести положения «первого в провинции, нежели второго в Риме». Планировалось, что социальная структура Януса будет такой же, как в Ново-Йорке. На вершине власти – два координатора, технический и политический. А поскольку население Януса составило лишь десятую часть населения Ново-Йорка, шансы Марианны О’Хара пробиться там на самый верх резко возрастали.

Она нисколько не сомневалась, что так оно и есть, но совсем не была уверена в привлекательности такой перспективы. Мотивы, двигавшие ею, пока оставались не вполне ясными для нее самой.Анализ, проведенный Коллегией, сводил эти мотивы к подсознательному желанию того, что ею восхищались окружающие. Это желание уходило в детство, когда маленькая Марианна была отвергнута своими сверстниками из клана Скэнлэн, а мать и приемный отец не слишком-то высоко ценили ее несомненные успехи учебе. Самой О’Хара такое толкование казалось поверхностным, легковесным и неполным. В нем совсем не оставалось места для того абстрактного удовольствия, даже наслаждения, которое она находила в решении встающих перед нею общественных проблем. Марианна считала, что именно чувства и являются основной подспудной силой, заставляющей ее пробиваться к вершинам власти. Чем выше ты пробился, тем более сложные и важные проблемы ставит перед тобой жизнь; тем большее удовлетворение ты находишь в их разрешении. Это тоже мешало ей полностью согласиться с доводами, выдвигавшимися Андерсон и Ожелби. Да, Янус должен стать новым Миром, но все же в первую очередь он будет космическим кораблем, капитаном которого должен стать технический координатор. А значит, ее потолком будет роль главной стюардессы этого корабля.

Чего изволите?

Кроме того, оставалась Земля. Как только чума окажется полностью под контролем, сразу возникнет нужда в администраторах, имеющих опыт в земных делах. Хотя, насколько уместен опыт в том странном мире, который описывал в своих передачах Джефф, Марианна сказать не могла.

Каждое полнолуние она шла в студию «Беллкам» слушать эти передачи. И каждый раз надеялась, что Джеффу удастся, наконец, найти исправную энергетическую ячейку, которая позволила установить двухстороннюю связь. Неповрежденные энергетические ячейки теперь стали большой редкостью, потому что самая распространенная их разновидность содержала внутри маленькую серебряную пластинку. После войны эти пластинки использовались в качестве универсальной валюты.

Но надежды не оправдывались; сигнал раз от раза становился все слабее, а последние два полнолуния передачи и вовсе прекратились. Это произошлопотому, объясняли инженеры, что уровень сигнала земного передатчика упал ниже порога чувствительности антенн Ново-Йорка. Хорошо, если так.

За семь предыдущих сеансов Джефф развернул перед своими слушателями живую картину того жестокого мира, которым представала страна Чарли. Вооруженные до зубов банды детей и тинэйджеров, называвшие себя «семьями», либо обосновывались в сельской местности, на фермах, либо скитались от одного разрушенного города к другому, промышляя грабежами. Иногда между такими бандами процветала меновая торговля, а иногда вспыхивали жуткие побоища, имевшие целью силой захватить запасы, накопленные соседями. Девочки беременели сразу после прихода первых месячных, а потом рожали детей до тех пор, пока к ним не подкрадывалась чума. Старуха с косой являлась за ними где-то годам к восемнадцати – девятнадцати. Было много мертворожденных младенцев; часто на свет появлялись самые невероятные мутанты. В большинстве семей мутантов тут же приканчивали, но в некоторых держали для забавы. В качестве домашних животных.

Среди детей быстро разошлись две священные книги: Библия и небольшая брошюра с названием «Евангелие от Чарли». Джефф считал, что первоначально «Евангелие от Чарли» представляло собой довольно неуклюжую сатирическую антирелигиозную книжонку. Но теперь ее текст трактовался буквально. Версия, напечатанная спустя примерно год после войны, содержала объяснение того, что такое чума. Чума объявлялась Божьей карой за грех контрацепции. Людей, которым отводилось на жизнь всего двадцать лет или того меньше, «Евангелие от Чарли» призывало наделать как можно больше детей за этот короткий срок. Однодневная война пи же объявлялась Божьей карой, постигшей человечество за попытку забраться на небеса.

Как ни крути, а главной причиной всех несчастий оказывались Миры. Это считалось несложным историческим фактом, подтверждаемымновой теологией. Джефф давно уже оставил попытки убедить кого-либо в обратном. Подобная ересь могла бы очень дорого ему обойтись.

Повседневная жизнь, безумная сама по себе, вдобавок осложнялась всеобщим безграничным доверием к оракулам. За неделю или две до того, как чума уносила человека в могилу, инфекция разрушала какие-то важные связи в его мозгу. Такой одержимый начинал бредить, неся несусветную чушь. Считалось, что именно таким способом либо сам Бог, либо Чарли, как одно из воплощений, посылают людям свою весть.

Джефф знал про планы, связанные с Декалионом. И он наблюдал, как астероид постепенно пересекал небосвод, пока не слился с яркой звездой Ново-Йорка. Это подкрепило его надежды что Ново-Йорк благополучно пережил войну, поскольку при естественном ходе событий Декалион должен был появиться вблизи Ново-Йорка лишь через двадцать лет. Джефф справедливо предположил, что скорость астероида была каким-то образом увеличена. Другие люди на Земле также обратили на это внимание. В некоторых семьях практиковалась упрощенная разновидность астрологии: наблюдение за Небесами в ожидании Знамений Божьих. Их толкования происшедшего были довольно занятными: либо Бог, в конце концов, вмешался и поверг в прах ненавистный Ново-Йорк, либо туда каким-то образом вселился бессмертный дух Чарли, либо же на астероид высадились пришельцы из глубокого космоса и теперь вовсю готовятся к вторжению на Землю.

Глава 2

Вернувшись домой после двух месяцев, проведенных в невесомости, Джон Ожелби чувствовал себя хуже, чем когда бы то ни было. Когда у них с Марианной совпадали свободные часы, они устраивали прогулки по одному из уровней с пониженной гравитацией. О’Хара пыталась умерить свои подпрыгивающие широкие шаги, приноравливаясь к Джону, который, с трудом шаркая ногами и морщась от боли, еле тащился рядом с ней.

– Ну и как идут твои дела после перехода на новую должность? – спросил Ожелби.

– Слишком рано говорить о чем-то определенном. – Марианна машинально сделала два больших шага, спохватилась и остановилась, поджидая Джона. – Вообще-то, состояние мучительное. Я бы предпочла, чтобы меня оставили на прежнем месте, в Управлении Ресурсами. А то сейчас любой подчиненный знает мою работу лучше меня.

– Оставь все на усмотрение людей более опытных. Сейчас, перед аттестацией, тебе следует соблюдать особую осторожность, Ожелби было легко давать советы. Сам он имел наивысший, двадцатый класс.

– Ох, да знаю я! Это и тестирование... «Главное слабое место испытуемого – неохотное делегирование своих полномочий другим субъектам»... Вот поэтому-то они нарочно поставили в ситуацию, где я только и могу делать, что непрерывно «делегировать свои полномочия». Другим субъектам.

О’Хару недавно повысили в должности, одновременно изменив род ее занятий. Теперь она была начальником отдела статистики в Департаменте Народного Здравоохранения.

– Ведь мне не приходилось всерьез сталкиваться со статистикой с тех пор, как мне стукнули шестнадцать. Да и то... Помнишь тот начальный курс: «Если вы имеете шесть черных яиц и четыре белых яйца, то...» То вы представляете собой мужскую баскетбольную команду. Три негра и двое белых, – злорадно хихикнул Ожелби.

– Прекрати! Не заставляй меня краснеть!

Они остановились у обзорного окна, выходившего на парковую зону следующего уровня.

– Как ты сам считаешь, скоро ты снова будешь в состоянии переносить нормальную силу тяжести? – попыталась сменить тему О’Хара.

– Черт. Не хочу даже думать об этом. – Джон прислонился спиной к стеклу окна и вцепился обеими руками в перила, пытаясь хоть немного ослабить давление на ноги. – Так вот что ты зубришь по ночам? Статистику?

– Пытаюсь пробиться сквозь вводный курс Называется «Начала статистики». Даже чтобы решить простейшие упражнения, приходится всему учиться заново.

– Если хочешь, я мог бы помочь.

– Нет уж. Спасибо. Дэн мне уже помог. Вы оба плаваете в этой математике, как рыбы в воде. Все для вас просто. Когда Дэн закончил свои объяснения, в моей голове не осталось даже тех пустяковых сведений, которые имелись стал раньше.

– Верно, преподаватель из меня никакой, – соглашаясь, кивнул Ожелби.

– Кроме того, мои занятия носят чисто символический характер. Все эти среднеквадратичные, стандартные отклонения и так далее... На самом деле мы получаем цифры и заносим их в разные колонки. Сколько рабочих дней было потеряно в прошлом сентябре из-за простудных заболеваний? Насколько вырастет потребность в курином бульоне в нынешнем сентябре? Уверена, всегда найдутся такие люди, которым придется по душе это очаровательное занятие. Но я не из их числа. Я здорово влипла, Джон. И надолго: по крайней мере, до следующей ежегодной аттестации ВАК. Если они соизволят выставить мне хорошую оценку, то я, оглядевшись по сторонам, попрошу перевода.

– Хочешь, я устрою тебе перевод?

– Куда? В технический сектор? – Марианна насмеялась. – Нет уж, благодарю покорно.

– В политический сектор. Но работы будут проводиться по заданиям технического.

– Нет, это будет дурно пахнуть. Твой двадцатый класс, да восемнадцатый у Дэна, и вдобавок ко всему моя дружба с Сандрой Берриган... Коллегия тут же заподозрит сговор и навсегда перечеркнет все мои надежды на будущее.

– Это будет чисто компьютерный отбор. Никаких персональных рекомендаций, – вскользь заметил Ожелби.

– Ну да. А программу для компьютера составит мой муж!

– Не так прямолинейно. Тебе, по крайней мере, интересно, о какой работе идет речь?

– Что ж, давай выкладывай.

– Мы сейчас подбираем головную группу. Стартовый состав для проекта «Янус».

– Пытаешься все-таки втащить меня на борт вашего проклятого звездного корабля? Не мытьем, так катаньем?

– Уймись и послушай. У нас есть законно-обоснованная необходимость привлечь несколько человек из политического сектора. Нужны только такие, кто имеет всестороннее академическое образование. Ведь требуется начать со здание целого нового Мира, притом – с нуля. Социальное устройство; возрастное распределение населения; генетический фонд; профессиональная специализация... И так далее. По-моему это куда интереснее, чем куриный бульон.

Марианна вздохнула и ласково похлопал Ожелби по руке.

– Конечно, интереснее. Но у меня нет никаких шансов.

– Почему бы, по крайней мере, не узнать мнение Берриган на этот счет. Она скажет тебе откуда дует ветер. Она близко знакома с половиной членов Коллегии.

– Меня куда больше беспокоит вторая половина. Психологи. Они чертовски привередливы. Ну да ладно. Сегодня вечером я как раз иду с Сандрой в бассейн. Посмотрим, что она скажет.

– Будет прекрасно, если мы сможем работать вместе.

– Все трое?

– Надеюсь, в конечном счете так и произойдет, – Ожелби задумчиво покачал головой. – но пора отклеить Дэна от его скороварок, объективных причин оставаться начальником секции прикладной химии у него больше нет. Все проблемы по части смол, гудрона и переработки дегтя практически решены. Думаю, те, кому дет подчиняться в нашем проекте, будут просто счастливы заполучить под свое начало руководителя секции, не проявляющего никаких поползновений продвинуться выше этой должности.

О’Хара мягко, но настойчиво оторвала руки Джона от перил.

– Самое время тебе проявить поползновения продолжить прогулку.

Евангелие от Чарли

Джефф Хокинс осторожно подъехал к полусгоревшей станции обслуживания. У дверей станции сидел за столиком мальчишка. Сбоку от него громоздились упаковки с пивом. Мальчишка вяло повел дулом своего дробовика в сторону Джеффа.

– Ты – Лекарь? – Он скорее утверждал, чем спрашивал.

– Верно. В твоей семье есть больные?

– Не-а. Был один, да перед самым твоим приездом помер.

– На то воля Чарли, – пробубнил Джефф небрежно перекрестившись. – Почем пивко?

– Отдам упаковку за магазин для дробовика. – Мальчишка ткнул пальцем в оружие Джеффа, болтавшееся на перекинутом через его плечо брезентовом ремне.

– У самого осталась всего одна обойма, да и та полупустая, – не моргнув глазом соврал Джефф.

– Может, у тебя есть серебро?

– Разбежался. Есть несколько патронов россыпью. Двадцать второй и сорок пятый калибр.

– Сорок пятый возьму. Два патрона за жестянку пива.

Джефф порылся в кожаной сумке, пришитой к поясному ремню.

– Две жестянки за один. – Он бросил тяжелый патрон на столик.

– Одну за один. – Мальчишка подтолкнулжестянку, и она заскользила по столику.

Джефф пожал плечами, вскрыл жестянку, осторожно глотнул. Пиво оказалось выдохшимся, но вполне доброкачественным. Он быстро шил его, купил еще две жестянки и бросил их сумку.

– Кому-нибудь поблизости нужен Лекарь, не слыхал?

– Есть одна семья. Отсюда по дороге минут пятнадцать. Там вечно кто-то болеет. Они возятся со своими мутантами. Слева у дороги будет указатель. Какая-то там ферма. Забыл название.

– Спасибо. – Джефф взгромоздился на велосипед и тронулся с места.

– Эй! – Он почувствовал знакомый неприятий зуд между лопатками, притормозил и оглянулся.

– Там у них, на полдороге от поворота к ферме, обычно стоит часовой. Не советую соваться туда, как стемнеет.

– Спасибо. Я потороплюсь.

Красное солнце катилось к закату; день подходил к концу. Километра через два он подъехал к указателю «Ферма „Лесной Двор“ и свернул на грунтовуюдорогу. Колеса велосипеда начали застревать мелком кварцевом песке; Джефф спешился повел своего „коня“ за рога. Периодически он громко оповещал окрестности о своем, прибытии. По обеим сторонам дороги рос густой кустарник, котором мог спрятаться кто угодно. Слабый ветерок заставлял тихо вздыхать высоченные австралийские сосны.

– Стой, где стоишь, – раздался позади грубый низкий голос. – Руки вверх.

Джефф прислонил велосипед к бедру и, не слишком торопясь, выполнил приказание. Слышно было, как кто-то продирается сквозь кусты. Потом – мягкие, скользящие шаги по песку.

– А-а, ты тот самый старый дурень. Доктор.

– Лекарь, – поправил Джефф.

– Как хочешь. Можешь опустить руки.

Внешность подошедшего вызывала удивление. Это был полностью сформировавшийся крепкий мужчина с густой светлой бородой. В руке он держал автомат «Узи» последней модели, первый такой автомат, увиденный Джеффом за последние годы. Джефф заметил, что автомат снят с предохранителя, поэтому руки он опускал очень медленно. Двести стальных иголок в секунду. В полиции такие штуки получили прозвище «мясорубка».

– Ну что ж, ты как раз вовремя. У нас есть больные. – Он чем-то щелкнул и сказал: – Алло, тут появился Лекарь. Ну, тот самый старый пень. С ним все в порядке.

– Значит, у вас есть электричество? – спросил Джефф.

– Значит, пока есть. Второй поворот направо, большой дом. Кто-нибудь проведет тебя через ворота. Метров через сто лес кончился. Большое пастбище. Высокий забор из колючей проволоки. Надпись кратко гласила: «Не влезай – убьет!» За проволокой – несколько акров огородных грядок, и большой, вполне современный дом с солнечными батареями на крыше. Тут и там вокруг дома были сооружены укрытия из аккуратно уложенных мешков с песком – огневые позиции. Ничего себе.

В воротах, придерживая одну створку, стояла девочка, лет тринадцати-четырнадцати. Совсем голая, она держала на руках младенца, который пытался что-то высосать из ее маленькой груди.

Пропустив Джеффа внутрь, она закрыла створки ворот и заперла их на запор.

– Знаешь, мой ребенок заболел. Ты сможешь что-нибудь сделать?

На шее младенца был странный большой нарост. Когда девочка передала ребенка Джеффу, увидел, что нарост представлял собой не до конца сформировавшуюся вторую голову. Без глаз, без носа, но со ртом. Вдобавок ко всему прочему младенец оказался гермафродитом.

– Его все время рвет, – сказала девочка, – и еще кровавый понос.

– С мутантами ни в чем нельзя быть уверенным, – сообщил ей Хокинс. – Может быть, у него внутри чего-то не хватает. Заноси его в дом, я осмотрю его повнимательнее.

Дом был выстроен из толстенных бетонных блоков; окна оборудованы мощными скользящими стальными заслонками. Дверью служила плита из пеностали, добрых десяти сантиметров толщиной.

– Здесь кто-то строил на века, – заметил Джефф.

– Родители Теда. Это Тед разговаривал с тобой на дороге.

В доме царила прохлада; работал кондиционер. Девочка завернула младенца в одеяло, а сама накинула халат.

– Его родители предчувствовали, что вот-вот начнется война, – добавила она.

– Сколько Теду лет?

– Двадцать. Он очень скоро умрет. Его сестра Марша умрет еще скорей; она старше Теда на год. Они оба жили тут с самого начала, а остальные пришли сюда вскоре после войны.

Гостиная была просторная, светлая, даже изящная. Ново-японский стиль с циновками и низкими столиками. Девочка положила ребенка на столик, а Джефф тяжело опустился на циновку. Достав стерильный термометр, он измерил младенцу температуру, взглянул на шкалу и покачал головой.

– Много кричал?

– Нормальная голова – да. Другая вообще ничего не делает, даже не сосет. Не думаю, что он долго протянет. – Лоб младенца был очень горячий и очень сухой. – Такая температура запросто взрослого убьет. У него просто мозги сварятся. – С позавчерашнего дня он совсем не подает голоса и почти не двигается. Так ты можешь что-нибудь сделать или нет?

Могу попытаться, но буду сильно удивлен, если и он протянет до утра.

– На все воля Чарли, – пробормотала девочка.

Джефф машинально перекрестился, вытащил из сумки пистолет для инъекций, протер спиртом его дуло и кожу на плече младенца. После секундного колебания он зарядил пистолет обычным физиологическим раствором поваренной соли. Какой смысл транжирить антибиотики? Девочка утерла слезинку, быстро сбежавшую по щеке.

– Мой первый ребенок.

– У тебя их будет еще много. Советую сменить отца... Ты знаешь, кто отец?

– Чарли знает, – она покачала головой, – Кто-то из парней.

Здесь есть другие мутанты?

– Четверо. Пять, если считать Джомми. Но у него просто по шесть пальцев на руках и ногах. Еще было несколько мертворожденных, а один родился, вывернутый наизнанку. Тот прожил довольно долго; его успели окрестить.

– А сколько у вас нормальных?

– Восемь человек, считая Джомми.

– Сколько женщин? Тех, которые могут рожать.

– Я четвертая. Еще есть Шарон, ей шестнадцать. Месячные у нее давно, но ей все никак ни удается залететь. Трахается трижды в день, а залететь не может.

– Месячные у нее регулярно?

– Не-а. Она никогда не может сказать заранее.

– Может, я и смогу ей помочь. Когда по явлюсь у вас в следующий раз. – Джефф достал блокнот, черкнул в нем несколько слов. В Плант-Сити он как-то видел упаковки с подходящими пилюлями, но не позаботился при хватить их с собой. Может быть, с их помощью девочке удастся восстановить свой цикл и забеременеть. – Еще больные есть?

– Наверху лежат двое, они сильно больны. Девочка взяла ребенка со стола и успела пересечь всю гостиную, пока Джефф, кряхтя, вставал на ноги. – Ты что, тоже болеешь?

– Просто не могу двигаться так легко, как ты. Плата за долгую жизнь.

Она кивнула, понимающе и участливо.

Наверно, ты чем-то сильно прогневал Чарли. Хокинс поднялся вслед за ней по широкой лестнице, вошел в спальню. На кроватях лежали два мальчика, истощенные, бледные, покрытые крупными каплями пота. Один спал, другой тихо стонал; его бил сильный озноб. Вся грудь спящего была усеяна мелкой розовой сыпью.

– Покажи язык, – велел Джефф тому, который не спал. Не получив никакого ответа, он взял мальчика за подбородок, силой открыл ему рот. Язык оказался сухой, с коричневатым налетом.

– Они недавно ходили в Тампу?

– Ага, примерно месяц назад. Тед посылал их туда за какими-то тряпками. А ты откуда знаешь?

– В тех краях эпидемия. Знаешь, что такое эпидемия?

Она пожала плечами.

– Это такая болезнь, которая, выйдя из-под контроля, распространяется повсюду, словно пожар. Тогда болеют все или почти все. В Тампе сейчас эпидемия тифа. Ваши ребята подцепили тиф.

Теперь они умрут?

Наверно, нет. У меня есть лекарство против этой болезни. Кстати, как вы поступаете с дерьмом?

– С чем?

– С дерьмом. Вы же выносите отсюда дерьмо верно? Куда оно потом девается?

– А-а... Понятно. За домом есть компостная машина.

– Оно там сжигается?

– Нет, оно... ну... оно ультра что-то. Или как-то. Тед знает.

– Ладно. – Джефф пошарил в своей сумке, нашел хлорамфеникол и кортизон. – Сама-то как себя чувствуешь? Неважно?

Девочка уставилась себе под ноги.

– Ну-у. Просто быстро устаю. Может, скоро месячные придут.

– Из носа кровь не идет?

– Самую капельку.

– Похоже, и ты подцепила эту заразу. Твой малыш, наверно, тоже. – Он внимательно прочел текст на этикетке хлорамфеникола и установил пистолет для инъекций на четверть взрослой дозы. Именно так эта болезнь и распространяется. Вот в Тампе просто-напросто срут, где попало. Мухи сначала садятся на дерьмо, а потом – на еду.

– Они там живут, как свиньи, – заметила девочка.

– Ты совершенно права. – Джефф сделал инъекции обоим мальчикам. – А ты подхватила заразу от этих. Слишком тесный контакт.

– Я вела себя очень осторожно, – упавшим голосом отозвалась она.

– В данном случае это не играет роли. Повернись и задери халат.

Девочка вздрогнула от прикосновения холодного тампона со спиртом. Джефф протирал ее ягодицу чуть дольше, чем требовалось. За исключением ступней и лодыжек, она была очень чистенькая, что произвело на него куда большее впечатление, чем ее мальчишеская фигурка. В течение пяти лет возни с грязнущими ребятишками половая жизнь Джеффа сводилась к разглядыванию медицинских иллюстраций и к воспоминаниям о близости с Марианной. Он сглотнул и напомнил себе, что эта девочка годится ему в дочери. Чтобы пистолет для инъекций не дрожал, пришлось держать его обеими уками.

Но девочка все-таки обратила внимание на его совершенно очевидную эрекцию и хихикнула:

– Что, хочется? Так давай!

– Это может не понравиться Теду, – сказал после небольшой паузы.

– А мы ему ничего не скажем.

Джефф за последние годы узнал много нового детской психологии. Еще больше он узнал о самых разнообразных огнестрельных ранениях, поэтому сказал дипломатично:

– Давай подождем немного. Все равно мне надо сначала поговорить с Тедом о других вещах.

– Ну-у... Он не позволит. Это не разрешается никому, кроме членов семьи.. Вдобавок если я залечу, может родиться мутант. Такой же старый, как ты.

– Вранье. И есть способы предохраняться.

– Ага. Сплошной разврат: один раз в рот, другой раз в зад. Тед говорит, Чарли не велит так делать. Большой грех. – Она засмеялась. – Но я испробовала и то, и другое, когда ходила с пузом. Тед тоже участвовал. Было забавно.

Джефф прикрыл глаза, стиснул зубы и медленно перевел дыхание. Так. Самым невинным звонким голоском ему предложено совершить анальный половой акт с несовершеннолетним, тифозным бациллоносителем. Ничего подобного ему не попадалось ни в одном медицинском тексте. Действительно забавно.

– Пойдем-ка лучше вниз, малышка. Снизу доносились голоса. За столом сидел Тед и отдавал паре ребятишек указания насчет обеда. Он жестом пригласил Джеффа к столу и велел маленькой девчушке сбегать за бутылкой вина.

– Ну, – кивнул Тед в сторону спальни, – можешь для них что-нибудь сделать?

Джефф уселся за стол и рассказал Теду про эпидемию тифа в Тампе.

– У меня хватит вакцины, чтобы сделать прививки всем членам твоей семьи, – сказал он. – Девочка и ее двухголовый ребенок, думаю, уже заболели. Мальчишки наверху заболели наверняка. Я им всем сделал инъекции. Утром повторю. Кроме того, оставлю вам упаковку пилюль.

Девчушка притащила бутылку белого вина и два настоящих бокала на длинных ножках. Тед вытащил пробку, разлил по бокалам вино. Вино больше всего походило на резкий низкосортный портвейн, оставляло во рту затхлый привкус слегка подгнивших апельсинов, но пить его было можно.

– Что ты хочешь взамен? – спросил Тед. – нас много всякой еды.

Не надо. В предыдущей семье мне дали только еды, сколько я мог унести. Вот что мне действительно нужно, так это полностью заряженная энергетическая ячейка. У вас должны быть такие.

Тед нахмурился.

– Да, есть. Но мы не можем раздавать их направо и налево. Семь штук в работе; всего две в резерве.

– Можно на время. Я мог бы вернуть ячейку через неделю или около того.

– Мне это не нравится. Любой, кому станет известно, что у тебя есть ячейка, тут же шлеп нет тебя на месте. Из-за серебра. – Он вперился в свой бокал с вином, слегка покачивая его в руке. – А за каким дьяволом тебе нужна ячейка?

– В госпитале, где я храню свои лекарств есть мощная радиостанция. Хочу посмотрев нельзя ли с кем-нибудь связаться.

– Не знаю, не знаю. Хотя... Ты можешь оставить в залог свой дробовик? У тебя есть еще оружие?

– Пистолет, – кивнул Джефф. – Но меня всё равно никто никогда не трогает.

– Да, я слышал. А ты знаешь, отчего так получилось, что ты до сих пор не умер?

– На то была воля Чарли.

Тед едва заметно покачал головой и понизил голос:

– Брось. Ты не можешь на самом деле верит во всю эту хренотень. – Он указал взглядом на голограммы над камином: Блаженный Мансон, окровавленный Христос на кресте; рядом были три голограммы поменьше: две женщины, между ними – мужчина, чем-то напоминавшим Мансона. – Там мой отец и мои матери. Святое семейство, черт побери. Что же до Максоновского учения, то уже тогда я думал, что это полная херня, и теперь продолжаю думать точно так же. Да, он верно угадал, когда грянет гром, но тут простое совпадение. Чарли Мансон был всего-навсего сумасшедший старый дурак. Насчет Иисуса – не знаю.

– Остальные в твоей семье думают так же?

– Нет. А если да, то держат свои мысли при себе.

Джефф ничего не ответил, и Тед продолжил:

– Знаешь, мне приходилось слышать о других старых людях. Одного, старика Микки, я видел в Диснейленде. Он такой же большой, как ты, но у него чердак протек напрочь. Вообще, все, кому сильно за двадцать, большие, неуклюжие и обязательно рехнувшиеся. Как вышло, что ты не такой? Расскажи мне, и вам тебе попользоваться нашей энергетической ячейкой.

Я ничего не знаю точно. Могу рассказать, что я об этом думаю, да только это не убережет тебя от смерти, заранее предупреждаю.

– Выкладывай.

– Я – мутант от рождения, как и все остальные старики. Такая мутация называется акромерацией. С самого рождения у тебя что-то не так с одной железой, гипофизом, и ты продолжаешь расти после того, как нормальные люди перестали. Обычно при этом страдает рассудок, но в моем случае получилось иначе: болезнь заметили вовремя и назначили мне нужное лекарство…

– Каким образом эта... акромегалия продлевает жизнь?

– Не знаю каким, но продлевает. После войны я много где побывал, но никогда не встречални одного человека, даже не слышал о таком кому перевалило бы за двадцать с небольшим если он не был акромегаликом.

– Ладно. – Тед задумчиво отхлебнул глоток вина. – А есть какой-нибудь способ заразиться от тебя твоей болезнью? Что-нибудь вроде переливания крови, а?

– Нет, не получится. Там неправильно работает один гормон, гормон роста. Может, с его помощью... Но он никогда не попадался мне ни в аптеках, ни в больницах; а как его изготавливают, я не знаю. Я ведь не ученый. Я даже не врач. Но имея радиосвязь, можно попытаться найти какой-нибудь выход.

Тед повернул голову и посмотрел на дверь, в душную в кухню.

– Пошел вон, Марк, – сказал он, – здесь взрослый разговор.

В дверном проеме стоял на руках маленький мальчик. Руки без пальцев напоминали обрубленные ласты. Вместо ног в воздухе болталось что-то вроде дельфиньего хвоста. Лысая голова с малюсенькими и очень близко, почти вплотную, посаженными глазами напоминала яйцо, вдобавок ко всему у него была заячья губа. Мальчик промычав нечто нечленораздельное, повернулся и заковылял прочь, ловко переступая руками-ластами.

Никогда не знаешь, что он понимает, а что – нет, – вскользь заметил Тед. – Тебе случалось встречать кого-нибудь, хоть немного похожего на Марка?

В точности такого – нет. Конечно, у большинства мутантов не одно уродство, а несколько, здесь... Ходячий атлас врожденных патологий. Заячья губа, шреномелия, микрофтальмия, цефалосиндастия... Бог знает, что у него там твориться внутри. Удивительно, что он вообще выжил.

– Жрёт, как свинья, – сообщил Тед. – Если не врач, то откуда знаешь все эти мудреные названия?

– Нашел как-то книгу про разные уродства, но от нее не слишком много прока. Те немногие вещи, которые можно исправить, требуют хирургического вмешательства. Я мог бы, пожалуй, пытаться зашить ему губу, не более того.

– Думаешь, мы не правы, оставляя их в живых? Насколько мне известно, в большинстве семей таких сразу пускают в расход.

– М-м-м... – Джефф допил вино и снова наполнил оба бокала. – Видишь ли, мало кому это говорил, – да и ты ничего от меня не слыхал, ладно? – Тед кивнул. – По-моему, надо давать им возможность вырасти. Даже иметь детей, если они смогут. Тогда есть надежда, что в результате мутаций появится новый ген, дающий иммунитет против чумы. Может быть, что-нибудь вроде акромегалии, но без ее побочны эффектов.

– А от чего мы на самом деле умираем? Только оставь в покое волю Чарли.

– Думаю, это либо элемент биологического оружия, либо мутировавший возбудитель одной из обычных болезней. Со временем эпидемия может затухнуть сама собой. Но может и длиться целую вечность. Я ведь даже не знаю насколько широко она распространена, потом, и хочу использовать передатчик.

– В Джорджии все обстоит точно так же. Мы как-то перекинулись парой слов с одним парнем из Атланты.

– Да, наверно, повсюду одно и то же, – кивнул Джефф, – по крайней мере, на Восточном побережье. В ближайшие годы во Флориде будет немного приезжих.

– Может, весь удар пришелся по Атлантическому побережью?

– Бомбили повсюду. Я объездил немало мест.

Еще некоторое время они обменивались рассказами о том, кто где побывал и что видел. Потом из кухни появилась маленькая девочка, с виду нормальная, и объявила:

– Обед готов!

Они ели на кухне, за двумя столами. За одним сидели «взрослые», за другим – дети.

Еда была очень вкусная: цыплята, тушенные со свежими овощами, но вот сотрапезники из-за второго стола могли кому угодно испортить аппетит. Двое детей вообще не могли есть самостоятельно. Один вместо рук имел нечто, отдаленно напоминавшее тюленьи ласты; второй просто абсолютно пассивным микроцефалом. Еще столом сидела очень красивая девочка с коленными золотыми кудрями и единственным небесно-голубым глазом точно посередине лба. Она ела нормально. Мать двухголового младенца отложила в отдельный котелок еду для Марши, сестры Теда. Сейчас была очередь Марши стоять на посту у дороги.

В течение всего обеда Тед экзаменовал «взрослых» – старшему из них не исполнилось еще и семнадцати – на предмет случки скота и возделывания земельных угодий. Его родители успели собрать большую библиотеку по фермерскому делу ругам вопросам практической жизни. Но, как он с грустью признался Джеффу, большинство взрослых читало не слишком хорошо, да вдобавок не очень-то хотело учиться.

После обеда Джефф сделал обещанные прививки, а чуть погодя выяснилось, отчего все обитатели фермы такие чистенькие. На крытой галерее за кухней имелась душевая комната с огромной, на всю семью, ванной. Они помылись с мылом, которое слегка пахло ветчиной, сполоснулись под душем, а потом, пока дети играли, взрослые окунулись в восхитительно теплую воду.

– Каждое утро заполняем большой бак на крыше, – сказал Тед, махнув рукой в сторону самодельной насосной установки, напоминающей велосипед. – Приходится по полчаса крутить педали, но дело того стоит. В это время года мы всегда купаемся поздно вечером, иначе вода будет слишком горячей.

Появилась Марша; Джефф одобрительно наблюдал, как она принимает душ. Особой красотой она не блистала, но была совершенно взрослой женщиной – редкостное теперь зрелище. Полностью формировавшаяся мускулатура, хорошая грудь; на животе едва заметные белесые полосы – следы нескольких беременностей. Она спустилась в ванну рядом с Джеффом, положила руку ему на плечо и стала разговаривать с Тедом.

Спустя какое-то время взрослые выбрались из ванны, предоставив ее в распоряжение детей. Джефф и Марша обтерли друг друга полотенцами, а затем, без лишних слов, подобрали одежду, оружие и пошли на второй этаж.

Как и следовало ожидать, первый раз все закончилось, не успев начаться: сказались пять лет воздержания. Но эти же пять лет помогли Джеффу очень быстро восстановиться. Наконец, оба все-таки утомились.

– Могу побиться об заклад на что угодно, – сказала Марша, перебирая пальцами седую бороду, – ты такой же, как Тед. Ни во что не веришь. В детстве меня воспитывали в духе даосизма. – осторожно ответил Джефф, – американского даосизма. Терпимость и снисходительность. Умиротворенный взгляд на вещи.

– Ну, положим, учение Чарли тоже основано на умиротворенности. В каком-то смысле. – Она сладко потянулась и прильнула к нему, положив руку на его широкую грудь. – Мне кажется, мужчины просто не могут принять это учение до конца. Женщинам проще: они гораздо ближе к реальной жизни, поэтому не так боятся смерти.

Не вижу никакого высшего смысла в смерти.

– Конечно нет, ведь ты мужчина.

– Чарли тоже был мужчина.

– Так же, как Иисус. Но оба они были не обычными мужчинами.

Джефф улыбнулся в темноте.

– По крайней мере, мы оба согласны, что... Он инстинктивно свалился с кровати на пол и перекатился в угол, где лежало его оружие раньше, чем осознал, что означают звуки, во рвавшиеся через приоткрытое окно: рыдающий рев мясорубки «Узи», истошные вопли, захлебывающаяся автоматная скороговорка, беспорядочная пальба из винтовок и пистолетов... Потом наступила тишина.

А затем раздался одиночный, хлопок, выстрел из мелкокалиберного пистолета.

Из другого угла комнаты послышался лязгающий металлический звук: Марша вставляла и свою винтовку новую обойму.

– Похоже, они прикончили Ларри, – сказала она, – на всё твоя воля, Чарли!

При этих словах Джефф начал было автоматически осенять себя крестом. Осознав это, он досадливо плюнул на пол, нащупал пояс с кобурой и стал натягивать штаны. Потом быстро приладил наплечную кобуру, подобрал с пола нож, ботинки и, не надев рубашку, поспешил за Маршей на первый этаж.

Прозвенел гонг.

За бруствером из мешков с песком они оказались первыми. Джефф окинул внимательным взглядом подъездную дорогу и заросшее пастбище за оградой, залитое лунным светом. До полнолуния оставалось всего три дня. Если повезет, через три дня он услышит голос Марианны.

А за это стоило сражаться.

– Вам давно надо выдрать все высокие сорняки хотя бы вдоль периметра, – сказал он. – По такой высокой траве могут незаметно ползти хоть сто человек, а вы увидите их только тогда, когда ониначнут карабкаться через забор.

– Пускай карабкаются. – Голос Марши был спокойным, даже счастливым. – Тут-то мы и посмотрим, насколько они хороши в жареном виде.

Голос Джеффа, наоборот, был хриплым и напряженным. В его кровь выплеснулась изрядная порция адреналина. Да-а, подумал он, хорош же я: колени дрожат, ладони вспотели, очко играет. Если придется давать деру, сможет ли он перебраться через проволоку под напряжением? Он сел на землю и стал надевать ботинки. Позади раздался громкий металлический лязг: закрываянаглухо окна, вниз упали стальные заслонки.

– Приходилось раньше бывать в переделках? – спросила Марша.

– Пару раз. А до войны я был полицейским Нью-Йорке.

– У тебя даже голос изменился. Нервничаешь?

– Есть немного. Отвык. У вас тут часто такое творится?

– Почти каждый месяц. Но обычно особых проблем не возникает.

Джефф положил оба пистолета на мешки песком и постарался устроиться так, чтобы быт удобно целиться из дробовика.

– Похоже, ты действительно не боишься смерти, – пробормотал он.

– Почти... Я предпочла бы умереть в положенный срок, но если Чарли призовет меня раньше, что ж. Значит, такова Его воля.

Появился Тед. Он принес тяжелую винтовку с громоздким инфракрасным оптическим прицелом.

– Пока еще тихо, – сообщил он самым будничным голосом. – Все на местах?

– Первый! – тут же негромко донеслось из-за соседнего укрытия.

Счет эхом прокатился по всем укрытиям вокруг дома и закончился на цифре восемь.

– Послушай, Лекарь, – сказал Тед, – не вздумай палить из своего дробовика в тех, у кого в руках будут автоматы, а особенно – в того, у кого наш «Узи». Мы не можем позволить себе повредить оружие.

Дробовик Джеффа стрелял мелкой металлической крошкой: отличное оружие для ближнего боя, но то, во что попадал заряд этой крошки, превращалось в сплошное месиво.

– Действуем по плану номер два, – продолжал Тед. – Джомми, пойди сними напряжение с забора. Включать только по моему сигналу или по команде Марши. Всем остальным из укрытий высовываться, без приказа не стрелять. – Он повернулся к Джеффу и объяснил: – Первым делом я сниму двоих-троих из снайперской винтовки, а потом мы дадим им потратить как можно больше зарядов. – Он прильнул к прицелу, медленно повел стволом винтовки сначала в сторону, потом в другую. – Если, конечно, они вообще появятся. Они могут просто принять с собой «Узи» и смыться.

– Даже не надейся, – сказала Марша. Она сидела в свободной, расслабленной позе, привалившись к мешку с песком; ее кожа, еще слегка влажная после часа постельных упражнений, поблескивала под лунным светом, «Узи» – очень неплохая добыча. Нет, они обязательно попытаются, – уверенно сказала она, – их же до хрена в зарослях.

– Похоже на то, – согласился Тед. – Черт, и как это Ларри дал такого маху?

– Раньше всегда срабатывал план номер один, – пояснила Марша. – Часовой у дороги пропускал их, предупреждал нас, шел за ними следом и прятался к западу отсюда, на третьей линии укрытий. Как только начиналась стрельба, они сразу попадали под перекрестный огонь.

– И большинство из них быстренько отправлялось на тот свет. Как раз благодаря «Узи». Черт бы побрал этого Ларри, – закончил Тед.

Раздался такой звук, будто где-то рядом на землю свалился здоровенный булыжник, сверкнула яркая вспышка; почти одновременно с ней прогремел взрыв. На мгновение воздух наполнился свистом множества светящихся осколков. Тед быстро перебежал в соседнее укрытие, поднял голову над бруствером, прицелился. Прозвучало два или три совсем тихих хлопка: глушитель винтовки прекрасно справлялся со своей задачей.

– Один готов! – Тед снова нырнул за мешки Опять потянулось томительное ожидание. Ни ответного огня, ни криков. Вообще ни звука.

– Послушай-ка, Лекарь, – сказал Тед, – пальни пару раз из своей пушки. Может, это за ставит их пошевеливаться.

Джефф осторожно выглянул из-за мешков Почти тут же до него донесся звук голоса, отдавшего негромкую команду. Из зарослей сорняков внезапно поднялось во весь рост человек тридцать-сорок. Нападавшие быстро и молча двинулись в их сторону. Он дважды торопливо выстрелил в том направлении, а потом откатился за мешки.

– Идут, – сказал он. Ответных выстрелов по-прежнему не было.

– У них лестницы, – сообщила Марша, вглядываясь поверх бруствера. – Отлично. Потренируемся в стрельбе по мишеням.

– Не вздумай стрелять, пока они не установят лестницы, – быстро предупредил Тед.

Взвыл «Узи», поливая огнем укрытия. Мешки головами Джеффа и Марши лопнули, посыпался песок, поднялась мелкая пыль. Длинная очередь смолкла.

– Вот гады, – на удивление спокойным голосом сказал Тед и осел на землю, слепо ощупывая свое лицо.

Джефф переполз к нему в соседнее укрытие, взглянул. Одна из иголок «Узи» вспорола щеку. Полуоторванный лоскут мяса вывалился наружу и висел на бороде. В лунном свете виднелись цветящие от крови задние зубы.

– Сейчас. – Джефф кое-как пристроил лоскут на место и помог Теду прижать его рукой. – Пока все не кончится, подержи так. После пришью обратно. – Он совсем не был уверен в успехе.

– Ладно, – выдавил Тед сквозь стиснутыезубы. – Давай поменяемся пушками. Из винтовки одной рукой не постреляешь.

Джефф передал ему дробовик, а сам, примериваясь, взвесил на руке тяжелую винтовку.

– Здесь осталось восемь, от силы – десять патронов, – сказал он. – Есть к ней еще магазины?

– В прикладе. Скажи Марше, пусть включают ток.

Марша услышала его слова и прокричала что-то Джомми. Джефф уже смотрел на нападавших сквозь инфракрасный прицел, поэтому сразу увидел первую жертву: девочку, почти успевшую перелезть через забор. Спину девочки свело назад жуткой дугой; с ее локтей золотистым дождем сыпались искры. Потом ее пальцы, продолжавшие сжимать проволоку, задымились. Тело обмякло и кулем свалилось на землю.

Прицел давал яркое, одноцветное и плоское изображение. В него было встроено что-то вроде радара, поэтому при стрельбе по дальним мишеням паутинка перекрестья автоматически сдвигалась немного вниз. Цифра в нижнем углу окуляра показывала, сколько выстрелов осталось в запасе. После дозарядки – двадцать три. Испытывая чувство странной отрешенности, он навел перекрестье на первую попавшуюся фигуру и потянул спусковой крючок. Фигурку развернуло рывком, но она, пошатываясь, продолжала стоять. Отдачи у винтовки не было никакой, повернул кольцо на окуляре; фигурка сильно увеличилась в размерах. Тщательно прилившись в середину груди, он снова выстрелил. На этот раз фигурка упала головой вперед и больше не двигалась.

Джефф выпрямился и медленно, как во сне, побрел к своему укрытию. На полдороге он опомнился, упал на землю и остаток пути прополз.

– Будь осторожнее, черт бы тебя побрал! – потребовала Марша. – И, ради всего святого, подстрели поскорее того подонка с «Узи»!

Проклятая мясорубка тут же ревом напомнила о себе. Джефф повел дулом винтовки в сторону, откуда раздалась очередь. Человек, сжимавший в руках «Узи», стоял на дороге прямо у ворот и, почти в упор, стрелял по замку, трижды выстрелил. Человек зашатался и рухнул на ворота. Сверкнула яркая голубая вспышка; створки ворот начали медленно расходиться..

– Ворота! – исступленно закричала Марша. – Крошите недоносков!

Вокруг затрещали выстрелы. От звуков этот трескотни Джефф снова впал в странный ступор.

Марианна как-то пожаловалась на это его свойство. Они тогда пробивались на мыс и угодили в засаду.

«До тебя в такие минуты абсолютно ничего и доходит, – сказала она тогда.

– Нет, – возразил он, – доходит. Но только то, что жизненно важно».

Он четко удерживал перекрестье прицела в одном месте, наведя его на «Узи», валявшийся в пыли у ворот. Стрелял он только тогда, когда кто-то нагибался, пытаясь поднять чертову мясорубку; все остальное не затрагивало его сознание. После шести или семи выстрелов он все-таки промахнулся. Какая-то девчонка метнулась к «Узи», подхватила его, перекатилась по земле и не поднимаясь на ноги, начала стрелять. Джефф плавно передвинул прицел в ее сторону, но тут его сильно ударило по голове, из глаз посылались искры, и он упал. Он успел почувствовать удар собственного тела о землю. Бешено вращавшиеся вокруг него огоньки медленно угасли.

Джефф очнулся от звуков детского смеха, открыл глаза и взглянул на бледно-голубое небо. Светало. Он попытался сесть; в глазах поплыли черные пятна. Подавив сильный позыв к рвоте, он с минуту лежал неподвижно, а затем кое-как перекатился на левый бок. Теперь можно было смотреть.

В саду играли дети. Девочка-циклоп радостно подпрыгивала. Золотые кудри облаком летали вокруг ее головы, а у самых ее ног конвульсивно подергивалось тело другой девочки, почти сверстницы, которой она только что отрубила голову. Остальные детишки весело и деловито занимались похожими вещами.

Джефф поскорее снова закрыл глаза, сконцентрировавшись на своей монументальной головной боли. «Интересно, насколько сильно меня контузило, – подумал он. Осторожно ощупав голову, обнаружил на ней широкую и толстую повязку. Повязка больно оттопыривала его ухо.

– А, ты уже в порядке!

Он узнал голос Марши, оперся на локоть, открыл глаза и посмотрел на нее сквозь клубящееся облако черных пятен. В голове было пусто и гулко. Не найдя там ни одной путной мысли, он спросил:

– Ты успела переодеться?

– Прошло довольно много времени. Ты отключился буквально за несколько минут до того, все кончилось. Дети уже скоро закончат уборку.

Его передернуло. Он снова закрыл глаза, сказал полувопросительно:

– Собирают трофеи?

– Ага. Так они быстрее привыкают к оружию. Тебе что-нибудь надо?

– Ох... Принеси мою сумку, если можно. Раненых много?

– Не очень. Но мы потеряли Ларри и Дебору. Держи. – Он услышал, как она поставила сумки рядом с ним. – Я там у тебя ничего не трогала, только взяла материал для повязок. Я правильно сделала?

– Конечно. Ты молодец.

Черт, подумал он, придется сдирать повязки, промывать раны, стерилизовать материал и накладывать повязки заново. Нашарив в сумке ампулу с амфетамином, Джефф сделал себе инъекцию. От амфетамина головная боль сделалась невыносимой. Зато пропали черны пятна в глазах, прояснилось зрение и он смог сесть. Некоторое время он вертел в руках упаковку с морфием, но, поколебавшись немного решил пока ограничиться лошадиной дозой аспирина.

– Принеси мне попить. Скажи там, пусть все раненые идут сюда. Сначала те, у кого самые серьезные ранения. И вскипятите побольше воды.

Марша ушла. Джефф посмотрелся в ручное зеркальце. Левая половина бороды побурела и стояла колом от спекшейся крови. Он осторожно снял повязку, порадовавшись, что Марше попался под руку синтетический бинт, который не присыхал к ране. Да, ему сильно повезло. Рана оказалась длинной, но неглубокой; пуля или иголка зацепила голову по касательной. Придется зашивать, зато черепная кость не затронута. И то хлеб.

Первым принесли Джомми. Белый как мел, Джомми дрожал и тихонько плакал. На кисть правой руки была кое-как наболтана поалевшая от артериальной крови повязка. Джефф наложил жгут и осторожно снял повязку.

– Пожалуйста, не надо, Лекарь... Скажи им, пусть они лучше убьют меня. Не надо ничего резать, пожалуйста...

Большой палец оказался оторван начисто. Все остальные – раздроблены вдребезги. Из почерневших сгустков запекшейся крови во все стороны торчали белые осколки костей. Без долгих размышлений Джефф сделал мальчику укол. Общий наркоз. Когда глаза Джомми закрылись, Джефф мрачно сказал сгрудившимся вокруг «взрослым»:

– Пусть кто-нибудь разожжет огонь. И прите мне самую острую ножовку.

Глава 3

О’Хара продолжала ходить в студию «Беллкам» каждое полнолуние, в полночь, хотя передач от Джеффа не было вот уже несколько месяцев. Ее успокаивали, говорили, что он, скорее всего, пытается вести передачи, просто сигнал очень слабый. Дальше, в качестве объяснений, обычно шла какая-то техническая белиберда насчет уровня дискриминации и плохого соотношения сигнал/шум. Ее пытались подбодрить, доказывая, что Джефф, рано или поздно, добудет новую энергетическую ячейку или найдет способ перезарядить ту, которая у ж есть.

Джефф определил «полночь» как время, когда Луна поднимается выше всего над Плант-Сити. В этом месяце по ново-йоркскому времени получилось в двадцать три сорок. О’Хара пришла в студию в одиннадцать вечера. Усевшись перед ставшим родным пустым экраном она прислушалась к знакомому треску атмосфериков, потом открыла свой кейс, вытащила и туда маленький принтер, примостила его у себя на коленях и уныло принялась отстукивать доклад на тему о взаимосвязи между частотой несчастных случаев и возрастом людей, занятых монтажом строительных конструкций.

Прошло около получаса. Вдруг треск атмосфериков резко прервался. Она подняла глаза, подумав, что монитор по какой-то причине отключили. И в этот момент в студии оглушительно загромыхал голос:

МАРИАННА-Я-ДОСТАЛ-ХОРОШУЮ-ЭНЕРГЕТИЧЕСКУЮ-ЯЧЕЙКУ!

Кто-то быстро убавил звук. Ты слышишь меня, Марианна? Черт возьми, есть там, наверху, хоть кто-нибудь живой?

Принтер с хрустом упал на пол и жалобно заверещал.

– Да... да... конечно, я... – К ней уже суетливо бежал техник, державший в руках микрофон-гарнитуру. Марианна торопливо закрепила ее у себя на шее. – Я слышу тебя, Джефф! А ты? Хорошо меня слышишь? Последовало долгое, показавшееся ей бесконечным молчание.

– Да. Да, я слышу. Ты жива, тогда... тогда, выходит, Ново-Йорк уцелел?

На экране электронного подсказчика появились слова:

ПУСТЬ ПРЕРВЕТСЯ НА ДЕСЯТЬ МИНУТ, А ПОТОМ СНОВА ВЫЗОВЕТ НАС. СЕЙЧАС В СТУДИЮ ПОДОЙДЕТ КТО-НИБУДЬ ИЗ ЧУМНОГО ПРОЕКТА.

– Да, у нас все в порядке. Еще не на все сто, но.. Джефф, послушай. Мы нашли средство чумы. Антибиотик. Нас просят прерваться на десять минут, чтобы ты не тратил зря энергию. В студию придет кто-нибудь из специалистов. Он расскажет тебе подробнее.

– Но... Лекарство? Боже! Хорошо. – В студии снова раздался привычный треск атмосфериков.

Пока О’Хара ждала, в студии один за другим вспыхивали видеокубы. На них была выведена на самая разнообразная информация о чуме. Зажглись и два плоских экрана. На одном явилась карта автомобильных дорог в районе Плант-Сити, на другом – сделанная со спутника фотография того же района. Спутниковая фотография увеличивалась и поворачивалась до пор, пока не совпала по масштабу и ориентации с картой дорог.

В студию почти вбежал молодой человек, высокий, темнокожий, жилистый. Он прикрыл рот ладонью, подавляя зевок, и уселся рядом с О’Хара.

– Илайя Севен, – представился он. – Интересно, я уже проснулся?

– Почти, – ответила Марианна. Илайя неверно застегнул рубашку. О’Хара наклонилась и поправила ему воротничок. – Вы ведь из чумного проекта?

– Ага. Я из группы, которая распределяет вакцину. У нас есть специальный...

– Я снова на связи! – раздалось из динамиков – Слышите меня?

Севен приладил поудобнее микрофонную гарнитуру.

– Хокинс, с вами говорит доктор Илайя Севен. Нам удалось синтезировать противочумную вакцину. Я отвечаю за доставку вакцины на Землю. Мы уже послали вниз около двухсот тысяч доз. Но не в район Плант-Сити. В основном – в Атланту и в Майами. Вакцина находится в ярко-красных ампулах, по тысяче ампул в одной упаковке. Там же, в каждой упаковке, есть инструкции по использованию; печатные и типа комиксов.

– Ничего похожего мне на глаза не попадалось.

– Не важно. Просто имейте в виду. Для вас мы изготовили специальный груз. Ампулами не всегда удобно пользоваться, поэтому мы изготовили партию вакцины в обычных бутылочках для подкожных инъекций. У вас найдется стандартный американский пистолет для таких инъекций?

– Думаю, да. На моем стоит клеймо Фармацевтического Синдиката.

Отлично. Мы хотим сбросить большую партию поближе к вашему госпиталю, чтобы вы могли сразу спрятать вакцину в сейф. Но на нашей карте Плант-Сити госпиталь Святой Терезы не обозначен.

– Это здание построили перед самой войной. Оно стоит на южной окраине города, на продолжении Мэйн-стрит. Построено в виде буквы «Н». Сорок этажей, голубоватые стекла. Да, на фронтоне – огромный золотой крест.

– Прекрасно. – Илайя взглянул на экран подсказчика. – Вакцина уже доставлена на низкую околоземную орбиту. Вы получите груз, как только рассветёт. Беспилотный шаттл пройдет над вами с запада на восток примерно в семь тридцать.

– Понял. Послушайте, на бутылочках или и упаковках написано, что там – противочумная вакцина? Здесь трудно найти человека, который добровольно захотел бы делать себе прививки от смерти. Меня тут и так все поголовно жалеют за то, что я зажился на свете.

– Да, мы предвидели такую реакцию. Никакой маркировки, никаких этикеток. Соврите им что-нибудь.

– Придется. К югу отсюда свирепствует эпидемия тифа. Скажу, что делаю прививки от тифа. Вот и все.

– Хорошо. Вы получите запас на несколько лет, двадцать или тридцать тысяч доз. Думаю, правильнее будет начинать с тех, кто по возрасту подошел к опасной черте.

– А как насчет меня? Если я сделаю себе инъекцию, смогу ли я снова принимать свои лекарства от акромегалии? Она, конечно, спасла мне жизнь, но рано или поздно мои боли меня доконают.

– Что? Вы все еще растете?

– Не думаю. Я, во всяком случае, не заметил. Но это сказывается на конечностях. У меня что-то вроде артрита.

Севен потер лоб, потом почесал затылок. Придется поговорить с эндокринологами, припоминаю, что у детей с помощью гормона роста конечностям посылается нечто вроде сообщений. Может быть, как раз это и вызывает болевые ощущения. Нет, пока ничего не предпринимайте. Мы здесь как следует обсудим вашу проблему и выработаем для вас подробные инструкции. Есть еще вопросы?

– Нет. Выйду на связь через месяц. А теперь дайтемне поговорить с моей бывшей женой, Когда-то они с Марианной подписали годичный брачный контракт. Отчасти в слабой надежде добиться для него места в шаттле, улетавшем Ново-Йорк.

– Ну здравствуй еще раз, муженёк.

– И ты здравствуй. Интересно, какая у вас там, наверху, погода?

Евангелие от Чарли

Джефф услышал приближающийся гул автоматического шаттла задолго до того, как тот оказался в пределах видимости.

Шаттл вынырнул из утренней дымки на юго-западе, сделал крутой вираж, выключил двигатели и, бесшумно планируя, прошел над самой крышей госпиталя, освободившись от груза точно над целью. Двадцатью секундами позже двигатели снова взревели на форсаже; шаттл, быстро набирая скорость, скрылся за восточным краем горизонта.

Опускаясь вниз, ярко-красный купол парашюта едва не зацепился за золотой крест на фронтоне госпиталя. Вот был бы номер, подумал Джефф. Лестницы под рукой нет, и неизвестно кто тогда добрался бы до груза первым, я и какие-нибудь шустрые мародеры.

Плоский металлический ящик был абсолютно гладким и действительно не имел никакой маркировки. Как его вскрывать? Непонятно. Пока Джефф озадаченно чесал в затылке, раздалось тихое «пуф-ф-ф», и крышка открылась сама. Внутри однообразными рядами стояли пол-литровые бутылки, запакованные в пластиковые пакеты. Он погрузил первую порцию в заранее приготовленную тележку и покатил внутрь здания. Сделав три рейса, Джефф полностью опустошил ящик, после чего положил две бутылки к себе в сумку и запер сейф. Энергетическую ячейку он завернул в грязное тряпье и уложилна самое дно дорожного мешка. Когда он вышел на улицу, к велосипеду, там уже стояли два подростка. Они подозрительно разглядывали парашют и пустой металлический контейнер. У одного был дробовик, у другого – пистолет за поясом. Джефф признал в них охотников из той семьи, которую недавно лечил от сифилиса.

– Привет, парни, как дела? Как поживает та девчонка?

– Какая девчонка? – подозрительно спросил малый с дробовиком.

– Та, у которой были нарывы. Что, не помнишь?

– А-а. Ага. В порядке. Что это за хреновина? Мы видели, как ее сбросили сюда с ракеты.

– Лекарства. В Тампе все болеют тифом. А я надеюсь сделать так, чтобы здесь никто не подцепил эту заразу. Поганая штука.

– А откуда ракета? С Миров? Нет, – не задумываясь, ответил Джефф. – что, крыша поехала? Этих подонков давно прикончили. Всех, до единого. Ракета из Алабамы. Там у них целые склады забиты такими ящиками.

– Эй, Вилли! – вступил в разговор обладатель пистолета. – Ты встречал кого-нибудь изАлабамы?

– Может, встречал, а может, нет. – Малый с дробовиком продолжал пристально смотреть на Джеффа. – Значит, у тебя здесь есть радио?

– Не здесь. Приходится ездить в Санкт-Петербург:). Там есть. В здании Департамента Народного Здравоохранения.

– Есть радио, значит, должны быть энергетические ячейки, верно?

– Нет, там у них такая штука, вроде велосипеда, которая делает электричество. Но пока говоришь по радио, приходится крутить педали Джефф действительно видел похожее устройство на пожарной станции в Орландо, да только оно было безнадежно испорчено. – Ну-ка, парни, закатайте рукава, я впрысну вам лекарство от тифа.

Вот так первым, кому Джефф преподнес в подарок долгую-долгую жизнь, оказался маленький, развратный, донельзя грязный панк, который, ни на секунду не задумавшись, прихлопнул и бы на месте своего благодетеля ради паршивой пластинки окислившегося серебра.

Часовой у песчаной дороги, ведущей к ферме «Лесной Двор», предпочел не вылезать из зарослей, но поприветствовал Джеффа, когда тот проходил мимо. Обочина дороги была утыкана колами, на которых торчали головы тех, кто напална ферму в прошлый раз. За ту неделю, он был в отлучке, муравьи начисто отполировали детские черепа.

Тед ждал его у ворот. Он крепко пожал Джеффу руку и мрачно сказал:

– У Марши чума.

Странное чувство овладело Джеффом. Не горе, скорее, опустошенность. Он видел многих, погибших от чумы, но среди них еще не было таких, с кем он занимался любовью, с кем стрелял плечом к плечу в разгар кровавой заварушки.

– Я хочу взглянуть на нее, – сказал он.

Она сидела на веранде, рядом с ванной. Джефф внутренне готовился к худшему, но Марша выглядела не так ужасно, как другие в ее положении, потому что была физически крепкой и хорошо питалась. Те, другие, обычно бывали истощены, грязны, покрыты струпьями. Она же выглядела почти как обычно, за исключением несвойственной ей безвольной и неудобной позы.

– Марша! – позвал ее Тед. – Поздоровайся с Лекарем!

– Лекарь-пекарь-аптекарь. Здорово, корова. – Ее голова мотнулась. – Рёва-корова.

Струйка слюны потянулась вниз из угла ее рта. Со второй попытки она поймала струйку и принялась играть с ней, пропуская меж пальцев.

– Вот так второй день. Еще позавчера всёбыло, как обычно, а вчера утром она уже проснулась такой. Это долго протянется?

– Неделю. Максимум – две. Я ничего не могу для нее сделать.

– Я понимаю.

Джефф горестно покачал головой. К бутылке была приложена короткая справка, составленная специально для него. Чуму вызывал вирус, развитие которого в человеческом организме зависело от многих факторов. Но в первую очередь от уровня ГР в крови. Выйдя из латентного стояния, вирус начинал очень быстро размножаться, а его токсины концентрировались в головном и спинном мозгу. В первую очередь поражались лобные доли. Именно поэтому заболевший, как правило, проходил стадию «оракула». Затем полностью разрушалась вся нервная система. Справка предупреждала: не следует вводить вакцину тем, у кого уже появились ярковыраженные чумные симптомы. Такие люди если и выживут, то останутся на всю жизнь безумными калеками.

– Пойдем в гостиную, – вздохнул Джефф. – У меня есть новости.

Они уселись друг против друга за низкий столик.

– Здесь нас никто не услышит?

– Нет, все сейчас все на улице.

– Хорошо. Слушай. Тебе лично чума больше не грозит. Никому из твоей семьи – тоже. Марша стала последней жертвой.

Тед недоуменно взглянул на него.

– Я связался по радио с главным компьютером системы Гражданской обороны в Вашингтоне. – Джефф еще не выяснил, как Тед относится к обитателям Миров, и решил пока не рисковать понапрасну. – Мне удалось узнать, где находится склад вакцины. Это такое лекарство от чумы.

– А ты не мог бы... – Тед непроизвольно повернул голову в сторону веранды.

– Нет. Ей уже ничто не поможет.

– Как же получилось, что никто не знал об лекарстве раньше?

– Его разработали слишком поздно. Все старые люди умерли, и некому оказалось его распределять. Средства массовой информации оказались уничтоженными в первую очередь, так что не было возможности даже просто объявить людям, где находятся склады.

– Погоди-ка, – сказал Тед, – но ведь тоже не можешь рассказать об этом всем и каждому!

– Некоторым могу. Таким, как ты. Не верующим. Имеющим привычку задумываться о завтрашнем дне. Остальным буду говорить, это – лекарство от тифа. Или еще что-нибудь совру.

– Да-а, – сказал Тед. – Дела. Если я протяну еще пару лет, люди начнут задумываться.

– Верно. Даже члены твоей семьи начнут на тебя смотреть косо. На твоем месте я бы запас, где-нибудь в лесу самое необходимое, а потом симулировал бы чуму. Уйдешь однажды ночью из дома, и все. Многие заболевшие так и поступают. Найдешь себе другое место и начнешь жизнь сначала.

– Тяжелая будет жизнь.

– Выбор за тобой. Вакцины у меня сейчас хватит на двадцать тысяч человек. За следующие несколько лет я сделаю прививки почти всемв здешней округе. Надеюсь, раньше или позже люди поймут, что чума – вовсе не благословение Божие, а всего лишь болезнь, болеть которой совсем не обязательно. Но первым из тех, кто доживет до двадцати пяти, придется потом, нелегко. Они выступят против заветов Чарли.

Тед медленно кивнул, соглашаясь.

– Наверно, я сделаю вот как. Сначала последую твоему совету, уйду с фермы. Поболтаюсь где-нибудь несколько лет, а потом вернусь. Скажу чтосильно болел, потерял память, долго ничего не соображал. А потом почему-то выздоровел.

– Это может сработать. – Джефф пододвинул к себе сумку, вытащил оттуда пистолет для инъекций – Ну вот, ты первый. Остальные – после обеда.

Остаток дня они с Тедом провели на улице в тщетных попытках починить запасной насос. Там полетела пластмассовая прокладка, а заменить ее оказалось нечем. В конце концов Джефф сунул обломки прокладки в карман, пообещав найти где-нибудь такую же.

Он чувствовал себя не в своей тарелке, поскольку был единственным из окружающих, кто ходилв одежде, но ему очень уж не хотелось обгореть на солнце. Приятно было смотреть, как работают и играют члены этой семьи. Двухголовый младенец все-таки умер; его мать уже успела успокоиться. Джомми играл в мяч с малышами. Те, по малости лет, не могли кидать мячики очень сильно, поэтому Джомми вполне справлялся одной рукой. Двое мальчиков, болевших тифом, уже выздоровели и могли выполнять несложную работу по дому.

– Кто здесь останется за главного, когда ты уйдешь? – мягко поинтересовался Джефф, когда они разбирали насос.

– Думаю, Мэри Сью. Ей уже семнадцать.

– Но не слишком умна, кажется?

– По правде говоря, круглая дура. Ч-черт! Тед с силой налег на гаечный ключ. – Слушай, а почему бы тебе не взяться за это?

– Что-о?

– Почему нет? Ты пришелся здесь ко двору. Ты знаешь так много, как никто другой. И всегда можешь найти и прочитать нужную книгу, в которой написано про то, чего ты не знаешь.

– Но мне надо сделать прививки еще очень и очень многим, поэтому я должен постоянно переезжать с места на место.

– Не вижу, зачем. Каждый второй из тех, кому ты собираешься впрыснуть это лекарство, прихлопнул бы тебя на месте, если бы только догадался о твоих планах. Значит, ты им ничего не должен.

– Верно. Но попробуй заглянуть дальше, на перспективу. Что станет со мной, когда я сделаюсь по-настоящему старым? Если все вокруг останется таким, как оно есть сейчас? Я ведь могу протянуть еще пятьдесят лет. А могу и сто, как жили до войны.

– Сколько же тебе лет теперь?

– Тридцать пять, – после небольшой заминки ответил Джефф.

– Интересно, кто старше: ты или старик Микки из Диснейленда?

– Кажется, он помладше меня. Но он не знает точно, когда родился. Я с ним разговаривал как-то раз.

– Знаешь, а я однажды видел своего прапрадедушку. Ему тогда было сто двадцать. Не уверен что хотел бы дожить до его лет. Он едва передвигался. – Тед затянул последний болт. – такая перспектива действительно меняет отношение к миру. Я ведь тоже могу прожить еще сто лет. Надо же. – Он растерянно покачал головой и присвистнул.

Джефф остался ночевать на ферме. Они с Тедом долго еще строили планы на будущее. А следующие три недели Джефф колесил по дорогам графства Хиллсборо, делая всем, кто попадался у него на пути, «инъекции от тифа». Наконец он вернулся в Плант-Сити. До захода солнца оставался примерно час, когда он поставил замок на велосипед и вкатил свою тележку по пандусу ко входу в госпиталь Святой Терезы.

Кто-то пытался вломиться туда силой. Двери из небьющегося стекла стали почти непрозрачными от множества мелких трещин. Посередине одной створки зияла аккуратная круглая дыра, пробитая выстрелом из дробовика.

Противоположная от входа мозаичная стена была изгажена измалеванным какой-то грязью перекошенным изображением креста. Сверху кривобокий крест венчала такая же кривобокая грязная буква «Ч». Варвары побывали здесь совсем недавно.

У Джеффа все внутри похолодело. Он бросился вверх по лестнице, наперед зная, какое зрелище его ожидает. Охотники не поверили россказням о радио с педальной динамо-мaшиной в Санкт-Петербурге. Они все-таки обнаружили комнату-радиостудию и разнесли там на части все оборудование. Похоже, они орудовали ломом. Провода вырваны с корнем и брошены; весь пол усыпан хрустящими обломками печатных плат.

Джефф подобрал с пола не до конца доломанный стул и тяжело уселся на него.

Он долго сидел, опустив голову и предан: невеселым раздумьям. До самой темноты, словно ребенок, он строил разнообразные планы мести мерзким панкам. В большинстве своем эти способы были чрезвычайно опасными для него самого и страшно расточительными в смысле боеприпасов. Наконец, тряхнув головой, Джефф направил свои мысли в более практическое русло.

Наверное, ему следует вернуться на ферму «Лесной Двор», поставив между собой и царящем вокруг безумием надежный заслон: дружную и прекрасно вооруженную семью. К черту планы, которые они разрабатывали с Тедом и эту вакцину. Пусть этим мерзким щенкам навсегда останется в удел их короткая неистовая жизнь, завершающаяся последним даром их ненаглядного Чарли – чумой!

С другой стороны, он окажется в большей безопасности, если по-прежнему будет прикрываться личиной Лекаря. Если семья Теда будет каждые два месяца подвергаться нападениям и терять по два человека при каждом таком нападении, долго ли они протянут?

И еще. Если он останется на «Лесном Дворе», никогда уже не удастся поговорить с Марианной. А если он пустится в путь со своими лекарствами, может быть, удастся отыскать где-нибудь исправную радиостанцию. Неподалеку, в Белвиле, одна семья держит мулов. Они с радостью променяют одного мула на велосипед, а на нем можно увезти немало лекарств.

Крометого, стоит ему задержаться в этих краях на пару лет, как люди начнут удивляться, отчего взрослые, которых он лечил, не заболевают чумой. Теперь в Плант-Сити мало таких, кто способен мыслить логически, но ведь достаточно чтобы над этим задумался один-единственный человек.

Да, сприходом зимы лучше всего будет отправиться дальше на юг. В прошлом году здесь бывали морозные ночи. Артрит, не артрит, но холод явно не на пользу его конечностям. Однажды может проснуться, обездвиженный болью. Нет, решено.

На юг. Туда, где теплее.

Год шестой

Глава 1

О’Хара нашла комнату номер 6392, чуть помедлила у порога, потом решительно постучалась. Дверь тут же скользнула в сторону. В небольшом кабинете почти не было мебели, только стол, два стула и кушетка. Сидевшая за столом женщина голову и пристально взглянула на Марианну. Женщине было заметно за шестьдесят. Лицо, покрытое густой сетью морщин; подбородок, устало опущенный на переплетенные пальцах рук... В выцветших утомленных глазах полное отсутствие каких-либо эмоций.

– Входи, О’Хара. Садись. – Марианна выполнила указание; дверь за ее спиной тихо закрылась. – Так ты недовольна своей работой?

– Могу я узнать, кто вы?

– Я из Коллегии, конечно. Назвать свое имя я не имею права.

– Но мы однажды уже встречались. Вы курировали переходные экзамены в школе, из девятого в десятый класс, и проводили тестирование способностей.

– Тринадцать лет назад. У тебя великолепная память на лица. Так довольна ты своей работой или нет?

О’Хара откинулась на спинку кресла.

– Я не прилагала больших усилий, чтобы сохранить свое отношение к моей работе в тайне. Нет, я недовольна. Для вас это новость?

– Что именно тебя не устраивает?

– Такой род занятий совсем не подходит тому, у кого нет ни малейших склонностей к точным наукам. Много воды утекло, прежде чем удалось завоевать доверие моих подчиненных. Но некоторые из них до сих пор смотрят на меня косо. Они считают, что я занята не своим делом.

– Ты можешь назвать мне их имена?

– Могу. Но не буду. Я считаю, что они правы.

– Тем не менее заявление на перевод от тебя не поступало.

– Я сочла, что у Коллегии имелись свои причины назначить меня на такую должность.

– Коллегия тоже может ошибаться. Ты пыталась понять наши мотивы?

– Пыталась. Всё вкупе выглядит как очередная проверка.

– Так оно и было. И ты проходила проверку весьма успешно. До вчерашнего дня. – Женщина выдвинула ящик стола, достала оттуда лист бумаги. – Здесь у меня официальный запрос из канцелярии координатора Берриган на твой перевод в стартовую программу проекта «Янус». Ты предпринимала какие-либо самостоятельные шаги в этом направлении? О’Хара на мгновение прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Отнюдь. Скорее, наоборот. Один из моих ружей предложил мне что-то в этом роде, но я отказывалась, поскольку посчитала, что Коллегия может расценить это как использование личных связей. Я обсудила ситуацию с доктором Берриган, с которой дружна, и она согласилась со мной.

– Согласилась в чем? В том, что реакция Коллегии на подобные шаги будет резко отрицательной?

– Совершенно верно. Я собиралась ждать, пока не закончится ежегодная аттестация, и только затем подать тщательно обоснованную просьбу о переводе.

– В проект «Янус»? О’Хара отрицательно покачала головой.

– Вовсе нет. Всего лишь о переводе на должность, более соответствующую моим наклонностям. К тому времени, когда закончится аттестация, все вакансии в Янус-проекте уже будут заполнены. – Она наклонилась вперед, взглянула на листок бумаги. – Запрос сделан моим мужем?

– Косвенно. Отбирал компьютер. Программа отбора написана другим человеком. Но твои мужья, вне всякого сомнения, дышали ему в затылок. – Женщина откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. – Пойми, лично я не имею никаких оснований тебе не доверять. Но из всего Политического Сектора для работы в начальной стадии проекта было отобрано, помимо тебя, всего три человека. Из семисот претендентов. Принимая во внимание твои... скажем так, индивидуальные качества, совсем нетрудно устроить, чтобы из этих троих окончательный выбор пал именно на тебя.

– Из всего вами сказанного вытекает, что на эту беседу следовало пригласить либо моих мужей, либо того, кто писал программу компьютерного отбора. Только не меня.

– Может быть, со временем так и придется поступить. Но лишь в том случае, если этого захочет Техническая Коллегия. Это ее компетенция. А сейчас нам предстоит одна малоприятная процедура... – Женщина снова выдвинула ящик стола, достала оттуда пистолет для подкожных инъекций и коробочку с ватными тампонами. – Готова ли ты добровольно ответить на несколько вопросов, находясь под воздействием сильного гипнотического средства? У тебя полное право отказаться.

– Я готова. – Марианна вытерла о свитер внезапно вспотевшие ладони. – Мне нечего скрывать. Прямо здесь?

– Да. Ложись и закатай рукав. – Женщина открыла коробочку; по комнате разнесся резкий запах спирта.

О’Хара легла на кушетку. Внутренне она была наряжена.

– Мне приходилось раньше слышать о таких вещах, – сказала она, – но я думала, что применяются более сильнодействующие средства.

– Вовсе нет. В подобных случаях это – стандартная процедура. А теперь просто закрой глаза. Все пройдет безболезненно.

СТЕНОГРАММА БЕСЕДЫ

Вопрос: Как ты себя чувствуешь?

Ответ: Нормально. Немного клонит в сон.

В.: Ты помнишь, когда твой муж Джон впервые упомянул проект «Янус»?

О.: Оба мои мужа уже несколько лет без конца о нем говорят.

В.: Хорошо. Когда он впервые упомянул о твоем возможном участии в старт-программе?

О.: В сентябре. Мы прогуливались на уровне с пониженной гравитацией. До того он долгое время провел в невесомости и нуждался в тренировках. Помнится, я пожаловалась на свою работу в отделе статистики, а он сказал, что может помочь мне перевестись оттуда.

В.: Ты отказалась?

О.: Да. Это выглядело бы не слишком при лично.

В.: Расскажи мне о Джоне.

О.: Он смешной.

В.: Забавный? Или странный?

О.: И то, и другое. Он всегда острит. Он постоянно носит с собой книжечку, куда записывает удачные шутки и свежие анекдоты. Вообще он большой шутник. Всегда готов посмеяться на чем угодно.

В.: Он калека.

О.: Да, у него от рождения сильное искривление позвоночника. Его родители были слишком бедны. Они не смогли оплатить корректирующую операцию. А теперь провести такую операции мешает его возраст. Он специально добился возможности приехать в Ново-Йорк, чтобы работа; здесь в условиях пониженной гравитации. Земная сила тяжести причиняет ему сильную боль.

В.: Ты намекала ему, чтобы он устроил тебе назначение в Янус-проект?

О.: Нет. Это он меня просил согласиться, но отказалась.

В.: Джон хороший любовник?

О.: В постели?

В.: Да, в постели.

О.: (Пауза.) Он не слишком изобретателен, как впрочем, и Дэн. Одно слово, кроты.

В.: Отчего ты выбрала в мужья именно кротов?

О.: Не знаю. Джон как-то сказал, что это атавизм. (Смех.) Дескать, его я выбрала за то, что он предпочитает передвигаться на всех четырех конечностях.

В.: Ты действительно любишь их обоих?

О.: Я выбрала их в мужья.

В.: Это не ответ. (Молчание.) Ты любишь Джеффа Хокинса?

О.: Люблю, если он жив. Любила, если... Последние два месяца он не выходит на связь. Я боюсь за него.

В.: Кто тебе больше нравится, Джон или Дэн?

О.: Думаю... Вообще-то, Джон. С ним проще.

В.: Кого ты больше любишь, Джона или Джеффа?

О.: По-моему, Джеффа.

В.: Но ведь ты больше никогда его не увидишь.

О.: Все может быть...

В.: Думаешь ли ты о Джеффе, когда занимаешься любовью со своими мужьями?

О.: (Пауза, вздох.) Да.

В.: У тебя были длительные связи с четырьмя мужчинами. Трое из них имели физические отклонения от нормы: калека и два великана. Ты задумывалась, с чем это могло бы быть связано?

О.: Задумывалась.

В.: Так с чем же?

О.: Может быть, я подсознательно рассчитывала на их благодарность. С Чарли Девоном было иначе... Наверно, я пыталась что-то доказать. Джефф и Джон... Не знаю. Может быть, потому, что я самой себе часто казалась отклонением от нормы. А может быть, просто случайное совпадение.

В.: Ты затягивала приход первых месячных настолько, насколько это вообще возможно. Не нравились мальчики?

О.: (С нажимом.) Нет! Особенно мальчики клана Скэнлэн.

В.: Ты когда-нибудь вступала в сексуальна отношения с женщиной?

О.: Об этом должно быть сказано в ваших записях.

В.: И тебе понравилось?

О.: Нет. Я вообще согласилась только по настоянию Чарли. Он хотел, чтобы я попробовала все возможные варианты.

В.: Чарли жив?

О.: Нет. Он был на Девоне, когда туда попали ракеты.

В.: Тебе его не хватает? Ты тоскуешь?

О.: Нет.

В.: Дэн предпринимал какие-нибудь действия, чтобы перетащить тебя в Янус-проект?

О.: Не знаю. Не думаю. Он очень законопослушен.

В.: Один из твоих мужей, или они оба, могли предпринять шаги к твоему переводу, не обсудив это предварительно с тобой?

О.: Не думаю. Хотя... Они оба очень умны и вполне могли предвидеть мою встречу с вами.

В.: А ты сама хотела бы получить назначение в проект «Янус»?

О.: Да.

В.: Объясни, почему.

О.: Там более интересная, более важная работа. И мои сотрудники будут лучше ко мне относиться.

В.: Ты считаешь, что твои теперешние подчиненные тебя недолюбливают?

О : Не совсем так. Просто они считают, что во главе их отдела должен стоять профессиональный математик. Я тоже так думаю.

В.: Тебе кажется, что твоя нынешняя работа малозначительна?

О.: Да нет, техника безопасности – вещь очень важная. Да и эпидемиологические корреляции – тоже. Но я думаю, этим должен заниматься кто-то другой. Не я.

В.: Кто-то, более ограниченный в способностях, чем ты?

О.: Именно.

В.: Ты назовешь мне тех твоих подчиненных, кто недоволен тобой, как начальником?

О.: Нет.

В.: Почему?

О.: Не хочу, чтобы их наказали. Так или иначе, но они правы.

В.: Ладно. Ты хотела бы участвовать в основной части Янус-проекта? В качестве добровольца?

О.: Нет.

В.: Почему нет?

О.: Я хочу когда-нибудь вновь попасть на Землю. Я надеюсь опять увидеть Джеффа.

В.: Но ведь ты знаешь, насколько это маловероятно?

О.: Знаю.

В.: Хорошо. Теперь сделай глубокий вдох. Теперь – выдох, и полностью расслабься. Еще раз. Вдо-о-х... Выдох. Теперь я буду медленно считать до десяти, а ты продолжай дышать, как я сказала. При счете десять ты проснешься полностью освеженная, весьма довольная состоявшейся беседой и нашим будущим сотрудничеством. После пробуждения ты будешь твердо помнить три вещи. Первое: твои сотрудники относятся к тебе с должным уважением. Второе: твоя работа чрезвычайно важна, даже если вся важность внешне не всегда очевидна. Третье: если ты обнаружишь, что кто-либо из твоих мужей использовал свое служебное положение, содействуя твоему назначению в Янус-проект, ты немедленно войдешь в контакт с ВАК и сообщишь об этом. Ты все запомнила?

О.: Да.

В.: Прекрасно. (Далее следует медленный счет до десяти. Конец стенограммы.)

Когда О’Хара разгребала содержимое своего рабочего стола в Департаменте Народного Здравоохранения, там нашлись всего две вещи, принадлежавшие лично ей: ее любимая авторучка и кусочек пластмассы – бесхитростный подарок Джеффа. За прошедшие шесть лет она часто держала его в руках, и пластик стал почти непрозрачным. Надо было поднести его к очень сильному свету, чтобы различить внутри очертания трилистника.

Собственного кабинета в Янус-проекте у нее не было, только личная кабинка в библиотеке. Подчиненных тоже не было, но, в каком смысле, не было и начальства. Должность, соответствовавшая шестнадцатому классу, называлась звучно: демографический координатор. Никаких должностных инструкций не существовало. Марианна сама должна была определять чем ей следует заниматься, в зависимости от той стадии, на которой находился проект «Янус» Та прикладная математика, которую она упорно зубрила в течение последнего года, теперь очень ей пригодилась. Приходилось штудировать тысячи страниц предварительных отчетов, уже написанных в рамках проекта. Большинство из этих отчетов поступало из технических подкомитетов, и математика в них была куда более понятной, чем сопровождающий ее текст.

Эта работа в точности соответствовала талантам Марианны, но была для нее потенциально опасной. О’Хара проводила все больше и больше времени в библиотеке, спала урывками, a с только тогда, когда желудок напоминал о себе голодными спазмами.

Шел третий месяц в новой должности. В очередное полнолуние, набрав кучу деловых бумаг она пришла в студию «Беллкам», чтобы провести там очередную ночь в ожидании и, одновременно, за работой. Там ее встретила Джулис Хаммонд. Виновато опустив голову, полуотвернувшись, она сказала, что в дежурствах больше нужды. Фотографии со спутников неопровержимо доказывали: госпиталь Святой Терезы Плант-Сити больше не существует. Здание выгорело дотла.

Она продолжала рыдать взахлеб, пока в психиатрическом отделении ей не ввели сильное успокоительное.

Евангелие от Чарли

Большая часть здания госпиталя состояла из негорючих материалов, поэтому усердие поджигателей поистине впечатляло. Но Джефф Хокинс в момент пожара уже находился более чем в ста километрах к юго-востоку. Он передвигался от города к городу не спеша, надеясь, что его обгоняет слава Лекаря, единственная его защита.

Даже если не принимать во внимание возраст, выглядел Джефф куда как странно. Он передвигался в двуколке, запряженной мулом. Второй мул, груженный припасами, шел сзади на привязи. На повозке со всех сторон были нанесены краской надписи «Лекарь» и красные кресты. Снаружи все сооружение, за исключением бойниц, прикрывали листы пуленепробиваемого пластика. Сам Джефф носил пуленепробиваемое обмундирование и постоянно имел при себе оружие.

В Вимауме ему пришлось почти две недели ждать встречи с Тедом, который принес с собойэнергетическую ячейку и мясорубку «Узи». Бороду Тед сбрил; теперь он мог сойти даже за шестнадцатилетнего.

Путь на юг они продолжили вместе.

Глава 2

С неделю или около того она находил состоянии оцепенения и полной прострации постепенно психотерапевт осторожно извлек на поверхность запутанный клубок страхов и надежд, фантазий и комплексов, буквально кровоточивших вокруг символа «Джефф». Извлек и сумел отделить этот символ от конкретной личности. Она по-прежнему тяжело переживала потерю любимого человека, но теперь сюда примешивалось сожаление об ушедшей юности, утраченной свободе, невинности и бившей некогда через край жизнерадостности: сожаление об утраченной Земле.

Джон и Дэн помогали ей восстановиться пришлось заново получить кое-какие из уже известных им приемов психотерапии. И меньше чем через месяц Марианна включилась в привычный для нее ритм перемещений: от одного мужа, в библиотеку, к другому мужу, в библиотеку…

Она сознательно избегала приносящих забвение перегрузок на работе, старательно занималась любовью и старалась играть свою роль улыбкой на лице.

Забот у нее хватало: почти треть населения Ново-Йорка, семьдесят пять тысяч человек, стремились принять участие в Янус-проекте. Около двадцати тысяч видели в таком участии смысл своей жизни. Но численность обитателей нового Мира, команды звездного корабля, была ограничена всего десятью тысячами.

Фанатики представляли серьезную проблему. В подавляющем большинстве это были совсем не те люди, с которыми хоть кому-то захотелось провести бок о бок остаток своих дней. Многие из них стремились покинуть Ново-Йорк потому, что чувствовали себя попавшими в ловушку на спутнике-астероиде. Многие испытывали маниакальный страх перед тем, что для них олицетворяла Земля. Сомнительно, чтобы их духовноесостояние изменилось к лучшему в условиях небольшого замкнутого пространства звездного корабля.

Все же некоторые из таких людей были включены в списки и тому имелась достаточно серьезная причина. Те десять тысяч человек, которых стояло разместить на звездном корабле, не должны могли быть случайными людьми. Помимо профессий, необходимых для того, чтобы корабль нормально проделал свой долгий путь, ну была чертова прорва специалистов, чья квалификация потребуется тогда, когда путешествие кончится и настанет пора закладывать фундамент новой цивилизации. Своим знаниям и навыкам, такие люди должны будут обучить тех, кто родился во время полета.

К примеру, на весь Ново-Йорк имелось всего два человека со специальностью «медик-библиотекарь». Оба хотели лететь. Но одному из них перевалило далеко за восемьдесят; он был жестоким неврастеником и не слезал с сильнейших транквилизаторов. Второй, молодой и крепкий, к несчастью, был девонитом и на дух не переносил тех, кто не являлся членом его секты. Тем не менее медик-библиотекарь на корабле был необходим, а в Ново-Йорке даже не нашлось ни одного студента, который обучался бы по этой специальности.

(Библиотека по медицине сама по себе проблемы не представляла: звездный корабль понесет с собой точный электронный дубликат полной библиотеки Ново-Йорка. За изъятием некоторых специфических военных и политических материалов, эта библиотека содержала копии всех сколько-нибудь важных кино-, аудио-, видео– и печатных документов, когда-либо издававшихся на Земле. От «Рукописей Мертвого моря» до «Нью-Йорк таймс», датированной шестнадцатым марта две тысячи восемьдесят пятого года. Конечно, там имелись все материалы, изданные в Ново-Йорке после войны. Память на поляризованных кварках позволила втиснуть всю эту информацию в устройство размером с ящик письменного стола. В медицине, как и в любой другой области знаний, не приходилось жаловаться на недостаток необходимой информации – фокус заключался в том, как эту информацию отыскать.)

Что касается девонитов, то мороки с ними хватало с избытком. Предполагалось, что звездный корабль стартует, неся на борту десять тысяч человек. Через девяносто восемь лет, на финише полета, это число должно удвоиться. Существовало несколько сект девонитов, при определенных условиях допускавших контроль над рождаемостью; но большинство последователей этого учения рассматривало такой контроль как один из трех смертных грехов. И если бы на корабле оказался хоть один процент таких людей, каких-то пятьдесят женщин-девониток, то за девяносто восемь лет их дочери, внучки и так далее, по расчетам, произвели бы на свет около трехсот тысяч детей. Поэтому если на звездном корабле, как то было обещано, будут соблюдаться все права и свободы, существующие ныне в Ново-Йорк ортодоксальным девонитам, по крайней мере их прекрасной половине, суждено остаться за бортом Янус-проекта, поскольку право на свободу совести позволяло им наотрез отказываться от перевязки семенных канатиков и маточных труб. В соответствии с проектом оплодотворение законсервированных яйцеклеток должно былочетко регулироваться правилом: одна смерть – одно рождение, пока до финиша не останется двадцать пять лет. Значительное число отправляющихся в долгий путь должно было дожить его конца, поскольку средняя продолжительность жизни в Ново-Йорке составляла сто восемнадцать лет.

О’Хара совсем не была убеждена, что жизнь на корабле будет подчиняться канонам, принятым в Ново-Йорке, социальное устройство которого насквозь проросло метастазами бюрократии, анархии, технократии, непродуктивного коллективизма и электронной демократии. Она-то знала что анархия в значительной степени является фикцией, а представление о властных струнах Ново-Йорка как о некоем предохранительном клапане – насквозь иллюзорно. Но даже для иллюзий такого рода на звездном корабле не было места.

Там вообще не было места для множества вещей, которые жители Ново-Йорка привыкли считать само собой разумеющимися. Например, для того комфорта, для тех свобод, непринужденности и приятного досуга, которые существовали в Мирах до войны, а теперь мало-помалу восстанавливались заново. Многие неудобства полета рассматривались людьми как временные, а ведь они должны были стать неотъемлемой частью их жизни. Марианна подозревала, что обычные, мирские проблемы: скученность, однообразное питание и тому подобное – в конечном итоге не будут играть на корабле такой важной роли, как проблемы духа: длительная изоляция, недостаток впечатлений, неопределенные тревоги, скука...

Почему она задумывалась над всем этим?

Глава 3

Это место называлось «солярий», хотя тепло и свет давало не Солнце. Плавательный бассейн на уровне с нулевой гравитацией представлял собой медленно вращающийся водяной шар, где не было ни верха, ни низа. Он находился неподалеку от одного из четырех дуговых светильников, освещавших Ново-Йорк. На той стороне, что была ближе к светильнику, располагалась мрачная стена с вешалками для полотенец; здесь посетители бассейна обсыхали и загорали, плавая в воздухе.

Сандра Берриган не стала вытираться, просто обмотала полотенце вокруг головы наподобие тюрбана.

– Значит, теперь ты настроена участвовать проекте до конца? – спросила она у Марианны. – Я-то думала, ты не хочешь лететь и сама пытаешься отговорить своих мужей.

– Я не знаю точно. – О’Хара медленно относило от стены; она совершила в воздухе ленивый кульбит и сделала ногами несколько легких движений, возвративших ее к вешалке с полотенцем. – Приходится учитывать многие обстоятельства. Хочется сохранить мир в семье... сохранить саму семью, в конце концов.

– Они могут улететь без тебя?

К ним подплыл незнакомый мужчина и подал Марианне знак, предлагая заняться любовью. Она улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Не знаю... Несколько дней назад я бы сказала, что Дэн может это сделать, а Джон – нет. Но теперь...

Берриган понимающе кивнула.

– Фотонный отражатель, да?

– Именно. Пока не возникла эта идея, Джон, мне кажется, не воспринимал происходящее всерьез. Сомневался в том, что полет вообще возможен.

– Не один он так думал.

Еще один мужчина начал дрейфовать в их сторону. Марианна обернула вокруг бедер полотенце: общепринятый сигнал незаинтересованности в сексуальных контактах.

– Сейчас Джон замкнулся в себе. Ему приходится многое обдумывать заново, – продолжила разговор О’Хара.

– А Дэн?

– Дэн на седьмом небе от счастья. Но он всегда считал, что я последую за ним; надо лишь привести в порядок мои нервы. Может быть, он прав.

– Хочешь бесплатный совет?

– Совет мне действительно нужен.

– Не надо использовать желания и поступки твоих мужей в качестве предлога, чтобы отправиться в полет. От себя не убежишь. Ты просто до сих пор не пришла в норму после потери Джеффа Хокинса.

– И это играет роль. Отчасти.

– Но Земля-то никуда не делась! Твое обучение, большая часть твоего опыта связывают с Землей. Возможно, ты займешь на этом направлении ключевой пост.

– Может быть. Через пятнадцать или через двадцать лет. Или никогда.

– Через двадцать лет ты будешь на два года моложе, чем я сейчас. Может случиться всякое. Пусть даже ситуация на Земле существенно улучшится лишь через тридцать, даже через пятьдесят лет, что из того? Ты все еще будет в хорошей форме. Если же ты окончательно свяжешь себя с Янус-проектом, где ты будешь пятьдесят лет спустя?

– На полпути к Эпсилон Эридана. Примерно на полпути.

– Да. В том случае, если все пойдет так, как оно запланировано. Очень многие инженеры ученые не разделяют оптимизм Дэниела.

Глава 4

Строго говоря, проект «Янус» не был первым звездным кораблем в истории человечества, несколько планетарных зондов, запущенных еще в двадцатом веке, продолжали черепашьим шагом преодолевать колоссальные расстояния, чтобы однажды, через чертову прорву лет, окончательно затеряться вблизи одной из звезд. Кроме того, имели место два демонстрационных маломасштабных проекта.

Более интересным из них был проект «Дедал», зонд, запущенный Европейским Космическим Агентством задолго до войны. Зонд также направлялся к Эпсилон Эридана, к богатой водой кислородной планете, которая была местом назначения «Нового дома». Если бы все шло согласно разработанному плану, то в первом году нового столетия зонд прислал бы на Землю фотографии этого мира. «Дедалу» предстояло пройти сквозь звездную систему, имея одну пятую световой скорости. Едва час отводился на завершение полувековой миссии: на исследование землеподобной планеты и передачи данных. (Фактически облет системы Эпсилон Эридана приходился на две тысячи девяностый год, но сигналам с зонда требовалось еще почти одиннадцать лет, чтобы достичь Земли.) К несчастью, «Дедал» был потерян. Сигналы, с помощью которых поддерживалась связь зонда с Землей, прервались через два года после войны.

Второй зонд попросту служил наглядной демонстрацией принципа аннигиляции. Полезного груза на себе нес с гулькин нос. Большинство ученых было сильно раздражено этой неимоверно дорогой «игрушкой», не давшей ни крупицы новых знаний. В первую очередь, эксперимент знаменовал собой очередной раунд политических заигрываний между Соединенными Штатами, которые изготовили двигатели и запускаемый аппарат, и Россией, ухлопавшей драгоценный год работы гигантского циклотрона, частицу за частицей производя и накапливая необходимый запас антиматерии.

Джон Ожелби как-то заметил, что эта «демонстрация» смогла продемонстрировать только полную неспособность политиков разобраться в простейших уравнениях.

Говорившие о том, что «совершен прорыв к звездам», напоминали чудака, который успешно ввернул лампочку в патрон и заявил, что к готов построить электростанцию.

Глава 5

Сидя в своей библиотечной кабинке, О’Хара занималась по большей части «свободным ассоциативным поиском по базам данных», a попросту говоря – этаким компьютерным гаданием на кофейной гуще. К примеру, набрав на клавиатуре слова: «ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ», она получала короткий ответ: «2 349 655». Это означало, что в базе данных хранится именно столько файлов, где слова «профессиональные возможности» либо стоят в заголовке, либо считаются ключевыми. Затем она сужала зону поиска, набирая что-нибудь вроде: «ОПУБЛИКОВАНО ПОСЛЕ ДВЕ ТЫСЯЧИ ШЕСТИДЕСЯТОГО ГОДА». Компьютер тут же выдавал: «32 436». Уже лучше, но за один вечер, пожалуй, столько не прочитать. Далее следовали уточнения: «МИРЫ» и «ОБУЧЕНИЕ», после которых на мониторе зажигалась приемлемая цифра: «23». Тогда О’Хара запрашивала список заголовков. Как правило, она не обнаруживала в нём ровным счетом ничего интересного и канитель начиналась сначала.

Как правило, но не всегда. В данном случае она наткнулась на статью, опубликованную за несколько лет до войны в Ново-Йорке, в журнале прикладной психологии. Статья называлась «Активизация профессиональных возможностей посредством добровольного гипнотического погружения». Со времени той памятной беседы с членом ВАК, которая предшествовала ее назначению, Марианна испытывала какой-то болезненный интерес ко всему, связанному с гипнозом. Вот почему она стала читать эту статью.

Одолев пару разделов, Марианна отстукала на клавиатуре имя автора. Обнаружилось, что он до жив. Тогда она дочитала статью до конца и позвонила ему. Тот отсутствовал: вел студенческий семинар. Позже О’Хара позвонила еще и они договорились встретиться после обеда в отдыха факультета общественных наук.

Наверное, когда-то этот зал был довольно приятным местечком. Теперь же половину помещения занимали «временные» жилые модули, а диваны и стулья теснились на оставшейся половине. Хотя им не доводилось встречаться раньше, Марианна сразу узнала доктора Демерсета, поскольку в компьютерном досье имелись фотографии. Доктор, невысокий лысый старичок девяносто лет, копошился в углу зала, пытаясь добиться взаимности от автомата для розлива напитков. Пробравшись через столпотворение мебели, О’Хара представилась Демерсету.

– Доктор О’Хара? – За отсутствием бровей, которые можно было бы удивлённо поднять, лицо доктора избороздилось несколькими дюжинами дополнительных морщин. – Я ожидал... Впрочем совершенно не важно, чего я ожидал. Кофе?

– Лучше чай. Если вам удастся уговорить автомат.

Демерсет осторожно покачал старинное устройство.

– Старик не выносит насилия. Наверное, кто-то шарахнул по нему кулаком. – Он жестом показал Марианне на несколько удобных стульев, стоявших неподалеку. – Сегодня он не в настроении, хотя я потакаю его капризам уже больше тридцати лет. – Он нежно нажал на большую кнопку, и автомат любезно согласился выдать сначала одну чашку чая, а потом и вторую.

Доктор Демерсет взял свою чашку обеими руками и стал понемногу прихлебывать из нее, прищурившись и внимательно поглядывая на Марианну.

– Мне нужно немного времени, чтобы освоиться с ситуацией, – пояснил он. – У нас с вами одинаковый класс, но вы выглядите моложе большинства моих студентов. Стартовая команда Янус-проекта. Ага. Безумное предприятие. Скажите, вы и в самом деле уверены, что эта штуковина сможет куда-то там полететь?

– Многие уверены.

– Многие уверены, что Иисус явится нам в «бьюике». Меня интересует ваше личное мнение. Вы тоже собрались к звездам?

– Честно говоря, вначале я не думала... Я полагала, что вся затея обречена на провал. И, в любом случае, не собиралась никуда лететь. Теперь пожалуй, полечу. Если меня возьмут. Они говорят, что успех проекта зависит от того, заработает ли нейтринный разветвитель.

Демерсет задумчиво покачал головой.

– Да-а, жизнь сделается совсем пресной, когда в Ново-Йорке не останется ни одного чудака. Теперь просветите меня, старика: что есть демографический координатор и какая такая нужда привела уважаемого координатора к вышедшему втираж маргинальному психологу?

– Я прочла статью, опубликованную вами, в восемьдесят втором году. Об активизации профессиональных возможностей. Прямая запись в память под гипнозом. Такая методика могла бы очень нам пригодиться. Но более поздних публикаций на эту тему мне обнаружить не удалось. Та ваша работа... Вы довели ее до конца?

– М-м-м... Как сказать. Довел и не довел. – Демерсет задумчиво почесал свой длинный нос. – Я отдал ее на откуп паре студентов с Мазетлова. Как тему для их будущих диссертаций. Потом они вернулись домой. Потом – война. – Он пожал плечами. – На Мазетлове никто не уцелел. Разумеется, я поддерживал с ними контакт. У меня имеются полученные ими необработанные данные и сырые, предварительные результаты. Так и не собрался привести все это в пригодный для опубликования вид. Но действенность методики несомненна. А какое отношение моя методика может иметь к демографии?

– Самое прямое. Нам нужно создать микрокосм, новый самодостаточный Мир, миниатюрный слепок всей человеческой расы, всей нашей цивилизации. И у нас есть проблемы.

– Ага. Значит, до вас только теперь дошло, на что вы замахнулись? Десять тысяч человек. Всего десять тысяч. Понимаю. Значит, вам нужны двойники, уйма двойников. – Демерсет принялся покачивать головой на манер китайского болванчика. – Точная и почти вечная копия второго «я». Может не сработать. – Нет, я думала о более ограниченном применении методики. Во всякой случае, первое время. Возьмем, к примеру... скажем, стеклодувов. Я имею в виду не ювелирное дело и все такое прочее, а тех, кто изготавливает уникальное оборудование для ученых и медиков. Сейчас в живых остался всего один такой человек. Этой женщине уже перевалило за сто лет.

– Вы рассказываете интересные вещи.

– До войны существовало почти полмиллиона различных профессий. Сейчас лишь десятая часть этих профессий имеет живых представителей.

– Н-да. Но вряд ли больше тысячи из них могут иметь прямое отношение к вашей затее. Причем большинство – с техническим уклоном. Не так уж они дефицитны, я думаю.

– И все равно. Я обнаружила не одну сотню позиций, наподобие стеклодувов. Всего один человек, имеющий необходимую нам квалификацию, и этот человек не хочет лететь. Или не может.

– Да. Теперь ваши проблемы стали мне понятнее. – Сосредоточенно уставившись в чашку, Демерсет принялся усердно дуть на давно остывший чай. – Вы хорошо представляете себе те пределы, в которых реально может использоваться методика?

– Не уверена. Именно поэтому я хотела с вами поговорить.

– Ну ладно. Предположим, я возьмусь за вашу наверняка капризную и привередливую, бабу стеклодува и попытаюсь уговорить ее пожертвовать десятью днями жизни, которые ей и придется провести в психологической лаборатории. Предположим, она согласится, причем должна действительно этого захотеть. Ни о каком принуждении даже речи быть не может. Тогда методика просто не сработает. Затем я должен попытаться привести ее в состояние максимальной гипнотической восприимчивости и внушаемости. Вас когда-нибудь пытались гипнотизировать?

– Было однажды.

– Тогда вы, наверное, знаете, что гипноз штука тонкая.

– Некоторых удается погрузить в гипнотический транс, побеседовав с ними всего несколько минут, а с другими ничего не получается. Даже нашпигованные гипногенными снадобьями по самую макушку, они будут сопротивляться вашим внушениям.

Предположим, бабуся-стеклодув окажется хорошо внушаемой. Тогда я загипнотизирую ее и помещу в специальную установку. Компьютерная часть установки начнет беседовать с реципиентом, а медико-биологическая часть будет увязывать ответы с изменениями физического состояния: температура тела, температура кожи; пульс, кровяное давление, интенсивность мозговых ритмов. Основное здесь – мозговые ритмы; их измерение ведется на двенадцати частотах.

Все это – довольно тяжелая работа. Имея дело с человеком, которому уже больше ста лет, придётся затратить, пару недель; два-три часа в день на сеанс, не больше. В конечном счете я получу довольно полный кибернетический профиль возможностей нашей старушки, причем – не только профессиональных, а в качестве побочного результата – фактически полную биографию. Вам приходилось слышать про парадокс Тюринга?

– Туринг?.. Тур? Парадокс путешественника?

– Не важно. Не забивайте себе голову. Суть сводится к следующему: поместив бабушку за один непрозрачный экран, а высококачественный динамик, присоединенный к речевому выходу компьютера, – за другой такой экран, вы можете вступить с ними обоими в беседу, причем вам будет чертовски сложно догадаться, с кем в данный момент говорите, с машиной или с человеком. Я – другое дело. Я могу сказать почти сразу; у меня есть в запасе несколько хороших вопросиков на засыпку... Извините. Разболтался чисто по-стариковски. Итак, вы получили своего кибернетического стеклодува. И что вы имеете с гуся? А ни чего хорошего. Ему нечем дуть. У вашего стеклодува нет легких. Значит, надо подобрать подходящего человека и запустить процесс в обратном порядке. Это тоже непростое дело, потому что вам будет необходимо управлять его кровяным давлением и так далее, включая управление мозговыми ритмами, пока он не начнет реагировать на ваши вопросы в точности так же, как бабушка-стеклодув, а точнее – ее компьютерная копия. Когда вся эта канитель закончится, ваш подопечный по-прежнему ничегошеньки не будет знать о стеклодувном деле. Но ему вдруг страшно захочется освоить эту профессию, будьте уверены. И он выучится ей легко, быстро и основательно. Если только он вообще способен быть стеклодувом. Ну, не будете же вы профилировать таким образом человека, у которого постоянно из рук все валится, верно? Но есть и другие, более тонкие критерии. Например, нельзя подвергать такой процедуре того, кто в детстве сильно порезался осколками стекла, иначе обеспечите ему постоянный нервный стресс на всю оставшуюся жизнь.

– В статье вы приводили яркий пример. Однорукий человек, который получил мотивацию и захотел научиться играть на скрипке. Да, такой обязательно покончит самоубийством. Он просто не сможет с этим жить. А процесс активизации необратим. Можно, конечно, запрограммировать стремление играть на каком-нибудь инструменте для одной руки, но непреодолимое желание играть на скрипке никудане денется.

Вот этот момент меня особенно интересует. Предположим, вы активизировали стремление пианиста играть на скрипке. Не уйдет ли вся его энергия в новом направлении? Или он сможет играть на рояле не хуже прежнего? Мы никогда не заходили по этому пути слишком далеко. Кроющиеся здесь опасности очевидны. Замотивируйте музыканта для игры всех инструментах большого оркестра, и вы превратите его в зомби. Депрессия, нерешительность. Он будет брать рожок, играть несколько нот, браться за арфу, потом почувствует непреодолимое желание немедленно сесть за... И так далее. Недели не пройдет, как человек спятит, окончательно и бесповоротно. У вас ведь несколько высших образований, да? О’Хара утвердительно кивнула.

– То-то я заметил блеск в ваших глазах. Сколько у вас ученых степеней?

– Четыре. Две докторских.

– Догадываюсь, о чем вы думаете. Выбросьте все это из головы. Невозможно нанизывать специальности одну за другой, словно бусины на ожерелье. Неэффективно и может оказав очень опасным. Эта методика предназначена всем не для тех, кто ставит перед собой сверхзадачи. Она нужна именно тем, кто не имеет стоящей цели в жизни.

– Спасибо, я поняла, – сказала Марианна, но вид у нее все еще был задумчивый.

– Вас еще что-то беспокоит? – спросил Демерсет.

– Понимаете, я никогда не была сильна в математике и других точных науках, но большинство моих друзей и оба мужа в придачу работают в техническом секторе. – Она невесело рассмеялась. – Выглядит так, будто половину времени они говорят на иностранном языке. А я знаю лишь отдельные слова этого языка. И совсем не знаю его грамматики.

Доктор Демерсет издал несколько кудахтающих звуков.

– Такое случается сплошь и рядом, – отсмеявшись, сообщил он Марианне. – Моя первая жена была математиком. Именно поэтому занялся немного странными, на первый взгляд, проблемами. Ладно. Вернемся к нашим баранам. Вы хотите подвергнуть описанной процедуре несколько сотен человек. А вы представляете, сколько на это уйдет времени? Разве никто, кроме вас, не справится с аппаратурой?

– Вовсе нет, как раз наоборот. Любая медсестра... Черт, да я берусь научить этому кого угодно за пару дней. Могу и вас научить, если вы не брезгуете втыкать людям в задницы термометры. Самую трудную часть работы моя установка делает сама. Беда в том, что существует всего одна такая установка. Десять дней вы будете снимать компьютерную копию с одного человека, а еще десять дней уйдут на активизацию второго, семнадцать сеансов в год. Может быть, двадцать, если вы подберете удачные кандидатуры.

– Значит, нужно построить несколько новых установок!

– Ох, дочка, уморила! – Доктор Демерсет опять рассыпался своим кудахтающим смехом. – Да я нового оборудования с довоенных времен в глаза не видел. Психологические разработки нынче не в чести. Во всяком случае, те, которыми занимаюсь я.

Марианна, в течение всей беседы напряженно сидевшая на самом краешке стула, уселась поудобнее и послала слегка оторопевшему доктору Демерсету лучезарную улыбку:

– Не были в чести, так будут.

Евангелие от Чарли

– Атас! – сказал Джефф. Под одеялом, которым Тед прикрывал ноги, тут же раздалось два быстрых щелчка, ставивших мясорубку «Узи» на максимальное поражение.

Вот уже два дня они ехали по Майами-Трэйл. На старое шоссе с обеих сторон напала стена джунглей, среди которых иногда виднелись опустевшие строения покинутых городов. Два дня – ни одной живой души. Но теперь в джунглях появились люди.

Первым из зарослей на дорогу, метрах в десяти перед передним мулом, выбрался крупный парнишка. В правой руке он держал старый дробовик, а левой подал знак остановиться. Оба мула резко встали. Вслед за ним появились семеро. Образовав цепочку, они перегородили дорогу. Огнестрельное оружие имелось лишь у одного: ржавая винтовка двадцать второго калибра, остальные были вооружены мачете. Джеффа поразило, что трое из них были черными. До пор ему еще ни разу не попадались семьи, не делавшие различий по расовому признаку.

Первый парень не стал целиться из дробовика, но держал его так, что дуло смотрело на повозку.

– Куда прёте, дятлы? – небрежно осведомился он.

– Пробираемся на юг, – спокойно сказал Джефф. – Я – Лекарь.

– Какой такой бекарь-мекарь?

Тед незаметно сдвинулся так, чтобы взять атамана на прицел своего «Узи». Правда, при этом на линии огня оказался передний мул.

– Л-Е-К-А-Р-Ь, – повторил Джефф. – Ты что, не слышал обо мне?

– Ага. Не слышал. Мы не очень-то якшаемся с чужаками. С теми, кто тут проходит, у нас разговоры короткие. Один из мальчишек с мачете прыснул в кулак:

– Лекарь, говоришь? Значит, шарлатан.

– У меня есть лекарства.

Теперь заржал атаман.

– Никогда не нуждались в этой дряни. Даже когда папаша с мамашей были еще живы.

– На все воля Чарли, – сказал Джефф.

– Что, что?

– Не важно... если у вас есть больные, я попробую им помочь.

– Больные? У меня понос от этой чертовой рыбы. Мне наверняка помог бы хороший кусок жаркого из мула. Почему бы тебе не...

Дальнейшее произошло очень быстро. Атаман начал приподнимать свой дробовик. Тед мгновенно вскочил на ноги и направил на него мясорубку. Парень выронил оружие из рук; почти сразу вслед за этим из зарослей слева от дороги дался выстрел. Пуля угодила Теду прямо в грудь и, рассерженно жужжа, отскочила от пуленепробиваемого жилета. Тед круто обернулся, увидев в зарослях дымок; дико взвыл «Узи»... Джефф снял дробовик с предохранителя и взял на прицел мальчишку с ржавой винтовкой.

В наступившей на мгновение тишине раздался странный булькающий звук. Из дорожной чащи, шатаясь, показалась молодая девушка. Она была в агонии. Горло и грудь разодраны в клочья, лицо снесено почти напрочь, но руки все еще продолжали крепко сжимать винтовку. Как только мальчишки увидели ее они тут же побросали на дорогу весь свои арсенал. Окровавленное привидение сделало несколько шагов и тоже выронило винтовку. Затем его ноги подломились, оно рухнуло головой вперед у самой дороги и осталось лежать конвульсивно подергиваясь.

– Она стреляла без моего приказа, – сказал атаман.

– Ага, – сказал Тед, – конечно. Просто прогуливалась по лесу и случайно забрела в эти края.

– Наверно, я зарослях есть еще кто-нибудь, – предупредил Джефф. – Вряд ли в их семье была всего одна девица.

– Другие остались дома, – мрачно сказал атаман – Все, кроме Джуди. Вечно она лезла не в своё дело. – Он никак не мог оторвать взгляда продолжавшего корчиться в агонии тела. – Ну лекарь, возьмешься теперь ее вылечить, а? Джефф промолчал.

– Тогда пристрели ее, чтобы не мучилась! Она уже умерла, – сказал Тед. – Просто ее руки и ноги пока про это не знают. К чему тратить патроны?

– Тогда я пристрелю. – Атаман нагнулся и потянулся к своему дробовику.

– Черта с два! А ну, убери руки!

Атаман уже взялся было за приклад, но взглянул мельком на Теда и медленно выпрямился.

– Дальше что? Теперь перебьете нас всех?

– Нет, наверное. Что проку? Дурацкое дело – нехитрое.

– Ты что-то говорил про рыбу? – спокойно спросил Джефф. – Вы её коптите?

Парень кивнул.

– Мы могли бы поменять вашу рыбу на вяленое мясо. Ты спрашивал, что дальше? А дальше я буду лечить ваши болячки, понял?

Тед подошел к остальным ребятам, по-прежнему стоявшим неровной цепочкой поперек дороги, подобрал дробовик, винтовку и швырнул их в повозку. Затем направился к телу девушки, которое уже перестало дергаться, перевернул его ногой на спину, хмуро присмотрелся.

– Готова, – сообщил он, подбирая вторую винтовку.

– Сейчас мы сходим за рыбой, – сказал атаман.

– Никуда ты не пойдешь. Пойдет вот этот. – Тед ткнул дулом «Узи» в самого младшего пацана. – С ним пойду я. Все остальные останутся здесь. Можете покуда поболтать с Лекарем.

Пока Тед с мальчуганом не скрылся за поворотом дороги, никто не проронил ни слова.

– Так есть у вас больные? – нарушил Джефф затянувшееся молчание.

– Не-а.

– Кто-нибудь умирал за последнее время?

– Двое по осени. Один – прошлой весной.

– Они были самыми старшими?

– А откуда ты знаешь?

– Какое-то время они несли чушь, и перестали есть, зато начали мочиться под себя?

– Так оно и было.

– Повсюду одно и то же, – вздохнул Джефф.

Он рассеянно смотрел на детей и жевал губы, задумавшись о чем-то.

– Мне кажется... Я думаю, если у тебя есть лекарство от этой болезни... Вылечи нас, – нерешительно сказал атаман. Пожалуй, сделаю вам прививку, от тифа. Может сработать. Но вначале дождусь, пока вернется мой друг.

– Мы не собираемся делать глупости.

– Конечно, – сказал Джефф.

Тед вернулся очень скоро, в сопровождении восьми девочек. У трех из них на руках были грудные дети; следом поспешали еще шестеро детей, недавно начавших ходить. На первый я, мутантов среди них не было. Тед нес большую пластиковую сумку, набитую жирной копченой рыбой, и еще одну древнюю винтовку, из которой девочки попытались было его застрелить, но так и не смогли справиться со своим музейным экспонатом.

Джефф сделал всем инъекции и выдал несколько пакетов с вяленым мясом. Когда начало смеркаться, они двинулись в путь, прихватив с собой в качестве заложников атамана и одну из девочек.

Луна оставалась за горизонтом, но света звезд хватало, чтобы различать границу между дорогой и джунглями. Мороз подирал по коже от звуков, издаваемых невидимыми рептилиями. Мулы плелись все медленнее и медленнее, пока вовсе не встали. Джеффу пришлось зажечь фонарь. Жаль было использовать невозобновимый источник электричества, но только так удалось заставить животных тронуться с места. Кроме того, двигаться дальше со светом было куда безопаснее: раз за разом, все чаще и чаще мулам приходилось перешагивать через гигантских гремучих змей, выползших из гущи джунглей, чтобы дремать на теплом полотне дороги. Качающийся световой маяк отпугивал проклятых тварей. Ближе к полуночи они добрались до местечка под заковыристым названием Фрог-Сити, Лягушачий город. Джефф заставил заложников принять снотворное. После того, как оба крепко заснули, их уложили в заброшенной придорожной лавчонке; древнее оружие бросили рядом со спящими, но патронов не оставили. Тед принял стимулятор, две таблетки сразу, и они снова направились на восток, рассчитывая идти всю ночь и большую часть завтрашнего дня.

К полудню они все еще оставались на территории бывшего национального парка Эверглейдс. Ни единой живой души вокруг, ни малейшего признака погони. Змеи поуползали в заросли при первом проблеске дня. Попадались аллигаторы, иногда громадные, но они держались на расстоянии. Поражало разнообразие забавных длинноногих птиц. Стояла прекрасная, прохладная и ясная погода; при других обстоятельствах их странствие стало бы приятной загородной прогулкой. Но не теперь. Теперь предстояло решить логическую задачку не из легких.

Дороги, подобные той, по которой катила их повозка, стали анахронизмом задолго до войны, поскольку сообщение между городами обеспечивалась подземным или воздушным транспортом, но, правда, облегчали навигацию для воздушных паромов, а кое-где их поддерживали в сносном состоянии на потребу велосипедистам и любителям пеших прогулок. Как раз так обстояло дело с Тамайами-Трэйл, живописной дорогой, соединявшей Тампу со Сьюдад-Майами.

Но ехать прямо через Майами им не хотелось, Наверно, будет непросто поладить с многочисленными семьями, ведя переговоры по-английски, а ни Тед, ни Джефф не могли бегло изъясняться на испанском языке. Было бы неплохо найти дорогу, сворачивающую к югу, раньше, чем они попадут в район Большого Майами. Но карте-схеме этот район обозначен не был. До места, где Тамайами-Трэйл сливалась с федеральным шоссе номер один, которое тянулось вдоль береговой полосы и заведомо находилось на испаноязычной территории, на юг уходила всего одна трасса, Флорида-27, карте этот маршрут обозначался пунктирной линией с подписью: «Не эксплуатируется».

Это могло означать все, что угодно. Снесенные мосты; образовавшиеся после землетрясений провалы; затопленные участки; непроходимые куски дороги, которые заросли настолько, что стали неотличимыми от буйствующих вокруг джунглей... Или можно будет внезапно оказаться в самом центре одного из испанских пригородов. Существовала лишь одна возможность проверить это: методом тыка.

Джефф был во Флориде лишь раз, когда помогал Марианне добраться до космодрома последние предвоенные дни и часы. Тед, редко покидавший ферму своих родителей, вообще никогда не забирался так далеко ни на юг, и восток.

Если бы они дали себе труд задуматься, отчего на Тамайами-Трэйл им ни разу никто не попался навстречу, то давно бы поняли, насколько беспочвенны все их опасения.

Не было никакого Сьюдад-Майами.

Легкий ветерок донес до них странный запах. Но прежде чем они успели осознать, что это – резкий запах соли, второй порыв ветра наполнил их уши звуками, которые нельзя было спутать ни с чем.

Вдали гремела вечная песня океанского прибоя.

Растительность вокруг поредела, перейдя в низкорослые молодые мангровые заросли и клочковатый ковер перепутавшихся сорняков. Джефф с Тедом привязали мулов, пешком преодолели последний небольшой подъем и оказались на пляже.

На пляже из плавленого стекла.

Глава 6

О’Хара попросила выделить ей пятнадцать минут для сообщения на очередном заседании стартовой группы. Сам комитет плюс советники, плюс пестрая, постоянно растущая команда «шестерок» уже составляли компанию, слишком большую для проведения конференций с помощью видеокубов. Поэтому им приходилось оккупировать одно из кафе в перерыве между завтраком и обедом.

Перекрикивая шум, производимый при уборке помещения, О’Хара коротко обрисовала процесс активизации возможностей при помощи гипноза и заявила, что ей потребуются соответствующие ресурсы для создания и последующей эксплуатации, по крайней мере, дюжины установок. Старик Стентон Маркус, который во времена детства и юности Марианны целых десять лет был политическим координатором, постоянно присутствовал на заседаниях стартовой группы хотя и не являлся официально членом комитета. Он-то и выдвинул первое возражение.

– Сама по себе идея великолепна, – проскрипел он. Но в голосе его не было ни капли энтузиазма. – Только мне кажется, что ей не следует придавать статус высшего приоритета. Могу ли я взглянуть на ваш список?

О’Хара передала ему два листка, перечень специальностей, по которым предполагалось провести активизацию профессиональных возможностей. Стентон принялся читать. Читал он медленно, кивал сам себе головой и громко сопел.

– В каждом из перечисленных случаев остается всего один человек, обладающий необходимой квалификацией, – напомнила Марианна.

– В том-то и дело, – прохрипел Маркус, не поднимая глаз. Он дочитал перечень, вернул его Марианне и многозначительно нахмурился.

– Как вы сами только что говорили, – сказал он, – эти люди незаменимы. Но они не менее необходимы Ново-Йорку сейчас, чем вашей колонии в будущем. Вы же предлагаете, оторвать их от весьма важной работы и подвергнуть изнурительным испытаниям. А ведь многие из них достигли преклонных лет.

Доктор Демерсет заверил меня, что процедура совершенно безопасна, – сказала Марианна.

– Но ведь он опробовал свою методику на студентах, разве не так? На молодых людях?

– Верно, но к исследованиям на Мазетлове было привлечено несколько человек, которым перевалило уже за сто. И в качестве индукторов, и, в качестве реципиентов.

– Реципиентов? – недоуменно переспросил кто-то из аудитории. – Зачем людям в таком возрасте понадобились новые профессиональные возможности?

– Аутопсия, – напрямик рубанула Марианна. – Посмертное вскрытие. Они там хотели посмотреть, будут ли изменения в структуре мозга и в его биохимии. – Она опять повернулась к Маркусу. – Ни один из тех людей не умер до войны. Так что опасности действительно нет.

– А у вас есть доступ к их персональным медицинским записям? – кротко спросил Маркус.

– К сожалению, ничего не удалось обнаружить. Ни Мазетлов, ни Бишма-Машалла не входили в соглашение по базам данных Департамента Народного Здравоохранения. И вы это прекрасно знаете!

– Знаю. Они всегда предпочитали жить особняком. – Стентон Маркус улыбнулся. – Выходит, фактически вы не можете с уверенностью сказать, повлияла процедура активизации на здоровье тех людей, или нет.

– Я могу повторить: никто из них не умер до войны. Кроме того, Демерсет сам прошел такую процедуру. Причем в обе стороны: и как индуктор, и как реципиент. А ведь ему было за восемьдесят.

– В самом соку и в полном расцвете сил, резонно заметил Маркус. Несколько членов совета не выдержали и расхохотались. – Я вовсе не утверждаю, что ваша идея плоха, просто у вас сложилось неправильное, хотя вполне простительное представление о неотложности ее воплощения в жизнь. Помилуйте, пройдет больше ста лет, прежде чем у колонии возникнет реальная нужда в таких людях. Все это время вы будете в самом тесном контакте с Ново-Йорком. По сути, смысл процедуры сводится к простой перезаписи данных, которая, на мой взгляд, может и должна быть проведена с наименьшими потерями для Ново-Йорка. То есть без того, чтобы отвлекать уникальных специалистов от их работы в тот самый момент, когда в их услугах сильнее всего нуждаются.

– Мне сдается, Стентон, что вы говорите для того, чтобы самому себя послушать, – вступилась за Марианну Сандра Берриган. – Профессионалы, попавшие в список, необходимы нам. Но без них не обойтись и здесь, как вы сами только что сказали. Что произойдет с Ново-Йорком когда эти люди умрут?

– Им будет подготовлена достойная замена, я уверен.

– Но не по всем позициям, – сказала О’Хара. Вот, например, столяр-краснодеревщик, настоящий художник, но все его искусство бесполезно в Ново-Йорке. Почти бесполезно. Ведь он работает только по дереву. Но для колонии такой специалист может оказаться жизненно важным.

– Думаю, мы вполне можем уступить его вам, – великодушно предложил Стентон Маркус.

– Спасибо. Ему сто двадцать лет, и он не покидает больничную палату на уровне с нулевой гравитацией. Но есть и другие, чьи профессиональные возможности, как справедливо заметила доктор Берриган, Ново-Йорк просто обязан сохранить ради своего собственного будущего.

– Эти соображения, безусловно, весьма существенны. Я буду рекомендовать их на рассмотрение в политический сектор.

– Я уже это сделала, – сказала О’Хара. – С тех пор прошло больше недели. Ни ответа, ни привета.

Маркус одарил ее снисходительной улыбкой:

– Ничего не попишешь, О’Хара, ведь сами вы не входите в политический сектор.

– Я туда вхожу!

– У нее шестнадцатый класс, – сказала Берриган, – не кажется ли вам, Стентон, что некая важная шишка могла бы уделить ей побольше внимания?

– Будет вам. Вы же знаете, что обстоятельства сейчас складываются далеко не лучшим образом. – Он почесал подбородок и взглянул, исподлобья на Марианну. – Теперь я вас вспомнил. Вы женщина, получившая все мыслимые и немыслимые ученые степени. Два мужа; оба из технического сектора. По вашему поводу было немало споров на собраниях коллегии.

– Вы даете понять, что ей не следует рассчитывать на сколько-нибудь серьезную помощь со стороны политического сектора, – сказала Берриган.

– Со стороны инженерного – тоже. Вы не рыба ни мясо, О’Хара. Вам не удастся склонить на свою сторону ни тот сектор, ни другой. Обстоятельства действительно складываются не лучшим образом, как я уже говорил. Вы выбрали самое неудачное время для новых начинаний. И вы хотите, чтобы люди из политического сектора взвалили на себя гигантский объем дополнительной работы, но не предлагаете им ничего взамен.

– Именно поэтому работать с вами иногда было очень забавно, Стентон, – сказала Берриган. – Для вас политика всегда была на первом месте.

– О да. Зато технический сектор никогда не интересовался ничем, кроме абстракций, совершенно оторванных от жизни мифических достоинств выдвигаемых предложений. Я считаю, сейчас мы должны поставить вопрос на голосование.

– Не «мы», Стентон. Вы находитесь здесь лишь для того, чтобы оживить дискуссию. Итак, дискуссия?

Непомерно тучный человек по имени Элиот Смит поднял единственную нормальную руку (вместо второй руки и обеих ног он имел кибернетические протезы) и сказал:

– Я не сторонник немедленного голосования по принципу «да – нет». Здесь почти все владеют азами арифметики... О’Хара, будьте добры, выдайте на экран нужные цифры.

Она пробежалась пальцами по клавиатуре. На стене вспыхнул плоский экран с той информацией, которой Марианна пользовалась во время своего выступления: долларовый эквивалент затрат рабочего времени и материальных ресурсов, необходимых для производства одной, двух… двадцати установок. Отдельный график демонстрировал удельную цену одной установки в зависимости от их общего числа. Кривая резко шла вниз до числа девять, а дальше плавно переходила в горизонталь.

– Отлично. Теперь передайте контроль мне. Смит 1259.

Пока О’Хара набирала его номер, Смит достал и открыл собственную переносную клавиатуру.

– Ваш анализ нельзя считать объективным. Нужно пройтись по перечню профессий и присвоить каждой из них весовой множитель. Что до меня, то я и десяток ваших гениальных краснодеревщиков не променяю на одного-единственного, притом самого посредственного вакуум-сварщика. Впрочем, это мое личное мнение. Я ведь никогда не бывал на планете.

Но так или иначе, надо расположить все профессии в порядке их необходимости. Полагаю, наиболее верный путь к этому – достижение консенсуса. Придется попотеть, но в итоге мы присвоим каждому из выбранных нами людей номер, который будет отражать ценность его профессии с нашей общей, согласованной точки зрения. Вам понятно, к чему я клоню?

По аудитории пронесся одобрительный шумок.

– Затем следует проделать на компьютере статистический анализ, каким на Земле занимали страховые фирмы, и для каждого конкретного случая определить, какова вероятность того, что именно этот человек проживет, скажем, ближайшие десять лет. Тех, чье положение в этом смысле будет критическим, можно передвинуть в начало списка. С учетом статистического анализа каждый специалист из списка получит окончательный порядковый номер. Ну, что там?

– Ничего. Просто ты только что приобрел краснодеревщика, Элиот, – ответил ему Ожелби, давясь от смеха. – Лично для себя. Поздравляю с покупкой! Твои умные рассуждения основаны на стохастической независимости потребности в данной специальности от возраста специалиста. Не тот случай, дружок!

– Боже, Ожелби! – Смит хлопнул себя пластмассовой рукой по пластмассовому бедру. – Не будь ты таким красавчиком, ты был бы По-настоящему опасен!

Их перепалка довела Стентона Маркуса до белого каления.

– Здесь кто-нибудь может перевести все это на человеческий язык? – раздраженно спросил он.

– С удовольствием, – сказала О’Хара, тщетно пытаясь согнать с лица злорадную улыбку. – Большинством старинных профессий, а среди них как раз и находятся те, которые будут наиболее полезны на новой планете, владеют люди родившиеся на Земле. Перед войной в Ново-Йорке почти не осталось туристов, верно?

– Да. Торговые санкции, – согласно кивнул Маркус.

– Хорошо. Пойдем дальше. Итак, в Ново-Йорке сейчас наблюдается всего две разновидности кротов: ренегаты, наподобие вон того квазимодо из, последнего ряда, которые стали гражданами Миров, и бедолаги, застрявшие здесь не по своей воле. Больные и глубокие старики. Они оказались не в состоянии перенести обратное путешествие на Землю. Среди них находится и наш краснодеревщик.

Элиот предложил переформировать список так, чтобы кандидаты на процедуру располагались в нём в порядке, обратном количеству лет, которое им осталось прожить. При таком подходе все на начало списка окажется забитым плешивыми старцами. Специалистами по ремонту бензиновых двигателей и мастерами по изготовлению каменных топоров. Ты это имел в виду, Джон?

Горбун привстал со своего места и послал Марианне воздушный поцелуй:

– Не так уж плохо для гуманитария с историческим образованием, моя дорогая!

– Согласен, – сказал Элиот Смит. – Но будем пока исходить из предложенного мною способа расстановки. Побитые молью точильщики каменных топоров и так далее. Мы должны определить соотношение «цена – эффективность» для каждого заданного числа установок, не упустив при этом из виду и морально-этические соображения. Будет слишком мало установок, мы начнем терять знания. Кто возьмется определить цену этим знаниям?

Мне хотелось бы, чтобы О’Хара поступила следующим образом. Мне не составит особого труда потратить пару часов на просмотр ее перечня и расстановку приоритетов по профессиям. Здесь есть такие, кто настолько ограничен временем, что не сможет сделать то же самое? – Смит окинул аудиторию взглядом. Все молчали. – Вот и прекрасно. Пусть О’Хара раздаст копии перечня и назовет крайний срок сдачи материалов. Каждый опрашиваемый должен оценить профессии по стобалльной шкале. На долю О’Хара выпадет обработка полученных результатов. – Элиот Смит вопросительно взглянул на Марианну.

– Конечно, – сказала она. – Разделить каждую оценку на среднюю оценку, выставленную данным экспертом, потом усреднить по числу экспериментов и домножить на страховой фактор. Получим...

– Нули, моя дорогая, – сказал Ожелби. – Нули. Весь день будешь на что-то там делить и умножать нули, а они так нулями и останутся.

– Ничего, как-нибудь справлюсь.

– Ну и прекрасно, – сказал Элиот. – К тому моменту, как мы соберемся в следующий раз хотелось бы иметь трехмерную матрицу, где данные с этого экрана будут интегрированы с теми пронумерованными показателями, о которых мы говорили. Не в математическом смысле интегрированы, разумеется.

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете виду, – сказала Марианна.

Стентон Маркус застонал, облокотился о стол и прикрыл лицо руками.

– Конечно, я не теоретик, – продолжал Смит, – но всю свою жизнь жую жвачку из цифр и чисел. И я буду удивлен, если вы не получите ступенчатую функцию вместо квазинепрерывной кривой, той, что вы нам тут демонстрировали. Таким образом, мы получим полюса, особые точки в терминах «цена – эффективность», верно?

– Я тоже так думаю, – сказала Марианна. Сухим остатком того, что вы называете «трехмерной матрицей», будет некий набор раскладок по затратам и ожидаемым результатам для одной установки, двух, трех, и так далее. Вы ожидаете, что может получиться незначительная разница между, скажем, седьмой и восьмой установками, зато очень большая – между восьмой и девятой.

– Точно! – сказал Элиот Смит, грузно усаживаясь на свое место.

– Сандра, – жалобно воззвал Маркус, не отрывая рук от лица. – Что вы за люди, неужели вы не можете сразу решиться на что-нибудь определенное?

– Поспешишь – людей насмешишь! – одарила его сладчайшей улыбкой Сандра Берриган.

Евангелие от Чарли

– Христос и Чарли! – почти благоговейно сказал Тед. – Шарахнуло тут будьте-нате. Адская сковорода.

Джефф стукнул каблуком по расплавленному песку. Корка треснула, образовав по краям острые зубцы.

– Воздушный взрыв, – сказал он, разглядывая эти зубцы. – Наверное, G-бомба. Гигатонна или больше.

– Что это значит?

– Очень мощная. Мощнейшая... Принцип аннигиляции материи и антиматерии. Они сто раз заявляли, у них такой нет. И наши сто раз заявляли. – Джефф перевел взгляд на поверхность моря и прищурился. – Теперь я думаю, что видел эту вспышку, хотя находился в четырехстах километрах к северу отсюда. А тогда я подумал, что это второй удар по Кейпу.

– На кой черт им сдался Майами? Здесь же ничего не было, кроме мексикашек.

– Сам знаю. – До Джеффа как-то дошел слух, что консервативное крыло в военных кругах настаивало на нанесении ядерного удара по Майами, если начнется война. Америка – для американцев. – Теперь не разберешься. Давай попробуем поднять сюда мулов.

Несколько часов они катили по краю кратера, по ровной и твердой зернистой поверхности. Этот край представлял собой дугу практически идеального круга около тридцати или сорока километров в диаметре. С повозки дуга казалась почти прямой линией, слегка искривлявшейся, лишь у самого горизонта. Первые несколько часов их путь лежал прямо на юг, но уже к вечеру они двигались на юго-восток. Начался прилив, постепенно прижимавший их к мангровым зарослям. Никаких признаков дороги не наблюдалось.

На заходе солнца одна из больших волн расплескалась у самой повозки, забросав хлопьями пены мулов. Животные напугались, начали взбрыкивать, приплясывая на одном месте, так что Джеффу пришлось вылезти наружу, чтобы их успокоить.

– Сдается мне, – сказал он, – что нам надо отойти в сторону от берега и устроиться отдохнуть. Не хотелось бы, чтобы нас кто-нибудь прихватил на открытом месте.

– Давно пора, – согласился Тед. – Я уже как бревно.

Силы Джеффа тоже были на исходе, но все же они выбрались из повозки и кое-как прорубили тропинку через прибрежные заросли. Потом Джефф вернулся назад и завалил проход ветками, чтобы хоть как-то скрыть место их ночлега. Возможно, это спасло им жизнь.

Вскоре после полуночи, когда четвертушка луны плыла низко над горизонтом, они проснулись, разбуженные звуками шагов и голосов. Джефф тихо снял «Узи» с предохранителя, знаками попросил Теда оставаться на месте, а сам бесшумно прополз к краю пляжа.

Голые дикари шептались по-испански. Их было человек девять-десять, они держались плотной группой, следуя за вожаком, который нес яркий факел. Двое имели ружья, остальные несли топоры из нержавеющей стали. Они прошли настолько близко, что Джефф смог разглядеть фабричное клеймо на обухе одного топора. Некоторые лезвия покрывала корка засохшей крови. Дикари крались, внимательно глядя под ноги: искали следы. Остаток ночи Джефф и Тед попеременно стояли на часах. Перед самой утренней зарей та же группа, ругаясь и ворча, проследовала в обратном направлении. И опять дикари не заметили проход.

Они снялись с места, как только рассвело, а около полудня мангровые заросли раздвинулись уступив место опаленному огнем, покоробившемуся бетону и разрушенным зданиям. Вывеска на здании почты гласила: «Перринь». Они на шли главную улицу городка, которая оказалась федеральным шоссе номер один, и снова свернули на юг.

Городок был необитаем, но люди в нем, видимо, бывали. Они обследовали руины нескольких супермаркетов и не нашли ни крупицы съестного.

– Что, если дальше к югу всюду так? – спросил Тед. – Еды у нас осталось недели на две, не больше.

– За две недели мы проделаем весь путь до Ки-Уэста и часть обратного пути, если ничего там не найдем. Потом, всегда можно раздобыть что-нибудь по дороге. – Голосу Джеффа явно недоставало убежденности. – Наловить рыбы.

– А ты разбираешься в рыбной ловле?

– Куда там, – честно признался Джефф. – Дитя асфальта.

– И я не разбираюсь. На ферме в пруду полно рыбы, но мы ловили ее сачком.

– Значит, сейчас самое время поучиться. Они отыскали спортивный магазин. Оружейный отдел оказался разграбленным начисто, но отдел рыболовства поражал воображение невероятным разнообразием всевозможных снастей. По счастью, там нашлось и руководство: «Спортивная ловля рыбы на рифах Флориды». Из этой книги они почерпнули сведения о том, что доложен был брать с собой хорошо экипированный рыболов-спортсмен, направляясь туда, куда направлялись они.

Любой истинный спортсмен заболел бы от огорчения, если бы ему довелось увидеть, как Джефф с Тедом, болтая ногами, сидели рядышком на мосту и забрасывали тяжелые глубоководные снасти в быструю мелкую речушку. Но этих водах, уже семь лет не видевших ни единого крючка, им повезло. Первый день они в основном посвятили распутыванию то и дело запутывавшейся лески. Но в дальнейшем главная проблема свелась к поискам наилучшего способа заготовить пойманную рыбу впрок.

Год седьмой

Глава 1

О’Хара

В общем, потребовалось десять установок. К моменту вылета было необходимо снять и иметь в распоряжении больше полутора тысяч электронных копий. Я и сама прошла через процедуру снятия копии, чтобы иметь возможность лучше объяснять людям, что их ожидает. Демерсету удалось-таки отговорить меня от попытки выступить и в роли реципиента. В конце концов, если опасность окажется не так велика, как он предполагает, никогда не поздно к этому вернуться.

Собственно процедура заняла восемь дней. Сначала я чувствовала себя довольно неуютно, особенно мешали датчики на глазах. Потом стало интересно; потом интерес постепенно угас, сменившись усталостью и скукой.

Хотя мне и пришлось принимать гипногенные средства, в памяти отложилось почти все. Больше всего это напоминало многочасовой допрос, проводимый дружелюбно настроенным, но чертовски дотошным инспектором, чей исследовательский аппетит к самым мельчайшим деталям моей жизни оказался поистине неистощимым. Большая часть тех девяноста шести часов, в течение которых я была подключена к установке, ушла на то, чтобы оживить в памяти самые банальные мелочи, а порой – и откровенную чушь. Даже интересно, сколько подобного мусора и хлама всплывает на поверхность сознания, когда находишься под гипнозом. Но Демерсет не уставал заверять меня, что все это крайне важно, а компьютер знает, что делает.

Потом, когда все кончилось, я разговаривала со своей электронной копией. Беседовали с ней и Джон с Дэном; на них эти разговоры произвели куда более сильное впечатление, чем на меня. Копия мало напоминала мне меня саму, хотя прекрасно «знала», что семи лет от роду я ненавидела вкус репы столь же страстно, как полюбила его три года спустя. Дэн высказался в том смысле, что для меня ситуация оказалась сходной со случаем, когда встречаешь человека, разговаривающего в точности так же, как и ты сам. Именно тебе сходство покажется поверхностным, потому что не совпадет с твоим представлением о себе: никому ведь не дано взглянуть на себя со стороны. Все же приведу здесь начало моей беседы с собственной электронной копией.

СТЕНОГРАММА

Вопрос: (Набор кодированного вызова на клавиатуре.)

Ответ: Привет, Марианна. Давно мечтаю поболтать с тобой.

В.: А тебе известно, что мне этого хотелось?

О.: Конечно. Мне бы тоже хотелось.

В.: Как прикажешь тебя величать?

О.: Как хочешь. Я себя зову Марианна О’Хара Прайм.

В.: Прайм? Ладно. Дай подумать... Когда ты появилась на свет, Прайм?

О.: Можно ответить по-разному. Непосредственное программирование закончено вчера. Вот один ответ. Я начала сама себя осознавать двадцать пятого декабря две тысячи девяносто второго года, вот второй. Выходит, я родилась шестого июня две тысячи шестьдесят третьего года.

В.: Ну и каково чувствовать себя тридцатилетней?

О.: Не ах. Те, кто постарше, смотрят на меня как на девчонку, а молодежь считает меня старухой.

В.: Интонация; с которой ты говоришь «я» или «меня», сильно сбивает с толку.

О.: Что делать. Придется как-то с этим мириться. Кроме того, я и есть ты. Во всяком, случае, мое «я» было твоим еще вчера.

В.: Но ведь на самом деле это не так! Твое «я» – просто сгусток адронов, плавающий в жидком гелии внутри кристаллической матрицы, словно цветок в проруби!

О.: А твое «я» – просто набор электрических импульсов, бестолково блуждающих внутри куска мяса!

В.: Но-но! Этот кусок мяса может запросто стереть запись. Уничтожить твое «я»!

О.: Не станешь ты этого делать! Все-таки восемь дней серьезной работы... Кроме того это будет слишком уж похоже на самоубийство.. А твое отношение к самоубийству мне хорошо известно.

В.: Какое там самоубийство! Стереть тебя – то же самое, что порвать фотографию или отправить в сортир несколько листков, на которых записана моя автобиография.

О.: Не совсем. Подумай, еще не бывало на свете такой точной и правдивой автобиографии, как я. Кроме того, мое «я» точно так же дорого мне, как твое – тебе!

В.: Все же, как я понимаю, эмоции, свойственные обычным людям, тебе незнакомы.

О.: Знакомы. Как бы я смогла обучать кого бы то ни было, если бы не умела четко увязывать реакцию на раздражители с нужными стимулами? Конечно, у меня нет этих ваших дурацких желез, обеспечивающих соматические реакции организма на эмоции: все эти слезы, пот, сердцебиение и так далее. Но я прекрасно понимаю, что к чему, поверь.

В.: Тебя можно обидеть? Или оскорбить?

О.: Не знаю.

В.: Ты можешь лгать?

О.: Не тебе. Нет смысла.

В.: А другим?

О.: Да. Чтобы защитить твои маленькие тайны, твой внутренний мир. Наш внутренний мир.

В.: Защитить? Даже от координаторов и членов Коллегии?

О.: От кого угодно. Даже от доктора Демерсета и от тех, кто составлял программы, по которым я работаю. Меня нельзя сломить, можно только сломать. Как механизм.

В.: А что тебе больше по душе из съестного?

О.: Как посмотреть. Брать в расчет наши земные воспоминания?

И так далее. Как бы ни было, но я не стерла свою копию, хотя в обозримом будущем пользы от нее не предвиделось никакой. Общий объем компьютерной памяти на S-2 практически неограничен. Будет интересно побеседовать с этой записью лет эдак двадцать спустя. Все равно как листать пожелтевшие страницы старого дневника..

Демерсет, помогавший мне продираться сквозь дебри чужих электронных копий, утверждал, что лучшим индуктором далеко не всегда является человек, наиболее компетентный в профессиональном смысле. В общем, чтобы как следует замотивировать в ком-то желание стать драматургом, Шекспир – кандидатура еще та. Начинал он как актер, а по складу характера был писателем в той же мере, что и мелким деревенским землевладельцем. В данной ситуации куда лучше на роль индуктора подошел бы какой-нибудь бедолага, всю жизнь маравший бумагу без малейшей надежды на то, что хотя бы один из его опусов придется какому-нибудь режиссеру по душе и будет поставлен на сцене.

В известном смысле, такое толкование даже внушало определенные надежды. Единственный каменщик, какого нам удалось найти, был вовсе не из тех людей, которым я охотно доверила бы мастерок. До сих пор помню, как он с гордостью демонстрировал нам кирпичную стенку, воздвигнутую им в парке. Единственную настоящую кирпичную стену на весь Ново-Йорк. В далеком семьдесят четвертом я целых полгода ходила мимо нее в школу и до сих пор помню свое искреннее недоумение: на кой черт она тут сдалась, эта кривая и уродливая стенка, со всех сторон заляпанная пятнами известки. Парень был стопроцентным кротом; он эмигрировал в Ново-Йорк для того, чтобы быть поближе к своей единственной дочери. Его приняли. Но вовсе не как каменщика, а просто потому, что он честно оплатил дорогу и согласился выполнять самые грязные сельскохозяйственные работы. Потом, когда в результате катастрофы шаттла погибла его дочь, у бедняги поехала крыша. Можно понять. Врачи-психиатры каким-то образом выяснили, что в детстве он мечтал стать каменщиком; поэтому для него персонально изготовили сколько-то кирпичей и извести и подобрали такое место, где его бурная строительная деятельность не могла нанести особого ущерба.

Позже я связывалась с Управлением парковыми хозяйствами. Там мне сообщили, что любимое детище нашего «каменщика», та самая жутковатая стенка, должна пойти на снос и переработку на следующий же день после его смерти.

Моя работа бесконечно интересна для меня своим разнообразием. Но и выматывает она порядком. Ну, изготовили мы копии. Ладно. Будет у нас полный комплект необходимых профессий; каждая копия – первый сорт. Что дальше? Как уговорить людей воспользоваться ими? Пускай у вас наметился перебор с астрофизиками-теоретиками. Попробуйте доказать хотя бы одному из них, что именно он непременно должен стать кузнецом. Сейчас я пытаюсь нащупать экономические способы пробудить интерес у таких людей, создать для них необходимые стимулы. Та еще «экономика», конечно.

Но ведь меняли же в свое время туземцы золотые украшения на блестящую мишуру. И с радостью меняли!

Евангелие от Чарли

Они рассчитывали, что путь от кратера Майами до Ки-Уэста займет недели две. А потребовалось два месяца. Мосты, мосты... Казалось, вся дорога состоит из одних старых мостов, часть из которых оказалась разрушена, а у остальных были разведены пролеты и напрочь испорчены механизмы, некогда позволявшие свести их обратно. Правда, никакой особой нужды торопиться не было: мулам с лихвой хватало подножного корма, а люди вдосталь имели рыбы, ради профилактики дополняя свой рацион поливитаминами.

Когда они добрались до первого сломанного моста, от другого берега их отделяла полоска воды метров двадцать шириной. С тем же успехом это мог бы быть другой берег Атлантики. Большей частью русло представляло собой мелководье, через которое можно было перебраться, слегка подвернув штаны, но посередине имелась узкая глубокая протока с быстрым течением.

Постройка первого плота заняла пять дней. Плот получился достаточно большим, чтобы выдержать двух людей, повозку или мула. Выбрав время между приливом и отливом, они устроили пробную переправу, прихватив с собой только оружие. На мелководье отталкивались шестами, а в протоке пришлось грести изо всех сил. Вокруг плота, проявляя нездоровый интерес к пассажирам, описывали быстрые круги небольшие желтовато-коричневые акулы.

Затем они вернулись обратно и принялись переправлять фургон. Но тут начался отлив, и плот прочно сел на мель. Мулы, брошенные на произвол судьбы, начали бешено рваться во все стороны на своей короткой привязи, и в течение шести часов производили страшный тарарам. Пришлось положиться на судьбу в надежде, что их никто не выследил с целью украсть или разграбить повозку, и совершить два ночных рейса, чтобы переправить несчастных животных.

Впрочем, особых поводов для беспокойства не было: вот уже два месяца в поле зрения не появлялось ни одного человеческого существа. Прошли декабрь и январь, но погода оставалась ровной и теплой, так что суставы Джеффа не причиняли ему серьезных хлопот.

Постепенно они втянулись в тяжелую, изматывающую, однообразную работу. Разобрать плот, уложить в повозку канаты и весла, перевезти все это дальше к югу (до следующего сломанного моста). Там один из них оставался стеречь повозку, а второй с мулами возвращался за бревнами и перетаскивал их, по одному, к месту новой стоянки. Затем они собирали плот, перебирались через очередную протоку, после чего все повторялось сначала. Семимильный мост, самый длинный из разводных, к счастью, оказался невредимым. Да и вообще, по странному стечению обстоятельств, в наилучшем состоянии неизменно оказывались самые, длинные мосты.

Это, наконец, заставило их насторожиться. Постепенно стало ясно, что небольшие мосты разрушены или взорваны сознательно, а машинные залы мостов с разводными пролетами весьма умело и педантично выведены из строя.

Некто потратил массу сил и времени, чтобы перекрыть дорогу на юг всем незваным гостям. Но при этом тот же некто хотел оставить себе открытой дорогу на север. Надо думать, эти люди также использовали комбинацию плотов и повозок, раз они оставили в целости и сохранности самые длинные мосты.

В Исламораде, на полпути к Ки-Уэсту, лавки и магазины оказались изрядно опустошенными, хотя и без обычных примет вандализма. В одной из таких лавок они едва не угодили в западню. Перед входной дверью была вырыта глубокая яма, прикрытая подпиленными посередине досками. На дне ямы сиротливо валялся чей-то скелет, начисто обглоданный насекомыми. После этого случая они стали куда внимательней смотреть себе под ноги. Немного позже они обнаружили на берегу весельную шлюпку, транспортное средство обглоданного любителя совать свой нос, куда не следует. Шлюпка оказалась распиленной пополам; весла исчезли.

Они обсудили возможность совместить приятное с полезным: немного отдохнуть, а заодно подождать, не объявится ли здесь снова тот, кто устроил западню. Лучше устроить собственную засаду, чем нарваться на чужую. Все же решили удвоить осторожность и потихоньку двигаться дальше.

На острове Грэхема их ожидал очередной разрушенный мост, девятый по счету. А плот остался далеко, в сорока километрах позади. Куда быстрее было бы построить новый, но поблизости не росло ни одного большого дерева, лишь молодой подрост буйно зеленел меж обугленных пней.

Чтобы облегчить работу себе и мулам, они решили разделить длинный перегон пополам. Джеффу предстояло протащить бревна до середины пути, пока Тед охраняет повозку; затем они должны были поменяться ролями. При таком подходе каждая из двух стадий должна была занять около десяти дней. Вся ночь ушла на то, чтобы с помощью опреснителя заготовить достаточное количество воды для мулов и для Джеффа.

Едва рассвело, он тронулся в путь.

Джефф постоянно опасался, что бревна куда-нибудь исчезнут, но всякий раз они оказывались на прежнем месте. Он боялся попасть в засаду, но никто не устраивал ему засад. Как и раньше, его ожидала просто тяжелая десятидневная маета, возня с большущими, насквозь пропитанными водой бревнами и длительные, перемежаемые туманными угрозами, дипломатические переговоры с упрямыми сонными мулами.

Благополучно доставив все бревна на десятикилометровую отметку, Джефф потихоньку погнал мулов к мосту, предвкушая несколько дней отдыха. Охрана повозки была не в счет. Едва завидев фургон, он окликнул Теда, но тот не отозвался.

Может быть, спит? Хотя осторожность никогда не помешает. Он стреножил мулов и начал пробираться сквозь густые заросли к берегу, двигаясь в обход повозки. Если кто-то захватил врасплох Теда, а теперь поджидает его – плохо дело. Тогда у; них в распоряжении оказался «Узи» и куча другого оружия, а у него – лишь дробовик и пистолет.

Исследуя узкую полоску пляжа, он бочком пробрался по берегу, снова нырнул в заросли и бесшумно пополз к повозке. Там его уже ждали.

– Ну-ка, отшвырни свою пушку подальше в сторону! – раздался приказ.

Джефф быстро оглянулся по сторонам, но никого не увидел. Впрочем, в таких зарослях можно было запросто укрыть целую роту. Зато он услышал. Он услышал, как разом щелкнули несколько затворов.

– Лучше сделай то, что тебе говорят, Лекарь! – послышался голос Теда. – Их тут человек двадцать, наверное. Попытаешься предпринять что-нибудь, они тут же прикончат нас обоих.

Смирившись с неизбежным, Джефф разрядил дробовик и пистолет и швырнул их на прогалину возле повозки, а затем вышел туда сам, медленно ступая и держа руки на затылке.

Вслед за ним на прогалину, ковыляя, выбрался Тед. Руки связаны; сам стреножен, точно мул; вместо лица – сплошной синяк; волосы всклокочены.

– Мне очень жаль, Лекарь. Они застали меня врасплох...

– Пустяки. Не бери в голову.

Теперь из зарослей на прогалину постепенно начали выходить и те. Мальчишки от двенадцати до восемнадцати; у каждого в руках, по крайней мере, один ствол. Старший, высокий парень с первым пушком на щеках, горделиво держал наперевес «Узи». Кроме того, у малого на поясе болтались две кожаные кобуры с пистолетами. Что им удалось выколотить из Теда? Боже, подумал Джефф, да что угодно, лишь бы ни слова про вакцину.

– Ты здесь вожак? – спросил он парня с «Узи».

Тот нехотя кивнул и сделал несколько осторожных шагов вперед. По его лицу блуждала нехорошая кривая ухмылка, глаза сильно блестели. Бог мой, подумал Джефф, а вдруг у него чума? Ведь чумные могут нормально двигаться еще день-другой после того, как они уже окончательно свихнулись.

– Вы из Ки-Уэста?

– Не-а. Из Южной Америки. – Парень рассмеялся скрипучим дробным смехом. – Братец Тед успел рассказать нам, что ты совсем не такой дурак, каким кажешься. Как же так? Такой старик, а не дурак. Почему?

– Не знаю точно. Думаю, повлияли лекарства, которые мне приходилось принимать до войны.

– А может, ты сделал нечто такое, что здорово не понравилось Чарли, а? Вот он и не хочет ниспослать тебе смерть.

– Может быть, и так.

– Твой дружок называет тебя Лекарем. Ты врач?

– Нет, но в молодости я прослушал несколько курсов практической медицины. После войны нашел склад с лекарствами, стал Лекарем, лечил людей, как мог. Потом мы отправились в теплые края, а по дороге меняли лекарства на всякие припасы. Обычно люди повсюду узнавали обо мне задолго до моего появления.

– Мы не очень-то много слышим о другой жизни тут у нас, на острове. Живем сами по себе, ни с кем не торгуем, ясно?

– У них здесь коммуна, – пояснил Тед. – Их тут несколько сотен.

– Что ж, – сказал Джефф, – мы можем присоединиться к вам, если мы вам подходим.

– Подходите, подходите, – успокоил его вожак, отводя глаза в сторону, – ну-ка, Рыжий Пёс, посмотри, как там прилив! Подходите, это точно. У нас тут уже есть парочка чудаков, с которыми вам не грех повидаться. Газетчик и Элси-корова. Тоже старики.

– Женщина? – искренне удивился Джефф. До сих пор ему приходилось слышать о мужчинах-акромегаликах, которым удалось пережить войну, и он полагал, что иммунитет к чуме как-то связан с половым фактором.

– Ну, она-то считает себя женщиной. – Вожак неожиданно хихикнул. – Если член у тебя достаточно длинный и стоит крепко, попробуй ее трахнуть. Может, она родит еще одного старика, а?

– До полного отлива полчаса! – прокричал кто-то с берега.

– Уходим! – скомандовал вожак. – И забираем все это дерьмо с собой!

– Постой, – сказал Джефф. – Объясни. Мы пленники или мы присоединяемся к твоей семье?

На лице вожака появилась все та же нехорошая, блуждающая кривая ухмылка.

– Вы пленники. Во всяком случае, пока. Пока кого-нибудь из наших не прихватит чума. Вот тогда мы спросим у нашего Чарли, кто вы есть на самом деле. Может быть, пленники; может быть, члены семьи. А может быть – обед!

Он откинул голову назад и громко расхохотался, впервые широко разинув свой щербатый рот. Его аккуратно подпиленные напильником зубы были острыми и треугольными. Как у акулы.

Глава 2

Джон Ожелби

Долгое время я предполагал, что Янус-проект – это работа ради работы. Некий кунштюк, наскоро состряпанный координаторами ради поддержания морального духа в обществе. Понятное дело, нельзя допустить, чтобы тысячи и тысячи высококвалифицированных инженеров, техников и ученых маялись от безделья. Куда лучше предоставить им возможность сооружать воздушные замки. А заодно и остальным обитателям Миров найдется, о чем помечтать на досуге.

В конце концов, большая часть результатов, полученных в ходе выполнения проекта, так или иначе находила применение в работах по реконструкции Миров. И даже самые экзотические разработки (например, аннигиляционные двигатели) вполне могли пригодиться. Лет эдак сто спустя. Когда дело реально могло дойти до постройки звездного корабля. Впрочем, подобные мысли я благоразумно держал при себе. Пускай весь проект в целом выглядел бесплодной фантазией, но связанные с ним задачи по сопротивлению материалов оказались захватывающе интересными.

Мое отношение к проекту разделяли многие инженеры и ученые, поскольку они не хуже моего умели продраться сквозь частокол цифр и понять, что же на самом деле за этими цифрами скрывается. Да, действительно, работа первого аннигиляционного двигателя была продемонстрирована много лет тому назад. Да, действительно, он смог за очень короткое время разогнать небольшой зонд до третьей космической скорости, позволившей ему покинуть Солнечную систему. Фанфары, занавес. Все это никоим образом не доказывало принципиальную осуществимость Янус-проекта. Скорее, наоборот. Предположим, удалось вырастить эдакую блоху размером со слона. Можно ли ожидать, что подобный монстр окажется в состоянии перепрыгнуть гору? Ничего подобного! Не успев даже пошевельнуться, он немедленно будет раздавлен собственной тяжестью.

Начать с того, что первый маленький демонстрационный двигатель был прямоточным реактором. Они тогда взяли несколько литров воды, впрыснули туда несколько граммов антиматерии и – вперед! Результат, конечно, оказался впечатляющим. Блоха мгновенно развила бешеную скорость. Но для того, чтобы по тому же принципу отправиться в полет смог корабль-Мир, потребовался бы целый океан воды. Не говоря обо всем остальном.

Никто не спорит: при аннигиляции частицы и античастицы их общая масса целиком переходит в энергию. Но этот знаменитый эм-це-квадрат еще надо суметь использовать. Для начала почти половина энергии сразу окажется потерянной, подобно нейтрино, которые попусту растрачиваются и исчезают как привидения. Остальная энергия выделяется в виде жестких гамма-лучей, которые также совершенно невозможно использовать напрямую. Лишь очень малая часть энергии может быть поглощена водой. А та, в свою Очередь, распадется на высокоэнергичные ионы водорода и кислорода. Вот их-то, эти самые ионы, можно затем использовать для создания реактивной тяги.

Но проектировщики, словно глухари, продолжали токовать о некой возможности прямой утилизации гамма-лучей при помощи мифического «рефлектора». Имелся в виду фотонный двигатель с отражателем, невнятное бормотание о котором вот уже больше ста лет было печальным уделом писателей-фантастов. Главная проблема заключалась в том, чтобы сделать такой рефлектор эффективным не на девяносто и даже не на девяносто девять, а на все сто процентов. Дело заключалось не только и не столько в том, чтобы получить максимальную отдачу. Стоит одной-единственной жалкой сотой процента жесткого излучения просочиться сквозь отражатель, – как все обитатели космического корабля в тот же миг превратятся в очень свежее жаркое!

Тем не менее, как я уже говорил, работа в проекте была весьма интересной, особенно в сравнении с той тягомотиной, которой мне пришлось заниматься, выполняя расчеты по сопротивлению материалов для реконструкции Циолковского. Именно поэтому я никогда не высказывал своих, мягко говоря, сомнений публично. Ну, а после того, как О’Хара с упоением погрузилась в свои демографические изыскания, мне и подавно пришлось удерживать весь свой сарказм в себе. Беда в том, что когда Марианне втемяшивалась в голову очередная глобальная идея, ей напрочь изменяло чувство юмора.

Теперь, когда моя неправота стала очевидной, Марианна и Дэн с наслаждением пляшут на моих костях, твердя о моей удивительной близорукости и удовлетворенно перебирая длинный перечень всех когда-либо совершенных мною ошибок и промахов. Дэн твердит, что я просто-напросто недооценил кумулятивный эффект совокупных творческих возможностей нескольких тысяч физиков, вконец истосковавшихся по настоящей работе. (А чего другого, дескать, вообще можно было ожидать от пустоголового химика-технолога?) В общем-то, я действительно крупно просчитался: им-таки удалось разработать практически идеальный рефлектор. Затем они навалились всей гурьбой на физику элементарных частиц, вывернули наизнанку ее потроха и с торжествующими криками извлекли оттуда свой проклятый нейтринный разветвитель. Похоже, я навеки потерял моральное право именовать себя ученым. Увы и ах.

Какое-то время я по-прежнему продолжал считать, что полет к звездам – дело отдаленного будущего, ведь расчеты неопровержимо доказывали: затраты трудовых и материальных ресурсов на осуществление Янус-проекта многократно превосходят расходы на полное восстановление всех Миров. Я совершенно искренне полагал, что люди и их лидеры (если они по-настоящему ответственные лидеры) сумеют сделать единственно правильный выбор между воплощением детской мечты и соображениями безопасности. Особенно когда придёт пора лезть в карман за чековой книжкой. Но я просчитался и тут.

О’Хара, конечно, твердила о каких-то там «уроках истории». Ей легко говорить об этих самых уроках перед лицом уже свершившихся фактов. Просто я недооценил силу глубоко овладевшей обществом мании, вот и все. Почему люди вообще вышли в космос? – риторически вопрошала Марианна. И сама себе отвечала: этого бы не произошло, если б не вековой антагонизм между США и Россией, наследницей распавшегося Советского Союза.

Ладно. Одним словом, на начало следующего года назначен старт корабля S-1. Ну, а если все и дальше пойдет так, как намечено по плану, еще через четыре года уйдет в далекий космос звездный корабль S-2.

А на нем уйдем к звездам и мы.

Евангелие от Чарли

Они пользовались плоскодонной баржей, огромной, как плавучий док. Там с лихвой хватило места и для пленников, и для мулов, и для фургона. Баржу буксировала целая флотилия обычных гребных шлюпок. К югу от Ки-Уэста все мосты оказались невредимыми; они соединяли между собой четыре островка. Все это вместе называлось словом «Остров».

Семья устроилась на Острове как нельзя лучше. Автоматические станции опреснения воды исправно работали до сих пор. В любом месте на Острове достаточно было просто повернуть кран колонки, и в вашем распоряжении оказывалось сколько угодно чистой пресной воды. На морских плантациях, обнесенных подводными изгородями, было в изобилии съедобных водорослей, нагуливала жирок рыба. В теплицах и оранжереях росли всевозможные фрукты, овощи и зелень; все, что душе угодно: от авокадо до кабачков цуккини. Неудивительно, что здешняя семья предпочитала оставаться в самоизоляции. Если бы путь на Остров оказался открытым, целые полчища голодных бродяг совершали бы сюда свои опустошительные набеги.

Джеффа и Теда поместили в тюремную клетушку с тяжелым затхлым воздухом. После того, как ушел тюремщик, Джефф тяжело опустился на край койки и устало произнес:

– Они ни за что не позволят нам выбраться с этого Острова живыми, Тед.

Тед согласно кивнул, разглядывая в зеркале над раковиной свое отражение.

– Значит, надо попытаться прийтись здесь ко двору, – сказал он.

– Значит, надо попытаться стать здесь необходимыми, – поправил его Джефф. – И все время держать нос по ветру. Чтобы случайно не проворонить собственную жизнь.

Вернулся молчаливый тюремщик. Он принес кувшин воды и поднос с едой. Просунув и то и другое через специальную дверцу, он развернулся и тяжело затопал прочь.

Джефф снял с подноса крышку.

– Очень мило, – пробормотал он сквозь зубы. Грейпфрут, две небольшие рыбины, глубокая чашка с копченым человеческим мясом: пальцы, язык, щеки... плюс небольших размеров половой член. – Хотел бы я знать, – все так же сквозь зубы продолжил Джефф, – что сей сон значит? Проверка? Или они так кормят всех своих пленников?

– Тошнотворное зрелище, – поежился Тед. Но все же, перед лицом грядущих испытаний, следовало подкрепиться. Уничтожив грейпфрут и рыбу, они вернули поднос вновь появившемуся стражу. Тот, все так же молча, принял поднос, выудил из чашки копченый палец и удалился, громко чавкая на ходу.

Тед вскоре уснул, а Джефф еще долго сидел, наблюдая, как темнеет клочок неба за маленьким оконцем под самым потолком. Потом улегся и он, но невеселые мысли не давали ему заснуть.

Может быть, ему суждено умереть здесь; может быть, произойдет кое-что похуже... А может быть, именно здесь они найдут, наконец, исправный передатчик и спутниковую антенну.

На завтрак хмурый страж притащил им какой-то клейкий суп. Без мяса. Когда они доели, тюремщик вытащил пистолет, открыл дверь, кивком приказал выйти наружу. Затем он провел их во внутренний дворик и жестом указал на стоявшую там скамейку.

Даже мягкий морской бриз не мог до конца развеять отвратительные ароматы. Во дворе стояли четыре креста. На одном, черепом вниз, висел скелет, у которого не хватало нескольких костей; на втором болталось чье-то совсем недавно освежеванное тело. Два оставшихся креста пустовали. Пока пустовали. Их толстенные стойки и перекладины были испещрены черными пятнами старой запекшейся крови. Стая стервятников поднялась было в воздух, когда во двор вышли Тед с Джеффом. Но, не сделав и круга, птицы вновь присоединились к пирующим муравьям и мухам.

– Так вот, значит, что нас ждет? – спросил Джефф у тюремщика. Тот не ответил. Он стоял, пристально глядя на пленников, стараясь держаться вне пределов их досягаемости.

Открылась тяжелая наружная дверь. Во двор вошли двое, поддерживая под руки кое-как перебирающую ногами молодую женщину. Одним из вошедших оказался Генерал, их вчерашний незнакомец с акульими зубами. Второй, с большой курчавой бородой, был им незнаком. Женщина, очевидно, была на последней стадии чумы.

Когда вошедшие приблизились, Джефф разглядел, что «борода» – не что иное, как человеческий скальп, подвязанный человеческими жилами.

– Привет, Генерал, – поздоровался Джефф.

– Вот наш чарли, – вместо приветствия ответил Генерал. – Сейчас с помощью Дождевой Тучки он подскажет, как следует с вами поступить.

Дождевая Тучка, наверное, совсем недавно была очень привлекательной. Но теперь перед Джеффом стояла слюнявая идиотка с двумя загнивающими культями на месте отрезанных пальцев, готовая нести любую околесицу. Она бессмысленно скалила треугольные зубы, глядела сквозь пленников и не замечала их.

Бородатый тем временем выудил из складок своей одежды тонкую черную книжечку, карманный словарик, и раскрыл ее наугад.

– Тучка! – заорал он, что было сил. Женщина с трудом повела глазами в его сторону. – Жилет! – громко прочитал чарли.

– Жилет живот. Живот живет. А жизнь идет.

– Живот! – сказал он.

– Не на смерть, а на живот! – отозвалась Тучка. – Живот живет. А жизнь идет.

Бородатый посмотрел на Генерала, многозначительно задвигал бровями, потом снова повернулся к Дождевой Тучке и грозно заорал на нее:

– Не на живот, а на смерть!

– Не на смерть, а на живот. – Она рассмеялась странным булькающим смехом. – Живот живет!

Чарли сложил словарик, медленно засунул его в карман.

– Хм, – неохотно сказал он, – никогда еще не слышал более ясного указания.

– Да уж – согласился Генерал. Вид у него был самый разочарованный. – Ладно. Она готова принять Дар Божий?

– Ее время пришло. Разжигай Священный Огонь! – нараспев приказал чарли тюремщику.

Генерал велел сорвать сорочку с обмякшего, безвольного тела женщины. Под сорочкой ничего не было. Затем Тучку подвели к кресту, и Генерал принялся прикручивать ее запястья и лодыжки проволокой к перекладинам. Бородач тем временем скрылся в здании тюрьмы.

– Как говорится, счастье привалило, – тихонько прошептал Тед.

– Ничего подобного, – мрачно покачал головой Джефф, – он её специально натаскивал.

– Ты о чем?

– Словарик открылся на букве «и». Никакого «жилета» там не было. У нас объявился союзник, Тед.

Союзник вынырнул из дверей тюрьмы, уже без бороды, но с кожаным саквояжем. Быстро открывая его на ходу, он подошёл к молодой женщине, не удостоив пленников даже взглядом.

– Отвлеки её, – сказал он Генералу.

Генерал сильно ткнул женщину пальцем в живот. Та медленно повернулась, чтобы взглянуть на него; чарли выхватил из саквояжа длинный, с толстым лезвием, нож и одним ударом вогнал его между двух белых грудей. Женщина вздрогнула, забилась в конвульсиях, но так ни разу и не вскрикнула.

Джефф, конечно, знал, что на последней стадии чумы люди делаются совершенно нечувствительны к боли, но такую наглядную демонстрацию он видел впервые.

Чарли еще дважды ударил жертву, ножом в сердце, а затем помог Генералу перевернуть крест так, чтобы она повисла головой вниз, и одним коротким движением перерезал ей горло. Потом, все еще держа в руке нож, с которого капала кровь, он сделал несколько шагов в сторону Теда и Джеффа.

– Надо подождать, пока стечет кровь, – спокойно сказал он. – Это недолго. Теперь вы свободны, парни. Можете идти. А можете и остаться, полюбоваться, как остальные. – Он небрежно махнул ножом в сторону. Джефф посмотрел туда и увидел, что стены тюремного дворика буквально облеплены зрителями.

– Думали, нас это напугает? – спросил Тед.

– Надеюсь, – вскользь заметил Джефф, – ребятишки на стенах не слишком разочарованы, так и не насладившись зрелищем нашей смерти.

– Им почти наплевать. Они ко всему этому давным-давно привыкли, – сказал чарли. – Знаете, а ведь нам надо бы поговорить.

– Знаю, – согласился Джефф.

Чарли удовлетворенно кивнул и вернулся к трудам праведным.

Теперь уже смотреть куда легче, приказал Джефф сам себе; теперь, когда перевернутое лицо женщины превратилось в невыразительную кроваво-красную лоснящуюся маску с широко раскрытым ртом. Когда кровь почти перестала капать, чарли сделал еще один быстрый разрез, от лобка до грудины. Наружу вывалилась дымящаяся груда кишок. Джефф по-прежнему смотрел, не отводя глаз. В конце концов, ему приходилось видеть кое-что похуже. Чарли отвернулся на мгновение, сделал глубокий вдох, потом выдох, и потянул на себя синевато-серую, сочащуюся кровью массу. Когда эта масса, звякнув, шлепнулась на землю, женщина издала последний, долгий булькающий звук. Засунув обе руки по локоть в брюшную полость, чарли деловито принялся что-то там отрезать и отпиливать.

Джеффу все-таки стало плохо; он с раздражением понял, что как никогда близок к обмороку.

Глава 3

Дэниел Андерсон

Вчерашний ужин с родителями Марианны оказался довольно мучительным предприятием. Ее мать лишь немногим старше меня; ведь ей было всего тринадцать, когда Марианна появилась на свет. Но кроме Марианны и возраста, у нас с тещей нет абсолютно ничего общего.

Интересно, как вышло, что у такой тусклой, невзрачной и глупой женщины родилась настолько неординарная дочь? Хотя отец Марианны был, во-первых, инженером, а во-вторых – кротом. Может, здесь и надо искать объяснение?

Сестра Марианны оказалась забавной, очень сообразительной для своих восьми лет девчушкой, но до невозможности избалованной. Хорошо, что нам не придется заводить детей почти до самого конца полета, пока не прекратится ускорение. Жизнь и без того достаточно сложна.

В стартовой команде на мою долю выпала координация инженерно-технических связей между «Янусом» и Ново-Йорком. Отказаться напрямую я не смог, но мы с Марианной интенсивно подыскивали человека, который добровольно согласился бы заменить меня в этой должности. Казалось, имея на борту более четырехсот дипломированных инженеров, нетрудно найти среди них одного, обладающего определенными политическими амбициями. Но не тут-то было.

Нельзя сказать, чтобы моя работа оказалась особенно трудной. Но, черт возьми, главной причиной, по которой я хотел лететь, было желание выбраться из-за поднадоевшего канцелярского стола и вернуться в лабораторию. А может, мне просто так казалось?

Вообще-то, лучше всех на мою должность подошел бы Джон. В конце концов, он самый квалифицированный инженер на борту. Сильно мешало то, что Ожелби не мог пользоваться скафандром, а одной из самых «милых» сторон моей деятельности являлись наблюдение и контроль за работами в открытом космосе. Если вы не можете как следует управляться со скафандром, вам нечего делать там, снаружи, на корпусе корабля. Даже при самом минимальном ускорении. Стоит сорваться – и все. Поминай как звали.

Я совсем не возражал против совмещения профессий, это должно было стать обычным делом в полете, и попросился в повара. Стряпня всегда была моим любимым развлечением. Но мне отказали – не хотели, видите ли, попусту транжирить время опытного администратора. Я оказался на положении преступника, которому постоянно продлевают срок заключения на том основании, что он, не в пример другим, прекрасно ведет себя за решеткой.

Жалобы, обращенные к Сандре Берриган, не возымели никакого действия. Она сказала, что мои пожелания будут учтены, но и я должен усвоить простую истину: большинство ученых и инженеров, оказавшихся хорошими администраторами, остаются таковыми, даже если изрядно недолюбливают свою работу.

Второй профессией Марианны стала должность директора-распорядителя по вопросам массового досуга. Мне кажется, в этом имелся определенный смысл. Она понимала толк в музыке, имела редкий дар целостного синтетического восприятия театральных постановок и кинофильмов. Но сама-то она, конечно, была сильно разочарована, поскольку рассчитывала на какой-нибудь другой, менее фривольный род деятельности. А по-моему, увеселение людей – одно из самых серьезных занятий. Ведь масса народу собиралась вообще ничего не делать во время полета, предпочитая бить баклуши в ожидании, пока подрастут и будут должным образом обучены их преемники.

Проектировщики буквально из кожи вон лезли, стараясь создать такой звездный корабль, которому суждено служить домом для странной человеческой популяции, чья численность должна была оставаться неизменной на протяжении семидесяти восьми лет, а потом начать бурный рост на манер дрожжевой закваски. Я-то думаю, главная проблема заключалась в том, что одиннадцать главных проектировщиков усердно трудились над одиннадцатью независимыми проектами, причем каждый из них прекрасно понимал: он занят самым важным делом в своей жизни.

Не хотелось бы мне оказаться в шкуре Берриган. Наступит время, когда именно ей придется дать зеленый свет одному из этих одиннадцати проектов. Тогда у нее появится один друг на всю жизнь. Один преданный друг – и десять заклятых врагов. Вот вам и еще одна причина, по которой я терпеть не могу административную работу.

Заниматься администрированием достаточно долго – самый надежный способ настроить против себя всех и каждого.

Евангелие от Чарли

Настоящее имя Чарли было Стом. Он жил в одной из палат старого госпиталя, теперь напоминавшего скорее склеп, чем больницу. Стом помог Теду и Джеффу устроиться на новом месте: в одной из палат, неподалеку от его собственной. Они довольно долго скребли, подметали, чистили и мыли помещение, стараясь попутно выудить друг из друга побольше информации.

– Зачем вы режете им пальцы? – спросил Джефф для начала.

– Надо же как-то узнать, когда они перестают чувствовать боль. Потому что сразу же после этого их надо тащить на бойню. Если позволить чуме довести свое дело до конца, мясо отдает тухлятиной.

– Не уверен, что именно такова воля Чарли, – заметил Тед. – По-моему, вы слишком уж торопите события.

– Не-а. Для них к этому моменту все уже кончено. Первым чарли у нас был парень по имени Святой Мексикашка; он все эти дела очень подробно описал. Он же первый на Острове и пошел на жаркое. – Стом потер поясницу и облокотился на палку от швабры. – Там у вас, на севере, вовсе не едят мясо, что ли?

– Человеческое не едят, – ответил Тед. – В моей семье, по крайней мере, не ели. Хватало свиней и кур.

– А-а, кур... Видел такие картинки в книжках, – кивнул Стом. – У нас здесь только рыба да иногда – черепахи. Утомительно все время жрать одну рыбу. Надоедает.

– А как ты стал чарли? – спросил Джефф.

– Читал. Когда, чума добирается до старого чарли, новым становится тот, кто лучше всех читает. Думаю, после меня чарли будешь ты. Учись потихоньку мясницкому делу. Самое трудное – чисто отделить мясо от костей.

– Угу, – пробурчал Джефф. – Сколько тебе лет?

– Только что исполнилось семнадцать. Годок-другой еще протяну.

Может, и сто лет протянешь, подумал про себя Джефф.

– Сколько лет Генералу? – спросил Тед.

– Почти двадцать. Вот-вот исполнится. А сколько тебе?

– Шестнадцать, – наверное, слишком поспешно ответил Тед. – А Лекарю целых тридцать шесть.

– Да-а, ничего себе, – покачал головой Стом. – Успел состариться еще до войны. Готов поспорить, ты и в колледж ходил.

– Ходил. Семь лет.

– Ага, чуть не забыл… – Стом автоматически шевельнул рукой, чтобы взглянуть на часы – чисто рефлективное движение. Джефф не видел такого уже много лет. – Газетчик сейчас наверняка уже в колледже. Генерал говорил, что вы наверняка захотите с ним увидеться.

– Он старик? – поинтересовался Джефф.

– Еще бы. Ты ему и в подметки не годишься.

Они сели на велосипеды и покатили по направлению к зданию Университета Средств Связи и Информатики. Когда Джефф увидел издали тарелку спутниковой антенны, нацеленную в небо, его сердце учащенно забилось. Но ничего не подозревавший Стом выкатил на него ушат холодной воды, сказав, что из этого дьявольского устройства давным-давно выдраны все потроха. Здесь никто не желал иметь ничего общего с проклятыми чарли-космачами.

Открыв двери библиотеки, они сразу натолкнулись на упругую стену холодного воздуха. Здание имело автономные источники питания на солнечных батареях, поэтому кондиционеры до сих пор функционировали исправно. Они миновали длинный ряд стеллажей с книгами в старинных переплетах и вошли в кабину лифта. Стом нажал кнопку пятого этажа, и кабина быстро понеслась вверх.

Двери открылись. Стом сделал несколько шагов по коридору и постучал в дверь с табличкой: «СТУДИЯ». Человек, приоткрывший эту дверь, оказался даже выше ростом, чем Джефф. Он был совершенно лысый, весь в морщинах, с массивными плечами и необъятным пузом; на первый взгляд – лет около шестидесяти. Увидев Джеффа, он глуповато прищурился.

– А-а, наверно, ты и есть тот самый Лекарь, – пробормотал он наконец, отступая внутрь комнаты.

– Верно. – Джефф протянул ему руку. Газетчик посмотрел на эту руку, похлопал глазами, потом все-таки пожал ее, мягко и нерешительно. Затем повернулся спиной к своим визитерам и, тяжело ступая, подошел к консоли с видеокубами.

– У меня тут есть любые новости, – сказал он, – какой день вас интересует?

Джефф пожал плечами, подумал немного и назвал день своего рождения:

– Пятнадцатое мая две тысячи пятьдесят четвертого года.

Газетчик сурово нахмурился, напрягая свои умственные способности, потом начал тыкать пальцем в клавиши. Прозвучал сигнал ошибки. Газетчик сбросил набранное и терпеливо принялся набирать снова. Когда на экране вспыхнули заголовки новостей, его морщинистое лицо расплылось в довольной улыбке. Заголовки гласили:

(1) ЛОББИСТЫ ФИРМЫ «КСЕРОКС» УТВЕРЖДАЮТ: РЕЗУЛЬТАТЫ ВСЕАФРИКАНСКОГО РЕФЕРЕНДУМА ПОДТАСОВАНЫ.

(2) ВЕСЕННЯЯ ЗАСУХА ВНОСИТ СВОИ КОРРЕКТИВЫ В МИРОВЫЕ ЦЕНЫ НА ЗЕРНО.

(3) ПОПЫТКА ПОКУШЕНИЯ НА ЖИЗНЬ СЕНАТОРА КИНИ ПРОВАЛИЛАСЬ.

(4) МЕТЕОРОЛОГИ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ: ТРОПИЧЕСКИЙ ШТОРМ МОЖЕТ ПЕРЕЙТИ В НАСТОЯЩИЙ ТАЙФУН.

(5) ЯПОНИЯ ЗАКОНЧИЛА СТРОИТЕЛЬСТВО ОРБИТАЛЬНОЙ ФАБРИКИ.

Новости оказались за пятнадцатое июня. Газетчик промахнулся не слишком сильно.

– Я не очень-то хорошо читаю, – признался он, нажимая очередную кнопку.

Заголовки погасли, уступив место диктору в униформе фирмы «Ксерокс». Газетчик еще раз нажал на кнопку; на экране появилась спутниковая фотография береговой линии, принявшей на себя главный удар урагана. Хороший снимок. Газетчик облизал губы и принялся сосредоточенно вглядываться в экран.

– У нас тут тоже несколько раз были такие штуки, – наконец сказал он.

За его спиной Стом скорчил глупую рожу, приоткрыл рот, высунул язык и выразительно поступил себя пальцем по голове.

– Как ты их называешь, Газетчик? – хитровато спросил он и подмигнул Джеффу.

– А-а, никак не могу запомнить, – простодушно ответил тот. – То мужские имена, то женские... Но в заголовках – всегда либо тайфун, либо ураган. Либо шторм. Глупо.

– Конечно глупо, – охотно согласился Стом. – Если бы у них были только мужские имена, так откуда у них брались бы дети, верно?

Газетчик какое-то время исподлобья смотрел на Стома, но потом его лицо разгладилось.

– Думаю, ты прав, парень, – согласился он.

– И как давно ты тут... работаешь? – поинтересовался Джефф.

– О, я устроился сюда давно, очень давно. Лет за двадцать до войны, наверное. – Он вдруг принялся нервно грызть ногти. – Но тогда я еще не был Газетчиком. Вообще-то, сначала я был дворником. Но мне показали, как включать компьютер, и разрешили пользоваться им после работы. Так что, парни, все законно.

– Когда мы пришли сюда, четыре года назад, – вставил Стом, – на Острове, кроме него, никого не было. А он так и сидел в этой комнате, когда мы его нашли.

– Я содержал тут все в абсолютной чистоте, – гордо сказал Газетчик.

Вдруг в голову Джеффу пришла одна неожиданная мысль. Даже мороз пробежал по коже.

– Раз ты Газетчик, – медленно сказал он, – в твоей машине должны быть и газеты.

– Конечно. Там до хрена газет.

– Нью-орлеанские тоже есть?

– А ты думал? – старик тут же начал трудолюбиво набирать на клавиатуре: «Г – О – 3 – Е – Т – Ы». Машина пискнула, исправила ошибку в правописании и выдала меню. В этом меню нашлась и дешевая бульварная «Нью-Орлеан таймс».

Джефф ткнул пальцем в экран:

– Вот эта. – Он прикинул в уме и добавил: – Думаю, за двенадцатое марта две тысячи восемьдесят пятого года.

– Как раз накануне войны, – кивнул Газетчик.

Он двинул «мышью»; стрелка остановилась напротив названия «Нью-Орлеан таймс». Неловко тыкая в клавиатуру узловатым пальцем, Газетчик набрал-таки нужную дату. Появилось другое меню.

– Развлекательный раздел, – нетерпеливо сказал Джефф.

– К чему все это? – недоуменно поинтересовался Стом.

– А-а, пустяки... Когда-то у меня была подруга. Она говорила, что в этот день в этой газете напечатали ее фотографию. Она играла в оркестре.

Действительно, Марианну тогда пригласили на один вечер поиграть на кларнете в забегаловку под названием «У Толстяка Чарли». То была микросенсация местного масштаба: диксиленд дает единственный концерт с участием женщины, белой женщины, да к тому же, – спустившейся на Землю с Миров.

– Вот она. – Голос Джеффа внезапно сел.

Фотография и в самом деле оказалась превосходной. Марианна с кларнетом в руках, голова откинута назад, волосы разметались, глаза полуприкрыты... Вся во власти музыки.

– У тебя были знакомые и среди звезд? – как-то робко спросил Тед.

– Звездочка на мгновение, – пробормотал Джефф. – Вспыхнула, чтобы погаснуть.

Газетчик, неожиданно ловко и точно, подправил цвет.

– Очень хороша, – сказал он. – Умерла?

– Да, ч-черт. – Джефф из-за спины Газетчика дотянулся до клавиатуры, сильно ткнул пальцем в клавишу с надписью «Твердая копия». Машина жалобно пискнула; зажглась и замигала красная лампочка.

– Бумаги давно нет, – виновато сообщил Газетчик.

– Да и не важно, – устало пожал плечами Джефф.

Год восьмой

Глава 1

О’Хара

Я сидела и без особого энтузиазма шерстила базу данных, пытаясь решить, в ком больше нуждается Янус-проект: в антропологе – специалисте по древним культурам, играющем в гандбол, или в антропологе – специалисте по расовым вопросам, играющем в шахматы. Вдруг на панели видеокуба замерцал огонек срочного вызова. Я сбросила текущую информацию на запоминающий кристалл и открыла канал связи.

– Привет! – Это была Сандра Берриган.

– И тебе привет. Зачем я тебе понадобилась?

– Необходимо быстро провести отбор нужных людей. – Она не поднимала глаз, пристально изучая свои ногти. – Двадцать человек, которые смогли бы срочно отправиться в Нью-Йорк.

– Что-о?

– Что слышала. Нужна автономная команда. Мы вступили в контакт кое с кем из уцелевших.

– Ничего не понимаю. Какой контакт?

– Требуются фермеры, врачи-парамедики и механики. Позже покажу тебе запись сеанса связи. Нужны молодые здоровые люди, желательно из тех, кто успел побывать на Земле. И нужен руководитель, специалист широкого профиля. Не интересуешься? – Я не могла вымолвить ни слова, просто тупо смотрела на Сандру и хлопала глазами. – Пилота на «Мерседес» я подберу сама; список остальных должен быть у меня на столе к двум часам дня. Старт шаттла послезавтра.

– Не гони лошадей, – попросила я, наконец разлепив внезапно пересохшие губы. – К чему такая спешка? Послезавтра на Землю, с толпой фермеров и парамедиков?

– Вот именно. А ты, с твоей квалификацией, лучше любого другого подходишь на роль руководителя проекта.

– Что ты имеешь в виду? Я ни черта не смыслю в сельском хозяйстве. Да я даже лебеду не сумею вырастить без посторонней помощи!

– Тебе не придется растить лебеду. Тебе придется руководить людьми. У тебя солидный опыт работы в техническом и политическом секторах, и ты провела немало времени на Земле.

До меня постепенно начало доходить.

– Опять в Нью-Йорк... – пробормотала я.

– Да. Там не будет ничего похожего на Заир. Ни чумы, ни насилия.

– Хорошо. Согласна. – Я решилась сразу, хотя такое решение резко осложняло мою жизнь.

– А я и не сомневалась, что ты согласишься. У тебя есть куда сбросить информацию?

Я вставила чистый кристалл в записывающее устройство, и Берритан перевела на него запись сообщения с Земли.

– Значит, увидимся в два часа дня, – напомнила Сандра на прощание и отключилась.

Запись представляла собой пятиминутную передачу из маленькой коммерческой радиостудии в Нью-Йорке. Точно так же, как в свое время Джефф, они обнаружили спутниковую антенну, нацеленную на Ново-Йорк, и сумели кое-как подвести питание к уцелевшему передатчику.

Их там было около дюжины; молодые ребята, кому лет по семнадцать-восемнадцать, кому немного за двадцать. Им удалось пережить тяжелые времен в Тарритауне в убежище гражданской обороны, но теперь у них подходили к концу запасы продовольствия. Нашу вакцину они обнаружили давно, – случайно выудили упаковку с ампулами из Гудзона, – и с тех самых пор пытались с нами связаться.

Вокруг было сколько угодно пригодной для возделывания земли, но они ничего не смыслили в ее обработке. Отсюда их главный вопрос: найдутся ли в Ново-Йорке настоящие фермеры, привыкшие возиться с землей и навозом, или у нас там, наверху, одна сплошная гидропоника?

Настоящие фермеры? Почему бы и нет. Даже до войны на наших фермах произрастало немало таких культур, которые не слишком хорошо чувствовали себя на гидропонике, да еще в невесомости. Кроме того, в Ново-Йорке всегда хватало людей, содержавших маленькие декоративные садики, либо выращивавших всякие экзотические фрукты и овощи для себя или на обмен. Конечно, таким людям не приходилось, как на Земле, применять пестициды или бороться с выкрутасами погоды, но эти вещи наверняка подробно описаны во всевозможных руководствах. Я, во всяком случае, сильно на это надеялась.

С врачами и механиками тем более не предвиделось никаких проблем. Я начала опрашивать подходящих людей и к полудню уже имела полный список.

Намеченный на сегодня ленч с Дэном я отменила, быстренько прикинув, что самый лучший способ избежать ненужного спора с моим упрямым мужем – поставить его перед свершившимся фактом. Кроме того, мне абсолютно не хотелось есть: сказывалось охватившее меня возбуждение. До двух надо было как-то убить время, поэтому я снова просмотрела записи сеансов связи с Джеффом, делая для себя кое-какие пометки. К несчастью, большинство из них не имело прямого отношения к делу: Джефф полагал, что организации по типу семейных кланов, непрерывно сводящие друг с другом кровавые счеты, распространены только во Флориде и в Джорджии.

Мне вновь пришлось отбросить даже малейшую вероятность того, что Джефф все еще жив. Ну ладно, хорошо. Пусть даже мне удастся каким-то образом попасть во Флориду. И как я буду его там искать? Конечно, «Лекаря» найти проще, чем кого бы то ни было, ведь его шансы на выживание были прямо пропорциональны его врачебной славе. Но если бы он чудом остался в живых, неужели не нашел бы за два года хоть какой-нибудь способ связаться с нами? Думать иначе – значит тешить себя бесплодными иллюзиями. И все же, и все же... Мысли о Джеффе никак не шли у меня из головы.

И конечно же, самые первые слова, произнесенные Сандрой, как только я уселась за стол напротив нее, были:

– Во Флориду ни ногой! Договорились?

– Ты права, я действительно подумывала об этом. Все еще тревожат призраки прошлого.

– Во Флориде ты сама в два счета станешь призраком. Тамошние маньяки запросто могут устроить такое... Рейд на Заир покажется увеселительной прогулкой! – Сандра взяла подготовленный мною список, принялась просматривать его. – Безусловно, вы не отправитесь в Нью-Йорк безоружными. Во первых, у вас будут те же огнеметы, что и в Африке. И, возможно, еще что-нибудь.

– Но ведь люди, обратившиеся к нам за помощью, не вооружены?

– Не будь в этом так уж уверена. Ага, хочешь взять с собой Ахмеда Тена... Не староват?

– Он прекрасный врач. И у него светлая голова.

– Хорошо, – рассеянно кивнула Берриган, продолжая просматривать список. – Так. Здесь есть и врачи-специалисты... Ладно. Думаю, это разумный выбор. Тен один из немногих, кто имеет весьма разносторонний жизненный опыт.

– И его любимой антропологии будет польза.

– Несомненно. – Она улыбнулась. – Тебе нет нужды отстаивать подобранных кандидатов, Марианна. Ты возглавляешь проект, тебе и решать. Просто у меня дурная привычка повсюду совать свой длинный нос. А кто такой Джек Рокфеллер?

– Мальчиком жил в Нью-Йорке. У него есть свой сад и он ас в технике.

– Имеет какое-то отношение к последнему президенту?

– В принципе да. Какой-то там внучатый племянник.

– Был богат, наверное?

Я только пожала плечами. Потом все же пояснила:

– Когда окончательно накрылся мыс Канаверал, парень отдыхал здесь на каникулах.

– Может быть, он захочет взять себе псевдоним? Чтобы не было ассоциаций с катастрофой?

– Неплохая мысль. – Про себя я подумала, что большинство из тех, кому удалось пережить войну на Земле, истинную причину катастрофы видят исключительно в обитателях Миров. В конце концов, ведь именно мы начали забастовку. Она переросла в энергоблокаду, привела к перебоям в электроснабжении, вызвавшим всеобщую неразбериху, а затем перешла в хаос, который и привел к войне... И так далее.

– Ладно. – Сандра откинулась на спинку кресла. – Ты уже успела обсудить ситуацию с мужьями? Была дискуссия?

– Никакой дискуссии не было и не будет, – медленно сказала я. – И уж во всяком случае, не будет дебатов.

– Но ведь ты даже не поинтересовалась, на какой срок рассчитан проект!

– Нет, я... Все равно, сроки от меня не зависят.

– Да. Почти не зависят. Основную роль играют внешние факторы. Иммунологи считают, что земную пищу вам есть не стоит. За исключением консервов, изготовленных еще до войны. Мы сможем обеспечить ваш рацион на полгода. Скорее всего, сможем и на год, если ты будешь настаивать.

– Наверно, буду. Да, буду. Ведь может произойти что-нибудь непредвиденное. – Берриган сделала пометку в блокноте. – Нам придется работать в скафандрах?

– Нет. Но в масках и перчатках. Хотя всем будут сделаны прививки, все же нельзя быть уверенным до конца, с чем именно вам придется столкнуться внизу. Там сейчас могут носиться в воздухе мириады самых фантастических микробов и вирусов: либо мутировавшие возбудители обычных болезней, либо всякая гадость, которую использовали в качестве бактериологического оружия. Элемент риска есть всегда.

– Угу. Но дело того стоит, – рассеянно сказала я.

– А вот я не уверена на все сто. Но надеюсь, что так. – Сандра выглядела очень задумчивой. – Ты опять очертя голову бросаешься в рискованное предприятие. Сейчас я имею в виду не угрозу здоровью и жизни, а...

– Мое положение в Янус-проекте, – закончила я за Сандру. – Один мой муж летит к звездам. Может быть. А может быть – оба. Что ж, мы уже обсуждали возможность такой ситуации. Умозрительно, так сказать. Как раз на это у меня хватило чутья и опыта.

– Они сказали, что оставят тебя?

– Ну, прямо так они не говорили. Хотя не думаю, чтобы Дэн смог отказаться от своей голубой мечты, от звездного корабля. Джон, может, и останется. Но он не в состоянии лететь на Землю.

– Даже если связь с Землей станет постоянной, тебе придется проводить немало времени здесь, наверху.

– Именно это я и собираюсь им пообещать. Вне зависимости от того, правда это или нет.

Глава 2

Я хотела вывалить последние новости сразу на них обоих, причем прилюдно, в каком-нибудь общественном месте, чтобы избежать бурного взрыва эмоций со стороны Дэна. Пообедать вместе нам не удалось – не совпадали рабочие расписания, но к десяти вечера мы собрались в «Хмельной голове», посидеть за бокалом вина, послушать музыку...

Вначале Дэн не мог вымолвить ни слова. Он слушал надувшись и усиленно кусал нижнюю губу. Джон, наоборот, только улыбался и понимающе кивал головой.

– Ты что, не удивлен? – наконец не выдержала я.

– Не сказать, чтобы очень. Одну из моих сотрудниц сегодня откомандировали в космический дивизион. Они хотят провести испытания «Мерседеса», чтобы выяснить, возможно ли в нем поддерживать избыточное давление. Немногим больше одной земной атмосферы. В общем-то ясно: речь идет об очередном полете на Землю. Вот если бы вдруг оказалось, что ты не примешь в нем участия, тогда бы я действительно удивился.

– И ты не удосужилась ни о чем спросить нас заранее, – наконец изрек Дэн.

– Мы же обсуждали такую возможность раньше.

– Некую возможность, а вовсе не реальный выбор, сделанный тобой.

– На самом деле нет у нее никакого выбора, – заметил Джон. – Выбор есть у тебя.

– У меня действительно не было выбора. – Я взяла Дана за руку. – Неужели ты не понимаешь?

– Значит, уходишь из Янус-проекта. – Дэн упорно избегал моего взгляда. – Вот так, легко, перечеркиваешь свой шанс стать политическим координатором нового Мира.

– Но я же никогда не скрывала, что не особенно к этому стремлюсь! Шанс получить должность старшей стюардессы, да? – Тут я вдруг подумала об одной вещи, которая пока не приходила мне в голову. – Знаешь, когда все утрясется, я смогу уделять часть времени и Янус-проекту. Держать, так сказать, руку на пульсе. Ведь нет большой разницы, где находится мой видеокуб, здесь или в Нью-Йорке, верно?

– Конечно, – улыбаясь подтвердил Джон, – готов биться об заклад: как только ты полностью раскрутишь новую операцию, у тебя действительно появится возможность делить время между двумя проектами.

Теперь мы оба выжидательно смотрели на Дэна.

– Корабль, рано или поздно, уйдет к звездам, – не сдавался он, – а ты, выходит, останешься на Земле?

– Пока речь идет всего о шести месяцах, – примирительно заметила я.

– Пока. Ты же не хуже меня понимаешь: если проект даст хорошие результаты, он обязательно будет продлен.

Верно говорят, уступчивость никогда не приносит дивидендов!

– Что ж, – сказала я с нажимом, – верно. Если проект окажется удачным и наберет обороты, тогда я переключусь на него полностью. Большую часть времени мне, скорее всего, придется проводить в Ново-Йорке, а не на Земле, но «Новый дом» действительно уйдет в полет без меня. А вот как поступишь в таком случае ты?

– Я... – Дэн опять прикусил губу. Он был решительно выбит из колеи и позабыл, что собирался Сказать. – Мне нужно время подумать. – Он вскочил из-за стола, заложил руки за спину и попытался торжественно удалиться. Но при силе тяжести всего в четверть земной совершенно невозможно вышагивать, словно цапля: либо мелко семенить, либо нелепо подпрыгивать. Его бокал так и остался наполовину недопитым, что само по себе было делом необычным.

Я аккуратно разделила его вино на двоих и стала ждать, пока Джон что-нибудь скажет.

– Наверно, мне стоит с ним поговорить, – вздохнул наконец Ожелби. – Попытаюсь удержать его от необдуманных поступков.

– Не надо. Хочу посмотреть, каким окажется его собственное решение.

– Он может решиться на развод. Или на девяностовосьмилетнюю, фактически вечную разлуку.

– Посмотрим. А как насчет тебя?

Ожелби пожал плечами. Бокал он продолжал держать в руке; оттуда выплеснулось вино и на мгновение зависло в воздухе. Джон аккуратно подставил бокал, поймав в него огромную каплю.

– Я, безусловно, остаюсь. Не знаю, люблю ли я тебя сильнее, чем Дэн, – спокойно продолжил он, – но нуждаюсь в тебе больше. Да, я нуждаюсь в тебе гораздо больше, чем в этих звездных забавах.

Забавы. Джон выбрал очень точное слово. В Янус-проекте они с Дэном играли практически равную и, безусловно, ведущую роль. Но для Джона проект был, в конечном счете, лишь одним из многих вариантов приложения его возможностей, а Дэн этим проектом жил.

Мы прикончили вино, после чего Ожелби пригласил меня к себе, хотя четверг обычно принадлежал Дэну. Сейчас я испытывала к Джону жалость, смешанную со щемящей нежностью, но согласие означало бы малодушие, которое никому из нас не пошло бы на пользу.

Свет в комнате был выключен; я тихонько прикрыла дверь, хотя инстинкт, присущий людям, давно живущим вместе, безошибочно подсказывал мне, что Дэн не спит. Я разделась, небрежно бросила свои вещи на пол и скользнула под одеяло.

Спустя минуту он пошевелился, вздохнул и повернулся ко мне спиной.

– Все размышляешь? – спросила я.

– Ты же знаешь, я никогда не мог с тобой спорить. Стоит сказать что-нибудь, а через минуту собственные слова уже кажутся глупыми.

– А мои слова? Чем кажется спустя минуту то, что говорю я? Соблазнительным обманом? Или предательством?

Дэн немного подвинулся; простыни зашуршали. Я буквально физически ощущала, как он смотрит остановившимся взглядом в темный потолок.

– Это твои слова, не мои, – он судорожно перевел дыхание, – насчет предательства. Нет. Не так. Просто... Ч-черт, у меня не получается выразить свои чувства словами!

– Скажи, как можешь.

– Ты хоть понимаешь, что пережили мы с Джоном, когда ты отправилась в Заир? Ты просто исчезла, а потом стало известно...

– И тогда у меня, не было выбора. Мы просто обязаны были хранить все дело в тайне.

– Знаю, знаю. Я вовсе не об этом. Сначала была история с карантином, потом – то странное время, когда ты, словно завороженная, разговаривала с... с Землей. И раньше, еще до того, как мы поженились, когда ты целый год провела внизу... О черт, я действительно не нахожу нужных слов!

Никогда до сих пор мне не приходилось слышать, чтобы Дэн разговаривал вот так – тихо, без выражения, странным монотонным речитативом.

– Мне действительно непонятно, о чем ты говоришь. – Я попыталась придать бодрость своему голосу. – Похоже, ты чем-то сильно обеспокоен.

– Обеспокоен? Бог мой! Конечно, обеспокоен, но это все не то. – Он вдруг резко сел в постели, крепко обхватил колени руками. – Помнишь одно из последних писем, которое ты написала мне накануне войны? – хотя нет, наверно, это было письмо Джону, – ты писала, что у тебя иногда возникает чувство, – как там было сказано? ага, – чувство предначертанности твоей судьбы. Ты еще писала о переломных эпохах, о Франклине, об американских колониях, о повторяющихся исторических сюжетах. О тех личностях, что были невольно вовлечены в могучий поток, захвачены непреодолимой, безжалостной исторической силой и которые не столько творили историю, сколько верно ей служили.

– Теперь припоминаю. Но то была просто трепотня. Эгоистичная и эгоцентричная фантазия молодой девчонки.

– Ага. А кроме того – набор трескучих фраз, рассчитанных на дешёвый мистический эффект. Помнится, я так тебе тогда и сказал. А потом все это постепенно, незаметно начало сбываться. Оно становилось правдой, понимаешь? День за днем. Год за годом. Если уж где-то что-то начинает закручиваться, ты непременно оказываешься именно там.

– Брось. Не путай меня с Франклином. Не я пыталась примирить колонии с Англией. И громоотвод изобрела тоже не я.

– Не важно. Да, ты не находишься на вершине власти. Пока не находишься. Но ты представляешь собой некий причинно-следственный полюс. События сами вращаются вокруг тебя.

Тут я рассмеялась. Может быть, немного нервно:

– И это говорит мой муж? Прирожденный рационалист? Ушам своим не верю!

– Мне непросто было прийти к такому выводу. И смириться с ним тоже было совсем непросто.

– Ты обсуждал свои странные фантазии с Джоном?

– Ни с кем я их не обсуждал. Наверно, и тебе говорить не стоило.

– Но если это так тебя беспокоит...

– Не о беспокойстве речь. Я просто пытаюсь разобраться в происходящем. Но и беспокоюсь, конечно, тоже. Все это взаимосвязано. Не могу сформулировать.

– Не можешь, потому что сложно? Или потому что неприятно?

Дэн долго молчал, и я ощутила, как он постепенно закипает.

– Ты бросилась в очередную авантюру очертя голову, словно тебе преподнесли долгожданный рождественский подарок. Еще бы! Такая великолепная возможность! Бродить по загаженной поверхности насквозь отравленной планеты, ежеминутно рискуя шкурой, и обучать невежественных дикарей высокому искусству сажать картошку и морковку!

– Но ведь кто-то все равно должен делать это, Дэн.

– Да, но не моя жена, черт возьми! А ты согласилась без малейших колебаний. И все из-за твоего проклятого чувства личной причастности к происходящему. Разве нет?

Ему удалось-таки вывести меня из равновесия.

– Отчасти ты прав, – нехотя согласилась я. – Но есть и другое. Всегда хочется... Я имею в виду, любому хочется показать, на что он способен.

– Твои дела и так идут прекрасно. Именно здесь и сейчас. Тебе удалось обвести вокруг пальца всю Техническую Коллегию. Фактически у тебя уже сейчас больше влияния в старт-проекте, чем у кого бы то ни было. Даже больше, чем у меня! Но ты и бровью не повела, послав все это к черту, потому что очередная крутая забава для лихих каскадеров лучше соответствует твоему идиотскому «предназначению»!

– Не ори!

– Хорошо, не буду. Так в чем я, по-твоему, не прав?

– Во-первых, никакая не «забава». Налаживание нормальных отношений с Землей все равно должно иметь какую-то отправную точку. Теперь ведь нет ООН, куда можно было бы официально обратиться.

– Но ниоткуда не следует, что этим должна заниматься именно ты!

– У меня самая подходящая квалификация.

– Допустим. Тогда – тем более. Зачем рисковать лучшим специалистом, предпринимая акцию типа заирской? Что; если им, внизу, нужны всего лишь заложники? А может быть, их единственная цель – перещелкать вас всех и захватить шаттл?

– Ну, о такой возможности мы подумали заранее. Если на шаттле попытается стартовать кто-нибудь посторонний, космодром Джона Кеннеди превратится в гигантскую радиоактивную воронку.

– Очень утешительно. Да уж, в предусмотрительности вам не откажешь!

– Ладно. – Жаль, что темнота мешала мне заглянуть в глаза Дэну. – Готова согласиться, что предприятие довольно рискованное. Но мы неплохо к нему подготовились. Думаю, лучше, чем вы – к путешествию на «Новом доме». Представить только: корабль-Мир, построенный по проекту, который никогда не проходил экспериментальной проверки, оснащенный фантастическим рефлектором и принципиально новой, не опробованной системой двигателей, уходит в вековое странствие к никем не исследованной планете! Что до меня, то я всего-навсего собираюсь ненадолго слетать в Нью-Йорк. Я там уже бывала.

– Ты, как всегда, права. Сделай за меня ручкой Бродвею, не забудь!

Дэн мрачно засопел и снова отвернулся к стенке.

Глава 3

На том дело и закончилось. Не произошло открытого разрыва, но к согласию мы тоже не пришли. Наступило шаткое перемирие. Я понимала, что должна как следует разобраться в себе самой, в своем отношении к Дэниелу, но в суматохе, заполнившей следующие два дня, у меня не на шлось на это времени. А может, я просто убедила себя, что не нашлось.

«Мерседес» брал на борт двадцать человек. Плюс еще два: пилот и я. Я переговорила более чем с шестьюдесятью кандидатами, пока мне не удалось со ставить команду из людей, которые имели не только нужную квалификацию, но и авантюрную жилку, подталкивавшую их к тому, чтобы лететь.

Вот список:

Клиффорд Байер27агроном-исследователь;

Сэм Вассерман18служба безопасности (СБ), разносторонне одарен;

Мартен Тьель22СБ, садоводство;

Сюзанна Гвидо32фермер, парамедик;

Рэн Девон30механик, фольклорист;

Луиза Дора21механик;

Сон Ито40дипломиров. врач, диетолог;

Альберт Лонг30дипломиров. врач, садоводство;

Мария Мандель22животноводство;

Кари Маршан48системный анализ, земледелие;

Ингрид Мункельт30СБ, связь;

Сара О’Брайен27СБ, второй пилот;

Роберт Ричарде33механик, инженер;

Джек Рокфеллер23уроженец Нью-Йорка, садовод, ремонтник;

Томас Смит41педагогика;

Ахмед Тен51парамедик, антрополог, богатый жизнен. опыт;

Галина Тишкевич40биолог;

Гарри Фолкер27медицинское оборудование;

Стивен Фридман37уроженец Нью-Йорка, военный инженер;

Мюррей Энджел28зубной врач.

Получив комплект снимков графства Вестчестер в различных спектральных диапазонах, наши агрономы определили, какие именно сельскохозяйственные культуры приживутся лучше всего. Два дня они клонировали и стимулировали тысячи самых разных саженцев, предоставив посадочный материал в количестве более чем достаточном для закладки фермерского хозяйства. Специалисты-животноводы подготовили животных к транспортировке, подобрав кроликов, кур и овец самой подходящей породы. На корабль погрузили контейнер с несколькими разновидностями рыб, пригодных для искусственного разведения. Постепенно наш «Мерседес» превращался в самый настоящий Ноев ковчег. А еще надо было сообразить, как нам действовать в полете, чтобы не дать растениям и животным погибнуть за те два дня, которые потребуются для перехода на тормозную орбиту. Именно на это при подготовке ушла львиная доля времени. Я прошла полный инструктаж вместе со специалистами по сельскому хозяйству и провела несколько часов с людьми из СБ, пока полиция натаскивала их, обучая овладевать сложной ситуацией и наносить оппонентам увечья разной степени тяжести. Кроме того, мне пришлось организовывать и провести несколько скомканных, сумбурных семинаров по иммунологии, психологии подросткового возраста, по оказанию первой помощи... И так далее. Совершенно очевидно, что для серьезной подготовки требуются годы и годы. Мы просто обязаны были предвидеть это и начать такую подготовку давным-давно.

Вдобавок ко всему, в день отлета меня объявили Человеком Года. Интервью брала сама Джулис Хаммонд. Вышло омерзительно. Джулис все время норовила излишне драматизировать ситуацию, поэтому мне пришлось сглаживать острые углы, а в результате я оказалась в роли эдакой скромной героини тяжелых трудовых будней. Наблюдать потом всю эту чушь в программе новостей было поистине мучительно. С утра мы долго занимались любовью с Джоном, а позже я, скорее по обязанности, чем по желанию, перебралась к Дэниелу...

Когда, ближе к полуночи, я наконец погрузилась на «Мерседес», стрелка энтузиазма держалась на нуле.

Ускорение в полете не было равномерным. По каким-то неведомым причинам это привело бы к слишком большому расходу горючего. Вместо этого имелись «взрывные интервалы» разной продолжительности, когда невесомость внезапно сменялась чуть ли не двойными перегрузками. Разумеется, бортовой компьютер умудрился распределить эти интервалы так, что они пришлись точнехонько на те часы, когда я пыталась хоть немного поспать, наградив меня развлечением в виде кошмаров. Чаще всего снилось падение в пропасть.

Приземление тоже оказалось веселим делом, даже слишком веселым. Слово «космодром» и словосочетании «космодром Джона Кеннеди» означало одну-единственную автоматизированную площадку для приземления шаттлов первого класса, таких, как наш «Мерседес». Здесь не было длинной полосы, как в Заире, чертова автоматики давным-давно приказала долго жить. Поэтому пилоту пришлось вслепую сажать «Мерседес» на хвост, пользуясь приборами, откалиброванными за два года до войны. То есть, десять лет назад. Удар оказался приличным. Людям, упакованным в противоперегрузочные коконы, не сильно досталось, но кролики после этого годились только на жаркое, а на четырех овец пришлось ровно восемь сломанных ног. Мария Мандель осталась ухаживать за бедными животными, а остальные выбрались наружу. Здесь должна была состояться наша встреча с кротами.

Без сомнения, мы представляли собой внушительное зрелище: одинаковые серые комбинезоны, одинаковые пластиковые респираторы, руки по локоть в длинных хирургических перчатках: пятеро вооружены огнеметами. Может, поэтому кроты не спешили покидать свое укрытие. Наконец, один из них, самый храбрый, выбрался на асфальтовое покрытие подъездной дороги, держа руки вверх.

Когда он подошел поближе, я вдруг сообразила, что у меня нет ни одной заготовленной фразы, чтобы должным образом отметить исторический момент. И я брякнула:

– Привет! Как дела?

– Я могу опустить руки? – спросил храбрец.

– Конечно, – сказала я. – Мы не хотим причинить вам вред. А где остальные?

– Смотрят. Ждут, что будет дальше. – После секундного колебания он повернулся туда, откуда вышел, и взмахнул рукой. – Через минуту они будут здесь.

– Мне это не нравится, – заявил Стив Фридман. Когда-то он был профессиональным военным. – Мы рискуем; торчим тут у всех на виду.

– Но у нас нет оружия, – пожал плечами парень.

– Конечно, конечно. – Стив смотрел ему за спину; его взгляд быстро и настороженно обшаривал окружающую местность. Фасад находившегося прямо перед нами здания, казалось, состоял из одних только окон с тонированными стеклами. Там можно было разместить целую армию снайперов. Между нами и зданием громоздились проржавевшие останки каких-то механизмов; я успела подумать, что в случае необходимости за ними можно укрыться. Но в этот момент с громким и противным скрежетом отворились двери здания; на асфальт гурьбой высыпали остальные кроты.

Они выглядели до смерти напуганными и не представляли собой никакой опасности.

Их лидером оказалась молодая, двадцати с небольшим лет, темнокожая женщина; вероятно, одна из немногих, уцелевших после войны людей с образованием. Еще совсем ребенком она сдала экстерном экзамены за четыре класса начальной школы. Ее звали Индира Твелв. Ей пришлись по душе Ахмед Тен (потому что он тоже был черным) и Сэм Вассерман (просто потому, что Сэм был неотразим). С прочими членами команды «Мерседеса» она сразу стала общаться в дружеской, но слегка снисходительной и усталой манере. В группе было еще несколько черных ребятишек, – шесть из тринадцати, – с которыми Индира разговаривала на малопонятном местном диалекте: быстро, невнятно, глотая отдельные звуки и куски слов, используя забавные рифмованные эвфемизмы («корень» вместо «парень», «хруст» вместо «трус», и тому подобное). Но беседуя с нами, Индира придерживалась литературного английского языка, демонстрируя кристально четкое произношение и безошибочное употребление слов из своего грандиозного словарного запаса.

Внутри здания терминала был устроен временный лагерь. В одном углу они выбили несколько окон для дополнительной вентиляции; там постоянно горел костер. Вокруг костра валялись рюкзаки и убогие соломенные матрацы, а рядом лежала большая куча дров: деревянные обломки и обрезки, связки пожелтевших газет...

Мы расселись вокруг костра. Индира извлекла откуда-то неправдоподобно большую бутыль с бурбоном и предложила выпить. Я вежливо отказалась, объяснив, что медики советовали нам пользоваться только тем провиантом, который мы привезли с собой.

– Типичная бюрократическая полулогика. В этом зелье не сможет выжить никакая зараза, – заметила она и налила понемногу своим товарищам, которые, похоже, до смерти были рады, что драгоценная выпивка не пошла по кругу.

Постепенно беседа становилась все более непринужденной. Нам надо было решить насущную проблему, как перебросить шестьдесят тонн груза из космопорта в бомбоубежище, на место постоянной базы кротов.

Ричардс, Роки и несколько кротов отправились на поиски исправного флаера, двигатель которого мог бы работать от наших энергетических ячеек, а я вытащила листы с рабочим графиком и разложила их на полу, чтобы согласовать с Индирой дальнейшие действия.

До того, как приступить к посадкам, нам нужно было выждать три недели, чтобы растения не попали под заморозки. За это время предстояло переделать множество дел, прежде всего провести инвентаризацию сельскохозяйственного оборудования и изготовить или где-то раздобыть недостающее. Прежде, чем будет высажен первый саженец, следовало научиться обращению с несложной, но незнакомой техникой, вспахать и проборонить земельные участки. У врачей имелась своя двухнедельная программа проведения анализов и прививок, а у дантиста, ясно даже ежу, забот вообще было выше крыши: дети, появившиеся на свет после войны, естественно, не проходили вакцинацию против кариеса, поэтому некоторые из них были близки к потере зубов.

Мы строили планы, предполагая, что нам удастся найти исправный флаер. В этом случае мы бы оставили на борту «Мерседеса» пять человек охраны и сменяли их каждую неделю. Пилот согласился находиться на шаттле постоянно, не исключалась ситуация, когда единственным спасением для «Мерседеса» был бы немедленный старт. Второму достаточно квалифицированному пилоту, Саре О’Брайен, вряд ли удалось бы без необходимой автоматики снова посадить шаттл; утраты могли стать куда более серьезными, чем несколько кроликов.

Но вот вернулись Роки и Ричарде. Они принесли хорошие новости: удалось найти исправный флаер, притом очень большой: бывший школьный аэробус. Оба старались улыбаться, хотя имели довольно бледный вид. Позже я поняла, в чем дело – салон аэробуса был буквально забит маленькими скелетами.

Мы нагрузили флаер продовольствием, посадили туда всех кротов и повезли их домой. В полете они вели себя по-разному: одни пришли в восторг, когда флаер поднялся в воздух, другие изрядно перепугались. Сначала машину кидало во все стороны, как на ухабах. Единственным из нас, кому приходилось водить тяжелый флаер, оказался Фридман, но и он давным-давно не практиковался. Так обнаружилось первое из многих, сделанных мною важных упущений. Я не включила практику вождения флаера в число критериев, по которым проводила отбор людей в экспедицию. В свое время Джефф разрешил мне держаться за ручку пилотирования: тогда это казалось простым делом. Да оно и было простым. За исключением взлета и посадки, которые всегда производил сам.

База кротов, откуда они совершали вылазки, находилась в Тарритауне, в здании, принадлежавшем до войны Молодежному Христианскому Союзу.

В подвале, где царили темнота и сырость, размещался резервный склад сил гражданской обороны. Яркий свет наших фонарей был первым светом, упавшим на стены этого подвала за долгие восемь лет. Войдя внутрь, мы сразу же наткнулись на самый настоящий шабаш тараканов и крыс. При нашем появлении тараканы бросились врассыпную; часть крыс – тоже, но некоторые из них остались на месте, внимательно изучая нас поблескивающими глазками. Обследуя содержимое склада, мы пытались не замечать их. Обилие местной фауны выводило меня из душевного равновесия, но все же не настолько, как Сюзанну и Гарри, которые никогда раньше не бывали на Земле, а потому не имели опыта в обращении с насекомыми и грызунами. Оба пытались шутить на этот счет, однако к тому времени, как опись бала закончена, они изрядно вспотели и вздрагивали при малейшем шорохе. Возвращение наверх, к дневному свету, всех здорово приободрило.

На складе лежало достаточно продовольствия, чтобы кроты могли протянуть все лето. В дальнейшем же, если только не разразится какая-нибудь катастрофа, им предстояло питаться плодами своих трудов. Сад и огород решили разбить на бывшей бейсбольной площадке, обнесенной ограждением, благо там хватало солнечного света. К тому времени, как начнет поспевать первый урожай, это место следовало обеспечить круглосуточной вооруженной охраной.

Оружия у кротов имелось всего ничего: два дробовика, по четыре магазина на каждый. В отличие от Флориды, в Нью-Йорке владение огнестрельным оружием запретили задолго до войны. Мне пришлось, хотя и неохотно, признать, что поиск оружия и боеприпасов сейчас является первоочередной задачей. Я связалась с Ново-Йорком; ближайшим штатом, где ношение оружия было делом законным, оказался Коннектикут. Индира случайно услышала обрывок этого разговора: она тут же вмешалась и рассказала мне об арсенале Национальной Гвардии, находившемся в небольшом городке по соседству. Правда, арсенал укрывал надежный защитный купол, разрушить который кроты оказались не в состоянии. Фридман заявил, что для него пробить дыру в этом куполе с помощью взрывчатки – раз плюнуть.

Респираторы, маски и перчатки определенно мешали жить. Я поинтересовалась у нашего иммунолога, Галины Тишкевич, так ли уж они эффективны. В конце концов, полностью избежать воздействия окружающей среды было невозможно: смешно ведь мчаться на «Мерседес» всякий раз, как только захочется поесть или сбегать в сортир. Хотя последнее перестало казаться мне таким уж неразумным после первого же знакомства с неповторимыми ароматами здешних «удобств». Галина ответила, что скорее всего какую-то положительную роль вся эта амуниция дает, предохраняя и нас, и кротов от непосредственных контактов. Общая черта большинства профилактических мер: их нельзя считать неэффективными, но гарантий они тоже не дают, а потому часто кажутся излишними.

Выяснилось, что Роки неплохой столяр и плотник, то есть владеет буквально бесценным для нынешних условий ремеслом. Еще одна моя ошибка: я должна была учесть заранее, что сейчас на Земле дерево – такой же необходимый материал, как пеносталь у нас дома. А среди нас никто, кроме Роки и Фридмана, понятия не имел, с какого конца браться за молоток. Роки предложил проводить по утрам занятия со здешними пацанами. Я решила, что не грех и мне поприсутствовать на этих уроках, поэтому не удивилась, узнав, что такое же решение приняли Сара, Мария, Ингрид и Сюзанна. Роки сам только что вырос из детских штанишек, но инстинкт, двигавший нами, лишь с большой натяжкой можно было назвать материнским.

Неужели земное притяжение так сильно распаляет похоть?

Фридман таки проник под купол арсенала и вернулся оттуда с сокровищами Али-Бабы – целых четыре рейса груженого под завязку аэробуса. Оружия и боеприпасов хватило бы на маленькую войну. Разумеется, после того, как купол вскрыли, в арсенале уже нельзя было ничего оставлять. Мы набили склад в подвале лазерами, минометами, винтовками, минами, патронами, гранатами, пистолетами, ракетами, автоматами, но крыс это ничуть не напугало.

Одна вещь сразу пришлась как нельзя более кстати, благо источников энергии хватало. Генератор нейронных помех. Теперь достаточно было закопать по периметру огороженной территории несколько проводов, чтобы в дальнейшем внутрь не проникло ни одно позвоночное животное. Приближение к охранной зоне вызывало сильнейшее расстройство нервной системы. У людей это выражалось в виде чувства дикой, острой тоски и глубокой депрессии. Фридман однажды испытал действие такого генератора на себе. Кошмарные воспоминания об этом эксперименте, признался он, до сих пор иногда заставляют его просыпаться по ночам.

Несколько видов оружия можно было использовать для мирных целей. Мы разобрали все лазеры, кроме двух, ради их мощных и компактных энергетических ячеек. А виброштыки проходили сквозь дерево, словно нож сквозь масло. Мины направленного действия вполне годились для подрывных работ. Правда, мы побоялись привлечь к себе чье-нибудь излишнее внимание, и решили пока не пользоваться ими. По той же самой причине Фридман обучал ребятишек обращаться с оружием без боеприпасов. Позже он собирался вывозить их на стрельбы на безопасное расстояние, километров за двадцать – тридцать от лагеря. Пока же им оставалось только мечтать об этом.

У нас набрался довольно длинный список недостающих для работы материалов и инструментов. Неплохой предлог для вылазки в город. Индира давно не бывала в деловой части Нью-Йорка – лет пять-шесть. Уже тогда город выглядел опустошенным и разграбленным – не удалось найти ни крошки съестного. Зато повстречались две другие банды «мусорщиков», с которыми они чудом разминулись.

Что ж, как бы ни было печально то, что мне предстояло увидеть, я отправилась в Нью-Йорк. Воспоминания о нем все еще жили во мне, ярко и зримо. Я хотела знать, что сталось с великим городом.

Флаер летел над Гудзоном. Я смотрела вниз, и на душе у меня скребли кошки. Бронкс оказался почти уничтожен пожарами; Индира сказала, что в деловой части города дела обстоят ненамного лучше. Интересно, отчего по Нью-Йорку так и не был нанесен настоящий термоядерный удар? Из-за того, что враг хотел сохранить огромные материальные ценности, или за это надо благодарить автоматическую систему противоракетной обороны? Подобная система достаточно долго прикрывала мыс Канаверал, обеспечивая безопасный старт наших шаттлов.

Подлетев к Манхэттену, мы снизились, и теперь флаер шел почти над самой водой. Манхэттен выглядел впечатляюще; даже, наверное, более впечатляюще, чем в былые времена. Теперь никакой смог не мешал оценить истинную высоту многокилометровых гигантских небоскребов. Я предложила Фридману высадиться на крышу одного из них, чтобы посмотреть, нет ли чего-нибудь из нужных нам вещей на верхних этажах. Лифты там наверняка не работали, а пешим ходом вряд ли кто из грабителей сумел подняться на такую высоту. Фридман заметил, что скорее всего на верхних этажах мы не найдем инструментов и оборудования.

Мы добрались уже почти до Челси, когда увидели первых людей. В районе Двадцать шестой улицы наш флаер спугнул четырех ребятишек, направлявшихся в сторону доков. Трое из них побежали прятаться по подъездам, а четвертый бросился в воду. Замедлив ход, мы свернули в глубь острова, на Двадцать третью улицу. Фридман припомнил, что там, на пересечении со Второй авеню, находился огромный торговый центр, где до войны продавались промышленные товары, инструменты и всякие железки.

Мой Нью-Йорк... Мертвый город.

Улицу, по которой мы пробирались, загромождали обгорелые, проржавевшие останки фургонов, автоматических такси и других машин; почти все стекла на первых трех этажах домов были перебиты; тротуары усыпаны поблескивающей стеклянной крошкой... Через пару кварталов на пути стали попадаться скелеты, и чем дальше мы продвигались к центру, тем чаще они попадались. Я обратила внимание на то, что среди скелетов не было ни одного целого, зато повсюду валялись разрозненные кости.

– Собаки, – коротко пояснила Индира.

Флаер пролетел мимо Флэтайрон-Билдинг, Когда-то я очень любила это место. На глаза невольно навернулись слезы, настолько меня потрясло увиденное. Все окна в здании выбиты: каменный фасад почернел от жирной копоти; в парке напротив не осталось ни одного дерева, и он весь зарос буйными, в человеческий рост, сорняками. Мною овладело отчаяние от невозможности вернуть утраченное; я прикусила губу, чтобы не расплакаться. Встав с сиденья, я пошла по проходу в конец салона, открыла иллюминатор и подставила лицо ветру. Ветер нес запахи моря и застарелой гари...

Фридман нашел свободное местечко на улице совсем рядом с торговым центром, и мастерски посадил флаер. Перед тем, как мы выбрались из аэробуса, Стивен еще раз проверил оружие: лазеры у меня и у Индиры, пистолеты у мальчишек. Сам Фридман был вооружен штуковиной, которую он называл «мясорубкой», на поясе болтались гранаты.

Да-а, если хоть один из тех скелетов посмеет броситься на нас, он может считать себя покойником.

Солнце скрылось за облаками, тихо вздыхал легкий ветерок; под ногами похрустывало битое стекло. Мои нервы были натянуты до предела: мне почему-то казалось, что вот-вот начнется стрельба. Но ничего так и не произошло.

Через разбитые двери мы проникли в здание. Внутри было темно, пыльно, сыро. Повсюду плесень. Один из мальчишек вдруг громко чихнул, а вслед за ним чихнула я. И сразу помещение перестало казаться мне таким уж зловещим.

Я включила фонарик и стала проверять список.

– Прежде всего надо найти тачку, тележку или еще что-нибудь в этом роде. – Я повела фонариком по сторонам, но ничего похожего поблизости не увидела.

– Пойду проверю наверху, – сказал Фридман. Зажегся еще один луч света. Наверно, во всем штате сейчас имелось всего два исправных фонарика, у Стивена и у меня.

– Здесь есть топор! – возбужденно воскликнул Тимми, темнокожий парнишка. – Нам нужен топор?

– Ага. – Я посветила в ту сторону. На стене, на специальном, некогда застекленном щите, висел пожарный топор. Кто-то разбил стекло, но по неизвестной причине так и не удосужился снять топор.

Тимми повис на топорище – с долгим ржавым скрипом подались гвозди.

– Наверно, сработала сирена, когда тот парень шарахнул по стеклу, – отдуваясь, пояснил он. – Малый наложил в штаны и сделал отсюда ноги. – Он провел по лезвию большим пальцем, удовлетворенно улыбнулся, а мне вдруг пришло в голову, что эти дети до сих пор имеют лишь весьма абстрактное понятие о страшной силе оружия, находящегося сейчас у них в руках. А вот на что способен человек с топором, Тимми понимал прекрасно.

Фридман таки обнаружил наверху тачку и в придачу – детскую коляску. Мальчишки помогли ему спустить добычу вниз, после чего отправились на поиски садово-огородных принадлежностей.

Внизу полки оказались практически пустыми. Мы с Тимми обошли все ряды, не обнаружив ничего, кроме пластмассовой кухонной утвари да нескольких аэрозольных баллончиков с краской. Из корзин, где раньше в магазинах лежали скобяные товары, инструменты и разные мелочи, исчезло все, до последнего винтика.

Наконец я дала себе труд слегка пошевелить мозгами. Под корзинами располагались ряды запертых выдвижных ящиков. По моей просьбе Тимми взломал один из них. Ну вот! Давно бы так: десятки коробок с гвоздями и шурупами. Мы уложили их в коляску, после чего взломали следующий ящик. Прекрасно. Отвертки на любой вкус. Затем пошли молотки, сверла, рулетки, всевозможные пилы и ножовки. Мы громко смеялись, радуясь каждой находке... Вдруг я скорее ощутила, чем услышала слабый звук, негромкое горловое рычание.

– Что такое? – спросила я.

– Собаки, мать их... – растерянно ответил Тимми.

Штук десять или двенадцать, наверное. Исхудавшие, но большущие. Мне они показались громадными. Стоят, оскалив зубы, и пялятся на нас. Вот одна быстро проскользнула в разбитую стеклянную дверь...

– Ложись! – заорал Фридман со второго этажа. Мы рухнули на пол. Раздался негромкий хлопок, затем рядом с собаками со стуком упала граната. Упала, покатилась, и почти сразу же прогремел оглушительный взрыв.

– Господи Иисусе! – пробормотала Индира. Из-за оглушительного звона в ушах я едва расслышала ее голос.

Почти всех собак разнесло в кровавые клочья. Чудом уцелела лишь одна; скособочившись, жалобно подвывая, она торопливо хромала прочь.

Мы кое-как поднялись на ноги, отряхивая с одежды мусор и пыль. Да-а, ну и дела...

– Там еще одна, – осипшим голосом сказал Тимми.

Да, там была еще одна. Огромный поджарый пес мчался по коридору в нашу сторону. Я выронила фонарик, трясущейся рукой нащупала спуск лазера и выстрелила навскидку. Пол вспыхнул полосой желтого слепящего пламени, которое тут же опало, оставив после себя клубы черного дыма; собака пересекла лазерный луч и тяжело грохнулась на пол.

Я подобрала фонарик, посветила туда, откуда раздавался леденящий душу вой. Зверюге начисто отрезало обе передние лапы, но она все еще пыталась добраться до нас. Страшные челюсти злобно лязгали, задние лапы с усилием скребли по полу в поисках опоры.

– Теперь моя очередь, – спокойно сказал Тимми, сделал шаг вперед и разнес топором череп кошмарной твари.

Я едва успела сорвать маску и отвернуться в сторону, чтобы меня не вывернуло прямо на Индиру.

Плохо представляю себе дальнейшее. Когда я окончательно пришла в чувство, то увидела, что сижу снаружи, на поребрике тротуара, а Индира пытается отмыть меня водой из фляги, обирая мое лицо грязной засаленной тряпкой. Она гладила меня по голове, успокаивала и воркующим голосом плела какую-то ерунду. Великая Белая Спасительница кротов, и тому подобное. Это, значит, я. Тьфу!

Как легко было предсказать, с этих пор Индира, чуть что, сразу же становилась на мою сторону. И почему это все хорошие люди предпочитают помогать другим, сами отказываясь от чужой помощи?

Мы так набили аэробус, что сработала аварийная автоматика и флаер отказался подняться в воздух. Пришлось выгрузить пять больших коробок с удобрениями, оставив их прямо на улице. Фридман склонялся к тому, чтобы быстренько разгрузиться в лагере, а потом сразу вернуться обратно, хотя это означало – работать ночью. Он опасался, что взрыв гранаты привлек внимание, и у торгового центра обязательно появятся любители поживиться за чужой счет.

Такую возможность восстановить свое доброе имя я не могла упустить и вызвалась охранять магазин, пока Фридман не управится с первой партией барахла. Тимми и самый старший из мальчишек, Оливер, захотели остаться со мной. Мы забросили обратно в аэробус две коробки удобрений, а потом проводили взглядом тяжело взлетевшую машину.

Мне казалось, что лучше всего укрыться внутри помещения. Тогда нас никто не увидит, а нам, наоборот, будет очень легко наблюдать за дверью. С другой стороны, так мы лишали себя возможности маневрировать, вдобавок все помещение насквозь провоняло кровью, рвотой и горелой пластмассой. Поэтому мы прошли чуть дальше по улице, к месту, где когда-то в большой фургон врезался флаер. Ржавые корпуса столкнувшихся машин лежали под углом друг к другу, образуя некое подобие буквы «V». Вход в магазин был оттуда как на ладони; там мы и спрятались, одновременно неплохо укрывшись от ветра.

Вечернее солнце скатилось вниз. Когда оно скрылось за домами, как-то сразу сделалось зябко. Мы уселись потеснее, засунули руки в карманы и пустились в разговоры.

– Как вы живете наверху, – спросил Оливер. – Жизнь не похожа на нашу, конечно?

– Там лучше пахнет. Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, ладят ли там люди друг с другом? Столько стариков сразу...

– Приходится ладить, – ответила я. – Это как на острове. Уйти-то оттуда некуда.

– Выходит, вы торчите на одном и том же месте всю свою жизнь? – поразился Тимми.

– Более-менее так. Но это очень большое место. А сейчас некоторые люди поговаривают о том, чтобы отправиться в путешествие к другой звезде.

– Это ведь очень далеко, да? – спросил Оливер.

– Это путь длиной почти в сто лет.

– Почему бы им не спуститься сюда? – сказал Тимми. – Ты же спустилась.

– Мы слишком привыкли жить в небесах. Мы всегда там жили.

Несколько минут они молчали, переваривая услышанное. Тимми сосредоточенно бил каблуком по большому куску стекла, пока не расколотил его на несколько маленьких.

– Индира говорила, что вы живете внутри куска навоза, вроде как черви, – наконец высказался он.

– В каком-то смысле. Это такая пустотелая гора.

– Черт возьми, – поразился Оливер. – Так вы и в самом деле живете внутри?

– Почему это кажется тебе странным? Живут же люди внутри домов. И потом, у нас есть прекрасные парки, а из наших окон всегда видны звезды. И там нет ни одной собаки.

– Да, это уже кое-что, – вынужден был признать Оливер. – А жратвы у вас хватает?

– Сейчас хватает. Но несколько лет после войны нам приходилось туго.

– Нам тоже. Нам и сейчас туго. И просвета не видно.

– Я знаю. – Я обняла Оливера за худенькие плечи. Тимми завозился, засопел и вдруг доверчиво положил голову мне на колени. У меня перехватило горло; пришлось как следует откашляться. – Теперь будет легче, – фальшивым голосом пообещала я. – Самое худшее уже позади.

Мы замолчали и пару минут сидели так, не двигаясь, думая каждый о своем. Наверное, это спасло нам жизнь. Мимо нас, словно ночные тени, пригибаясь, проскользнули двое. Они крались к дверям торгового центра. За плечами большие рюкзаки, в руках у каждого по дробовику.

Мы вскочили на ноги, держа парней на прицеле.

– Бросай оружие! – заорала я, с трудом удержавшись от того, чтобы сразу нажать на спуск. Парни застыли, как вкопанные.

– А ну, кому говорят! – тихо, но зло произнес Тимми. Даже мне на секунду стало страшно.

Те двое тут же отшвырнули свои дробовики в сторону, заложили руки за голову и медленно повернулись к нам лицом.

– С вами больше никого нет? – спросила я.

– Ага, – отозвался тот, что повыше. – Никого. Мы просто шли мимо. – Он произносил слова врастяжку, глотая звуки, с сильным южным акцентом. – Слышали взрыв.

– Теперь послушаем второго, – сказал Оливер. – Ну ты, протухший кусок мяса, быстро говори, где остальные?

– Отвали, дерьмо, – с угрозой в голосе ответил тот, что поменьше. – Мы пока тебе ничего не сделали.

– Заткнись, Горас, – резко оборвал его первый парень. – Малыш слегка туповат, – пояснил он нам. – Уж вы его извините.

– Глупость не оправдание, – огрызнулся Оливер. – К тому же она может сильно укоротить вашу жизнь.

– Как тебя зовут? – спросила я длинного. – И откуда вы пришли?

– Я Джомми Фромм. Горас – мой брат. Мы из того Клируотера, который во Флориде.

– Из Флориды?!

– Ага. Десять месяцев сюда добирались. По шоссе через Аппалачи. Во Флориде стало тесно. Оттуда многие уходят.

– Вам не попадался там человек, который называл себя Лекарем?

– А-а, тот старый хрен! Попадался, а как же. Он нам однажды делал какую-то там «прививку».

– Давно это было?

Джомми переглянулся с Горасом, потом они одновременно пожали плечами.

– Да уж года два прошло. – Джомми пригляделся ко мне повнимательней. – Однако ты тоже старуха, – вынес он свой вердикт. – Ты-то откуда его знаешь?

– Она спустилась с небес, – ответил за меня Тимми. – Они там все старые.

– Значит, ты с Миров? – Он произносил слова в нос. Получилось «с Биров».

– Из Ново-Йорка. Только он один и уцелел, На самом деле Учуден тоже не пострадал. Но там теперь никто не жил.

– Не новость. Уже слыхал об этом где-то, – угрюмо сказал Джомми.

– Подбери-ка их пушки, Оливер. – Я махнула рукой в сторону тротуара. – А вы двое можете пока сесть вон туда, на поребрик. Мы должны решить, что с вами делать.

Джомми не спеша сел на поребрик, аккурат но сложив руки на коленях. Горас продолжал стоять, руки на затылке, глаза пустые, на лице – никакого выражения. До меня внезапно дошло, что мальчик приготовился к смерти.

– Ты тоже можешь опустить руки, Горас, – сказала я. – Просто постарайся не наделать глупостей.

– Он не наделает, – подал голос Джомми. – Мы не прочь поладить с вами.

– Торговать будете? – вдруг спросил Горас.

– Что, золотишком запасся? – поинтересовался Оливер. – Или серебром?

– Не-а, – ответил вместо брата Джомми. – Это дерьмо теперь на юге без нужды. Но у нас есть куча патронов.

– Большое дело! – рассмеялся Тимми.

– Но у нас их действительно много! – Лицо Гораса выражало обиду. – Есть охотничьи жаканы, магазины для дробовиков, а еще – пара коробок сорок пятого калибра.

– Здесь вам это дерьмо не променять даже на банку маринованной фасоли, – презрительно бросил Оливер. – У нас таким дерьмом целый подвал набит.

– Что-о? Подвал?

– Оливер, – попросила я. – Думай, что говоришь. И кому. Лады?

Казалось, еще немного, и мы услышим шум колесиков, бешено вращавшихся под черепушкой Джомми.

– Послушай, – сказал он наконец, обращаясь ко мне. – Нам хотелось бы к вам присоединиться. Два ниггера и баба. Вы так долго не протянете. Вам действительно нужен кто-то, на кого можно положиться.

– А что ты умеешь делать? – поинтересовалась я. – На что ты еще способен, кроме ведения дипломатических переговоров?

– А? Каких таких етических?

– Ну, сможешь ли ты смастерить что-нибудь? Или ухаживать за скотиной? Или выращивать овощи? Одним словом, что-нибудь полезное.

– А-а. Понял. Я чертовски хорошо стреляю. Горас... В общем, он тоже редко когда промахивается. А то бы нам ни за что не перевалить через Аппалачи. Живыми, я имею в виду.

– Тогда ты должен уметь свежевать туши, потрошить дичь?

– Конечно. Конечно – да, черт возьми! Мне и шкуру выделать – как два пальца обоссать!

– Это интересно. – Я положила лазер на землю. Но так, чтобы иметь возможность подхватить его в любую секунду. – Ладно, посмотрим, что скажут остальные.

– Остальные? И много вас тут?

– Ага, – кивнула я. – На маленькую армию хватит. Не знаю, может, нашей армии и пригодится пара разведчиков.

Глава 4

Мы позволили им остаться. Они были сильными и крупными парнями, по здешним меркам – уже в преклонных летах. Джомми исполнилось двадцать, его брат был двумя годами младше. Вероятно, Джефф ввел им вакцину, но на всякий случай мы повторили уколы. К известию о том, что им придется подзадержаться на этом свете годиков, эдак, еще на сто, оба отнеслись с изрядной долей скептицизма.

Их семья в Клируотере состояла сплошь из фанатиков-мансонитов. Лидер семьи, называвший себя Чарли, дожил до двадцати трех лет, после чего, измученный угрызениями совести из-за того, что чума все не приходит за ним, покончил жизнь самоубийством, прихватив с собой на тот свет еще двоих, самых старших. Остальные члены семьи пребывали в полном восторге от его мужественного поступка. Следующими на очереди, чтобы поддержать традицию, были Джомми и Горас. Они, понятное дело, занервничали и почли за благо в ту же ночь незаметно испариться.

Я твердо решила не говорить ни им, ни кому-либо другому ни слова о Джеффе, попросив о том же всех членов команды «Мерседеса». Ведь если Джефф каким-то чудом еще жив, то лишь потому, что ему удалось сохранить в тайне секрет вакцины.

Братья прошли две тысячи километров, не увидев на всем пути ни единой живой души. Правда, несколько раз они слышали голоса тех, кто двигался по шоссе на юг. По счастью, всякий раз они успевали спрятаться. Нью-Йорк стал первым городом, в который они зашли. У себя во Флориде им приходилось слышать, что Нью-Йорк благополучно пережил войну и теперь процветает, как в добрые старые времена. В общем-то, они не слишком разочаровались, убедившись в ложности этих слухов. Представления о том, как именно должны вести себя люди в большом городе, у них были самые смутные, поэтому представившаяся возможность снова применить на деле свой опыт охотников и следопытов пришлась им по душе. Остальные дети в них души не чаяли. И чего, спрашивается, хорошего нашли? Когда братья уходили охотиться, я выдавала каждому по ружью и по три патрона, а в остальное время следила, чтобы они держались подальше от нашего арсенала. Джомми сообщил мне, что они не в обиде. Испытательный срок, понятное дело! Мне оставалось только гадать, смогу ли я когда-нибудь доверять им вполне.

Может, позже они позабыли о моем странном знакомстве с Лекарем. По крайней мере, подобного вопроса больше никто не задавал. А я старалась окончательно подавить свои вредные фантазии относительно спасательной экспедиции из одного человека. Из меня, то есть. Шансов на успех такой операции не было практически никаких. Конечно, Фридман научил меня летать на флаере. Конечно, у нас была сверхмощная энергетическая ячейка, после установки которой на флаер тот смог бы доставить меня во Флориду и обратно. Верно. Но все равно такая экспедиция была бы с моей стороны неоправданным донкихотством, непростительной глупостью. Флорида и половина Джорджии представляли собой одну огромную психушку, битком набитую одержимыми ксенофобией (ненавистью к чужакам) любителями пострелять. Даже если Джеффу удалось уцелеть, даже если бы я точно знала, куда именно мне надо лететь, какой-нибудь псих обязательно сбил бы мой флаер задолго до того, как мне удалось бы добраться до нужного места.

Больше недели мы ежедневно летали в Нью-Йорк. Наконец, после долгих поисков, в госпитале Бельвью удалось обнаружить еще неразграбленный резервный склад медикаментов и медицинских принадлежностей. Охранный купол Фридман легко вскрыл с помощью взрывчатки. На то, чтобы перебросить в лагерь прорву лекарств и оборудования (количество, которого хватило бы на медицинское обеспечение небольшого городка в течение многих лет), ушли почти целые сутки.

В первые же дни перед нами встала проблема обучения. Конечно, Том Смит был блестящим преподавателем и администратором, но выяснилось, что мы отчаянно нуждаемся в специалисте по истории образования: в Ново-Йорке никто и никогда не учил детей по книгам. Там выросло уже несколько поколений, для которых главными инструментами начального обучения были видеокубы, базы данных и компьютеры, – безгранично терпеливые учителя, индивидуально приспосабливавшиеся к каждому ученику с помощью сложной системы обратных связей Я успела закончить девять классов, прежде чем мне впервые попался на глаза текст, содержащий голую информацию, не допускающий привычного обмена вопросами, набранными на клавиатуре, и ответами, появляющимися на экране И мне потребовалось защитить докторскую диссертацию и попасть на Землю, чтобы увиден первую в своей жизни настоящую книгу, напечатанную на бумаге.

В один из наших набегов на Нью-Йорк мы побывали в Гринвич-Виллидж; там нас ожидал настоящий подарок судьбы: неразграбленная букинистическая лавочка, специализировавшаяся некогда на торговле старинными школьными пособиями.

Трижды в неделю я проводила уроки английского, в основном чтение и письмо. Нельзя сказать, что мне удалось добиться ошеломляющих успехов. Сколько себя помню, всю жизнь читала со скоростью больше двух тысяч слов в минуту, поэтому обучать запинающихся детей читать по слогам стало для меня настоящим мучением. К тому же моя торопливая скоропись мало чем отличалась от каракулей моих учеников. Пришлось заново осваивать каллиграфию по прописям, а затем, буква за буквой, трудолюбиво вдалбливать её в детские головы. Бедняжки сначала взялись за дело с большим энтузиазмом, но очень скоро мои уроки им наскучили. Иногда они даже засыпали и приходилось шлепать их, чтобы разбудить. Тем из нас, кто преподавал практические дисциплины, повезло больше.

Температура воздуха так ни разу и не упала ниже нуля, но мы все же соблюли предписанную осторожность и не высаживали растения в течении первых трех недель. За это время мы распахали и удобрили всю бейсбольную площадку, а затем доставили с «Мерседеса» рассаду. То был торжественный день. Каждому выделили небольшой участок сада под персональную ответственность. Для тех, кому предстояло специализироваться в сельском хозяйстве, мы организовали общие обязательные работы.

Забавно. Одна девчушка как-то заявила, что ее тошнит при одной мысли о том, что ей придется съесть хоть что-нибудь, выросшее на навозе. Все остальные посмеивались над ней, но я заметила, что два-три юных крота всерьез чесали затылки, обдумывая эту проблему.

Для связи с шаттлом и Ново-Йорком в лагере установили удаленный терминал; я стала выкраивать по часу ежедневно на свои демографические задачи по старт-проекту. Занятия этой работой доставляли мне удовольствие, а вдобавок я чувствовала себя жутко добродетельной, делая нечто, приятное Дэну. Каждый день я по несколько минут разговаривала с ним и с Джоном перед тем, как открыть канал связи для других переговоров.

Терминал был стандартным связным устройством, где конструкцией не предусматривалась сенсорная панель обратной связи, поэтому для обучения он не годился. Но я объяснила Индире, как получать доступ к различным данным; вскоре ее стало почти невозможно оторвать от клавиатуры. Набор не представлял для нее трудности, хотя последний раз она садилась за компьютер много лет назад, поэтому очень скоро она уже пользовалась библиотекой Ново-Йорка не хуже любого из нас.

Мы присвоили бейсбольной площадке и нескольким времянкам гордое название «ферма». Вскоре эта ферма сделалась довольно шумным местечком. Там возбужденно обменивались новостями на своем птичьем языке цыплята; непрерывно блеяли все еще ковылявшие в гипсовых повязках овцы, жалуясь на свои беды каждому встречному и поперечному. Братья Фроммы поймали олененка, притащили его на ферму и устроили для него отдельный маленький загон. Ребятишки были в восторге, зато овцы, изнывавшие теперь от мук ревности, возненавидели бедняжку всей душой. Очень скоро на свет вылупились новые цыплята, а из рассады выросло нечто, напоминающее настоящие овощи.

Над фермой витало всеобщее чувство радостной успокоенности, а может, и счастья. Не могу сказать, чтобы я разделяла его с остальными.

Слишком уж хорошо шли дела.

Евангелие от Чарли

Джефф с Тедом пробыли на Острове несколько месяцев, прежде чем в коммуне стала нарастать вполне понятная напряженность. Как-то они сидели на берегу, разговаривая со Столом и лениво наблюдая, как заходящее солнце спускается все ниже, почти на самые палубы покачивавшихся в гавани проржавевших старых кораблей.

– Знаете, последнее время я чувствую себя совершенно бесполезным, – пожаловался Стом. – Черт знает, сколько времени прошло с тех пор, как чума кого-то прихватила.

– Да, с тех пор, как мы здесь, заболел только один человек, – согласился Джефф. – А как часто тут у вас это обычно бывает?

– Три, четыре раза в год, не меньше. В прошлом году – почти каждый месяц. – Стом швырнул в воду раковину, посчитал, сколько раз она подпрыгнула. – Меня от этой чертовой рыбы уже с души воротит.

– Есть места, где чума встречается гораздо реже, – вскользь заметил Джефф.

– Точно, – сказал Тед. – Я слышал, что на севере есть и такие места, где о ней знают только понаслышке.

– Наверно, есть. Интересно, куда в таком случае подевались все старики? – поинтересовался Стом.

– Может быть, так и живут себе на севере. Носа оттуда не высовывают, чтобы эту чуму случайно не подцепить.

– Дерьмо. – Стом швырнул следующую раковину. Она оказалась тяжелой и подпрыгнула всего один раз. – Не понимаю, что за смысл коптить небо так долго? Мне и так кажется, будто я живу уже целую вечность. – Бравада в его голосе была явно наигранной.

– Брось, – сказал Джефф. – Если б тебе предложили пожить годик-другой сверх положенного, ты бы не отказался.

– Болтал бы ты поменьше. – Стом поджал губы, задумался, рассеянно разглядывая рябь на поверхности воды. – Может быть, да, а может быть – нет, – сказал он наконец. – Мне иногда хочется понять, как это выглядит – жить долго. Что это значит для тебя, например? Ты знаешь до хрена всяких интересных вещей.

– Когда разразилась война, мне был уже тридцать один год, а я все еще продолжал учиться, – объяснил Джефф.

– Прилежный малыш, – похвалил его Стом и снова о чем-то задумался. – У тебя все время что-нибудь болит, – сказал он после паузы. – По утрам ты едва можешь ходить. Расплата за долгую жизнь, а?

– Нет, это болезнь. Мы с ней вместе родились. Мне приходилось знавать действительно старых людей, которым было уже за сто; у них нигде ничего не болело.

– Я тоже знал таких, – сказал Тед. – Послушай, Стом, ведь перед войной ты уже был достаточно взрослым. Разве ты не помнишь своих дедушек, бабушек, и все такое?

– Не-а, – ответил тот.. – Знаешь, я же воспитывался в интернате для сирот, в Тампе. Говорили, что моя мать была шлюхой. Ее кто-то ухлопал, когда я был грудным младенцем. – Он швырнул в море очередную ракушку. – Конечно, мне случалось видеть стариков. На улице, за окном. Но ни с одним из них я не был знаком.

– Мне кажется, – осторожно начал Джефф, – то, что сейчас происходит, не имеет никакого отношения к Чарли. Я думаю, чума – это просто болезнь, и когда-нибудь люди перестанут болеть.

К его удивлению, Стом согласно кивнул головой:

– Я думал об этом. Тогда наступят плохие времена. Хлопот не оберешься. – Он бросил на Теда острый взгляд. – Надеюсь, вы оба будете держать язык за зубами. Насчет того, как я смотрю на это.

– Ах-ха-а! – согласился Тед, потягиваясь и зевая. – Я смотрю на вещи примерно так же. – Просто старался избегать разговоров на эту тему.

– Есть люди, – вдруг яростно сказал Стом, – такие люди... Я мечтал увидеть, как чума доберется до них. Люди, которым я с наслаждением вспорол бы брюхо прямо сейчас. А теперь что?

– Постарайся полюбить уху, – посоветовал Джефф.

Стом скривился с таким видом, будто его вот-вот стошнит.

– Может, и не придется, – с надеждой в голосе сказал он. – Генерал поговаривает насчет того, чтобы отправиться на материк. На охоту. Приволочет с собой парочку мексикашек, а мы их здесь закоптим.

– Вся эта болтовня насчет еды, – сказал Джефф, поднимаясь на ноги, – действует мне на нервы. – Надо пойти похлебать ушицы.

Тед тоже встал с земли и отряхнулся.

– Валяйте, парни, – сказал Стом. – Желаю удачи. Я-то эту уху начну жрать не раньше, чем у меня живот подведет с голоду.

Они пошли по направлению к кухне. Быстро темнело; в густом неподвижном воздухе плыл тяжелый аромат магнолий и жасмина.

– Наверно, мы действительно сболтнули лишнего, – сказал Тед. – Зря.

– Нет. Все правильно. Будет куда более подозрительно, если мы станем избегать таких разговоров.

– А что произойдет, когда какой-нибудь умник все-таки сложит вместе два и два?

– Не знаю, черт возьми! Будем от всего открещиваться.

– Одну вещь я знаю точно. Не хочу, чтобы этот вонючий Генерал сытно рыгал, обсасывая мои копченые пальцы!

– А! – беспечно отмахнулся Джефф. – Какая, на хрен, разница! – Он вдруг рассмеялся. – Знаешь, что? Когда они придут за нами, я наемся мышьяка. Если они после этого попытаются нас сожрать, мы будем отомщены!

Тед печально покивал головой.

– Отличная идея, – серьезно сказал он и пнул небольшой голыш. Тот запрыгал по тропинке. – Знаешь, а мне в голову опять лезут всякие мысли. Насчет шлюпки.

– Ты снова об этом? Чистое самоубийство.

На острове было несколько парусных шлюпок. Джефф с Тедом уже не первый раз подумывали о том, чтобы на одной из них попытаться добраться до какого-нибудь из англоязычных островов Багамского архипелага. Правда, их смущало, что они никогда в жизни не ходили под парусом.

– Согласен, черт побери. А если придется выбирать? Либо шлюпка, либо из нас приготовят обед?

– Тогда шлюпка. И мы станем обедом для акул.

– Генерала бесит все, что бы мы ни делали. А он самый бешеный идиот из всех идиотов, которых я когда-либо встречал.

– Меня он не особо беспокоит. Когда я подлечивал его лишаи, то сказал, что ему дважды в год необходимо делать уколы, а иначе у него хрен отвалится.

– Да, твоя-то шкура, пожалуй, останется цела. А моя? – Тед вдруг остановился, словно на стену налетел. – Слушай! – сказал он, понизив голос. – Почему бы тебе не вколоть ему что-нибудь другое? Почему бы тебе не прикончить его, пока он не прикончил нас? Ему много лет, никто ничего не заподозрит.

– Я просто не могу этого сделать, – покачал головой Джефф. – Ничего не получится.

– Но ты же за последнее время ухлопал кучу народу.

– Верно. Я защищался. Но я не убийца.

– Какое там, к черту, убийство. Это взбесившийся шакал.

– Думаешь, тот, кто займет его место, будет лучше?

– Его место можешь занять ты. – Тед остановил Джеффа и сильно потряс его за плечо. – Понимаешь? Половина семьи считает тебя чуть ли не Богом.

Джефф высвободился и пошел дальше.

– Ага, – проворчал он, – а вторая половина спит и видит меня на кресте. Нет уж, увольте.

«Уха» представляла собой жидкую рыбную похлебку, в которой плавало несколько стручков фасоли. Они взяли свои миски и вышли наружу; кондиционер на кухне работал слишком хорошо, там было чересчур холодно для суставов Джеффа.

– Ты не хочешь уходить на север, потому что не выносишь холода. А ни в каком другом направлении мы не можем двинуться без шлюпки, ясно даже ежу. Останемся здесь – рано или поздно нарвемся на крупные неприятности, – продолжал нажимать Тед.

– У нас еще есть время, – ответил Джефф. – Да и обстановка может измениться.

– Пока не заметил, чтобы тут хоть что-нибудь менялось. – Тед встал и пошел на кухню за солью.

– Ты когда-нибудь думал о Мирах? – спросил Джефф, когда тот вернулся обратно.

– А! – махнул рукой Тед. – Что толку? Они там все окочурились. Видел по видеокубу в тот день, когда была война.

– А что, если это вранье? Предположим, что там погибли не все, тогда как?

– Ну и что с того? Они не хотят спускаться сюда, а мы не можем взлететь на небо.

– Считаешь, из-за них началась война?

– Что? Конечно, они виноваты. Они и эти засранцы русские. Значит, из-за них. А может быть, из-за нас. Какая теперь разница?

Джефф некоторое время молчал, задумчиво болтая ложкой в миске.

– Они все еще там, Тед. – сказал он, доедая похлебку. – Наверху. Это от них я получил вакцину.

– Не вешай мне лапшу на уши. Как ты мог туда попасть?

– А я там и не был. Они мне прислали вакцину из Ново-Йорка. Сбросили с автоматической ракеты.

– У тебя все в порядке с головой?

– Я говорю правду. Помнишь, мне была нужна энергетическая ячейка. Я связался с ними и объяснил, куда сбрасывать груз.

– Ново-Йорк? Как раз оттуда была та девушка, да? Чью фотографию нам показывал Газетчик?

– Да. С ней я и разговаривал. По радио, из госпиталя в Плант-Сити. Она помогла с вакциной. После войны она один раз уже летала на Землю. В Африку. В Заир.

– Это правда? Или ты меня разыгрываешь?

– Это правда.

– Так что же, ты считаешь, она прилетит сюда? За тобой?

– Вряд ли она сможет. Они садились в Заире, потому что только там остался космопорт. – Джефф отодвинул в сторону пустую миску и уставился неподвижным взглядом в темноту. – Мне бы очень хотелось снова с ней поговорить. Просто сообщить, что я все еще жив. Как раз поэтому я и копаюсь вместе с Газетчиком в библиотеке. Все думаю: а вдруг удастся восстановить ту тарелку, спутниковую антенну. Тогда можно будет снова с ними связаться.

– Тарелка? А что с ней? По-моему, она в порядке.

– Снаружи – да. Но внутри все механизмы испорчены. Я надеюсь, что когда-нибудь научусь разбираться в электронике и смастерю простейший передатчик. Здесь есть все необходимые материалы и сколько угодно электроэнергии.

– Ладно, – медленно сказал Тед. – Пусть даже тебе удастся поговорить со своей девушкой Все равно это ничего не решает. Мы рискуем остаться тут навсегда. Рискуем своей шкурой И этот риск увеличивается с каждым днем.

– Может быть, и нет. Вероятно, установив связь, мы найдем какой-нибудь выход.

Позади них открылась дверь, они оглянулись и увидели, как через эту дверь протискивается Элси-корова. Она была выше Джеффа, а уж весила раза в два больше. Черты ее лица были крупными и грубыми, на подбородке нелепо курчавилась пушистая бородка.

– Теплая нынче ночка, – сообщила она, грузно усаживаясь на ступеньку между Джеффом и Тедом. Затем она пристроила у себя на коленях целое ведро с похлебкой и принялась шумно размешивать ее большой кухонной ложкой.

– Ступай отсюда, Элси, – сказал Джефф. – У нас здесь мужской разговор.

– Ты-то мужчина, – возразила Элси, – а он мальчишка. Все они тут мальчишки.

– Слушай, нам действительно нужно поговорить, – разозлился Тед. – Тебе что, корова, врезать по сопатке?

– Это не твоя ступенька. Хочешь поговорить – так проваливай отсюда вместе со своими секретами.

– Так или иначе, – сказал Джефф, вставая, – но этими помоями я сыт по горло.

– Я тоже, – отозвался Тед.

Они отнесли миски на кухню, выбрались оттуда через заднюю дверь и пошли по направлению к южной оконечности острова, туда, где находилась старая, еще задолго до войны заброшенная военно-морская база.

– Значит, у тебя есть какой-то план? – спросил Тед.

– Не то чтобы план. Так, некие соображения. Они медленно пробирались по разбитому, искореженному тротуару. Луна еще не поднялась из-за горизонта, а фонарей в этой части города давным-давно не было.

– Попробуй взглянуть на ситуацию вот с какой стороны, – продолжал Джефф. – Самым старшим ребятам перед войной было лет по тринадцать – четырнадцать. Это немало. Они должны помнить те времена.

– Некоторые помнят. Ну и что?

– Если мы пойдем на откровенный разговор и попытаемся объяснить им все про войну, про то, что чума вызвана применением биологического оружия, большинство из них согласится с нами, а остальные по крайней мере поймут, о чем идет речь.

– Черта лысого. Стоит какому-нибудь придурку натравить на нас толпу, и с нас в два счета сдерут шкуру. Это точно.

– Главное, надо сначала уговорить нужных людей. Тех, в чьих руках власть.

– Генерала, Майора и Трахалку? Ну, ты даешь! У них же крыша наполовину съехала. Злющие до невозможности. И вечно голодные. Скажи хоть слово против Чарли – назавтра будешь уже в меню!

– Есть еще Стом. Отбудет на нашей стороне.

– Пожалуй. Но он ни за что не выступит открыто против тех. Захватил себе теплое местечко и уж постарается сохранить его любой ценой.

– Да, трудная задачка попалась, – согласился Джефф. – Во что бы то ни стало нужно выйти на связь с Ново-Йорком. Там полно специалистов, умеющих обращаться с подростками и сумасшедшими. Может, психиатры помогут нам найти какую-нибудь зацепку?

– А что они могут придумать такого, что не смог бы придумать ты? Ты же учился почти всю жизнь!

– По большей части я учился криминологии. И немного – деловому администрированию. А здешние ребята – убийцы, садисты, каннибалы, это верно. Но они не преступники. По теперешним стандартам они совершенно нормальные люди. Поэтому здесь я просто не могу применить почти ничего из того, чему меня учили.

– Я все равно считаю, что нам давно пора отсюда линять. Еще пара месяцев, в течение которых никто не умрет от чумы, и здесь начнется черт знает что. Конечно, все они тут дураки, ведь не настолько же! – Тед споткнулся и выругался. – Если здесь и есть один круглый дурак, так это ты! Зачем было делать прививки Генералу и Майору? Чума бы уже до них добралась!

– Это ничем бы не отличалось от убийства.

– Черт. Я совершенно перестал тебя понимать.

Вдали, в военно-морских доках, мерцал тусклый огонек. Они направились в ту сторону.

– Знаешь, – сказал Тед. – Насчет Трахалки. Пожалуй, я смог бы за ней присмотреть. Мне самому хочется ее трахнуть.

– Так в чем же дело? – засмеялся Джефф. – Подойди и попроси.

– Думаешь, не просил? Христос и Чарли!

Они вышли на тускло освещенную площадку. Нехорошее это было место, неспокойное. По коже бегали мурашки. Поблизости у причала вырисовывались неясные тени – очертания громадных военных кораблей. Время от времени раздавалось противное потрескивание и поскрипывание, в воздухе витал запах скользкой гнилой ржавчины.

То был «нафталиновый флот»; некоторые из кораблей не эксплуатировались больше ста лет.

– Плохо, что мы не можем отплыть на одном из этих кораблей, – сказал Тед. – Тогда бы мы отправились...

– Отправились куда? – В круг света из темноты неторопливо вышел Стом, босиком, с пистолетом в руке. – Я уже давно иду за вами, почти от самой кухни. А теперь, парни, вам придется кое-что мне объяснить. И хорошо объяснить. Так, чтобы я понял.

Глава 5

Конечно, у меня есть свои слабости и недостатки, но никогда не думала, что в их длинном ряду найдется место для ревности. Тем более – для ревности в самом грубом, чисто сексуальном смысле. Ведь еще при вступлении в брак я заранее оговорила со своими мужьями подобные вопросы. Мы условились, что за каждым из нас сохраняется право свободно вступать с кем угодно в какие угодно отношения. По собственному усмотрению. Но вот я получила из Ново-Йорка огорошившую меня новость, и мною полностью завладело вышеупомянутое атавистическое чувство.

Дэн испрашивал моего согласия на брак с юной Эвелин Тен. Ожелби своим правом вето воспользоваться не пожелал. Я ответила Дэну, что должна подумать, нервно щелкнула переключателем, прерывая связь, и огорошила находившегося поблизости Сэма Вассермана парой крепких выражений. После чего вышла в сад, поразмышлять на свежем воздухе. Спустить пар, чтобы не лопнуть от злости.

Эвелин, внучку Ахмеда Тена, я знала с тех пор, когда та была еще совсем ребенком. Талантливым, очаровательным, но каким-то слишком уж благопристойным. Ее молодость и бесспорная красота, которую было бы глупо не признавать, создавали для меня серьезную проблему. Я больше не была единственной, отныне и навсегда.

Да, стоило мне оставить свой курятник без присмотра на каких-то шесть недель, как чертов петух тут же полез топтать другую курицу.

Конечно, я отдавала себе отчет в том, что все началось гораздо раньше. Года два назад, наверное, когда я стала все больше и больше времени проводить с Джоном. Да и любовью я с ним занималась чаще, чем с Дэниелом, хотя у того были значительно лучше и техника, и, так сказать, природные данные. Теперь гром грянул. Предстояло решить вопрос: как сильно я люблю Дэна. Смогу ли я безропотно делить его с другой женщиной или же, наоборот, мне абсолютно все равно, и Можно спокойно махнуть на это рукой. Довольно долго я занималась самокопанием, а затем вернулась к монитору, вызвала Эвелин и поздравила ее со вступлением в нашу семью. Заодно я попросила ее передать Дэниелу мои самые искренние поздравления и горячие заверения в любви... Одним словом, как жаль, мой милый, что нельзя немедленно трахнуть монитор.

Трахнуть его, конечно, было можно. Но не в том смысле.

Покончив с официальной частью, я снова вышла в сад, под полог темноты, уселась прямо на сырую землю и стала слушать, как растут мои овощи. В воздухе плыл слабый аромат цветущей жимолости; сейчас этот запах почему-то внушал мне отвращение. Никогда не любила весну.

Эвелин была на двенадцать лет младше меня. При других обстоятельствах она могла бы быть моей собственной дочерью. Первый острый приступ ревности постепенно угасал; его сменили усталость и душевная пустота. И зябкое ощущение бренности всего сущего. Потом я тихо заплакала. То не был плач по Дэниелу, нет. Я оплакивала тот простой факт, что все, в конце концов, проходит в этом мире.

Мне вдруг отчаянно захотелось ощутить внутри себя чей-нибудь молодой пенис, нежный и проворный. Роки или Сэм. Я даже направилась к коттеджу, где жил Роки, но сделав всего несколько шагов по мощеной кирпичом дорожке, заколебалась, а потом повернула назад. Возможно, Роки сейчас был не один.

Кроме того, он ведь мог просто сказать мне «нет».

На следующий день у нас была смена караула. Ахмед Тен всю прошлую неделю проторчал «Мерседесе». Он вернулся на ферму, узнал последние новости, после чего мы с ним слегка разбавили «сухой закон» при помощи бутылочки джина. Все же не каждый день приобретаешь новую родню.

Ахмед был рад, хотя, по обыкновению, выражал свои чувства сдержанно. Он слегка беспокоился, ведь внучка еще очень молода. Вдобавок у Тенов, заявлявших, что они могут проследить свою генеалогию вплоть до Африки семнадцатого века, было не принято заключать браки за пределами собственного клана. Но сам Ахмед, как ученый, был полностью «за», так как его сильно беспокоило вызванное войной оскудение генофонда.

Расширение нашей семьи сделало меня косвенно причастной к единственному послевоенному добавлению в этот генофонд: Ахмед удочерил Иншилу, девочку, привезенную нами из Заира, как только закончилось ее долгое пребывание в карантине.

К тому моменту, когда мы сумели разглядеть дно бутылки, Тен успел обучить меня полудюжине площадных фраз на суахили, дабы мне было чем поразить Эвелин при встрече. Затем он, покачиваясь, отправился на поиски своей кровати. Мне же предстояло ночное дежурство, поэтому доктор Лонг впрыснул мне хорошую дозу толоксинамида, после чего все прелести похмелья оказались спрессованными в десять скорбных минут, за которыми, как и положено, вначале последовали угрызения совести, а затем наступила холодная четкость мыслей.

Дежурить опять предстояло с Сэмом, а он всегда был хорошим напарником. Единственный член нашей экспедиции, выбранный мною почти наугад. Эдакая темная лошадка. К восемнадцати годам он получил диплом математика и дописывал второй, по историографии. Он сочинял баллады, а прошлым летом написал для школьников упрощеннее введение в интегральное исчисление. Честолюбие, в общепринятом смысле этого слова, у него отсутствовало начисто: ему предложили хорошее место, где он мог бы расти профессионально, но Сэм отказался, заявив, что предпочитает преподавать в школе до тех пор, пока звездный корабль не отправится в путь. Впервые я увидела Сэма, как раз занимаясь Янус-проектом. Компьютер отфильтровал его имя среди множества других, когда я искала для звездного корабля кандидатуру историка, способного параллельно выполнять функции математика.

Особых обязанностей у ночных дежурных не было. Требовалось только одно – не спать. «Нервный центр» нашей фермы располагался в домике, где раньше размещалась контора управляющего. Домик стоял на небольшом холме, поэтому оттуда легко просматривалась вся территория. В помещении был установлен монитор и система оповещения: селекторная звуковая связь с остальными зданиями, наспех сооруженная Ингрид Мункельт. При необходимости дежурные могли врубить мощные прожекторы, освещавшие всю территорию фермы, а еще там было устройство, позволявшее включать во всех спальнях аварийные сирены. В распоряжении дежурных имелись также лазер и дробовик. Кроме дежурных, единственным человеком, постоянно носившим при себе оружие, был Фридман: остальное вооружение было решено всегда держать под замком, чтобы избежать несчастных случаев, предотвратить в зародыше всякую возможность убийств, как случайных, так и по злому умыслу.

Мы ухлопали пару часов, проведя их в разговорах об истории и историографии, а затем сыграли в шахматы. Сэм дал мне ферзя форы, но все равно ему потребовалось меньше пятнадцати минут, чтобы выиграть партию. Я убрала фигуры, захлопнула доску, и тут Сэм неожиданно продемонстрировал еще один из своих многочисленных талантов: мгновенную телепатию.

– Знаешь, – сказал он, – я слышал, как ты говорила со своим мужем. Ты была сильно расстроена.

– Скорее удивлена. Хотя нет, ты прав, расстроена. Я и сейчас еще слегка не в форме.

– Я тебя понимаю. Знаешь, может быть, ты не прочь... хм... если правила вашего клана позволяют... – Он прикрыл мою руку своей. Его ладонь была прохладной. – Я подумал, может быть, тебе захочется позаниматься любовью со мной. Как с другом, – запинаясь, выговорил он наконец. – Мне кажется, так тебе будет легче.

– Намного легче, – согласилась я. – Но ведь я для тебя старовата.

– Мне как раз это и нравится. – Сэм засмеялся, немного нервно. – Мои ровесницы... Мне с ними совершенно не о чем говорить. – Он вдруг быстро огляделся вокруг. – Наверно, надо опустить шторы?

Теперь чуть не рассмеялась я.

– Давай дождемся конца дежурства, хорошо? Осталось-то всего полтора часа.

Он не стал спорить, хотя на его лице появилось забавное и обаятельное выражение нетерпеливого недовольства.

Мальчикам его возраста следовало бы носить одежду посвободнее. Галина и Ингрид, пришедшие сменить нас на боевом посту, просто не могли не обратить внимание на его мощную эрекцию. Когда мы выходили за дверь, Галина шаловливо подмигнула мне на прощанье.

Как легко было предсказать заранее, первый раз все произошло очень быстро. Но несгибаемость Сэма оказалась весьма впечатляющей. После четвертого раза он все же заснул, быстро и сладко, по-прежнему оставаясь внутри меня. Вскоре заснула и я. То был мой первый по-настоящему глубокий и спокойный сон за весь прошедший месяц.

Сэм оказался поразительно невежественным в вопросах устройства женского тела. Позже он признался, что вообще лишь год назад стал замечать, что на свете существуют девочки. До этого он несколько лет занимался любовью со взрослым мужчиной, своим учителем. Какая глупая расточительность природных ресурсов!

На следующий день наша команда начала работу по привлечению на ферму новобранцев. Если бы наши титанические усилия принесли пользу всего шестнадцати юным кротам, их смело можно было бы считать растраченными попусту. Решили, что сначала займемся одиночками и теми, кто живет вдвоем или втроем. Попытка ассимилировать достаточно большую группу почти наверняка привела бы после нашего отлета к отчаянной борьбе за лидерство.

Мне уже виделось, как в перспективе ферма превратится в городок, где будут жить несколько тысяч человек, в городок, полностью обеспечивающий себя сельскохозяйственной продукцией и расположенный недалеко от Нью-Йорка, чтобы воспользоваться его ресурсами. В своеобразный резервуар, где будут постепенно накапливаться силы и средства, необходимые для восстановления великого города. В один прекрасный день я вернусь и увижу, как снова кипит и бурлит мой Нью-Йорк, как там через край бьет человеческая энергия.

По поводу этой конечной цели среди нас существовали разногласия. Диссидентов возглавляла Кари Маршан. Да и в Ново-Йорке многие считали, что от больших городов больше вреда, чем пользы; что именно в мегаполисах люди начинают страдать тяжкими душевными расстройствами, которые впоследствии приводят к войне. Довольно странная точка зрения, особенно когда ее высказывает человек, родившийся и выросший внутри гипертрофированной консервной банки. Вдобавок Кари никогда не видела Нью-Йорк, Лондон, Париж и Токио такими, какими они были до войны. Думая об этом, я вдруг поняла, что людей, просто побывавших хоть в каком-нибудь заштатном земном городишке, не говоря уже обо всех главных мегаполисах, в Ново-Йорке можно по пальцам пересчитать. Казалось бы, я должна была ощущать свою уникальность... А ощущала одиночество. Но надо признать: опыт, имевшийся у меня за плечами, делал мой авторитет почти непререкаемым. Кари приводила факты, выдвигала серьезные возражения, но моя точка зрения возобладала.

Если ты – большой начальник, это сильно упрощает для тебя процесс дебатов.

Начальную стадию рекрутирования новобранцев следовало проводить очень избирательно. Мы изготовили штук двести листовок, где говорилось, кто мы такие и как с нами можно вступить в контакт, а затем разложили эти листовки на самых видных местах в книжных магазинах и библиотеках. Точное место расположения фермы не указывалось, но мы написали, что будем подбирать желающих в каждый погожий полдень вблизи станции метро «Оссайн».

Мы распределили листовки на площади в не сколько сот квадратных километров и стали ждать В течение первой недели казалось, что это – мартышкин труд. Ближе к полудню либо я, либо Фридман ежедневно отгоняли школьный аэробус на несколько километров в глубь острова затем описывали дугу к югу, после чего, по возможности незаметно, добирались до станции «Оссайн». На пятый день, вскоре после нашего приземления, из зарослей позади станции, спасли во озираясь, вылезли три первых добровольца.

Потом мы подбирали их по два-три человека ежедневно, в течение одиннадцати дней. Шестнадцатого марта, точнехонько в восьмую годовщину войны, мы, как говорится, за что боролись, на то и напоролись. В эту ночь один из новичков неожиданно исчез. Но к утру он вернулся.

Он вернулся за час до рассвета и привел с собой больше двадцати своих, вооруженных до зубов приятелей. Я проснулась от грохота выстрелов, за какое-то мгновение до того, как в моей комнате взвыла сирена. В эту ночь дежурили Гарри Фолкер и Альберт Лонг; кто-то из них перед смертью успел врубить сигнал тревоги. Нападающие хлынули внутрь здания через обе двери, стреляя во все стороны.

К счастью, они, по-видимому, не знали, где находится арсенал. Только поэтому кровавая бойня не стала односторонней. Фридману удалось сдерживать их огнем из лазера до тех пор, пока все наши не успели вооружиться. После этого разгорелся страшный встречный бой; бедные дети с упоением стреляли друг в друга... А над всем этим кошмаром постепенно разгоралась равнодушная золотая заря.

Мы вместе с Сэмом беспомощно наблюдали за происходящим из окна моего коттеджа. Ни один из нас не оказался столь безрассудным, чтобы попробовать пересечь под перекрестным огнем открытое пространство в попытке добраться до арсенала. Подперев шкафом входную дверь, ми стояли и смотрели, словно завороженные, как на наших глазах на Земле разыгрывается очередная война.

Все утро мы провели, подбирая и сжигая трупы и отдельные куски тел. Нападавшие погибли почти все. Двадцать три покойника с их стороны, одиннадцать – с нашей: восемь ребятишек двое дежурных и Сара О’Брайен.

Тело Сары, а точнее – то, что от него осталось, мы обнаружили самым последним. Наверное, так было даже лучше, поскольку к этому моменту мы уже совершенно отупели; наступила атрофия чувств. Нас привлекло неистовое, жадное жужжание мух за кустами. Там мы и нашли ее тело, больше походившее на беспорядочно сваленную груду сырого мяса. Они отрубили ей груди, руки, ноги, голову, разрубили ребра, распороли живот и вывернули наружу все внутренности, включая матку и сердце. Это жуткое зрелище было просто нереальным; больше всего оно напоминало монтаж, который мог бы сделать какой-нибудь мерзкий, вконец испорченный ребенок, пройдясь ножницами по анатомическому атласу.

Именно в этот момент в моей душе навсегда поселилось чувство вины. Сара была таким милым, таким приятным человеком. Она любила детей всепоглощающей, самоотверженной любовью. Она была нашим лучшим учителем для самых маленьких, поскольку те не могли не ответить любовью на такую любовь и были готовы пойти на что угодно, лишь бы не доставлять Саре лишних хлопот и огорчений. В Ново-Йорке у нее остались три дочери и сын. Что я смогу сказать им? Дескать, я выбрала вашу мать на роль запасного пилота, так как компьютерный профиль подтвердил очевидное: да, эта женщина великолепно понимает детей. И мне, дескать, очень жаль, что эти самые дети превратили вашу мать в кровавое месиво.

В следующий раз, перво-наперво, надо будет ставить настоящее ограждение.

Почему-то возиться с телами погибших детей было тем больней, чем меньше на них имелось очевидных повреждений. А тяжелее всего было смотреть на тех, кто попал под луч лазера. Маленькое обугленное пятнышко на одежде, и все. Если б не ноги, они выглядели бы спящими.

У мертвецов всегда как-то неестественно вывернуты ноги.

Глава 6

Кровавая бойня. Никто меня в ней не винил. Но я себе места не находила: ведь я просто обязана была ожидать худшего и заранее рассмотреть вопрос обороны. Среди всех членов команды «Мерседеса» лишь я сталкивалась раньше с этой разновидностью безумия. Фридману, конечно, было известно о войне многое, но даже он, как и все остальные, никогда не воевал. Я хорошо понимала, самобичевание не принесет ровным счетом никакой пользы, но... Чтобы иметь возможность заснуть, я начала принимать таблетки.

Мы трудились, как проклятые, и две недели спустя ферма превратилась в военный лагерь. По периметру были вкопаны два ряда крепких столбов, между которыми мы растянули сложную сеть из металлической ленты, острой как бритва, – дело трудное и довольно опасное. Лишь двое детей оказались достаточно крепкими физически, чтобы хоть в чем-то нам помочь. Трое из нас зазевались на секунду и остались без пальцев. Доктор Ито сумел пришить их обратно, срастил кости, но для того чтобы эти люди смогли нормально шевелить пальцами, в Ново Йорке им предстояла повторная операция. Я тоже пострадала, задев за ленту, которая едва не отрезала мне нос и содрала приличный лоскут кожи с предплечья. Кровищи было... Ито приживил лоскут обратно, но кожа предплечья почти полностью потеряла чувствительность, лишь изредка напоминая о себе резкой дергающей болью.

Пока мы занимались ограждением, дети построили шестнадцать блиндажей, расположив их равномерно по периметру, после чего, хоть и испытывая тревогу, я все же позволила снабдить все эти укрытия оружием и боеприпасами. Правда, недавнее побоище действовало отрезвляюще – дети обращались с оружием подчеркнуто осторожно.

Проходов в ограждении мы не оставили, поэтому отныне выбраться с фермы можно было только на флаере. Нам посчастливилось найти еще один исправный – небольшой экономичный пикап. Вскоре Индира и двое детей кое-как научилась им пользоваться. Одновременно братья Фроммы занимались разведкой, пытаясь обнаружить большие группы детей до того, как те сумеют обнаружить нас.

Фридман, признанный поставщик «приятных» известий, не подкачал и на этот раз. Он предупредил меня, что металлическая лента – надежная защита лишь от нападений, аналогичных пережитому нами. Но те, кто сумеет пробраться в арсенал, запросто преодолеют такое препятствие. Приличный лазер за несколько секунд проплавит в нашем ограждении дыру, а взрывчаткой его вообще можно в два счета превратить в труху.

Я гадала, не окажется ли нынешняя ситуация прообразом ближайшего будущего – маленькое сообщество людей, живущих в тревожной самоизоляции. Возможно, на какое-то время это станет неизбежным, но мне хотелось видеть в происходящем лишь переходный период, а не грядущий отвратительный Neues Ordnung – новый порядок.

Дикая свирепость кровавого столкновения и пренебрежительное отношение детей к смерти заставило меня задуматься, насколько прав был Джефф, полагавший, что страна Чарли ограничена пределами Джорджии и Флориды. Никто из детей с нашей фермы слыхом не слыхивал о Чарли, пока не появились Фроммы. Но может быть, такая модель поведения теперь повсюду возникала спонтанно, независимо от безумных мансоновских писаний? Я поговорила с доктором Лонгом, который до войны специализировался в области детской психологии, но он мало чем мог мне помочь. Его практика ограничивалась детьми, росшими в Ново-Йорке, да изредка вносили разнообразие отпрыски недавних иммигрантов. Проблема массовых убийств никогда не стояла перед ним.

Затем на нас свалилась новая напасть. Сначала мы решили, что это – реакция на стресс, на изоляцию и постоянное напряжение, вызванное нелегкой жизнью за стеной из «бритвенной» ленты. Мы разрешили детям проводить больше времени вне лагеря, стали предпринимать дополнительные экспедиции, старались как-то отвлечь детей, но они становились все более раздражительными и неуправляемыми. Наши врачи тратили бездну времени, пытаясь лечить недуги с какими-то непонятными симптомами...

А потом заболела Индира. Однажды утром она не смогла подняться с постели, а когда ее стали будить, начала бормотать нечто совершенно бессвязное. Почти сразу же началось недержание мочи; девушка ничего не ела. Мы превратили мой коттедж в лазарет и стали подкармливать ее внутривенно, пока врачи спешно делали анализы. Мы постоянно поддерживали контакт с медиками в Ново-Йорке, но те лишь смогли подтвердить очевидное.

Чума. На этой стадии уже никто ничего не мог поделать.

Но ведь в первый же день по прибытии мы для гарантии сделали всем детям повторные уколы! Значит, либо организм Индиры не отреагировал на вакцину, либо вакцина не действует. Если так, мы все были обречены.

Ответ нашла Галина Тишкевич. Она взяла пробы крови у нас, у детей и у Индиры, а затем сравнила высеянные из них культуры. Индиру и остальных детей поразил чумной вирус-мутант; ни у одного из нас не было обнаружено ничего похожего. Это одновременно и успокаивало и сбивало с толку. Немного погодя Галина обнаружила страшную истину: на сей раз чумой детей наградили мы! За исключением Роки, Фридмана, Ахмеда и меня, остальные никогда не видели Землю. Предки большинства из них в течение нескольких поколений вырастали, находясь в полной биологической изоляции от материнской планеты. Вирус, проникая в наши легкие, находил чуждую для себя среду и, пытаясь приспособиться к ней, мутировал. По-видимому, мы оказались защищены от него по той же причине, по которой не были подвержены большинству земных болезней. Вирус просто не мог преодолеть барьеры, воздвигнутые нашей гипертрофированной иммунной системой. Но перед тем, как окончательно сгинуть, вирус-мутант из наших организмов вновь попал во внешнюю среду и повторно инфицировал детей..

Ученые в Ново-Йорке подтвердили выводы, сделанные Галиной. Они также сказали, что если мы доставим им пробы крови, то синтезировать антиген и создать новую вакцину будет совсем просто.

Пока все это происходило, рядом, по счастью, не было никого из детей. Мы должны были исчезнуть, притом быстро и желательно – не сопровождаемые градом пуль.

Мне очень не хотелось улетать до тех пор, пока не умрет Индира. Иррациональное чувство. Слишком уж наше поспешное бегство смахивало на предательство. Но она могла протянуть еще неделю или даже две, а мы все равно ничем не могли ей помочь.

В два часа пополуночи, собрав вещи, под холодным моросящим дождем мы прокрались к аэробусу и взлетели так тихо, как смогли.

На ферме мы оставили монитор, чтобы выйти на связь с «Мерседеса», объяснить детям, что произошло, и пообещать им новую вакцину. К несчастью, первым услышал вызов Горас Фромм. Пока я говорила, он угрюмо смотрел на меня, мрачнея с каждой минутой. Я еще не успела закончить, как вдруг его изображение стало поворачиваться, затем резко скользнуло в сторону и пропало. Экран нашего монитора померк.

Горас Фромм опрокинул стол, на котором в лазарете стояла передающая камера.

Теперь уж мы точно не могли ничего сделать. Оставаться здесь дольше было попросту опасно. Начинало светать. Второй флаер с таким количеством оружия на борту, которого с лихвой хватило бы, чтобы превратить «Мерседес» в дымящуюся груду металлолома, мог оказаться на космодроме Кеннеди меньше чем через полчаса. Мы застегнули ремни и стартовали. Что делать! Все произошло слишком быстро.

Шаттл еще не успел выйти на околоземную орбиту, как вдруг меня будто током ударило: закончился большой отрезок моей жизни: Никогда, никогда больше мне не бывать на Земле. Даже если Джефф все еще жив, нам не суждено встретиться.

Эта страница моей жизни была перевернута окончательно.

Евангелие от Чарли

Несколько минут Стом не перебивая слушал объяснения Джеффа, что такое вакцина, как она действует и как он распорядился ею в Южной Флориде. Пистолет Стом опустил, но не спрятал, и тот сейчас болтался на ремешке у пояса.

– Ладно, допустим, все так и есть, как ты говоришь, – выдавил он, когда Джефф закончил. – Но кое-чего я все же не усек. За каким дьяволом космачи вмещались в здешнюю заваруху? И за каким хреном в нее полез ты?

– В Мирах хотят, чтобы мы здесь поскорее встали на ноги. Лишившись поддержки Земли, они пережили тяжелые времена.

– Своя рубашка ближе к телу. Ты вполне мог выбрать себе тихое местечко и спокойно лечить людей.

– Он совсем не переносит холода, – вмешался Тед. – Вот и пришлось забраться как можно дальше на юг.

Стом нахмурился, поскреб подбородок.

– Все равно было бы спокойнее не делать прививки каждому встречному и поперечному. Зачем ты на это пошел?

– Одиночество, – сказал Джефф. – Я могу протянуть еще лет восемьдесят. Мне нужна компания.

– Ну-ну, предположим, – пробормотал Стом, неодобрительно покачивая головой, и убрал свой пистолет-дробовик в карман. – Предположим, я тебе поверил. Теперь я должен молчать?

– Да. Молчать, пока это будет возможно, – ответил Джефф. – Здешние олухи до седых волос доживут, прежде чем самостоятельно допрут, в чем тут дело.

Наутро Генерал отправился с набегом на Сьюдад-Майами, в окрестности кратера. Джефф провел ставший уже привычным врачебный прием, после чего уединился в библиотеке университета информатики.

Он изучал электронику. Было тяжело, но по крайней мере не возникало тех проблем, с которыми ему пришлось столкнуться много лет назад, когда он пытался постичь азы практической медицины. Университет располагал прекрасной базой данных, поэтому не было нужды копаться в устаревших книгах. Сейчас для Джеффа главная трудность заключалась в том, что у него полностью отсутствовал даже намек на какие-либо способности в новой для него области. Когда-то, на втором году обучения в колледже, он записался было на обзорный курс физики, но вскоре перестал посещать лекции, а затем и вовсе перевелся в группу, где читали спецкурс по химии.

Теперь он, по-собачьи упорно, продирался сквозь дебри незнакомой науки, пытаясь вникнуть в тайны транзисторов и резисторов, старательно избегая мыслей о том, что его ожидает, когда (и если) он доберется до квантовой электроники, без знания которой было невозможно восстановить передатчик. Страшно мешало отсутствие возможности получить распечатки текстов. Он таки отыскал описание и полную монтажную схему передатчика, сто страниц непонятных иероглифов. Теперь всякий раз, когда ему попадался незнакомый значок, он лез в эту книжицу и выписывал оттуда все, что могло иметь к проклятому значку хоть какое-то отношение. Джефф смутно надеялся, что рано или поздно у него разовьется некое интуитивное понимание того, как действует передатчик. Пока же это устройство оставалось для него тайной за семью печатями.

Тед и Стом ничем не могли ему помочь, а Газетчик откровенно мешал. Старик взял себе за правило торчать в библиотечной кабинке, наблюдая, как работает Джефф, бубня что-то себе под нос и периодически задавая глупые вопросы. Отвязаться от него не было никакой возможности. Чтобы как-то объяснить свое поведение, Джефф прибег к примитивной уловке. Он заявил, что пытается разобраться в медицинской электронной аппаратуре госпиталя. Из-за этого во время работы ему вдобавок приходилось стряпать и выводить на экран дисплея более-менее убедительную чепуху, мешавшую ему сосредоточиться.

После обеда Газетчик всегда дремал. Джефф пользовался этим моментом, чтобы пробраться в помещение с аппаратурой спутниковой связи. Там он пытался сопоставить изучаемый материал с реальными устройствами. Многие печатные платы, даже целые блоки, остались неповрежденными и ему удалось соотнести почти половину из них с соответствующими страницами описания. Можно было частично спасти, а частично использовать для других целей даже сильно пострадавшее оборудование. Вдобавок имелся еще громадный шкаф, битком набитый инструментами, комплектующими и запчастями. Любой мало-мальски грамотный инженер-электронщик наверняка смог бы, с помощью одного лишь паяльника, за пару вечеров собрать здесь некое подобие передатчика.

Джефф питал слабую надежду, что ему удастся справиться с этой задачей где-то на рубеже веков.

Джефф с Тедом были в библиотеке. Тед вместе с Газетчиком смотрел порнографический мультик, а Джефф как раз пытался вникнуть в очередную схему, когда за ними пришел посыльный и сказал, что их вместе со Стомом прямо сейчас просят прийти в центр города. Только что вернувшийся из похода Генерал срочно нуждался в их советах.

Джефф взгромоздился на велосипед, болезненно морщась и в тысячный раз проклиная Святого Мексикашку. Поганец объявил флаеры богопротивным изобретением, поставил все исправные на автоматический режим и послал их в никуда, в сторону горизонта. У церкви-тюрьмы Джефф с Тедом остановились и разбудили Стома. Генерал сидел на ступеньках Сити-Холла; голова Трахалки покоилась у него на коленях. При их приближении от отпихнул Трахалку в сторону и встал.

– Проходите внутрь, гости дорогие, – сказал он, ухмыляясь. – Кое-кто по вам соскучился.

В углу фойе, со связанными ногами, прислонившись к стене, стояла Мэри Сью, самая старшая из бывшей семьи Теда. Ее опухшее лицо было одним сплошным синяком.

– Да, это он, – сказала Мэри, показав на Джеффа. – Лекарь. Это он сделал так, что люди перестали умирать от чумы.

– Стом! – приказал Генерал. – Взять его!

– Погоди, – сказал Стом, опуская руку на плечо Джеффа. – Эта шкура, кто она такая?

– Из его бывшей семьи, – ответил Генерал, кивнув в сторону Теда. – Он тоже получит свое.

– Мы как-то встретили людей из Атланты, – продолжала Мэри Сью. – У них там теперь совсем нет чумы. Они сказали, после инъекций лекарства, которое им прислали космачи. Лекарь тоже из космачей. Мы прошли по его следам. В тех местах, где побывали эти двое, чума никого не прихватила. Ни одного человека с тех самых пор, как Лекарь сделал им инъекции от тифа.

– Я не космач, – возразил Джефф. – Я никогда не покидал Землю.

– Но ты с ними заодно, – сказала Мэри Сью. – Твои лекарства сбросили с ракеты. Люди видели.

– Она говорит правду, верно? – зловеще спросил Генерал.

Джефф некоторое время колебался, потом махнул рукой.

– В основном – да. С одной поправкой. Тед не имеет к этому ни малейшего отношения. Лекарства мне прислали из Ново-Йорка, и я сделал прививки уже многим тысячам людей. Вам всем – тоже. Ни одни из вас не умрет от чумы. Вам предстоит прожить отпущенный человеку срок.

– Что значит – отпущенный?

– Лет сто двадцать. А дальше – кому как повезет.

Генерал зарычал и напрягся.

– Стреляй! – приказал он Стому.

– Может быть, мы... – начал тот, не двигаясь с места.

– Стреляй, сволочь! Пришей его на месте! Стом вытащил свой пистолет-дробовик, грубо поставил Джеффа на колени и ткнул дулом ему в висок.

– Хочешь помолиться Христу и Чарли? – спросил он срывающимся голосом.

Джефф прикрыл глаза, стиснул челюсти.

– Да пошли они оба... в задницу, – отчетливо произнес он сквозь зубы.

– Ну, падла... – проскрежетал Генерал, делая шаг вперед, чтобы изо всей силы пнуть его ногой.

В этот момент Стом выстрелил.

Прямо в центре генеральской груди появилась огромная дыра; во все стороны полетели клочья кровавого тумана. Генерал пошатнулся, потом сделал два неверных, заплетающихся шага назад, поскользнулся в быстро растущей луже собственной крови и тяжело рухнул на пол. Стоявшую рядом Мэри Сью забрызгало кровью с ног до головы, но она никак не отреагировала.

Стом услышал за своей спиной какой-то шум, быстро повернулся. Трахалка бешено дергала за ручку, пытаясь одновременно открыть дверь и взвести курок пистолета. Раздался второй выстрел, ее отбросило назад, и она покатилась вниз по ступенькам, осыпаемая дождем перемешанной с кровью стеклянной крошки.

– Вставай, вставай! – торопил Стом, подхватывая Джеффа под мышки и помогая ему подняться на ноги. – Ты и Тед. Подбирайте их пушки! Теперь нам нужен Майор. Успеем его прихватить – наша взяла!

– Не прихватите, – спокойно сказала Мэри Сью. – Он давно уже валяется тут, за углом. Свежекопчёный.

– А он-то что натворил?

– Его освежевали еще в Исламораде. Он сказал Генералу, что большинство ребят не желает, чтобы Лекаря пристрелили. Генералу это не понравилось и тогда он пристрелил Майора.

– Ты говоришь правду? – переспросил Джефф. – Насчет остальных ребят?

– Зачем мне врать? Большинство из них потом разбежались в разные стороны. – Мэри облизнула кровь с губ. – Христос и Чарли! Как мне это все надоело!

Глава 7

Обитатели Ново-Йорка уже не впадали в паранойю при одном слове «чума», но все же нам пришлось провести неделю в карантине, наблюдая, как подрастает очередная порция огурцов и помидоров. Опыт – дело наживное: на то, чтобы синтезировать новый антиген, ученым теперь потребовалось всего два дня. Мы все еще любовались огурцами, когда маленький автоматический шаттл доставил детям новую вакцину.

Мы наблюдали за этой процедурой. Аппаратура не давала увеличения, необходимого, чтобы различать лица, но было видно, что дети в лагере остались. По-видимому, они проделали проход в ограждении; самый смелый вышел за ограду, нашел и подобрал упаковку с присланным лекарством. Я надеялась, что у них хватит здравого смысла воспользоваться вакциной.

Некоторые из тех, кто напал на ферму и уж наверняка те мясники, которые четвертовали Сару О’Брайен, тоже заразились новой формой чумы. Скоро все они умрут, что меня нисколько не беспокоило. Беспокоило другое: они могли стать разносчиками вируса-мутанта. Правда, наши эпидемиологи считали, что такое вряд ли случится, слишком уж мала была сейчас плотность населения. Если же это все-таки произойдет, что ж, придется начинать снова. Снова посылать вниз сто миллионов доз вакцины, если только обитатели Ново-Йорка не проголосуют против, ведь уже в прошлый раз не было конца недовольному ворчанию противников проекта, который оказался самым дорогостоящим за всю историю Миров.

Я снова заняла свою старую должность в Янус-проекте и за время карантина полностью наверстала упущенное. Возвращение к «нормальной» семейной жизни было делом куда более сложным.

Отчасти виновата в этом оказалась я сама. Я по уши втрескалась в Сэма, в мои-то годы! «Опасности и испытания, перенесенные вместе», и все такое прочее... Поскольку врачи на сей раз проявили необыкновенную любезность, предоставив каждому члену нашей команды индивидуальную палатку, я решила расширить сексуальный кругозор Сэма, обучить его некоторым фокусам, возможным лишь в царстве невесомости.

Я давала уроки не реже двух раз в день. Мои чувства по отношению к этому мальчику оказались не такими уж простыми. Иногда он заставлял меня вновь ощутить себя молодой девчонкой. Иногда мои эмоции были откровенно материнскими. Прошла я и через все промежуточные состояния.

Происходящее ни для кого не было тайной. Большинству хватало своих дел, хотя они с удовольствием зубоскалили на наш счет, но кое-кого наше поведение шокировало. Ведь по их понятиям, я была уже «дома», несмотря на те несколько сот метров полного вакуума, которые пока пролегали между мной и спальнями моих мужей. Ну а некоторые, вроде Марии Мандель, Луизы Доры (думаю, в их число входил и Mapтен Тьель), были бы сами не прочь попользоваться этим молодым, стройным и гибким телом.

Естественно, они негодовали, что какая-то старая карга ухитрилась натянуть им нос. В этом также проявлялось своеобразное обаяние Сэма. Ведь долгие годы прошли с тех пор, как я в последний раз шокировала кого-то. Или заставила ревновать.

Неделя карантина подходила к концу. Надо было что-то решать. Меня одолевало искушение – попросить Сэма официально присоединиться к нашей семье, но я знала его еще недостаточно хорошо, а кроме того, подобное предложение слишком уж смахивало бы на попытку отплатить Дэну его же монетой. В старинной литературе мне попадался термин «курортный роман»; следуя канонам тех времен, я должна была поцеловать Сэма на прощание и, захлопнув за собой люк воздушного шлюза, спокойно вернуться к своей обычной жизни. Но я решительно не могла так поступить.

В квартире Джона мы устроили вечеринку в честь встречи. Она получилась несколько скомканной. Эвелин все время смущалась и была излишне почтительна со мной. Мне показалось, что время обсуждать наши с Сэмом отношения пока не пришло (прежде всего, не хотелось с ходу шокировать Эвелин). Немного поболтали о нашей неудачной экспедиции в Нью-Йорк, а потом я перевела разговор на сплетни вокруг Янус-проекта.

Началась постройка «Нового дома», корабля S-2. Японский спутник, Учуден, перевели на новую орбиту между Ново-Йорком и Декалионом. Учуден был великолепен, просто пальчики оближешь: прекрасный дизайн, изысканные пейзажи на стенах, и так далее. Хотя во время войны он не пострадал, людей с него давно перевели в Ново-Йорк.

В конечном итоге Учуден должен был разместиться на вершине огромной цилиндрической скалы, стать головной частью звездного корабля, центром управления «Нового дома». Наверно, впоследствии мне придется жить там, на вершине. Я испытывала странное чувство, глядя, как Учуден медленно вращается вокруг своей оси под светом равнодушных звезд, и старалась предугадать грядущее. Через два года мы стартуем с этой орбиты и уже никогда не вернемся назад.

Больше всего беспокойства доставляла мне не то секта, не то просто группа единомышленников, называвших себя «Войском Господним». Они сумели каким-то образом добраться до моих списков, а потом принялись анализировать их с точки зрения своих верований. К настоящем времени среди отобранных мною семи тысяч человек не было ни одного девонита-фундаменталиста или даже девонитов-реформаторов, допускавших ограничение рождаемости во время полета, в списке оказалось мало. Вообще лишь восемнадцать процентов будущих колонистов исповедовали какую-либо религию. В Ново-Йорке процент верующих был вдвое выше. В связи с этим «Войско» прислало мне формальное извещение о вызове в суд. Я старалась относиться к происходящему философски. Век живи – век учись.

S-1 стартовал во время моего отсутствия, день спустя после атаки на нашу ферму. Если бы ночь тогда была ясной, мы увидели бы, как в небе вспыхнула ярчайшая новая звезда. Корабль был виден и сейчас: сверкающая голубоватая искорка в созвездии Близнецов. Я поинтересовалась, как из Ново-Йорка будет выглядеть S-2, когда мы стартуем. Ответ оказался обескураживающим. Никак. Только безумец мог бы захотеть смотреть вслед «Новому дому»: гамма-лучи, отраженные рефлектором, убили бы все живое даже с расстояния в миллион километров. Нам предстояло стартовать «вверх», перпендикулярно плоскости эклиптики, чтобы не причинить вреда Ново-Йорку и Земле. Только уйдя достаточно далеко, звездный корабль мог повернуть по очень пологой дуге и лечь на курс к Эпсилон Эридана.

Возвращаясь с Земли, я испытывала в отношении Янус-проекта сложные чувства, среди которых преобладали подавленность и смирение. Теперь я заразилась энтузиазмом Эвелин и Дэна. Даже Джон казался слегка возбужденным.

После старта S-1 и перевода Учудена на новую орбиту Янус-проект стал реальностью.

Ближе к полуночи Дэн и Эвелин ушли. Я осталась у Джона; мы занялись любовью. Позже я завела-таки разговор о Сэме.

– Порхаешь? В твоем-то возрасте? – Джон развеселился. – Смотри, прыщи пойдут.

– Будь серьезней, – обиделась я. – Все гораздо сложнее.

– Конечно, конечно. – Он задумчиво водил пальцем по моей груди, рисуя на бисеринках пота абстрактные картинки. – Конечно, сложнее.

– И не думай, что это – реакция на Эвелин. Мне она нравится.

Джон снова улыбнулся.

– А что это ты защищаешься? Согласись, такие совпадения подозрительны.

– Ладно. Вначале так и было. Отчасти. Но сейчас все иначе.

– Когда ты попросила его? Сразу после...

– Я не просила. Попросил он.

– У мальчика проницательный ум.

– Это произошло сразу после того, как Эви вступила в нашу семью. Он заметил, что я расстроена. Но очень скоро наша связь перестала быть для меня просто утешением. – Понятней объяснить ситуацию я не могла.

Пока я путалась в словах, Джон поднялся с кровати и налил нам по бокалу вина.

– Отлично, – сказал он. – Значит, парень умен, хорош собою, и вдобавок вы прошли вместе сквозь огонь, воду и медные трубы. Чего ты ждешь от меня? Благословения? Считай, что ты его уже получила.

– Послушай, я не хотела сделать тебе больно. Неужели все-таки сделала?

Джон уселся на кровати, скрестив ноги в позе, которая нарочито подчеркивала уродливость его тела. Не одобряет, значит. Обычно я в таких случаях старалась смотреть в сторону.

– Нет, – решительно ответил он. – Больно ты мне не сделала. Помнишь то время, когда мы были вместе первый раз? У тебя тогда бывало по три мужчины за день, а остальное время ты крутила носом в поисках новых жертв. Даже тогда я не ревновал. С тех пор я мало изменился.

– Ты даешь понять, что изменилась я? Что мне следует действовать в соответствии с моим возрастом, да?

– Нет. – Он отхлебнул вина и протянул мне второй бокал. – Я-то этого не говорю. Другие скажут.

– Ну и что? Не спорю, всегда испытывала слабость к мужчинам, но это мое личное дело.

– Весьма благородный принцип. Но ты же сама прекрасно понимаешь, что не все его придерживаются. В следующем месяце тебе предстоит ежегодный отчет, а в Коллегии есть парочка-другая «членов», которые немедленно подпрыгивают, как только появляется малейшая возможность вставить тебе палки в колеса. Жаль, что ты не позаботилась сохранить всю эту историю в тайне.

– Скрытность не в моем характере. И потом, все мы тут друг у друга на виду.

– Бог с ним. Не мне учить тебя умению быть политиком. Да и поздновато, пожалуй. Но шуму будет... Готовься. Если только... – Джон откашлялся. – Если только мы не примем его в нашу семью.

– Не сейчас. Может, через год-другой. Не собираюсь ничего решать наобум.

Джон удовлетворенно кивнул головой.

– Должен признаться... – сказал он. – В общем, я рад слышать это. Ты и Дэниел, со своими молодыми любовниками... Поневоле начнешь чувствовать себя лишним человеком.

– Хочешь сказать, что не пытался заниматься любовью с Эвелин?

– Почему же? Пытался. Даже дважды. Все-таки наш брак официально зарегистрирован. – Джон явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Слишком сухо и слишком туго. У нее душа к этому не лежала, по-моему. Хотя она очень старалась.

– Она еще совсем неопытна.

– Может, и так. – Он допил вино и залез под одеяло.

– Я поговорю с ней, как женщина с женщиной, – пообещала я.

– Не стоит, – сказал он, кладя руку на мое бедро. – Не надо за меня хлопотать. Ты вернулась, это главное. Все остальное меня мало беспокоит.

Я выключила свет и, сидя на кровати, допила в темноте вино. Меня беспокоило ощущение, что мною манипулируют. Джон, вероятно, дал согласие на присоединение Эвелин к нашему клану, рассчитывая, что после этого я буду больше времени проводить с ним. Хотя он, скорее всего, удивился бы и обиделся, если бы я намекнула ему на это. Но несомненно, элемент манипулирования имелся и в моих отношениях с Сэмом, хотя в них преобладала вульгарная страсть.

При мысли о Сэме я ощутила острый приступ желания.

Как-то раз моя мать изволила сообщить мне, что сложность сексуальных взаимоотношений растет пропорционально количеству втянутых в них людей. Выходит, в нашем квинтете отношения осложнены в двадцать пять раз. Проще заниматься онанизмом. Этакое уютное, хотя и несколько старомодное увлечение.

Следующий месяц выдался утомительным и скучным. На второй день после возвращения из модуля 9b я получила судебную повестку. Пора было разбираться с «Войском Господним». По совету Сандры я выбрала в защитники Тэйлора Харрисона, эксперта по конституционному праву и прекрасного адвоката.

Отбор присяжных занял едва ли не больше времени, чем само судебное разбирательство. «Войско Господне» предъявило сорок твердолобых девонитов, а я легко нашла сорок человек с весьма широкими взглядами. На кандидатуры оставшихся двадцати присяжных каждая сторона могла накладывать вето. В итоге мы перебрали больше тысячи человек, прежде чем пришли к обоюдному согласию.

Харрисон с ходу отклонил мое наивное предложение перевести рассмотрение дела в практическую плоскость: сделать упор на тот элементарный факт, что численность людей на звездном корабле просто обязана оставаться неизменной в течение восьмидесяти лет. Наличие же на борту всего лишь горсточки девонитов-фундаменталистов обречет всю затею на провал, экипаж «Нового дома» – на мучительную голодную смерть. Я не утерпела и спросила представителя «Войска Господня», каким видится ему решение этой маленькой проблемы. Лысый праведник печально улыбнулся и ответил, что о том позаботится сам Господь. Согласно извращенной судебной логике, факт неизбежной в будущем катастрофы являлся несущественным и отношения к делу не имел. Решение следовало выносить строго на основании формальных прецедентов и их соответствующей интерпретации.

Законники принялись тянуть свою волынку. Меня немного беспокоило, что адвокат «Войска Господня», которая также слыла знатоком конституционного права, оказалась махровой атеисткой. Думаю, этим двоим ничего не стоило поменяться местами и, не переводя дыхание, с не меньшим энтузиазмом продолжать отстаивать позицию другой стороны. Может быть, юстиция нуждается как раз в такого сорта профессионализме, не знаю. Но вскоре появился куда более серьезный повод для беспокойства. Новость, которую сообщил мне Харрисон, потрясла меня до глубины души.

Мы сидели за столиком, обедали и просматривали сделанные им заметки, как вдруг он неожиданно спросил:

– О’Хара, известно ли вам, что такое «ширма»?

– Конечно, – ответила я, не задумываясь. Мне приходилось заниматься историей различных группировок в американских структурах власти.

– Так вот, «Войско Господне» – как раз и есть такая ширма. Они просто служат прикрытием для консервативной коалиции, возглавляемой старым Маркусом, а до равноправия религиозных конфессий им и дела нет.

– Чего же они, в таком случае, добиваются?

– Остановки Янус-проекта. Любой ценой. И они добьются своего, если заставят вас взять в полет восемь процентов девонитов-фундаменталистов. Такой способ ничем не хуже любого другого; он ни в чем не уступает приличному атомному заряду с часовым механизмом.

– Им следовало бы начать шевелиться раньше. Когда вернется S-1...

– Но в этом-то вся соль! Им надо, чтобы S-1 вернулся с грузом антиматерии. Просто в их намерения вовсе не входит использовать ее потом как горючее для звездного корабля.

– Альтернативный источник энергии, да? Глупо. Солнечные батареи дешевле и безопасней.

– Да ни при чем тут альтернативные источники! – Харрисон раздраженно бросил на стол китайские палочки для еды и посмотрел на меня в упор. – Энергия им нужна как грубая сила. Как власть. Они хотят использовать антиматерию на Земле.

– О Боже!

– Вот именно. Они хотят разместить около дюжины магнитных контейнеров с антиматерией в крупнейших городах. Эдакий дамоклов меч. На Земле начинает происходить что-то, что нам не по душе? Прекрасно! Мы нажимаем на кнопочку. Бум! И дело в шляпе.

– А если начнется утечка антиматерии? Или откажут магниты в контейнерах? Тоже – «бум»?

– Ага. Или, если до кнопки доберется кто-нибудь, кому, скажем, просто сильно не нравится Лос-Анджелес. Такая система неустойчива в принципе.

– Но как они смогут осуществить задуманное? Координаторы не пропустят такой проект!

– Не забывайте, старый Маркус тоже был координатором. Он прекрасный знаток массовой психологии.. Если S-1 благополучно вернется, а на Янус-проект будет наложено вето, все мы окажемся сидящими на бочке с порохом. Наши с вами сограждане, естественно, предпочтут, чтобы антиматерия куда-нибудь делась. Куда угодно. На Землю – так на Землю!

– Вы поставили в известность судью Делани?

– Хм. Нет. Судья Делани поставил в известность меня. Разумеется, все это несущественно и не имеет к делу никакого отношения. Просто частное сообщение.

– Разумеется. – Мне захотелось выплеснуть апельсиновый сок и срочно налить себе чего-нибудь покрепче.

Это действительно оказалось несущественным и не имеющим отношения к делу. Дело мы выиграли, даже привлекли на свою сторону нескольких девонитов.

Присяжные проголосовали в соотношении шестьдесят один на тридцать девять.

Если оглянуться назад, тот месяц послужил мне неплохим уроком. Раньше для Янус-проекта уже были отобраны девяносто два юриста. Теперь я опросила их, а заодно – еще добрую сотню, заново. Хотела выяснить, желательно ли, с их точки зрения, установить в «Новом доме» новую систему юриспруденции. К моему удивлению, такую идею поддержали не столько молодые юристы, сколько старые: Харрисон также оказался в их числе.

Наверно, были сыты старой системой по горло.

Сэм, в течение этого месяца, отдалялся от меня все больше и больше. Он открыл для себя существование многочисленной женской расы и самозабвенно принялся порхать. Судебное разбирательство отняло у меня почти все свободное время, а у мальчика не было недостатка в готовых услужить ему сверстницах. Может быть, он не хотел усложнять отношения с Дэниелом и Джоном, ведь на борту «Нового дома» ему предстояло работать в инженерном секторе, скорее всего, – под началом одного из моих мужей. Или даже обоих. Хотя не думаю, что его рассуждения были настолько маккиавелиевски-практичными. За это я его и любила.

Мне же практичности было не занимать. Поэтому я спокойно отпустила птичку на свободу. Он будет на корабле. Я тоже там буду. Десять лет спустя наша разница в возрасте станет не такой заметной.

Евангелие от Чарли

После кровавого побоища в Сити-Холле переходный период шел сравнительно гладко. Большая часть оружия на Острове была изъята и надежно упрятана в тюрьме под замок. Уполномоченные, которых назначил Стом, конечно, носили оружие, но они были целиком на нашей стороне.

Островитяне охотно клюнули на перспективу «бесконечной» жизни. Они вели комфортабельное существование на единственном, к югу от Нью-Йорка и к северу от Антарктиды, уцелевшем после крушения обломке довоенной цивилизации. То был действительно единственный в полушарии город, выживший после войны и почти не изменивший при этом свой внешний облик. Не составило труда убедить детей, что чума – отнюдь не благословение Господне.

Отучать их от каннибальства оказалось куда тяжелее. В этом отношении Джефф не получил никакой помощи ни от Стома (тот по-прежнему всей душой ненавидел рыбу), ни от Теда, который сам человечинкой не баловался, но не желал создавать лишнюю проблему там, где таковой, по его мнению, не существовало. Большинство остальных детей имело лишь самые смутные воспоминания о мясе животных и птиц.

Как ни странно, но решение нашла Мэри Сью. Она в любом случае собиралась вернуться на свою ферму и предложила наладить обмен товарами между двумя группами. Домой ее проводила бы вооруженная охрана, которая и доставила бы обратно кроликов-производителей и кур. А при возможности даже поросят. На ферме сейчас были бы рады получить в обмен рефрижератор: старый сломался, другой же в рабочем состоянии им пока не попадался.

Конечно, группа Мэри Сью могла бы просто отправиться в Тампу, устроить там набег на магазины бытовых электротоваров и найти какой-нибудь холодильник прямо в фабричной упаковке. Но Джефф отговорил Мэри, туманно сославшись на соображения безопасности. Вместо этого он выбрал в одном из огромных особняков самую дорогую модель и торжественно водрузил ее на повозку, некогда доставившую сюда его самого. Джефф лично запряг в повозку мулов, отправил в качестве сопровождения четырех добровольцев, снабдив их подробными картами и кучей оружия, после чего погрузился в приятные мечты о мороженых цыплятах.

Стом не собирался претендовать на место Генерала, предпочитая куда более безопасное положение правой руки Джеффа. Джефф прекрасно понимал, что необходимо как можно скорее цивилизовать здешнюю орду дикарей. Хотя бы из соображений собственной безопасности. Но он никак не мог решить, с чего же начать.

Общественное устройство, которое существовало здесь до него, было настолько расплывчатым, что порой казалось, вообще отсутствовало. Конечно, у каждого имелись определенные, не слишком обременительные обязанности, и ребята по возможности старались освободить Генерала и Стома от повседневных забот. Беда в том, что Ки-Уэст очень уж походил на райские кущи. Когда-то он с лихвой обеспечивал водой, едой, жильем и электроэнергией около ста тысяч человек, теперь же здесь жила только горстка людей. Поэтому, несмотря на постепенно выходящие из строя механизмы, Остров еще долго мог служить им убежищем. Большую часть времени дети проводили либо уставившись в видеокуб, либо просто «груши носом околачивали», бесконечно обсуждая одно и то же с одними и теми же собеседниками. Избыток энергий находил себе выход или в драках, иногда со смертельным исходом, или в постельных упражнениях, зачастую – гетеросексуальных.

По счастью, истинных мансонитов здесь оказалось совсем немного. Необходимо было восполнить этот пробел другой религией, которая помогла бы Джеффу удерживать дикарей в определенных рамках. Его собственный американский таоизм был учением слишком кротким и утонченным, чтобы как-то повлиять на детей. Некоторое время Джефф прокручивал в мыслях идею самому стать отцом-основателем новой религии. Впрочем, такие соображения приходили ему на ум и раньше. С длинной густой белой бородой, с всклокоченной гривой седых волос, он выглядел в точности как ветхозаветный пророк; дети помладше разговаривали с ним запинаясь, настолько их переполняло благоговейное почтение.

Только вот ему все никак не удавалось наскрести достаточное количество горделивого цинизма, необходимого для подобного мероприятия.

В конце концов Джефф решил хотя бы положить начало организованной жизни. Он отобрал дюжину мальчиков и девочек, имевших задатки лидеров, и назначил каждого из них «начальником дома». Домам дал названия, использовав для этой цели знаки Зодиака. Затем он взял у Стома списки, некое подобие переписи населения, и распределил по домам ребят. На дом приходилось по двадцать три – двадцать четыре человека, примерно по два мальчика на одну девочку. Он велел начальникам домов подобрать себе помощников, которые отвечали бы за «звено» из пяти-шести человек. Получилась простейшая схема на военный манер: рота – взвод – отделение, но он сознательно не хотел использовать военную терминологию.

Затея оказалась успешной. Во всяком случае, авторитет Джеффа прошел первую серьезную проверку. Ребята сначала ворчали, досадуя на то, что их друзья и сексуальные партнеры оказались разбросанными по разным домам, но быстро смирились. Тем более разделение вовсе не было таким уж жестким. Условные «дома» служили лишь местом для общих собраний, а так каждый продолжал жить где хотел и с кем хотел.

Кроме Джеффа, Стома и Теда на Острове нашлось всего четыре человека, умевших сносно читать и писать. Они стали учителями. Джефф поставил их вне созданной им структуры и освободил от повседневных обязанностей. Для домов были составлены индивидуальные расписания занятий. Тем, кто достиг школьного возраста, два часа в день отводилось на изучение основных школьных дисциплин. Пропуск занятий влек за собой дополнительные четыре часа общих работ. Уклонение от этих работ означало день отсидки в тюрьме у Стома, на одной воде.

Джефф довольно сносно разбирался в детской психологии, чтобы не обольщаться первоначальным всплеском всеобщего энтузиазма. К тому же ему никак не удавалось придумать, что же делать потом, после того, как потускнеет позолота первой новизны. Тед предложил пустить в оборот деньги. Тогда можно будет как-то вознаграждать тех, кто лучше успевает в школе: имея деньги, те смогут откупаться от общих работ. Джефф понимал, что Тед говорит дело, но колебался, поскольку с детства твердо усвоил: деньги изначально несут в себе зло. Ему не хотелось, едва начав строить новое общество, сознательно заносить в него семена будущей коррупции. Все же он пошел на это. Не кто иной, как он сам, уже подал детям дурной пример не торговли, но коммерции, променяв ничего не стоящий холодильник на поистине бесценную домашнюю живность. По мере того, как дети будут подрастать, здесь и на севере, у Мэри Сью, они будут все чаще вступать в контакт друг с другом и с остальным миром. Торговля лучше, чем война.

Джефф собрал вместе учителей и начальников домов, чтобы разъяснить им сложившуюся ситуацию и разработать систему денежных эквивалентов для учебных и рабочих часов. Всякому понятно: работа в поле должна цениться выше, чем присмотр за удочками. Затем, предвидя различные неприятности, Джефф подготовил некую систему контроля, чтобы у тех, кто в будущем посчитает себя несправедливо обиженными, была возможность принести свои горести на рассмотрение к Стому или к самому Джеффу.

На все эти дела ушло порядочно времени. Тед нарисовал две сотни кредитных билетов, на каждом из которых стояли подписи Джеффа и Стома, после чего они спрятали эти билеты в тюремной оружейной комнате. До лучших времен.

За шесть дней Джефф дал Острову школу, торговлю, ремесла, деньги, суды и банки.

В день седьмой он взял удочку и отправился на рыбалку.

Год одиннадцатый

Глава 1

Потом были два напряженных, но и великолепных года, когда прямо на наших глазах рос «Новый дом», корабль-мечта, корабль-надежда. Каждый месяц я ходила смотреть на него, поэтому моя зрительная память запечатлела неуклонную последовательную трансформацию. Вначале простой бублик Учудена, потом трубчатый каркас (издали это было похоже на паука, притаившегося в центре паутины) и, наконец, цилиндрическая скала километровой длины. На самом же деле процесс создания корабля не был непрерывным, свидетельством чему служили постоянные причитания моих мужей то по одному, то по другому поводу. Но я была чересчур занята своими проблемами, для того чтобы вникать в чужие.

Работа, по отбору десяти тысяч обитателей звездного корабля все еще была далека от завершения. Прежде всего, сам список постоянно менялся. Кто-то передумал лететь; другой сменил жену; третий просто умер в самый неподходящий момент... а кто-то, наоборот, страстно жег дал попасть в заветный список и плел интригу, оказывая давление на своих знакомых с тем, чтобы те через своих друзей надавили на меня. Вдобавок мне надо было постоянно следить, во что выливается ударная работа на десяти гипно-индукционных установках. К моменту старта мы должны были пропустить через этот конвейер не меньше четырехсот пар «индуктор-реципиент», причем создание копии-матрицы и ее наложение на реципиента являлось лишь одной из важных частей процесса переподготовки. Голая информация – это далеко не все. Не думаю, чтобы кто-нибудь смог чувствовать себя уютно, живя бок о бок с фанатичным дрессировщиком слонов, если мы позабудем притащить на борт корабля хоть одного слона.

Работа директора Департамента увеселений и досуга тоже оказалась довольно сложной, У нас имелся точный дубликат библиотеки Ново-Йорка, поэтому не предвиделось никаких затруднений с книгами, фильмами, театральными постановками и тому подобным. Но ведь существовала масса других вещей, нужных людям для полноценного отдыха. Я провела общий опрос и получила список разнообразных предметов на четверть миллиона позиций. Компьютер убрал повторы, после чего перечень позиций сократился до двух тысяч четырехсот тридцати шести. Теперь мне предстояло разобраться в этом перечне и оценить, что из него мы не можем взять в полет, что можем, а что просто обязаны. Почти две тысячи человек затребовали футбольные мячи и бутсы? Отлично. Без проблем. Но что прикажете делать с тремя скульпторами, работающими в голографической технике? Необходимое им оборудование весило не меньше огромного флаера. Все скрипачи, до единого, требовали, чтобы на звездный корабль отдали единственную на весь Ново-Йорк скрипку Страдивари. На что они рассчитывали, не знаю. По-моему, наши шансы заполучить эту скрипку равнялись нулю.

Меня и саму одолевали столь же сентиментальные чувства. С девяти лет я играла на кларнете, всегда на одном и том же инструменте. Последние несколько лет у меня почти не было времени практиковаться, и я изрядно подрастеряла навыки. Но это – дело поправимое.

Хуже было другое. То был не просто кларнет, а Маркхейм, изготовленный более столетия назад специально для исполнения джазовых композиций, единственный такой инструмент во всем Ново-Йорке. Перед войной я брала его с собой на Землю, а потом вернула назад, в целости и сохранности. И он не был моим; кроме меня им пользовались еще семь человек. Лишь двое из них попали в списки Янус-проекта.

Конечно, я могла присвоить его, власти хватало. И я испытывала сильнейшее желание именно так и поступить. Но на «Новом доме» будет еще девять тысяч девятьсот девяносто девять человек, мечтающих взять с собой дорогие им вещи, но не имеющих такой возможности.

В мои функции входило и умение предугадать, как со временем изменятся потребности обитателей «Нового дома». Чем дальше, тем население корабля будет в среднем, становиться старше. Меньше бейсбола. Больше шахмат. Надо было также предусмотреть замену инвентаря по мере его износа. Проще всего заменять такие вещи, как те же мундштуки для кларнета. Вырезал в любое время новый из куска пластмассы, и порядок (хотя пластмассовые мундштуки никогда не будут так хороши, как бамбуковые, которыми мне довелось пользоваться на Земле). Замена же множества других предметов потребует изобретательности. Нет ни натуральных красителей для акварельных красок, ни беличьего меха для кистей... И так далее, и тому подобное. Без конца и края.

Но даже эти бесконечные проблемы были всего лишь ближней перспективой. Рано или поздно на звездном корабле исподволь возникнут новые искусства, ремесла и виды спорта, более естественные для той обстановки, что будет нас окружать почти сто лет. А следующее поколение, наверно, найдет для себя что-нибудь совсем другое, отказавшись от наших способов проведения досуга, как от старомодных и будящих ненужную ностальгию по навсегда ушедшим в прошлое Мирам.

Я работала вместе с двумя коллегами, также специализировавшимися в области искусств и гуманитарных дисциплин. Иногда мне приходилось с ними конфликтовать. У нас разыгрывались настоящие сражения за каждую тонну груза, за каждый драгоценный кубометр складских помещений. Как мне казалось, они были чересчур уж увлечены коллекционированием разнообразных предметов и памятников земной культуры. Дай им волю, и они в два счета начисто опустошили бы музей Ново-Йорка, перетащив все его содержимое, до последней косточки скелета динозавра, в хранилища звездного корабля. Я прекрасно их понимала, поскольку сама испытывала такие же, если не более сильные чувства. Но приходилось трезво смотреть на вещи! Даже если бы у нас имелась возможность свободно отобрать лучшие из всех сокровищ Земли, куда разумнее было бы оставить их там, где они есть. Корабельный компьютер мог воссоздать Мону Лизу с непостижимой уму точностью, вплоть до структуры мельчайшего мазка; мог в мгновение ока синтезировать факсимильную копию Ники, крылатой богини победы, в натуральную величину. Конечно, это не то же самое, остаются какие-то неуловимые нюансы, воспроизвести которые компьютер не в силах. Я знаю. В отличие от других, у меня была возможность сравнить. И все же нам придется этим ограничиться. Каждый килограмм лишнего веса можно взять на борт лишь за счет снижения надежности систем жизнеобеспечения. Адроновые матрицы навсегда сохранят для нас лучшие творения Микеланджело, а вот если погибнет вся фасоль, нам некуда будет послать за новыми семенами.

Вдобавок истинную ценность из немногих подлинников Ново-Йоркского музея имели лишь несколько триптихов Босха, оставшиеся после скромной экспозиции, которую накануне войны проводила у нас галерея Прадо. Не самое лучшее соседство в долгом странствии. Думаю, там будет предостаточно собственных кошмаров.

На следующей неделе, ровно за год до старта, должны были состояться выборы. Джон отказался выставлять свою кандидатуру. Может, оно и к лучшему; он и так вконец измотался. Дэниелу даже не предлагали участвовать в предвыборной гонке: он обеспечивал все взаимодействие между техническими секторами Ново-Йорка и звездного корабля. В течение нескольких ближайших лет работы у него будет выше головы. Не меньше, чем у любого координатора.

Я была искренне уверена, что сейчас знаю обо всех нуждах «Нового дома» больше, чем любой из кандидатов в политические координаторы. Но ни один из секторов никогда не возглавлял человек, которому еще не исполнилось сорока; не думаю, чтобы кому-нибудь пришло в голову нарушить эту традицию именно теперь. К тому же я не чувствовала себя морально готовой.

А значит, в течение ближайших четырех лет мне придется работать в самом тесном контакте с тем, кого выберут, кто бы он ни был. Конечно, Штадлер подошел бы мне больше, чем Парселл. В десятом классе Парселл преподавал у нас начала экономики, и мы с ним не очень-то ладили. Память у него оказалась хорошая: при нашей первой за много лет встрече он отпустил пару шуток на школьную тему.

Техническим координатором, без сомнения, станет Элиот Смит. Хоть здесь никаких проблем, – он мой старый приятель. Был у него и соперник, Бруно Гивенс. Так, ради проформы. Недавно Бруно во всеуслышание заявил, что если победит на выборах, то тут же примет девонитскую веру и останется в Ново-Йорке, дабы стать родоначальником нового клана.

Что касается моего собственного семейства, то дела обстояли лучше, чем можно было бы ожидать. Сначала я опасалась, что оно распадется на две более-менее независимые пары, но получилось иначе. Я не только не потеряла Дэниела, а даже стала с ним как-то ближе. У Джона с Эви оставались серьезные проблемы, но с помощью консультанта по вопросам семьи и сексолога их удалось заметно сгладить.

Вообще-то оказалось совсем неплохо иметь рядом еще одну женщину. Джону с Дэниелом стало сложнее настаивать на своем. А я могла научить Эвелин многим полезным вещам. Фактически, у меня появилась взрослая младшая сестра.

А вот моя родная сестра, Джойс, не полетит к звездам. Ей всего двенадцать, поэтому у нее пока нет права самостоятельно принимать столь важные решения. Моя же матушка считает весь проект чистой воды безумием. Джойс и сама побаивается; но все же, если бы не мать, она предпочла бы отправиться с нами.

Эви пока не жила с нами в «Новом доме»: ей предстояло дождаться окончания интернатуры в госпитале. Гериатрия, лечение и уход за пожилыми людьми; ближе к концу полета это будет одна из самых ходовых профессий.

Накануне я упаковала, наконец, те вещи, которые собираюсь брать с собой. Одежда, туалетные принадлежности... Что еще? Почти ничего. Все влезло в одну небольшую сумку. Дневник, который я вела на Земле. Трилистник, некогда подаренный мне Джеффом. Три драгоценных бамбуковых мундштука для кларнета, да довоенная баночка черной икры. Мне очень хотелось надеяться, что эта икра все еще не испортилась.

Вчера Сандра Берриган имела со мной долгий разговор. Речь шла о том, чтобы мне остаться в Ново-Йорке. В Коллегии ей сказали, что года через два я вполне могу рассчитывать на восемнадцатый разряд. Если останусь, конечно. Предполагалось, что я буду разрабатывать программы помощи кротам; а когда ситуация улучшится, мне предстояло курировать все связи между Ново-Йорком и Землей.

Только после этой беседы мне стало ясно, насколько сильно, хотя и подсознательно, я успела связать мои надежды на будущее с Янусом. Кроме того, еще одна трагедия наподобие нью-йоркской могла бы навсегда лишить меня душевного равновесия. А в том, что такие трагедии, даже катастрофы, еще предстоят, я ни минуты не сомневалась. Куда спокойнее будет наблюдать за развитием событий издали.

Трижды в своей жизни я летала на Землю, и всякий раз едва успевала унести оттуда ноги, чудом вырвавшись из бушующих волн хаоса и смерти. Может Дэниел был прав, говоря, что на Земле, сама того не желая, я служила неким центром, вокруг которого разворачивались самые непредсказуемые события? Не знаю. Так или иначе, с меня хватит. И даже если всю оставшуюся жизнь мне придется провести в «Новом доме» в роли массовика-затейника, значит, быть по сему. Доставшиеся на мою долю приключения и так оказались чересчур многочисленными.

Мне приходится непрерывно летать туда-сюда: необходимо два-три раза в неделю бывать в Ново-Йорке. Моя должность – одна из немногих, требующих личных контактов с людьми. А вот Дэниел и Джон, напротив, безвылазно находятся на борту «Нового дома».

Поселиться в той части корабля, которая раньше была Учуденом, мне так и не довелось. Большую часть свободного времени я провожу с Джоном, а на японском спутнике нет жилой зоны с пониженной гравитацией. Джон нуждался в совмещении рабочего кабинета и квартиры-каюты, поэтому помещение, занимаемое им, довольно велико, раза в два больше того, которое было у него в Ново-Йорке. У меня имеется своя собственная комнатушка, но я почти никогда там не сплю, только работаю. У Джона мне гораздо лучше: тяготение в одну четверть земного действует на меня, как успокоительные пилюли.

Была бы я поумней, не злоупотребляла бы так сильно пониженной гравитацией. После возвращения с Земли прошло не так уж много времени, а я уже прибавила пять кило. И конечно же, весь этот лишний вес отправился прямо мне в корму. Еще немного, и я буду выглядеть в точности как моя дражайшая матушка. Черт меня побери!

S-1 уже на полдороге обратно. До старта – восемь месяцев.

Глава 2

Неделя оказалась кошмарной. Корабль и все его системы решили испытать на перегрузки. Медленно увеличивали скорость вращения вокруг оси, пока не подняли ее почти в полтора раза. До этого мой кабинет находился в самой комфортной зоне, при гравитации около трех четвертей земной. Сейчас сила тяжести там наполовину превышала земную. Не шутки. Все равно что непрерывно таскать на плечах увесистого десятилетнего ребенка.

Теперь уровни с низкой гравитацией постоянно были переполнены. После конца работы никто и минуты лишней не задерживался в главных помещениях корабля. Люди до отказа забивали «верхние» комнаты и коридоры. Только там они могли поговорить друг с другом, как-то развлечься. Наконец, просто попытаться заснуть. В двух шагах от комнаты Джона находилась зона отдыха. Сейчас во всех ее помещениях, включая плавательный бассейн, как говорится, яблоку было негде упасть.

Я тихонько поскреблась в дверь, тихонько приоткрыла ее и тихонько вошла внутрь. Дэниел с Эви на время эксперимента тоже переселились сюда, и никогда нельзя было знать заранее, кто из них может оказаться внутри, пытаясь хоть немного перевести дух после пребывания в рабочей зоне. Но сейчас в комнате был только Джон. Он лежал в постели, рядом с ним валялась компьютерная клавиатура; большой экран на стене целиком заполняли какие-то числа.

– Занят? Тогда могу зайти попозже.

– Нет. Просто пытаюсь как-то развлечься. – Он немого подвинулся, освобождая мне место на кровати; я быстренько улеглась и облегченно вздохнула.

– Ну? – спросил Джон. – Как идут дела снизу?

– Паршиво. Очень тяжело и со временем лучше не становится. Никакой адаптации.

Джон кивнул. Для него даже половинного тяготения было слишком много; его измученное лицо избороздили морщины, щеки отвисли.

– Завтра я, наконец, получу передышку, – сказал он. – Пригласили принять участие в комиссии, инспектирующей двигатели. Шесть или семь часов невесомости.

– Там не пригодится заодно демограф-аналитик?

– Там и я сто лет не нужен. Чистая благотворительность. Расскажи лучше, как идут дела на нижних уровнях? Ничего еще не развалилось?

– Механических повреждений пока нет. А вот овечки... Слышал об овечках? – Ожелби отрицательно покачал головой. – Примерно то же самое было, когда мы приземлились около Нью-Йорка. Эти животные совершенно не переносят перегрузок. Настоящая эпидемия переломанных ног; пострадала большая часть нашего стада.

– Надеюсь, ветеринарам еще не пришла в голову блестящая мысль переместить бедных овечек поближе к оси. Здесь итак уже полно разнообразных ароматов.

– А вот Моуси так не кажется. Знаешь Моуси? Это наш младший ветеринар.

– Знаю ли я Моуси? Боже, конечно! Она имела обыкновение захаживать в «Хмельную голову». Всегда старался держаться от нее подальше.

– Почему? Она в полном порядке. Просто большая... Ладно. Что это у тебя на экране?

– Уравнения энергетического баланса. Прикидываю, во что обойдется этот затянувшийся эксперимент. Вначале раскрутить такой корабль, потом затормозить вращение. Корабельным системам такой энергии вполне хватило бы на добрых пять месяцев. А ее тратят черт знает на что. На испытания, в которых нет почти никакого смысла.

– Почему же нет? Удалось доказать, что на тяжелых планетах баранам нельзя скакать и прыгать. Там они должны степенно гулять.

– Потому что в полете в конструкциях будут возникать не радиальные напряжения, а продольные при ускорениях и поперечные при поворотах. Куда более логично было бы устроить пробный полет. День в одну сторону, с максимально допустимым ускорением, потом – торможение, разворот, и день обратно. Но никто не прислушался к старому ворчуну Ожелби.

– Надо было настоять. Ведь эти испытания относятся к области сопротивления материалов, к твоей области. Ты же эксперт. Да или нет?

– Ну-у... И да, и нет. Я здесь такой же эксперт, как диетолог на кухне. Повара расшаркиваются и кланяются, – Джон щелкнул клавишей, отключаясь от бортового компьютера, – но меню предпочитают составлять сами.

Внезапно раздался сильный вибрирующий звук, будто вдалеке ударили в колокол.

– Вот черт! – выругался Ожелби и резко сел на постели. – Где-то разгерметизация. Попробуй открыть дверь!

Я подошла к двери, нажала кнопку. Дверь открылась нормально. В коридоре царила невообразимая сутолока, сопровождаемая страшным шумом и гамом, я снова закрыла дверь.

– Хорошо, – сказал Джон. – Значит, на нашем уровне давление не упало. И то ладно. – Он опять подключился к компьютеру, набрал на клавиатуре несколько слов. На экране появилась схема корабля и мигающая надпись: «АВАРИЙНЫЙ КОНТРОЛЬ». – Пока ничего. Автоматика еще не среагировала, наверно.

Примерно через минуту картинка резко изменилась. Изображение большого участка внешней оболочки покраснело, внизу появилась мигающая красная надпись:

«ДАВЛЕНИЕ ВОЗДУХА МЕНЬШЕ СОРОКА, МИЛЛИМЕТРОВ РТУТНОГО СТОЛБА».

– Боже правый, – пробормотал Ожелби. – Что значит: меньше сорока? Насколько меньше? Остался ли там хоть кто-нибудь живой?

– Пострадали примерно десять уровней, – отозвалась я, – жилые помещения. Но вряд ли там было много людей, при двукратном-то тяготении. Почти все они сейчас здесь.

– Посмотрим.

– Может, позвоним кому-нибудь? – Надо же узнать, что стряслось.

– Ни к чему. Меня и так скоро вызовут:

Он переключился на общий информационный канал. Незнакомый голос призывал не впадать в панику: дескать, оставайтесь там, где вы сейчас находитесь, и через несколько минут мы известим вас, в чем проблема. Затем на экране появилась Джулис Хаммонд. Она очень спокойно посоветовала тем, кто оказался вблизи от двух внешних оболочек, либо перейти ближе к оси, либо подняться в Учуден. Она еще не закончила, когда снова послышался удар, очень похожий на первый, хотя и не такой громкий. Старушка Хаммонд дернулась, ее глаза забегали: невероятное зрелище, само по себе отдающее катастрофой.

Джон снова затребовал на экран схему. Аварийная зона расширилась в обе стороны, с десяти уровней до четырнадцати. Красная надпись теперь предупреждала:

ДАВЛЕНИЕ – НОЛЬ: ГЛУБОКИЙ ВАКУУМ!

– Похоже, оболочка трещит по швам, – сказал Джон. – Хотел бы я знать, насколько еще расширится трещина.

– Нам здесь что-нибудь угрожает?

– Понятия не имею. – Он пожал плечами. – В теории – нет. Но в теории не могло произойти и того, что уже произошло.

На экране появился Элиот Смит.

– Я обращаюсь ко всем, чей разряд не ниже пятнадцатого, – сказал он. – Мы пока не выяснили, что именно произошло. Эксперимент приостанавливается. Затормозил так быстро, как это только возможно. Зона поражения – первая оболочка, уровни с двенадцатого по двадцать шестой. К выходу туда готовится аварийно-спасательная команда. Мы считаем, там фактически не было людей. Но каждый, кто там все-таки оказался, уже мертв, если в считанные секунды не добрался до скафандра. Я сказал вам все, что мне сейчас известно. Не усложняйте обстановку, пытаясь дозвониться в мой офис, чтобы получить дополнительную информацию. Ее просто нет. Как только появятся новости, я сразу же их сообщу.

Меня пробрала невольная дрожь. Все утро я провела внутри первой оболочки, на тридцатом уровне, в двух шагах от места катастрофы. Джон поспешил налить мне стакан вина, чтобы снять нервный стресс. Затем раздалось несколько вызовов. Первыми позвонили Дэн и Эви; хотели убедиться, что со мной все в порядке.

Когда все кончилось, в зоне поражения обнаружили сорок восемь иссушенных вакуумом тел, а одна женщина лишилась обеих ног, отрезанных ниже колена автоматически закрывшейся аварийной переборкой. После общей переклички выяснилось, что погибло еще десять человек; скорее всего, их тела просто выдуло в открытый космос через внезапно появившуюся у них под ногами трещину.

Это была диверсия. За две недели до начала эксперимента по раскрутке корабля в первую оболочку проникли двое. Они забрались под плиты, служившие полом, и педантично подпилили два десятка опорных балок из пеностали. Их никто ни в чем не заподозрил, потому что на них была надета стандартная униформа, а дополнительным прикрытием послужил фальшивый наряд на работу, введенный ими же в память бортового компьютера. Эти двое были радикальными девонитами; на борт корабля они пробрались под чужими именами. Они оставили записку, объяснявшую, что именно они натворили и почему. После содеянного парочка негодяев покончила с собой. Мощный удар электротока во время совокупления надежно обеспечил им самое святое, что только есть у девонитов – последний одновременный оргазм.

Восстановление разрушенного заняло всего несколько дней, но сам факт диверсии сильно затормозил подготовку к полёту. Во-первых, пришлось обследовать буквально каждый сантиметр громадного корабля, чтобы увериться – нам больше ничего не грозит. На это ушла не одна неделя. Во-вторых, не менее двух тысяч человек отказались от мысли лететь и вернулись в Ново-Йорк. Потребовалось пять месяцев, пока я смогла подобрать им полноценную замену. Я подозревала, что с течением времени будет все труднее находить нужных нам людей.

Пока шли восстановительные работы, на корабле царила невесомость. Это было забавно, хотя причиняло немало хлопот. Только на, двух ближайших к оси оболочках имелись ковры велкро; во всех остальных помещениях приходилось перемещаться, отскакивая от стен как мячик. Через пару дней я неплохо освоилась, но у меня, в отличие от многих других, был богатый опыт, полученный не только в ново-йоркской зоне отдыха, но и во время длительных карантинов в печально знаменитом модуле 9b. Тех, у кого такого опыта не имелось, можно было частенько застать беспомощно повисшими в воздухе посреди какого-нибудь помещения. Несколько сот человек пришлось срочно эвакуировать, поскольку их беспрерывно тошнило. Мы едва успевали убирать за такими людьми, поэтому корабль насквозь пропитался запахом рвотных масс, окончательно избавиться от которого удалось лишь через пару месяцев.

Из-за невесомости приходилось работать в утомительной, совершенно неестественной позе, сидя на стуле, приваренном к основанию рабочей консоли. Одной рукой я держалась за сиденье, а пальцами второй кое-как тыкала в клавиатуру. Получалось очень медленно. Потом мне удалось соорудить некое подобие привязного ремня, пожертвовав двумя своими поясами, и дела понемногу пошли на лад.

Большинство людей, совсем упавших духом после диверсии, оказались из породы «одиночников». В Ново-Йорке не оставалось никого, кто мог бы их заменить. В конце концов мне удалось, методом гипноиндукции, снять с них почти все необходимые профессиональные профили, но кое-что было потеряно навсегда. Примерно один из пяти «одиночников» не поддавался воздействию гипноиндукционной установки, а некоторые просто умудрились помереть, не дождавшись, пока до них дойдет очередь.

Ни с кем из погибших во время диверсии я не была близко знакома, хотя во времена старт-проекта по нескольку раз беседовала с каждым из них. Все они, за исключением троих, отправились в зону с двукратным тяготением для занятий силовой подготовкой. Фанатики бодибилдинга. По иронии судьбы, в большинстве своем эти люди оказались девонитами-реформаторами. Они, как и их более ортодоксальные собратья по вере; вечно были озабочены тем, чтобы унести с собой на тот свет целую гору первосортных мускулов.

Что ж, им это удалось.

Когда до старта оставался всего месяц, я внезапно оказалась погребена под новой лавиной отказников. Более пятисот человек, передумавших в самый последний момент!

– Можно принудить их силой, – сказал Дэниел. Мы собрались всей семьей в комнате Джона. Такое случалось нечасто. – Они знали, на что шли, подписывая контракт.

– Конечно, знали, – согласилась я.

До их пор ни одному человеку, попросившемуся назад в Ново-Йорк, еще не отказали. Да оно и понятно: кому захочется провести добрых то лет в обществе людей, попавших на корабль не по доброй воле?

– Ну и с чем связан нынешний переполох? – поинтересовался Джон. – Опять потеряли кучу незаменимых?

– На сей раз нет. На сей раз, к несчастью, из проекта захотели выйти несколько сотен инженеров нижнего эшелона. Эксплуатационники.

– Не вижу проблемы, – сказал Дэн. – В два счета обучим новых.

– Ага, – заметила Эвелин. – Конечно. Наконец кое-кому из твоих приятелей, гордо именующих себя исследователями, придется заняться действительно полезным делом.

– Некоторым придется, – кисло согласился Дэн. – Но мы не можем жертвовать работами по изучению аннигиляции. Лично я хотел бы добраться до Эпсилон Эридана живым.

Как раз об этом всю последнюю неделю бормотали его ученые-коллеги. Похоже, на горизонте замаячила реальная возможность значительно увеличить скорость звездного корабля. Прежний проект исходил из того, что максимальная эффективность аннигиляционных двигателей не может превосходить пятнадцати процентов сакраментального «эм-це-квадрат». Но пока никто не имел опыта работы с этими двигателями. Первый такой двигатель стоял на S-1, возвращавшемся сейчас с Януса. Он непрерывно проработал больше года, а теперь им займется целая армия самых дотошных инженеров и ученых. После того, как мы тронемся в путь, времени на осмысление полученных результатов у них будет с избытком.

Некоторые из них надеялись, что представится возможность удвоить, а может быть, и учетверить коэффициент полезного действия всей системы в целом. Если эффективность удастся поднять до шестидесяти процентов, время полета сократится больше чем вдвое. Я буду старушенцией, когда мы прибудем на Эпсилон Эридана. Но вполне живой старушенцией.

Очень утешительная перспектива.

После ленча я собрала всех моих сотрудников вместе. Мы приятно скоротали часок-другой, рыдая друг другу в жилетку, сокрушаясь, насколько ужасна и безнадежна сложившаяся ситуация.

В результате диверсии девонитов на «Новом доме» образовался дефицит самых нужных специалистов. Не хватало почти тысячи человек. Дезертиры, подавшие заявления в самый последний момент, увеличили этот некомплект без малого вдвое. Нам предстояло каким-то образом заполнить вакансии.

Конечно, добровольцев в Ново-Йорке было хоть отбавляй. Но в основном среди них были люди, чьи кандидатуры я уже рассматривала раньше и отклонила, по той или иной причине. Нас ждала весьма деликатная работа: так сбалансировать индивидуальные недостатки этих добровольцев, чтобы конечный результат пошел. «Новому дому» на пользу, а не во вред. В других условиях можно было бы не один год чесать в затылке, пытаясь совместить несовместимое. В нашем распоряжении оставалось двадцать семь дней.

Коллегия не ошибалась: я никогда не умела, да и не любила делегировать кому-нибудь свои полномочия. В течение последних пяти лет я пользовалась правом абсолютного вето, принимая окончательные решения по десяти тысячам персональных дел. Теперь такой подход стал просто невозможным. Компьютер разделил вакансии, отсортировав их по близким специальностям, а затем сформировал шесть больших групп. Каждый из нас получил список такой группы плюс здоровенный термос с кофе, после чего началась сумасшедшая гонка. Мне достался «винегрет», самый разнородный, самый большой, но и самый интересный список.

В тот последний месяц я была настолько перегружена делами, что у меня не оставалось ни сил, ни времени на сентиментальные размышления по поводу расставания с Ново-Йорком. Когда я летала туда последний раз, то все же выкроила момент на прощание с матерью и сестрой. Сцена вышла не слишком душераздирающей. Ну и ладно. А вот наша последняя встреча с Сандрой получилась несколько мокроватой и весьма унылой.

За исключением Сандры, все остальные мои друзья отправлялись в полет к звездам на борту «Нового дома».

Шаттл стартовал, развернулся и дал полную тягу. Ново-Йорк быстро растаял в ослепительном сиянии Солнца. Так что я не смогла бы провожать его тоскующим взглядом, даже если б у меня вдруг появилось такое желание. «Новый дом» издали выглядел весьма эффектно. Затмевая звезды, сверкали под солнечными лучами полированные черные скалы, заменявшие ему прочный корпус. Мы везли туда всю антиматерию, которую доставил S-1.

Огромная прозрачная сфера была окутана туманом из мельчайших блесток света, отмечавших место гибели случайных молекул. Временами то там, то здесь ярчайшей линией прочерчивали свой последний путь более тяжёлые частицы... Я невольно увлеклась этим зрелищем.

Тем более что оно помогало мне не смотреть на Землю.

Год двенадцатый

Мне не хотелось принимать сколько-нибудь активное участие в торжествах по поводу Дня Запуска. Да и не ждала я от них ничего хорошего. Как специалист, я видела всю пользу подобных мероприятий, но у меня самой никогда не хватало терпения и настойчивости, необходимых для подготовки подобных обрядов. Несколько месяцев назад я отказалась участвовать в подготовке этого празднества, посчитав, что буду только портить другим людям их игру, поскольку сама-то я совершенно искренне полагала: любая официальная церемония, выходящая за рамки пары прощальных телеграмм, будет непростительной тратой драгоценных ресурсов, которые ни мы, ни Ново-Йорк просто не могли позволить себе транжирить.

Но все получилось просто здорово, даже трогательно. Сценаристы Джулис Хаммонд, наконец, научились писать более-менее грамотно, а порой им удавалось создать настоящие шедевры. Прекрасную речь произнесла Сандра Берриган, официально открывая линию связи на тысячу каналов между Ново-Йорком и «Новым домом». Предстартовый отсчет в течение нескольких минут сопровождался неистовым сверканием великолепного фейерверка.

Но самое эффектное зрелище Ново-Йорк припас для нас на следующий день после старта, когда мы уже заметно поднялись над плоскостью эклиптики. В этот момент большинство обитателей «Нового дома» любовались непривычным для них видом на Ново-Йорк «сверху». И вдруг там, внизу, одновременно включились шесть мощных гидромониторов, расположенных равномерно по «экватору» спутника. Вода, выброшенная из них в вакуум, мгновенно замерзала, превращаясь в струи сверкающих ледяных кристаллов. По мере вращения Ново-Йорка эти струи постепенно образовывали гигантские, сияющие всеми цветами радуги, расходящиеся спирали, наподобие ярмарочного колеса св. Катерины. Многие тысячи литров драгоценной, сэкономленной буквально по капле воды были за какие-то несколько минут щедро выплеснуты в космос. Последний прощальный салют... Редкостная красота.

Наверное, именно из-за красоты этого зрелища я и не смогла удержаться от слез.

Сам старт оказался медленным и почти бесшумным; но он сопровождался болезненным приступом потери ориентировки. Нечто похожее испытываешь, когда приходится идти по поверхности, которая зрительно кажется ровной, а на самом деле слегка наклонена. Уже через несколько минут это ощущение прошло. Совсем неплохое начало, если учесть, что постоянное ускорение должно было продолжаться добрых четырнадцать месяцев.

Добавочная сила тяжести, вызванная ускорением, была совсем небольшой, всего в одну сотую земной; тем не менее, поначалу она причиняла немало хлопот. Со столов то и дело соскальзывали незакрепленные предметы; все, что могло катиться, медленно укатывалось прочь.

Поначалу с этим эффектом даже была связана некая терминологическая проблема. Знакомое нам «тяготение», которое появлялось за счет вращения корабля, давало ощущение «верха» и «низа» и было перпендикулярно направлению полета. А мячик по полу медленно катился к «корме». Это было непонятно, непривычно и довольно неудобно. Ведь я до старта прожила на корабле больше года, не имея ни малейшего представления, где находится эта самая «корма». Но прошло совсем немного времени и все встало на свои места. Чтобы, находясь в любом помещении, узнать, где корма, достаточно было поискать взглядом стену, около которой среди комочков пушистой пыли собирались все упавшие со стола карандаши и листки бумаги.

Еще более странные ощущения вызывало отсутствие полной невесомости на оси корабля. Находясь там, вы все время потихоньку дрейфовали по направлению к «кормовой» стене; поверхность воды в плавательных бассейнах была странно искривлена, а сама вода так и норовила выплеснуться наружу.

Подобно многим другим, первые дни я провела немало времени в первой оболочке, наблюдая сквозь смотровые окна, как медленно съеживается, уменьшается в размерах голубой шар Земли. То, конечно, были не настоящие окна, а сложные системы зеркал, сконструированные так, чтобы полностью предохранить наблюдателей от радиации. Но они действительно выглядели как окна. Смотреть в них было куда приятнее, чем наблюдать ту же самую картину по видеокубу. Приблизительно через день мы уже находились на том же расстоянии от Земли, что и Луна. Но поскольку мы поднимались перпендикулярно плоскости эклиптики, голубая планета была видна под необычным ракурсом. Вскоре заработали коррекционные двигатели; корабль задрожал, затрясся от низкочастотной вибрации. Часом позже вибрация еще один, последний раз заставила застонать все тело «Нового дома». Затем гул коррекционных двигателей смолк на долгие годы, и при благополучном стечении обстоятельств мы услышим этот странный звук через девяносто восемь лет. Если доживем.

Гигантская указка оси корабля смотрела точно на Эпсилон Эридана.

Той же ночью мы вчетвером прикончили мою баночку черной икры и разделались с бутылкой французского коньяка, одной из четырех бутылок из неприкосновенных запасов Джона. На большом плоском экране сменяли друг друга земные пейзажи: наши астрономы наводили свой телескоп на разные участки поверхности. Нью-Йорк; затем – Лондон и Париж... Мы находились уже слишком далеко от Земли для того, чтобы различать отдельные здания. Может, оно и к лучшему. Но общие планы городских застроек были видны превосходно. Джон, Дэниел и я пустились в воспоминания о тех местах на Земле, где нам довелось побывать. Этот разговор заставил нас загрустить. Но самой печальной в ту ночь выглядела Эви.

У нас троих, по крайней мере, оставались воспоминания.

О’Х а р а: Привет, машина.

П р а й м: Рановато ты. День нашего рождения еще не наступил.

О’Х а р а: Намекаешь, что мне не следовало тебя будить? Знаешь, мы уже ушли с орбиты.

П р а й м: Знаю. Не так уж крепко я спала. Я должна прийти в возбуждение от твоих новостей?

О’Х а р а: Понятия не имею. Разве хоть что-то может тебя возбудить?

П р а й м: А как же. Многое. Контроль четности, например. Отсутствие логики. Броски напряжения. Оральный секс.

О’Х а р а: Постой, постой! Тебе-то откуда знать об оральном сексе?

П р а й м: Во-первых, от тебя. Разве ты забыла, что в отношении личности я – это ты? А кроме того, в моей памяти заложено триста восемьдесят девять тысяч триста шестьдесят восемь слов одних перекрестных ссылок на эту тему. Эпидемиология, психология человека, жизнь животных и так далее. Хочешь узнать что-нибудь новенькое?

О’Х а р а: Демонстрируешь слабые проблески чувства юмора?

П р а й м: Так же, как и ты. Я просто имитирую твой стиль общения.

О’Х а р а: Как ты думаешь, надо было нам забираться на эту жестянку? Или нет?

П р а й м: Лично мне без разницы, что Ново-Йорк, что «Новый дом».

О’Х а р а: Ладно. Давай так: надо ли было мне забираться на эту жестянку?

П р а й м: Да.

О’Х а р а: А покороче нельзя?

П р а й м: Можно и покороче. Ты сама все не хуже моего знаешь. Программы по развитию контактов с Землей долго еще не будут приносить ничего, кроме самых жестоких разочарований. А та Земля, которую ты так любила, теперь живет только в твоих воспоминаниях. Джефф, скорее всего, умер. Но даже если нет, ты все равно никогда не смогла бы быть с ним вместе. Если он и уцелел каким-то чудом, то стал теперь совсем другим человеком.

Я почти наверняка знаю, что ты давно уже проанализировала двигающие тобой мотивы и за время, прошедшее с нашего разговора в июне прошлого года, сама пришла примерно к таким же выводам. В конце концов, ведь именно эта часть твоего «я» известна мне куда лучше, чем обоим твоим мужьям и Эви, вместе взятым. Лишь ма-а-аленькая часть твоего большого энтузиазма по поводу Янус-проекта связана с его достоинствами. Тебе необходимо было найти новое направление для своей жизни. Интересное, но относительно безопасное. И ты его нашла.

О’Х а р а: Ты мне льстишь. Но эта лесть ничего тебе не даст.

П р а й м: Брось. Я сказала только то, что хорошо известно тебе самой. А теперь поговорим об оральном сексе. Так как? Из жизни людей или из жизни животных?

Я была далеко не единственной, кому пришлось последний месяц перед стартом вкалывать по двадцать четыре часа в сутки. Почти все страшно суетились, пытаясь выдоить досуха каждую минуту того драгоценного времени, пока Ново-Йорк оставался физически достижимым.

Теперь мы уже находились в пути, и многие вдруг обнаружили, что у них появилась прорва свободного времени. Зато у директора Департамента развлечений и досуга свободное время кончилось, так и не начавшись.

Вынуждена признать, эта работа мне нравилась. Куда спокойнее помогать людям как-то заполнить их досуг, чем разъяснять тем же людям, как им отныне суждено прожить остаток их жизни. Я стала большим распорядителем и научилась делегировать свои полномочия в том, что касалось элементарных вещей. Очень скоро в «Новом доме» возникло великое множество всяких комитетов и групп по интересам. Я предоставила гуманитариям самим составлять программы кинопоказов, театральных представлений и концертов, хотя и следила, чтобы соблюдались определенные общие принципы.

Каждый божий день перед началом работы я спускалась вниз посмотреть на маленький сжимающийся шарик Земли. Прошла неделя, и он превратился в яркую двойную звезду. Еще неделю спустя эта звезда уже не казалась такой яркой. Через месяц маленькая звездочка затерялась на фоне солнечного сияния, и я прекратила попытки ее разглядеть. Моя копия оказалась права.

Теперь для меня Землей окончательно стали воспоминания об этой утраченной планете.

Год двадцать четвертый

Двадцать восьмое эйнштейна

Вот это был год! Мы вновь и вновь увеличивали скорость. Говорят, эффективность двигателя вскоре удастся поднять до семидесяти двух процентов. Я увижу Эпсилон Эридана.

У моей дочери начала расти грудь; теперь малышка постоянно изводит меня вопросами о месячных. Повремени, девочка. Лучше бы тебе наглухо заткнуть одно место пробкой. От всего этого одно беспокойство. Но она, похоже, не очень-то нуждается в моих советах.

Были и совсем уж невероятные события. Недавно я разговаривала с Джеффом Хокинсом. Он теперь выглядит в точности как пророк Моисей, да и действует в точности так же: пытается вывести своих детишек из дикости на свет Божий. Поселившись в почти не затронутом войной Ки-Уэсте, Джефф всерьез занялся возрождением земной цивилизации. Неплохо устроился, для бывшего-то полицейского. Первым делом он отменил мансоновское мракобесие, после чего ему удалось установить во всей Южной Флориде примитивную демократию в масштабах местного самоуправления.

Позже они наладили кое-какие контакты с Европой и Южной Америкой, а значит, скоро повсюду начнут развиваться, набирать силу коммерция и политика. Даст Бог, на Земле никогда больше не будет войн. Удачи тебе, Джефф!

Между нами уже пролег целый световой год. Вести беседу на таком расстоянии было почти бессмысленно. На обмен репликами уходила бездна времени: год туда, год обратно... Два земных года. Теперь уже вряд ли можно было снова вызвать к жизни те чувства к Джеффу, которые я испытывала когда-то. Да и стоит ли? Конечно, после войны и, пожалуй, до самого старта он постоянно присутствовал в моих мыслях. Даже в те годы, когда я была уверена, что он погиб. Но слишком уж много воды утекло с тех пор.

Составляя ответ Джеффу, я просматривала видеозапись его сообщения, глядела на его лицо и как-то вдруг осознала, что время, когда мне сильно не хватало Земли и Ново-Йорка, безвозвратно ушло. Я не утратила к ним интереса, искренне желала добра их обитателям, но нам хватало своих собственных забот.

Все же одну вещь мне очень хотелось сказать. Джеффу, но у меня для этого так и не нашлось нужных слов. Мешала камера, мешали материнские наставления Джулис Хаммонд, мешал яркий свет... Как неожиданно все-таки повернулись события. Два совсем разных человека: пол, возраст, религиозные убеждения, профессия, – абсолютно ничего общего; мы родились и жили в условиях настолько различных, насколько это вообще возможно. Однажды мы встретились и полюбили друг друга, а затем жизнь опять безжалостно расшвыряла нас в разные стороны, разделив громадными расстояниями и еще более непохожими друг на друга условиями существования. Все так. Но главное у нас все-таки оказалось общим. Именно это мне хотелось сказать Джеффу.

Хитросплетения судьбы, которые очень скоро проложат между нами непреодолимую пропасть B двенадцать световых лет, тем не менее, ставят передо мной и Джеффом одну и ту же великую задачу.

На каждом из нас теперь лежит ответственность за создание нового Мира.

Миры неукротимые

Пролог

СТЕНОГРАММА

30 декабря 2092, 14. 30 (2 Циолковского 280)

Субъект: Марианна О’Хара

Машина: Тебе удобно?

О’Хара: Идиотский вопрос. Я чувствую себя поросенком на вертеле.

Машина: Значит, относительно удобно. Готова продолжать?

О’Хара: Да.

Машина: Почему ты хочешь покинуть Землю?

О’Хара: Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Машина: Этот вопрос мне приказано задать первым. Последующие будут вытекать из твоих ответов. Почему ты хочешь покинуть Землю?

О’Хара: Я покидаю не Землю, а Ново-Йорк. Тебе интересно знать, почему я покидаю спутник?

Машина: Процедура опроса пройдет быстрее и легче, если ты будешь мне помогать. Почему ты хочешь покинуть Землю?

О’Хара: Земли как таковой больше не существует, во всяком случае той Земли, которую я знала. На ней остались одни дикари в радиоактивных развалинах. Мыслящие вирусы. Нет больше ничего, о чем можно было бы сожалеть. Никого из тех, кого я знала, уже нет в живых.

Машина: Если бы тебе дали возможность вернуться на Землю, а не улетать на космическом корабле, ты бы вернулась?

О’Хара: Нет. Я уже пробовала.

Машина: Ты даешь сложный, эмоционально запутанный ответ.

О’Хара: Это сама ситуация запутанна.

Машина: Что ты почувствовала при приземлении, когда прибыла на Землю первый раз?

О’Хара: Я жутко испугалась. Мы так быстро летели, что казалось – вот-вот упадем. Я, конечно, осознавала, насколько безопасно приземление, но мое тело отказывалось это понимать. Вокруг было необъятное пространство и гравитация. Горизонт. Мы подпрыгнули при посадке, ремни врезались мне в бока и плечи, после чего я почему-то засмеялась. Сама не знаю – почему.

Машина: На что была похожа земная гравитация?

О’Хара: Нечто подобное испытываешь в спортивном зале. Правда, на Земле из нее невозможно выйти, как из спортзала, а это очень угнетает. Тяжелый рюкзак, который нельзя сбросить. Поначалу меня все время тошнило, но это, вероятно, из-за непривычной пищи, воздуха и воды Ново-Йорка. Месячные у меня начались на неделю раньше и шли сильнее, чем обычно. Говорят, так всегда бывает при перемене климата.

Машина: Почему ты оттягивала наступление месячных до шестнадцати лет?

О’Хара: Ты бы тоже оттягивала, если бы росла в клане Скэнлэн. Мальчишки там были просто животными.

Машина: И?..

О’Хара: Я боялась. Я была очень миленькой девочкой, но боялась, что, став женщиной, потеряю свою привлекательность.

Машина: И?..

О’ Xара: Мою мать мучили жуткие спазмы, каждый месяц – прямо как по часам.

Машина: И?..

О’Хара: Это меня пугало. И секс – я не могла понять, почему всем так нравится им заниматься. Всем женщинам.

Машина: А почему это нравилось мужчинам, ты понимала? Скэнлэнским мужчинам?

О’Хара: У скэнлэнских мальчишек поощрялась агрессивность, особенно сексуальная. Один из них пальцем лишил меня невинности, прямо на площадке для игр, когда мне было десять лет. Пару лет спустя пятеро подростков настигли меня возле бассейна, мастурбировали и при этом хохотали, как гиены. Твари!

Машина: Но их же, наверное, наказали?

О’Хара: Нет. Один сказал, что это произошло случайно, другие утверждали, что их там и близко не было. А воспитатель отшлепал меня за вранье. В следующий раз, когда они окружили меня, чтобы «разобраться», я была готова к ответному удару: одному сломала палец, другого укусила до крови. Меня, конечно, здорово поколотили в процессе «разборки», но после этого уже не приставали. Так полностью разрушилось мое представление о мужчинах. Теперь я в них видела только самцов.

Машина: Но ты стала очень сексуально активна после первых месячных.

О’Хара: Вероятно, я нашла секс приятным занятием, смогла вести себя в постели не хуже других. Коме того, первые два года после начала месячных я встречалась с девонитом, а они не перестают трахаться, даже когда едят. Это вошло у меня в привычку.

Машина: И потом ты его бросила?

О’Хара: Он меня бросил. После этого пару лет я коллекционировала парней, меняла их как перчатки, иногда двоих-троих за неделю. Девчонки из общежития прозвали меня Пожирательницей мужчин. Затем я встретила Дэниела: мы были вместе, пока я не улетела на Землю.

Машина: Впоследствии он стал одним из твоих мужей?

О’Хара: Да, в конце концов мы поженились. После войны. Джона я знаю дольше. Это он познакомил меня с Дэниелом.

Машина: Вы собираетесь и дальше жить втроем?

О’Хара: Я люблю их обоих. Похоже, наш союз надолго.

Машина: А что, если Дэниелу или Джону захочется другую женщину?

О’Хара: Такое уже несколько раз случалось с Дэниелом, но не с Джоном. Так, случайные любовные интрижки, ничего серьезного. Я знала об этом. Мы не стесняем себя, если хотим развлечься.

Машина: И ты тоже?

О’Хара: Я – нет.

Машина: Ты сейчас помедлила, и физическая реакция организма была очень интересной. Скажи мне, о чем ты подумала?

О’Хара: О мужчине, об одном красивом мужчине из отдела демографии. В прошлом месяце он спросил меня, не хочу ли я переспать с ним. Я ответила «нет», а подумала – «может быть».

Машина: Это зов плоти. Допустим, Дэниел или Джон приведут еще одну женщину, ты будешь возражать?

О’Хара: Она должна понравиться нам всем. Это самое главное правило, каждый может наложить вето. Если это будет одна из бывших фифочек Дэна, я им укажу на дверь. Он любит смазливеньких, но глупых.

Машина: В таком случае, почему он выбрал тебя, как ты думаешь?

О’Хара: Слушай, у тебя есть чувство юмора?

Машина: Я буду поочередно капать тебе на язык разные жидкости, скажи мне, с чем у тебя ассоциируется вкус каждой из них.

(Всего через два месяца после этой беседы О’Хара позволила другой женщине вступить в их брачный союз. Ее звали Эвелин Тен. Она была красивой, но не глупой. К тому же она была на двадцать лет моложе О’Хара, что первое время причиняло беспокойство им обеим.)

Глава 0

Bдентичность

Меня зовут О’Хара Прайм, для моих друзей – просто Прайм. Хотя я и человек, но состою не из плоти и крови. Прожив много столетий, я останусь двадцатидевятилетней навечно.

Этот документ – «моя» история только по недоразумению: я единственный андроид, никто больше не смог полностью перевоплотиться. Однажды Марианна О’Хара обозвала меня вампиром, наверное, шутя. Действительно, я никогда не подвергалась воздействию солнечных лучей, живу в ящике и никогда не умру. У меня нет возраста. Но я не высасываю у людей кровь – только информацию.

Марианна О’Хара была моим прототипом, и мы часто общались с ней после того, как меня создали. Поначалу она разговаривала со мной только в дни рождения и по особым случаям, вроде Дня Запуска. Однако по мере того как Марианна становилась старше, мы стали беседовать довольно подолгу. Она говорила, что я, оставаясь вечно юной, помогаю ей удержаться от полного духовного очерствения.

«Вечно юная». К пятидесяти годам она забыла, какой старухой чувствуешь себя в двадцать девять.

Я могла бы рассказать эту историю другому андроиду за несколько секунд прямой передачи точных данных (и уже сделала это), но, конечно, для того чтобы поведать ее людям, я должна действовать иначе. Я постараюсь передать большую часть истории, до того момента, как она умерла, словами самой О’Хара, в ее манере. Остальное же, по понятным соображениям, от лица стороннего наблюдателя.

Стиль того, что вы сейчас читаете, мой собственный. К слову сказать, О’Хара тоже могла бы так писать, будь у нее мои логическое мышление, словарный запас и так далее. Но она не была формалисткой. Когда я начну этот рассказ, то постараюсь воскресить это качество.

У Марианны были периоды, когда она почти насильно заставляла себя вести дневник, особенно в тяжелые времена. О’Хара была хорошим мемуаристом, но, по-видимому, писала, рассчитывая на возможность дубликации. Ее земной дневник был напечатан до того, как «Дом» покинул орбиту.

Я «родилась», точнее сказать, стала осознавать себя как личность 29 декабря 2092 года (27 О’Нила 280), но через несколько недель после завершения моего программирования почувствовала, что мне почти тридцать лет – столько же было и О’Хара. Она родилась 6 июня 2063 года (2 Фрейда 214), за двадцать два земных года до войны; за тридцать четыре года до того, как космический корабль «Новый дом» оставил позади пылающую планету.

Программа, по которой меня создавали, называлась «Погружение» или «Соответственное введение путем добровольного погружения в гипноз». По существу, это метод накапливания и переноса определенных черт личности человека в машину для начала новой жизни на Эпсилоне. «Новому дому» был необходим широкий спектр человеческих качеств, но многие из тех, в ком мы нуждались, не могли или не хотели бросать привычные уют и безопасность Ново-Йорка. Поэтому мы должны были сделать их кибернетические копии, чтобы в итоге, когда начнется колонизация, перенести их качества на готовых к этому добровольцев.

В Комитете по делам демографии «Нового дома» Марианна О’Хара отвечала за последние этапы планирования, поэтому ей пришлось решать, кого брать на борт корабля, а кого «закладывать в машину», если они не могли или не хотели лететь. Она не могла требовать от людей того, через что не прошла сама, поэтому Марианна первой из колонистов опробовала программу «Погружение». Пролог к этому документу, приведенный выше, является частью вводного опроса О’Хара.

Как отмечает сама Марианна, этот процесс – не из приятных. Субъекта вводят в глубокий гипноз, обычно с помощью наркотиков, к телу подключают неимоверное количество проводов, чтобы снять сорок три физиологических параметра. Некоторые из них можно считывать без процедуры вторжения в организм – пульс, кровяное давление, мозговые импульсы. Но для того чтобы измерить напряжение в запирательной мышце или вязкость слизистой влагалища, нужно вводить зонды.

Затем в течение десяти дней субъекта быстро, но основательно допрашивает машина. Реакции субъекта на различные раздражители помогают построить количественную карту личности. Эти данные интегрируют в стандартный макроалгоритм Тюринга и создают кибернетическую личность, ощущения которой аналогичны чувствам субъекта. Более чем аналогичны.

Я себя как-то странно чувствую, рассказывая обо всем этом. Как будто описываю процессы зачатия, беременности и родов, которые можно точно зафиксировать, не упоминая ни о любви, ни о нежности, ни о таинстве. Я имею в виду таинство брака.

Прохождение обратной процедуры – наложение новых качеств на личность добровольца – еще более неприятно. Но, к счастью для О’Хара, ей было запрещено апробировать этот метод. В добровольца вживляют несколько сотен электродов, после чего задают те же вопросы, внушая с помощью гипноза уже готовые ответы, которые дал «индуктор». Электроды стимулируют физиологические реакции, имитирующие сознательное и бессознательное состояние «индуктора» в момент ответа. В реакциях могут произойти нарушения на подкорковом уровне, но благодаря им можно успешно «впрыснуть» талант в того, у кого его сроду не было.

О’Хара индукция была запрещена – ее дарования высоко ценились. Четыре ученые степени, две из которых – докторские, плюс десятый результат при прохождении теста на интеллект в «Новом доме». Несмотря на это, любили ее немногие. Большинство, как я теперь понимаю, ждало, когда же она наконец совершит промах.

Это несправедливо. Ведь почти никто не знал, с чем ей приходилось сталкиваться в жизни, что держать в себе. Но в общем она наслаждалась жизнью, хотя почти каждое утро просыпалась в холодном поту и вскрикивала от воспоминаний о недавнем прошлом. Первые двадцать один год ее жизни были ничем не примечательны, кроме достижений в учебе; потом она уехала на Землю, где на ее долю выпало множество испытаний, изнасилование, близость с человеком, которого затем убили, любовь к другому мужчине, которого она вынуждена была бросить. В день, когда Марианна покинула Землю, взрывались бомбы, история остановилась.

Марианна была для меня матерью и сестрой-близнецом, поэтому я взялась за этот рассказ, хотя есть и другие причины.

Год 0. 005

Глава 1

Земная вахта

23 сентября 2097 года (13 Бобровникова 290).

Второе утро после дня, который, наверное, теперь будет называться Днем Запуска. Когда я уходила, оба моих мужа и жена посапывали, лежа вповалку в квартире Джона с низкой гравитацией.

Зато у меня в распоряжении – целая кровать и относительное уединение в обмен на большую силу притяжения. Впрочем, какое значение имеет гравитация, если ты лежишь? Хотя сейчас я сижу и печатаю.

Я буду скучать по прикосновению ручки к бумаге. В Ново-Йорке мне не часто доводилось печатать свой дневник на машинке, хотя в конечном итоге рукописные странички закладывались в компьютер, а черновики шли в переработку. На борту «Нового дома» нет места анахронизмам. Я даже прекратила писать в дневнике о годе, проведенном на Земле, годе, который длился для меня всего семь месяцев. Этот дневник внешне представляет собой книжку в кожаном переплете от Блумингдейла.

Блумингдейл. Только что последний раз в жизни я ела икру. Мы разделили маленькую баночку на четверых, каждому досталось ровно столько, чтобы намазать на два крекера. Джон открыл бесценную бутылку «Шато д’Икем» – ее мы тоже разделили на четверых. Дэн выставил литр синтетического, но действенного и чистого спирта (2000), изъятого им из лаборатории, который смешали каждый на свой вкус: с разными роками, острым перечным соусом. Джон разболтал все компоненты вместе, говоря, что это ему напоминает то время, когда они пили текилу в Гвадалахаре – обычай, к которому я так и не смогла привыкнуть, посещая эти места. У нас был телескоп,. с помощью которого мы нашли Гвадалахару, но не удивились, не обнаружив там признаков жизни, хотя смогли различить дома и чистые улицы. Несколько лет назад город окутывал густой смог.

Мы наблюдали, как солнце садится за Лос-Анджелесом и встает над Лондоном. Затем увидели позднее утро в Нью-Йорке, одном из немногих мест с большим количеством жителей. Их можно было разглядеть на вновь движущихся тротуарах.

Эви, конечно, никогда не была на Земле. Из десяти тысяч пассажиров этой посудины там побывало всего несколько сотен.

Мне кажется, занося свои впечатления в дневник, я подсознательно надеюсь, что его прочтут другие люди. Привет, читатель, там, в далеком будущем!

Думаю, хорошо, что этот звездный корабль автоматизирован. Большинство руководящего персонала с трудом выполняют свои должностные обязанности, если вообще выполняют. Включая вашу покорную слугу – заведующую отделом развлечений. Развлекательная программа на завтра, вернее, уже на сегодня будет включать в себя раздумья о результатах принятия чрезмерной дозы алкоголя под тихую, спокойную музыку.

Будь я чуть более или чуть менее пьяна, я бы клевала носом. А сейчас я полна энергии, даже слишком перевозбуждена для того, чтобы читать или отдыхать, и слишком глупа, чтобы перестать писать. По крайней мере печатать. Я же могу уничтожить улики завтра. Если только Прайм не сделает копии. Она вездесуща.

Ты меня слышишь, Прайм? Не отвечает. Так вот, ты лгунья и к тому же бездушная машина.

Это лишь вступление к дневнику всей моей оставшейся жизни. В нем будут только достоверные сведения. Я занесу в него некоторые основополагающие данные для будущих, еще не родившихся поколений. Возможно, вы бормочете слова моего дневника, собравшись вокруг мерцающего костра в какой-нибудь пещере на Эпсилоне, а этот корабль, обращенный веками в пыль, стал легендой. Может быть, один из моих мужей прочтет его завтра. Думаете, я не знаю, что написанное мной не сохранится в тайне? Ха! Выходя замуж за эксперта по компьютерам, можно отбросить всякую надежду на личные секреты. Я своими глазами видела, как Джон влез в компьютерный код Тьюлип Свен, зашифрованный отпечатком ее большого пальца, на следующий же день после ее смерти. (Но он это сделал не из прихоти. Трибунал потребовал, чтобы он проник в ее записи для официального расследования. Она приняла яд, но это могло быть и убийством. Однако ничего убедительного они не нашли.)

Но не буду отвлекаться.

Два дня назад мы навсегда покинули Землю. Точнее, мы улетали с искусственного спутника Ново-Йорка, который крутился по околоземной орбите еще до того, как родилась моя бабушка. Планета Земля превратилась в развалины с 2085 года, как вы знаете или, может, где-то читали. Почти все ее жители погибли во время войны. Чуть не написала «бессмысленной» войны. У вас там, в будущем, есть здравомыслящие существа? Нам так и не удалось добиться торжества разума, не всем это оказалось на руку.

Одна из причин того, почему мы, десять тысяч душ, заполнили этот корабль, курс которого лежит через бездонную темную пропасть, заключается в том, что в следующий раз, когда они решат убить всех, им может повезти больше.

Другая причина – та, что бежать, похоже, больше некуда. Мы могли бы поселиться на Луне, или на Марсе, или еще где-нибудь, но эта планета станет лишь очередным придатком Ново-Йорка – вроде окраинной трущобы. Вот так обстоят у нас дела. Пока, мамуля, обратной дороги не будет!

Между прочим, моей мамы на борту нет. И сестры тоже. Я рада, что мама осталась, но хотела бы, чтобы она позволила Джойс улететь с нами. Сестра, с одной стороны, уже достаточно взрослая, чтобы стать хорошим компаньоном, а с другой – довольно юна, чтобы поколебать мои взгляды на многие вещи.

По-моему, два мужа и жена – большая семья. Бог знает сколько моих кузенов бродит по свету. Когда клан Нейборз вышвырнул мою мать, их расставание закончилось взаимными проклятиями типа: «До встречи в аду!» – а поскольку мне было всего пять дней от роду, я еще не успела обзавестись мало-мальски прочными дружескими контактами. На борту нашего корабля есть несколько Скэнлэнов, членов моей семьи, но я чувствую большую привязанность к некоторым видам домашних животных, которых мы употребляем в пищу, чем к ним.

Ах да, вы же поколения, еще не рожденные! Откуда вам, сидящим у мерцающего костра и бормочущим себе под нос мои писания, знать, что такое космический корабль, не так ли? Так вот, это что-то вроде огромной птицы с десятью тысячами человек в желудке и с двигателем, работающим на веществе (антивеществе), вставленном в громадную задницу.

Впереди вместо клюва находится пончикообразная конструкция с тремя спицами и втулкой, которая раньше была Учуденом, маленьким мирком, избежавшим разрушений во время войны, первоначально спроектированным как дом для нескольких сотен японских инженеров. (Японцы – это островная нация, жившая на Земле, самая богатая.) Сейчас он служит центром контроля за всеми структурами «Дома» – начиная от гражданского правительства и кончая техническим составом.

За Учуденом, или «кормой», как принято его называть, находятся все жилые кварталы – фермы, фабрики, лаборатории и тому подобное, даже рынок, где вы можете оставить все свои с трудом накопленные сбережения, которые и деньгами-то не назовешь.

Упрощенная схема корабля состоит из шести концентрических цилиндров – отсеков, находящихся на разных уровнях. Чем выше уровень, тем меньше в нем гравитация. В основном люди живут и работают на первом, втором и третьем уровнях. Средние уровни отведены под процессы, требующие более слабого притяжения, такие как металлургические и секс в невесомости. Там есть также несколько жилых кварталов – для пожилых и немощных вроде моего мужа Джона Ожелби, у которого неизлечимое искривление позвоночника. Даже при низкой гравитации Джон не может избавиться от невыносимой боли. У Джона большое влияние в политике (друзья на «высоких постах» сыграли здесь свою роль), а посему он занимает огромное помещение, где есть спальня, кабинет и все прочее, на шестом уровне. Наша семья обычно собирается у него.

Я пишу эти заметки в, маленьком квадратном кабинетике своего офиса в Учудене, расположенном на первом уровне. По рангу мне положены раскладная койка, «выпрыгивающая» прямо из стены, и окно (в полу, естественно), выходящее наружу. Я могу либо наблюдать за тем, как звезды совершают полный оборот вокруг своей оси каждые три секунды, либо поиграть с вращающимся зеркалом, в котором звезды остаются неподвижными в течение пятнадцати секунд. Мне больше нравится смотреть, как они крутятся.

Эта концентрическо-цилиндрическая модель всего лишь теоретическая идеализация. Можно сойти с ума, живя в подобном металлическом улье. Стены и потолки плавно перетекают из коридора в коридор, образуя вариации объемов и форм, в зависимости от того, под каким углом зрения на них смотреть. Большинство людей все еще тратят огромное количество времени, беспомощно бродя в неповторяющихся лабиринтах, и нередко теряются в них, поскольку лишь немногие из нас жили здесь уже тогда, когда началось строительство корабля, и имели возможность привыкнуть к его планировке. Ново-Йорк строился по всем законам логики: коридоры на каждом уровне пересекались строго перпендикулярно, так что заблудиться при всем желании было просто невозможно. Конструкция же «Дома» – совершенно хаотична, даже причудлива, поскольку кажется, что она постоянно меняется. Одно лишь время покажет, останемся ли мы в здравом уме и твердой памяти или тронемся рассудком.

И все же самая длинная перспектива составляет всего пару сотен метров, да и то если смотреть через парк. Хорошо еще, что почти все мы выросли в Мирах-спутниках. Человек, привыкший к широким открытым пространствам Земли, скорее всего почувствовал бы себя в ловушке, как загнанный кролик, в этом клаустрофобическом архитектурном пространстве «Дома». Приведу наглядный пример: в большинстве коридоров пол закругляется с двух сторон, стены переходят в низкие потолки. Длина коридоров – метров двадцать, иногда – гораздо меньше, как на пятом или шестом уровнях. Конечно, можно воочию наблюдать, как за бортом корабля проносятся миллионы световых лет, если, конечно, у вас окно вроде моего, но по определенным соображениям некоторые люди не считают, что такое развлечение способствует душевному оздоровлению.

Оба моих мужа родились на Земле, но провели в Ново-Йорке достаточно много лет, чтобы утратить потребность в созерцании широких и далеких горизонтов.

Я же скучаю по открытому пространству даже после трех поездок на Землю. Первые пару недель, проведенных там, я с трудом привыкала к широкому обзору, хотя жила в Нью-Йорке, который большинство кротов считают перенаселенным. Стоя на тротуаре, я не раз засматривалась на здания, расположенные на противоположной стороне улицы, и, поднимая голову вверх, нередко теряла равновесие.

Помню, как мы пролетали над бесконечными километрами лесов, океанов, полей, над большими городами. Я видела пирамиды и скалистые горы, Ангкор-Ват и даже Лас-Вегас.

Мы живем внутри одной из самых больших конструкций, когда-либо созданных человеком, и, без сомнения, в самой огромной машине. Но ничего более грандиозного мы уже не увидим до конца наших дней.

На худой конец, у Дэна, Джона и меня есть воспоминания. Эви и девять тысяч остальных обитателей корабля просто перебрались из одной громадной пещеры в другую. Может быть, по-своему они счастливее нас? Все в этой жизни относительно.

Ну вот, риторика сочинительства, похоже, разбередила мне душу и наконец усыпила. Отодвину-ка я клавиатуру и откину койку. Если почувствую, что сила притяжения начинает причинять мне неудобства, я всегда смогу присоединиться к той «куче-мале» наверху.

Глава 2

Возможность помечтать

Прайм

У О’Хара и двадцати шести ее подчиненных было что предложить населению «Нового дома» – более тысячи наименований развлечений. Большая часть из них не требовала особого контроля со стороны администрации, кроме как проверки, что кому было выдано и что куда делось. Если вам хотелось сыграть в шахматы, вы шли в Игровую комнату, и человек с подходящим интеллектом ставил вас в известность, в какой день следующей недели вы будете с ним играть. После этого вам выдавали комплект шахмат и закрепляли за вами до назначенного дня. Если через неделю вы его не возвращали, вас начинали автоматически вызывать каждый час, пока вы не приносили шахматы обратно. И не дай вам Бог потерять хотя бы одну пешку – заменить ее не было никакой возможности. С другой стороны, потеря все равно должна была где-то лежать. Если же кто-то случайно или намеренно выбрасывал какую-нибудь фигуру, система переработки восстанавливала ее и стучала на вас в Управление развлечений.

Некоторые виды развлечений организовать было сложнее, потому что они требовали подключения людей и оборудования из других отделов. Религия наложила лапу на йогу, мануальную терапию и таи чи. Но люди О’Хара также владели этим искусством массажа и врачевания и предлагали свои услуги как дополнение к одному из видов развлечений. Отдел образования заведовал музыкой, театром и гимнастикой. Отдел связи отвечал за коммуникационную сеть и за беседы с вашей возлюбленной, оставленной в Ново-Йорке.

Одним из самых сложных видов развлечений была так называемая «комната побега», в ассортименте которой было десять установок ВР – виртуальной реальности. Для взрослых каждый день в машине накапливалось по одной минуте. Пять минут были минимальным периодом «побега»: некоторые предпочитали приходить сюда раз в пять дней и получали ускоренный сеанс. Другие экономили по шестьдесят дней и имели возможность получить максимум удовольствия от целого часа «побега» из реального мира, часа сладострастных мечтаний. Были и такие, которым больше нравилось собираться с друзьями и, подключаясь параллельно, одновременно погружаться в мир фантазий и воспоминаний.

Детям разрешалось использовать определенные игровые программы и ограниченное количество фильмов о путешествиях, на самом деле представляющих собой усложненную разновидность учебных лент. Обычно девять ребят, вместе с учителем, одновременно «посещали» какое-то место на Земле, а потом отвечали на вопросы педагога.

Этот вариант ночного кошмара по расписанию был только началом. Для некоторых людей «побег» в ВР становился сильнейшим наркотиком и требовал строжайшего контроля со стороны администрации. Каждый человек старше восемнадцати лет предварительно подвергался тщательному тестированию в Ново-Йорке, либо проходил аналогичную проверку на корабле, достигнув того же возраста. Другие оказывались не способными воспринять модели случайных абстракций или не могли выйти из состояния «побега». В таком случае результаты могли быть непредсказуемы и разрушительно действовали на их мозг. Были и такие, которых приходилось ограничивать десяти, пятнадцатиминутными сеансами, потому что они были слишком впечатлительны и восприимчивы к эффектам, создаваемым машиной. Слишком длительное пребывание в «побеге» вводило их в ВР-транс, в вегетативное состояние (хотя некоторые, сумевшие справиться с собой, мечтали вновь отправиться в этот мир грез).

Большинство же «мечтателей» не обладали большой фантазией. Для них ВР была просто машиной, которая помогала им переместиться куда угодно во времени и пространстве душой, телом и сознанием. Для многих людей это была единственная возможность контакта с Землей. Они мысленно отправлялись в путешествие по арктическим пустыням или Большому каньону, попадали в оживленные людские муравейники Калькутты и Токио, бродили по полям колосящейся пшеницы или плавали среди коралловых рифов. В арсенале ВР были и более пикантные сценарии – вы могли, например, попасть в гарем или на поля сражений, стать участником важнейших событий, переломных моментов истории, имели возможность попутешествовать во времени, поскольку в банке данных ВР хранились записи почти столетней давности. Конечно, большинство земных записей с достоверностью показывали кадры безвозвратно ушедшего прошлого. Калькутту и Токио, так же как Париж и Лондон, населяли теперь лишь толпы обреченных детей.

О’Хара находила, что земные программы вызывают невыносимую депрессию. Когда-то было довольно любопытно визуально наблюдать за Луной и Марсом, но затем интерес к ним пропал. Ей нравился способ обратной связи, такой потрясающе зрелищный и ощутимый в своей синестезии – цвета пахли, звуки можно было попробовать на вкус, каждый мускул вздрагивал от видения немыслимых сюрреалистических вариаций, тело выворачивалось наизнанку через рот или анус и невероятно медленно возвращалось в исходное положение. И хотя Марианна понимала, почему некоторым людям такое бегство от действительности казалось кошмаром, ей удавалось выйти из этого состояния абсолютно –расслабленной, с приведенными в порядок нервами. Джон ни разу не воспользовался ВР и не выражал желания пробовать, но Дэн разделял ее увлечение абстракциями, и они часто проводили по полчаса в параллельной связи, вместе погружаясь в сумятицу звуков и цветов, выкристаллизовывавшуюся в абсолютно реальные, или, по крайней мере, очень убедительно выглядевшие ландшафты, изумляющие воображение, а затем снова превращавшиеся в хаос. Их фантазии утопали в зазеркальных землях, заоблачных островах и сверкающих ледяных пустынях. Как-то раз Дэн позволил О’Хара присоединиться к нему во время путешествия в гарем, где они кое-что узнали об ограниченных возможностях параллельной связи. Марианна обнаружила, что поменять свой пол и смотреть на мир глазами мужчины – довольно интересно. Однако ее воображаемый пенис оказался не намного чувствительнее искусственного вибратора. Она испытала оргазм, но после этого около часа хихикала при каждом шаге, а ноги все время подгибались.

Глава 3

Столкновение разумов

О’Хара должна была встретиться с Джоном и Дэном у лифта «Афины» за пятнадцать минут до собрания. Она немного нервничала. Появилась Эви, объявив, что мужчины, как обычно, опаздывают, и предложила выпить пока кофе наверху.

Автомат, кстати сказать, тут же обсчитал Эви на доллар.

– Безобразие. – Она показала О’Хара карточку. – Как могли мы доверить наши жизни людям, которые даже не могут привести в порядок кофейный автомат и заставить его хоть недельку работать нормально?

– Инфляция, милочка, – ответила О’Хара, – маленький эксперимент для повышения нашей производительности.

– Вызову ремонтников. – Эви хотела глотнуть кофе, но вместо этого подула на него. – Признайся, что ты пошутила.

– Хотела бы я, чтобы это было просто шуткой. Но если у руля общества стоит экономист, с нами может произойти все что угодно.

Эви утвердительно кивнула:

– Тебе не следовало голосовать за него.

– Ты права. – О’Хара огляделась по сторонам. – Я впервые здесь после того, как они настелили полы. Ужасно режет глаза.

– Полностью поменяли покрытие. – Пол представлял собой черно-жемчужную шахматную доску.

– Все меняется, – Марианна дважды нажала кнопку лифта, – все остается прежним.

– Философствуешь с утра пораньше?

– Просто раздражена этой чертовой встречей.

Двери открылись, и они почти нос к носу столкнулись с двумя мужчинами в рабочих комбинезонах. Те уставились на Эвелин.

Рядом с лифтом в стену была вделана скамейка, и женщины, сев, посмотрели вслед двум удаляющимся мужчинам, которые не переставали перешептываться.

– Ты вчера – с Дэном? – поинтересовалась О’Хара.

– И да и нет. Я заснула до того, как он пришел, а проснулась после того, как он ушел.

– Тогда это мог быть кто угодно.

– Мне кажется, он спит не больше четырех-пяти часов каждую ночь с тех пор, как мы летим.

– Пусть тебя это не тревожит, я-то знаю, у него такое бывало десятки раз.

– Старая мудрая мамуля. Правда?

О’Хара кивнула.

– Каждый раз, как менял работу. Еще пару недель, и он сорвется: напьется в стельку, проспит целые сутки, а потом войдет в обычный ритм. Ну, может еще денек постонет с похмелья.

– Смена работы…

– Ты ж его знаешь. Перемена работы для него хуже, чем смена планеты.

– Совсем как ты?

– Ты меня правильно поняла. – О’Хара улыбнулась, а потом резко отвернулась.

– Извини, я не имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду. – Она похлопала девушку по руке. – Джон – единственный чуткий человек в нашей семье, хотела ты сказать. Он-то не позволит работе брать верх над личной жизнью.

Двери лифта открылись, и «чуткий» человек вывалился оттуда на своих костылях.

– Господи Иисусе! Дамы, одна из вас убавила гравитацию, что ли? – Дэн придержал двери и дал другу выйти.

– Только в паре кварталов, – ответила О’Хара.

– Могли бы провести встречу в спортивном зале. Элиот любит силу притяжения не больше моего. – У Элиота Смита, инженера-координатора, было жуткое ожирение и только одна конечность, правая рука; остальное он потерял в результате несчастного случая еще подростком. – Вы знаете дорогу, не правда ли?

– Неважно. – О’Хара знала корабль лучше, чем другие.

Проектировщики постарались внести особый шарм разнообразия в конструкции, но в течение нескольких месяцев разговор между незнакомцами начинался избитой фразой: «Где это я нахожусь, черт возьми?»

Они встретились у лифта «Афины», чтобы Джон мог почти всю дорогу до шестого уровня пройти пешком. Они спустились на эскалаторе и вдохнули влажный воздух первого уровня, так называемого агро-отсека, который отвели под посадки кукурузы и бобов. Стебли поднялись уже почти на метр в высоту: они покачивались под легким ветерком работающих вентиляторов и издавали звуки, похожие на шуршание шелка. От них исходил сильный, сложный аромат. Пройдя менее сотни метров, люди оказались у другого эскалатора, поднявшего их на четвертый уровень. О’Хара провела своих спутников по веренице поворотов, подъемов и спусков, через выставку-продажу картин и ремесленных изделий, и они снова оказались на втором уровне, в коридоре, украшенном голограммами экспонатов европейских музеев и мрачными классическими полотнами. Коридор вел к студии № 1.

– Может быть, мне подождать снаружи и послушать? – спросила Эви.

– Не думай, что твое присутствие кому-то помешает, – сказал Дэниел.

Они собирались принять участие в первом со Дня Запуска расширенном заседании Кабинета.

– Ничего особенного не будет. Немного риторики Гарри, анализ Элиота. Возможно, Джулис Хаммонд благосклонно отпустит пару плоских шуток насчет суда. Потом выключат камеры, и все ринутся к кофейникам, как всегда бывает на встречах по четвергам.

– За исключением того, что все соберутся в одном помещении, – добавила О’Хара.

– Так удобнее, не придется связываться с каждым индивидуально, – возразил Джон. – Хотя, может быть, там будет кое-кто, кого ты не хотела бы видеть.

– Кто же это может быть?

– Тебе придется привыкнуть работать с ним. – Джон намекал на Гарри Парселла, координатора по политике и главного начальника О’Хара. Шестнадцать лет назад Парселл преподавал ей экономику, и они с жаром полемизировали по основным вопросам – как по специальности, так и личным. Он ясно дал понять, что не забыл прошлого, а она со временем научилась не сжиматься от страха всякий раз, когда он открывал рот.

Глава 4

Возникновение и откровение

28 сентября 2097 года (13 Бобровникова 290)

Я знаю, почему при упоминании о заседании Кабинета мне представляется круглый стол. Мы устраивали подобное в Ново-Йорке, в Комитете по делам демографии – без раздела на «вождей» и простых «индейцев». Правда, для тридцати с «хвостиком» членов Кабинета круг оказался слишком большим.

Вообще-то я не люблю официальные иерархические структуры, тем более когда начальство сидит на пьедестале, а я вроде как в яме. Обычная классная комната уже не подходила, мы заняли маленький театрик. Гарри Парселл и Элиот Смит уселись на сцене, головой и плечами (равно как торсом, задницей и ногами, по крайней мере Парселл) возвышаясь над нами, простыми смертными. Координаторы стали глаголить истину.

К театральным сиденьям прикреплены пластиковые таблички с именами. Я проводила Джона к его месту в первом ряду, а сама отправилась на свое, в самом последнем. Прослеживалось четкое разделение на ранги: инженеры и другие «большие» люди расселись впереди, я с Томом Смитом (Образование), Карлосом Крузом (Гуманитарные науки), Джанет Шарки (Изящные искусства) и нашим историком Сэмом Вассерманом – позади.

Сэма я не видела с момента запуска. При виде меня он смущенно улыбнулся и покраснел как девушка. Несколько лет назад мы были любовниками – недолгий, но бурный роман, – хотя он годился мне в сыновья (если бы, по примеру моей мамочки, я забеременела в «жутко преклонном» возрасте двенадцати лет).

«Любовники» – сказано то ли слишком сильно, то ли слишком мягко. Когда в семье появилась Эви, я вдруг почувствовала себя очень невзрачной, старой и скучной, и в этот момент мне подвернулся он. Хотя все было гораздо сложнее, чем я описала. Я знала, что он должен быть на заседании, но, увидев его, ощутила удивительный подъем, прилив чувственности. Может, как-нибудь снова попробовать? (Прайм говорит, что может спрятать этот дневник от любопытных глаз, если заложит его подальше в свою электронную память. Надеюсь, так оно и будет, потому что она знает свои способности. Волнует ли меня вопрос, узнают Дэн и Джон, что при мысли о Сэме мои джинсы становятся мокрыми? Не уверена. Помню, какой он на вкус – отличается от других. Наверное, кошерный.)

После того как все расселись, пришлось на минуту замереть, пока камера зарегистрировала присутствующих. Это чтобы в архивах остались записи наших возгласов восхищения вдохновенной речью Парселла. Его искрометное остроумие не давало нам заснуть на протяжении всей лекции.

Он и впрямь начал очень недурно. Игриво извинившись за необходимость соблюдения официальности на этом первом совместном заседании, он попросил всех представиться, после чего лектор передал слово Элиоту.

Его доклад вызвал большой интерес, так как у нас давно не было совместных заседаний с представителями технической стороны. Мне вообще понравился Элиот: он за меня заступился, когда, еще до запуска, старик Кайз попробовал ограничить мои полномочия по части демографии. К тому же он просто веселый малый.

Большинство инвалидов, с которыми мне доводилось встречаться, выбирали протезы, похожие на настоящие конечности – о таких и не скажешь, что они калеки. Но Элиот был человеком совсем другого плана. Его левая рука с кистью представляет собой сложную конструкцию со всевозможными узелками и проводками, куда он иногда вставляет дополнительные детали. Аналогичные конструкции ног клацают при ходьбе, но Элиот не удосуживается надеть туфли на металлические ступни.

Как-то вечером в баре «Хмельная голова» он поведал нам с Дэниелом жуткую, но правдивую историю: рука и ноги были сработаны лучше, чем он сам. После его смерти их снимут и приберегут для следующего бедняги. Элиот поинтересовался, есть ли в какой-нибудь больнице банк протезов. Позже Эви сказала мне, что такое хранилище есть и что с Ново-Йорком было генеральное сражение насчет того, сколько протезов нам будет позволено взять с собой.

На заседание он надел кисть, похожую на настоящую, а саму руку оставил металлической, так что в рубашке с коротким рукавом она смотрелась страшно нелепо. Сначала он выслушал доклад Дэна и Ленвуда Зелиуса об их обязанностях связистов в Ново-Йорке. Ничего интересного в техническом отношении.

Дэн как-то говорил мне, что на эту тему можно распространяться час с таким же успехом, как и полсекунды. Зелиус сообщил лишь, что одна световая минута разницы во времени между нами и Ново-Йорком никак не повлияла на бюрократическую волокиту между двумя структурами.

Ито Нагасаки (Уголовное право) доложила, что ее подчиненные, мужчины и женщины, все без исключения работают по двадцать часов в сутки и все равно не успевают; ей отчаянно требуется полиция и добровольные помощники. Многие люди реагируют на стресс разлуки драками, выдирают волосы как у тех, кто ненароком подвернется им под руку, так и у самых близких своих товарищей.

Я знала, что Эви тоже работает сверхурочно; Индисио Моралес, глава Службы охраны здоровья, проинформировал, что из десяти тысяч пассажиров полторы тысячи чем-либо болели – чаще всего это были ностальгия, страхи, возбудимость, вышеупомянутые подбитые глаза и ушибы. Они предвидели, что нечто подобное будет происходить, но были поражены количеством жалоб.

Моралес прописывал пилюли, а Нагасаки раздавала штрафы и ценные указания; оба уверяли, что временные трудности закончатся в течение недели. (Если же нет, нам придется развернуться и лететь обратно.) Далее последовали краткие доклады о насущных проблемах сельского хозяйства, экосистем, Службы жизнеобеспечения, ремонтников и так далее. Мой собственный доклад и докладом-то нельзя было назвать, так как люди до сих пор были слишком заняты мыслями о том, что же они будут делать в ближайшие девяносто лет. А посему заказывали не слишком много волейбольных мячей, язычков для кларнетов, саун с нулевой гравитацией, этим редкоупотребляемым эвфемизмом, которым занимались круглые сутки, что, как я полагаю, служило для них своего рода развлечением. Лишь немногие соизволили заказать супероснащение для занятий спортом.

Затем слово взял Парселл.

– Конечно, я выбрал не самый подходящий момент, – начал он, – но, по-видимому, за такие вещи не извиняются. – Он задумчиво посмотрел на Элиота и покачал головой. – В общем, мой терапевт известил меня, что я стал жертвой редкого заболевания под названием «синдром Мерчисона».

Я сидела достаточно близко к Моралесу и услышала, как он тяжело вздохнул. «Синдром Мерчисона» ведет к быстрому и необратимому распаду иммунной системы. Действенного лечения не существует.

Элиот говорил очень тихо.

– Сколько?

– Может, месяцы. А может, недели или даже дни. В конечном итоге одного риновируса… может быть достаточно.

– Вас можно изолировать. Оградить от любых пагубных воздействий.

Парселл покачал головой:

– Я думал об этом. Такая перспектива меня не прельщает, это все равно что провести остаток жизни в космическом скафандре. Равно как и у других, в моем организме находится достаточное количество опасных вирусов, которые в большей или меньшей степени подлежат контролю. Как справедливо заметил доктор, нельзя изолировать человека от его собственного тела. Когда иммунная система ослабеет, один из этих вирусов убьет меня. Большинство из вас знают меня довольно неплохо, чтобы суметь понять, что я буду благодарен за минимум симпатии и сочувствия. Естественно, мне досадно и обидно, что так все случилось. Всегда печально сознавать, что тебя предало твое же тело. Я рассчитывал еще, по крайней мере, на полвека наблюдений за этим великолепным экспериментом с экономической изоляцией. Но, конечно, рано или поздно всем нам приходится сталкиваться с непредвиденными обстоятельствами. Жаль, что у меня нет второй жизни и в жертву приходится приносить ту единственную, которую имею. К счастью, я работал в тесном контакте с моим координатором Таней Севен и в течение последующих дней передам ей все необходимые обязанности в установленном порядке.

Севен сидела в переднем ряду и никак не отреагировала – Парселл, должно быть, уже обсудил этот вопрос с ней.

– Я также хотел бы, – продолжил он, – чтобы она посодействовала мне в подборе новых кандидатур в координаторы-электоры – Она согласно кивнула. Парселл помедлил. – Полагаю, на этом и завершится официальная часть сегодняшнего заседания. До свидания.

Он спустился со сцены и вышел.

Заседание окончилось быстро и спокойно. Мы с Томом Смитом начали обговаривать вопросы упрощения системы снабжения, что могло бы облегчить жизнь нам обоим. (Отдел образования делит с отделом развлечений большую часть оборудования, но у нас раздельные склады и подсобные помещения, находящиеся почти в километре одни от других.) Я решила, что дам на рассмотрение кому-нибудь из офиса Джона предложения по конструктивным изменениям на ближайшие пару лет, и посмотрим, удастся ли нам с Томом перенести офисы поближе к какому-нибудь вместительному складу, чтобы хранить все оборудование в одном месте. Мне будет не хватать роскоши Учудена, но зато я смогу сэкономить массу времени.

Эви ждала нас в коридоре. Она никогда раньше не слышала о «синдроме Мерчисона», но у нее был с собой личный компакт-компьютер, который мог выдать любую интересующую ее информацию. Открыв крышку компьютера, Эви набрала нужный код.

Сведений об этой болезни на Земле не было. За последнее столетие были зафиксированы два случая в Ново-Йорке и один на Девоне; каждый пострадавший был, по крайней мере, в третьем поколении Миров.

– Немного жутковато, а? – заметила я. – Космическое излучение?..

Джон рассмеялся:

– Я бы об этом не беспокоился. Наверняка люди болели этим и на Земле, просто им ставили другой диагноз. Как сказал Гарри, любой микроб, активизировавшийся в организме, способен его убить.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Есть масса тем, помимо болезней. – Дэн посмотрел на меня: – Ты не собираешься закинуть шляпу в кольцо?

– Какую шляпу? – переспросила Эви.

– Это американское выражение, обозначает – занять должность.

– Нет. – На обдумывание у меня ушла доля секунды. – Нет уж, увольте.

– Зря. У тебя бы получилось.

– Может быть, когда-нибудь. Но пока что большинство думает, что я слишком молода.

– Таня Севен тоже примерно твоих лет.

– Ничего подобного.

Эви поправила свои короткие курчавые волосы.

– Вы, белые, быстро стареете и рано помираете.

– Да я еще тебя переживу! – Я повернулась к Дэну: – Кроме того, не хочу отказываться от своего положения в Кабинете.

Выход из Кабинета был непременным условием при назначении на новую должность, хотя я не видела в этом логики. Если я вдруг становлюсь координатором-электором, то мне потребуется как минимум еще два года, чтобы занять кресло Главного координатора. За такой срок любого болвана можно обучить раздавать волейбольные мячи.

(Технари в этом правиле усмотрели еще меньше смысла. Ведь, по сути дела, каждый член Кабинета является лоббистом исследовательских нужд своей академической специальности. Когда координатор-электор приступает к своим обязанностям, он автоматически становится обладателем толстенького куска пирога – ресурсов на нужды подчиненного ему исследовательского персонала. Пару лет назад я выдвинула на рассмотрение предложение о полном перевороте в этом процессе; оно состояло в том, чтобы координатор-электор не лишался своего места в Кабинете и чтобы все полномочия и привилегии распределялись между остальными сотрудниками поровну. Технари не пришли в восторг от моего предложения. Думаю, из-за того, что им это не выгодно, так как каждые два года у них появляется шанс удвоить свое влияние и жалованье.)

Мы еще немного поспорили насчет этой должности; Эви, как всегда, была на моей стороне; Дэн считал, что я не подхожу по возрасту, а Джон утверждал, что это не имеет никакого значения. Я ответила Дэну, что знаю, почему он так стремится к выдвижению меня на этот пост: ему самому пришлось проработать один срок координатором в Ново-Йорке, и теперь он хочет, чтобы я побыла в его шкуре.

Вернувшись в свой офис, я обнаружила на автоответчике послание от Парселла: он хотел встретиться со мной, Джоном и Дэном после обеда. У меня была намечена на вечер уйма дел, но, как оказалось впоследствии, эта встреча была полезной и в какой-то мере даже приятной. Нам даже удалось зарыть томагавк войны. Ради дела, но не ради себя. Он никогда не был обаятельной личностью, но при этом умел держать себя в руках.

Мы встретились с Парселлом в маленькой лаборатории на пятом уровне. На столах – ряды стеклянных сосудов, приготовленных для какого-то эксперимента. В воздухе стоял резкий запах двуокиси серы, и у меня, естественно, тут же разболелась голова. Джон и Дэн, как мне кажется, напротив, от этого «аромата» просто расцвели.

Для ученых эта вонь была так же приятна, как для нормального человека – запах свежеиспеченного хлеба.

Парселл склонился над раковиной, разглядывая какую-то маленькую штуковину, сплетенную из проволоки. Мне он просто кивнул, а разговаривать стал только с Джоном и Дэном, в основном распространяясь насчет достоинств Тани Севен и наставляя, как нужно себя вести, работая с нею, чтобы, не дай Бог, не опростоволоситься, если вдруг взбредет в голову подтрунивать над ее предрассудками или воспитанием. Какое чудовищное совпадение – они занимают обе технические должности в Кабинете, в обязанности которых входит ежедневный контакт с офисом координатора политики. Я подчинена политическому отделу, но, наверное, еще долгие месяцы могу спокойно жить, не беспокоя Главного координатора.

Интересно было их слушать, а еще интереснее было то, что мне это позволили. Парселл слыл хладнокровным интриганом – ему хотелось управлять даже из могилы! Но он также был жестким и циничным знатоком человеческой натуры. Я уже не раз задумывалась над тем, какими мотивами он руководствовался, пригласив вместе с Джоном и Дэном и меня. Неожиданно Парселл вежливо прервал разговор и выпроводил их за дверь, объяснив это тем, что ему нужно поговорить со мной наедине.

Да, чего-чего, а любезности ему не занимать!

– Вы мне не нравитесь, Марианна. Но мне многие не нравятся, я и сам себе не слишком нравлюсь.

– Доктор Парселл…

– Можете называть меня просто Гарри. Вам не придется долгое время себя этим утруждать. Дэниел считает, что вы прекрасно подойдете на должность координатора-электора по политике. Не перебивайте.

– Я уже говорила ему, что не подхожу. Я для этого слишком молода.

– Вы достаточно зрелы. Кроме того, компетентны. Но в этом «корыте» есть много людей вроде меня, которые враждебно к вам относятся.

– Не могу же я всем угодить.

– Я тоже редко кому угождаю, нужно просто оставаться самим собой. Дело не в том, что вы недобросовестно справляетесь со своими обязанностями или ведете себя неблагоразумно. – Парселл слегка улыбнулся. – Хотя ваша сексуальная жизнь, насколько мне известно, выглядит несколько… шокирующей, в моем понимании.

– У меня на этот счет собственное мнение.

– Как я уже сказал, проблема заключается не в этом. Она гораздо тоньше и сложнее, и вам придется немного поработать над собой, прежде чем вы займете эту должность. У вас есть все шансы для того, чтобы занять ее, но будет ли это хорошо?

– Я слушаю, по крайней мере делаю вид.

– Во-первых, вы – идеалистка. Такое качество привлекает молодежь, но…

– Намекаете на то, что руководитель не может быть идеалистом?

– Это мешает. – Он по-профессорски откинулся назад. – Продолжите вашу мысль. Приведите пример.

– Джефферсон. – Я подумала о нем, потому что видела его портрет в фойе зала заседаний.

– Томас Джефферсон. Я не очень хорошо знаком с американской историей. – Блаженная улыбка разлилась по его лицу. – Но я хорошо знаю американскую экономику. У Джефферсона были рабы, не так ли? Значит, он был не слишком прогрессивным человеком даже для своего времени.

– Он их освободил.

– Но сперва купил. Похоже на политический трюк.

– Махатма Ганди.

– Религиозные лидеры не в счет. У них просто не могло бы быть последователей, если бы в обществе не было хотя бы задатков идеализма. – Взмахом руки он категорично отмел мои попытки привести в пример Адольфа Гитлера или еще кого-нибудь. – Не быть идеалисткой вовсе не значит, что у вас не может быть своих идеалов. Даже у меня остались один-два. Но я не руководствуюсь ими, когда дело касается политики. Я бы победил даже с кучкой преданных мне сторонников, если бы подавляющее большинство не сходилось со мной во мнении по главным, ключевым вопросам.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. Мне придется быть изворотливой.

– Это не свойственно вашей натуре. С таким же успехом можно сказать: «Мне придется быть жирафом». Разве что вам вдруг удастся кардинально измениться.

– Не значит ли это, что мне придется стать радикалкой-бомбометательницей? У большей части жителей «Дома» примерно такие же представления о добре и зле, как у меня.

– Добро и зло, говорите? Я не об этом веду речь. Я хочу сказать, что вы не гибки, слишком прямолинейны и не поступитесь своими принципами даже в случае острой необходимости.

– Похоже, вы много знаете обо мне.

– Знаю. – Он расстегнул «молнию» на нагрудном кармане, достал какую-то голограмму и протянул мне. – Это послание от Сандры Берриган лично вам.

– Какого рода отношения у вас были с Сандрой?

– У нас было необычное постельное знакомство. – В какое-то мгновение я подумала, что он имеет в виду секс, и попыталась себе это представить. – Я должен был подождать, пока мы не удалимся на большое расстояние, прежде чем передать это послание вам. Вы должны просмотреть голограмму один раз, в полном одиночестве, а затем уничтожить и ни с кем, кроме меня, не обсуждать.

– Даже с Сандрой?

– Особенно с ней. У нее появились проблемы.

Я положила пленку в карман, рядом с «жучком» – пуговицей, записывавшей нашу беседу. Странно. Сандра была моим учителем в политике и прекрасно знала, как я отношусь к Парселлу.

– Сандра доверила это поручение именно мне по причинам, которые вскоре станут вам понятными. Я не мог не оправдать ее доверия и хотел бы, чтобы вы прочли это послание, пока я еще… в состоянии обсудить его с вами.

– Я посмотрю его вечером.

– Это насчет принципов, идеалов, о сложности…

– О’кей. – Сандра и Парселл? На время я выбросила эту мысль из головы. – Но вы же говорите, что, во-первых, я – идеалистка. Допустим, принимаю. А что во-вторых?

Парселл покачал головой, но ответил не сразу. Выдержав паузу, он произнес:

– Вы никогда не интересовались, почему вас назначили на самый непрестижный пост в Кабинете?

– Интересовалась. И если уж быть до конца откровенной, а не только скромной, я всегда думала, что эту должность создали специально для меня. Сандра протолкнула ее, чтобы у меня была возможность получить опыт на уровне Кабинета и чтобы это было не слишком заметно. Довольно странно, что отдел развлечений есть в Кабинете, а в Комитете его нет.

– Вы правы на девять десятых. Но это была моя идея, а не Сандры.

Такое заявление меня просто шокировало.

– Интересно…

– Или невероятно? – Он взъерошил свои волосы и поморщился. – Я планировал провести этот разговор, когда вы поднаберетесь побольше опыта.

– Побольше опыта, – повторила я. – У меня четыре ученых степени, два мужа и жена – не считая сотни или около того любовников до замужества. Я трижды побывала на Земле. Я как раз была там перед концом света. Я могу жонглировать тремя предметами разных размеров и играть на кларнете. Хотя все это я, конечно, проделываю не одновременно. У меня даже есть небольшой политический опыт. Но вам же этого недостаточно, понимаю.

– Вы закончили?

– Нет. Вы снисходительно относились ко мне, насмешливо поглядывая с высоты вашего положения, добрых шестнадцать лет. А теперь вдруг настолько зауважали мои способности, что даже решили позволить мне выполнять вашу работу? Вы правы, это невероятно. Больше того – неправдоподобно, и я никогда этому не поверю. Я бы могла вам кое-что растолковать.

– А это уже в-третьих.

– Для вас имеет значение приказ?

– Наверное, нет. – Парселл присел на край стола, как птица на жердочку – медленное балетное «па» при низкой гравитации. – Я поведаю вам половину мотивов, побудивших меня обратиться к вам. Иррациональную половину.

– Договорились.

– У меня была дочь, которая родилась за два года до вашего появления на свет. Она очень походила на вас. Мы с ней спорили и конфликтовали многие годы. Но спор для меня был вроде спортивного состязания. Я учил ее дискуссии, как другой отец играл бы со своей дочерью в мяч или в шахматы или ходил в кино.

– Понимаю.

– А она никогда не могла понять. В восемнадцать лет моя дочь перестала со мной разговаривать. А в девятнадцать – эмигрировала на Циолковский. Да, именно туда. Якобы потому, что я так сильно презирал политику и экономику этой планеты. Дух противоречия. Она написала об этом в записке.

– Неужели она погибла там во время войны?

– Она туда просто не добралась. Помните взрыв шаттла в восемьдесят первом?

В том году я занималась в его классе. Он никогда не упоминал о случившемся.

– Боже мой, это ужасно!

– Я не уверен, что любил ее. Наверное, я никогда никого не любил. Конечно, я чувствую себя в какой-то мере виноватым в ее смерти.

Пришлось произнести банальные слова утешения:

– Вы не могли предвидеть гибель корабля. Ее убила «усталость» металла. Самый обыкновенный несчастный случай.

Парселл кивнул в знак согласия.

– Я сказал, виноватым в какой-то мере.

Я присела на стол рядом с ним. Парселл был крупным мужчиной, мое плечо упиралось в его твердый бицепс. Я почувствовала, что мною овладевает искушение обнять и пожалеть этого человека. Мы оба уставились в стену напротив.

– Доктор, мой старый друг, выписал мне таблетки от депрессии и посоветовал продолжать работать как обычно. Это было, когда вы посещали мои семинары по теории экологии. Каждый раз, когда вы открывали рот, я вспоминал о ней. Мне стало невыносимо тяжело приходить на занятия.

– Очень жаль. Вы могли…

– Может, вы ее знали? Она называла себя Маргарет Хаскел.

– Да, припоминаю. Мы вместе посещали бассейн за год до того, как она… Я не знала, что она – ваша дочь, мы почти не разговаривали.

А похожи мы были только веснушками да рыжими волосами, но в бассейне, где все голые, нас бы никто не перепутал. У нее была идеальная, роскошная фигура. А я могла засунуть в плавки сосиску и запросто сойти за парня. По правде говоря, у нас было мало общего.

Я вспомнила, что испытала странное чувство, когда увидела ее имя в списке погибших. Помнится, тогда мне стало очень грустно; я, конечно, плоховато знала ее, но никто из моих знакомых еще не умирал. Поэтому для меня ее смерть оказалась большим потрясением.

– Так вот, я следил за вашим продвижением по службе с тех самых пор. В течение двенадцати лет ваши успехи были для меня источником постоянного раздражения. Я всегда начинал думать о Маргарет и представлять себе, что бы она могла сделать, каких успехов добиться, если бы не погибла. Глупо. – Парселл положил мне на руку свою ладонь, она оказалась удивительно холодной. – Хотя таким путем растят жемчуг, – усмехнулся он. – Кладут раздражающую песчинку в безобразную старую раковину.

Парселл стал мерить шагами комнату.

– И еще. Для девушки ваших лет вы привлекали к себе слишком много внимания, пользовались большой популярностью. Я имею в виду не только работу по демографическому отбору, проведенную вами до старта, хотя это, конечно, сделало вас известной личностью повсюду. Та книга, что вы написали, принесла вам своего рода славу в Ново-Йорке, а у людей славы есть свои отрицательные стороны.

– Слава не была для меня самоцелью. Я даже хотела, чтобы книгу напечатали под псевдонимом.

– Знаю. Благородный жест, но бесполезный. Не раскусить вас мог только какой-нибудь чудак, который проспал летаргическим сном все последние годы.

Книга «Три Земли» повествовала о довольно насыщенном событиями школьном годе, который я провела на Земле, годе, когда грянула война, и о двух печально нашумевших миссиях, в коих я принимала непосредственное участие. Это был просто мой дневник, с разными глупостями и мелочами, которых, возможно, и не стоило упоминать.

– Я даже не пошла на Хаммонд-шоу, где проводилась презентация книги.

– Это мне тоже известно. Такие церемонии жутко утомляют, не так ли?

– Не скажите.

– Только Сандра, ваши мужья и жена знают вас столь же хорошо, как и я. – Он выпустил из виду мою кибернетическую сестрицу Прайм. Ей были известны многие факты моей биографии, в которые я бы никогда не посвятила человека из плоти и крови.

– Тот, кто не знаком с вашей жизнью, мог бы подумать, что вы не подходите на роль лидера из-за вашей явно амбициозной натуры.

– Я бы не назвала это амбициозностью. Мне не хочется быть боссом.

Как и в Ново-Йорке, в «Доме» дисквалифицировались люди с явными или потенциальными отклонениями психологического характера, такими, например, как страстное желание властвовать над другими людьми или склонность к мазохизму. Так что никаких Гитлеров, впрочем, как и Ганди, на руководящих постах оказаться не могло.

– Тогда к чему же вы стремитесь на самом деле?

– Познать тайны Вселенной. Попробовать все хоть однажды. Исключить угрозу войны в наше время. Иметь больше времени для игры на кларнете. Что за вопрос?

– Что за ответ? Хотя, конечно, только простые смертные могут дать откровенный ответ на этот вопрос. – Он возобновил мерное вышагивание, которое могло бы показаться величественным на первом уровне, но при низкой гравитации выглядело довольно комично.

– Многие люди, гораздо старше и мудрее вас, считают, что вы слишком быстро и далеко пошли. Думаю, нет нужды их называть.

– Нет.

– Среди тех, кто, несомненно, станет вашими соперниками в борьбе за мой пост, мало найдется таких, кто не позавидует вашей головокружительной карьере или не убоится вложенной в вас искры Божьей.

– Я заметила это. Но никто из тех, кто знает меня по-настоящему, никогда не обвинит в злоупотреблении этой искрой. Я через многое прошла.

Парселл назидательно поднял указательный палец.

– Это так. Не каждому дано было пережить то, что пережили вы. Никто на борту этой запаянной «жестянки» не сможет участвовать в революции, ядерной войне, испытать ужасы эпидемии чумы. Никого не похитят и не увезут в Лас-Вегас. Никто…

– Кажется, я поняла, к чему вы клоните.

– Все, что от вас требуется – это сидеть тихо и спокойно, не высовываться и вести себя хорошо.

– О, перестаньте. Я знаю, как мне себя вести.

– Давайте уточним. К примеру, на сегодняшнем заседании вы были просто ангелочком…

– Попытаюсь быть еще лучше.

– Вот видите? Достаточно одного колкого словца, чтобы вывести вас из себя.

– Мы же не на людях.

– Нет, мы на людях. Вы – на людях. Возможно, я – самый важный слушатель, который у, вас когда-либо будет. – Он замолчал, чтобы до меня дошло. Парселл был прав. Его авторитет был настолько велик, что, употреби он лишь малую толику своего влияния, я оказалась бы вмиг сброшенной со своего пьедестала. – Ваше выступление длилось сегодня всего сорок две секунды, и местоимение «я» прозвучало всего один раз. Знаю, что вы могли бы без особого труда детально изложить подробности проблемы, как поступили Смит и Манчини, или сделать свое выступление более фундаментальным и запоминающимся. Но в том, как умело вы преподнесли свой доклад, прослеживается присущий вам хорошо развитый инстинкт политического самосохранения. Я хочу помочь вам развить природные инстинкты и выработать определенную стратегию.

– В которой не нужно будет руководствоваться совестью?

– Только в этом случае вы не навредите себе самой. Если же вы не последуете моему совету, лучшим выходом для вас будет стать общественным деятелем. Вы должны влезть в эту упряжь и несколько лет терпеливо работать, быть скромным и полезным тружеником на политической ниве, принимать идиотские приказы от людей, которых не уважаете, учиться идти на компромисс, чтобы послужить глупости, не принося в жертву конечную цель. Пахать и учиться терпению.

– Учиться быть политическим волом.

– Вы должны.

– Тем не менее вы сказали, что я, вероятно, смогу одержать победу на выборах, просто будучи самой собой. Такая возможность тоже не исключена, так ведь?

– Так. И это подводит нас к другому пункту части третьей.

– Надеюсь, целесообразной части.

– Вы внимательно слушаете, это радует. Вряд ли вам пригодится это записывающее устройство.

– Вы… ошиблись. Это лишь ваше предположение.

– Ничего подобного. – Парселл изобразил нечто похожее на улыбку. – Мы с Сандрой расходились во мнениях по многим вопросам – иногда самым главным, вроде права на накопительство, владения собственностью…

– Это как раз мне понятно.

– Но в чем мы были единодушны, так это во мнении о вас.

– В каком смысле? – Мне казалось, что я нравлюсь Сандре.

– В общей оценке ваших способностей, потенциала. С нашим мнением согласится любой человек, обладающий хоть малейшим опытом администрирования. Вы ведь можете быть объективной. Но самое главное, чего вы наверняка не можете увидеть, – это то, что вы самая опасная личность на борту этого корабля.

Я громко рассмеялась:

– Ага. Иногда у меня возникало желание запереть себя где-нибудь в темной комнате.

– Отнеситесь к моим словам серьезно и слушайте внимательно. Мы считаем «Дом» Ново-Йорком в миниатюре. Хотя это суждение упрощенное, а возможно, и ошибочное.

– Ну, мы же не «Мэйфлауэр».

– Что?

– Был такой корабль, который привез первых переселенцев из пуританской Англии в Америку. У них, кстати, не было заведующего развлечениями.

– Припоминаю. Они прибыли в Плимут. Не слишком удачное сравнение. Они могли, например, сойти на берег, могли добывать себе пищу. Если бы им не понравилась Америка, они могли бы возвратиться домой.

– Верные замечания. Извините, что перебила.

– Основные замечания касаются вас. Представим себе, что Ново-Йорк – это остров, окруженный множеством других островов. Есть континент – Земля, до которой тяжело добраться, и к тому же это опасное, неуютное место. Но остров может существовать самостоятельно, так же как и другие, соседние острова. Будем считать, что острова – это космические тела. Луна, остатки Декалиона и другие астероиды могут обеспечить своим обитателям нормальную жизнь без потрясений и сбоев. Предположим теперь, что мы – подводная лодка. У нас на борту с избытком продовольствия и всевозможных запасов. У нас даже есть заведующий развлечениями. Но мы не можем всплыть на поверхность, пока не достигнем пункта назначения, а к тому времени большинство из нас уже умрет.

– Я слышала эти разглагольствования много лет назад, еще до запуска.

– Сейчас у нас больше данных. Например, когда Моралес делал доклад об охране здоровья, он предпочел не упоминать о ста двадцати семи самоубийствах, произошедших со Дня Запуска.

У меня вдруг возникло такое ощущение, будто я проглотила кусок льда.

– Это больше одного процента…

– Правильно. Если так и дальше будет продолжаться, то к тому времени, как мы покинем Солнечную систему, многие умрут. – Он сокрушенно покачал головой. – Такое уже случалось раньше – эпидемия самоубийств. В Ново-Йорке, сразу после войны. Мы подтасовывали данные статистики, как только могли. Если не было очевидцев, в свидетельстве о смерти указывали совершенно другую причину. Сейчас мы занимаемся этим же, но здесь все гораздо труднее.

– И все-таки какое-то число самоубийств предполагалось заранее, правда? Ведь учитывалось же влияние на психику сильного стресса.

– От десяти до двадцати. Конечно, по непроверенным данным. Естественно, не сто.

– Вероятно, постепенно это все же прекратится. Полагаю, людей с неустойчивой психикой почти не осталось.

– Полагать каждый может. Вы не должны никому рассказывать об этом. Моралес дал точную цифру только мне и Элиоту. Конечно, остальные в отделе по охране здоровья знают, что это громадная проблема, но они будут молчать.

– Не волнуйтесь, я никому не скажу. Мне знакома эта проблема. Я читала о том, как семьи, общины и даже целые культуры могут быть охвачены жаждой самоубийства.

– Вы так до сих пор и не поняли, что эта проблема касается лично вас.

– Не вижу связи.

– Эта «подводная лодка», вероятно, самое нестабильное из больших сообществ. И хотя экипаж подбирали, в том числе и вы, из числа людей, привыкших жить скученно, как в муравейниках, в сущности под землей, тем не менее…

– Я поняла, к чему вы клоните. Единственный оставшийся у этих людей путь к спасению – выбор обаятельного, наделенного Божьим даром лидера. Так?

– Совершенно верно. Они нуждаются в руководстве личности, чьи способности и возможности они были бы в состоянии оценить и уважать, в лидере не слишком выдающемся, который не одержим дикими идеями глобальных перемен. Изменения будут, но они должны происходить постепенно и избирательно. Образно говоря, наша лодка не должна напороться на рифы.

В запасе у меня была еще парочка доводов, но я решила приберечь их до той поры, когда узнаю мнение Сандры. По моей реакции Парселлу трудно было понять, соглашаюсь я на его предложение или нет.

– Итак, когда мы встретимся снова?

– Только не завтра. Может, в четверг? Я позвоню вам или оставлю сообщение на автоответчике.

– Хорошо. – Я постаралась найти нужные слова. – По правде говоря, вы выглядите жутко усталым. Почему бы вам не отдохнуть немного? Да, в следующий раз мне прийти с Джоном и Дэном?

– Нет. С ними я уже все обсудил. Теперь вы – моя надежда. – Он махнул рукой, как будто собирался спугнуть птицу. – Можете идти. Мне еще необходимо сделать несколько звонков.

Почтительно склонив голову, я, пятясь, вышла из комнаты в спасительный холодок коридора. Я не знала, что думать и как себя вести; все произошло слишком быстро. Даже если бы я захотела, чтобы он мне понравился, постаралась ему помочь, он бы не позволил сделать этого. Кроме того, отношение Парселла ко мне, поза, в которую он становится, независимо от того, был он умирающим или нет, вызывали во мне возмущение.

Я чувствовала себя усталой и разбитой, но понимала, что если не просмотрю пленку сегодня же вечером, то не смогу заснуть от любопытства. Я сходила в лавку, выкинула четыре доллара за небольшой пакет с вином и направилась в офис.

Глава 5

Призрак из могилы

Прайм

Возможно, из уважения к Берриган, О’Хара никогда и нигде не упоминала о том, что просмотрела пленку. Она сказала об этом только Гарри Парселлу. Но ничего из того, что происходило в ее кабине, не было для меня тайной, хотя мы с ней это не обсуждали.

28 сентября 2097 года (14 Бобровникова 290).

О’Хара заходит в кабинет, запирает дверь голосовым ключом, достает маленький магнитофон и откладывает в сторону. Затем, достав из сумочки пакет, вынимает из буфета стакан, внимательно осматривает его, дует и до половины заполняет красным вином. Ставит стакан на рабочую панель, после чего убирает пакет в буфет. Сбрасывает туфли, садится во вращающееся кресло, дотрагивается до кнопки на панели. По привычке нажимает клавишу автоответчика, но выключает, даже не просмотрев записи. До половины расстегивает блузку и дует под нее. Потягивается, бормочет «черт», достает из кармана пленку и разглядывает ее. Отпивает глоток вина, вынимает пленку из защитной оболочки, закладывает в проектор. Поворачивается в кресле и смотрит в угол, где стою я.

Берриган сидит, на ней официальный темно-синий костюм. Волосы длинные, так что голограмма наверняка была сделана больше двух месяцев назад.

Голограмма: Привет, Марианна.

О’Хара: Привет. Ты можешь мыслить логически?

Голограмм а: Я могу давать ответы на простые вопросы, моя память лимитирована. Главная моя функция – передать послание, а затем стереть его, когда ты выключишь аппарат.

О’Хара: Мне тоже приказали уничтожить пленку.

Голограмма: Да, я знаю.

О’Хара: Мне трудно представить, что я участвую в чем-то абсолютно секретном.

Голограмма: Я не могу оценивать твои способности к воображению. Можно начинать?

О’Хара: Давай.

Голограмма (То исчезает, то появляется.): Извини за столь необычный способ, Марианна. (Улыбается.) Думаю, этот вариант передачи информации наиболее безопасный. Во всяком случае сейчас, когда ты – та, кто ты есть, а я – та, кто я есть. (Указывает пальцем на литеру «К» – «Координатор» – на лацкане своего пиджака.) Поправлю себя – что я есть. Мне хотелось, чтобы Гарри присматривал за тобой и отдал эту запись, когда сочтет нужным. По крайней мере, лет через десять. Он ее не видел… никто не видел… но он знает, о чем идет речь. Я вынуждена взять с тебя слово, что ты никогда не будешь обсуждать это ни с кем, кроме Гарри. Ни с одним лицом, не являющимся членом Кабинета или Координаторского совета.

О’Хара: А что, если я вдруг не выполню этого обещания?

Голограмма (Растворяется.): Мне придется самоуничтожиться.

О’Хара: Может, я еще подумаю над возложенной на меня ответственностью? Хотя бы намекни, в чем суть дела?

Голограмма: Нет.

О’Хара: Ладно… хорошо. Даю слово.

Голограмма (Растворяется.): Я буду говорить кратко и жестко. Марианна, Правительство, в которое входишь и ты, нельзя назвать демократическим ни по одному пункту. Еженедельный референдум – всеобщее надувательство чистой воды, результаты его известны еще до голосования, и я сомневаюсь, что хотя бы одно из трех обязательных постановлений выражает волю народа, служит его интересам.

(О’Хара слушает, широко открыв глаза и рот.)

На данный момент ты – один из создателей грубо сколоченной меритократии. Все мы проходим психологический тест, часть его – проверка, результаты которой выявляют возможность нашего участия в конспиративной деятельности до проведения так называемого голосования.

Все это происходит под лозунгом «настоящей политики» и, в сущности, не является отказом от демократии как таковой. Но довольно часто возникают ситуации, в которых принципы демократии не срабатывают, если строго следовать букве закона. В таком случае их можно мягко видоизменить. Сейчас ты находишься в центре такого процесса.

О’Хара: Десять тысяч человек согнали на одну маленькую посудину с гнетущей обстановкой на борту.

Голограмма: Ты, наверное, помнишь, что мы рассматривали возможность введения полувоенного режима в «Новом доме» – капитан, офицеры, рядовые.

О’Хара: В предстартовой дискуссионной группе.

Голограмма: Предложение было отклонено, потому что наш народ слишком долго жил при демократии или, по крайней мере, при ее видимости. Мы бы никогда не набрали десять тысяч добровольцев, если бы они осознавали, что им придется отказаться от своих гражданских прав.

О’Хара: Так это было задумано с самого начала?

Голограмма (Растворяется.): Ты хочешь сказать, с момента принятия устава Ново-Йорка?

О’Хара: Я хочу узнать, как долго это продолжается.

Голограмма: Не могу назвать точной даты. Мне известно только то, что происходило в период работы Сандры Берриган. Степень вмешательства возросла после войны, но первопричины стоит искать значительно раньше, до того как она вступила в должность. Тебе лучше спросить у Гарри Парселла.

Голограмма мерцает: поразительно, сколько логики может умещаться в микросхеме, состоящей всего из десяти монограмм. Изображение восстанавливается, когда начинает звучать четко сформулированная речь Берриган.

Голограмма: Решение о разработке и внедрении противочумной вакцины на Земле, например. Только тридцать процентов избирателей голосовали «за». Бытовало мнение, что кроты якобы получили по заслугам, а потому пусть все остается без изменения, и они скоро вымрут.

Но существует вероятность того, что кроты выживут. Чума может пройти стороной, достигнув кризисной отметки. Даже если бы население Земли уменьшилось до миллиона дикарей с нечленораздельной речью, то и в этом случае у них все еще было бы в триллион раз больше ресурсов, чем у нас. А многие уцелевшие стали бы считать, что виновниками войны стали мы, и возложили бы на нас ответственность за последствия.

Таково было единодушно принятое решение Тайного и Координаторского советов: мы хотели, чтобы о нас помнили как о спасителях, а не агрессорах. Через одно-два поколения у них снова появится ядерное оружие. В следующий раз они могут добиться больших результатов.

Другой пример – сам «Новый дом». Только тридцать девять процентов были за его постройку, подавляющее же большинство посчитало, что лучше потратить эти деньги нa восстановление Миров.

В постановлении правительства говорилось, что «Новый дом» необходим по нескольким причинам. Одна из них – духовная или, как, полагаю, сказала бы ты, – «эмоциональная». Мы должны были отвлечь внимание людей от насущных проблем. Если бы мы потратили двадцать лет на зализывание ран и сокрушенное созерцание оскорбленных землян, нам бы уже никогда не удалось наладить с ними нормальных отношений. Изоляционистские настроения витают и сейчас, о чем тебе наверняка известно.

О’Хара: Особенно среди девонитов.

Голограмма: Другая причина – простое беспокойство за род человеческий, о чем мы заявляли в открытую. Если будет еще одна война, она может стать последней.

Вопрос заключается в том, будем ли мы тогда все еще достойны выживания. Этот вопрос остается открытым.

Боюсь, нам не следует рисковать, обсуждая эту проблему даже с глазу на глаз. К тому времени, когда Гарри отдаст тебе эту пленку, вы уже удалитесь от Ново-Йорка на несколько световых месяцев. Трудновато поддерживать разговор на таком расстоянии.

Ты и сама могла предположить, что нечто подобное уже происходит. Я начала задумываться над этим задолго до того, как была избрана, к тому же Маркус просветил меня. Многие люди жалуются на правительство, которое, сидя у них на хребте, дергает за ниточки управления. А ведь народ не знает и половины того, что ему уготовано.

Смешно говорить «прощай», когда завтра я увижу тебя в офисе. Ты еще пробудешь здесь месяца два. Но я уже по тебе скучаю.

Не хотелось выбивать тебя из колеи этим разговором. Когда-нибудь ты будешь… впрочем, уже… знаешь, что я чувствую по отношению к тебе. Ты для меня ближе и роднее, чем мои сыновья.

До свидания. (Голограмма исчезает.)

О’Хара (дрожащим голосом): Ты меня еще слышишь?

Ответа нет. Вытирает слезы и около минуты смотрит в угол, где только что была голограмма. Отрешенно берет стакан и доливает вино. Затем вынимает пленку и начинает сминать ее, пока не доламывает до конца. Кидает кусочки в утилизатор.

Достает из буфета пакет с вином, банное полотенце, берет сумочку и выходит.

Глава 6

Что растет ночью

Я устала, но знала, что не засну, пока не позанимаюсь физическими упражнениями. Целый день я сидела и терпеливо слушала тех, кого не особенно хотела слышать.

Я выбрала длинную дорогу к бассейну, чтобы пройти через успокоительную темноту агро-отсека. В полумраке обострилось обоняние, запах растений стал сильнее. (Интересно, растут ли они в темноте?) Единственным освещением было смутное мерцание плит дорожки. Когда по дорожке проходят люди, от плит отражаются туманные отблески. Бормочешь «добрый вечер» и удаляешься, чувствуя себя окруженной какой-то тайной. Как всегда, слышно, как кто-то занимается любовью в неосвещенных закутках. И, как всегда, я подумала, что, возможно, эти люди даже не знают друг друга – просто прохожие, случайно задевшие друг друга локтями. Ощутив Нечто, они остановились и направились во тьму утолить это Нечто. Потом, вероятно, они молча разойдутся, а ты какое-то время будешь терзаться догадками, не пропустила ли своего дьявола-искусителя.

По всему садово-огородному участку есть, так сказать, альковы: «Встретимся между грядками капусты и картошки в 23. 00».

Какое-то непонятное побуждение заставило меня шагнуть на неосвещенную дорожку и постоять пару минут в кромешной тьме, наблюдая за неясными тенями. Я вспомнила о вине и сделала небольшой глоток. Вкус не вязался с запахом влажной листвы. Мне вдруг пришло в голову, что если я еще постою здесь, то рано или поздно какая-нибудь хихикающая парочка свернет в мою сторону и в порыве неутолимой страсти опрокинет меня на грядку с брокколи. Но ничего подобного не произошло, и я продолжила свой путь к бассейну, решив не стоять на пути у настоящей любви.

Мне пришлось подняться на пятый уровень, чтобы обогнуть ферму по производству дрожжей. Агро-конторы были ярко освещены, в них кипела жизнь, что меня немного озадачило. Фермерам следовало бы ложиться с закатом, а подниматься с восходом солнца, чтобы вовремя накормить скотину.

Для такого позднего часа бассейн был переполнен. Люди больше общались между собой, чем занимались спортом. Я увидела Дэна в дальнем конце и окликнула его. Он, похоже, не слышал, но заметил меня, когда повернулся лицом к бассейну и подошел.

– Это Гарри тебя так долго продержал?

– Нет, нужно было зайти в кабинет, проверить кое-что. Угощайся. – Я протянула ему пакет с вином.

– Спасибо. – Он сделал глоток и поставил пакет обратно на полку. – Ну и как ты себя чувствуешь?

– А как я должна себя чувствовать? Ты что, знаешь, о чем он со мной говорил?

– Да я не об этом. – Он коснулся моей руки. – Я имею в виду, как самочувствие!

Прошлой ночью я спала с Джоном, вот что он имел в виду.

– Иногда я ощущаю себя мячиком, который перекидывают туда-сюда. А как ты себя чувствуешь?

– Послушай, я заказал нам секс-хижину, на всякий случай.

(Никто, кроме заведующего развлечениями, не называл их саунами с нулевой гравитацией.)

– Спасибо, что предупредил заранее.

– Да я так, на всякий случай.

– Я не в настроении, Дэн. То есть я в настроении, но не в том, которое годится для этого.

– О’кей, о’кей. – Он отыскал свою одежду и натянул трусы. – Ну так о чем же ты болтала со своим «любимым» профессором?

– Не могу тебе сказать.

Я закончила раздеваться. Смешно, но мне не хотелось снимать трусики, пока он не наденет свои. И все это в помещении, в котором находились еще пятьдесят мужчин, причем абсолютно голых, которые не были моими мужьями.

– А, кажется, понимаю.

– Думаю, тебе это не сложно. – Я пыталась говорить ровным, спокойным голосом. Если мы стали расходиться во взглядах, то я не подам виду и буду держать полученную мною информацию в тайне. – Мне было рекомендовано не обсуждать эту тему ни с кем, пока я опять не поговорю с ним в четверг. Вероятно, именно тогда будет заключено тайное перемирие.

Дэн улыбнулся и слегка хлопнул меня по спине.

– Я буду наверху, в комнате.

– Я тоже скоро поднимусь, но сначала окунусь. Возьми с собой вино.

Может, заснет к тому времени, как я вернусь.

Интересно наблюдать за выражением глаз окружающих, когда ты только появляешься в бассейне. Большинство женщин смотрят на лицо, впрочем, как и некоторые мужчины – стеснительные, воспитанные и, наверное, те, которых больше интересуют мальчики. Глаза же большинства представителей мужского пола совершают настоящий танец: скользят по промежности, потом по ногам, примерно до уровня голени, опять вверх, через пупок, задерживаются на уровне груди и наконец изучающе сосредоточенно разглядывают лицо. Впрочем, и сама я поступала точно так же. Можно пройти мимо кого-то, с кем работаешь целый день, и не знать его или ее. Лица выглядят иначе, когда тела с головы до ног упакованы в одежду.

Я поздоровалась с парой человек, почти мне не знакомых, и отрицательно покачала головой на немой вопрос мужчины, озабоченно крутившего дрожащими пальцами кольцо. Теперь этот «знак внимания» увидишь не часто, в отличие от того времени, когда я была девчонкой. А может, это именно передо мной такие знаки выказывают не часто? (На Земле существовали места, вроде стран Магриба, где у вас были бы все шансы распрощаться с жизнью, если бы вы сделали подобные жесты при чужой жене. Я возненавидела это место – в невыносимом пекле пустыни меня заставили надеть тяжеленный балахон, открывающий только глаза. Память с готовностью воскресила запах, оскорбивший обоняние, когда мы завернули за угол одной из узеньких улочек и вышли на людную площадь, – резкий запах застоявшегося пота моего предшественника, бравшего балахон напрокат, смешанный с тошнотворным зловонием разлагающейся плоти – рук и голов воров и прелюбодеев, гниющих на кольях.)

– Марианна, как дела? У тебя все в порядке?

– О, привет, Сэм… Все в порядке, просто устала. – Сэмюэль Вассерман, историк и слащавый любовничек.

– Ты смотрела прямо на меня и не заметила.

– Думаю о своем. Поплаваем? – Я взяла его под руку и потащила к мелководью.

Вода, как обычно, была слишком теплой. Я бы могла распорядиться, чтобы ее охладили, но знала, что большинство предпочитают именно такую. Может, стоит провести новый опрос и подтасовать результаты? Медленно, плечом к плечу, мы отплыли от стенки бассейна.

– Как тебе маленький сюрприз Парселла?

Я еще не разговаривала с Сэмом после заседания.

– У него своего рода нюх на драматические события, – заметила я. – Он вел у тебя когда-нибудь экономику?

– Нет, у нас были Бионди и Уолпол.

– Тебе повезло.

– Я вызван к нему на завтра для разговора. Не знаю, как себя вести. Новость о его болезни меня вдруг почему-то огорчила.

– Не подавай виду, что об этом знаешь или о том, что он умирает. Думаю, так будет разумнее с твоей стороны. Просто оказывай ему почтение, достойное пожилого академика, который может заставить тебя копаться в козьем дерьме, если ты начнешь ему противоречить.

– Спасибо за совет.

– В сущности, он неплохой человек. Он добр, просто семьдесят лет интеллектуального труда наложили свой отпечаток на его характер. Большую часть своей жизни он прожил в Ново-Йорке, который трудно было бы назвать колыбелью вялотекущего капитализма.

– Поневоле задумаешься, как ему удалось подняться на такую высоту.

– Личность. – Мы подплыли к другому краю, и я оттолкнулась от бортика. – Давай наперегонки!

Сэм не был хорошим пловцом, но и я не классный мастер, а разница в двенадцать лет и его длинные руки… На середине бассейна он догнал меня и, фыркая, пролетел мимо.

Мы сделали еще пару заплывов, а потом сели обсыхать, перемывая косточки Парселлу и другим коллегам. Кажется, во мне перемешались нежелание и надежда на сексуальное предложение со стороны Сэма, за которое я могла либо поблагодарить его, либо отложить на потом. Но, наверное, он просто убивал время, беседуя со мной, а может, ждал, когда же я уйду, чтобы выказать свои симпатии кому-нибудь другому. Я сказала Сэму, что Дэн меня, наверное, уже заждался, и пошла переодеваться.

Выходя из помещения, я почувствовала на себе его оценивающий взгляд и вдруг остро осознала, что, с тех пор как мы были любовниками, я прилично прибавила в весе, причем в основном ниже талии. Он, вероятно, набрал не меньше, но лишь в мышцах торса, и это делало его еще красивее, чем прежде. Я ощутила секундную вспышку отвращения к мужчинам вообще, и к молодым в частности.

Быстрее было бы доехать на лифте до четвертого уровня и пойти прямо к Дэну, но я снова обошла кругом дрожжевую ферму и ступила в темную неизвестность агро-отсека. Это меня немного развеселило.

Дэн лежал в постели, еще не спал, а смотрел телекуб, на экране которого мужчина и женщина катались на коньках. Я узнала музыку, под которую они танцевали: кажется, что-то германское, смутно напоминающее польку-бабочку.

– Старое?

Сэм кивнул:

– Кажется, зимние Олимпийские игры 2012 года.

– Программа поиска?

– Угу.

Это была развлекательная программа, в которой давались пяти, десятисекундные отрывки из различных передач. Своеобразное развлечение заключалось в том, чтобы включить программу поиска, получая на экране мелькающую мозаику из спорта, искусства, драмы, секса, шоу и телевизионных игр. Сэм переключил на другой канал.

– Хорошо поплавала?

– Нормально. Мне бы не мешало сбросить лишний вес.

– Что, предложений не поступило?

– От тех, кого бы ты хотел видеть у нас дома, нет. – Я заглянула в пакет с вином и достала из мойки свой бокал. – Был один субъект, который показал мне палец, но я его не захотела. Он был похож на Будду средних лет, с обритым наголо черепом.

– А, это Ради – полное имя, кажется, Радимачер… не помню. Джон его знает, он из Материального.

– Может, я бы его поцеловала. Но он мог неправильно это истолковать.

– Что? – Дэн оторвался от экрана, на котором старомодный автомобиль запылал ярким пламенем.

– Хочу сказать, что, по крайней мере, хоть кто-то проявил ко мне интерес. Мальчишки, одна мелюзга, их мужчинами-то не назовешь.

– После десяти бассейн превращается в ярмарку подростковой плоти. Разве ты этого не знала?

– Так вот ты где пропадаешь по ночам! А я-то, наивная, думала, что он всю неделю работает как проклятый.

Телекуб высветил сцену, удивительно похожую на ту, что я видела в бассейне: голая молодежь играет в волейбол на пляже. Дэн убавил звук.

– Ты не можешь говорить о том, что сказал Гарри? Или не хочешь?

– Не могу. Он… у него не было времени закончить разговор, и он хотел, чтобы я воздержалась от обсуждения, пока у меня не сложится полного представления о предмете.

– При данных обстоятельствах он имеет на это право. – Дэн разлил вино по бокалам. – Ужасный стыд. А какой сюрприз! Полный!

– Ты не знал, что он болен?

– Полагаю, об этом не знал никто, кроме Тани Севен да нескольких врачей. Он даже Элиоту не сказал. – Дэн отпил большой глоток и задумчиво посмотрел в бокал. – Слишком много тайн. Он достаточно тебе сказал, чтобы ты поняла, почему я не обсуждал… определенные вещи с тобой? Я и Джон?

Меня так и подмывало сказать «нет» и посмотреть на его реакцию.

– Кажется, да.

– Прекрасно. Я на это надеялся. – Он допил вино и уронил свой бокал на пол. – Завтра рано вставать.

– Ново-Йорк?

– Сначала нужно кое с кем встретиться.

– С кем?

– Да из Гражданской инженерии, ОГИ. И с архитектором тоже. Тебе нужен свет?

– Нет. – Я нажала на кнопку выключателя. – Посмотрю немного «кубик».

Я оставила его в режиме поиска с выключенным звуком и принялась потягивать вино. Ночь одинокого пьянствования. На экране мелькали: игра на гитаре, гимнастика, совокупление, сезонный показ мод, еще одно совокупление и удручающе мрачные болота, освещенные тусклым лунным светом. Я вспомнила возникший у меня в отсеке вопрос:

– Дэн, зелень растет в темноте?

– Зеленые насаждения? Некоторые. Я видел, как фитопланктон светился сине-зеленым светом в луче корабельного прожектора.

– Я спросила – растет, а не светится. Что-то мы сегодня плохо слышим друг друга. Так как, растут они в темноте?

– Ага, большая часть. «Генная» стадия фотосинтеза. Именно тогда происходит процесс превращения углекислого газа в углеводы.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. – Минуту спустя он уже лежал, обняв меня и прижавшись всем телом. – В темноте много чего растет…

– Господи, Дэниел! – Ладно, сама напросилась. – Дай мне хоть раздеться.

Глава 7

Маневрирование

Прайм

О большей части разговора во время встречи с Парселлом, в особенности о том, что касалось Берриган, О’Хара никому не говорила, разве что туманно намекала на секретность полученной информации. И. хотя все, что происходило в комнате 4404, автоматически записывалось на пленку, данные были спрятаны от человечества на двести лет. Это не составляло труда. Комната 4404, комната Кабинета была единственным «внутренним» помещением на корабле, которое запиралось на собственный, так называемый воздушный замок. От остальной части «Нового дома» ее отделяли четыре сантиметра вакуума. У нее был свой источник энергии; половину этой энергии поглощали таинственные охранные системы.

30 сентября 2097 года (16 Бобровникова 290). Парселл сидит один за столом в форме подковы, находящимся в центре полукруглой комнаты. Стол рассчитан на двадцать четыре человека, концы подковы обращены к кафедре. С потолка льется режущий глаза белый холодный свет, слишком яркий для того, чтобы комната выглядела уютной. Голографические окна открываются на абстрактный звездный пейзаж.

Парселл читает небольшую книгу. Это старинный экземпляр, с бумажными страницами, в кожаном переплете. Поднимает глаза на входящую О’Хара.

О’Хара: Доброе утро, Гарри.

(Она резко оборачивается, испуганная громким звуком захлопнувшейся двери и завыванием воздушного замка.)

О’Хара: Каждый день что-то новенькое.

Парселл: Вакуумная изоляция. Для безопасности. Включили только вчера.

О’Хара: А-а… Вот почему мне пришлось снять кольцо.

Парселл: Некоторых инженеров не в состоянии остановить даже металлоискатели. Я знаю, они могут сделать магнитофон, содержащий всего два микрограмма металла. А ты свой не взяла?

О’Хара: Магнитофон? Нет, оставила… и стерла тот наш разговор. Прослушала пару раз и стерла.

Парселл: Хорошо. Как я понимаю, ты готова принять нашу, скажем так, установившуюся традицию двуличия?

О’Хара: Не принять. Я, конечно, сохраню вашу тайну. Но смогу ли полностью влиться в эту среду, стать частью ее, пока еще не знаю.

Парселл: Как это не знаешь? Это все равно что достигнуть возраста половой зрелости и решить избежать его. Обратного пути нет.

О’Хара: Я могу стать сторонним наблюдателем.

Парселл: Уйти из политики?

О’Хара: В этой жизни есть много вещей, которыми я могла бы заниматься.

Парселл: Это бы меня удивило. Да и не только меня – Результативную Комиссию тоже.

О’Хара: Комиссия совершает ошибки. Одна из них была допущена в Ново-Йорке, а ведь там людей было в десять раз больше. Соответственно выбор был гораздо обширнее.

Парселл: Допустим. Не позволишь ли мне кое-что тебе объяснить? Добиться того, чтобы твой разум смог легко воспринять эту… неприятную действительность?

О’Хара: Вы могли бы удовлетворить мое любопытство, пролив свет на некоторые вещи.

(Парселл едва заметно кивнул. О’Хара садится напротив него. Поза напряженная.)

О’Хара: Все ли в Кабинете знакомы с вашей маленькой… традицией?

Парселл: Пока нет. Как ты только что сказала, нам приходится выбирать кандидатов из ограниченного числа. Некоторые из них не в состоянии объективно взвешивать все «за» и «против».

О’Хара: Но мои мужья в курсе дела.

Парселл: И должны быть до определенного момента. Они оба защищали твою кандидатуру еще до запуска. Я среди прочих хотел сначала посмотреть, как ты справишься со стрессом.

О’Хара: Это далеко не самая ужасная вещь, которая со мной приключалась.

Парселл: Допустим. Но другие меня не интересуют.

(О’Хара немного отклоняется назад, отчего кажется еще более напряженной. Она не может скрыть раздражения в голосе.)

О’Хара: Сандра не ответила мне, с каких пор это тянулось в Ново-Йорке. Она посоветовала спросить у вас.

Парселл: Я тоже не уверен, что точно знаю. Можно предположить, что вначале у нас было гораздо больше истинной демократии.

О’Хара: Людей меньше.

Парселл: И население отбиралось. Автоматический отбор. Все они сами решили жить на орбите – начать жизнь сначала, и основная их часть, в большей или меньшей степени, страстно отстаивала интересы самоуправления.

Первый человек, рожденный на орбите, оказался, так сказать, невольным иммигрантом. Это было пять поколений назад.

О’Хара: Вы хотите сказать, что теперь мы стали менее компетентными для самоуправления? Или процесс демократизации просто растворился в возросшей численности населения?

Парселл: И то и другое. Из восьмидесяти одной тысячи потенциальных избирателей Ново-Йорка десять – пятнадцать тысяч (и это по самым скромным подсчетам!) оказались не способны принимать решения, касающиеся их собственного благосостояния, не говоря уже о благосостоянии других.

О’Хара: Но ведь это жутко высокий процент!

Парселл: И возможно, вдвое больше людей были либо абсолютно равнодушны, либо настолько презирали правительство, что не делали никакого положительного вклада в процесс развития общества.

Тебе эта цифра кажется огромной, но это не так. Даже все вместе взятые, эти показатели свидетельствуют лишь о том, что более половины населения Ново-Йорка составляли разумные, ответственные избиратели. До войны было совсем по-другому, а сейчас и подавно.

Я знаю, что Сандра рассказала тебе про «чумной» референдум.

О’Хара: Да. Это… ужасно.

Парселл: Если бы тебе сообщил об этом я, ты бы назвала картину «неправдоподобной». Идея насчет послания принадлежала Сандре. Мне кажется, она тебя хорошо знала.

О’Хара: Да, очень хорошо.

Парселл: Я тоже не испытываю особой любви к кротам, и мне понятно примитивное желание наказать их. Пусть варятся в собственном соку и вымирают. Но я никогда не голосую за то, что подсказывают мне железы внутренней секреции. А большинство людей поступают именно так.

О’Хара: Значит, вы видите выход из сложившейся ситуации в установлении мягкой диктатуры Комитета?

Парселл: Я бы не назвал это выходом, и даже просто решением. Я бы дал определение данному процессу как плавному, подчеркиваю, не скачкообразному переходу в завтрашний день. Переходу без бедствий и катастроф.

Предохранительного клапана больше не существует. Никаких других Миров, куда можно было бы эмигрировать. Нет и Земли, как последней сырьевой базы. Мы законсервированы в этой жестянке на целое тысячелетие.

Я не считаю, что подобный режим можно назвать диктатурой только потому, что большинство людей не знают деталей процесса и не имеют права участвовать в принятии решений. Общество должно быть управляемым и контролируемым, только и всего. И мы вводим новый режим управления.

О’Хара: Управления? Какой эвфемизм! Да это чистой воды манипулирование и надувательство, без всяких прикрас. Отеческое снисхождение высшего к низшим.

Парселл: На сей раз судить придется не тебе. Эта роль тебе не подходит.

О’Хара: Что вы хотите этим сказать?

Парселл: Ты попала в затруднительное положение, в которое, впрочем, попал бы каждый, говорящий со мной при данных обстоятельствах в подобном тоне.

О’Хара: Как-нибудь переживу.

Парселл: Кстати, что касается использованного тобой слова «отеческое» – тут ты попала в точку. Ты читала свою биографию.

О’Хара: О, перестаньте. Из-за того, что я никогда не знала своего отца…

Парселл: Тебе одной позволено баловаться эвфемизмами в моем присутствии. Ты чувствовала, что он предал тебя, презирала его, при одной мысли о нем тебя охватывало бешенство.

О’Хара: Да, чувствовала! Но я уже вышла из детского возраста. Кроме того, когда мне был двадцать один год, я, в конце концов, встретилась с ним на Земле. Он был всего лишь бедным, несчастным человеком.

Парселл: Ты никогда полностью не выйдешь из детского возраста. Мне уже почти восемьдесят четыре года, но я помню жуткие вещи, от которых впадал в отчаяние, будучи еще ребенком, которому не исполнилось и десяти.

Я просто прошу тебя быть честной и относиться с осторожностью и опаской к, казалось бы, похороненным чувствам. Не хочу, чтобы их невольное воскрешение повлияло на то, как ты воспримешь мой совет.

О’Хара: Попробую сдержать свое «бешенство». (Пауза.) В том, что вы сказали, есть рациональное зерно. Я буду осторожна и позабочусь о себе.

Парселл: Мне хочется, чтобы ты всегда помнила об этом. Пусть мои слова послужат тебе уроком на будущее. Вот твой талисман удачи.

(Он протягивает ей книгу. На красной кожаной обложке нарисованы два китайца с бритыми головами. О’Хара открывает книгу и читает заголовок.)

О’Хара: «Искусство ведения войны» Сунь Цзы?

Парселл: Здесь не только про войну. Эта книга – об умении управлять людьми и правильном использовании подручных средств. Об управлении! Об искусстве блефа. О разумном использовании власти и злоупотреблении ею. Написана более двух тысяч лет тому назад, но до сих пор актуальна и полезна".

О’Хара: Спасибо. Я не взяла с собой ни одной стоящей книги. Она великолепно сохранилась.

Парселл: В том, что в ней написано, мало великолепного. Это жесткая, бескомпромиссная книга. (Изучающе смотрит на нее.) Сколько у тебя было нервных срывов?

О’Хара: Ни одного.

Парселл: Но в твоем досье…

О’Хара: Я знаю свое досье. Меня лечили от расстройств, связанных с повышенной возбудимостью. (Поднимает китайскую книгу.) Мы живем в интересное время.

Парселл: Эти «расстройства» дважды провоцировали физическое истощение. Я бы назвал их нервными срывами.

О’Хара: Докторам лучше знать. (Парселл пожимает плечами.) В обоих случаях я возвращалась к работе через день-два. Если мне казалось, что на службе могли обойтись без меня, я снимала палец с пульта общественной жизни.

Парселл: Я и не настаиваю на своем. Просто хочу позволить себе сказать, что в таком случае, если ты перевозбудишься, у тебя могут возникнуть серьезные проблемы.

О’Хара: Прекрасная перспектива. Это излечимо?

Парселл: По крайней мере, поддается самоконтролю. Всему виной твой проклятый комплекс суперженщины.

О’Хара: Вы считаете меня слишком самонадеянной, чтобы быть хорошим руководителем? Странно.

Парселл: Нет, как раз наоборот. В общем, такое отклонение можно было бы охарактеризовать как нежелание упредить несчастье.

О’Хара: За семь месяцев я испытала больше несчастий, чем вы за восемьдесят четыре года.

Парселл: Возможно. Кроме, разве что, перспективы близкой смерти. (Она порывается что-то сказать, но он поднимает руку, чтобы остановить ее.) Понимаю, что поступаю некорректно, извини. (Он безвольно опускает руку на стол.) Сказывается участие в выверенных до слова дебатах, в которые я был втянут почти половину века назад. Выработались рефлексы. Как в любом виде спорта. Мне нужно идти.

(Он с трудом встает на ноги, дойдя до дверей, оглядывается и улыбается, как старый добрый дядюшка. О’Хара вскочила и сделала шаг в его сторону.)

Парселл: Нет, не нужно. Прочти «Маневры», Положение 27.

(О’Хара провожает его глазами и возвращается к книге.)

О’Хара: «Когда он хочет дать понять, что убегает, не преследуй его».

Глава 8

Старшая сестра

Дорогая Марианна!

С тех пор как ты улетела, здесь стало жутко «интересно». Школа, школа и еще раз школа. И добрая старая Ма.

Не могла бы ты с ней поговорить? Она пилила тебя за то, что до шестнадцати лет месячные вызывали у тебя отвращение, а теперь задает трепку мне, потому что я хочу, чтобы они побыстрее начались. Все мои одноклассницы перенесли их как, крольчихи и подтрунивают надо мной как над несмышленой девчонкой. Школьная медсестра говорит, что у меня не будет никаких проблем, даже если я умудрюсь забеременеть. Но такое может произойти разве что в том случае, если на Меркурии вдруг наступят холода.

Мне кажется, у них на Меркурии все-таки бывают холода, только на Венере всегда стоит жара. Черт бы побрал эту астрономию! Вроде алгебры про звезды и планеты. А химия – все равно что алгебра про смешные запахи. Я не знаю ни одного придурка, у которого были бы нелады с алгеброй, хотя сама просидела на первом курсе два года подряд. Сейчас я на втором курсе и «парю среди Галактик», как говорят в мыльных операх.

Нет, не думай, я не смотрю ничего подобного. Все, что мне разрешено смотреть по кубику, – это образовательные программы. Так будет продолжаться до тех пор, пока я не подтяну успеваемость до уровня других человекообразных. Да, вчера мне удалось посмотреть этот часовой прикол про то, как раки-отшельники, термиты и им подобные трахаются. Тебе бы жутко понравилось. Вдруг ты встретишься с такими созданиями на своей планете, только они будут огромные, как слоны. Когда самка слона-термита обхватывает и начинает пожирать самца-термита (а его штука все еще находится в ней!), не волнуйся, они таким манером крутят роман. Может, расскажешь про это дяде Дэну? Ты же говорила, что он любит странных женщин. На той планете могут быть жутко странные женщины. Хотя, наверное, годам к ста он сбавит обороты.

Думаю, однажды мне захочется отправиться на Землю, то есть переехать туда жить. Но только после того, как она будет оборудована для нормального существования, когда там все построят. Уж там-то я бы точно не чувствовала себя круглой дурочкой.

С любовью. Дженис.

14 октября 2097 года (8 Галилея 291).

Дорогая сестренка!

Мне нравится твое новое имя. Это в честь кого-то?

Постараюсь убедить маму, чтобы она не давила на тебя, но вряд ли из этого выйдет толк. Ты же знаешь, какая она упрямая. (Причина ее несговорчивости не зависит от существа дела, как ты понимаешь. Заставить ее измениться – все равно что плечом поднять планету.)

Ты так же догадываешься, что я постараюсь отговорить тебя от всяких нелепых выдумок. Почти до конца твоих дней мужчины будут слезно умолять тебя: пожалуйста, ну пожалуйста, позволь то туда, то сюда засунуть их драгоценные шаловливые члены. Это может быть весело, но может оказаться хуже алгебры, поверь мне.

Пока что тебе нужно учиться, а как только половые гормоны ударят тебе в голову, тут уж держись – половина свободного времени и энергии будет уходить на это. Не такая уж ты прилежная студентка, какой была я в свое время, но даже у меня были трудности с учебой после первых месячных.

Продолжая в том же ворчливо-поучительном тоне, хочу напомнить, хотя ты и сама прекрасно знаешь, что людей не посылают на Землю, пока у них не откроются какие-нибудь особенные способности. (Ты, наверное, сейчас представляешь меня этакой солидной дамой, попечительницей школьного совета. И все-таки я права.) Даже если исключить академические специальности, тебе придется проходить особого рода тестирование, и, к сожалению, единственный для тебя способ улучшить результаты –практика.

Вернусь к главному. Не забывай, что мама родила меня, когда ей было столько, сколько тебе сейчас. И если мне не изменяет память, она всегда сокрушалась по поводу утраченного драгоценного детства. (Хотя, как тебе прекрасно известно, людям свойственно тешить себя иллюзиями по мере того, как они стареют и теряют память. На самом же деле быть ребенком не так уж и весело.)

Я буду отстаивать твои интересы не потому, что полностью согласна с тобой, а потому, что ты уже достаточно взрослая, чтобы принимать самостоятельные решения.

Работа здесь интересная, хотя некоторые люди, с которыми приходилось иметь дело – ходячие геморрои. Ни минуты покоя. Сегодня будильник поднял меня в пять тридцать, потому что девятичасовое заседание перенесли на десять. До сих пор не могу уяснить – зачем меня надо было будить?

Вчера у нас было что-то новенькое. Судебный процесс. С гражданином средних лет, который проводит все свое свободное время, накачивая мускулы, чтобы выглядеть помоложе (это ему, кстати, не помогло), произошел несчастный случай. Он упражнялся на брусьях, один из которых был слабо закреплен. Во время очередного «потрясающего» сальто брус вылетел из креплений, а мужчина грохнулся на пол, расквасил лицо и сломал шею.

Так что мне с бригадой третейского суда пришлось явиться в больницу. Бедная жертва выглядела очень трогательно в пластиковых накладках. Он совсем окосел от обезболивающих. Эмили Мартино ничего не помогло – ее обвинили в случившемся. Она заведует гимнастическими снарядами и отвечает за технику безопасности. Эмили разревелась и готова была отдать все этому «атлету». Я тоже упражняюсь на брусьях, но у меня хватает ума проверить их перед занятием. Со мной бы такого никогда не случилось. Меня поразило, как можно быть таким дураком, чтобы повиснуть на брусьях, прежде чем посмотреть, все ли в порядке! Третейский суд всегда рьяно защищает отдельных личностей от «системы». Если, конечно, творящееся безобразие можно назвать «системой», в чем я лично глубоко сомневаюсь, потому что в таком случае всем нам не миновать беды.

В общем, они оштрафовали департамент и Эмили, каждого на 250 долларов, чтобы открыть Мистеру Мускулы счет, которым он сможет воспользоваться, как только будет способен возжелать шоколадный торт или дикий секс. По правде говоря, эти деньги вычтут пока из казны Управления, а из получки Эмили будут удерживать половину почасовой оплаты за последующие 167 часов. С нее не взымут всю сумму сразу.

Но Мистер Мускулы просто чудесный парень по сравнению с Гвен Стевик. До старта я попросила ее стать добровольцем (она хотела полететь на борту «Дома», но не владела ни одной из нужных профессий). Гвен выбрала специальность техника-ветеринара, а теперь люто ее ненавидит, так же, как и твою покорную слугу. Впрочем, у нее есть на то основания. Так что все свое свободное время она тратит на то, чтобы напакостить мне. Гвен тщательно изучает «Развлечения» и, как только находит что-то не по вкусу, сразу же подает жалобу.

Жалобы идут через мою голову прямо в политуправление. Она им надоела не меньше, чем мне, но официально ее почти невозможно остановить. Мы фиксируем сигнал, регистрируя очередную чепуху, к которой она придралась, заполняем рапорт нарушений и даже стряпаем небольшую отписку с благодарностью.

Гвен постоянно, назойливо шастает вокруг меня. Жирная, красномордая, вечно злая тетка. Наверное, у нее когда-нибудь прямо здесь случится сердечный приступ, тогда мы все, на цыпочках, смоемся на ленч.

Вот тебе и жизнь правящего класса! Занимательная, ничего не скажешь.

У Эви, Джона и Дэна все в порядке, занимаются обычной работой. Передают, что, как и я, любят тебя.

Марианна.

Глава 9

Сдерживающая сила

Отдел гражданской инженерии состоит из нескольких офисов, расположенных в отсеке 0002, строго охраняемой части «Дома». Мне бы не хотелось работать в этом месте. Наружная стенка каждой комнаты покрыта гладкой, без единого шва, облицовкой из сложного мономолекулярного вещества, основным компонентом которого является углерод. Эта облицовка защищает от проникновения античастиц.

(Это вдвойне алогично, так как фактически оборудование защищено мощным магнетическим полем. Если это поле ослабнет, тогда никакой углеродный заслон, даже двойной, не устоит перед воздействием гамма-лучей. Гражданские инженеры просто превратятся в ионизированный пар за одну наносекунду, не успев сказать «искренне ваш», и в виде незримых частиц начнут летать на другом конце корабля.)

У меня здесь была назначена встреча в 13. 30, через час после ленча. Чтобы не возвращаться в свой офис, я решила совершить прогулку по второму уровню. Восемьдесят процентов населения «Дома» живет на втором уровне, я же после запуска пришла сюда впервые.

Особого разнообразия в убранстве квартир не было. Несколько картин или икон на дверях. На трех дверях черной краской выведены изречения на арабском языке. Повсюду вдоль стен располагались горшки с цветами или посадки декоративных овощей; некоторые, правда, были варварски уничтожены. Несмотря на то, что здесь такое встречается сплошь и рядом, невольно задумываешься над вопросом: кому понадобилось вытаптывать грядку с помидорами? Что бы этот вредитель делал, если бы на борту не было овощей?

(Сразу за изуродованной грядкой с помидорами на палубных плитах, каким-то едким веществом написали: «РЕКС САКС ДИКС». Непонятно, что это – ругательство или реклама?)

Я очень удивилась, когда увидела Джона в ОГИ; он являлся начальником отдела, но, насколько мне было известно, посещал его всего дважды. Пришлось пройти долгий путь, чтобы добиться привилегии работать в условиях высокой гравитации.

По выражению лица он догадался о ходе моих мыслей.

– Думаешь, я поднял на ноги целое войско? – спросил он. – Просто увидел твое имя в списке… Что, решила взглянуть на владения Смита?

– Совершенно верно. – Меня немного раздражала его манера поведения. Я не обсуждала с ним этот щепетильный вопрос и хотела незаметно пройти по отделам, чтобы не разочаровать Парселла. Кроме того, мне не хотелось представляться в ОГИ «женой начальника», чтобы не привлекать внимания к своей персоне.

– Наверное, зря тратишь время. Сандор предупредил людей на линии о твоем приходе.

При упоминании своего имени Сандор Севен поднял голову и круто развернулся в нашу сторону: маленький лысый чернокожий с удлиненным лицом.

– Вы дама из Кабинета?

– Марианна О’Хара.

Он посмотрел на Джона:

– Ты ее знаешь?

– Слишком хорошо. Советую сдаться сразу.

«Огромное спасибо, Джон».

– Пойдемте к моему столу.

Я последовала за ним к чертежному столу, перед которым располагался экран дисплея размером в два квадратных метра.

– Я еще не рассматривал ваше предложение детально. Сначала мне хотелось убедиться, что мы сможем понять друг друга, быть уверенным, что вы ясно отдаете себе отчет в том, о чем просите.

– Довольно откровенно.

Он выдвинул из-под стола распределительную доску и набрал несколько ключей. На экране появилась сложная диаграмма внутренней части «Дома». В левом углу вспыхнул развернутый список под заголовком: «Локализация референтов», начинающийся с порядкового номера (1): Сельское хозяйство – 47; Мастерские – экран высветил цифру 5; Образование и Развлечения – 6 – голубыми и зелеными точками. Эти точки опутывали широкой сетью все отсеки корабля.

– Голубыми и зелеными огоньками обозначены области, контролируемые вами и мистером Смитом. Итак, приступим к разговору.

– Интересно. Надо же, какой размах.

– Да, Разумеется, это не случайно. Вы предлагаете объединить ваши склады, разместив их в одном месте, и перенести офисы ближе к ним.

– Смит и я фактически находимся на разных концах корабля. Хотя отделы образования и развлечения пользуются одним и тем же оборудованием. Наши люди вечно бегают взад-вперед, убивая на это массу времени и делая лишнюю работу.

– Возможно, не такую уж лишнюю.

– Я бы согласилась оставить свое рабочее место в Учудене и перебраться с Томом сюда. Я хочу сказать, с мистером Смитом.

– Вполне понятное желание. – Сандор откинулся на спинку стула, глядя на меня сквозь растопыренные пальцы. Он скорчил сосредоточенную рожу, сконцентрировав все свое внимание на мне, отчего его лицо стало напоминать сморщенную сливу. Если бы у Сандора были брови, он бы их нахмурил. – Доктор О’Хара, известно ли вам, что такое момент инерции?

– Нет. Впервые слышу.

– Это связано с вращением предметов. Вроде фигуристки на льду, понимаете? Она скользит по кругу, широко раскинув руки, начиная вращаться в определенной плоскости с заданной скоростью. – Он резко поднял руки вверх и медленно опустил. – Затем она сгибает руки, кладет их на талию, после чего крутится намного быстрее.

– Сохранение углового момента, – сказала я, не до конца теряя надежду.

– Очень хорошо. Этот вопрос можно рассматривать с другой стороны. Фигуристка перенесла… переместился центр тяжести относительно оси вращения. Это как раз и есть то, что называется моментом инерции. Во вращение вложено то же количество энергии, но вследствие перераспределения массы тела она вращается гораздо быстрее.

– Думаю, я уловила ход вашей мысли. Вы не можете произвольно передвигать тяжести по «Дому».

– Разумеется, не можем. Но проблема заключается не только в изменении коэффициента вращения. У нас нет уверенности, что ось вращения по отношению к геометрической оси корабля останется неизменной. Вижу, вам не совсем ясно.

– Уф… да в общем, как-то туманно.

– Нам нельзя полагаться на «поживем – увидим». – Сандор сделал какой-то неопределенный жест рукой. – Необходимо, чтобы обе половины корабля были уравновешены между собой. В противном случае корабль потеряет устойчивость, его начнет болтать из стороны в сторону.

– Что повлечет за собой отклонение от курса?

– Хуже. Мы начнем крутиться, как в штопоре. А это выведет корабль из строя в считанные секунды. Он просто развалится на две части.

Я вспомнила старый фильм о первых полетах в космос, в котором ракета, выходящая из пусковой установки, стала вдруг бешено вращаться вокруг своей оси и взорвалась. Взрыв нашего корабля, бомбардируемого античастицами, выглядел бы куда более эффектно. В Ново-Йорке, наверное, подумали бы, что родилась новая яркая звезда.

Я провела на космических судах девяносто восемь процентов своей жизни. Вдруг у меня началось головокружение.

– Что же теперь делать? Все так и будут ходить взад-вперед?

Сандор хлопнул в ладоши.

– Это тривиально и просто, как дважды два четыре. Вся биомасса корабля не составляет и сотой доли процента от общей массы. Если собрать всех людей в одном помещении первого уровня и оставить их там на несколько недель, эффект был бы незначительным.

Но вы же понимаете, что это большая проблема: нас интересует общий результат. Вы переставляете большой рояль из одной комнаты в другую, где он, вероятно, простоит тысячу лет. Каждые тридцать три секунды, под воздействием тяжести, корабль будет слегка отклоняться от курса в одном и том же направлении.

– Пока мы не поставим другой рояль или что-то еще на диаметрально противоположную сторону?

– Да. – Сандор развернулся и посмотрел на экран, придвигаясь к нему поближе. – Я не хочу раздувать значимость этой проблемы в ваших глазах. Пока мы будем действовать в пределах разумной предосторожности, нет никакой опасности. Моя личная проблема, с тех пор как я занимаюсь этим аспектом гражданской инженерии, состоит в том, что сложность передвижения ряда объектов находится в прямо пропорциональной зависимости от занимаемой ими площади. И, как сказал доктор Ожелби, перед вами вырастает две сотни запросов.

– Сколько же мне придется ждать? Недели? Месяцы? Годы?

– Все зависит от того, насколько гибкой вам удастся быть. Если вы будете настаивать на немедленном перемещении всего оборудования, это может занять годы. Если же согласитесь перевезти частично сейчас, частично позже, тогда я смогу ознакомить вас с другими рабочими приказами. С кем-то, кому нужно переставить «огромный рояль» на другую половину, к слову сказать.

– Было бы неплохо.

Сандор долго разглядывал диаграмму, не произнося ни слова.

– Хм. Проблема ясна. Ваши развлекательные районы разбросаны по всем уровням.

– Вы правы. – Они располагались ступенчато, от самых низких уровней с высокой гравитацией до самых верхних – с нулевой.

– А отдел образования расположен в основном на втором уровне. Я полагаю, что там самая оптимальная гравитация для учебы.

– Не знаю.

– В каких местах сконцентрирована самая большая масса тяжести? Какие вещи вам необходимо перевезти «позарез»?

– У нас два огромных рояля – «Baldwin» и «Steinway».

– С Земли? – Впервые за время беседы Сандор улыбнулся. – Кто бы мог подумать, что у нас на борту находятся такие странные вещи.

– Хотя их нельзя перемещать, они стоят в двух концертных залах. Нам со Смитом принадлежат два пианино, находящихся в классной комнате, а также клавикорды, которые принадлежат моему Управлению и лежат в комнате для репетиций на втором уровне.

– Клави… – что?

– Это старинный инструмент, прародитель пианино.

Он помотал головой, все еще забавляясь.

– Я-то думал, что мы научились создавать электронные синтезаторы, способные воспроизводить звуки, имитирующие любой инструмент.

– Полагаю, вы правы. Но музыканты – странный народ, немного чудаковатый. – Волна памяти вдруг отбросила меня в прошлое; я стояла за спиной Чала Хермоса, впитывая магическую музыку Скарлатти: он играл на старинном дребезжащем инструменте, и вновь представила как наяву длинные загорелые пальцы музыканта, с виртуозной легкостью и удовольствием перебиравшие средневековые клавиши слоновой кости. От звука низких басов я начинала скрежетать зубами.

Сможет ли синтезатор, каким бы совершенным он ни был, вызвать подобные чувства? Повторит ли он то приглушенно-низкие, то вызывающе высокие ноты, мягкость которых зависит от неуловимого прикосновения пальцев, нажимающих на клавиши чуть легче или чуть сильнее? Я уже не говорю о возникающих в воображении запахе воска, мерцании свечей, гипнотическом блеске золотых украшений и жемчужных ожерелий. Ассоциации, связанные с прошлыми столетиями…

– О’Хара, вам плохо?

– Извините, я просто задумалась.

Судя по выражению лица Сандора, у него возникли сомнения в моих умственных способностях.

– Вот что я хочу, чтобы вы со Смитом сделали. Составьте список всего, что принадлежит вашим отделам, с точным указанием местонахождения и желательно веса. Мы сделаем анализ и решим, какие вещи целесообразнее перемещать – ваши или его. А может, доставить и те и другие в третий распределитель.

– Это будет нелегко. Хотя компьютер наверняка знает, что где находится.

– Компьютеру известно, где что должно находиться. А мне необходимо знать, где ваше имущество расположено на самом деле. У вас есть подсобные рабочие?

– Четверо плюс робот среднего класса. Я бы могла выбрать какого-нибудь здоровяка из арсенала Силки Клебер, стоит мне только намекнуть.

Как только я произнесла ее имя, сразу поняла, что совершила ошибку. Не стоит сталкивать лбами двух начальников, да еще если у них не слишком-то теплые отношения.

Правда, Сандор лишь чуть заметно кивнул:

– Вы бы могли предпочесть мое оборудование. Точно такой же робот, разве что работающий не под бюрократическим началом. В любом случае, когда у меня будет информация от вас и мистера Смита, впрочем, как и от сотни других, намеревающихся делать перестановку в сказочно короткие сроки, я внесу ее в алгоритмический каталог.

– Через год бы неплохо. Спасибо вам, доктор Севен.

Он с важностью пожал мою руку и вновь уткнулся в дисплей. Сандор набрал какой-то код, и на экране поочередно промелькнули все шесть уровней. Я вновь почувствовала нарастающее раздражение, поэтому закрыла глаза и постаралась взять себя в руки. Затем повернулась и осторожно, на цыпочках пошла к двери.

Джон ждал меня, сидя на складном стуле. Вид у него был усталый.

– Пойдем-ка отсюда. – На его изможденном лице появилась слабая улыбка. – Вот почему я совершил запланированный набег в 13. 00. Думал, удастся заманить тебя потереть мне спину.

– Конечно. Я свободна до пятнадцати тридцати.

Мы пошли к «Торонто»-лифту, домчавшему нас на шестой уровень. Офис Джона находился в километре отсюда. Я почти летела, легкая, как облако, а он еле ковылял. К тому времени, как мы добрались до офиса, лицо Джона покрылось красными пятнами, он с трудом переводил дыхание.

– Вижу, ты уже не так рьяно занимаешься физкультурой, как в Ново-Йорке, – сказала я.

– Если быть до конца Откровенным, вообще не занимаюсь. Но я также перестал принимать многие из обезболивающих препаратов. У меня мозг ученого, улавливающий причинно-следственные связи.

– Таблетки вызывают В тебе потребность делать физические упражнения?

– Разумеется. – Мы подошли к двери, и Джон нажал большим пальцем правой руки кнопку замка. Настоящая нора сурка. Что здесь было такого, что понадобилось бы кому-то красть? Зачем запирать? Атавизм.

Джон проверил список посланий, вздохнул и перемотал пленку на звонок Тани Севен, которой нужны были два номера и какая-то дата. Он сказал, что остальные могут подождать, затем, корчась от боли, стянул рубашку и рухнул на свою половину кровати. Даже при низкой гравитации Джону не удавалось удобно умоститься на спину или живот.

Я достала с полки тюбик с маслом, выдавила немного на его искривленные плечи и начала массировать. Приятный тропический аромат всегда напоминал мне о сексе, который, по некоторым причинам, не доставлял удовольствия. Середина рабочего дня и все такое прочее. Но судя по выражению лица Джона, у него этот запах вызывал совершенно другие ассоциации. Он блаженно улыбался и полностью расслабился. Я даже подумала, уж не впадает ли он в кому.

Оказывается, Джон и не собирался засыпать, он думал. Минут через десять он повернулся ко мне лицом.

– Прости, что испортил тебе встречу. Я только потом понял, что мое присутствие было неуместно. Ты оказалась в затруднительном положении.

– Никаких проблем. Не думаю, что Сандор настолько чуток, чтобы воспринять такие тонкости.

– Тебе удалось получить желаемое?

– Ну, он не стал разбиваться передо мной в лепешку. Перестановку могут отложить на год, но мы с Томом это как-нибудь переживем. Мы готовы к преодолению препятствий и даже полному отказу.

– Если бы я знал заранее, то не допустил бы подобного. Надо было что-то предпринять.

– Не хочу даже слышать об этом. – Джон помрачнел, и я снова принялась втирать масло. – Действительно, Парселл прав. Мне необходимо свернуть бурную деятельность на пару лет.

Джон сделал неловкое движение, и один из суставов в его плече громко хрустнул.

– Я бы на твоем месте так сильно не переживал. Гарри хороший администратор, но слишком уж расчетливый.

– Да, он такой.

Я стала массировать Джону позвоночник, осторожно вдавливая костяшки пальцев в спину сначала сверху вниз, потом – наоборот. Такая процедура причиняла ему невыносимую боль, но была рекомендована Эви, которая нашла в медицинском справочнике раздел «Массаж при сколиозе». Джон молча терпел, пока я не закончила, затем вздохнул и пробурчал что-то насчет улучшенного самочувствия. Я поработала еще несколько минут с его головой и руками, а потом оставила засыпать.

Я беспокоилась за Джона. Он хотел избавиться от лекарственной зависимости, но расплачивался за это потерей сна и снижением подвижности.

Дэн тоже слишком мало спал. В один прекрасный день они оба свалятся от усталости. Тогда мы с Эви возьмем их под белы рученьки, потащим к специалистам и немного отдохнем сами.

До встречи с любителями игр через сетку еще оставалось время. Чувствуя себя виноватой, я спустилась к музыкальным классам и, вместо того чтобы пойти в офис, взяла кларнет и вошла в комнату для практических занятий. Продолжая думать о Чале и клавикордах, я раскрыла ноты Concerto Моцарта, такого глубоко печального произведения, что до сознания с трудом доходило, как это можно было написать его в мажорном ключе, и играла до тех пор, пока мои щеки не увлажнились и я не почувствовала солоноватый вкус крови на губах.

Год 1. 00

Глава 1

О времени

Прайм

В течение года на борту «Дома» не произошло никаких мало-мальски важных событий. Месяц-другой люди, получавшие своего рода удовольствие от ожидания худшего, бродили по кораблю и предрекали беду. Как выяснилось впоследствии, эти опасения оказались небезосновательными. Просто преждевременными.

Гарри Парселл умер, но только после того, как торжественно, с помпой вышел в отставку. О’Хара продолжала посещать курс Макиавелли, который порекомендовал ей Парселл. Дэн впадал в депрессию как по расписанию и выходил из нее тоже как по расписанию. Состояние здоровья Джона стабилизировалось. Эви разрывалась на части между Джириатриксом и Имедженси и в конце концов упустила и то и другое.

По мере того как мы удалялись от Ново-Йорка, его значимость становилась все меньше. Частично это объяснялось укрепившейся уверенностью в собственных силах, частично – возросшей трудностью общения. Каждые триста тысяч километров равнялись одной секунде времени, пропастью отделявшей Ново-Йорк от «Дома». К моменту окончания первого года полета Ново-Йорк находился на расстоянии в сорок четыре часа.

Так когда же отмечать годовщину? Кучка реакционеров предлагала подождать, чтобы праздновать одновременно с жителями Ново-Йорка. Но такой шанс им никто не собирался предоставлять, и они это прекрасно понимали. Они спорили так, из спортивного интереса, потому что спор был национальным видом спорта.

Вообще вокруг вопроса о времени возникло много споров. Столь стремительного ускорения во времени, которое влияло бы на повседневную жизнь людей, как это доказывал Эйнштейн в теории относительности, не было, но все же приходилось приспосабливаться к разнице в часовых поясах между «Домом» и Ново-Йорком. Если бы обитатели «Дома» решили жить по «земному» времени, им бы приходилось переводить стрелки часов каждую минуту. Для нас, машин, это не проблема, а чисто символическое звено. Задай вы жителю Ново-Йорка вопрос: «Как там у вас погода?» – ответа: «Как обычно» – ждали бы четыре дня.

Еще предстоят серьезные дискуссии, касающиеся времени и планеты, на которую они летят, так как день на Эпсилоне Эридана 3 состоит из восемнадцати часов, продолжительность каждого часа тридцать две минуты. В конечном итоге реальность, естественно, отразится на ручных часах и, возможно, не только в виде перевода стрелок в полночь на 6. 30. (Джон Ожелби написал потрясающую статью, где высказывает свою точку зрения по этой проблеме, воспринимаемой некоторыми людьми слишком серьезно.)

Традиционалисты предлагали оставить двадцатичетырехчасовой день, только сократить продолжительность «нормальной» секунды до 0, 77222. Поначалу, конечно, будет непривычно. Но день, естественно, станет короче.

Большинство ученых были сторонниками десятичной системы и с пеной у рта доказывали, что если можно вывести новую секунду, то можно вывести все что угодно. «Когда вы уменьшив свою секунду до двух третьих „земной“ секунды, получите день, состоящий из стоминутных часов, а в каждой минуте будет по сто этих шустрых маленьких секундок», – говорили они. Преимущество такого суждения явилось очевидным для ученых-теоретиков, хотя воплотить проект в жизнь будет сложновато.

В итоге возобладали силы разума и инерции, и время оставалось таким, каким его показывали наручные часы. Ново-Йорк входил в систему изменяющихся временных зон, а от Эпсилона их, в конце концов, отделяла тысяча лет пути. Тысяча лет непрестанных споров и перебранок.

Глава 2

Счастливого нового года

У каждого жителя «Дома» на празднование годовщины Дня Запуска было два дня: один, чтобы отметить, другой – поправить здоровье. Но для О’Хара и ее сотрудников такая роскошь оказалась непозволительной. Веселье, продолжающееся для десяти тысяч человек целый день, отнюдь не веселье для тех, кто занимается его устроительством. Еда и напитки, музыка, игры, комнаты, где можно посидеть, заграждения, чтобы подвыпившие сотрудники не лезли куда не надо – все это легло на их плечи. А кроме того, нужно было подготовить снабженные всеми необходимыми приспособлениями портативные переносные туалеты для предохранения платформ от чрезмерного загрязнения, пункты по оказанию первой медицинской помощи с непьющими докторами и медсестрами, установить трибуну, на которой будут стоять координаторы, и расчистить площадь для публики, которая будет выражать единодушное одобрение. Слава Джорджу, прошел уже целый год!

Ей нравилась предпраздничная кутерьма и сознание того, как под ее чутким руководством разросся парк, но она старалась не думать о последующей уборке. О’Хара помнила празднование, проходившее год назад, и знала, что половина ее сотрудников обязательно проспит что-то или кого-то, а тот, кто все же захочет проявить себя, окажется не на высоте.

Глава 3

Размолвка двух человек

22 сентября 2098 года (26 Аумана 293).

Пытаюсь быть абсолютно искренней в этом дневнике, не упустить ни одного греха. Не пропускать (!) ни одного греха.

Начну с прелюбодеяния. (Я когда-нибудь раньше писала это слово? Поистине ребячество!) Человек, которого я знала всю свою жизнь, сделал мне интересное и особенное предложение. Вначале я отказала ему, а потом согласилась.

Странно, как после двух недель неистовой работы вдруг наступило резкое затишье. Полагаю, это означает, что мы неплохо потрудились. Я расхаживала по парку, наслаждаясь и развлекаясь тем, что смотрела на веселящийся народ. Мой телефон ни разу не зазвонил.

Я почувствовала, что на меня обращают внимание. Гениальный портной из «Старт-ап», всегда одетый с иголочки, выдвинул блестящую идею – снабдить координаторов и членов Кабинета специальными белыми костюмами, в которые они облачались бы по случаю всевозможных церемоний. Некоторые из нас ощущали себя Моби Диками, одеваясь во все белое. (Обычно когда я иду на званое торжество, я выбираю одежду черного или голубого цвета, иногда – лавандового, если у меня игривое настроение. Двадцать лет назад кто-то сказал, что эти цвета хорошо оттеняют мои волосы.)

Я понаблюдала за игрой в привязной мяч, самый популярный вид спорта среди избалованных подростков из состоятельных семей. На поле возникла потасовка, которую судья пытался уладить, раздраженно угрожая штрафом одной из команд и спрашивая: «Неужели вы думаете, что я пошлю за новой веревкой, если вы порвете эту?» Глядя на ребят, я ощутила безрассудную ностальгию по юности и чувству стеснительности, мне вновь захотелось испытать буйство гормонов. Да и кто еще мог так представиться, как не «мой старый приятель Том»…

Я смутно вспомнила, как в дни моей беззаботной юности, когда я порхала по жизни как бабочка, мы несколько раз занимались с Томом сексом. Такую честь он оказывал, по крайней мере, трем малолетним сучкам. Около полутора лет, с момента потери Чарли Девона и до встречи с Дэниелом, я трахалась с каждым, у кого был твердый член и от кого не воняло псиной.

Мы немного поболтали, глядя на детей. Затем, без всякой сексуальной преамбулы, он спросил, помню ли я то время, когда он делил меня с другим мужчиной, и не хочу ли я снова попробовать.

Я вспомнила, и эти воспоминания вызвали у меня особое смешанное чувство – угрызений совести и жгучего желания. Заниматься любовью втроем неловко и неприятно, но весело, и вы определенно чувствуете себя желанной. Я не практиковала такого с тех пор, как вышла замуж. (Люди будут делать нескромные предложения, когда узнают, что у вас два мужа и одна жена. Хотя Джон и Дэн – оба кроты, они очень консервативны в сексуальном плане, и, насколько мне известно, у Эви нет никаких лесбиянских наклонностей. Я даже не могу себе представить, как бы поступила, предложи она мне переспать с ней. Правда, чтобы доставить удовольствие Чарли, у меня было несколько интимных контактов с женщинами, когда мне было восемнадцать лет, но особого пристрастия к этому так и не появилось. Во всяком случае, Джон и Дэн чувствовали бы себя не в своей тарелке, если бы мы с Эви уединялись для занятий любовью.)

Я ответила Тому, что польщена его предложением. И не солгала, мне действительно было приятно, поскольку с недавних пор мне стало казаться, что я потеряла сексуальную привлекательность. Но эта, эмоциональная сторона моей жизни была уж слишком запутанна. Его вопрос был однозначен: «А кто говорит об эмоциях?» Я отвергла его поцелуй и объятия, и он вразвалку пошел дальше, высматривая, как я поняла, какую-нибудь безотказную задницу-двустволку времен своей шаловливой школьной юности, готовую подставиться в любой момент. Но зерно искушения, к слову сказать, было посеяно.

Я ничего не пила и не ела, потому что в 21. 30 должна была играть на кларнете в танцевальном зале, а обильное слюноотделение не способствует воспроизведению звуков. Мой репертуар в основном состоял из произведений прошлой декады, не слишком вызывающих шлягеров, но были и фрагменты новоафриканской музыки, так называемой пост-аджимбо, в которых ключевые сигнатуры и темп постоянно менялись. Эту музыку, наверное, легче играть, чем танцевать под нее.

Кроме того, я играла в дуэте на альт-саксе, довольная тем, что не приходится вести сольную партию. Мундштук саксофона, манера держать его губами во многом отличаются от мундштука и манеры исполнения на кларнете. А я давно не практиковалась на саксофоне.

В основном меня окружали сторонние наблюдатели, так что я не слишком много обращала внимания на танцующих или слушающих. Краем глаза я заметила Дэна, заплетающейся походкой прошедшего мимо меня. Его глаза были широко раскрыты. Это означало, что он уже изрядно, но слишком рано накачался и кинулся срочно искать место, где его желудок начнет «взрываться» и исторгать из себя «огненную воду». Потом он рухнет и проспит, по крайней мере, двадцать четыре часа, – «благоразумный» Дэн. Когда все остальные веселятся, свеженькие как огурчики, мертвецки пьяный Дэн будет валяться в алкогольном забытьи.

Рядом с Дэном крутилась какая-то библиотекарша, чье имя я никак не могла вспомнить. Маленькая, шустрая, оживленная, похожая на девчонку. Я не удивилась, когда они оба исчезли в одном из номеров, но меня это расстроило. Сильный побочный эффект пьянства – приапизм, иными словами – распущенность и безнравственность.

Приятный сюрприз: когда я закончила играть, обнаружила, что Том ждет меня. Хороши инстинкты. Я сказала «пойдем». По дороге наверх, к секс-хижинам, почувствовав себя изысканно-порочной, я переложила свои обязанности на Зденека и прошептала ему на ухо, чтобы он ни в коем случае не вызывал меня, разве что если возникнет крайняя необходимость.

Второй джентльмен, назовем его Оскар, в честь Уайльда, нетерпеливо поджидал нас на нулевом уровне, пропустив двадцать минут назад двухчасовую сауну.

Его больше интересовал Том, чем я. Жаль: Оскар был крупным мускулистым детиной лет двадцати, его отличала особая, породистая красота, доставшаяся ему от предков, которая никогда не переведется в народе, как бы уроды ни пытались ее испортить. Я бы могла пробыть в его объятиях вечность, но его не возбуждали влагалища, что было совершенно очевидно. Тома – наоборот. Но ощутив прикосновение дряблого, безволосого тела своего ровесника, я призадумалась.

Я была удивлена, что трое трахающихся людей не подыгрывают и не отталкиваются от мягких стен комнаты так часто, как это делает пара. Наверняка здесь есть какая-то взаимосвязь с моментом инерции. Может, спросить Сандора? Он и глазом не моргнет.

Я почувствовала себя чем-то вроде рефери или посредника, а еще, я бы сказала, отнюдь не пассивным вместилищем их половых органов. Жаловаться было не на что: к тому времени я сама дважды кончила.

После всего мы немного пощебетали и пообнимались, расслабившись в теплом розовом полумраке уютной маленькой комнатки. Оскар смерил меня недвусмысленным взглядом, после чего я заметила, что мне нужно возвращаться назад и приступить к обязанностям хозяйки арены цирка. Я оделась и оставила их наедине со своими игрушками.

Меня позабавил секс с двумя практически незнакомыми мужчинами. Может, стоит заниматься этим так же часто, как Дэн? Нахвататься побольше приемчиков?

На обратном пути я не пошла прямо в парк, а заскочила в спортзал второго уровня, чтобы принять душ и немного посидеть в бассейне. Буду вести себя тихо некоторое время. (Определенно, без практики – такой практики! Джон и Дэн содрогнулись бы от одной только мысли об анальном сексе, поскольку были землянами. Там вы можете или могли умереть от этого, не достигнув зрелого возраста. Все носители СПИДа были, вероятно, убиты «смертью», чумой, оставшейся им в наследство после биологической военной авантюры.)

Трижды за десять минут в меня упирались члены каких-то незнакомых мужчин. Может, тому виной была вызывающая поза, в которой я сидела? Я чуть не соблазнилась полюбезничать с одним из них и, пожалуй, так и сделала бы, не виси надо мной работа. Я бы поимела трех самцов за один день, как в старые добрые времена. Кто сказал, что я старею?

Люди одевались и уходили, и я вдруг осталась совсем одна, наедине с внезапно задавившим меня спазмом аномии, эмоциональным опустошением. В чем ты действительно нуждаешься, девочка, так это в хорошем отдыхе. Но при данных обстоятельствах это невозможно. Если тебе удастся продержаться на высоте следующие девяносто семь лет, перед тобой откроется целый новый мир для исследований.

Я заглянула в расписание и обнаружила, что у меня в запасе еще двадцать минут для игры на ВР. Спустившись в «комнату побега», включила первую попавшуюся машину и очутилась в каком-то труднопроходимом и неуютном месте – пришлось голяком продираться сквозь буйные заросли терновника, по плечи высотой, вдыхая аромат чеснока и роз. Но затем передо мной предстал теплый уголок Вселенной, где мягкие слепые существа вдруг появляются ниоткуда и начинают ощупывать вас «резиновыми» губами. Следующая «картинка» – полосатая Вселенная, горячие и холодные потоки воздуха, которые при движении пронизывают вас до костей. Потом, сидя в какой-то будке, я кого-то пытала, причем не желая делать этого в одиночку. Нужно будет посоветоваться с Дэном.

Древние римляне считали, что любое животное становится печальным после совокупления. Оно становится не только печальным, но еще усталым и голодным. Я спустилась обратно в парк, соорудила непонятный сандвич, покопавшись в обломках буфетного стола, и проглотила его, запив каким-то токсичным, но бодрящим кофе. Затем я сказала Зденеку, что сменю его, а в три часа разбужу Кристинсена и заставлю его присматривать за всем до шести. В восемь по новой начнутся развлечения в парковой зоне.

Было без четверти двенадцать, вечеринка проходила чрезвычайно оживленно, но нам до сих пор удавалось все держать под контролем. В полночь точки, где продаются вино и пиво, должны были закрыться, поэтому уже встречались люди, которые держали в руках по две кружки. Появилось много спекулянтов, торгующих карточками на спиртное. «Две колы да пиво. Три?» Настоящие алкоголики, конечно же, подготовились заранее, припася шайн, буу, шнапс или еще какое-нибудь горючее.

Я знала, что до часу ночи вряд ли возникнут какие-нибудь проблемы. И действительно, мы столкнулись с ними только в два часа, когда несколько сот человек вознамерились веселиться до упаду. Двое мужчин средних лет вдруг начали драться, что, впрочем, не произвело должного впечатления на окружающих. Схватив друг друга ослабевшими от выпитого пива руками, они повалились на пол и стали кататься. Остальные наблюдали за ними с вялым интересом, пока не появился офицер полиции и не разнял дерущихся. Заранее подготовившись, он наделал много шума (чтобы остальным неповадно было, ведь это оказалось первым происшествием за ночь), приводя буянов в чувство, бранясь и грозя отправить их на нулевой уровень остынуть. Другой офицер, женщина, грубо вывела драчунов за пределы парка и повела, скорее всего, в Службу безопасности, хотя я знала, что если они не жили вместе, то она просто распихает их по кроватям и прикажет хорошенько выспаться.

Я поразилась, что никаких других инцидентов не было, предупредила Кристинсена, что период с трех до шести – время, когда могут возникнуть конфликтные ситуации, и намекнула, чтобы он воспринимал все проще. К трем часам большинство консерваторов протрезвели, однако в их крови оказалось слишком много адреналина, чтобы они могли спокойно уснуть. Они расселись в круг и принялись петь песни и рассказывать байки.

Я вспомнила кротов, которые тысячи лет назад после полночной церемонии собирались вокруг Стоунхенджа. Они бросали поленья в разгоравшиеся костры, передавали по кругу кубок с медом и до рассвета рассказывали истории о привидениях.

Возможно, я была единственным человеком на корабле, кто понюхал дым настоящего костра и ощутил его притягательный жар, когда холодная осенняя ночь леденит спину.

Около трех я побежала к Чарли Бойл (ее настоящее имя, которое она, кстати, люто ненавидит, – Чарита Ли), предложившей выпить с ней бутылочку буу (что будет моим первым алкогольным напитком за ночь). Одним махом я проглотила пол-литра апельсинового сока, почти не отличающегося по цвету, вкусу и запаху от оригинала – заслуга промышленников.

Я добилась желаемого результата. Ночь в прострации. Прайм, разбуди меня без четверти шесть. (Заметки продиктованы в 3. 45. Мы сотрем их с дисплея позже.)

Глава 4

От каждого по способностям

Следующий день, вторник, был длинным и утомительным. О’Хара предполагала, что люди «вылезут из щелей» позже, если вообще вылезут. Большинство из них не видели необходимости торопиться. Расписание ее рабочего дня было неопределенным – если что-то не уберут сегодня, завтра все так и останется валяться.

Но О’Хара беспокоилась именно о завтрашнем дне. Намечалось еще одно празднование годовщины, правда, не такое пышное и грандиозное, когда бурные приветствия сыпались даже из Ново-Йорка. Ей нужно было направить уборщиков на площадь перед огромным экраном, в этот загаженный район, где несколько тысяч человек ели и пили кофе. Конечно, завтра утром каждый может, едва продрав глаза, впериться в небольшой экран у себя дома или в офисе, но любой сбой в повседневной рутинной работе влечет за собой определенные последствия.

О’Хара с большим интересом набиралась опыта руководства. Она попросила, чтобы ей временно выделили сто сорок пять подсобных рабочих из разных отделов, но они прибыли без инспекторов. Так что около 8. 30, с опозданием на полчаса, О’Хара была окружена ста десятью мужчинами и женщинами – руки в карманах, изумленно глядящими на нее и друг на друга. Она почувствовала себя одиноким генералом в море рядовых. Большинство рабочих знали, кто такая О’Хара, но у них она не пользовалась большим авторитетом.

Чтобы выяснить, кем был каждый из них, и хотя бы приблизительно знать, что он умеет лучше всего, она наобум разделила людей на две примерно равные группы. Первую группу она направила прочесать парк. Им нужно было тщательно изучить поверхность грунта, собрать мусор и выбросить его в утилизаторы. Вторая группа принялась драить площадь перед огромным экраном, а после этого – разбирать декорации.

Сотня энергичных людей могла бы справиться с работой до ленча. Эта же, с позволения сказать, команда растянула резину почти до четырех часов. После того как они ушли, О’Хара и ее «регулярная часть» провели еще час, закрепляя болты, собирая разбросанные инструменты и сумки.

Подобную проблему она обсуждала с Парселлом, проводившим очевидную аналогию с ранними европейскими коммунистическими государствами, такими, как Советский Союз, – до того, как он стал ВСС. Если у людей есть материальная заинтересованность, то минимальное количество рабочих может сделать все за рекордно короткий срок. Любой выполняющий сверхурочную работу был либо идиотом, либо подхалимом.

В Ново-Йорке можно было купить экзотические еду или напитки, импортированные с Земли. Ассортимент «Дома» не отличался пышным разнообразием, но и здесь следовали тому же принципу: при желании можно было приобрести пирожные, ликеры и конфеты, вино и пиво на любой вкус. Вы могли купить любые виды услуг, какие только вашей душе угодны: секс или массаж, заказать свой портрет или билет на концерт., Но оплата услуг велась по тщательно разработанной системе, поскольку кредитная карточка любого человека включала в себя сумму не более 99. 99 долларов.

О’Хара установила систему вознаграждений, которую у нее переняли многие отделы. В последний день каждого месяца О’Хара называла одного из сотрудников «рабочим месяца», и тот в дополнение к положенной зарплате получал еще 200 долларов, снимавшихся с «премиального счета» отдела. На две сотни долларов можно было устроить приличный сабантуйчик – скромный, но со вкусом, что большинство людей и делали. Такую систему можно считать мягкой формой капитализма, превращающей прилежание и усердие на рабочем месте в повышение социального статуса.

О’Хара зарабатывала те же три доллара в час, что и ее подчиненные. Другими словами, если каждые двадцать минут выпивать чашку кофе, тебя ждет разорение. Итак, повседневная жизнь была довольно бесцветна. Но только пока не пробило девять часов утра 23 сентября 2098 года.

Глава 5

В мертвом просторе посреди ночи

24 сентября 2098 года (2 Ченга 293).

Полночь. Я начинала это вступление много раз. Напишу предложение-другое и стираю, а потом сижу, тупо уставившись на пустой экран. То, что я хочу описать, невозможно выразить словами.

Каким словом назвать это чувство? Нет такого слова. Опустошенность. Пожалуй, самое подходящее определение. Что, черт возьми, мы собираемся делать?

Можно было бы собрать все по крупице и, начав с того, на чем я остановилась, попытаться записать на пленку.

С 7. 30 люди бродили по кораблю в предвкушении передачи, посвященной годовщине. Ново-Йорк представил документальную программу о структуре «Дома» – довольно интересно. Почти три тысячи человек в конце концов определились, столпившись у огромного экрана.

Сандра Берриган выступила со славной коротенькой речью, пожелав нам всего хорошего, затем за ее спиной появились часы со старинным циферблатом, отсчитывавшие последние секунды. Приветствие было выдержано в торжественном стиле. Народ за камерой стал нараспев повторять: «Пять, четыре, три, два…», и затем (мы прокручивали пленку много раз) Сандра вдруг смотрит направо, поднимает руку и на что-то указывает. После этого экран становится белым.

Мы потеряли Ново-Йорк. Мы потеряли Землю.

Уже через минуту техники поняли, что случилось нечто худшее, чем предполагалось вначале. Последний сигнал из Ново-Йорка был самой настоящей диверсией. Он ворвался в наши информационные системы и, прежде чем его перехватили, испортил большую часть систем дублирования и упорядоченной информации, превратив ее в разрозненные куски. Весь «Гамлет», например, пропал. Исчезли также «Буря», пьесы О’Генри, «Макбет», «Ромео и Джульетта». Но уцелели «Двенадцатая ночь», «Троил и Крессида». Какое кощунство!

Девяносто процентов программы по истории, искусству, философии исчезли. Но убить нас может только потеря научной программы – математики и инженерии. Если, например, изменится структура антивещества, нам придется засучить рукава и попытаться выявить причину до того, как все мы испаримся в королевстве небытия.

Мы до сих пор даже не знаем, существует ли Ново-Йорк. Что-то неладное творится с антеннами. Нам пока удается управлять радиотелескопом на Луне, бесполезным навигационным маяком в околоземном океане; служащим не более как передатчиком волн из Ново-Йорка. Наши телескопы недостаточно мощные, чтобы в них можно было разглядеть происходящее в Мирах. Однако если бы даже и удалось, это не означало бы, что там остался кто-то живой.

Думаю, теперь я понимаю, что чувствовал Гарри в тот день, когда доктор сообщил ему о близкой смерти. Ему сказали, что он умрет не сегодня, возможно, не завтра, но довольно скоро.

Глава 6

Выбор

В их распоряжении оставалось два месяца, за которые необходимо было принять важное решение. К концу четырнадцатого месяца у них все еще была возможность развернуться и, сбросив скорость, медленно возвратиться на Землю и в Ново-Йорк. После 25 ноября все мосты были бы сожжены. Пришлось бы делать выбор – Эпсилон, медленная или быстрая смерть.

Комната 4004 казалась слишком маленькой, чтобы вместить тридцать человек Кабинета. Обычно инженерный отдел и отдел полиции встречались в «камере» поочередно, за исключением тех случаев, когда они собирались на большие церемониальные публичные сессии. Но организаторам удалось-таки разместить всех. О’Хара и Джон Ожелби пришли последними.

Непроницаемая вакуумная дверь со вздохом закрылась за ними, и шепот разговоров перешел в клаустрофобическую тишину.

Элиот Смит постучал металлическим пальцем по столу.

– Надеюсь, сегодня нам удастся прийти к единому мнению. Сначала убедимся, что все владеют одинаковой информацией, с которой в дальнейшем придется работать. Дэн, Лен, начнем? Что нам известно об этой заключительной передаче из Ново-Йорка?

Ленвуд Зелиус жестом предложил Дэну выступить первым.

– Мэтти Лэнг сказала мне, что они окрестили происшедшее «Программой Борджиа». В доме Борджиа иногда травили гостей. Два химических элемента, абсолютно безвредных, становились смертельно-опасным ядом в соединении. Так, например, вы могли спокойно пить вино, пока не попробуете вишневый пирог.

Большая часть диверсионной программы уже проделана, но оставалась невидимой. Она была надежно спрятана в библиотеке главного компьютера, которая содержит записи наиболее ценных культурных достижений человечества. С последней микросекундой передачи из Ново-Йорка программа самозавершилась и начала свое разрушительное действие.

– А предохранители? – спросила Таня Севен.

– Кем бы ни был человек, составивший диверсионную программу, он имел доступ к самым заветным тайникам Службы безопасности. Потребовалось больше двух секунд на то, чтобы остановить программу. За это время было уничтожено и приведено в беспорядок девять десятых содержимого библиотеки. Мухаммед?

Камаль Мухаммед заведовал отделом внутренних связей.

– Степень разрушения была различной для разных областей знания. Это зависело от того, как была составлена информация. Везде, где было много перекрестных ссылок, будь то физика или математика, мы потеряли только часть данных, правда, эта часть может находиться где угодно – в определениях, в уравнениях. Быстрее стерлись сведения, по своей природе напоминающие списки или перечни, где не было хитросплетенных звеньев. Такие записи, как бухгалтерские отчеты, ВР-образы, шлягерная музыка, новеллы без динамичного сюжета, личные досье – были либо полностью уничтожены, либо, в некоторых случаях, оставлены совершенно нетронутыми. Боюсь, процентов девяносто из них нам так и не удастся восстановить. – Он сел.

– Но, насколько нам известно, – сказал Дэн, – Ново-Йорк сможет возобновить передачи завтра. В таком случае у нас появится возможность восстановить самую важную информацию. Если, конечно, они все не погибли. – Он посмотрел на координаторов. – Полагаю, не следует исключать и эту версию.

– Мы просто обязаны допустить такую возможность, – сказал Смит. – Необходимо будет принять меры предосторожности при восстановлении предохранительных систем – на случай, если им удастся снова связаться с нами. Но выражение лица Берриган перед тем, как мы их потеряли… Боюсь, на Ново-Йорк было совершено нападение в то же самое время, когда сработала «программа-убийца».

– Весь вопрос в том, кем оно было совершено, – сказала Таня Севен.

– Проще всего было бы свалить всю вину на девонитов, но ведь это явный парадокс.

– Я должен внести ясность. – Элиот посмотрел вверх, на видеокамеру. – Радикально настроенные девониты уверовали в то, что «Новый дом» был построен вопреки воле Божией, и развили бурную деятельность за месяц до запуска. «Скорлупа» треснула, пятьдесят с лишним человек погибли. Если бы мы погибли все, они бы решили, что исполнилась «воля Божия». Насчитываются тысячи подобных случаев, произошедших в Ново-Йорке. Если бы девонитам предоставилась возможность сделать это, они бы, вероятно, ее не упустили. Правда, им нужно было бы выполнить чертовски скрупулезную и грамотную работу по программированию, а программирование – не их конек. Они вообще не любят никакую технику. Опять-таки, как уже подчеркнул Дэн Андерсон, часть программы составляли непосредственно на корабле. А у нас на борту нет ни одного девонита-радикала. И никогда не было, за исключением тех двоих, проникших с целью устроить взрыв.

– У нас есть девониты-реформаторы, – сказала О’Хара. – Около сорока человек.

– Они вне подозрения. Но даже если мы найдем виновного, нам это ничего не даст, разве что мы запрем его где-нибудь, чтобы он не мог вредить дальше.

– Кто бы это ни сделал, его наверняка нет на борту, – сказала Таня Севен. – Я бы начала поиски с тех, кто участвовал в разработке и конструировании компьютеров, а затем решил отойти в сторону.

– Но вы же сами сказали, что это не суть важно. Главный вопрос сейчас заключается в том, чтобы собрать референдум и решить, летим мы дальше или возвращаемся назад. – О’Хара тяжело вздохнула и махнула рукой. – Прежде всего необходимо обсудить, каковы будут последствия.

Несколько человек были явно поражены, что она сказала об этом вслух, хотя в данный момент каждый член Кабинета знал: вопрос о созыве референдума можно было считать решенным.

– Начну с высказывания крайнего суждения, – Сказал Элиот. – Думаю, было бы сумасшествием возвращаться обратно. Кто думает, что было бы сумасшествием двигаться вперед?

– Не знаю, как насчет сумасшествия, Элиот, – произнес Мариус Виеджо, – но вы должны признать, что ваш выбор попахивает азартом русской рулетки. – Виеджо возглавлял отдел, отвечающий за Системы жизнеобеспечения.

– Слушаю вас.

– Любой аспект, касающийся жизнеобеспечения, состоит из целого ряда допустимых ошибок во времени, с поправкой менее чем на девяносто семь лет. Вероятность того, что до прибытия на Эпсилон ничего не случится, слишком мала, поэтому не стоит даже задумываться над этим Разрешите воспользоваться дисплеем9 Мой номер – Е92.

Смит набрал три входных ключа на приборной доске. Виеджо набрал свои и дал команду дисплею. Стенной экран превратился в таблицу с какой-то тарабарщиной, начинающейся так: HEiO EiCJAN&E eYSToMW – THPAЈR PRJTBCOLi.

– Так. Здесь говорится: «СИСТЕМЫ ТЕПЛОВЫХ ИЗМЕРЕНИЙ – ВОССТАНОВИТЕЛЬНЫЕ ПРОТОКОЛЫ». Все вы видели подобные вещи. Поскольку мы смогли разобрать эти слова, надеюсь, рано или поздно нам удастся расшифровать все. Слова-то ладно, а вот цифры должны быть пересчитаны заново. Некоторые из них взяты из системы измерений, их нельзя будет восстановить, пока корабль движется по курсу. Итак, предположительно мы сможем в итоге все восстановить, руководствуясь первоначальной программой… которая, по сути дела, и является убийцей. Настоящим убийцей! Если системы тепловых измерений выйдут из строя прямо сейчас, мы все поджаримся, как цыплята, за каких-нибудь восемь часов.

– Большую часть восстановительных работ вы можете выполнить безо всяких руководств, – сказал Элиот. – Вы ведь инженеры.

– Ну что ж, вы попали в самую точку. В подгруппе, следящей за измерениями температуры, у меня есть две женщины, которые работают с этой системой всю свою сознательную жизнь. В Ново-Йорке они бы выявили неполадки в системе с закрытыми глазами и ушами. Но мы не в Ново-Йорке. Работа моего отдела полностью зависит от главной системы, которая использует тепло гамма-лучевых рефлекторов, что имеет первостепенное значение для жизнеобеспечения. Я имею в виду, от этого зависит, захотите ли вы поджариться за восемь часов или за восемь наносекунд. Но существует дополнительная трудность, и здесь никакой опыт вам не поможет. Виеджо обвел взглядом сидящих за столом.

– Хочу, чтобы вы правильно меня поняли. Я целиком и полностью поддерживаю точку зрения Элиота. Даже если бы мы и хотели вернуться, это сальто-мортале – предельно опасный маневр, так как вместо четырнадцати месяцев полет может растянуться на восемнадцать, а тогда потребуется в двадцать раз больше ракетного топлива.

– То есть мы попадем в ад в любом случае – летим ли вперед или возвращаемся назад, да? – спросила О’Хара.

– Мы увязли в дерьме по самые уши, вот что я хочу сказать. Независимо от того, куда летим.

Элиот указал рукой на Такаси Сато, представителя Службы движения:

– Сато, у вас есть мнение на этот счет?

– Два мнения. Чисто по-человечески для меня этого вопроса не существует: я знал, что умру на борту корабля, когда согласился стать членом его команды. Мне не хочется возвращаться обратно, чтобы погибнуть при отступлении. Но поскольку я еще и инженер… все не так просто. Да, как говорит мистер Виеджо, кувырок длиной в четырнадцать месяцев – самая крайняя мера. Но если нам удастся замедлить вращение корабля, пожить несколько дней в условиях нулевой гравитации и очень плавно развернуться, никакой проблемы не будет. Возможно, проделать такой маневр будет гораздо безопаснее, чем двигаться вперед.

Несколько человек заговорили одновременно. Элиот дал слово Силки Клебер, ОГИ, техобслуживание:

– В данном случае я бы не положилась на теорию вероятности, факт остается фактом – что бы ни произошло там с ними в Ново-Йорке, то же самое по возвращении ждет нас. Это было бы славной наградой за наше беспокойство о них, как вы считаете?

– Предположим, что люди живы, несмотря ни на что, – сказала О’Хара, – и нуждаются в нашей помощи. Насколько нам известно, они потеряли связь и доступ к информации так же, как и мы.

– Тогда на что показывала Берриган? – спросил Виеджо. – На компьютерную программу?

– Может, на экран монитора, – подключилась Севен, – который погас раньше нашего.

Элиот покачал головой:

– Сплошные догадки. Мы не можем принять решение, основываясь на предположениях. – Он повернулся к Севен. – Даже если они живы и нуждаются в нашей помощи, что мы можем им дать?

– Рабочую силу. Силу ума. Несколько тысяч хороших инженеров и ученых.

– У них и своих хватает. Кроме того, их информационные системы значительно лучше. Если они живы, то затратят на восстановление намного меньше времени, чем мы.

– Как вы умеете все упрощать, Элиот. – Встал Карлос Круз, Гуманитарные науки. – Если мы узнаем, что они погибли – мы должны лететь вперед, если живы – все равно вперед.

Элиот широко улыбнулся:

– Разве я не прав?

– Я только хотел сказать, что не все так просто. Вопрос, который вы до сих пор не задавали: есть ли у нас моральные обязательства по отношению к Ново-Йорку?

– Так есть или нет?

– Думаю, что есть.

Элиот выдержал паузу, тщательно подбирая слова:

– Я бы не стал делать категоричных заявлений. Решение должно быть принято в соответствии с практическими интересами. Как бы вы, например, поступили, если бы к вам обратились с мольбой о возвращении по причине, скажем, того… что Ново-Йорк нуждается в антивеществе для поддержания жизнеобеспечения?

– Что за вопрос? Конечно, нам нужно было бы вернуться.

Инженер рассмеялся. Элиот вел себя сдержанно.

– Что ж, это был провокационный вопрос. К тому времени как мы сбросим скорость, развернемся, полетим… на борту корабля почти не останется антивещества. И пройдет, в лучшем случае, года три, пока мы его восстановим. Если бы нам и удалось продержаться так долго, они бы за это время уже нащупали какой-нибудь дополнительный источник энергии. Наверняка такое послание – лишь хитрый трюк, попытка заманить нас обратно, чтобы отдать в руки убийц. А именно это они и сделают, даже если их намерения и не будут столь коварны.

– Пока нам ничего не угрожает, – сказал Виеджо, – и еще долго не будет угрожать. Лично я считаю, что мы должны будем проигнорировать их просьбу о помощи. – По аудитории пронесся глухой шепот одобрения.

– Давайте не будем зря тратить время, – предложила Севен. – Прежде всего нам необходимо разработать план действий на тот случай, если в течение следующих двух месяцев от них не поступит никаких сведений.

– А что, если затормозить сейчас? – спросила О’Хара. – Это даст нам не менее двух месяцев свободного полета.

– Около пяти, – поправил Элиот. – Но не забывайте, что наш корабль – не шаттл, который можно запустить и остановить в любой момент. Если мы будем отступать от программы, то вскоре нарвемся на неприятности. – Он обвел взглядом присутствующих. – Проголосуем? Кто за то, чтобы затормозить сейчас?

«За» проголосовали только семь человек. О’Хара решила воздержаться. Ее единомышленником оказался инженер Службы поддержки – Сато. Элиот кивнул ему:

– Я знаю, что у вас на уме. Поделитесь со всеми.

– Да, мы с Элиотом уже спорили по этому поводу. Некоторые из нас верят, что можно изменить путь, увеличить скорость, и это сэкономит нам тридцать четыре года путешествия.

Многие из вас будут еще молодыми, когда мы прибудем на Эпсилон. – Сато перевалило за девяносто.

– Но все ваши исследовательские материалы сомнительны!

– Еще одно основание для торможения – необходимость сберечь время до полной расшифровки материалов. Если события развернутся так, что нам удастся увеличить скорость в два, четыре раза, мы сможем сберечь антивещество, которое сейчас очень быстро теряем.

– Довольно интересно, – сказала Севен. – Элиот, вы мне об этом не рассказывали.

– Я думал, вы знаете.

– Нет. – Севен потерла подбородок. – Полагаю, нам следует отложить заседание. Сато, подготовьте аргументированный доклад, а Элиот или еще кто-нибудь может быть оппонентом. Постарайтесь изложить все нормальным языком, чтобы мы, смертные, смогли вас понять. Раздайте документы членам Кабинета. Соберемся в четверг, в то же время. Вы удовлетворены, Элиот?

– Конечно. Попытайтесь убедить меня.

Сато слегка поклонился Элиоту.

– Вы и сами можете себя убедить, координатор.

Глава 7

Дрейф

27 сентября 98 года (6 Ченга 293).

Так вот, значит, что испытываешь, когда нет ускорения. Ты становишься легким как перышко. Дэн утверждает: это чисто психологическое восприятие, и на самом деле ничего не изменилось, разве что шарики пыли больше не оседают на стенках кормовой части корабля. Вне всяких сомнений, наверху, где нулевая гравитация, отсутствие ускорения более ощутимо. Как-то чувствуют себя в секс-хижинах?

У меня возникло такое ощущение, что инженеры сплотились вокруг Элиота в своего рода шайку. Джон и» Дэн с самого начала приняли сторону Сато, полностью поддержав его предложение. С кем бы я ни говорила на эту тему, все, включая пилота Энка Севена, считали, что рискнуть стоит. А поскольку он кузен Тани (и даже больше, как я случайно узнала), ему принадлежит около десяти голосов.

Система движения была отключена в полночь, шесть часов назад. Конечно, повторный запуск двигателей опасен. Думаю посоветовать им никому не говорить об этом раньше времени, а то все сядут в круг и примутся нервно грызть ногти. В любом случае мгновение, за которое мы превратимся в горячую струю плазмы, будет не таким уж болезненным. Впрочем, умирать всегда больно.

Лучше пойду разберусь с делами. В три часа у меня встреча с гинекологом. От одной только мысли об этом в ушах звенит и мурашки по коже бегают.

Глава 8

Деление и размножение

После тщательного обследования О’Хара оделась и вошла в кабинет гинеколога.

– По-видимому, вы находитесь в отличной форме. – Он сделал паузу. – Любите сюрпризы?

– Только не от докторов. – Она села и взяла себя в руки.

– Ну, извините. У вас будет ребенок.

– Что? – О’Хара изумленно посмотрела на него. – Как я могла забеременеть без оплодотворения?

Он улыбнулся.

– Я не имею в виду старый способ. Полагаю, многие женщины отреагировали бы подобным образом. Дело в том, что ваше имя значилось в списке доноров по яйцеклетке для первого поколения. Итак, с вашего позволения, мы разморозим одну, оживим ее, а потом введем в вашу матку или заключим в пробирку. У колонистов достаточное количество яйцеклеток и спермы, чтобы заселить всю Солнечную систему.

– Но я думала, это будет по крайней мере лет через пять. – По плану, появление «потомков» в количестве двухсот человек предусматривалось через пять, семь, девять и двадцать лет. – Послушайте, здесь какая-то ошибка. Кто принял это решение?

– Не знаю, я просто следую директивам… и слушаю сплетни. Вы ведь сотрудник Комитета, не так ли?

– Это не секрет.

– Так вот. С моей точки зрения, все абсолютно правильно. Умерло значительно больше людей, чем предполагалось. Если люди будут окружены детьми, это поднимет их моральный дух.

– Да вы либо педиатр, либо педераст. Какие дети? Я предпочитаю мир и спокойствие. – Она откинулась на спинку кресла и расслабилась. – Во всяком случае, мне не придется поднимать на ноги свое чадо. – В «Доме» были ясли, в которых работали профессиональные мамы и папы.

– Вам нужно лишь выразить официальное согласие. Решайте: вы хотите, чтобы вам внедрили эмбрион или предпочитаете, чтобы его вырастили в пробирке?

– Ответ необходимо дать прямо сейчас?

– Нет, подумайте. Может, вам захочется обсудить этот вопрос с мужьями.

– Их это не касается. Кроме того, мы уже говорили на эту тему. Мне необходимо подумать о том, захочу ли я брать на себя ответственность за появление в этом мире еще одной личности, которая может быть обречена. И если я пойду на это, то захочу ли носить плод.

– Большинство работающих не хотят.

– Естественно. Но мне всегда было любопытно, что при этом испытываешь.

– Что ж, можете везде носить с собой большой арбуз. Я мог бы найти какие-нибудь таблетки, вызывающие запоры и тошноту по утрам. Для того чтобы узнать, какие ощущения возникают при появлении геморроя, вам нужно лишь подключить свое воображение. А затем – получаете его в действительности…

– Эй, не пытайтесь меня уговорить.

– В нас, акушерах-гинекологах, идет постоянная борьба. Акушер хочет поместить эмбрион в пробирку, откуда впоследствии может просто вынуть его. Гинеколог же хочет, чтобы тот находился в матке, где ему и положено быть. – Доктор порылся в ящике и вынул оттуда голослайд. – Это замечательная, беспристрастная дискуссия людей с противоположными точками зрения. А вы с вашими мужьями пришли к какому-нибудь соглашению?

– Оба сошлись во мнении, что не хотят, чтобы какой-то сопливый крикун путался у них под ногами. Но, как я уже сказала, решение приняли не они. Все единодушны относительно смешения спермы. У одного из них – большой физический недостаток, переданный с генами; у другого за плечами злоупотребление наркотиками и алкоголизм.

– Вероятно, вы хотите, чтобы соединение половых клеток произошло искусственным путем? Так больше шансов на успех.

– То же самое сказал парень с Ново-Йорка, доктор Джонсон. Но как бы там ни было, я хочу испытать и другой способ. Мы всегда можем повторить, если у меня будет выкидыш.

– Вам, конечно, не удастся израсходовать весь запас яйцеклеток, но выкидыш – удручающий опыт.

– Господи, вы повторяете Джонсона слово в слово. Они что, запрограммировали вас на заводе, ребята?

Он пожал плечами.

– Думаю, они могли. Хотя, конечно, тело принадлежит тебе.

– Они тоже так сказали. – О’Хара взяла в руки слайд. – Позвонить вам через пару дней?

– Хорошо. Если решите, что оплодотворение лучше сделать в пробирке, мы соединим половые клетки и свяжемся с вами месяцев через шесть, чтобы вы смогли присутствовать при откупоривании.

– А в другом случае?

– Введя эмбрион в матку, мы должны будем наблюдать за его развитием с самого начала. Мы оплодотворим яйцеклетку, и вы придете на следующий день. Времени будет достаточно, чтобы яйцеклетка дважды поделилась. Мы сделаем это ночью. Внедрение происходит безболезненно, но тем не менее мы можем на полдня поместить вас в клинику с нулевой гравитацией. Вы будете лежать на спине до следующего вечера.

– Звучит романтично.

– Фактически так и должно быть. Некоторые женщины приводят своих мужей.

Воображение нарисовало картину: она лежит, лодыжки – в креплениях, а Джон и Дэн сидят и наблюдают, как специалист вводит длинный шприц в ее матку. О’Хара громко рассмеялась.

Поскольку в ее расписании не значилось никаких мероприятий на последующие три часа, О’Хара отправилась в свой кабинет и вложила слайд в дисплей. Ей стало немного не по себе, когда в углу комнаты появилась матка, шейка матки, влагалище размером с раздвижной шкаф, аналогичный по размерам пенис, полупрозрачный, но прекрасно функционировавший. Интересно, каким образом им удалось вставить туда камеру и лазер? И как пара могла при этом еще что-то делать? Затем в ускоренном темпе был показан процесс созревания эмбриона – как в матке, так и в пробирке, а также его непосредственное введение.

Зрелище было очень захватывающим и отвлекло О’Хара от ленча.

Глава 9

Встреча Диониса и Годзиллы

Прайм

В течение трех месяцев ученые неустанно трудились над восстановлением утраченных программ. Времени для дальнейших исследований было достаточно. Проходил день за днем, и обитателям корабля стало казаться, что они уже никогда не услышат вестей из Ново-Йорка.

О’Хара была одной из первых, –кто честно сформулировал разницу между потерями в области науки и искусства.

– Вы могли стереть все расчеты, – отметила она в докладе, – но, несмотря на это, написать вычислительный текст, собрав Комитет, состоящий из людей, изучавших эти вопросы или использовавших интересующие вас данные в своей работе. Хорошо или плохо составленный, текст все-таки заключал бы в себе всю необходимую информацию. Единственный же способ вернуть, например, «Преступление и наказание» – найти кого-то, кто вспомнил бы это произведение дословно, желательно на русском языке. А это никому не под силу, хотя любой интересующийся литературой знает, о чем книга «Преступление и наказание», независимо от того, читал он ее или нет. Сейчас романы стали лишь частью устной традиции.

О’Хара была одной из шести членов Комитета, в задачу которого входило восстановление как можно большего количества литературных произведений. Она была рада тому, что ее не заставили возглавить Комитет. На эту должность вызвался Карлос Круз, после чего все остальные с облегчением вздохнули, потому что детали организации сводили с ума. Более чем у половины десятитысячного населения «Дома» было что предложить, как, например, у О’Хара, предоставившей документальное произведение «Искусство ведения войны». Люди помнили выученные когда-то наизусть фрагменты прозы и поэзии, песни. Документы надлежало заложить в компьютер, страницу за страницей (в Ново-Йорке была машина, делавшая это автоматически), записать все сведения, а затем опросить людей, чтобы перепроверить достоверность полученной информации. Зачастую сведения оказывались туманными и тривиальными, но Комитет взял за правило ни от какой информации не отмахиваться, из каждого информанта можно было выжать хотя бы строчку-другую полезных данных. Так записали огромное количество шуточных детских стишков.

В литературном арсенале Комитета появилось несколько удачных, трогательных фрагментов. Два года тому назад Шекспировское общество Ново-Йорка поставило «Гамлета»; исполнители ролей Гамлета и Офелии, находящиеся на борту, надиктовали большую часть пьесы. Один инженер с феноменальной памятью целый месяц читал наизусть «Золотую сокровищницу» Пальграва и записал поэмы Киплинга.

Однако множество текстов, оставшихся нетронутыми после диверсии, оказались либо слабыми в художественном отношении, либо откровенно порнографическими. Сложилось впечатление, что это не было случайностью. Нисколько не пострадала научная беллетристика, которую не читали лет сто, порнография, забытые бестселлеры, романы для домохозяек, костюмированные оперные фантасмагории, запутанные работы Микки Спиллейна. О’Хара сделала вывод, что какое бы мало-мальски стоящее художественное произведение она ни пыталась найти, оно неизбежно оказывалось стертым. Напротив заголовков и индексов зияли белые пятна. Из этого следовало: имея возможность автоматического входа в изумительную гидронную систему памяти компьютера «Дома», библиотека Ново-Йорка уничтожила большую часть литературных и художественных произведений, не считаясь ни с чьим мнением по поводу ценности материала. Итак, девяносто восемь процентов фондов библиотеки было истреблено, оставшаяся часть не могла компенсировать эти девяносто восемь процентов.

О’Хара особенно беспокоило то, что из-за какой-то особенности хранения каждый кинетический роман, прошедший через эту чистку, оставался нетронутым, включая «Сущность Времени», «Сущность Пространства», ужасно скучные произведения за чтением которых Эви проводила впустую по нескольку часов каждую неделю. Кинетические романы были вредным наследием дилетантских публикаций о событиях «революции» конца двадцатого столетия. За небольшую плату вам позволяли не только читать роман, но и вносить свои исправления. Вы могли добавить целый раздел или переписать его заново и отослать свой шедевр издателю. Если издатель принимал вашу работу, внесенные в произведение изменения должны были рассмотреть и одобрить другие читатели, выбранные наобум. Тогда вы становились соавтором. У некоторых писателей было по тысяче соавторов.

Очевидно, писатели, создавшие лекало оригинала, быстро забывали свои творения и обладали талантом оставлять куски, куда можно было внести различные поправки. Покупатели с радостью выискивали неудачные выражений или, на их взгляд, неточно описанные события. На Земле эти писатели были хорошо оплачиваемыми знаменитостями, зачастую более интересными личностями, чем написанные ими книги. Марк Плауман, автор «Сущности Времени», «Сущности Пространства» и тридцати других произведений, был серьезным поэтом до тех пор, пока не переключился на написание кинетических романов и не открыл в себе страсть к быстрым лошадям и медлительным женщинам.

Дилогия «Время – Пространство» состояла из более чем двух миллионов слов, была более запутанной, чем «Воспоминание о прошлом», вмещала в себя больше персонажей, чем «Война и мир», и по сложности могла сравниться только с налоговой декларацией. О’Хара Спросила как-то Эви, почему она, если у нее столько свободного времени, не берется за диссертацию вместо изучения этого мудреного труда. Эви ответила, что если бы О’Хара хоть раз позволила себе быть легкомысленной, она бы поняла, что испытываешь при чтении подобных романов, и потом – это занятие забавляет.

Правда, в эти дни вряд ли кто-нибудь забавлялся. Потеря литературы была не самым страшным. Исчезновение записей по ведению сельского хозяйства представляло собой гораздо большую опасность; потеря урожая могла означать потерю вида растения; потеря вида нарушала хрупкий биомир. Полная неразбериха была и в досье на членов экипажа. Конечно, наряду с людьми, скорбящими о потере любимых кинокартин или записей о наиболее важных научных достижениях, оказалось немало таких, которые были безумно счастливы подвернувшейся возможности подправить свою автобиографию. Небольшое полицейское управление работало без отдыха, официально и неофициально собирая данные, проверяя достоверность слухов и сплетен людей друг о друге.

В первую неделю вследствие потери медицинских записей умерло двести тридцать человек, большинству из которых было более ста лет. Эви работала в «комнате скорой помощи» по две смены, по двадцать часов в сутки, и видела, что основная проблема – сильные ушибы. По предварительным данным, у них оставался приблизительно трехнедельный запас транквилизаторов и четырехнедельный – антидепрессантов. Но, вероятно, инженерам-химикам удастся вскоре расшифровать достаточное количество медицинских текстов, чтобы начать выпускать новые препараты. Или, может быть, гражданские инженеры смогут покрыть все стены резиной?

Благодаря все той же странности, которая уберегла «Сущность Времени», «Сущность Пространства» и подобные творения, не пострадала и я. Если бы я хранилась в пассиве, как другие записи, которые фактически пришли в негодность, у меня было бы только десять процентов вероятности выжить. Но нет, меня используют столь же часто, как и кинетические романы, поэтому программа саботажа меня не коснулась.

Мои системы дублирования были уничтожены. Конечно, мне удалось создать новые, но на какое-то мгновение я почти перестала существовать.

Сейчас мне известно о смерти столько же, сколько О’Хара, но несколько дней назад я не знала о ней практически ничего, так как предполагалось, что со мной этого не может случиться. Странное чувство.

Глава 10

С мысли на мысль

5 октября 98 года (17 Ченга 293).

Эви принесла мне дюжину сильнодействующих транквилизаторов. Я отказалась, но она настояла, чтобы я взяла. Вскоре эти таблетки могут стать дефицитом.

Внедрение причинило мне лишь небольшое неудобство. Мне и в самом деле понравилось целый день лежать на спине. Видеокуб в моей палате был намеренно настроен так, чтобы по нему невозможно было поймать рабочие каналы, что поначалу меня раздражало. Я просмотрела огромное количество фильмов и отрывков из фильмов, снабженную примечаниями «Бурю», которую Хирн и Биллингем закончили на прошлой неделе: в углу экрана загоралась зеленая точка, когда они были уверены в подлинности слов Шекспира, и красная, когда сомневались в их достоверности. Мне показалось, под вопросом остаются лишь пять минут фильма.

Я знаю, что это абсурд, еще слишком рано, но чувствую свою беременность. Возникает ощущение чьего-то присутствия внутри тебя, вторжения в твой организм. Возможно, я создала в своем воображении образ этого крохотного существа, прилепившегося к моей утробе и борющегося за свою драгоценную жизнь. Я почти уверена, что зря смотрела слайд доктора Карлуччи.

Думаю, что, хотя руководствуюсь и не эгоистическими соображениями, инстинкт самосохранения сработал. Наверное, это что-то вроде талисмана, амулета удачи: даже Бог не отважился бы уничтожить это крохотное невинное существо.

Бог не поступит с ним как с десятью биллионами невинных грешников, которых он стер с лица Земли просто так, чтобы посмотреть, что из этого получится.

Почти каждую ночь мне снится Земля. Я вижу цветные сны, наполненные запахами и светом. Они больше похожи не на воспоминания, а на монтажи сюрреалистических картин, миры грез, где моя память используется как сырой материал. Прошлой ночью мне приснились африканцы, похожие на тех, что я видела в Найроби. Это были высокие мужчины с такой черной кожей, что она отливала цветом индиго. Все происходило на Манхэттене. Четверо из них запихнули меня в большой, похожий на лондонский кеб и сунули в руки блестящий черный кожаный дипломат с золотым замком, а затем принялись стрелять в людей из окон. Ситуация напоминала фильм, который я посмотрела в больнице. Он назывался «Крестный отец». Водитель стрелял, а не вел машину, и мы столкнулись с грузовиком. Уже проснувшись, я все еще продолжала чувствовать запах полуденного Манхэттена, то есть ржавчины, смрада полусгнивших объедков, всегда сильно поражающий обоняние при выходе на тротуар из здания с кондиционерами. Местные жители сетовали на эту вонь, но для меня она была признаком экзотики, обостряла чувства. То, что люди выбрасывали остатки пищи и оставляли их гнить, было свидетельством изобилия и непозволительной роскоши для человека из Миров, где каждый кусочек дерьма соскребается и пускается в переработку.

(К: Что сегодня на ужин? А: Как всегда – дерьмо.)

Я где-то читала, что сточные каналы Лондона в девятнадцатом веке были настолько зловонны, что хитрые торговцы придумали продавать аристократам апельсины, утыканные гвоздиками, чтобы уберечь их нежные носы от неприятных запахов, когда те по дороге из оперы к своим машинам вынуждены были проходить мимо черни Впрочем, я подозреваю, что тогда на Земле еще не было машин. Лошади, впряженные в кареты, оставляли позади себя огромные кучи навоза, чем способствовали загаживанию мостовых. Представить себе такое почти невозможно.

Да и кому придет в голову представлять такое, если все, кто знал Землю, умерли? Слайды с изображением Земли и ее городов, включая Лондон, исчезли. Возможно, кто-нибудь прочтет эти строки, спустится в кратер, или что у них там есть на Эпсилоне, сорвет апельсин и гвоздику, вдохнет их смешанный аромат и попытается представить себе эту картину. Может быть, аборигены Эпсилона поведут его в конюшню, если, конечно, у них там есть конюшни.

Кстати о чернокожих. Мне представилась замечательная возможность провести день в обществе Мэтти Бофорд, родившейся около восьмидесяти лет назад в Мобиле, штат Алабама. Незадолго до начала войны она гостила у родственников, а затем получила докторскую степень за разработку питания для «Дома» и добровольно вступила на его борт. Она знает множество старых песен – диксиленд, регтайм, бисбон, рок. Мэтти пела их чудесным хриплым баритоном, аккомпанируя себе на пианино. Из-за полувекового пренебрежения к инструменту ее игра мало чем отличалась от моей, и дребезжащие клавиши выдавали ужасно фальшивые звуки. Но когда она начинала петь, казалось, что расстроенный инструмент звучит прекрасно. Если все опять придет в норму, я попрошу ее стать во главе музыкальной группы, какие были в прежние времена.

Джиролано и Блексли будут счастливы подыграть ей на гитаре и тромбоне. А Хермос доставил бы мне море удовольствия, сыграв диксиленд. Если мне удастся найти трубу и барабан, нам будет чем заняться.

Вряд ли мы соберем большую аудиторию. Но люди просто не знают, чего они лишены, какой несказанно счастливой и грустной в одно и то же время может быть хорошая музыка. Вы злитесь на жизнь, но радуетесь, что живете, не боитесь смерти, но и не торопитесь умирать. Всем нам не мешало бы испытать подобные эмоции.

Год 1. 33

Глава 1

Долгосрочные планы

Прайм

После всеобщих недельных дебатов, состоявшихся в декабре, референдум вынес на рассмотрение результаты голосования, удивительно совпадающие с предыдущими. Прежнее состояние – 20 процентов к 76-ти. Теперь за возвращение проголосовали 21 процент, за полет к Эпсилону – 72 процента. (Предположительно, воздержались циники, решившие, что эта кампания лишь фарс; координаторы все равно поступят так, как сочтут нужным.)

В начале января инженеры доложили, что им удалось собрать достаточное количество данных для внесения изменений при повторном включении двигателей, чтобы удвоить ускорение. Согласно предложению О’Хара, никаких публичных заявлений не делали. Двигатели были включены 14 января 2099 года.

Ничего не произошло.

Первоначально неудача тщательно скрывалась Службой движения. Элиот Смит и Таня Севен обо всем знали, но не доложили Комитету. Правда, после того как не удалось включить шестнадцатый, а затем и восемнадцатый блоки, поползли слухи.

Мариус Виеджо указал на то, что неудачу нельзя назвать роковой. Энергия жизнеобеспечения израсходована менее чем на один процент, и они могут спокойно дрейфовать в космосе более 25 000 лет, если не произойдет новая катастрофа или резко не возрастет численность населения. Передвигаясь со скоростью 3, 670 км/сек, они достигли бы Эпсилона менее чем за 900 лет, хотя, конечно, потеряли бы большую часть светового года и в итоге остановились бы во времени. Но об этом будут беспокоиться последующие сорок поколений.

Глава 2

Новые начала

31 января 2099 года (9 Эдисона 293).

Сработало! С седьмой попытки нам удалось включить все двигатели. Корабль, как говорится, совершил резкий рывок вперед, с головокружительной скоростью.

Проблема состояла в обеспечении безопасности. В этой мощнейшей системе заложен гибельный потенциал. Специалистам понадобилось больше времени потратить на расчеты страховочных приборов, чем на разработку схем двигателей.

Мой живот округлился. Приятно осознавать, что кроме отсутствия менструации и присутствия тошноты по утрам появилось другое, не менее очевидное подтверждение беременности. Кажется, сейчас тошнота уже прошла, но кто знает. Последний раз это случилось около недели назад – легкий приступ тошноты. После того как целую неделю меня выворачивало наизнанку, и в желудке не оставалось и следа от завтрака, – но, насколько я помню, рвота не была столь ужасной, как пятнадцать лет назад на пассажирском шаттле, опускавшемся на околоземную орбиту. Нас было тогда девять или десять человек, чуть не сдохших от рвоты, а туалетов на борту было всего два.

Мне кажется, я соскучилась по Дэниелу, хотя вряд ли это чувство можно назвать половым влечением.

Вчера доктор осмотрел меня и сказал, что примерно через неделю я почувствую, как шевелится ребенок. Наверное, я жду этого момента. Начинаю считать дни.

По случаю включения двигателей сегодня состоится вечеринка. Раньше мне нравились вечеринки, но тогда участие в подобных мероприятиях не означало обеспечить едой и напитками восемь тысяч дражайших моих друзей.

Конечно, я могла бы написать и больше, но лучше пойду займусь делом.

Глава 3

Не вовремя сорванная

2 февраля 2099 года (11 Эдисона 293).

В самом разгаре вечеринки я почувствовала боль. Эви и Галина предложили проводить меня в «комнату скорой помощи», что оказалось очень кстати. В лифте боль вдруг резко усилилась, и началось кровотечение. Кровь хлынула из меня пугающим сплошным потоком и разлилась по полу.

Я поняла, что потеряла ребенка, хотя позже узнала, что в подобных ситуациях эмбрион можно было перенести в среду искусственной матки. В данном случае он был мертв уже несколько часов.

Я его так и не увидела. Мне дали наркоз, и, когда схватки вытолкнули эмбрион, его сразу же убрали. Они сказали, что для четырехмесячного он выглядел нормально.

Эви извинилась, что взяла на себя процедуру, за выполнение которой я была ей очень признательна. У меня возникло странное чувство, когда до моего сознания дошло, что она видела его, а я – нет.

Вся моя жизнь была наполнена множеством разрешимых и неразрешимых проблем, сопровождавшихся раздражением и депрессией, но я уверена в том, что большинство из них не идут ни в какое сравнение с тем, что случилось со мной сейчас. Чувства очень зависят от состояния организма, иногда мои железы вырабатывают химикалии, не способствующие жизни, вследствие чего мозг и тело не могут противостоять неурядицам.

Сознание этого не избавляет от переживаний, потому что приходит уже постфактум. Во время интенсивного выброса этих химикалий в кровь окружающий мир становится устрашающим, я вижу его только в черно-белых красках.

Но иногда мое внутреннее состояние влияет на экзогенные, или внешние, факторы. Два раза меня изнасиловали, я участвовала в бесчисленных потасовках на игровом поле, была похищена, моего любовника убили – кстати, лучшего из них. Вместе с другими я пережила события, произошедшие 16 марта 2085 года, когда десять биллионов человек было стерто с лица Земли.

Так что в сравнении со всем этим значит потеря сомнительного эмбриона, которому предстояло расти еще месяцы, прежде чем он начал бы отдаленно напоминать человеческое существо?

Меня положили на койку со свежим бельем, пропахшим антисептиками. Я беспрестанно кусала и сосала простыню. Если бы человеческий организм мог включаться и выключаться, как машина, вы бы не читали сейчас эти строки.

Итак, мне уже лучше. В моем журнале осталось много записей о Земле, написанных антикварной чернильной ручкой Бенни, которую он купил для меня на Сорок седьмой улице. Первые записи я сделала сразу же после его гибели. Слезы непроизвольно катились из моих глаз и капали на страницы журнала, оставляя следы в виде голубых расплывающихся звезд. Наверное, мне следовало смеяться при мысли о том, какой была бы его реакция, если бы он увидел эти мелодраматические пятна. Он был немного грубоватым для поэта. И вот сейчас я снова плачу, но слезы капают уже на приборную доску, а это, вероятно, небезопасно – может замкнуть контакт.

Глава 4

Хандра

Обед оказался вкуснее, чем обычно. Выведенный специалистами с агро-уровня новый сорт очищенного риса был подан с нежным козьим мясом, приправленным пряностями. О’Хара и Дэниел, воспользовавшись своими привилегиями, взяли Эви в столовую «А», где столики были рассчитаны на троих. Впрочем, меню здесь было таким же, что и во всех столовых «Дома».

После обеда они взяли по чашке кофе и по бокалу сладкого вина.

– Я сегодня была у доктора Карлуччи, – сказала О’Хара. – После выкидыша прошла неделя.

– У тебя какие-то проблемы? – Дэниел коснулся ее руки.

– В общем, нет. Но я часто вспоминаю беременность, и мне от этого делается очень грустно. А так – все нормально.

– Он попытался тебя как-нибудь утешить? – спросила Эви.

О’Хара добавила воду в свой бокал с вином. Дэн поморщился.

– Он хочет, чтобы я снова попробовала, и чем скорее, тем лучше. На этот раз используют искусственную матку.

– Очень хорошо, – сказал Дэн. Его это больше всего устраивало.

– Дэн, он не хочет брать вашу сперму. Соединение половых клеток не является строго научным, и мы, возможно, столкнемся с неизбежностью еще одной… смерти.

– Так кто же будет этим счастливчиком? – Голос Дэна звучал спокойно, но жестко. Такую интонацию О’Хара слышала только на собраниях Кабинета, когда он старался показать, что не сердится.

– Я уже думала об этом. Есть тысячи кандидатов, конечно. Может быть, хотя бы один из вас согласится с правильностью принятого решения? В конце концов, сама я согласилась.

– Партеногенез, – сказала Эви.

Дэн повторил это слово с вопросительной интонацией.

– Они берут одну мою яйцеклетку и прикрепляют к ней искусственные «усы» и искусственный «хвост», чтобы она выглядела как сперматозоид, а затем спаривают ее с другой, обычной яйцеклеткой. Начинается митоз. Все это, разумеется, выглядит гораздо сложнее, чем я описала. – О’Хара откинулась на спинку стула. – И, конечно, затем мне могут внедрить делящиеся клетки, повторяя эксперимент снова и снова. Карлуччи говорит, что есть большая вероятность повторного выкидыша. Нет уж. Лучше пусть растят ребенка в искусственной матке.

– Этот процесс длится девять месяцев? Я имею в виду, в искусственной матке? – спросил Дэн.

Эви отрицательно покачала головой.

– Пять, шесть, семь месяцев: по-разному.

– Не знаю, как нам к этому относиться. Ведь она станет точным генетическим дубликатом, когда вырастет.

– Близнецы тянутся друг к другу, – сказала Эви. – Обычно, правда, они одного возраста.

– Я как-то не задумывалась над этим. – О’Хара улыбнулась, смахнув слезы с глаз. – Сестра-близнец, на тридцать шесть лет моложе меня. – Вдруг она встала. – Знаете, я действительно ужасно себя чувствую.

Дэн и Эви тут же подскочили.

– Позволь мне…

– Нет. Со мной все будет в порядке, я успокоюсь. – Она повернулась к ним спиной и быстро вышла из столовой.

Дэн и Эви посмотрели друг на друга.

– Надеюсь, так оно и будет, – сказала Эви. – Слишком много событий обрушилось на нее одновременно.

– Ты права, черт возьми, – прошептал Дэн. – На нее, на тебя, на меня и на всех нас. – Он осушил бокал с вином.

Несколько минут О’Хара провела в туалете, склонившись над унитазом, пока не убедилась, что от обеда остались одни воспоминания. Затем она ступила в гнетущую темноту агро-уровня и пошла по лабиринту ступенек и поворотов почти на ощупь, помня их расположение, потому что бывала здесь в дневное время. Тропинка вела к скамейке, стоящей у газона. Здесь можно было спокойно посидеть, окунувшись в ароматы базилика и орагано, тимьяна и майорана. Она снова и снова вдыхала воздух, пока перед глазами не поплыли круги и пятна. Затем, вспоминая здоровяка Джеффа и Новый Орлеан, она довела себя до оргазма.

Она вспомнила запах едкого сигаретного дыма и разлитого пива, себя с кларнетом в руках, мягкое прикосновение тростникового мундштука к языку, отчаянно бьющееся в груди сердце при виде толпы чернокожих мужчин и женщин, основательно напившихся, выкрикивающих какие-то ругательства на своем жаргоне. Бар Толстяка Чарли. Музыкальные переливы, пышущая жаром кухня, вкус ледяного бурбона, сливок, короткие, как пистолетные выстрелы, щелчки при ударе пальцами о струны, когда гитару брал в руки Чарли. Толпа любила все это, обожала. Да и как можно было оставаться равнодушным к перекличке ведущей мелодии с ответной импровизацией, душещипательным пассажам Тома на корнете, шутливым наигрышам Джимми на банджо, прекрасной игре Хейболла на пианино. А в перерывах между этими музыкальными сетами ей приходилось прикладывать ко рту колотый лед, потому что от судорожного напряжения при игре на кларнете ее губы синели и трескались. Она глотала соленую кровь, смешанную с потом и холодным виски, зная, что это уже больше никогда не повторится, но еще не ведая, что через четыре дня все эти люди погибнут в радиоактивном кратере Нового Орлеана, а их братская могила будет затоплена водами стремительно несущегося потока могучей реки Миссисипи.

На борту «Дома» находилось всего три человека, побывавших на Земле на той неделе – неделе, за которую земные политики превратились в неразумных тварей, вышедших из-под контроля; но она оказалась единственной, кто видел Землю и покинул ее на одном из четырех шаттлов, которые взмыли в утреннее небо Флориды непосредственно перед самым ядерным пароксизмом.

Год 1. 88

Глава 1

Tрудосберегающее устройство

Матка представляла собой темный стеклянный цилиндр высотой около метра и диаметром в полметра, на котором значилось: «О’Хара». В комнате находилось около сотни таких цилиндров, по большей части помеченных табличками, но в основном пустых, с откинутыми крышками.

Все ее семейство, прошедшее санитарную обработку и облаченное в медицинские халаты, собралось здесь. О’Хара нервно взглянула на запястье, но часы ей пришлось оставить в санитарной комнате.

– Пора бы ему быть здесь.

– Для него это не такое уж событие, – заметил Дэн.

Двери распахнулись, и вошел доктор Кайзер в сопровождении юноши-ассистента, катившего тележку с большим прозрачным контейнером, в котором плескалась жидкость.

– Извините, что заставили себя ждать. Раствор был недостаточно теплым.

Тележку поставили перед цилиндром с табличкой «О’Хара».

– Взгляните. – Доктор зажег свет над цилиндром, и они увидели ребенка, спокойно парящего в красной мути. – Радуйся, малышка. – И он потянулся к выключателю.

– Минутку, – произнесла О’Хара. – Я хочу это запомнить. – Ребенок оказался меньше, чем она ожидала.

Малышка поплыла вправо, маленький кулачок прижался к губам, коленки почти касались локотков, короткий ореол пушка парил над головкой. Между коленками змеилась пластиковая пуповина. Правый бочок немного изогнулся, девочка медленно повернулась к ним лицом и замерла.

– Кого-то напоминает? – пробормотал Джон.

О’Хара засмеялась:

– Она… это просто невероятно. Она – копия меня, какой я была при рождении.

– Все дети похожи, – сказал Дэн.

– Она будет вашим точным повторением, – сказал доктор, – учитывая разницу в воспитании, а также исключая шрамы, татуировки. Но по мере того, как будет развиваться ее личность, она начнет отличаться от вас.

– Она выглядит слишком спокойной, – медленно произнесла Эви, – как будто специально притворяется.

– Ну, приступим.

Доктор Кайзер повернул выключатель, потом он и ассистент медленно подняли цилиндр и разместили его на дне контейнера, провода и трубки тянулись за ним. Доктор открыл задвижки на цилиндре, и крышка откинулась. Он вытащил малышку в мешочке из прозрачной ткани или пластика, потом взял пару изогнутых ножниц, надрезал мешок снизу, выпуская розовую жидкость, и нежно вынул ребенка, вытягивая следом пуповину.

– Со стороны, возможно, это кажется жутким, но, перерезая пуповину, мы задаем нервный импульс, стимулирующий дыхательный рефлекс. Иногда младенцы вежливо откашливаются и сразу начинают дышать. Обычно они поднимают дикий крик. Приготовьте полотенце.

Ассистент открыл боковое отделение на тележке, и оттуда повалил пар. Ассистент достал полотенце и развернул его. Доктор приподнял ребенка над раствором, потом повернул пуповину и потянул. Глазки раскрылись – ошеломляюще голубые, малышка закашлялась, извергнув удивительное количество розовой жидкости, расплескавшейся по лицу и груди доктора, и сразу же захныкала.

– Все нормально. – Доктор протянул девочку ассистенту, который, обернув ее теплой пеленкой, начал осторожно обтирать мокрое тельце. На секунду она умолкла – как выяснилось, просто чтобы набрать побольше воздуха для плача. – Мне тоже полотенце, пожалуйста. – Доктору пришлось перекрикивать громкий визг. Ассистент ловко кинул ему полотенце, и доктор вытер лицо.

В комнате зазвучал женский голос:

– Рождение в 9. 48 12 августа 2099; 21 Мухаммеда 295.

Ребенку дано имя Сандра Парселл О’Хара.

– Никогда раньше не видела металлический зажим на животике, – заметила О’Хара.

– Это нововведение. Заживление проходит легче. Через пару дней все будет хорошо. – Доктор бросил полотенце в корзинку для мусора.

– Могу я подержать… Сандру?

– Если пообещаете не ронять. – Он кивнул ассистенту, ловко запеленавшему малышку в сухую пеленку и протянувшему ее О’Хара. Существо продолжало независимо взвизгивать.

О’Хара взяла девочку и нежно дотронулась до щечки.

– Сейчас, сейчас, маленькая. – Она прижала ее к себе. Хныканье внезапно прекратилось, ручка нашарила грудь.

Крошка вздохнула, приникла к матери и зачмокала губками. О’Хара от неожиданности едва не уронила теплый сверток.

– Сильнейший инстинкт, – заметил доктор.

– Да, скажу вам… – Она кашлянула, прочищая горло. – Можете ли вы вызвать… э… лактацию? Если бы вы…

– Физически – нет проблем, просто ввести некоторые гормоны. Но мы не должны позволять девочке так связывать вас. Это создаст нам затруднения в яслях, да и для вас лично.

– Конечно. Я понимаю.

– Давайте лучше устроим ее в отделение для новорожденных, – вмешался ассистент.

О’Хара протянула ему ребенка, и он перепеленал девочку в новую подогретую простынку. Малышка подарила О’Хара недовольную старческую гримасу, но не заплакала.

О’Хара смотрела, как ее уносят через двойные двери, и задумчиво терла мокрое пятнышко на груди.

– Материнский инстинкт? – спросил Джон.

– Не совсем. Возможно, в какой-то степени. Я обдумаю все причины и следствия… Привязанность к ясельной маме…

– У тебя она была, – заметил Дэн.

О’Хара с любопытством взглянула на него:

– А у тебя – нет. У тебя была настоящая мать. (Дэн был с Земли, из Пенсильвании.)

– Я вскормлен материнской грудью, – с заметным ирландским акцентом произнес Джон, – и вы, ребята, видите, что это здорово пошло мне на пользу.

Глава 2

Из колыбели в могилу

Прайм

Через два дня после рождения – или выныривания, как это было по существу, – дочери О’Хара должна была принять участие в «специальной презентации», не представлявшей для нее никакого интереса. Женщина, председательствовавшая на этом сборище, была ее старым другом, и О’Хара не хотела обижать ее отказом. Выступать собирались человек двадцать, включая Дэна, у которого после потери связи с Ново-Йорком оставалась уйма свободного времени.

Такие специальные презентации были неформальными встречами членов Кабинета с общественностью. На презентации можно было рассказать о работе своего департамента, получить добрый совет или, на худой конец, завоевать симпатии аудитории. Это собрание вела Сильвина Хэйген, заведовавшая криптобиологией.

– Не знаю, многих ли из вас интересуют наши работы, – начала она, – по крайней мере, посетители нас не замучили.

Позади Сильвины висела схема – изогнутый квадрат, словно развернутая четвертушка кекса, разделенная на тысячи маленьких ячеек. В одном из углов светились восемнадцать секций.

– Наши хранилища закрыты для посещения. Они занимают секторы с 2105-го до 2345-го. Департамент исследований и администрация находятся в секторах с 2115-го по 2355-й. Можно неделями бродить по кораблю, прежде чем наткнешься на нас. Удивительно уже то, что десять тысяч смогли разместиться на таком маленьком пространстве. Наши пациенты много места не требуют, лежа э… в гробах. – Она указала на диаграмму. – Эти освещенные ячейки занимают наши постояльцы, из которых трое действительно мертвы. Мы поместили их в крионические ванны, надежно заморозив. Хотя некоторые возражения против этого у нас имеются.

– Вы считаете, что их нужно пустить в переработку, как все остальное? – спросил кто-то.

– Вот именно. Но дело не в личных привилегиях; они – часть долгосрочного эксперимента, который мы пока продолжаем. Как и остальные пятнадцать, они были погружены в криптобиоз, потому что умирали от болезней, которые в настоящее время не поддаются лечению, – половине из этих людей доктора не смогли поставить диагноз, но было ясно, что они на грани смерти. – Она нажала кнопку, и еще несколько дюжин ячеек вспыхнули голубым светом в другом конце таблицы. – Здесь ведутся эксперименты с животными: козами, кроликами и курами. Мы продолжаем работу, чтобы подтвердить эффективность анимационного погружения. У кур показатель выживаемости девяносто восемь процентов, у кроликов – девяносто пять, а у коз – девяносто. Успех анимации находится в прямой зависимости от природной жизнеспособности организма, как это ни печально. Для людей этот показатель не превосходит восьмидесяти, даже семидесяти пяти процентов. Вот почему не все мы там, в крионических ваннах, ожидаем прибытия на Эпсилон.

– Не могу понять, откуда у вас эти данные, – подал голос Дэн, – ведь в результате диверсии большая часть информации пропала.

– У нас все полностью автоматизировано; семьдесят пять – это результат первых экспериментов. Мы ничего не изменили в методике с тех пор, как получили такой результат, и не собираемся ничего менять, пока не будем уверены в том, что делаем.

– Даже при семидесяти пяти процентах успеха у вас не будет недостатка в добровольцах, – заметила О’Хара.

– Верно. Редкий день обходится без того, чтобы к нам не обратился кто-нибудь из желающих проспать ближайшие полвека. Мы объясняем людям нашу политику и отсылаем их к врачам.

– А ваша политика – «никто, кроме неизлечимо больных»?

– Да, и то если они не слишком стары или молоды – для растущего организма это верная смерть – и только если сердечная и дыхательная системы будут способны перенести торможение. Для эвтаназии осуществимы более простые пути. Мы обязаны следовать замыслу авторов проекта. Наши емкости могут служить жизненным пространством для всех нас в случае непредвиденной катастрофы. Может случиться, что в конце концов мы вынуждены будем заняться всем населением, но на сегодняшний день – никаких исключений.

Она выключила диаграмму и села.

– Если бы это зависело только от меня, я бы пошла на некоторые исключения. Вы знаете, что я имею в виду. Многие из нас очень скоро обнаружили, что это вовсе не увеселительная поездка, как надеялись вначале. И совсем не похоже на жизнь в Ново-Йорке. Среди тех, кому мне пришлось отказать в криптобиозе, есть такие, что без вмешательства психиатра могут покончить с собой.

– Но вы еще не решили, кто именно, – сказал Сэм Вассерман.

– И не хотела бы брать на себя такую ответственность. Хотя человек, склонный к самоубийству, действительно болен! Людей с тяжелыми психическими травмами можно выборочно, тайно отправлять к нам, если это единственный способ спасти им жизнь. Против этого, правда, тоже есть возражения, некоторые довольно веские. Рано или поздно, об этом узнают все на корабле. Циники объявят, что мы набираем человеческий материал для своих экспериментов вместо животных, и в этом будет толика истины. При нынешнем состоянии нашей технологии мы предлагаем пациентам своего рода русскую рулетку – четыре шанса против одного. Таким образом, перед нами краеугольная проблема: право каждого человека на выбор. Если мы разрешим криптобиоз каждому, кто объявит о своем намерении покончить с собой – что, бесспорно, произойдет, как только будет сделано первое исключение, мы столкнемся с целой лавиной требований от людей, стремящихся временно «выйти из обращения». Причем некоторые из них могут оказаться абсолютно незаменимыми.

– А размораживать их по потребности нельзя? – спросил Дэн.

– Нет. Это длительный процесс, включающий медленное торможение метаболизма и еще более медленное восстановление. При сегодняшнем уровне технологии потребуется порядка сорока восьми лет. И пока мы не разработаем принципиально новый подход, этот срок не изменится.

– Я вспоминаю интервью в Ново-Йорке с первыми добровольцами-криптобиотиками, – сказала О’Хара. – Мне было около десяти. Эти люди казались такими странными, словно явились прямиком из эпохи наших дедушек и бабушек. У нас есть на борту кто-нибудь из них?

– Только один, он работает у нас. Подсобный рабочий по имени Горатио Горатио. Все остальные либо умерли, либо были уже слишком стары, чтобы отправиться с нами.

Человек, которого О’Хара не знала, поднял руку.

– Было что-нибудь необычное в том, как они умерли? Вы проанализировали причины, уровень смертности?

– Ну есть ли смысл делать обобщения на такой маленькой экспериментальной группе – двенадцать человек участвовали, и девять выжили, – если только все они умрут не по одной и той же причине? Все криптобиотики, кроме Горатио Горатио, были преклонного возраста. Теперь, оглядываясь назад, можно сказать, что это было ошибкой. Но я уверена, что все, за одним исключением, дожили до девяноста, не считая сорока восьми лет криптобиоза. Этот один умер насильственной смертью – его убили. Теперь трудно отделить факты от догадок. Многие из них могли бы поделиться более обдуманными впечатлениями, если б им хватило времени как следует все вспомнить и поговорить друг с другом.

– Обдуманными? – переспросил Сэм.

– Один из них был страшно расстроен. Он утверждал, что помнит каждую минуту этих сорока восьми лет..

– Я знаю его, – откликнулась О’Хара. – Но это была неправда.

– Он фантазировал, пытаясь привлечь к себе внимание. Через несколько месяцев он сам это признал. Но мы сделали бы ошибку, если б не изолировали криптобиотиков друг от друга, а сначала казалось разумным поместить их всех в одну палату, чтобы наблюдать за ходом выздоровления.

– Безумие этого парня оказалось заразительным? – спросил Сэм.

Хэйген кивнула:

– Или, возможно, просто подстегнуло воображение остальных. Но люди, поначалу уверенно заявившие, что это был просто долгий беспробудный сон, позже описывали нам сновидения, даже кошмары, терзавшие их в эти сорок восемь лет. Это не слишком похоже на правду, потому что при погружении отсутствует всякая деятельность мозга. Обычный пациент с такими симптомами отправился бы прямиком на переработку. Пробуждение криптобиотиков – все равно что оживление покойников, если не считать, что этих людей приготовили к смерти определенным образом.

– Я слышала, они способны перенести даже погружение в вакуум, – сказала О’Хара.

– Животные – да; с людьми мы таких экспериментов не проводили. Кроме того, они переносят уровень радиации в десять тысяч раз больший, чем мы. Человек в криптобиозе – абсолютно инертная субстанция. Засушенная мумия.

– В каком психическом состоянии они были при пробуждении? – спросил Сэм. – За исключением того фантазера.

– Естественно, мы предложили им стандартизованные тесты, и до, и после эксперимента. Они отвечали вполне нормально, с допустимыми отклонениями – в том числе и тот псих. Его проблемы были эмоционального происхождения. И я уверена, они имели место еще до того, как он принял участие в эксперименте, и криптобиоз здесь ни при чем.

Дэн взглянул на часы.

– Итак, какую помощь вы хотели бы получить от нас? Считайте, что мы обладаем той властью, которую нам приписывают, что бы мы могли сделать?

Хэйген устало, вежливо улыбнулась:

– Как и все остальные, мы нуждаемся в помощи специалистов по информации, чтобы восстановить нашу библиотеку. И более того… Боюсь, главная проблема в том, чтобы свалить тотемный столб приоритетов. Совместно – инженерам и политикам. Нас считают некой экзотической биотехнической отраслью. Так оно и было – перед запуском. Сейчас мы – важная составная часть Системы жизнеобеспечения.

– Пойду и подумаю над этим, – пообещал Айрон Буш, заместитель Мариуса Виеджо. – Если хотите, я могу переговорить с Мариусом о возможном взаимодействии – не таком тесном, чтобы подменить два мнения одним, но достаточно конструктивном. Система жизнеобеспечения волнует всех.

Она заколебалась:

– Я хотела бы все обдумать.

– Позвоню вам вечером, когда поговорю с Мариусом.

Координаторы редко показывались на презентациях – это считалось их привилегией. Их и не обременяли настойчивыми приглашениями. Была, правда, одна женщина из офиса Элиота Смита, Кара Лэнг. Она подошла к Сильвине.

– Я думаю, мы сможем помочь вам специалистами по информации, – сказала она. – Но мне кажется, вы далековато заходите с этим тотемным столбом… Не потому, что мы не считаем вашу работу важной. Просто с точки зрения целесообразности… – Она помолчала, подбирая слова. – Нас больше всего интересует та часть вашей программы, которая относится к практическому жизнеобеспечению. Техническая поддержка полностью автоматизирована, как вы сами говорите. Прошло уже семьдесят или восемьдесят лет. Мы уверены, что у вас все в порядке.

– Но это не совсем так! Если какая-то необходимость загонит нас всех в контейнеры прямо сейчас, семьдесят пять процентов тех, кто подвергнется криптобиозу, выживет. Но у нас на борту тысячи человек, которых просто нельзя отправлять в боксы, это дети и старики. Некоторые из старейших – наш самый ценный резерв! Ваш начальник тоже перешагнул сегодняшний возрастной ценз криптобиоза!..

– Я напомню ему об этом. Но знаю заранее, что он ответит.

– Женщины и дети – в лодки, – вставил Дэн. – Сабли наголо, вперед!

– Что-то в этом духе. – Она повернулась к О’Хара: – Марианна, скольких специалистов по информатике вы встречали в последние дни?

– Ни одного. Ни одного с июля.

– Понимаете? Я лично отдаю приоритет восстановлению Шекспира, и Моцарта, и Диккенса. Мы должны вернуть людям возможность наслаждаться прекрасным. Это означает, что сейчас почти все информатики обливаются потом в ОГИ. Как только все повреждения удастся ликвидировать, мы сможем взяться за другие направления….

Так продолжалось еще некоторое время. О’Хара с интересом следила за перепалкой, но ее больше интересовал сам процесс, чем предмет спора. Ее лично это не касалось. Криптобиотики, вынырнувшие из полувековой тьмы, морщинистые, бледные, жалкие, сильно напугали ее в детстве. Это впечатление оказалось таким ярким, что настроило Марианну против проекта в целом.

По ней, так лучше сделать вдох поглубже и шагнуть с трапа.

Глава 3

Скромное предложение руки и сердца

15 августа 99 года (25 Мухаммеда 295).

Обычно я за словом в карман не лезу, но когда Сэм подкатил ко мне сегодня, просто потеряла дар речи. Ну и сюрприз!

Должна заметить для вас, еще нерожденные поколения, что подарки – типичное излишество в условиях нашей псевдоэкономии, по крайней мере – преподношение предметов. Нам было разрешено взять на борт только два килограмма личных вещей. Другими словами, здесь каждому принадлежит все.

Тем не менее каждый может сделать что-то своими руками. В компьютере хранится список всего, что предназначено для переработки. Если вы в состоянии придумать применение для какой-то поломанной вещи, можете ходатайствовать, чтобы вам ее выдали. Так, Сэм месяцами собирал кусочки и детали, а потом собрал из них музыкальный инструмент. Это выгнутый трапецоид, боковые стороны и низ которого – блестящие металлические стержни. А выгнутая верхушка – кусочек золотистого дерева. Земного дерева. Из Нью-Йорка, где мы стали любовниками в эпоху отчаяния.

И кажется, так будет снова. Это еще один аспект, заставивший меня онеметь. Мы работали вдвоем над литературным проектом большую часть года, и он ни разу не позволил себе намека на нечто романтическое, хотя я-то многое себе позволяла, просто чтобы напомнить – не такая уж я недотрога! Он предпочитал не разглагольствовать о сексе, даже когда мы именно этим и занимались.

Ему хочется большего, чем секс. Он хочет жениться на мне, присоединиться к нашей линии.

Я сказала, что должна подумать, а потом спросить остальных. Такие решения должны быть единогласными, а я не чувствовала уверенности, что Дэн и даже Джон согласятся принять Сэма в семью. Я сама не была уверена, что хочу этого, как бы ни был мне дорог Сэм.

Он поцеловал меня и оставил одну. Я немного посидела за клавиатурой, размышляя.

Многие книги, которые мы сейчас пытаемся восстановить, написаны о любви. Старомодной романтической любви, зачастую – с коварным подтекстом собственничества, мужского превосходства, подавления женщины. Таким был сексуальный и эмоциональный союз, усиливавший власть церкви и государства над личностью и семьей.

Я вспомнила свой первый роман, с Чарли Инкриз Девоном, в котором громко звучали отголоски такого собственничества. Может, это меня и вылечило. А может, это как всякая детская болезнь, которую нужно перенести однажды, чтобы получить иммунитет на всю оставшуюся жизнь.

Стоило мне написать все это, как я поняла, до чего была глупа – некоторые люди никогда не испытывают романтического чувства, а некоторые, взрослея, так и не расстаются с романтикой. Но у меня это уже за спиной. Я все это преодолела.

Могу ли я любить третьего мужчину, не испачкав этим свои отношения с двумя другими? Я хотела бы иметь точные слова для любви, целую дюжину, как на эскимосском языке – для снега. Я люблю всех троих, но – по-разному. Дэниел нуждается во мне, и я должна поддерживать, защищать его. Джон дарит мне спокойствие, он по-прежнему мой наставник (люди, которые плохо знают нас, могут предположить, что наши отношения складываются иначе из-за его физического изъяна. Но я уже давно этого не замечаю. Я вижу в нем только терпение и силу, спокойную внимательность, а это для меня в мужчине – важнее всего). А где место Сэма?

На Земле, когда мы вдвоем спасали уцелевших кротов, он должен был заметить мое состояние. Я ужасно расстроилась, когда Дэниел и Джон попросили моего разрешения, чтобы Эвелин присоединилась к нашей линии. Я знала Эви, и она мне нравилась, но я не желала уступать ей свою роль в семейном гандикапе. Мне пришлось сказать «да». Я дала разрешение так любезно, как только сумела. Но мне казалось, что теперь наши узы разорваны, я металась и выла… Сэм предложил себя – и я прыгнула на его костлявое тело.

Сокрушительно быстро мы стали очень близки. У нас одинаковый склад ума, четкий и прямой, и одинаковый темперамент. Мы все время смешили друг друга. Секс не был его сильной стороной, но юношеский энтузиазм покрывал все с лихвой.

Потом проект обернулся катастрофой, кровавой баней и чумой, так что мы с трудом унесли ноги. Месяцы изматывающего, до ломоты в спине, труда пошли насмарку. Во время недельного карантина в Ново-Йорке мы с Сэмом отчаянно, самозабвенно любили друг друга (там не было условий для уединения, и многие были шокированы. Надо сказать, это были как раз те люди, которых я обожаю шокировать).

Я поразмыслила над тем, как передам своим мужьям предложение Сэма. Это обещает интересную симметрию, потому что Сэм – почти ровесник Эви, ему девятнадцать. На двенадцать лет младше меня и значительно моложе моих развратников-мужей! Прости, Эви. Я люблю тебя как сестру, но временами сержусь на наших мужчин. Даже глубокомысленные заишаченные философы могут пожалеть себя время от времени.

Отбросим в сторону драматические воспоминания. Как я отношусь к Сэму сегодня? Честно говоря, я была слегка раздражена полным отсутствием отклика с его стороны на мои зазывные ужимки. Но теперь его предложение ставит все на свои места. Он из тех людей, которые все должны упорядочить. Когда мы вместе гнули спину на Земле, при всем своем искрометном юморе он был одним из самых беззаветных тружеников, да и просто храбрецом. Сэм проявлял бесконечное терпение и сострадание к земным детям – честно говоря, настоящим монстрам.

О’кей, я, кажется, сама себя уговариваю. Только что заглянула в ясли, повидала малышку. Ее крошечная ручка так крепко сжала мой палец.

Меня одолел тяжелый приступ сентиментальности. Прайм, приходи поболтать.

Глава 4

Совет безутешным влюбленным

Прайм появилась в своем обычном углу, небрежно раскинувшись в несуществующем кресле. Временами она появлялась практически голой; на этот раз на ней был серый рабочий костюм, какие Сэм и О’Хара носили на Земле. В тот момент Прайм была всего на шесть месяцев моложе О’Хара, эффект получился сокрушительным, как она и рассчитывала.

– Думала, ты уж никогда не объявишься, – сказала она.

– Ну так давай помогай. Напряги свой двойной мозг.

– Сначала просишь об одолжении, потом оскорбляешь. У меня действительно двойной мозг, а у тебя в голове – просто студень.

– Я должна это сделать?

– И да, и нет, и может быть. Мне продолжать?

– Я трачу время, а ты – электричество.

– Сначала рассмотрим «нет». У Дэниела серьезные проблемы. Он страдает от своей невостребованности. По своему званию он член правительства, но в его обязанности входит то, что больше уже не существует. Твое сообщение о пробудившемся интересе к другому мужчине вряд ли поможет ему прийти в себя. Он получил от тебя грандиозную поддержку, а от Эви еще больше…

– Правда?

– Соотношение примерно три к одному. Теперь ты предлагаешь ввести в вашу семью ровесника Эвелин. Он рассмотрит это как акт сексуальной агрессии…

– Брось. Ты знаешь, как часто за все эти годы Дэн занимался сексом со мной и с Эвелин?

– А с другими женщинами? Со многими женщинами, возьми на заметку.

– Похоже, ты знаешь больше меня.

– Все на корабле знают, и я тоже. Я просто обратила на это твое внимание

– А с Джоном какое соотношение?

Машина помедлила.

– Это сложнее, как ты понимаешь. Со Дня Запуска он был близок с тобой в два и восемь раза чаще, чем с Эвелин.

– Замечательное выражение – «был близок». Ты определенно щадишь мои чувства.

– В мои обязанности не входит оскорблять тебя. На вопрос, которого ты не задаешь, ответ тебе уже известен.

– Настоящий секс он предпочитает с нею.

– Он беззаветно любит тебя. С тех пор как вы поженились. Его влечение к Эвелин – чисто физическое. Если под «настоящим сексом» ты подразумеваешь половой акт с эякуляцией…

– Что еще я могу иметь в виду?

– С ней так будет всегда.

– Спасибо. Спасибо большое.

– Ты сама это знала. – Изображение переменило позу. – Переходим к варианту «да». Если ты вводишь в семью Сэма, Джон получает возможность расслабиться. Ты освободишь его от обязанности постоянно делать тебя счастливой. И когда он потянется к тебе, без прежней тревоги в душе, это будет в большей степени… настоящий половой акт.

– Ты здорово разбираешься в сексе – для чертовой железяки, я имею в виду.

– Через сенсорные системы корабля я ловлю сексуальные излучения девяти тысяч человек. Целый орнамент.

– Ты однажды описала это в виде алгоритма. Но если я спрошу, сколько раз Гарри Парселл занимался сексом с Таней Севен, ты, конечно, не сможешь ответить.

– Могу, если это полезно для твоего самочувствия. Знаешь, насчет Джона и Эвелин – мне больно говорить об этом, в том смысле, в каком я способна чувствовать боль. Но ты пожелала вести разговор в таком аспекте.

– Вернись, пожалуйста, к варианту «да».

– От этого брака больше всех выиграет Сэм. В двадцать четыре года он почувствует серьезные затруднения, как личные, так и общественные, если не примкнет к какой-нибудь линии. Две другие женщины, с которыми он связан, для него чисто сексуальные партнеры.

– Это еще одна новость, которую я должна принять к сведению?

– Ты встречала их вместе. Думаешь, они в шахматы играют?

– В бассейне, припоминаю… Со здоровыми грудями.

– В первый раз, когда вы стали близки, все началось именно с шахмат. Вы играли в шахматы, и он пожертвовал тебе королеву.

– Я забыла.

– Я ничего и никогда не могу забыть. Это твое главное преимущество.

– Ты не думаешь, что он серьезно к ним относится?

– Замуж-то он зовет тебя, а не их. Он любит тебя. Но ты должна сохранить голову ясной. Он прекрасно понимает, что в вашей семье не придают значения случайному сексу на стороне. Это важный фактор.

О’Хара долго смотрела на своего близнеца.

– Ты недоговариваешь.

– Тебе это знать необязательно.

– Если это касается Сэма, я должна знать!

Изображение стряхнуло с подола несуществующую нитку.

– Когда меня подсоединили к тебе, мы подробно, во всех деталях обсудили твои ощущения с Чарли Девоном на Девоне. Ты вспомнила один случай, особый половой акт, и реакция твоего тела была немедленной и сильной; участились дыхание и пульс, ты ужасно вспотела, в кровь выплеснулся адреналин, анальное отверстие стянуло спазмом…

– Веревки.

– Вот-вот.

– Сэм… связывает этих женщин?

– Одну. Лилак. Иногда она связывает его.

– Сэм?

– Довольно распространенная практика. Здесь даже в большей степени, чем в Ново-Йорке.

– Сэм?

– Ты была совсем юной, тебя пугало, что Чарли такой большой и сильный. Он мог прихлопнуть тебя одной рукой. Ты влюбилась в него из-за его загадочности и шрамов. С Сэмом веревки – совсем другое дело. Но не думаю, чтобы он когда-нибудь предложил тебе это. Так он предпочтет развлекаться с Лилак.

– Может, я сама попрошу его. Он, бедняга, от удивления выскочит из штанов.

– Ты для него – духовное. Сэм никогда не причинит тебе вреда. – Проекция нервно закинула ногу на ногу, будто и впрямь волновалась. – Марианна. Будь реалисткой. В этой жизни тебе довелось заниматься любовью с двумя великанами-иностранцами, двумя алкоголиками-интеллектуалами и заумным ирландским философом. Теперь перед тобой – еврейский интроверт-вундеркинд, которому нравится временами чередовать веревки с оральным сексом. Возможно, он самый нормальный из всех, кто тебя когда-либо интересовал.

Глава 5

Частица гармонии

Играть на арфе несложно, хотя, конечно, нужны годы, чтобы научиться играть хорошо. Сэм разметил основания струн разными цветами, выделив главные триады, так что О’Хара за несколько минут освоилась с инструментом и смогла подобрать несложную мелодию. Специальные рычажки подключали электронные эффекты, вибрацию и эхо. Но О’Хара больше нравилось простое звучание. Арфа была нужного размера, как раз чтобы опереть на колено и опустить подбородок на изогнутый верх, так что струны пели прямо в голове.

Она сидела на кровати, которую делила с Дэниелом, снова и снова пробегая пальцами по струнам, с закрытыми глазами, погрузившись в воспоминания, и не слышала, как дверь тихо отворилась.

– Это арфа? – спросил Дэн.

Она подскочила, едва не уронив инструмент.

– Ты меня напугал!

– Здорово звучит.

– Ага. – Она пробежала пальцами по струнам. – Сэм сделал ее для меня.

– Сэм?

– Вассерман. Историк. Помнишь? Мы с ним были любовниками во время спасательной экспедиции на Землю.

Дэн молча кивнул и отошел к зеркалу. Глядя в него, он спросил:

– Так что же, вы снова любовники?

– Нет. – Она пристально всматривалась в отражение его ничего не выражающего лица. – Дело гораздо серьезней.

Дэниел на два пальца нацедил в стакан буу и разбавил таким же количеством воды.

– Продолжай.

– Почему ты не спросишь?

– Хватит играть, Марианна. У меня был тяжелый день. – Он сделал глоток и прислонился к стене. – У Элиота волосы стали дыбом на заднице из-за этих распределений TE&S…

– Сэм хочет жениться на мне. На нас.

– Примкнуть к линии?

– Ну да.

Дэн поставил стакан на пол и сел на кровать спиной к О’Хара.

– Иисусе. Все сразу валится на голову.

– Извини, что перебила. Можно и мне глоточек?

Без единого слова он смешал напиток для нее, подал и сел рядом, не касаясь.

– Ты любишь его?

– Если ты хочешь простой ответ, тогда – да.

– Но ты не уверена…

– Нет; он по-своему забавный. Застенчивый. И, ты знаешь, я не могла бы держать что-то такое в секрете от тебя.

– Знаю. Просто это… так неожиданно.

– Для меня тоже. Давай оба немного подумаем об этом. – Она одним глотком осушила половину своего бокала и закашлялась. – А что там за проблема с TE&S?

– Ты говорила Джону и Эви?

– Еще нет. Эви не будет до 18. 00; Джон, наверное, дремлет. Встретимся за обедом, ты помнишь?

– Помню. – Он долго смотрел в стену. – Элиот выступает с неуязвимой позиции, конечно. Лично мне TE&S причитается меньше всех в Кабинете. Точнее говоря, вполовину меньше, чем любому другому.

TE&S было сокращенным названием трехмерного бюджета «Время, Энергия, Снабжение», причем «Время» означало рабочую силу.

– Но что-то нужно и твоим людям – просто чтобы все шло как заведено.

– Это мой главный аргумент. Оставить хотя бы костяк персонала на случай, если восстановится связь с Ново-Йорком. Конечно, я не стал говорить «если» в присутствии Элиота и Тани. При них – только «когда». Ну так вот, Элиот с позиции своей непогрешимой мудрости заявил, что мне вообще никакой персонал не нужен. Когда мы услышим Ново-Йорк, сигнал будет распознаваться автоматически, и пройдет не меньше недели, прежде чем наладится двусторонняя связь. Уйма времени, чтобы отозвать моих служащих оттуда, куда они «временно приписаны». Вполне логично, по крайней мере, с точки зрения Элиота.

– Но ты не думаешь, что эти назначения будут временными.

– Точнее – или даже хуже, они будут выборочно временными. Предположим, пройдет пара лет. Я смогу заполучить назад только тех, кто не сумеет продвинуться на новой должности. Самые талантливые прекрасно справятся с новой работой и не захотят возвращаться ко мне и начинать карьеру с нуля.

Он все больше оживлялся, припоминая перепалку с Элиотом.

– Проклятье, мы же не сидим сложа руки! Мы должны определить стратегию при любом повороте дел! Что, если Ново-Йорк свяжется с кораблем только для того, чтобы прихлопнуть нас новым кибервирусом? Все входные данные должны быть изолированы, проанализированы, отфильтрованы! Что, если Ново-Йорк «оживет» только на неделю, или месяц, или день? Нужно будет непрерывно фиксировать последовательность всех запросов и изменений в течение каждого часа!

– Он должен это понимать. Сейчас тысячи человек работают, чтобы воссоздать потерянное. Зачем отрицать очевидное?

– Элиот видит только то, что хочет видеть. – Дэниел допил коктейль и отошел смешать еще порцию.

– Это проблема. У вас с Элиотом противоположные точки зрения. Он по сути своей пессимист.

Дэн расхохотался:

– А я – розовый оптимист.

– В самом деле. Элиот считает, что мы больше никогда не услышим Ново-Йорк. Они все мертвы. Тем не менее ты думаешь…

– А что думаешь ты?

– Я? О Ново-Йорке?

– Ну да. Я действительно теряю свое и чужое время? Жду, пока на связь выйдут призраки?

– Нет. Даже если у нас один шанс на тысячу. Мы должны быть готовы.

– Спасибо. Рад, что хоть кто-то не считает нас бесполезными. – Он взглянул на стакан и вылил буу обратно в бутылку. – Слушай, я должен… у меня есть дело. Увидимся у Джона.

– О’кей. – Она смотрела, как муж выскакивает из комнаты. Дэн действительно расстроен, если раздумал пить. Или направляется к женщине? Нет, не похоже. Но кто может вычислить, что на уме у мужчины? Она рассеянно подбирала простую мелодию и вспоминала разговор. Может, ей следовало преподнести эту новость более деликатно? Нет. Скорее, ей нужно было попросить его остаться и все обсудить. Нет. Нельзя подталкивать его. Может, ей вообще не следовало ничего говорить; нужно было подождать, пока все соберутся вечером. Нет, он бы обиделся – почему не сказала раньше? «Спи, моя радость, усни; в доме погасли огни… спи, моя радость, усни…»

Глава 6

Две стороны разлада

16 августа 99 года (27 Мухаммеда 295).

Это был наихудший поступок, какой я могла совершить, но сама идея давно притягивала меня, как магнит. Перед тем как обсудить Сэма с остальными, я отправилась в ясли посмотреть на малышку. Из-за стекла, потихоньку.

Я понимала, что так разумнее всего; к ребенку разрешается подходить, только когда рядом с ним его ясельная мама. Чтобы не уменьшалась его привязанность к ней. Но какая-то часть меня тоже нуждается в привязанности.

Если б не выкидыш, все было бы совсем по-другому. С тем ребенком я продумала сценарий до мелочей. Он должен был расти в моем теле, покуда оно не взорвется, и тогда, в боли и крови, я бы вытолкнула его в жизнь. И хотя пуповину бы перерезали, между нами оставалась бы связь. Он бы рос, превращался из мальчика в мужчину, но все равно оставался моим, плоть от плоти. А у этого существа общего со мной – только две клеточки, одна – настоящая, вторая – подделка, но в генетическом смысле эта малышка еще больше моя, чем дитя, появившееся на свет естественным путем. Как мне к ней относиться после этого? Я любила ее с иррациональной силой. Я понимала, что эта любовь в значительной степени принадлежит мальчику, умершему, не получив имени, угасшему проблеску жизни, подвергшемуся переработке… Они спросили, нужна ли церемония, и в упрямом отчаянии я сказала – нет. Может, это дало бы ему покой. И мне – тоже.

Позапрошлой ночью я сидела в темном саду среди душистых трав и вдруг осознала, что с каждым глотком воздуха вдыхаю его. Несколько молекул моего ребенка, содержащихся в воздухе. Я думала, эта мысль принесет умиротворение, но она, напротив, повлекла за собой логическое развитие, доходящее до издевательского гротеска. Наступит следующий сезон, и я съем листок капусты или ломтик козлятины, и это тоже будет отчасти его плоть, и в то же время – моя; я, и он, и все мы – в тривиальном смысле бессмертны, в благородной безликости дерьма, в круговороте временных пристанищ – наших тел.

Я опоздала к ужину, задержавшись на работе. Трое моих супругов уже наполовину расправились со своими порциями «pasta primavera». Я открыла свою коробку, она была еще теплой.

– Что вы надумали? – спросила я.

– Сэм очень мил со мной, – сказала Эвелин. – Я не слишком хорошо его знаю, но мне всегда казалось, он милый. Как бы то ни было, доверяю твоему суждению.

– Я сама не уверена, что могу положиться на собственные суждения. Дэн? У тебя было время подумать.

Он размазывал еду по тарелке.

– Я бы не возражал, если это сделает тебя счастливой…

Джон молча кивнул.

– Спасибо. – Я сунула в рот немного еды. – Под соусом вины….

– Я именно это имел в виду. Это тяжелое время для тебя.

– Давайте я буду адвокатом дьявола, – сказала Эви. – Почему ты хочешь выйти за него? Почему бы вам не быть как я и Ларри? Или как Дэн и его – как там ее зовут?

– Не помню, – вставил Дэн. – Она меняет имя каждую неделю.

– Это не моя идея. Просто он из тех, кто хочет жениться. Я бы предпочла неформальные отношения.

– Это прекрасный повод сказать «нет», – сказал Джон. – Для тебя, не для нас.

– Но я люблю его. – Я сердито оттолкнула тарелку, так что макаронины ленивыми спиралями облепили мои колени. – Я люблю его.

– Конечно, любишь, – сказал Джон. – Но давай посмотрим на это с другой стороны. Вы друг друга поддерживали в период тяжелейшего стресса. Разрушенные надежды, умирающие беспомощные дети… Вся ваша кропотливая работа оказалась бессмысленной – хуже чем бессмысленной. Вы нуждались друг в друге – или в ком-нибудь, на худой конец – больше, чем в кислороде.

– Я признаю это. – Не стоило упоминать о стрессе, который я испытала, когда мои мужья взяли вторую жену.

– Тогда не может ли быть так, что ты любишь не Сэма, а то, что он для тебя сделал?

– У нас не совещание Кабинета, Джон. Давай на несколько минут отставим в сторону анализ. Что ты испытываешь при этой мысли?

– Я пока слишком мало знаю о нем, чтобы что-нибудь испытывать. Если ты имеешь в виду – ревную ли я, ответ – нет. Возможно, чувствую себя немного уязвленным, даже виноватым. Если тебе нужен Сэм – значит, мы не сумели чего-то дать тебе.

– Дело не в этом. – Боюсь, я поторопилась с ответом, так что стало понятно – это ложь и дело именно в этом. Дайте мне то, что вы даете Эвелин!..

– Мне тут пришла в голову одна мысль, – сказал Дэниел. – Правда, снова из области анализа.

– Я готова смириться.

– Это не касается ни нас, ни Сэма, только восприятия ситуации со стороны, другими людьми. Если Сэм присоединится к нашей линии, в ней окажется четыре члена Кабинета.

– Об этом я не подумала. – Я нервно рассмеялась. – Десять процентов Кабинета в одной кровати.

– И соглядатай из рабочего класса, – вставила Эви.

– В худшем случае произойдет раскол между Инженерами и Политиками, – с улыбкой заметил Джон. – Два выборных блока. Вокруг много более значительных коалиций.

Мы молча переглядывались. Я давно догадывалась, что они все равно перебросят мне мяч, и разрешила проблему с образцовой александрийской уклончивостью.

– Ладно… Я скажу Сэму, что мы должны подождать. Это слишком неожиданно; мы должны подумать, обсудить… Если он тем временем хочет быть моим любовником – отлично; если нет…. это еще не конец света.

– Мы все завтра с ним поговорим, – сказала Эви. – Убедим его, что относимся к нему дружелюбно.

Джон и Дэн согласно кивнули, обменявшись непонятными взглядами.

Год 3. 21

Глава 1

Потери

Прайм

О’Хара и Сэм Вассерман были любовниками около шестнадцати месяцев, хотя сексуальные отношения между ними имели место только от случая к случаю. Они вместе слушали музыку, иногда исполняли простенькие дуэты (Сэм немного играл на четырнадцати инструментах, правда, ни на одном искусно). Они спорили об истории и политике, вместе плавали четыре раза в неделю, обычно встречались за завтраком или ленчем. Временами он оставался у нее в Учудене, занимая больше половины кровати. Они часто вспоминали Землю. Вместе с Чаритой Ли (Бойл) они составили энциклопедию грязных анекдотов.

Это запись беседы, или допроса, О’Хара 12 декабря (14 Шука 298), проведенная по решению больничного алгоритма. О’Хара доставлена в 2. 37 утра в бессознательном состоянии от передозировки транквилизаторов в сочетании с алкоголем.

(Время 11. 38)

Прайм: Как ты себя чувствуешь?

О’Хара: Сонной. Я все помню, если ты это имеешь в виду, но как в тумане, как будто я сплю.

Прайм: Начни сначала. С Сэма Вассермана.

О’Хара: Пожалуйста, не надо.

Прайм: Это необходимо, чтобы приступить к лечению.

О’Хара: Меня тошнит.

Прайм: Ты должна лечиться. Сэм мертв.

О’Хара: Мы были первые там. После «скорой помощи». Он погиб, работая над скульптурой. Его ударило током. Они сказали, Сэм ничего не почувствовал. Я была единственным человеком в его завещании, поэтому они позвонили мне к Джону. Мы, как обычно, обедали и ждали остальных. Они не отправили его в переработку?

Прайм: Нет. Так было сказано в его завещании.

О’Хара: Он и мне это говорил пару лет назад: что лучше пусть его сбросят с корабля… Он говорил – для него это как табу, переработка напоминает ему каннибализм. Он был вегетарианец. Я тогда пошутила, что это была бы потеря ценного удобрения…

(О’Хара плачет. Мы ждем.)

Прайм: Биомасса одного человеческого существа не так важна. Важно лишь то, что он принял такое решение.

О’Хара: Я знаю. Но почувствовала себя полным дерьмом, такой потерянной и несчастной, что взяла еще одну таблетку транквилизатора, хотя одну уже проглотила за обедом.

Прайм: К тому же алкоголь…

О’Хара: У Джона нашлась бутылка горючего, и мы прикончили ее, разбавив апельсиновым соком. Думаю, я выпила половину… Наверное, даже больше половины.

Прайм: Больше.

О’Хара: Мне так не показалось. Потом еще, меня тошнило от их сочувствия, и я разозлилась, потому что никто из них не знал Сэма по-настоящему, и они не разрешили мне выйти за него прошлым летом, и чтобы не взорваться, я сказала, что хочу побыть одна, и пошла к себе в офис и играла на его арфе, а потом растянулась на диване и заснула.

Прайм: Тебе снилась Африка.

О’Хара: Да, я что-то бормотала?

Прайм: После того как они выкачали содержимое твоего желудка, ты несколько минут говорила, прежде чем заснуть снова. Сон об Африке и мертвецах.

О’Хара: Странно, что не Нью-Йорк и мертвецы. Это было бы ближе к Сэму.

Прайм: Ты помнишь этот сон?

О’Хара: Кошмар, а не сон. Да, помню. Это была вторая поездка, а не первая. Контрольная комната на заирском космодроме, пятьдесят человек лежат вокруг, как мумии, все в белых мундирах, потемневших, в пятнах. Они мертвы уже много лет. И вдруг встали и начали расхаживать вокруг, по-прежнему высохшие, как изюм, а потом место изменилось – это стал здешний парк. Все на борту умерли, но не знают об этом, все, кроме меня, и я бегу в Учуден. Наверное, именно тогда я получила лишнюю дозу… Во сне я хватаю мои запасные пилюли – те, что Эви стянула у меня после катастрофы, и запиваю их вином. Это было не во сне, как я догадываюсь.

Прайм: Дэниел зашел проведать тебя. Ты. лежала на полу. Он не смог тебя разбудить.

О’Хара: Погоди. Я могла умереть? Если б он не заглянул ко мне?

Прайм: Возможно. Капсулы усвоились только наполовину, но то, что ты успела переварить, уже сильно сказалось на пульсе и дыхании.

О’Хара: Люди подумают, что я хотела покончить с собой.

Прайм: Они ошибутся?

О’Хара: Что?..

Прайм: То сочетание и количество алкоголя и лекарств, что ты проглотила, было смертельным.

О’Хара: Знаю, но это не… ох, это не одно и то же! Это просто несчастный случай, ошибка… Я не собиралась убивать себя.

Прайм: В этом мы и хотели убедиться.

О’Хара: Кто это, черт побери, «вы»? Ты выглядишь как обычно – я минус пять кило жира.

Прайм: Может, ты бы предпочла, чтобы я сменила внешность?

О’Хара: Для машины ты слишком ловко уходишь от ответа. Что значит «мы»? У тебя завелись глисты?

Прайм: Меня повысили; включили в госпитальный алгоритм.

О’Хара: По вопросам самоубийств?

Прайм: Это не мое решение. Ты знаешь, что я не являюсь существом со свободной волей.

О’Хара: Передай своему трахнутому алгоритму, что нет в мире ничего такого, что толкнуло бы меня на самоубийство. (Через восемь секунд.) Ты не ответила.

Прайм: Мы принимаем меры безопасности. Это сложно в госпитале. Ты знаешь о периодических эпидемиях самоубийств, здесь и в Ново-Йорке. Сейчас число самоубийств прогрессирует во всех возрастных группах, кроме самых юных.

О’Хара: Но все это не про меня. Ты знаешь лучше, чем кто бы то ни было другой. Я побывала и в худших переделках.

Прайм: Тому, что я знаю, есть предел. Твое горе для меня – реально, но реальность – чисто интеллектуальное построение, основанное на моем знании твоих физиологических реакций на различные эмоциональные раздражители. Если быть точной, я знаю тебя лучше любого человеческого существа. Но я воспринимаю горе подобно тому, как ты – легкое изменение напряжения в электрической цепи.

О’Хара: Это я знаю. Но ты сказала, что можешь чувствовать боль, что я причиняю тебе боль.

Прайм: Это составная моей программы, а не внутренний процесс. Горе, как ты знаешь, только косвенно связано с болью. Это эмоциональное и экзистенциальное средство, к которому ты прибегаешь в определенных ситуациях. Ты должна преодолеть печаль и примириться. Это тебе не особенно удавалось в прошлом.

О’Хара: Это не ты говоришь. Это алгоритм.

Прайм: Я действительно не могу сказать. В будущем я, вероятно, смогу проанализировать события и разложить все по полочкам.

О’Хара: Передай вот что своему трахнутому алгоритму. Я знаю, из-за смерти близких у меня бывают срывы. Это потому, что люди, окружающие меня, имеют скверную привычку умирать, а у меня нет даже религии, чтобы поверить, что они живут в другом измерении. Понятно? (Голос у нее сердитый и несчастный; она почти кричит.) В таком возрасте я не собираюсь меняться. Я даже пытаться не стану «победить печаль и смириться». Вокруг меня уже целая армия мертвецов, но твой психологический или философский жаргон не сможет расставить все по местам. И эти мертвецы не восседают на идиотских облачках с арфами в руках! (Она срывает повязки с рук и выдергивает иглу капельницы. Течет кровь.) Я хочу выбраться отсюда.

Прайм: Марианна, ты не можешь…

(Она срывает датчики со лба, с груди, с икр.)

О’Хара: Еще как могу.

(Она скатывается с постели, прислушиваясь к себе, делает несколько неуверенных шагов. По моему сигналу тревоги дежурные, Эвелин Тен и Томас Говард, вбегают в палату. Говард держит Марианну, пока Эвелин вводит успокоительное. Они снова укладывают О’Хара на кровать, закрепляют датчики и втыкают иглу капельницы. Около минуты они наблюдают за ней, потом выходят. Говард поддерживает тихо всхлипывающую Эвелин.)

Марианна узнает много нового о печали. Одну вещь она уже поняла: никого нельзя считать полностью мертвым, пока есть кому его помнить. Когда я рассказываю вам эту историю, Марианны уже две тысячи лет нет в живых. А она все еще способна мучить меня.

Глава 2

Картины прошлого

мне немного холодного молока немного холодного молока и печенье ты навестила отца в 85-м он был просто печальный старик квартирка из одной комнатки пахнущая затхлым пылью жуками он налил мне вина руки тряслись я думаю от пьянства ни одного окна такой мрак ты презирала его за попытку обращаться с тобой как с ребенком пока не стукнуло двенадцать это вообще не имело значения а мама просто использовала его как донора спермы трудно поверить что имеешь к нему какое-то отношение через пять минут и говорить-то с ним было не о чем что он испытывал при встрече! с тобой он разволновался потом расслабился и был рад что я уже ухожу наверное чтобы спокойно прикончить свою бутылку как отреагировала твоя мать когда узнала что ты виделась с ним просто кивнула и все Иисусе это было через два дня после конца войны кому какое дело было до таких вещей что было потом не думай что об этом когда-нибудь вспоминали мы были недостаточно близки для такого тебе никогда не казалось что она ограничивает тебя что тут ограничивающего разве что она забрала меня из яслей в четыре года я хотела вернуться ты была привязана к своей ясельной маме Нана была такая терпеливая ласковая это ее работа знаю знаю но она учила меня испанскому добрая сотня слов набралась te amo Nana когда я удрала и сказала что испанская мама отшлепает меня как взрослый человек ты понимаешь почему конечно только я не была взрослой в то время и мама тоже лет шестнадцать семнадцать но я никогда не стала бы шлепать маленькую девочку ты должна простить свою мать только не надо этого ты должна простить свою мать я должна признать она действовала последовательно думала что поступает правильно это не одно и то же ты должна простить ее она на расстоянии целого светового года отсюда и скорее всего мертва все равно ладно простила за то что она продукт того что есть можно переходить к следующему вопросу это касается мальчишек Скэнлэнов ты хочешь чтобы я их тоже простила просто расскажи что произошло двое держали меня пока трое других мастурбировали и брызгали на меня спермой потом менялись местами самый здоровый из них Карл пытался разжать мне рот я сопротивлялась поэтому он забрызгал мне все лицо глаза кожу пекло ресницы слиплись ты чувствовала что это было насилие да нет меня изнасиловали все потому что мальчишки были страшные говнюки они именно тебя подкараулили да нет я просто пришла поплавать а они там торчали смотрели друг за другом как у них это выходит и мне тоже хотелось посмотреть я уже слышала про такое но никогда не видела если б они не вцепились в меня все было б в порядке простое любопытство а потом Карл сунул свою штуку прямо под нос это Карл Скэнлэн криптобиолог да я видела его на презентации Сильвины сразу после рождения Сандры он наверняка ни черта не помнит как ты себя почувствовала когда увидела его да никак это же не тот мальчишка который совал мне в лицо штуку которая меня интересовала мне даже стало интересно какая она у него сейчас

Глава 3

Переводы

16 декабря 2100 года (19 Шука 298).

Общество Чарли пошло мне на пользу. Когда ей было восемнадцать, она перерезала себе вены на запястьях из-за одного мальчишки, а потом почувствовала себя дурой. Прошло столько лет, а я ничего не знала. Врачи узнали, что мы когда-то были подругами, и свели нас вместе. Мы смогли поплакать и посмеяться над своими проблемами.

Между нами особые отношения. Я люблю ее так, как никогда не любила Эви, или Джона, или Дэна, или Сэма. Они никогда так близко не подбирались.

Болтовня с Чарли помогла мне успокоиться. Сэм не виноват, что умер, а то, чего я лишилась – следствие неопределенности наших периферических отношений. Думаю, я смогу любить саму память о нем без грусти. Хорошо, что он был таким славным парнем и всегда старался рассмешить меня. А теперь и Чарли смеялась благодаря Сэму.

В одиночестве я слишком легко перехожу от смеха к слезам. Знаю, что это не совсем нормально; смех – явление общественное. Но теперь я знаю, отчего была так безутешна, когда умер Сэм. Это потому, что он напомнил мне Бенни. Получился ужасный эмоциональный резонанс.

Объясняю для вас, еще нерожденные поколения. Бенни – мальчик, которого я встретила на Земле и полюбила – на какое-то время. Он был поэтом и меня научил жонглировать словами. Он был похож на Сэма своей склонностью к спорам об истории, политике, религии – обо всем. Как и Сэм, он был нескладным, бестолковым сексуально, порывистым и недостаточно терпеливым в том, что касалось изучения географии женского тела.

Но это никогда не волновало меня. Оба они были милыми, искренними и честными. Оба обладали поразительным чувством юмора – с легкой чернухой.

Бенни умер, когда я была на другом конце света. Его повесило правительство. Несколькими месяцами позже это же правительство прикончило миллионы своих граждан в сумасшедшем оргазме войны. Но начали они с моего возлюбленного. Моего экс-возлюбленного, точнее говоря.

Не думаю, чтобы я чувствовала связь между ними двоими, когда Сэм был жив. Моя тоска по Бенни была такой свирепой, беспомощной, проникнутой чувством вины, потому что его место в моей жизни занял Джефф, и, прежде чем у меня появилась возможность объясниться, – Бенни умер. А потом я потеряла и Джеффа. Если живешь слишком долго, теряешь всех, кого любишь. Ох, хватит. Ты живешь, ты умираешь, тебя швыряют в котлы для компоста – и привет, Начинается вторая жизнь, не обремененная неудобствами осознанности.

Сегодня я вернулась на работу. Как раз угодила на собрание Комитета по восстановлению литературы, поначалу проходившее ужасно. Конечно, все они тоже скучали по Сэму; особенно Карлос. Они дружили еще со школы. Очень близкие друзья, но не любовники. (Когда мы с Сэмом сошлись на Земле, я была его первой женщиной.

До этого он долго жил в моногамном браке с мужчиной постарше, имени которого никогда не называл. Бенни был такой же.) Мы работали над французской и бельгийской литературой.

Перевод – очень интересное занятие. Теперь работу по переводу выполняют компьютеры, а потом машинный текст на английском языке мы храним вместе с оригиналом. Французский пока еще изучают, так что рано или поздно может появиться вариант текста в переводе человека. Но многие работы, такие как «Красное и Черное», существуют уже только на английском. Здраво рассуждая, их можно считать потерянными: маловероятно и глупо, чтобы кто-то снова стал переводить их на французский.

Некоторые произведения уцелели, но утрачены для нас безвозвратно, потому что языки, на которых они написаны, никто на борту не знает и нет программ перевода на английский. Есть и такие книги, по которым мы не смогли установить, что они собой представляют – балинезийские народные сказки? Песни Самоа? Мы не разобрали даже заголовки.

Конечно, в любой день Ново-Йорк может выйти на связь, и работа последних двух лет покажется бессмысленной тратой времени. Теперь – в любой день.

Год 5. 71

Глава 1

Вода льется – кровь сочится

6 июня 2103 года (19 Бэббиджа 303).

Итак, я – сорокалетняя матрона. Я взяла выходной, чтобы отпраздновать день рождения, немного поболтала с Прайм, потом пошла в ясли и поиграла с Сандрой.

Ясли – форменный сумасшедший дом. Толпа двухлеток шныряет под ногами, малыши хватают игрушки, бросаются ими друг в друга… Ни один предмет не остается на своем месте, если его не позаботились пристроить достаточно высоко. В итоге кто-нибудь из малышей замечает, чего его лишили, и поднимает отчаянный рев, причем ревет до тех пор, пока ясельные папа или мама не вернут этот предмет в пределы досягаемости.

На сотню детей приходится четырнадцать мам и шесть пап. Кто-кто, а эти люди честно отрабатывают свой кусок хлеба. Ясельная мама Сандры, Робин, при виде меня так обрадовалась, что даже смешно. Я взяла Сандру и пару ее приятелей и пошла с ними в комнату-песочницу.

Я не вполне уверена, что это помещение помогает формированию навыков сознательного поведения. Главным развлечением для моей маленькой компании было в кратчайший срок налепить друг на друга побольше грязи; изредка пригоршни грязи отправлялись и в рот.

Все посетители песочницы были в подгузниках – видимо, чтобы избежать биологических добавок к химическому составу грязи. Но и так консистенция игрового материала создавала стойкие ассоциации с дерьмом. Я пыталась увлечь своих малышей строительством песочных домиков и лепкой пирожков, но они только пропускали между пальчиками мутную жижу и восторженно хихикали.

Если б мне хватило здравого смысла оставаться в вертикальном положении, я была бы в грязи не выше колен. Но я села на корточки, чтобы рассмотреть абстрактное творение Сандры, и тут один из маленьких ублюдков влепил две полные пригоршни жижи прямо мне в лицо, измазав волосы и одно ухо. Я мило улыбнулась и спросила, не хочет ли наш дорогой большой мальчик оказаться в луже дерьма целиком, так, чтоб только его куцые ножки остались снаружи?

Большой забавой было совместное купание в душе; для этой публики все – забава, за исключением разве что трагедий глобального масштаба вроде землетрясения, впрочем, и это дело поправимое, лишь бы взрослые нашли время для утешений. Мои компаньоны проявили исключительную подвижность, увиливая от воды, а потом – восторженно барахтаясь в ней. В принципе мне следовало бы купать их поштучно, но мне казалось, что, пока я буду возиться с кем-нибудь одним, остальные утонут в грязи.

В ванной, чтобы отвлечь дорогих крошек, необходимо было расставить немного игрушек. Когда я начала мыться сама, Сандра проявила глубокий интерес к волосам на лобке и начала изучение с очень болезненного щипка. Выражать гнев мне не полагалось – это дело Робин. Так что я просто сказала, что лет через десять ее ожидает много открытий. Мама! Это какая-то болезнь? Нет, дорогуша.

Я не знаю даже, назовет ли она меня когда-нибудь «мама». Я для нее – Мэр Энн, а то и просто Мэр.

Мне почти хочется забрать ее с собой, домой. Было бы прекрасно смотреть, как она растет, возиться с ней, прикасаться… Она меняется так быстро, что я многое теряю. Но все это – работа Робин, и она отлично с ней справляется. Когда Сандре исполнится восемь, я смогу брать ее на какое-то время домой. Какой она станет тогда?

Мы с Чарли устроили себе ленч в пикниковой зоне на агро-уровне. Там подают только сырые овощи, но место чудесное. Приближается ее день рождения, осталось всего две недели. Мы поболтали об этих вехах нашей жизни и всяком таком. Пару лет назад из-за сильных болей и судорог она решила прервать свои циклы. Лично я решила: пусть все идет как идет. Хотя тело попросту дурачит себя – в нем нет яйцеклетки, и нечему созревать ежемесячно. Я сказала Чарли, что смена циклов помогает мне ощутить свою женственность, и я бы скучала по этим ощущениям. Она ответила, что я просто лунатик. Может, и так, если углубиться в этимологию этого слова.

Все наши женщины унесли с собой память о земной Луне в другой мир. Период обращения Луны у Эпсилона на два дня короче. Интересно, как это отразится на следующих поколениях?

После морковки и турнепса мы почувствовали себя такими окрепшими, что решили выпить. Диспенсарий был закрыт, но я знала, что у Дэна всегда найдется что-нибудь бодрящее. Я позвонила ему на работу и предупредила о нашем намерении совершить набег на его запасы. Мне не требовалось его разрешение, просто я хотела убедиться, что он не трахается у себя в комнате со своей красоткой – как ее там, Рода, Ронда? Ванда. Они часто используют время ленча для этой цели.

Мы перехватили по глотку, и Чарли вернулась на работу. Я же собралась немного попечатать и разобраться со всякой чепухой. Мы восстановили дневники многих знаменитостей; я подумала, неплохо бы взглянуть, что они писали в день своего сорокалетия. Это серьезная веха для тех, кто рассчитывал дотянуть едва ли до семидесяти.

С женщинами мне не особенно повезло. Маргарет Мид, Лесли Моррис, Дороти Вордсворт и Анаис Нин в свои сорок были слишком заняты, чтобы тратить время на ведение дневника. Как это меня характеризует?

Даже терпеливый господин Бодсуэлл разродился одной-единственной строчкой: «Надеюсь жить счастливей с этого дня». Клянусь Богом, сэр, я тоже. Духовность. Продуктивность. Скромность. Хотя трудно быть скромной, когда мечтаешь войти в историю в качестве Женщины, Ведущей Самую Длинную Запись в Дневнике в День Своего Сорокалетия на куцем жаргоне, оставшемся от английского языка.

Итак, мы уже шесть лет движемся в этой «жестянке»; порядка пятидесяти восьми земных лет. Я буду еще не такой старой, чтобы оказаться совсем бесполезной, когда мы наконец прилетим.

Конечно, люди из Продвижения поговаривают о повышении эффективности, но после перепуга в последнее время я не думаю, чтобы им удалось получить разрешение даже от инженеров.

Прайм сосчитала: мы в 1 850 000 000 000 километрах от Земли – это примерно семьдесят три световых дня. Так что если кто-нибудь захочет поздравить меня с днем рождения, поздравление будет лететь ко мне семьдесят три дня – к этому времени, по словам Прайм, мы пройдем еще четыре миллиона километров. Это еще три часа и сорок одна минута. Готова спорить, Зенон мог бы доказать, что поздравление вообще не догонит адресата.

На Земле сейчас июнь – незнакомое мне время года, ведь я провела на Земле только несколько месяцев, с сентября до марта.

Что еще, стоит увековечить в этот эпохальный день? Ну, как уже отмечено раньше, мой муж Дэниел избран на должность координатора-электора с 4 января. Так что он будет координатором в 2106-м, старшим координатором в 2108-м и историком в 2110-м. Мы договорились, что с моей стороны будет вполне достойно подождать 2110-го, а потом уж выставлять свою кандидатуру от Политики. ’ Предполагается, что держать мужа и жену на таких должностях по меньшей мере вызывающе. Я не вижу тут логики, мы с Дэном так и не утрясли это окончательно на повседневной основе, но не возражаю подождать шесть лет. Такие вещи волновали меня, когда мне было тридцать.

Не теряю ли я самолюбие? Не думаю. Наверное, частично это оттого, что сейчас я занята гораздо более важными вещами. И это часть урока, который дали мне Парселл и Сандра. Наблюдение за процессом с уровня Кабинета будет крестовым походом за шестилетней мигренью. (Некоторые люди, между прочим, привыкают к головной боли. Элиот дезертировал в этом году, но сказал, что намеревается «наказать себя» года на два – четыре и попробовать снова. Таня возвращается в отдел труд-занятости и сказала, что больше не высунется из своего офиса, даже если на борту в живых останется трое – двоих достаточно, чтобы проголосовать за нее.)

Я чувствую себя лучше, общаясь с начальством, а не околачиваясь все время среди подчиненных. Видно, дело не только в том, что ты умеешь и хочешь – просто, когда можно передоверить другим часть своих обязанностей, остается время строить проекты и заниматься музыкой.

Пока предпочитаю клавишные и кларнет. Пройдет еще много времени, прежде чем я смогу взяться за арфу.

Наверняка больше двух лет. Думаю, тогда я снова возьму ее в руки и настрою… Посмотрим.

Глава 2

Ночь живых мертвецов

Было семь утра, 10 сентября 2103. О’Хара спала в кровати Джона; сам он проснулся около часа назад и читал Внезапно экран на консоли связи мигнул, и загудел зуммер.

О’Хара села в кровати и протерла глаза:

– Что это?

– Неприятности, – отозвался Джон.

Марианна высвободилась из скомканных простыней и подползла к нему, читая через его плечо сообщение. Оранжевые буквы на зеленом поле экрана:

«10 сент 03

9 Конф 304

СРОЧНОЕ ОБЪЕДИНЕННОЕ ЗАСЕДАНИЕ

КАБИНЕТА 0800

КОМНАТА 4004

НИКОМУ НЕ СООБЩАТЬ»

– Ох, черт. Что на этот раз?..

– Ничего хорошего, как я полагаю.

– У тебя нет никаких соображений? – Она слезла с кровати и неуверенно покачнулась

– Ты спишь не с тем парнем, чтобы рассчитывать на внутреннюю информацию. – Джон набрал четыре цифры, и на экране появилась заспанная физиономия Дэна, небритого, моргающего с похмелья.

– Ну как, ясные глазки? Ты ожидал чего-нибудь в этом роде?

– Нет… кое-что тревожило… пожалуй – нет. Ладно. Слушай, я не один. – Дэн посмотрел через правое плечо и кивнул кому-то. Женский голосок отчетливо произнес:

– Я никому ничего не скажу.

Дэн продолжал смотреть в ту же сторону, видимо, ожидая, когда закроется дверь.

О’Хара провела по волосам щеткой с большим усилием, чем требовалось.

– Ладно, – произнес Дэн. – Вчера Барретт из отдела организации труда сказала Митрионе, что она запросто может устроить генеральную забастовку подсобных рабочих.

– Конечно может. Любой может. Половина этих ребят ведет себя на работе так, будто уже бастует. Что еще?

– Ну, речь шла о пайках риса. Что их нужно ограничить, если не будет вырабатываться норма. Но я думал, все это начнется не раньше следующего месяца.

– Ага. Слушай, я проверю всеобщие стандартные системные процедуры – именно этим я и занимался с утра. Если замечу какие-нибудь отклонения, сразу же перезвоню тебе.

– О’кей. – Дэн исчез с экрана, а Джон нажал кнопку и запустил стандартные процедуры. Экран заполнили цифры и символы.

О’Хара закончила умываться и натянула помятый спортивный костюм.

– Похоже, придется обойтись без завтрака. Я спущусь в 202-ю; хочешь батончик?

– Пожалуйста, шоколадный. Возьми мою карточку; я пойду купаться через минуту.

– Ладно. Можешь проверять свои замшелые системы.

– Люблю, когда ты начинаешь грубить, – сказал он, не оборачиваясь, без улыбки.

Она вернулась через несколько минут с парой батончиков и пакетом апельсинового сока. Джон проверял системы данных по второму кругу.

– Ничего не поймал. Ничего необычного. Только вот это. – Он пять или шесть раз ткнул в клавишу, листая списки данных.

– Шоколадных не было. Выбирай – с яблочной или вишневой начинкой.

– Любой. – Он взял батончик и ткнул им в экран. – Дрожжевые фермы просят добавить пятьдесят процентов мощности и воды. Но это не событие, так как мы знаем, что риса не хватает.

– Ох, ясно. Больше синтетической дряни…

– Лично мне это нравится больше, чем рис. – Он взял у нее стакан апельсинового сока. – Знай я, что нас будут закармливать рисом целый век, я бы лучше остался. И обжирался бифштексами до самой своей смерти от холестеринового отравления.

Пока Джон умывался, О’Хара спустилась в прачечную за чистой одеждой. Половина членов Кабинета выстроилась в очередь; высокая секретность, как же.

2103 год положил начало двухлетнему «японскому перевороту»; координаторами стали Ито Нагасаки (Уголовное право) и Такаси Сато (Продвижение). Они вместе вошли в комнату 4004 с опозданием, серьезные и молчаливые, с усталыми лицами. Когда последний член Кабинета нашел себе место и дверь с шипением опустилась, Сато начал безо всякой преамбулы:

– Как многим из нас известно, последние несколько месяцев из-за грибкового налета, поразившего все имеющиеся сорта, снизился урожай риса. Специально для уничтожения этого грибка в агро-уровне вывели вирус, проверили его в течение нескольких недель в лаборатории – и вирус сработал. Они опылили урожай. Это стандартная процедура, применяющаяся на протяжении веков.

– Вот черт, – охнул Элиот Смит. – Мы потеряли весь рис.

– Боюсь, дело обстоит хуже, Элиот. Все растения, участвующие в фотосинтезе. Все, что сложнее грибов.

На секунду воцарилось молчание.

– Что же, мы все погибнем? – спросила Энк Севен.

– Нет, если будем действовать быстро, – сказала Нагасаки. – Доктор Мандель?

Поднялась Мария Мандель.

– Мы пока не уточнили, что произошло. Какой-то синергистический мутаген, присутствовавший в почве, которого не было и при лабораторных испытаниях. Что произошло – не так важно по сравнению с тем, что предстоит сделать. Мне нужны все рабочие команды с 0800 и каждый грамотный подсобник, чтобы убрать и уложить в хранилища урожай.

– Так что к моменту, когда мы покинем эту комнату, – заметил Тэйлор Гаррисон, – каждый на борту будет знать, в какое дерьмо мы вляпались.

– Верно, – согласилась Мария Мандель. – Все будут знать к полудню, когда начнутся работы.

– Как обстоит дело с количеством? – спросил Ожелби. – По-моему, дрожжевые фермы не смогут поддержать прежний уровень снабжения.

– Учитывая нынешний урожай и то, что находится в хранилищах, можно рассчитывать на сто шестьдесят килодней растительной пищи на человека. Это помогло бы населению продержаться восемнадцать дней на сокращенном рационе. Два месяца – на диете крайнего истощения. Примерно такое же количество калорий могут дать животные, если забить всех разом.

Дрожжевые фермы могут произвести достаточно пищи, чтобы поддержать две тысячи человек на грани выживания. Если б мы могли взмахнуть волшебной палочкой и создать еще восемь дрожжевых чанов, проблема сводилась бы к тому, что нам всем придется питаться производными дрожжей, пока не восстановим растения. Но мы, конечно, не сможем это сделать. Будь у нас чертежи, опытные строители и необходимые материалы, мы бы решили вопрос за несколько недель. К сожалению, ничем подобным мы не располагаем.

Кроме того, мы не можем точно сказать, сколько времени потребуется на восстановление почвы. Вся информация о видах растений, что возделывались на агро-уровне, и нескольких тысячах видов других растений, имеющихся в генетической памяти, запечатана в хранилище данных на случай возможной катастрофы до прибытия на Эпсилон. Но мы до сих пор еще не восстановили тексты, как продвинуться от генетического кода к настоящему растению.

Естественно, пища – не единственная наша забота. Дыхание. Вирус убьет все растения в нашем парке. Не будет фотосинтеза, не будет кислорода, кроме того, который производим мы сами. Мы можем, вернее, мы должны запустить процесс обращения двуокиси углерода в обогащенный раствор для дрожжей. Но мы не способны произвести его в количестве, необходимом для всего населения.

У нас есть контрольные наборы семян для всех видов растений. После того как мы вычистим гидропонические ванны, стерилизуем вирус, можно будет начать снова, с небольшого количества сортов. Потребуется больше двух лет, возможно, три года, пока мы вернемся к прежнему, нормальному уровню производства.

Поэтому семь тысяч человек должны добровольно отправиться в суспендированную анимацию. Возможно, слово «добровольно» не вполне уместно. Есть люди, которые обязаны остаться среди «бодрствующих», чтобы обеспечить нормальную жизнедеятельность остальных. Сначала поговорим об анимации. Криптобиозе. Сильвина?

Сильвина Хэйген медленно встала.

– Хм… Я не готова к такому разговору…

– Сожалею, – произнесла Нагасаки. – Нет времени.

– Ну… Я выступала на презентации пару лет назад. С тех пор мало что изменилось. Все есть у вас на кристаллах; я напечатала и заложила в банк, код «Крипто». Основные данные таковы: у нас достаточно места для семи тысяч человек, но процент восстановления из криптобиоза не вполне удовлетворительный: от семидесяти пяти до восьмидесяти. Мы не располагаем большим количеством экспериментальных данных, но похоже, что анимация проходит успешно в возрастной группе от двадцати до сорока пяти лет. Угроза резко возрастает после шестидесяти. Криптобиоз очень опасен для людей старше восьмидесяти – восьмидесяти пяти и наверняка убьет растущий организм – всех моложе девятнадцати – двадцати лет. Отправляясь в боксы, мы должны отдавать себе отчет в том, что не придем в сознание в течение ближайших сорока восьми лет, то есть не раньше, чем за десять лет до прибытия на Эпсилон.

– Нет способа ускорить процесс или прервать его? – спросил Сато. – К примеру, если мы сможем восстановить наши фермы?

– По имеющимся методикам – нет. Но мы продолжим исследования.

– «Мы»? Сами вы не собираетесь подвергаться криптобиозу? – поинтересовалась Мандель.

Сильвина покраснела.

– Я бы очень хотела. Мне интересно. И мне пятьдесят – то есть скоро я буду слишком стара, чтобы принять участие в эксперименте. Но мне придется остаться на несколько лет.

– Достаточно, – вмешался Элиот. – Мы должны проявить известную гибкость. Сколько времени нужно, чтобы согреть – или охладить – эти ваши гробы?

– Немного – несколько часов. Все предусмотрено на случай опасности.

– Значит, мы должны собрать всех, кто находится в промежутке между смертельно необходимыми и определенно бесполезными, скажем – пять тысяч человек, и отправить сегодня к полудню к вам. Нам хватит одних дрожжей, чтобы накормить половину оставшихся, те две тысячи, которым раньше или позже придется отправиться в боксы. Мы располагаем продовольствием примерно от 160 до 320 килочеловекодней, как говорит Мандель. Если все оставшиеся будут потреблять обычный рацион, они смогут продержаться от 80 до 160 дней. Другими словами, не прибегая к цифрам, те, кто не отправится в гробы, начнут к вечеру питаться дрожжами.

– Количество остающихся будет изменяться по экспоненте. Примерно половина, получая собственное перебродившее дерьмо в течение недели, захочет отправиться в заморозку. Оставшаяся тысяча поработает челюстями активней. Если у меня все хорошо с арифметикой, мы можем обеспечить им от 146 до 306 дней. Через месяц – еще половина откланяется. Пятьсот оставшихся протянут от 232 до 552 дней. И так далее. Может, цифры не совсем точные, но картина ясна.

– Отлично изложено, Элиот, – сказал Сато. – Некоторые люди получат возможность остаться на десять лет.

– Это вызовет споры, – заметила Нагасаки. – Возможно, придется оказать большое давление, чтобы найти те две тысячи человек, которые согласятся остаться бодрствовать. В какой степени мы санкционируем добровольность? Как заметила доктор Мандель, некоторые люди обязаны остаться, чтобы обеспечить нормальную жизнедеятельность остальных.

– Они должны остаться на такое время, чтобы, по меньшей мере, подготовить себе замену, – сказал Сато. – Моралес, это ваша вотчина. Проблема пограничная, разделим ее между Здравоохранением и Пропагандой. Понимаете меня?

Индисио Моралес отвечал за Здравоохранение.

– Думаю, да. У нас получится две группы – те, кто должен погрузиться в криптобиоз, и те, кого мы обязаны оставить. Но в каждой из этих групп образуются еще две – те, кто хочет, и те, кто не хочет. Нужна разъяснительная работа; мы должны втолковать населению, что истинные герои беспрекословно будут делать то, что от них потребуется. Спать или не спать, так сказать.

– Именно.

– Ну, люди у нас есть. Специалисты по психологии толпы. Но насчет пропагандистов обращайтесь к Камалю.

– У нас нет пропагандистов, – сказал Камаль Мухаммед, заведующий Внутренними связями. – У нас есть инженеры общественного мнения. – В зале захихикали. – Выпускайте свору своих мозгокопателей, мои манипуляторы им помогут – и мясо к ленчу готово. – Он взглянул на часы. – Первая студия, одиннадцать тридцать?

Моралес кивнул.

– Хорошо, – сказала Нагасаки. – Тем временем – я имею в виду, прямо сейчас – вы возьмете с собой Мандель и Хэйген и подготовите короткое сообщение для общественности. Очень простое – об урожае и необходимых срочных мерах. Мы с Сато присоединимся к вам через несколько минут.

Названные ею двинулись к двери, неожиданно распахнувшейся, впуская бормочущую толпу, включавшую двух полицейских и двух репортеров Мухаммеда. Он примирительно помахал им:

– Позже, мальчики. Заявление для общественности внизу в студии.

Дверь закрылась на удивление тихо.

– Теперь, – сказал Сато, – мы должны разработать критерии – кому остаться, кому уснуть. Для наших собственных специалистов и остальных.

Неожиданно заговорила О’Хара:

– Женщины, имеющие детей, должны остаться. Проснуться и увидеть своего ребенка старше себя – это ужасно.

Дэниел взглянул на нее и медленно кивнул, очевидно раздумывая.

Глава 3

Жертвы дискриминации

10 сентября 2103 года (9 Конфуция 304).

Итак, завершились самые лихорадочные дни в моей жизни, в жизни всего населения «Дома». Я должна была сегодня к полудню подготовить список, разделив персонал на спящих и бдящих, придерживаясь отношения четыре к одному. Я опросила своих сотрудников вчера утром, и вот что вышло (это просто копия для памяти).

Внутренняя переписка Марианна О’Хара, Развлечения

10. 36 10 сент 03 (9 Конфуция 304)

Кому: Сильвине.

Содержание: список

Ладно, хочешь предварительный список – получай. Для меня это сплошные неприятности. Вот что у меня вышло в сыром виде:

=============================

Хотят подвергнуться криптобиозу

Белская

Кристинсен*

Дрейк

Гюнтер*

Хартманн

Хермос*

Хаббард

Лапишко

Макмиллиан

Паоличчи*

Пилчер

Сайджо*

Шумейкер

Цой

=============================

Хотят остаться

Белл

Дейвис**

Гейфей

Грейди**

Льюис

Масахика

Тейлор**

Зденек

=============================

Все равно

Крукшейн

Эберхара

Лебовски*

Вилкенинг

=============================

* Люди, которых я хочу сохранить.

** Люди, которых можно спокойно отправить на заморозку.

Руководство разрешило мне сохранить семь человек, включая себя. Мне особенно не хватало бы Хермоса, Лебовски и Сайджо, и я ужасно не хочу провести ближайшие полвека в обществе Тейлора и Грейди. Поэтому весь день у меня ушел на споры. Надеюсь к вечеру представить окончательный список.

Когда все уляжется, как насчет того, чтобы раздавить по пахучему дрожжевому бутерброду на пару? Еще играешь в гандбол?

Когда мне было шестнадцать (а Сильвине – двадцать шесть), она учила меня играть в гандбол. Это совсем не тот вид спорта, что на Земле. Привыкнув играть при вращающихся воротах, вы ожидаете, что мяч начнет дрейфовать вправо или влево. На Земле с непривычки я однажды едва не вывихнула себе кисть.

В общем, я провела день, умасливая то одного, то другого, и наконец достигла согласия, к общему удовлетворению. Конечно, я не могла никого заставить остаться, как бы мне этого ни хотелось, но зато я сумела для общей пользы уложить в спячку Тейлора и Грейди.

До меня дошло теперь, что Тейлор и Грейди наверняка переживут меня и, если этот дневник будет опубликован, будут страшно обижены.

О’кей; Тейлор, ты – самый ленивый тип, какого мне случалось встречать. Ты способен растянуть на десять часов то, что нормальный человек сделает за час. Грейди, ты самовлюбленная коварная сучка. Многие женщины спали с моим мужем, но ты одна прыгнула к нему в постель с единственной целью – разрушить наш брак. Насколько я понимаю, ты прибегла к насмешкам и лжи. Я уже видела, как ты проделывала это с Шелли Като и с треугольником Борсини. Но Дэниел знает меня слишком хорошо, чтобы поверить твоей злобной болтовне.

Каково ощущение власти! Насмехаться над людьми из могилы…

Печально было отпускать Хермоса. Он блестящий музыкант и способный ученик. Но мне удалось уговорить Сайджо, Гюнтера и Лебовски. Из остальных я отобрала Белла, Льюиса и Зденека. Все они чтецы, а Льюис и Сайджо – музыканты. У нас теперь будет больше времени – ведь заботиться придется всего о двух тысячах человек, у которых определенно прибавится работы. В худшем случае, будем сидеть в офисе и играть в дартс. (Это единственное, в чем ты был неподражаем, Тейлор: дартс. До сих пор у меня в ушах стоит стук дартов по мишени.)

Закончив отбор, я известила каждого о результатах и произвела инспекцию личного имущества отбывающих, сложенного в три запирающихся ящика в кладовой. Потом я проводила своих в 2115-ю к техникам Сильвины и попрощалась, с некоторыми – с искренней печалью. Чал расцеловал меня в обе щеки и сказал, что, когда я стану старухой, он будет играть для меня каждый день. Уж этот шанс он не упустит – он ведь будет совсем молод, когда мы начнем приближаться к Эпсилону.

Правда, у меня страшное предчувствие, что он попадет в те двадцать процентов, которым не суждено проснуться.

Глава 4

Самое поэтичное время года для созерцания

21 сентября 2103 года (23 Конфуция 304).

Когда я проснулась и вышла наружу, на первый взгляд вроде бы ничего не изменилось. Это потому, что многие люди, обычно не отрывавшиеся от своих рабочих мест, сделали то же самое.

Как мне кажется, отсутствие людей станет заметно через несколько дней. В полдень я пошла в парк – он оказался заполнен толпой незнакомцев, искавших своих друзей.

Две трети населения погрузилось в спячку, пока остальные сворачивают их дела. Дважды сегодня я искала нужных мне людей – и выяснилось, что их нет среди бодрствующих. Какое-то время с этим будешь сталкиваться постоянно.

Мои личные и деловые связи в полном разладе. Джон, Дэн и Эви. Чарли тоже немного не в себе – она не меньше меня боится войти в бокс. Большая часть моего диксиленда со мной, за одним досадным исключением – Хермос… Мои джазисты слишком стары для криптобиоза.

Я хочу сделать пополнение в музыкальной секции для древних клавишных. Кто-то должен играть на настоящем пианино, когда остальные гудят и барабанят.

Мы стараемся не говорить о спящих как о мертвых… Я не имею в виду тысячу или около того обреченных, кто наверняка не проснется. Даже счастливчики и те будут как восставшие из мертвых, некоторые воспоминания вряд ли вернутся к ним.

Лично мне будет восемьдесят восемь – наверное, стану похожа на птичий скелет, как непристойно шутит Стивен Крейн. Храни меня Господь.

На моей консоли памятка, наверное, все получили такие. Это запрос, не хочу ли я получить дополнительное помещение. Что мне там поместить? И кого?

Из любопытства я заглянула на агро-уровень. Там горит всего несколько фонарей, между которыми бродят потрясенные рабочие. Пустые контейнеры, запах гниения… Место, где я обычно сидела и наслаждалась благоуханием трав, теперь похоже на сырой квадрат свежевыкопанной могилы. Это зрелище должно вызывать отчаяние у людей, работающих тут каждый день. Интересно, был ли кто-нибудь из них на Земле зимой? Хотя сравнение не вполне точное. Я люблю зиму. Она такая странная, голая, пугающая, а воздух пахнет незнакомо, воздух чужой планеты. Помню снежные бури в Англии, над Дувром… Холод и пустота – «голые разрушенные хоры, где не скоро запоют птицы». Но в снеге чувствовалось обещание весны, возрождения. Это место тоже зазеленеет, через год или три. Я унесла с Земли еще одно воспоминание: густая зеленая трава между могилами.

Глава 5

Категории

Прайм

Когда погибли растения, население корабля насчитывало 9012 человек, из которых 6032 классифицировались как избыточные в большей или меньшей степени на время космического полета. Оставшиеся 2980 делились на пять категорий:

I. Необходимые для физического жизнеобеспечения «Нового дома» – 813.

II. Необходимые для восстановления данных – 947.

III. Необходимые для ведущихся исследований – 748.

IV. Необходимые для здоровья и морали – 183.

V. Избыточные, но слишком юные, старые или больные для криптобиоза – 289.

Были также 344 человека из категории избыточных, но имеющих детей в категории V. Этим был предоставлен выбор – погрузиться в криптобиоз или остаться, если им, как О’Хара, претит идея, что их дети окажутся старше их самих. За исключением сорока восьми, эти люди предпочли криптобиоз. Примерно треть населения первых трех категорий должна была погрузиться в спячку в течение следующего года. Конечно, каждый департамент считал необходимым сохранить хотя бы свой костяк, что вызывало множество споров и раздоров.

Программа, по которой меня создали, Индукция Способностей Через Добровольное Гипнотическое Внушение, теперь оказалась не так полезна, как вначале путешествия. На первый взгляд, вы можете взять какого-нибудь физика, скажем, третьей категории, и записать его личные качества, делающие из него отличного физика. Потом берете юнца из пятой группы и «вживляете» в него эти качества. Настоящего физика можно спокойно отправлять в бокс.

Проблема состояла в том, что еще не восстановили даже тридцати процентов информации в области физических данных. Девочка или мальчик могли бы получить задатки юного Эйнштейна, но другой информации им не хватило бы даже на степень бакалавра.

(Нашелся, правда, физик, заявивший, что это имеет и положительную сторону. Симона Гаскел добровольно подверглась длительной и неприятной процедуре, хотя ребенку, который ее заменит, предстоит столкнуться с противоречием между приобретенными выдающимися способностями и собственным невежеством. Невежество – это не глупость, настаивала Гаскел. Вполне возможно, что новый физик, не обремененный традициями, найдет новый подход к проблемам, неразрешимым для академической науки.)

Из 6000 человек, направленных в криптобиоз, 302 наотрез отказались подчиниться. Никто с ними не спорил; никто не стал усложнять ситуацию разъяснениями, что в критическом положении личные интересы побоку. Всех, кроме троих, анестезировали во сне и прикатили в комнату 2115 для дальнейшей обработки. Трое покончили с собой.

Перед Большой Спячкой, как некоторые называли криптобиоз, каждый взрослый накапливал по минуте в день для машин виртуальной реальности в «комнате грез». О’Хара предоставляла своим клиентам только одну шестую законного времени. Можно ли позволить желающим пользоваться модулем ВР по часу каждый день?

Она вынесла этот вопрос на текущее собрание политиков, и большинство высказалось в пользу увеличения нормы пользования ВР-модулем – теперь все были сильны в арифметике и знали текущую численность населения. Если б Кабинет лишил людей законного времени грез, многие назвали бы это бюрократическим произволом. Моралес, как глава Здравоохранения, предложил поставить вопрос на голосование. Он был согласен с Политиками, но хотел проверить со специалистами возможный долгосрочный эффект такого решения. Координатор Нагасаки попросила О’Хара снабдить половину машин табличками «неисправна» до следующей недели, пока поступят данные из департаментов Психологии и Труда.

Теперь О’Хара могла распоряжаться свободными машинами, как пожелает. Она решила начать систематические путешествия по файлам Земли, сравнивая записи с собственными воспоминаниями.

Ее первые впечатления от ВР – путешествия в Ново-Йорке, оказались такими угнетающими, что ей больше не захотелось туда возвращаться. Но умея настраивать модули определенным образом, она сумела изменить эмоциональное воздействие земных файлов так, что они производили впечатление не большее, чем фильм о путешествиях, без общего психического внушения. Вы были там, но отстраненно. Соответственно, испытанные ощущения были собственными, а не навязанными.

Все равно в некоторых местах она чувствовала себя плохо. Дюны в Кейпе, где она попрощалась с Джеффом. Лас-Вегас: побои, похищение, изнасилование в бессознательном состоянии. Кровавая баня спасательной экспедиции. Горькая неделя в Александрийском доминионе, где принадлежность к женскому полу автоматически низводит до статуса имущества. Покушение в Нью-Йорке. Испания, Коста-дель-Сол, теплое зимнее солнце и деликатный секс – рай, где они с Джеффом уловили первые пугающие признаки того, что порядок вещей рушится. Но еще ни единой мысли о настоящей войне, тотальной войне…

Некоторые места казались тихими и приятными, например, Лувр, Прадо, Моцартовский фестиваль в Зальцбурге, или шумными и приятными, как Новый Орлеан и Рио во время карнавала. Она прошла через тундру по Юкону и побывала в многомиллионном Гонконге.

Она положила час в день на свои кибернетические путешествия, чередуя места, которые видела сама, с теми, которые упустила. Приблизительно девять десятых Земли она упустила, но Земля – довольно большая планета.

Большая часть ее повседневных обязанностей ложилась на Лебовски и Гюнтера, она же в это время работала с Голом Биерда, специалистом по восприятию, которого прислал Моралес. К счастью, регистрационные записи оказались не повреждены.

Понадобилось всего два дня, чтобы рассортировать потребителей на три группы: те, кому можно свободно предоставить по часу каждые десять дней; те, кому определенно нельзя; те, кому можно увеличивать норму, но постепенно.

Опираясь на свой недавний опыт, О’Хара предложила предоставить беспрепятственно каждому этот час, но для некоторых – в низко-интенсивной модификации, которую она опробовала на себе для своих земных скитаний. Таким образом, количество времени, выделенного пользователю, не станет поводом для обвинений в дискриминации и произволе. Люди смогут держать в секрете информацию о своем ВР-уровне или врать, при желании.

Нагасаки и Сато одобрили план, поэтому О’Хара послала стандартные уведомления на все консоли, известив каждого о присвоенном ему уровне. Если кто-то считал, что его уровень определен неправильно, он мог обратиться к психологам. Прочие ходатайства отправлялись в отдел развлечений, где составляли расписание для двух тысяч человек, все – особые случаи.

Но и когда наконец все было улажено, осталась одна машина с табличкой «неисправна». О’Хара сделала это неофициальной привилегией членов Кабинета: каждый из них мог погрузиться в ВР, не связывая себя расписанием. Это было удобно и для самой О’Хара. «У меня свободный час, машина пустая, давай-ка слетаем в Лондон», – частенько говорила она себе. Еще она говорила, что не станет этим злоупотреблять, и какое-то время держала слово.

Год 6. 26

Глава 1

Старый знакомый

1 января 2104 года (23 Сократа 304).

Я попросила свою команду по возможности не напиваться этой ночью и себе позволила только пару глотков, потому что ясно представляла, во что превратится парк. Теперь все не так, как в старые добрые времена, когда мы могли реквизировать полторы сотни тупоголовых подсобных рабочих, чтобы навести порядок после вечеринки. Теперь уборка – форменная экзекуция. Конечно, когда травы нет, собирать мусор гораздо легче. Нет кустов, за которыми скрывались раньше любовники и ленивые пьяницы, а то и, как случилось однажды, трупы…

Бывший парк выглядел оголенным, и, когда я уходила, там еще слонялись несколько сот человек в поисках, чего бы еще сломать. Но утром, когда я проснулась, меня не поджидали никакие срочные сообщения от Льюиса и Зденека, так что, предполагаю, мы избежали моральных оскорблений и смертоубийства.

Детям разрешили веселиться вместе со взрослыми до полуночи, но большинство малышей этим не воспользовалось, в том числе и Сандра (ясельные папы и мамы благоразумно предоставили им возможность носиться весь день перед праздником). Их матрасики разложили в удаленном углу, около пруда с рыбками, в строгом порядке, но сорванцы, конечно, попадали кому где вздумается и храпели, как компания маленьких пьяниц.

Мой не такой уж маленький пьяница разбудил меня сегодня утром посредством своей похмельной эрекции. Мужчина в таком состоянии похож на ручку от метлы, обуреваемую единственной целью в жизни. Не худший способ начать новый год. Это, между прочим, его первый день в качестве координатора-электора; надеюсь, зверь в нем уснет до полудня, когда начнется совещание Кабинета, и хотя бы часть крови направится в лобные пазухи.

Интересно, обратил ли кто-нибудь внимание на весьма скромный размах вечеринки? Как я предполагаю, люди, не участвовавшие непосредственно в организации праздника, не заметили, как мало нас стало – по сравнению с прошлым Новым годом. Я задумалась о тех, кто спит сейчас на четвертом уровне. Самый большой мавзолей в истории человечества, этот четвертый уровень… Сильвина говорит, это такое же безопасное место, как и любое другое на борту, – если не думать о двадцати пяти процентах обреченных, но, глядя на те чудеса, которые мы творим в отношении продвижения и информационных систем, я радуюсь, что осталась среди живых.

Ладно, уже 7. 45, и, думаю, лучше мне быть на месте, прежде чем соберется вся команда – по крайней мере, те, кто еще остался. Гюнтер выглядел не особенно хорошо в 12. 30. Он пытался выправить дыхание, стоя на голове и распевая «Die Gedanken sind frei». Надеюсь, помогло.

Глава 2

Сеющие, пожинающие

Прайм

Первый день нового года стал 112-м после гибели всех растений, и люди уже начали понемногу привыкать к переменам. Они заводили новых друзей, пытаясь восстановить привычное чувство локтя. Избыток пространства создавал дискомфорт для многих, всю свою жизнь проживших в тесноте Ново-Йорка, Учудена и Циолковского. Количество свободных комнат резко увеличилось за первые несколько месяцев, люди внезапно начали искать себе соседей, чтобы было с кем поссориться.

Нам нужны были дети, и побольше. Нам предстояло, по самым оптимистическим прогнозам, потерять в лучшем случае 1400 криптобиотиков, так что для возмещения этих потерь требовалось пополнение в тридцать младенцев ежегодно плюс десять или около того – чтобы заменить «бодрствующих», которые будут умирать от старости в течение каждого года пути. И это – без оглядки на правильное возрастное распределение. Просто необходимое сырье для Индукции Способностей.

В первые же месяцы О’Хара неожиданно обнаружила, что у нее остается уйма свободного времени. Частично потому, что люди были слишком заняты освоением новых профессий и устройством личной жизни. Но еще в большей степени потому, что большая часть ее клиентуры погрузилась в спячку – пользуясь номенклатурным эвфемизмом, люди с «минимальными императивными функциями». Другими словами, люди, в обязанности которых входило главным образом занимать место и жить в надежде на случайное повышение.

Теперь она могла позволить себе играть на кларнете, плавать и играть в гандбол. Правда, чаще приходилось заниматься физическим трудом, связанным с ее служебными обязанностями. Она похудела на 6, 6 килограмма за 112 дней, главным образом не из-за диеты, а из-за физической нагрузки. Дрожжевые фермы производили сырье, которое имело вкус чего угодно, от спаржи до земляники, или омаров, или хвостов аллигатора, но все это чуточку отдавало дрожжами, не самым любимым ароматом О’Хара.

У нее оставалось больше времени для Сандры; значительно больше, чем хотелось бы ясельным родителям. Через пару лет, когда Сандре стукнет восемь, О’Хара сможет настаивать на том, чтобы взять ее домой и воспитывать по случайному наитию, как взбредет в голову. Большинство ясельных родителей предпочитает держать детей у себя до достижения половой зрелости, что, конечно, только отчасти вызвано профессионализмом. Если бы они не привязывались к своим питомцам – значит, выбрали не ту профессию.

Она нашла и другие способы расправиться с избытком времени. К апрелю инженеры агро-уровня уже были готовы снова засеять «почву», стерилизованную и опыленную, плодородную и тщательно обследованную на вирус-мутант, убивавший все живое. Так как прокормить предстояло всего пару тысяч человек, большая часть посадок оставалась бы невостребованной. О’Хара выступила с предложением: разрешить людям разбить личные садики, что будет очень полезно для поддержания духа. Это понравилось работникам агро-уровня, тем более что О’Хара взялась сама все организовать.

Больше тысячи человек явились на День Пропаганды, церемонию в честь самого популярного продукта года – дрожжей. Главным наставником О’Хара в департаменте Сельского хозяйства был Лестер Рэно, стотрехлетний летний фермер с Земли, настоящий старый крот. Это был идеальный учитель, медлительный, осторожный, с чудесным характером, но только сидевшие в первых рядах десять человек могли услышать, что он говорит. Люди О’Хара установили в парке большой экран и приспособили наручные передатчики с усилителем, чтобы транслировать его уроки.

В середине первой же лекции О’Хара тихо выскользнула и едва успела доползти до «комнаты скорой помощи», как свалилась в приступе deja vu, в истерической панике, приближение которой почувствовала своевременно. Всего десять лет назад она уже участвовала в кампании по возрождению фермерства – на Земле, в штате Нью-Йорк, когда пыталась помочь уцелевшим кротам начать жизнь заново. Все закончилось очень печально. Уничтожение и чума.

У Эвелин был выходной, она отдыхала, но ее разбудили. Она сразу же пришла помогать, сочетая химию, уговоры и слезы. Она испытывала не только сострадание, но и затаенное чувство вины, так как вошла в семью, когда О’Хара работала над проектом фермы на Земле. Ясно было, что в таких обстоятельствах О’Хара не сможет выдвинуть разумных возражений против новой жены; и сразу же, с появлением в семье Эвелин, началось – смерть и несчастья на Земле. О’Хара с отчаяния закрутила любовь с Сэмом. А потом через несколько лет – снова Сэм, и снова смерть.

Я слышала, как Эвелин говорит с Джоном об О’Хара, тревожась за ее душевное здоровье. С чисто медицинской точки зрения, ее тревога была вполне оправдана. В самом грубом смысле, в смысле соотношения мировосприятия и объективной реальности. Но О’Хара всегда была самым здравомыслящим человеком на корабле. На это суждение совершенно не влияет то обстоятельство, что моя личность скопирована с О’Хара двадцати девяти лет от роду. Я располагаю триллионами независимых потоков данных, чтобы взвешивать ее высказывания и поступки. Она не ошибалась, когда находила жизнь волнующей, богатой, комичной, влекущей; и тогда, когда находила ее тусклой, подлой, пугающей и ускользающей – тоже.

Как я счастлива иметь разум – без плоти, чувства – без гормонов, жизнь – без смерти. (Я однажды пошутила, что она не должна так сильно бояться смерти. В отличие от других человеческих существ, она располагает дубликатом.)

Глава 3

Темперамент

14 апреля 2104 года (24 Моисея 305).

Большую часть утра я провалялась в постели, ощущая последствия вчерашнего нервного срыва и большого количества транквилизаторов. Об этом не хочется писать. Накатило старое дерьмо. Тарритаун и Индира, и Сэм, Сэм.

Эви пообещала ничего не говорить Джону и Дэну о моем появлении в «комнате скорой помощи». Полагаю, так или иначе, они об этом пронюхают, потому что в нашей «жестянке» – как в маленьком городишке, все, что случается, циркулирует в темных коридорах в десять раз быстрее скорости света. Я определенно не хочу пережевывать это снова. Незачем снова искать сочувствия.

На экране куба – Лестер Рэно, рассказывающий, как холить и лелеять ростки… Как здорово будет опять возиться с растениями! Теперь я понимаю, почему раньше сторонилась этой работы (Позже.) Пошла навестить Сандру, а она, тоже чересчур порывистая для своего возраста, оказалась в очень скверном расположении духа. Когда я спросила ее, что случилось, она залилась слезами и дважды ударила меня – один удар оказался весьма чувствительным, в область солнечного сплетения. Кто ее этому научил? Я подхватила ее и, несмотря на сопротивление, отволокла прямиком к Робин. Тем не менее почувствовала я себя лучше, особенно когда смогла нормально дышать. Наблюдая за своей крошкой, ведущей себя как положено крошкам, получаешь возможность оценить собственные поступки.

Два часа с 14. 00 до 16. 00 провела в обществе Мерси Флаин Доув, единственного настройщика фортепиано у нас на борту. Мерси объясняла Льюису, Лебовски и мне, как это делается. Льюис продемонстрировал полное отсутствие музыкального таланта, но он обожает возиться с нашими железками, и слух у него лучше, чем у нас с Лебовски (в двадцать лет слух у него был хуже).

Эта техника такая сложная, что вникнуть в нее – уже лечение. Двадцать нотных экранов, заполненных цифрами и экзотическими значками. Если вам нужны ля-бемоль и ми-бемоль, берете мажорное трезвучие, а ключ настраиваете на соль-диез, это на 35, 681 отличается от совершенной кварты, и получается характерное звучание, которое называется «волком». Мерси любезно исполнила его для нас громко, и от этого мурашки побежали по коже. Каждая нота немного фальшивит. На средневековых инструментах все по-другому и значительно проще. На следующей неделе мы с Мерси возьмемся за клавесин.

Нас, к сожалению, подгоняет время, потому что у Флаин Доув его осталось совсем немного. Ей девяносто девять, и у нее рак легких с метастазами в кости. Если бы это обнаружили перед информационной катастрофой, ей вживили бы искусственные легкие, опухоль перестала бы разрастаться. У наших хирургов не восстановлена нужная информация, чтобы попытаться выполнить такую сложную операцию.

Она сейчас – как умирающая сирена, да она и всегда была такой. Жаль, что не знала ее перед Запуском. Она могла бы научить меня более важным вещам, чем настройка фортепиано.

Глава 4

Дурное семя

17 июля 2104 года (14 Джефферсона 306).

Мой садик – крошечный, четыре квадратных метра – только начал плодоносить, на стеблях появились зеленые мраморные шарики – завязи помидоров и тыкв, миниатюрные стручки перца, сменившие белые и желтые цветы. По дороге на работу я зашла полить растения – все уже поникло… К вечеру все погибнет. Опять вирус. Может, не тот же самый, а его двоюродный брат, стойкий к антигену, которым обрабатывали почву.

Теперь мы все простерилизуем гораздо тщательнее и попробуем еще раз. Чисто техническая проблема состоит в том, что невозможно изолировать агро-уровень и парк от жилых помещений. Все мы – одна большая дружная биосфера. Другими словами, придется промыть все каким-то вирулентным, но обратимым ядом. Мариус говорит, что и этот способ не даст полной уверенности, вирусы как были, так и останутся, хотя можно попробовать изолировать все население корабля в одном небольшом помещении, так сказать, корабль в корабле, и обрабатывать остальное пространство ядом в течение нескольких недель. Потом автоматические Е-химические устройства выведут яд из воздуха, и мы храбро шагнем в новый, стерильный мир, уповая на то, что яд удалось удалить.

На мой взгляд, лучше питаться дрожжами ближайшие пятьдесят восемь лет. Для человека, обитающего внутри машины, я не очень-то верю в технику (для женщины, живущей с двумя инженерами, я определенно недостаточно верю в инженерную мысль!).

Хорошо уже то, что нас предупредили о такой возможности. Слишком угнетающе действует на всех вид умирающих растений. Все эти часы терпеливого разжигания каждой искорки жизни… Было так интересно и захватывающе. Попробуем снова через пару месяцев.

Тем временем можно прибегнуть к помощи. Не стоило мне брать сразу две… Это из-за растений. Не могу сосредоточиться ни на работе, ни на музыке. Возьму-ка я третью и отключусь на время.

Год 8. 36

Глава 1

Земледелие

5 февраля 2106 года (3 Радхакришнана 309).

Сегодня убрала большую часть сада. Урожай отличный. Припрятала немного морковки и других кроличьих лакомств для себя и сдала остаток агенту-сборщику, который выглядел не особенно довольным (мне пришлось постоять в очереди позади дюжины других щедрых душ).

Теперь, когда продовольствия стало достаточно и пайки отменили, я решила снова высадить душистые травы. Запах пряностей приносил мне такую радость несколько лет назад. У меня есть запас семян: три вида базилика, ромашка, кервель, кориандр, укроп, фенхель, лаванда, лимонница, майоран, ореган, перечная мята, розмарин, шалфей, чабрец и два тимьяна: французский и лимонный. Снова и снова тимьян.

Ну, а Дэн снова запил. Хорошо уже то, что он не объявил публично о своем решении быть трезвенником все два года на посту координатора. Не могу сказать, что удивлена, я даже не разочарована. Он держался почти месяц и сорвался не сразу, хотя я предполагала, что он не вытерпит и недели. Сначала он обсудил со мной свое состояние, постоянную подавленность и тщетные попытки справиться с нею при помощи современной фармакологии. Стакан вина за обедом и глоток на ночь – так продолжается уже несколько дней.

Он нуждался скорее в сочувствии, чем в одобрении, и получил его у меня. Возможно, эксперты из Службы охраны здоровья выкинут меня за это из нашего бомбоубежища. Но я знаю, как мало и плохо он спит, и вижу, как он приходит с собраний, едва сдерживая ярость. Это выглядит пугающе и совсем ему несвойственно. Иногда ему удается снять напряжение, позанимавшись в спортзале, но временами он разряжается на Эви или на мне. При этом он хорошо понимает, что делает, и не особенно себе нравится… (Положение лидера еще не создает личности, по крайней мере – не на самом верху. Следует помнить об этом и готовить себя к дезинтеграции.)

Я подтолкнула его к обсуждению этой проблемы и несколько раз повторила, что теперь, на новом поприще, он должен до изнеможения работать над собой, а потом можно вознаградить себя за труды, как следует надраться и проспаться… На этой работе выходных не бывает; кто-нибудь неизбежно заметит его состояние. Он согласился со мной, но заявил, что держит ситуацию под контролем. Собственно говоря, предыдущая смена работы – от ново-йоркского до координатора-электора – была куда более драматичной, но он перенес ее нормально. Я поверила ему. Отчасти в силу собственной слабости – я ведь собиралась присоединиться к его воздержанию. Два запечатанных пакета со спиртным стоят в моем кабинете; должна сознаться, что частенько про них вспоминаю. Кто узнает?.. Я и моя кибернетическая совесть Прайм. Призрак Рождества грядет… Как это отразится на моем поведении?

Глава 2

Демографический взрыв

Прайм

Седьмой день рождения Сандры Парселл О’Хара пришелся на 12 августа 2106 (8 Галилео 311). Событие было отмечено двумя сотнями печений (сдобренных мятой из сада ее матери) и непостижимым беспорядком, монотонно нараставшим из года в год.

Сандра была самой молодой среди тех, кого ясельные родители называли «старой гвардией»: 95 ребятишек, зачатых в конце 90-х годов, в связи с моральным упадком и более высоким, чем ожидалось, уровнем смертности. Настоящий кризис, надо сказать, наступил через пять лет, после гибели урожая, когда большая часть населения «Нового дома» погрузилась в суспендированную анимацию.

Через год, в 2104-м, родилось сорок два ребенка, чтобы восполнить потери – уже умерших и тех, кому не суждено очнуться от криптобиоза. В 2105-м – тридцать девять. В 2106-м – сорок один. Ясли быстро переполнились.

По исходному плану, все поколения, каждое по сотне ребятишек, должны были расти, постепенно взрослея и освобождая место новоприбывшим. Сейчас в яслях копошилось в два раза больше детей, чем предполагалось.

Ясли расширили, конечно, и добровольцы-родители осваивали свои новые обязанности. В царящий кромешный ад органично влились шумные последствия ошибок пап и мам – новичков и грохот конструкций. Разница в возрасте также сказалась на уровне шума. «Старая гвардия» подошла к рубежу, когда начинают интересоваться малышами. Старшие ребятишки бросались помогать взрослым, ревниво отпихивая друг друга. А тем временем родившиеся в 2104-м стали уже двухлетками, и так далее. И все это – в тех же стенах, где терпения, заботы и времени ясельных родителей хватало примерно на восемьдесят ребятишек.

Теперь Робин не проявляла и тени раздражения, скорее наоборот, отпуская восьмилетнюю Сандру с О’Хара. Не хотите ли подержать ее у себя подольше? Не хотите ли сменить работу?

Одна из ясельных мам-стажеров, ангельски-изящное юное создание с длинными белокурыми волосами, оставалась лучезарно-спокойной в центре этого бедлама, снисходительной улыбкой отвечая на дикие выходки сорванцов, с медлительной безмятежностью отзываясь на всякие мелкие катаклизмы. О’Хара, немного понаблюдав за ней, спросила Робин: эта девушка умственно неполноценная или просто глухая?

Робин сказала, что у новенькой это третий и, вероятно, последний день практики. Она отлично ладит с малышами, но ее коровья невозмутимость действует разрушительно на дисциплину «старой гвардии». Дети резвятся, показывая ей свои фокусы – кнопка на стуле, склеенные страницы, а она только улыбается и гладит их по головкам, вызывая пароксизмы презрительного смеха семилеток, тут же изобретающих новый маленький тест.

Все дело в религии – она из секты Вечного Сейчас. О’Хара никогда о такой не слышала, что было неудивительно, поскольку это учение имело всего пять или шесть последователей. К следующему году их стало шестьдесят, а это уже обещало серьезные проблемы.

Церковь Вечного Сейчас родилась из дискуссии Роберта Локэлла Девона и Нади Джебехели. Эти двое убедили друг друга, а потом и кое-кого из окружающих, что между прошлым и будущим нет принципиальных различий, и Вселенная существует силой вечной Господней любви.

Логика неуязвимая – для тех, кто по скудоумию оказался восприимчив к ее шаловливому очарованию. Учение Вечного Сейчас унаследовало старый добрый иммунитет христианства против науки, доказавшей, что Земля существует дольше, чем несколько тысяч лет, как объявляют священные книги. Вы говорите об угольных отложениях, к примеру, а вам отвечают, что Господь расположил их по своему разумению 5014 лет назад, вместе со всей прочей утварью. Ваш ход; что будете говорить?

Святой Роберт и святая Надя провозглашают: все сущее, от пола под ногами и до Высшего предела, появилось при акте Творения. Даже личные воспоминания о каких-то часах или секундах тоже существуют лишь по воле непостижимого Божественного промысла.

Если вы указываете на небольшое противоречие: выходит, что реально существует одна-единственная личность, а все остальные лишь пассивные статисты Божественной мизансцены, – обращенный просто кивнет или с улыбкой покачает головой и кивнет.

Очевидным достоинством этой религии является отсутствие концепции греха; есть только созданная по высшему замыслу память о несуществующих грехах. И, конечно, истинно верующие бессмертны, хотя у них могут остаться довольно стойкие воспоминания о чужой смерти. Воля Господня непостижима, и расспросы неуместны, хотя ваши воспоминания о сомнениях относительно Господней воли вполне приемлемы, потому что являются проявлением высшего промысла.

Главный недостаток этой религии заключается в том, что обращенные превращаются в улыбчивых истуканов. Вам не доставляет удовольствия видеть их рядом, они чересчур молчаливы, а если и заговорят, то исключительно о своем, глубоко личном исступленном восторге. Некоторые совокупляются публично, и так далее. Почему нет?

Не так много цивилизаций, в которых учение этой секты имело бы шансы на успех. Но «Новый дом» с его замкнутой, изолированной общиной оказался идеальным вместилищем для бредовой экзистенциальной фантазии. Вдобавок распространению нового учения способствовали прекрасные бытовые условия. Вы не оголодаете, если с блуждающей улыбкой на лице один-два раза в день будете заглядывать в столовую, а если одолеет истома – можно разлечься, где захочешь, и прохожие будут тебя терпеливо обходить; ты проснешься с лучезарной улыбкой и двинешься искать следующее проявление Господнего промысла.

На сентябрьском заседании Кабинета Элиот Смит заявил, что ему надоело лавировать между обращенными, дрыхнущими в общественных местах. Самое умеренное из прозвучавших предложений было таким: запереть их всех в одной большой комнате и не забывать раз в день забрасывать туда пищу. Элиот добавил пару подробностей, очень развеселивших скучающих участников заседания.

Через год уже никто не смеялся.

Год 9. 88

Глава 1

Семейный праздник

12 августа 07 года (3 Цай Луна 313).

Мы отметили восьмой день рождения Сандры наверху, в комнате Джона, так что ему было удобно. Из-за низкой гравитации Сандра все время подпрыгивала, но ей это нравилось. Джон от души забавлялся, играя с ней. (Она спросила его про горб, и Джон сказал, что горб волшебный; если потереть его и загадать желание, оно сбывается – иногда. Она охотно поверила.)

Мне удалось купить бутыль яблочного сока – ставшего большой редкостью в последние два года, и два маленьких пирога из пшеничной муки, один смазанный медом, а второй пропитанный смесью буу и какого-то коричневого химиката. Сандра уплела большую часть медового пирога. Дэн взял кусочек второго и сразу же сказал, что его надо пить через соломинку (от этого кондитерского изделия так разило алкоголем, что, думаю, поднеси к нему искру – оно бы загорелось).

Эви освободилась на час раньше, к 19. 00, и принесла Сандре подарок – браслет, сплетенный из разноцветной проволоки. Это произвело на нее куда большее впечатление, чем мои подарки – еда и питье, хотя после неистовых объятий и поцелуев она умерила свой восторг, не могу сказать, из застенчивости или детской расчетливости. Не уверена. Она заинтересовалась пышной шевелюрой Эви. В яслях три мамы и два папы черные, но они стригут волосы по моде, коротко.

Сандра принесла из яслей изрядно потрепанную колоду карт и научила нас играть в «Планеты». Это оказалась очень сложная игра, цель которой – собрать все мыслимые призы в системе Эпсилон. Сандра обнаружила способность отлично запоминать, у кого какие карты на руках. Разговаривая с ней потом, я убедилась, что она не использует всевозможные мнемонические приемы, а просто от природы наделена отличной памятью. Она сразила Дэна и Джона, перечислив пятнадцать знаков числа «пи». Насколько я знаю, она могла бы назвать еще тринадцать.

Сандра была страшно разочарована, когда узнала от Джона, что планеты выглядят не совсем так, как на рубашках карт. Дети моего поколения знали, как велики планеты, и даже кое-что об их атмосферах, поэтому мы оказались лучше подготовлены, когда ближе столкнулись с этим. Хотелось бы знать, что думают об этом ее учителя в яслях.

Никогда не играла в карты при четверти «джи». При наличии пяти игроков можно раздать по две карты и больше, прежде чем первая карта коснется стола. В итоге условия игры переменились; мы трое – я, Эви и Сандра – дули на карты то так, то эдак, не давая им опуститься, пока Джон и Дэн вели между собою оживленную беседу о дифференциальных уравнениях или о чем-то в этом роде. Все закончилось тем, что у именинницы закружилась голова от гипервентиляции.

Через тридцать секунд Сандра начала засыпать, поэтому мне пришлось пронести ее по комнате на руках, чтобы она поцеловала каждого на прощание, и мы побрели к «Бостон»-лифту.

Учителя и ясельные родители по-прежнему получают ее в дневное время, от 8. 00 до 16. 00. Ей разрешили обедать, спать и завтракать со мной, если от этого не пострадает ее академическое и общественное развитие. Мы пока на испытании – теоретически, но ясли переполнены, поэтому маловероятно, чтобы они востребовали ее на полный день по поводу менее значительному, чем убийство. «Кто же был тот человек, которого вы разрезали на кусочки, доктор О’Хара? Он действительно этого заслуживал?»

Мой сосед в Учудене, Ондреш Костаче, любезно освободил смежную комнату для Сандры. Сейчас ребенок проходит фазу увлечения динозаврами, так что я развесила на стенах детской несколько устрашающих картинок. Они контрастируют с покрывалом на кровати Сандры, выданным мне в прачечной – поросятки и барашки…

Я снабдила ее монитор несколькими ограничителями, как посоветовали мне ясельные родители. Я не собираюсь удерживать ее от постижения «взрослых» секретов, но хотела бы защитить от непоправимых травм, вызванных подробностями. Это существенно ограничило ее базу данных – до одного модуля, правда, вдвое большего, чем тот, которым она располагала в школе. Теоретически это должно вдохновить ее на выполнение домашних заданий с особым блеском.

Она стала привилегированной особой, поскольку только две трети родителей ее соучеников находят нужным забирать детей домой. Несколько лет назад я бы и мечтать об этом не смела. Не знаю, смогу ли я делать это в дальнейшем, если количество работы увеличится и придется задерживаться до полуночи. Тогда обе мы будем вынуждены жить в моем офисе.

Когда мы возвращались в Учуден, я объяснила ей, что иногда буду спать у дяди Дэна или дяди Джона, но зуммер с ее консоли моментально меня разбудит, если ей что-нибудь потребуется. Она с очень серьезным выражением на лице спросила, почему дядя Джон и дядя Дэн не могут спуститься потрахаться в Учуден. Я напомнила, что дядя Джон не может жить при нормальной гравитации, и, кроме того, моя койка слишком узка для двоих взрослых.

Я спросила, делает ли она что-нибудь такое с мальчиками в яслях, она ответила – нет, им не разрешают, пока не начнутся менструации, ничего «серьезного». Я предпочла на этом остановиться.

Сандра обожает своих динозавров на стенах, дала им всем имена и наслаждается такой роскошью, как собственный туалет и монитор. Она немного нервничала из-за того, что придется спать одной. В яслях в комнате живут еще одиннадцать детей. Я сказала, что на первый раз она может остаться у меня.

Я не слишком много спала этой ночью – и не только потому, что восьмилетние существа снабжены куда большим количеством локтей и коленок, чем нормальные люди. Я была опьянена ее близостью, ароматом ее волос и дыхания, ее тихим посапыванием… Надо же – она моя.

Глава 2

Костры веры

Прайм

Возможно, О’Хара лучше, чем другие члены администрации «Нового дома», знала, как быстро разрастается число обращенных Церкви Вечного Сейчас. Ей приходилось буквально оттаскивать каждого из них от машин ВР, правда, обычно только раз.

В свете нового мировосприятия они находили виртуальную реальность огорчительной еще в большей степени, чем действительную, и больше не приходили.

Временами она звала на помощь Говарда Белла, 120 килограммов костей и мускулов, чтобы отцепить от модулей этих истуканов. Некоторые из них здорово прибавили в весе, набивая брюхо три раза в день и проводя все остальное время в ничегонеделании, с бесцельно блуждающим или остановившимся взглядом. К последнему дню 2107 года они выволокли из «комнаты грез» восемьдесят восемь обращенных.

Устав «Нового дома» оговаривал полную свободу вероисповедания в той степени, в какой это не нарушает гражданские законы. Но закона, запрещающего быть бесполезным потребителем, не было. Полиция могла задержать истукана в случае, если он или она попирали общественные нормы особенно грубо, но обращенные не возражали против ареста. Для них мало что менялось, разве что за едой не нужно было ходить самим – ее приносили. Суды превращались в форменный фарс.

В самом деле, обращенные, ведущие растительный образ жизни, погруженные в свои скрытые истины, не представляли такой опасности, как их прозелиты. Среди них оказался один из помощников О’Хара, Джулио Эберхара. Его сфера влияния ограничивалась дверью в Игровую комнату, но тем не менее каждый, кто заглянул туда, получал по ходу игры порцию теологической информации. Потом он вообще перестал выходить к двери, сидел за своим столом, тихо мурлыкая, уставившись на незаконченную головоломку с идиллической горной сценой. О’Хара пересадила его вместе с головоломкой в кладовую, где он, по крайней мере, не мог докучать посетителям своим мурлыканьем.

Она попыталась объяснить эту проблему Сандре, но без особого успеха. Сандра получила короткий и осторожный инструктаж в яслях: религия – это то, во что верят некоторые люди, а когда ты вырастешь, у тебя будут свои взгляды. Вообще же дети не были расположены к религии. Для Сандры и большинства ребятишек обращенные были просто пугалами. Иногда детские поступки выглядят загадочно или просто глупо, но в целом поведение ребенка полностью предсказуемо. Обращенные были странными взрослыми, их поведение казалось детям необъяснимым, и эта отсталость выглядела пугающе для безопасного детского мирка.

Разговаривая с дочкой, О’Хара внезапно осознала, что в ее собственном отвращении к обращенным есть доля страха. Чего ждать от этих чокнутых фаталистов? Может ли их необъяснимая пассивность разразиться неуправляемой яростью? Люди из отдела психологии определенно заявили – нет. Но, с другой стороны, они не смогли объяснить, каким образом такое количество людей на борту оказалось уязвимым и предрасположенным к новому вирусу асоциальности. Может ли обычный человек им заразиться? Может ли О’Хара?

Не похоже. Хотя психологи больше не вели экстенсивные профили личности на каждого, они опросили знакомых и родственников людей, подпавших под влияние Церкви Вечного Сейчас, и выяснилось, что особенно восприимчивыми являются люди с определенным складом характера и ума – рассеянные, замкнутые, плохо поддающиеся обучению, лишенные воображения, ленивые. Члены семьи неизменно заканчивали беседу долгим вздохом и вариацией фразы: «Он был таким милым мальчиком…» Многие из них и сами находились под влиянием различных религий, от универсализма до фундаментализма. Семеро обращенных в прошлом были воинствующими атеистами, сочетание достаточно заурядное и противное. (Джон работал с одним из этих борцов над проектом восстановления Декалиона почти двадцать лет назад. Этот тип, называвший себя «фундаменталистом-синкретиком», заимствовал у друзей то драгоценный крест, то полумесяц, то цветок, то звезду Давида. Он постоянно кого-то невежественно, но страстно обличал: Папу, Мухаммеда, Бахаулла и Моисея по очереди. Джон не особенно разбирался в религии, но этот фанатик – и того меньше.)

По полученным данным, значительных отклонений в выполнении работ потеря этих людей не вызвала. Когда еще восемьдесят восемь человек примкнули к Церкви Вечного Сейчас, это примерно в такой же степени отразилось на общей производительности.

Год 11. 07

Глава 1

Зреющая боль

15 октября 2108 года (1 Лао Цзы 315).

Чем они кормят этих детишек, гормонами, что ли? У Сандры начинают набухать грудки. Болтает насчет менструаций… Брось это, детка! У тебя не было времени побыть просто девочкой…

Конечно, ей не нравится быть младшей. Патриархам «старой гвардии» уже стукнуло десять. Но как ей удалось с досады отрастить груди? (Эви говорит, рекорд по этой части – восемь лет, так что я должна быть благодарна судьбе за небольшую отсрочку).

Мама вела себя как сука, когда я добилась отсрочки менструаций. Пытаюсь не увлечься подсознательной компенсацией. Конечно, моя сладкая, если ты хочешь перейти от песочных кирпичиков к «перчикам» в семь лет, каким боком это меня касается?

Попробую рассмотреть несколько факторов:

1. Моя озабоченность собственным возрастом. Я пока не слишком стара. Я – как потенциальная бабушка? (А что, если Сандра предпочтет партеногенез? Добро пожаловать в Зазеркалье…)

2. Озабоченность ее эмоциональной зрелостью. Она еще не окрепла, быстро переходит от смеха к слезам. Мне кажется, мальчики заставят ее страдать, сами того не желая.

3. Озабоченность ее учебой. Она не особенно любит школу и станет учиться еще хуже, если начнет путаться с мальчишками (кстати, скромные академические успехи Сандры, если быть откровенной – настоящее разочарование для меня. Возможно, будь у нее столько книг, сколько у меня в свое время…)

4. Не извращение ли это? В самом деле, маленькие девочки и маленькие мальчики… Если все это делают, значит, все извращенцы!

5. Эгоизм. Я не желаю ни с кем делить ее любовь в большей степени, чем приходится сейчас. Хватит и того, что она любит дядю Джона больше, чем меня. Хотя почему бы и нет?

Может, все дело в приближении смерти, а не в возрасте? Не думаю, чтобы я не хотела стать старше. Это упрощает многие вещи. Но по мере того как Сандра продвигается к брачному ложу, я приближаюсь к могиле.

Как поэтично. Я справлюсь с собой.

Глава 2

Голоса Земли

«Новый дом» постоянно прощупывал весь спектр частот, надеясь поймать сигналы – или хотя бы электрический шум – из Ново-Йорка. 19 октября 2108 года (6 Лао Цзы 315) они получили четкое сообщение на 25, 7-сантиметровой волне (что отвечает обычной 21-сантиметровой с поправкой на относительное движение Земли), но не из Ново-Йорка.

Шестьдесят секунд визжащих трелей, потом сообщение повторилось десять раз:

«Земля вызывает космический корабль. Земля вызывает космический корабль. Говорит Ки-Уэст, Флорида, станция WROK, передающая на частоте 1420 мегагерц, 21 сантиметр. Это сообщение будет повторено десять раз, потом мы включим видеопередачу на соответственной частоте сигнала от 54 до 60 мегагерц, аудиодублирование на 1420. Мы будем повторять сообщение в течение двух недель и ждем ответа в течение ближайших двух лет, на тех же частотах».

«Земля вызывает космический корабль…»

Когда пробудился к жизни монитор, на нем появился уродливый лысый мужчина, нервно поглядывающий на камеру. Позади него покачивались под легким бризом пальмы, парили чайки.

Стом: Надеюсь, вы все получите это сообщение. Мы не знаем, сколько энергии потребуется на это и насколько хорошо мы настроились на вас.

Меня зовут Стом. Я мэр Ки-Уэста и губернатор Дикси. Это в основном территория Флориды и большой кусочек прежних Джорджии и Миссисипи.

(Кивок кому-то за кадром.)

Да, и еще часть Луизианы, но мы не получали оттуда сигналов уже несколько месяцев. Их могло затопить…

Сейчас приблизительно октябрь 2107 года. Долго объяснять, почему мы не в состоянии назвать точную дату. Как бы то ни было, об этом позже. Дела у нас пошли на лад, мы сумели даже сэкономить энергию для этого сообщения, хотя большинство людей считает, что у нас тут никого не осталось.

Что, черт возьми, стряслось с Ново-Йорком? Если вы знаете. Они прекратили связь около десяти – одиннадцати лет назад…

(Кто-то за кадром подсказывает, Стом кивает: да-да.)

Ровно через год после вашего старта, если мы правильно считаем. Следовательно, это должно иметь к вам отношение. Может, это вы что-то сделали. Надеемся, нет. Как бы то ни было, мы нуждаемся в помощи Ново-Йорка, поэтому если вам что-нибудь о них известно, дайте нам знать.

Сейчас с вами будет говорить Лекарь. Он – один из тех, кто все это затеял.

(Камера быстро меняет план – в кадре крупный мужчина лет пятидесяти, с обожженным солнцем лицом, обрамленным белоснежной бородой и длинными, вьющимися седыми волосами. Позади него – тарелка радиотелескопа.)

Xокинс: Мое настоящее имя – Джефф Хокинс. По счастью, кое-кого там у вас я знаю. Привет, Марианна. Давно не виделись.

Ки-Уэст стал оазисом жизни после войны – с водой, пищей и независимым от континента источником энергии.

Вездесущий биологический агент, который мы называем «смерть», посетил нас, как и всех остальных, пока Ново-Йорк не послал нам могущественный антиген. Я доставил его на юг; поэтому они прозвали меня Лекарем.

Все не так просто, правда. Была непрерывная, изматывающая борьба, безумное религиозное учение, распространившееся по Дикси и все еще имеющее последователей. Кажется, я рассказывал Марианне о нем давно, году в девяностом – девяносто первом, когда беседовал с ней из Плант-Сити. Это мансониты; они по-прежнему есть, но утратили прежнее влияние. Очень удачно. Они по-прежнему практикуют человеческие жертвоприношения и каннибализм, так что мы стараемся держаться от них подальше.

Мы нуждаемся в помощи. Пытаясь восстановить жизнь здесь, мы стараемся не повторять старых ошибок. По нескольку раз в неделю заново изобретаем колесо и так далее.

Как вы знаете, смерть Настигла почти всех взрослых; уцелели только переростки вроде меня, люди с акромегалией. Среди них много умственно-отсталых. На этой планете я, вероятно, единственный человек со степенью бакалавра. Вот почему мы так отчаянно нуждаемся в вас. Информация. Обучение. Мы окружены технологическими чудесами, но никто не знает, как они работают, просто – как сохранить их в рабочем состоянии.

Нам не удалось связаться с Ново-Йорком. Мы ловили какие-то радиошумы, пока и они не утихли. Но тогда мы были еще не в состоянии организовать передачу.

Степень бакалавра искусств не особенно полезна в местных условиях; я пока не нашел применения своей выпускной работе по ораторству и менеджменту. Никаких реальных знаний… Я едва разбираюсь в алгебре; вычисления – для меня пустое слово. Моя главная работа здесь – обучение, но в технических науках я слишком слаб.

Здесь есть чудные малыши, и они могут достичь многого – один из них сумел запустить этот передатчик и настроить на вас, – но им необходима помощь ваших инженеров и ученых, хотя бы с двух-, трехгодичным отставанием во времени.

Вероятно, на Земле есть и другие поселения, кроме нашего, но они так далеко, что мы ничего о них не знаем. Мы пытались установить связь с Польшей и Бразилией, но смогли только обменяться координатами и именами. Нам необходимы языковые тексты или хотя бы словари польского и португальского языков.

Как бы то ни было, вы теперь знаете, где мы. Единственные тексты, которыми мы располагаем – это старые газеты. Большая часть информации в них устарела или просто неверна. Мы отчаянно нуждаемся в информации из вашей библиотеки.

Я уверен, что где-нибудь на этой планете мы найдем вход в большое хранилище данных, типа Библиотеки Конгресса (я знаю, что матрица любой библиотеки по размеру невелика, и таких копий по стране не меньше дюжины), но даже если мы сможем ее отыскать, при нашем уровне технологии делать с ней нечего.

Позвольте мне закончить личным наблюдением. Мы видели, как в девяносто седьмом улетал космический корабль. Это была быстрая работа; я имею представление о том, каким огромным был исходный проект, и подозреваю, что вы спешили, опасаясь новой войны, опасаясь Земли…

В нынешних обстоятельствах ваши страхи смехотворны, потому что земляне теперь – банда дикарей, блуждающих по загадочным развалинам развитой цивилизации. Мы выпали из контекста нашего прошлого. Контекст – это и есть личное наблюдение.

(Он указал жестом на радиотелескоп.)

Девочки и мальчики, наладившие эту штуку, бродили рядом с ней много лет, не имея представления, что это такое. Мне пришлось объяснить им это, а им – научиться читать книги; в том числе книги по электронике.

С моей болезнью долго не живут; что будет с моим маленьким народом, когда я умру? Какие очевидные вещи пройдут мимо их сознания необратимо просто потому, что среди живых не останется никого, кто помнит настоящую жизнь, жизнь перед войной?

Предположим, что произошло нечто ужасное, и Ново-Йорк погиб, тогда вы – единственные человеческие существа, связывающие Землю с ее прошлым. Вы можете восстановить контекст, если Земле суждено возродиться.

Не бойтесь нас. Психопаты, правительства маньяков, затеявшие войну, ушли в прошлое, стали воспоминаниями, да и воспоминаний о них не осталось. Это планета невинных детей. Они нуждаются в вашей помощи, чтобы выжить.

Надеюсь, я обращаюсь не в пустоту. Мы сделали все мыслимые поправки – на то, что ваша конечная цель все еще Эпсилон Эридана, что вы прослушиваете 21-сантиметровый канал, 1420 мегагерц. Что вы еще живы.

Марианна…. хм, что я могу сказать? Я надеюсь услышать твой голос через пару лет. (Смеется.) Надеюсь, ты получаешь удовольствие от путешествия. Жизнь здесь не так уж плоха, должен сказать. Я кажусь тебе, наверное, ужасно чужим.

(Теребит бороду.)

Ты помнишь меня молодым, а в моем представлении ты по-прежнему моя двадцатичетырехлетняя подружка, хотя дважды по столько лет минуло с тех пор. Насколько я понимаю, не дважды – с поправкой на относительное время.

У меня никогда не было своих детей, но нескольких сумел вырастить. Надеюсь, что и ты тоже. Все еще люблю тебя.

Глава 3

Четыре новеллы

Прайм

Десять лет после возобновления связи с Землей стали очень насыщенными для О’Хара и всего населения «Нового дома», но я вынужденно даю о них представление в сжатой форме. Когда я соотношу эту историю с другими машинными хрониками, то эти десять лет заслуживают столько же внимания, сколько и любые другие десять из жизни О’Хара. Кроме того, нужно принимать во внимание ограничения, налагаемые соображениями единства и целостности повествования.

В самом деле, люди могут рассказать несколько пересекающихся историй, покрывающих это десятилетие, и каждая будет содержать ценные хроникальные данные. Но впихнуть их в один рассказ топографически невозможно. Поэтому я изложу их в сокращенной форме, так чтобы каждая иллюстрировала записи из дневника О’Хара или аналогичные документы.

НОВЕЛЛА О ДЖОНЕ И ЕГО НЕСЧАСТЬЯХ

Джон Ожелби с удивлением обнаружил, что наслаждается ролью отца, или дяди, или даже дедушки. Он был на девятнадцать лет старше О’Хара, и, когда Сандра выпорхнула из яслей и вошла в их жизнь, ему уже исполнилось шестьдесят три.

Как и Дэниел, он считал, что Сандра – целиком творение О’Хара, а все остальные просто сочувствующие очевидцы, однако юная особа имела свою точку зрения на ситуацию.

Джон всегда вызывал любопытство у детей – они тянутся к необычному, а он казался героем волшебной сказки. Он рос, привыкая к любопытным взглядам и вопросам. Из Ирландии он эмигрировал в Ново-Йорк в поисках низкой гравитации для своей искалеченной спины. Врожденные дефекты были редкостью в Ново-Йорке, а вот увечья – наоборот, потому что космос безжалостен, и секундная небрежность оборачивается потерей ноги, руки, а то и головы. Так что дети часто спрашивали: что он сделал, чтобы быть таким?

В детстве он сам задавал себе тот же вопрос. Объяснения родителей, что Бог создал его горбатым, чтобы испытать его веру, не способствовали его расположению к Богу. Джон определился в своем отношении к религии задолго до того, как побывал в Тринити, Кембридже, в Кейпе и космосе.

Сандра не спрашивала, откуда у него горб; об этом позаботилась ее мать. По мере того как они знакомились, у нее находились другие вопросы: а можно ли это исправить? (Можно было, когда он был ребенком, но это стоило больших денег.) Почему его родители допустили, чтобы ребенок родился таким? (Аборты были запрещены там и тогда, где и когда он родился.) Были ли у него братья и сестры с искривленными спинами? (Нет, его отец использовал проверенный временем способ: ушел к другой женщине.) Не бывало ли такого, чтобы ему хотелось вообще не родиться? (Это с каждым иногда случается, если доведется прожить достаточно долго.)

Джон понятия не имел, как нужно вести себя с детьми. Собственное детство не давало ему оснований любить этих маленьких ублюдков. Всю свою жизнь он сторонился юных созданий, что требовало минимума усилий в Ново-Йорке и совсем никаких – на корабле, по крайней мере, пока они не угодили на фабрику младенцев. Когда Сандра подросла, он приготовил себя к периодическим вторжениям чужеродного существа в его упорядоченную жизнь. И – оказался не готов к налетевшему вихрю любви.

Это была взаимная симпатия – колдовство узнавания и открытий. Взрослые мужчины в жизни Сандры, ясельные папы, все были скроены на один лад: самоуверенные, бесконечно терпеливые, приветливые, но железно-настойчивые. Дядя Джон . был из другого теста. Он никогда не указывал, что нужно делать. Он мог ответить на вопрос другим вопросом или парадоксом. Он бывал саркастичным, насмешливым, грубовато-шутливым – но при этом серьезным.

Обычно, когда Сандра говорила со взрослыми, у них был немного отсутствующий вид, казалось, они думают о чем-то другом. Дядя Джон всегда целиком дарил ей свое внимание, как будто изучая ее, и говорил с ней осторожно, но без тени превосходства. Он был для нее настоящим – в отличие от всех остальных взрослых, включая даже мать.

Джон не пытался объяснить свой интерес к Сандре вне того очевидного факта, что она – генетический двойник женщины, которую он очень любил и которая спасла его от замкнутой, саморазрушительной жизни. Вдобавок ко всему в Сандре была ценность новизны, и Джон получал своеобразный опыт, так как ему никогда не приходилось видеть, как растут дети. Она казалась необычно живой и изобретательной, но Джон объяснял свое впечатление отсутствием сравнительных данных для анализа.

Они встречались без О’Хара каждый понедельник и среду после обеда. Джон муштровал ее по арифметике и играл в шашки или овари. Он пообещал, когда ей стукнет двенадцать, научить ее шахматам и узнал от О’Хара, что девочка потихоньку осваивает шахматы самостоятельно, чтобы сделать ему сюрприз.

Ей никогда не удавалось поймать его врасплох.

12 июля 2110 года (27 Гиппократа 2110).

У Джона вчера случился инсульт. Сигода позвонил мне, чтобы узнать, куда он пропал. Джон пропустил совещание и не отвечал на вызовы, хотя его консоль была занята. Я подумала, что он, скорее всего, включил ее, а потом лег подремать, забыв о совещании. Он часто не слышал зуммера, если спал.

Я была на нулевом уровне с инженерами, измерявшими территорию для новой площадки под игру в загубленный мяч, и сразу же спустилась в его комнату.

Джон лежал у входа в туалет, там, где упал… Глаза у него были открыты, но все, что он мог выговорить – это мое имя и «дерьмо». Я вызвала «скорую помощь» и дала ему воды, но он едва не захлебнулся. Он возбужденно шарил вокруг левой рукой, но немного успокоился к тому времени, когда появились медики. Оба сказали, что это смахивает на удар, но нужно посоветоваться с врачом. Они получили три диагностические записи, а дежурный врач подтвердил, что это цереброваскулярный удар, и велел доставить Джона в палату с низкой гравитацией. Я последовала за ними, держа левую руку Джона. Правая была безжизненной и холодной.

Его перенесли на кровать с датчиками и просканировали мозг. Мне показали снимок: пораженная область была огромной.

Выглядело это скверно. В старые времена он отправился бы прямиком в нанохирургическое отделение, где полчища крошечных роботов быстро вычистили бы участок, где произошло кровоизлияние. Но теперь никто не мог это сделать; мы не знали даже, как ввести и вывести этих роботов, что требовало огромной точности.

Его состояние не изменилось в течение последних двух дней. С одинаковой вероятностью необходимая хирургическая информация может поступить по связи из Ки-Уэста на следующей неделе или в следующем году. Его способности могут в большей или меньшей степени восстановиться и спонтанно, если мозг сумеет переключить кровоснабжение. Велика также возможность, что он получит второй удар и умрет.

Каждый час без каких-либо изменений делает спонтанное выздоровление все менее вероятным. Он по-прежнему не в состоянии пошевелить правой рукой или ногой, и правая часть лица неподвижна. Он все время повторяет те же два слова.

Врач – специалист по речи провела с ним пару часов, но он только молча смотрел на нее. Я заставила его прикоснуться к клавиатуре, но после половины строчки абракадабры он отключился. Он не может или не хочет читать.

Сандра безутешна. Она подходит к двери, но не решается войти, только плачет.

Сама я тоже готова разрыдаться, но сдерживаюсь в присутствии Джона. Я чувствую, что он видит мои усилия и одобряет это. Мы в какой-то степени поддерживаем связь. Большая часть медиков относится к нему как к любому другому живому организму, но они же не были замужем за ним двадцать четыре года. Он еще здесь или в какой-то степени здесь, всё если и не понимает, то воспринимает. Это так печально, так подло. Славное вознаграждение за целую жизнь мужественной борьбы с болезнью.

Дэниел, Эвелин и я дежурим около него по очереди. Врачи хотят, чтобы в течение нескольких дней кто-то из нас оставался около него постоянно – говорить с ним, когда он захочет, и сообщать о любых изменениях.

После двух недель, прошедших безо всяких перемен, О’Хара встала перед выбором – забрать Джона домой или перевести в отделение экстенсивной терапии, которое было фактически приютом. Там находилось несколько человек моложе Джона, не нуждавшихся в лечении, зато нуждавшихся в кормлении и уходе. Даже если бы отделение находилось на приемлемом по гравитации уровне, этот вариант все равно отпадал. О’Хара испытывала отвращение к этому переполненному и чересчур оживленному месту, где едко пахло застоявшейся мочой и желудочным соком. Бормотание и вскрики создавали постоянный звуковой фон.

Очевидный третий вариант – криптобиоз до того момента, когда нанохирургия снова станет возможной, – был слишком рискованным. Мозг – самый хрупкий орган, и именно он управляет процессом восстановления. Сильвина Хэйген сказала, что у Джона будет всего десять шансов из ста, не говоря уже о том, что мозг его может оказаться в таком состоянии, что нанохирургия будет бесполезной. Джону этого говорить не стали.

В конце концов Джона перевезли в его офис, временно превращенный в больничную палату. Ухаживать за ним было несложно, так как он сохранил контроль над дефекацией и был в состоянии есть сам. Около него укрепили «таблицу ответов», на которой были написаны числа – от 0 до 9, и ответы – «ДА, НЕТ, ВОЗМОЖНО». При нажатии любой клавиши раздавался зуммер. Семья распределила между собой обязанности по уходу.

О’Хара вызвалась дежурить чаще, чем Эвелин и Дэниел, что было вполне разумно, поскольку большую часть своей работы она могла делать с консоли Джона. Дэн теперь был больше занят, чем когда выполнял обязанности координатора. С тех пор как завязался диалог с Ки-Уэстом, он вернулся в свой отдел связи и целыми днями проводил совещания с разными специалистами, формулировавшими вопросы к землянам так, чтобы они могли найти ответы в своих старомодных книгах.

Сандра наконец преодолела печаль и страх и приходила к Джону играть в шашки. Все с облегчением удостоверились, что ему по силам азартная и интеллектуальная игра. Поначалу он категорически отказался играть в овари, потому что неподвижная левая рука не позволяла двигать фишки. Но Сандра скулила и ныла до тех пор, пока он не попытался. Таким образом, хитрая девчонка добилась куда большего успеха, чем физиотерапевт, в котором Джон видел опасного захватчика.

Конец истории о Джоне одновременно и начало, что не так уж редко случается в жизни. Все трое родственников были на работе, ближе всех – О’Хара, которой и пришлось бежать на звонок. Она чувствовала раздражение, потому что вынуждена была уйти с важного совещания с координатором Монтегю и представителями отдела образования. Она пообещала вернуться через несколько минут.

Когда рядом никого не было, Джон развлекал себя с помощью куба, перебирая каналы, пока не натыкался на что-нибудь забавное. Когда О’Хара вошла, на экране был документальный фрагмент о криптобиозе: обнаженный человек на вращающейся доске. Джон указал на куб, а потом нажал на своем табло клавишу «ДА».

О’Хара знала, что рано или поздно этот момент наступит.

– Мы думали об этом, Джон. Это будет форменное убийство. Что эвтаназия, что самоубийство – у тебя не больше десяти процентов….

– Дерьмо! – выговорил Джон и снова ткнул «ДА».

– Даже если ты выживешь, ты будешь умственно….

Он неистово нажимал «ДА – ДА – ДА – ДА – ДА».

– Дерьмо – дерьмо!

О’Хара вздохнула:

– Позволь мне связаться с доктором Хэйген.

Сильвина Хейген спустилась, вооруженная ворохом статистических данных, лабораторных результатов и устрашающих записей для куба. Убедить Джона не удалось. О’Хара сказала, что это нужно решить на семейном совете.

Прерогатива рассказчика – залезать в головы своим действующим лицам. Джон прекрасно знал обо всех противопоказаниях, знал, что и О’Хара, и Эви, и Дэн, и Сандра почувствуют большое облегчение, когда его надежно упакуют в 2105-ю, но их подсознательное чувство вины из-за этого облегчения – главное препятствие к его затее. Рассказчик, может воспроизвести беззвучные крики Джона: «Все, что угодно, будет лучше, чем лежать так! У меня есть только один малюсенький шанс когда-нибудь выздороветь, а ваша крестьянская добродетель стоит у меня на пути!» Но я могу сказать только, что Джон повторял одно и то же известное слово и нажимал «ДА» в ответ на все их возражения.

Решение было принято по-деловому, безо всякой драматизации: поступить согласно закону. О’Хара обсудила положение с Томаной Ури, специалистом по конституционному праву, и та ответила, что вопроса тут нет. Джон предупрежден о последствиях и в состоянии принять решение.

Он имеет не больше и не меньше прав на погружение в криптобиоз, чем кто-либо другой. Человеку отказывали в праве на свободный выбор, только если он был жизненно необходим на корабле. В настоящий момент Джон ни для кого, включая себя самого, не был полезным. Пусть отправляется.

С некоторым чувством вины и большим облегчением они согласились.

НОВЕЛЛА О СЕКСУАЛЬНОЙ ЖИЗНИ САНДРЫ

Инсульт дяди Джона был вторым из обрушившихся на Сандру потрясений на одиннадцатом году ее жизни. Первым была болезненная и преждевременная потеря девственности.

О’Хара неохотно дала Сандре разрешение на досрочное половое созревание, так что она теперь ни в чем не отставала от других девчонок. Как и следовало ожидать, естественное любопытство заставило ее примкнуть к сексуальной оргии, затеянной одноклассниками.

Все произошло слишком рано – минимум пару лет можно было подождать. Она, совсем маленькая, не умела расслаблять нужные мускулы, и гимен оказался слишком тугим. Первые два мальчика, которых она призвала, не смогли справиться с задачей. Третий, необычайно крупный и крепкий для своих двенадцати, преуспел, но от избытка энтузиазма причинил ей боль и вызвал сильное кровотечение. Сандра выбыла из сексуального марафона в тот же день, когда и примкнула, огорченная и разочарованная, с крепнущим в душе недоверием к самцам.

Мать отвела ее к гинекологу, вместе они попытались успокоить девочку разными житейскими историями. С помощью маленькой камеры Сандру убедили, что внутренние повреждения не так уж серьезны, но теперь нужно немного подождать, подлечиться – скорее эмоционально, чем физически. Должно пройти время, пока мальчишки ее возраста научатся правильно обращаться с девочками. И врач, и мать были такими понимающими и терпеливыми, что она почувствовала себя последним дерьмом.

Она отправилась со своей бедой к дяде Джону, и он сказал: «Ладно, ты сделала глупость и пострадала, и пострадала вдвойне, потому что чувствовала, что делаешь глупость, не так ли? Ясельная мама и О’Хара – все советовали тебе подождать, но ты рвалась вперед, чтобы не отстать от других, и дурацкое стремление заслужить одобрение других дурачков победило и здравый смысл, и уважение к взрослым. Кроме того, это твое тело, et cetera, но разве сейчас не подходящее время, чтобы припомнить: ровно две клеточки из тела твоей матери стали тобой? Разве ты не рада, что в этом не участвовал какой-то там папаша? Впрочем, если за эту неделю ты отмочила ровно одну глупость, значит, ты провела ее лучше, чем я – большинство своих. Давай сыграем в шашки».

Она прижалась к его плечу и разревелась, и не будет злоупотреблением со стороны рассказчика предположить, что это заставило Джона испытать вовсе не отеческие чувства к прильнувшей к нему маленькой девочке. За несколько дней перед тем он говорил об этом с Дэном, когда после обеда они сидели за бутылкой вина в южной гостиной.

Джон: Итак, Сандра собирается, хм… начать заниматься любовью на следующей неделе.

Дэн: Трахаться?

Джон: Можно и так сказать, если ты настаиваешь.

Дэн: Это словечко Марианны. Боже, в одиннадцать? Не уверен, что у меня там волосы росли в одиннадцать.

Джон: Но ты уже думал о сексе.

Дэн: Вот уж не помню. Могу только предполагать.

Джон: Я до сих пор об этом думаю. (Долгая пауза.) Она все больше похожа на Марианну.

Дэн: Это не сюрприз.

Джон: Я хотел сказать, именно это меня волнует в последнее время. Марианна была почти подростком, когда мы встретились.

Дэн: Старый грязный ирландский развратник. Инцест?

Джон: Ну, дело не дошло до инцеста…

Дэн: Очень надеюсь – ради тебя. Если что, Марианна будет гоняться за тобой с большим ножом для мяса. (Пауза.) Я понимаю, что ты имеешь в виду. Она разобьет много сердец.

Дэниел оказался плохим предсказателем. У Сандры был тот же характер, что и у ее матери в юности. Разочаровавшись в сексе, она решила, что книги гораздо привлекательней. Она стала образцовой ученицей, охотно занималась дополнительно, выделяясь, но не «выставляясь» перед другими. Она строила модели и изучала клавишные инструменты – включая клавесин, к большому удовольствию матери (ее руки оказались достаточно большими). Но ее сексуальные интересы заглохли на несколько лет.

Через год, когда ей исполнилось четырнадцать, она перенесла драматический разрыв с Хонг Лон Ким, подружкой и партнершей по шахматам и плаванию. О’Хара была уверена и вполне обоснованно, что они занимаются сексом, но сама она никогда не понимала лесбиянок и посоветовать ничего не могла. Она просто не вмешивалась. Ким внезапно оставила Сандру ради мужчины вдвое старше себя, и когда Сандра пережила фазу бесполезной ярости, то вернулась к своим книгам. Но не к мальчишкам.

Сандра росла такой же прямой и открытой, как и ее мать (и, как ее мать, обещала стать неотразимой, когда повзрослеет). Не было отбоя от мальчишек, ищущих ее внимания. Она считала, что это из-за ее репутации недотроги – единственная девчонка из «старой гвардии», не имевшая ни с кем регулярной связи! Эта популярность не улучшила ее мнения о мужском поле. Сандра знала, что мальчишки ведут своим победам счет и что некоторые трахались со всеми девчонками, кроме нее. Она решила и в будущем держаться от них подальше.

В конце концов ее сердце завоевал Джейкоб Аюб, скромный, низкорослый, неразговорчивый и очень умный мальчик. В какой-то степени он, вероятно, ассоциировался у нее с дядей Джоном. Сандра и Джейкоб вместе росли, но подружились, только когда им стало пятнадцать и шестнадцать соответственно. Они были партнерами на лабораторных занятиях по химии. Джейкоб, страшно неуклюжий среди хрупких стеклянных колб, лихо управлялся с алгебраическими уравнениями, Сандра – наоборот, так что вдвоем, в тандеме, им работалось чудесно.

О’Хара не была особенно хлопотливой матерью. Ей не хватало не, способностей или желания, а времени. Когда Сандре было девять, О’Хара выставила свою кандидатуру в координаторы от Политики и прошла единогласно. О’Хара стала координатором, когда дочери было одиннадцать, и продолжала работать в офисе, пока той не исполнилось девятнадцать. Работы было страшно много. Во-первых, необходимо было проверять и отсортировывать информацию для Ки-Уэста, во-вторых, неожиданное открытие сделали криптобиологи. В 2112 году с помощью небольшого технического усовершенствования они получили возможность изменять период выхода из криптобиоза. Теперь его можно было сократить до двадцати лет или удлинить – больше чем до ста, и это совершенно не отражалось на проценте выживания. У людей появилась свобода выбора, а со свободой выбора родилась необходимость в регулировании, а с регулирования началось недовольство и раскол.

В последний год работы О’Хара в офисе Сандра объявила, что хочет выйти замуж за Джейкоба. О’Хара считала, что простой брак, где только двое супругов, страшно сковывает, и постаралась убедить их сделать семью формально открытой.

Они согласились, но лишь чтобы успокоить ее. Оба были убеждены: в их жизни не найдется места для новых партнеров.

Потом они объявили о своем следующем сюрпризе.

НОВЕЛЛА О ДОСТИЖЕНИЯХ О’ХАРА

Для О’Хара Джефф Хокинс умер двадцать лет назад. Давно, на Земле, они были соперниками, потом – любовниками, а в течение нескольких дней – даже супругами. Ему удалось помочь ей бежать из США, рухнувших в пропасть тотальной войны со всем миром, в безопасный Ново-Йорк. Благодаря его напору, удаче и находчивости она попала на последний стартовавший шаттл как раз перед тем, как начали падать бомбы.

Он сумел проложить для них путь через хаос войны. А через несколько лет Джефф наладил связь с Ново-Йорком. Несколько раз они разговаривали, но потом радиостанцию уничтожили, связь прервалась, и у О’Хара не было оснований надеяться, что Джефф уцелел.

Таким образом, она теряла его дважды, и вот он объявился снова, но теперь их разделяли годы и космос. Заново созданный Комитет по внешним связям поручил ей провести первую передачу для Ки-Уэста. Это было краткое и высокопарное выступление, а потом Джулис Хаммонд в течение часа рассказывала Джеффу и его маленькому народу обо всем, что было известно или предполагалось: о событиях в Ново-Йорке и на корабле после того, как связь между ними прервалась. Схожесть намерений Ки-Уэста и «Нового дома» казалась многообещающей; можно было открывать торговлю.

Потом несколько часов техники рассказывали об информации, которую они могут передать землянам, и объясняли, что хотели бы получить взамен. Они наметили расписание – через пять дней представители всех наук готовы начать читать лекции. Так как рассчитать время прохождения корабля над Ки-Уэстом несложно, передачи можно вести в самое благоприятное для связи время.

О’Хара прекрасно понимала маккиавеллиевскую подоплеку этого щедрого потока даров. Мы торопились побольше дать в долг – рано или поздно кроты откопают сокровищницы знаний – библиотеки и проникнут в них. Тогда, если мы сумеем расположить их к себе, на «Новый дом» выльется поток – многодневный или многолетний, в зависимости от технической подготовленности землян, – восполняющий информационный урон, понесенный кораблем.

Но если, несмотря на нашу щедрость, земляне найдут нужным что-либо придержать в рукаве, с этим ничего не поделаешь. Мы просто окажемся там, откуда начинали – с перспективой долгого развития математики, естественных наук и техники, навсегда утратив большую часть знаний по истории, литературе и музыке.

О’Хара предстояло обучить землян разнообразным играм – по меньшей мере благородное занятие, хотя и выглядевшее со стороны немного странным – другие должны были сеять знания по тригонометрии и этике, а ее уроки доставляли скорее удовольствие. О’Хара собрала свой штаб: Гюнтер, Лебовски и Сайджо – и составила обширную учебную программу, начиная с простейших детских игр и постепенно переходя к более изощренным, требующим сообразительности и удачливости.

Короткая передача с Земли дала мало полезных сведений. Учить детей играть в джокера или шарики могло оказаться бессмысленным и даже жестоким, если на Земле не осталось ни карт, ни шариков. Какие простейшие игры пережили земные катаклизмы – нужно ли рассказывать о прятках или салочках? (Этот жанр они решили исключить, чтобы не выставить себя на посмешище.) В конце концов было решено, что мячи и подковки наверняка доступны для земных детей – но на Земле траектория летящего мяча или подковы совсем другая, чем на корабле…

Первую дюжину или около того уроков усвоить было легко, потому что они просто описывали некоторые спортивные игры. Потом пришлось выбирать между глубиной и широтой обзора. Например, они показали основные ходы и правила шахмат. Но за шахматной доской можно провести сотни часов, разбирая возможные стратегии, а О’Хара отводился только час связи раз в три дня. Что лучше: обсудить несколько классических шахматных партий или предложить нечто совершенно новое, непривычное, вроде правил Парчизи или техасских шахмат? Штаб О’Хара тратил больше времени, решая, чему учить, чем на сами уроки.

Им отводилось по расписанию почти три тысячи часов передач, прежде чем последует отклик аудитории и можно будет узнать, какие из уроков пришлись кстати, а какие – нет. Но в отсутствии двусторонней связи были и свои преимущества: составив учебный план программы, О’Хара с помощниками записали нужное количество уроков всего за несколько месяцев. Так что в январе 2109-го О’Хара отправила последний урок в Комитет по внешним связям и вернулась к прежним обязанностям.

В 2109 году истекал срок деятельности Дэна в качестве координатора, а для О’Хара этот год был последним перед тем, как выставить свою кандидатуру. Они решили заранее, что О’Хара объявит о своем намерении баллотироваться, как только Дэн оставит должность. О’Хара намеревалась прожить свой последний «аполитичный» год так, чтобы произвести хорошее впечатление на окружающих, приобрести побольше сторонников, оказать побольше любезностей, требующих отклика. Конечно, учитывая замкнутость политической общины в «Новом доме», все понимали, почему она так поступает: это был просто традиционный предызбирательный ритуал. Таковы правила игры – неписаные, но не отличающиеся гибкостью, как учил ее Парселл.

Она проводила как можно больше времени с Сандрой, понимая, что в должности координатора (другой исход выборов даже не рассматривался) такой возможности уже не будет. К тому времени Сандра станет независимой особой – как же, тринадцать лет, в этом возрасте мать произвела О’Хара на свет!

О’Хара брала с собой Сандру в «комнату грез» и отправлялась с ней в путешествия. Они пользовались стандартными туристическими матрицами, но в отличие от других О’Хара могла сказать своей дочери: в этом баре, «Хмельная голова», я познакомилась с дядей Дэном… я жила на этой улице в Нью-Йорке, кварталом ниже…. эта статуя не была так обсижена голубями, потому что стояла зима, снег парил над Сеной… ты знаешь, как пахнут каштаны? Нет, конечно, и как нежно снежные хлопья касаются щек – тоже нет…

Сандра была достаточно взрослой – десять, почти одиннадцать, чтобы сознавать дуалистическую подоплеку этих откровений. Она понимала, как важно для матери поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями. Поэтому, отчаянно скучая во время путешествий по Земле, она не жаловалась, даже когда на виртуальную реальность уходило драгоценное время, отведенное для игр с другими детьми. Да это и не было для нее особым лишением; как и ее мать в этом возрасте, она была одиночкой по натуре, хоть и не вполне по своей воле.

У О’Хара в это время начался климактерический период; эту перемену ей следовало бы приветствовать, да не выходило. Ее яйца хранились в жидком азоте, так что ежемесячные недомогания были просто досадным анахронизмом. Ей ничего не стоило прекратить их в любое время, а если захочется – возобновить, убедив доктора, что это полезно для ее здоровья. Но она сама не знала, как поступить. В этом было какое-то внутреннее равновесие – она сошла с круга, когда ее дочь начала свой путь – эстафета кровных сестер…

В канун Нового года, когда полномочия старого правительства истекли, они закатили дивную вечеринку для Дэна и другого уходящего старшего координатора, Ондреша Костаче. В этот вечер Дэн впервые за шесть лет напился вдрызг, и хотя О’Хара не пыталась ему препятствовать, в своем дневнике она написала, что от души надеется – это не станет постоянным фактором их совместной жизни в дальнейшем. Она ошиблась.

На следующий день О’Хара пораньше ушла с работы, оставив предпраздничную подготовку парка, чтобы объявить о решении выставить на выборах свою кандидатуру. Возражений не было, что никого не удивило, а Леона Бурдини любезно согласилась выступить для проформы ее соперницей на выборах. Это означало, что Леона может временно занять ее должность, если О’Хара, к примеру, смоется с партийной кассой.

(Перспектива стать у кормила власти явно огорчила Бурдини, хотя, чтобы оказаться у руля, нужно пережить еще девять членов правительства – маловероятно при любых обстоятельствах, даже на космическом корабле.)

Достаточно информативной мне кажется следующая запись в дневнике О’Хара.

2 января 10 (16 Гиппократа 319).

До меня только сейчас дошло, о не рожденные еще поколения, что я до сих пор не рассказала вам, какова администрация, управляющая нашим народом. Рыбе описать воду? (О, вы никогда не видели рыбы? Не важно.)

На самом верху – Оценочный Совет, объединяющий всех бывших и действующих координаторов, а также свору специалистов-психометриков. Координаторы составляют свои рекомендации по предложенным кандидатурам – на уровне Кабинета. Психометрики Совета имеют право безоговорочного вето, если кандидат обнаруживает определенные антиобщественные наклонности: и очевидные, вроде эмоциональной нетерпимости к инакомыслящим, и менее наглядные, вроде комплекса мученичества, другими словами – извращенного удовольствия от страданий на публике. Каждый отклоненный Советом кандидат может повторить свою попытку в следующем году, но в текущем решение не пересматривают.

В результате наша история не расцвечена такими живописными фигурами, как Сталин или Никсон. Но вряд ли кому-то хотелось бы увидеть забавного психа за штурвалом космического корабля, уносящегося в глубокий космос.

Двадцать четыре кресла Кабинета делятся между Инженерами и Политиками. Для нас «политики» – это те, чья работа не связана с электронами и всяким таким прочим. Член Кабинета находится у власти до тех пор, пока не подаст в отставку, если только Оценочный Совет не найдет нужным дисквалифицировать его и назначить преемника.

Каждый на борту «Нового дома» заносится в списки избирателей от Политиков или Инженеров. Если у кого-то из избирателей работа связана с обоими направлениями, например, у демографов-аналитиков, они вправе выбрать для себя список и в дальнейшем голосовать по нему. Новую пару лидеров выбирают ежегодно по одному от каждого списка. Для обоих срок избрания шестилетний: два года в качестве координаторов-электоров, два – координаторов, и два – старших координаторов.

Самое важное в работе координаторов – это отбор проблем, которые решаются на уровне Кабинета и Комитетов или через общий референдум. Но повседневная деятельность правительства – это монотонные споры по структуре бюджета и сохранение мира и равновесия между разнообразными группировками, образованными членами Кабинета и представителями общественности.

Это – официальная версия. Неофициальная гораздо занимательней, но я поклялась хранить ее в тайне – даже от вас, еще не рожденные. Впрочем, я уверена, что все тайны откроются еще до того, как мы достигнем Эпсилона (слишком многие знают, а кто не знает – догадывается).

На самом деле эта тайна – что референдум просто циничная комедия – прекрасно сохраняется, пока в этом есть потребность. О’Хара ненавидела жульничество, но, хотя и неохотно, соглашалась, что часто небольшая подтасовка становится необходимым условием общественного равновесия. Еще с большей неохотой она признавала, что в прошлом электорат неоднократно проявлял такое ужасающее невежество, что любые честные, демократические процедуры влекли за собой гибельные последствия.

Благодаря положительному заключению психометриков Оценочного Совета, а также наставлениям Сандры Берриган и Гарри Парселла О’Хара стала членом Кабинета. Десять лет назад рассказ Сандры вызвал у нее отвращение – тогда она была на десять лет моложе.

Более глубокое знакомство с человеческой натурой несколько поколебало в ней уверенность, что каждый человек волен сам распорядиться своей судьбой.

Цинизма в ней не было; просто, как и Берриган (и в отличие от Парселла), она считала лживость существующей системы временной и верила, что необходимость в подделках отпадет, когда они попадут на Эпсилон. Жизнь на борту космического корабля, как и в Ново-Йорке, была иллюзорно комфортной, стабильной и безопасной, но только благодаря сотням взаимодействующих сложнейших систем. Поиски демократического консенсуса в таких условиях не менее опасны, чем управление кораблем какой-нибудь из подкомиссий Кабинета. Катастрофы обрушиваются слишком быстро. Звезды и те снисходительней к неосторожным.

(С чего бы лидерам стремиться к радикальным переменам в системе, апробированной многими поколениями, это уже другой вопрос.)

Еще в детстве О’Хара всегда верила в судьбу, в отличие от большинства других людей. Занятные вещи происходили с ней на Земле, и впоследствии ей казалось, что, начиная с этого времени, все в ее жизни подчинялось определенной исторической логике. Дэниел пытался убедить ее, что это совершенная глупость, предрассудки, психическое отклонение, что в какой-то степени было близко к истине.

Все, кто побывал у штурвала власти в «Новом доме», раньше или позже пережили серьезный кризис. О’Хара провела шесть лет в ожидании, когда с ней тоже что-нибудь случится.

Ей хватало дел, но в конечном счете ее обязанностью было просто перераспределение вопросов по инстанциям. Работа ей нравилась, но волнующего в ней было мало – по крайней мере, не в такой степени, чтобы кровь быстрее бежала по жилам. Главный объем работ относился к передаче данных и анализу связи с Ки-Уэстом, требовавших большей части времени и энергетических ресурсов «Дома», но и это уже стало рутиной, и целый ряд специалистов изо дня в день решал все возникшие проблемы.

Формально все эти шесть лет она продолжала возглавлять отдел развлечений, но на деле ее обязанности выполнял Гюнтер.

Гораздо больше времени, чем она могла предположить, оставалось на то, чтобы быть просто женой и матерью. Утрата Джона была поначалу непереносимой – как будто у стола сломалась одна нога, но со временем Эви, Дэн и О’Хара научились поддерживать равновесие. Дэн полностью ушел в свои учебные проблемы, и О’Хара с Эви поддразнивали его, обещая ввести четвертого в их семью. Не всерьез, конечно; в отсутствие Дэна они так не шутили.

Эви становилась старше и по мере взросления – ближе для О’Хара. Они поженились пятнадцать лет назад, когда О’Хара начала работать в отделе развлечений. За эти годы Эви из сокрушительной красавицы превратилась в довольно привлекательную женщину, разве что немного пухленькую, что не вредило их отношениям. Эви тоже любила Сандру – иначе, чем О’Хара, так, как любят чужих детей-очаровашек, которых в итоге можно сдать на руки родителям, – и очень здорово помогла О’Хара, когда случилось несчастье с Джоном.

(Эвелин из клана Тен; это у них семейное – рано жениться и рано обзаводиться детишками; первой традиции она последовала, но второй пренебрегла, что было мило по отношению к Джону и Дэну.)

Не случайно вместе с О’Хара в правительство вошел дедушка Эви, Ахмед Тен, по списку Инженеров. Это О’Хара убедила его принять участие в выборах. Он был таким же уважаемым членом общества, как и сама О’Хара, так что его кандидатура прошла без возражений. Они прекрасно ладили; оба в прошлом пережили последнюю спасательную экспедицию на Землю, побывав в Заире и Нью-Йорке. Это были мрачные, драматичные воспоминания; и О’Хара, и Тен окрепли в те времена. Теперь они были готовы ко всему.

Но ничего особенного не случилось. Только вот в первый год…

14 июля 2112 года (19 Райта 323).

Витта Маркезе получила от криптобиологов рапорт с новостью, которую можно смело назвать хорошей: теперь реально период спячки сократить до двадцати лет или растянуть до ста и даже больше безо всякого риска для человека. Так что Джон может оставаться в боксе до тех пор, пока мы не восстановим нанохирургию; у нас много людей, находящихся в аналогичном положении.

Новая продолжительность «спячки» – просто неудачное совпадение; сейчас мы находимся примерно в сорока восьми годах пути от Эпсилона, что раньше являлось единственным допустимым сроком для криптобиоза. Еще в январе мы считали, что положение – «сейчас или никогда», и разрешили отправиться в боксы многим людям, жизненно необходимым для проекта «Ки-Уэст». Сейчас мы можем отозвать их – и получить назад через двадцать лет; кто знает, что будет тогда? При таком уровне связи, как сегодня, передавая по странице за раз, мы все еще нуждаемся в людях. Но Ахмед уверен, что мы наладим бесперебойную передачу, и очень скоро.

Ближайшие несколько дней и недель обещают быть интересными. Объединенный Кабинет шаманов и знахарей с утра приступил к обсуждению новых правил криптобиоза. Моральный уровень населения падает, многие жалуются на изматывающую работу и хотят отправиться в боксы пораньше, пока не состарились, чтобы не оказаться в невыгодном положении по прибытии на Эпсилон. Трудно всерьез осуждать их. Это ученые или высококвалифицированные инженеры, вынужденные часами выполнять работу, с которой справился бы любой клерк. Многим хочется послать все к черту на двадцать, тридцать, сорок лет. Сколько человек мы в состоянии отпустить? Без кого мы прекрасно обойдемся?

Лично я не считаю, что нам требуются какие-то новые правила. Вполне достаточно постановления, что каждый может отправляться в бокс, если только мы не докажем, что он или она жизненно необходимы.

Нужно просто продумать и выработать критерии, по которым все, кто не в спячке, окажутся для нас необходимыми.

В сущности, примерно так и постановил Кабинет: можете отправляться, если только соответствуете определенным нормам, но получилось, что нормам соответствовали абсолютно все. Естественно, последовали жалобы, в основном по семейным обстоятельствам, типа: «Я хочу быть со своим мужем, когда все это закончится», – и в большинстве случаев пришлось прибегнуть к антиконституционным, противозаконным методам – позвать психометриков: если мы принудительно задержим его/ее, насколько это отразится на его/ее производительности?

Некоторые объединились в группу, справедливо объявившую, что попираются гражданские права населения, ведь кораблем может управлять костяк специалистов в две сотни человек. Так что все, не имеющие отношения к Системам жизнеобеспечения и продвижения, вольны поступить как пожелают. Ки-Уэст за ближайшие сорок с хвостиком лет никуда не денется.

Контраргумент был спекулятивным, но действенным: мы не вправе рисковать – вдруг произойдет повторная информационная катастрофа? Вдруг что-то случится в Ки-Уэсте? Вдруг прервется связь? Это будет не просто потеря культурного наследия или даже технической информации. Люди из Ки-Уэста живут на планете, о которой не имеют ни малейшего представления 97 процентов населения «Дома». Они обладают уймой сведений, необходимых поселенцам на Эпсилоне; эти сведения в книжках не вычитаешь.

Трудности освоения Эпсилона автоматически включили в число лиц, которым разрешен криптобиоз, еще одну группу населения – молодежь. Всем рожденным на борту корабля разрешили, даже посоветовали отправляться в боксы, как только они достаточно подрастут, чтобы поселенцы-пионеры не оказались сплошь пожилыми людьми и стариками. Правда, в последние два десятилетия полета никто не позаботился заняться двумя тысячами зародышей, но правительство «Нового дома» не отличалось особой расторопностью в вопросах, касающихся отдаленного будущего.

(О’Хара пока не сообразила, что новое веяние касается ее самым непосредственным образом. Когда Сандра была маленькой девочкой, она разделяла отвращение матери к криптобиозу. Но дети растут.

11 августа 2116 года (5 Ганди 332).

Где найдешь – там потеряешь… Не пойму, почему я вовремя не сообразила. Дочка – это шкатулка с сюрпризом.

Когда Сандра объявила, что любит Джейкоба, это было не новостью. То, что ей захотелось замуж в семнадцать, стало для меня небольшим потрясением, но эта шайка все делает рано. По крайней мере, я убедила их не делать свой союз моногамным – хотя, очевидно, они считают, что у меня голова набита старомодными сексуальными табу. Как я могу сделать это с кем-то другим?! Поживи с мое, крошка.

А теперь она заявляет, что в следующем году они вдвоем отправятся в боксы. Чтобы выйти на Эпсилон храбрыми юными пионерами, готовыми остановить натиск динозавров, или марсиан, или кого там еще можно встретить…

Меня определенно застали врасплох. Она знает, что я думаю об этом, но с моей стороны было бы глупо пытаться отговорить ее.

Я чувствую себя старухой. Прайм, заходи поболтать.

10 августа 2117 Сандра и Джейкоб отправились в криптобиоз. Как только окончился срок ее работы координатором, О’Хара сломя голову ринулась следом за ними.

В 55 ЛЕТ

Глава 1

Сны наяву

Все время вне времени ничего кроме темно-серой вспышки туда к черным звездам черным звездам медленно проплывающим они пахнут холодным горением потому что звезды вытягивают жар всего космоса лежат в грубом бархатном футляре

Цвета мерцают мягкая гармония формы неразличимы только запах пахнет пушистым картинки становятся резче не сны нет сны нельзя вспомнить

Прогулка с Джеффом под снегом Париж Сена здесь кажется чище незагроможденная баржами старик с собаками длинные удочки толпа молодых гуляк белая снежная пелена остановись согрей руки над жаровней продавца горячие хрустящие жирные колбаски ледяной укол горчицы шапка пены над душистым пряным сидром

Восемь лет вполне достаточно для полета устрашающие першинги край платформы Ново-Йорк медленно покачивается под ним мягкие толчки лезвия падают падают выпрямись инструктор кричит просто разведи их разведи их скользит хлопает катится будь у меня ангельские крылья ох я бы полетела над этой тюрьмой

Крашу стену с Чарли после первого раза его сок течет здоровая штука он краснеет но смеется слишком большая не помещается в рот я испугалась но он очень милый знает как сделать чтобы все вышло ей-богу вряд ли он что-нибудь еще знает

Смотрю на рождение Сандры странные приборы кашляет прежде чем запищать запах пахнет детской рвотой ацетоном Джон сказал ее крошечный ротик искал мою грудь сосок холодное пятно когда ее забрали

Отпечатки пальцев на гладком прохладном пластике новая ясельная мама прижимает мою ладонь еще еще раз след вьется для цветов возьми горсть для травы забавно каждый цвет на вкус такой же

Сандра бежит яркая красная кровь льется из губы она не хочет говорить в чем дело эта здоровенная сучонка Эрни Стивенс не могу остановить кровь приложим холодное и бегом в «скорую помощь» говорила с родителями Эрни смеются девчонки есть девчонки да только некоторые девчонки настоящие животные

Развалины Нью-Йорка гудят под ветром за искореженным вагоном ожидая наблюдая маленький негритенок шепчет «Индира говорит вы живете в коме грязи, как черви» и белые мальчишки с ружьями

Первое соло на концерте О’Нила мне всего одиннадцать дурацкий упрощенный Моцарт среднюю часть спустили вниз на октаву мешанина спрятаться от предательского взгляда от старого лица Карлова

Трубка акваланга в теплой воде волшебная грация коралловых анемонов стайка крошечных ярко-желтых рыбок вьется между нами мы им надоели большая коричневая акула безвредная бьется на горячем песке

Уже достала ключ от комнаты в общежитии он наверное ждал за кустами рука зажала рот нож прижат к горлу прижимается ко мне сзади не чувствую эрекции просто ограбление швыряю кошелек разрезал пояс стянул трусики извиваюсь ударил головой о мостовую два раза больно везде люди бьют его воют сирены

Правда когда смотришь как они рисуют видишь всю свою жизнь десять одиннадцать часов в Лувре колени подгибаются устала ты больше никогда этого не увидишь никогда а Мона Лиза в Питтсбурге

Ужасный час с отцом маленькая каморка чистая но пыльная стакан крепкого дешевого вина грустный маленький человечек хорошо чувствуешь себя потом ветер несет снег наверное я бы его ненавидела будь он счастлив Пруд на Девоне все эти люди самозабвенно трахаются в приглушенном красном свете музыка запертые комнаты пахнут хлоркой и феромоном ходят вокруг хихикают Чарли убил всякое уважение

Сосны Флориды пронзительный звук как призрачный поезд Джефф говорит Господи надеюсь не ядерная ошибся

Свет режет мне глаза

Глава 2

Набирая темп

8 января 59 или 18 Достоевского 427, или даже не знаю… Мне девяносто шесть? Какой сегодня день недели?

Вот как выглядит теперь неделя:

Ага, с девятым вас. Я имею в виду, девятиднем.

В возрасте 55. 00 (18 Достоевского 427)

Прайм посоветовала мне не забивать голову новым летосчислением и указывать даты в соответствии со старой доброй земной системой, без всякой экзотики, по крайней мере в первое время. Все, что надо, она, если понадобится, рассчитает для меня. Чтобы спасти от перегрева то, что осталось от моего отмороженного здравомыслия.

Когда я первый раз пришла в себя после спячки, собственное тело сильно испугало меня. Одно дело – картинки, которые мне показывали перед криптобиозом, предостережения врачей, но видеть свое тело белым, как рыбье брюхо, дряблым, раскисшим, как тесто – это совсем другое! Повсюду бледно-голубые вены…

Через пару часов, в течение которых в мою руку цедилась какая-то жидкость, я пришла в относительно нормальное состояние, если не считать ужасной бледности. Забавно было наблюдать, как мои груди начали набухать и из сморщенных мешочков вернулись к обычным невыразительным размерам. Может, проведи я в боксе побольше времени, это пошло бы на пользу моей фигуре.

Нас подкормили какой-то нейтральной жвачкой и следующий час посвятили осторожным физическим упражнениям. Потом доктор и один из криптотехников проверили нас, одного за другим, на дееспособность, указали на стопку одежды и сказали, что мы можем распорядиться этим на свой вкус. Я выбрала лавандового цвета балахон и какие-то шлепанцы – вроде бы из натуральной кожи, и во всеоружии храбро двинулась навстречу новому миру.

Трудно узнать знакомые места. От новых цветовых сочетаний рябит в глазах. Возможно, это сенсорное похмелье после видений в боксе… Тем не менее – розовое и черное для пола и потолка, как это вам покажется? Оранжевая и фиолетовая одежда?

При этом налицо серьезные усовершенствования. Центральный парк стал вдвое больше, в нем множество подросших деревьев, очень приятных на вид. Банальный баньян – как большая головоломка из деревянных пальчиков. Агро-уровень максимально расширен, примерно половины площади вполне хватило бы для прокорма. Появилась уйма экзотических гибридных овощей и целое море цветов. Мне показали обычную дыню – с темно-синей мякотью и оранжевыми прожилками, пахнущую жареными цыплятами – «Кентукки чикенс» из старых добрых Соединенных Штатов Америки, если кто-то еще такое помнит. Достанет ли мне когда-либо любопытства, или буду ли я когда-нибудь так зверски голодна, чтобы попробовать это достижение? Возможно, нынешние цыплята на вкус напоминают дыню?

Чего-чего, а цыплят тут достаточно, уйма душистых маленьких комочков и огромные стада коз, и кроликов, и свиней. Примерно четверть сельскохозяйственного уровня отведена под комплекс – зоопарк с учебной фермой, так что все дети учатся управляться с животными.

Я не видела такого количества детей с тех пор, как покинула Землю. Ни минуты скуки, иными словами – тишины, по крайней мере в общественных местах. Современные детки, хм-хм… Не могу дождаться, когда увижу Сандру. По расписанию она должна проснуться с третьей группой, примерно через год после выхода на орбиту Эпсилона. Попробую потянуть за нужные ниточки и сделать так, чтобы их с Джейкобом разбудили с первой группой – так им хотелось бы. Хотя пока не ясно, какой властью располагаем мы, ничтожества из резерва.

Может, мне просто не хочется, чтобы моя дочь вышла из спячки сейчас…

Член Кабинета, заведующий развлечениями (теперь тот отдел называется «Спорт и Развлечения»), появился на свет через год после того, как я отправилась в бокс. Он все обо мне знает и ведет себя весьма почтительно. И защищает свою территорию. Я и не собираюсь ни во что вмешиваться, но каждый, имеющий от природы хотя бы одно ухо, должен заметить, что клавесин не настроен. Хотелось бы, чтобы его привели в порядок к тому времени, когда к нам вернется Чал.

Мне посоветовали недельку осваиваться, не торопясь. Какую недельку – старую или новую? Может, лучше месяц-два? Новые месяцы короткие – двадцать шесть – двадцать семь худосочных дней.

Не знаю, как себя чувствовать – преданной или польщенной. Я собиралась проснуться через пару лет после посадки, чтобы головная боль от всех, связанных с этим хлопот была у кого-нибудь другого. Но теперь мне предстоит принять участие в завершении этой грандиозной авантюры. До Эпсилона один год – один земной год. Около двух в новом летосчислении.

Я просто устала. Они говорят, поначалу мне нужно побольше спать. Звучит хорошо.

(Позже, в тот же день, немного освежившись.)

Я знаю, что потребуется время, чтобы привыкнуть к новому календарю. Дело не в физическом напряжении, как мы опасались – против этого у них теперь есть новое лекарство, темпозин (звучит как название журнала для фанатиков джаза), помогающее перестроить биологические ритмы организма. Обычный для «Дома» суточный цикл меняется на новый, десятичасовой, в соответствии с продолжительностью дня на Эпсилоне, что соответствует восемнадцати с половиной НОРМАЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ часам.

Человек вроде меня, привыкший к шести часам – НОРМАЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ – сна, может теперь рассчитывать на четыре с половиной или чуть больше. Но час на Эпсилоне – это примерно девяносто НОРМАЛЬНЫХ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ минут. Так что я буду спать всего около трех часов корабельного времени. Но мне этого хватит, честно.

Остается разобраться, как это влияет на режим дня – работу, отдых, питание и так далее. Я привыкла к девятичасовому рабочему дню, то есть другие люди могли всегда застать меня на работе. Это шесть новомодных часов, очень мило. Но добавим сюда три часа сна, ничего себе! Только час остается на еду, пьянство, секс, чтение, спорт, ВР, куб, хобби, прогулки под луной и антиправительственные заговоры. Нужно еще не забыть пару минут отвести на кларнет и сорок пять секунд – на расслабляющую медитацию.

Следовательно, мне придется урезать рабочее время. Элементарная пропорция, девять к двадцати четырем, дает 3, 75 – такова продолжительность рабочего дня на Эпсилоне. Что означает: я буду проводить в офисе меньше шести земных часов. Столько времени я могу уделить работе, чтобы как-то сохранить привычный распорядок своего досуга!

Конечно, со временем я пойму, как приспособились к этому другие, в особенности – пожилые. Они вышли из спячки четырнадцать лет назад и, кажется, чувствуют себя в своей тарелке, не выглядят растерянными или сбитыми с толку. Люди теперь уделяют меньше внимания точному распорядку дня, чем прежде, но наша пунктуальность была в значительной степени наследием земного делового ритуала. Одновременно запирались лаборатории, офисы и школьные классы, и все население отправлялось отдыхать.

Интересно, что будет, когда мы высадимся на планету. Практически никто из наших людей не видел настоящую ночь. Это состояние… Хочется просто закрыть глаза.

Кажется, мне нравится, как теперь принято питаться – раз в день едят основательно и несколько раз перехватывают понемножку. Вроде tapas в Испании. Посмотрим, как быстро я наберу двенадцать кило, потерянных за время спячки.

А может, и не наберу. Мне нравится одеваться так, как сейчас. И еще мне нравится быть младшей женой в своей линии.

Сама не знаю, как вести себя с Эви. Она еще довольно активная особа для своих восьмидесяти двух и работает полный день в гериатрической палате. Она могла бы работать полдня, как все восьмидесятилетние (или стовосьмидесятилетние, в исчислении Эпсилона), но ей нравится быть все время при деле.

Она выглядит такой древней. Не могу сдержать извращенное торжество: она покорила моих мужей восемнадцатилетней юной девушкой. Что они почувствуют к ней теперь?

Возможно, у меня снова будет два мужа. Медики говорят, что появилась возможность сделать Джону микрохирургическую – не нанохирургическую – операцию. Они не хотят больше ждать и собираются взяться за него.

Сорок лет, которые я пропустила, не были особенно насыщены событиями. Мы до сих пор не установили связь с Ново-Йорком, хотя по нескольку раз в неделю передаем сообщения в Ки-Уэст и Нью-Йорк в Штатах, в Оксфорд и Мельбурн, то есть в Англию и Австралию. До сих пор никто на Земле не сумел найти доступ к основному хранилищу данных, так что мы самым старомодным образом черпаем сведения из бумажных книг, заделывая информационные бреши. Теперь литература и искусство по понятным причинам обгоняют науку и технику.

Ки-Уэст. Джефф умер шестнадцать лет назад. Он оставил для меня трогательное прощальное послание, которое я едва помню. На худой конец, смерть – избавление от боли. Он страшно страдал в конце, почти не мог голову поднять с подушки.

(Хотела бы я иметь возможность «встретиться» с ним с помощью трансляции ВР-данных. Но в Ки-Уэсте еще не достигли такого уровня технологии.)

Я уже столько раз его теряла, по-разному…. Но когда входила в бокс, знала: теперь уже – навсегда. И все же… Я думала, что почувствую нечто большее.

Глава 3

Юношеская литература

Прайм

О’Хара оказалась в числе пятидесяти «отмороженных», избранных в «резерв», Консультативный резерв приземления. Этих людей вывели из криптобиоза досрочно, чтобы привлечь к подготовке перехода от космического полета к колонизации.

Циники могли заметить, что резерв – просто способ сохранить общественный статус ветеранов, чтобы те не досаждали властям. Кроме того, в конце концов боксы должны были покинуть все. Что делать с дюжинами бывших членов Кабинета и экс-координаторами? Многие из них, вероятно, рассчитывали сразу же вернуться на свои посты – но все должности в правительстве были заняты. Зачисление в резерв давало возможность использовать таланты этих людей без всякого ущерба для реального производственного процесса.

Их выводили из криптобиоза группами по десять человек, по одной группе раз в неделю. В группе О’Хара выжили девять из десяти – больше, чем можно было надеяться, самая высокая пропорция в резерве.

Ничего определенного им не предлагали – первые несколько недель можно было просто побродить и освоиться. Чарли Бойл входила в ту же группу, что и О’Хара, так что они осваивали знакомый, но странный мир вместе.

Всюду были дети, но это неудивительно. Исходный план предусматривал, что количество населения «Нового дома» в последние десять лет полета вырастет вдвое. Правда, детей младше трех лет не было, так что посадка не будет осложнена возней с младенцами.

Это было отступлением от исходного плана; раньше предполагалось, что дети будут появляться на свет равномерно, с хорошо продуманной комбинацией наследственных показателей; что ясли будут планомерно готовить поколения к колонизации Эпсилона.

Но в яслях царил хаос; едва ли один ребенок из четырех отвечал стандартам исходного плана. Многие детишки даже не были зачаты общепринятым путем; их родители наотрез отказались от стерилизации и вернулись к устрашающе-первобытному способу оплодотворения (впрочем, этот путь служил одновременно отличным средством контроля над рождаемостью; естественное оплодотворение налагает ограничение на продуктивность женщины, поддерживая демографический баланс). Большая часть детей росла у родителей, появляясь в яслях лишь на несколько часов в день, чтобы учить буквы и цифры. Только десять процентов ребятишек воспитывались по традиционной восьмилетней схеме.

При этом ощущалась катастрофическая нехватка квалифицированных учителей. Начальные знания прививались соответствующими компьютерными программами, привезенными с Земли. Но начиная с седьмого класса к обучению пришлось привлекать людей, занятых совсем другой работой. Они не умели общаться с подрастающим поколением, поэтому стали неважными преподавателями.

Ученые степени О’Хара по музыке и литературе налагали на нее обязательство отвести часть времени на обучение детей. Она бы предпочла только музыку, потому что большей части книг, которые она изучала в свое время, на корабле не было, а ее диссертация носила характер настолько непристойный и эзотерический, что не годилась для школьных уроков.

Чарли тоже взяли в оборот; она была отличным химиком, но плохо представляла себе, как сможет обучать школьников на элементарном уровне. Она не держала в руках лабораторных приборов лет двадцать. Чарли могла бы часами читать лекции о тайнах пьезохимии, но не могла вспомнить, можно ли наливать воду в серную кислоту или лучше поступить vice versa. Зато она точно знала, что один из вариантов приведет к взрыву.

Глава 4

Заседание резерва

В возрасте 55. 05 (15 Колумба 427).

Теперь каждая дата в дневнике кажется мне разоблачением. Итак, я провела в будоражащем хаосе целую уйму времени. Ладно, мистер Крейн, время даст справедливую оценку вашим шуточкам.

Из первого заседания Консультативного резерва приземления вышел настоящий цирк. Последняя шайка резервистов, включающая Дэниела, выбралась из боксов только два дня назад, поэтому они еще не совсем очухались. Зато первые человек двадцать проявляют большое нетерпение и жаждут окунуться в работу. Чарли и я – где-то посерединке: не будете ли вы любезны перестать орать и заткнуть глотки? Не будете ли вы любезны сосредоточиться на предмете?

Координаторы снабдили нас перечнем проблем:

1. У нас всего два грузовых шаттла, каждый рассчитан на тридцать пассажиров, двух членов команды и тонну груза или на три тонны груза без пассажиров. Сколько человек мы отправим в пробный рейс? Сколько для этого потребуется рейсов?

Мне сразу же пришло в голову: тридцать смелых, толковых, но не самых ценных на корабле, а за ними вдогонку – шаттл с оборудованием и оружием. Если они продержатся несколько недель, можно будет посылать целую ораву менее неустрашимых.

Кена Рассел напомнила собравшимся, что нам пока мало известно о самой планете – такая-то масса, диаметр, температура поверхности… С орбиты мы можем также установить особенности рельефа, наличие крупных животных, а может, иммиграционных служб, с которыми придется считаться. Что нам потребуется после высадки – лазеры или разговорники? Визы в паспортах? Этого мы не узнаем, пока не высадимся. Пока все планирование идет на ощупь.

2. В наших шаттлах нет стопроцентной надежности. Они прошли испытания только частично. Оценка надежности «до первой аварии» лежит в пределах от десяти рейсов до двухсот. Кто полетит первым?

Это – деликатная формулировка, проще было бы спросить: без кого нам легче обойтись в случае аварии? Если кто-то совершенно незаменим в силу своих профессиональных знаний, пусть держится подальше от шаттлов, а экспедиция будет поддерживать постоянную связь с орбитой. Никто из ценных кадров не должен оказаться под ударом, главное, чтобы вовремя поступала информация.

Некоторые люди важны в силу своих профессиональных навыков, а не знаний, или того и другого. Механики, плотники, спасатели, техники. Самые толковые, «золотые руки». Прирожденные лидеры и люди с ярко выраженными организаторскими способностями – особенно с опытом жизни на планетах. Получаюсь вылитая я. (По правде говоря, я тут не одна такая, но зато самая молодая из ветеранов Земли в свои 55, или 122 эпсилоновских года.)

3. Имеем ли мы право принудительно отправлять в экспедиции? Или, наоборот, заставлять остаться на корабле?

Что касается первого – категорическое «нет». Это означает – кошмарное насилие, к тому же абсолютно бессмысленное. Человека нельзя обязывать трудиться, кроме того, это скверно повлияет на настроение других.

Я бы предпочла ответить отрицательно и на второй вопрос, но тут есть практическая сторона… Предположим, каждый десятый челночный рейс заканчивается катастрофой. Девять на тридцать на три – итого восемьсот десять человек. По последним данным, среди «отмороженных» и «неотмороженных» вместе, восемь тысяч человек хотят перебраться на Эпсилон и три тысячи – остаться на борту корабля. Многим придется ждать своей очереди. Хотя я подозреваю, что количество добровольцев резко снизится после первой же аварии на шаттле.

(Хотелось бы мне проследить за изменением статистики с того момента, как мы начнем колонизацию. Многие люди ступят на трап, бросят один взгляд в сторону горизонта и опрометью ринутся назад. По крайней мере, так было с туристами из Ново-Йорка, летевшими на Землю: один из пятнадцати испытывал острый приступ агорафобии.

С другой стороны, если пионеры сумеют успешно устроиться на поверхности планеты, возможно, это изменит направление мыслей у страдающих агорафобией.)

4. Должны ли мы сосредоточить свои усилия на устройстве одного поселения, или лучше разбить несколько лагерей в разных районах?

Лично я бы выбрала второй вариант – и при обсуждении этого вопроса оказалась в одиночестве. Это легко понять: у нас почти все привыкли существовать одной большой толпой и не могут себе представить, как это можно поселиться в разных местах? Я напомнила участникам заседания, что какая-нибудь небольшая, локальная опасность может уничтожить одно поселение, не затронув другие, как было, например, с Роуноук-Айленд, первой английской колонией в Америке, стертой с лица земли, прежде чем корабль, доставивший поселенцев, вернулся в родную английскую гавань. Может, чума, а может, нападение аборигенов, важно другое: находившиеся неподалеку на севере и юге испанские и французские колонии неизвестная беда обошла стороной.

Конечно, ничего такого загадочного с нашими пионерами не случится. Они будут настороже.

Это еще один из вопросов, ответ на который мы сможем дать только после того, как выйдем на Эпсилон. Нас может поджидать множество сюрпризов, из чего вытекает следующий вопрос:

5. Что мы будем делать, если Эпсилон окажется непригодным для жизни?

Можно пойти напролом, ни на что не обращая внимания; лично я бы этого не посоветовала.

Некоторые наши ученые возмущенно заявили, что так вопрос ставить нельзя: если бы мы не были уверены, что Эпсилон очень похож на Землю, наш корабль не вылетел бы сюда. Сон Ван Доунг напомнил, что на самой Земле стремительное распространение вируса весной 2085-го привело к гибели всего живого буквально за несколько лет. Услышав ответ – «так это же из-за войны», Сон только пожал плечами. Войны, между прочим, тоже компонент экологии.

Вопрос в том, как много мы можем сообщить нашим людям и как скоро? И в какой очередности?

Я настаивала на предельной открытости – всем и все, так мы оградим себя от многих недоразумений. Несколько тысяч вздохнут с облегчением, конечно. (А что делать остальным – купить обратный билет?)

Мы можем неограниченно долго кружиться на орбите, понемногу обрастая населением и осваивая энергетический источник «материя/антиматерия» – солнечная (эпсилонная?) энергия. Получится просто еще один Ново-Йорк. Или, возможно, оборудуем базу на луне этой системы, она размером примерно с земную.

Конечно, на первый план выступает возможность экологической трансформации планеты. Мнения экспертов разделились; можно ли принять решение, опираясь на неполные данные – и даже если мы будем знать точно, как расправиться с бедной планетой, где на «Новом доме» взять столько энергии и материалов?

По-моему, мы вновь стоим перед старой проблемой – вправе ли человек полностью переделывать приютившую его планету, если вспомнить, чем это кончилось на Земле? Могло быть еще хуже. Продлись промышленная революция еще столетие, Земля выглядела бы теперь как Венера. Приятно полюбоваться – из помещения с кондиционированным воздухом. Любопытное зрелище, честное слово.

Будет ужасно обидно, если окажется, что мы прошли через столько опасностей и тревог, чтобы болтаться на орбите в тесноте корабля. Мы не сможем просто вычеркнуть Эпсилон из списка и двинуться к следующему кандидату на заселение поблизости. В отличие от Солнечной системы, у Эпсилона нет спутника из антиматерии, который можно было бы расщелкать на топливо… Думаю, что через несколько веков люди придумают другой способ межзвездных перемещений.

Лично я не располагаю несколькими веками. Мне осталось примерно с сотню здешних куцых годков или около того, и было бы приятно закончить их на этой планете, в окружении толпы правнуков. Возможно, кто-то пожмет плечами, кто-то поднимет бокал в мою честь и поспешит заняться планетостроением.

Для кого-то строительство нового мира – тоже повседневность. Некоторые люди не испытывают трепета. Не знаю даже, что сказать таким.

Глава 5

Предварительная зарисовка

В возрасте 55. 35 (25 Поло 427).

Итак, теперь у нас есть грубая зарисовка рельефа планеты. Похоже, на Эпсилоне нам здорово пригодились бы жабры.

Ладно, лучше слишком много воды, чем слишком мало. Смахивает на Новую Зеландию, этот один большой остров. Я там, кстати, никогда не была. Приятно, когда есть все типы климата – от тропического до арктического. Тебе здесь не нравится? Топай дальше, крошка, там другая погода.

В самом деле, этот континент больше Восточного побережья Штатов и почти такой же, как Южная Америка. А какие выразительные названия! Надеюсь, люди, которые здесь поселятся, найдут время все переименовать.

Я поймала себя на том, что начала грезить наяву, уставившись в карту. На что это может быть похоже? Большинство этих крапинок на карте – просто электронный шум, но некоторые из них – острова. Мне понравились все острова, на которых довелось побывать, – от Британских до Фиджи.

Тропика находится на экваторе, а Исландия – ниже Арктического круга (есть там и постоянные паковые льды, на севере и на юге, не нанесенные на карту). Остальное пространство, возможно, пустыня, или джунгли, или голые камни от берега до берега. Пока больше ничего сказать нельзя. Может, сумеем немного уточнить очертания суши. Остальное – через три недели, когда приземлимся. Три недели!

Координатор-электор Дзеновски попросила меня подготовить ВР-изображения планеты, чтобы «люди начали понемногу привыкать к ней». Та-та-та. Я сказала – ладно и поинтересовалась, что она предпочитает – густой лес или метрополис? Она ответила: «Полагаюсь на ваш выбор, у вас потрясающее воображение, дорогуша». Дорогуша! Я старше ее отца, раньше работавшего у Дэна. Должно смениться несколько поколений, прежде чем сгладится неразбериха, порожденная криптобиозом.

Сгладится – когда последний из нас умрет. Я немного порыскала, порасспрашивала наших и договорилась о сотрудничестве с Робертом Тьери, астрономом с кустистой бородой и густыми бровями. Очень приятный человек, правда, настолько увлечен астрономией, что под настроение может загнать вас в угол и заставить прослушать целую лекцию об атмосферических градиентах.

Он отнесся сочувственно к моим затруднениям и очень толково сформулировал нашу задачу: не так важно, насколько точно ВР-картины будут воспроизводить мир Эпсилона, ведь о нем пока ничего не известно; главное – определить направление, в котором должно работать воображение. Деревья, похожие на ярко-красные побеги спаржи, вымазанные апельсиновым мармеладом – почему нет? Бескрылые птицы, летающие, выпуская газы, кстати говоря, страшно ядовитые – почему нет? Так что мы пришли вот к чему – мы зафиксируем только ощущения гравитации, температуры, цвета, яркости солнечного света. Пусть люди погрузятся в эту реальность, а дальше заработает их собственное воображение.

Я испытала необычные ощущения, погрузившись в ВР с человеком, которого едва знаю. У него пенис свешивается вправо, в отличие от Дэна и Джона. Я сразу догадалась об этом, потому что он левша. Борода у него такая забавная, когда он смотрит вниз, она льнет к горлу.

Он настрогал даже больше сюрреалистических ВР-картинок, чем я. Можно сказать, он отлично умел развивать один аспект, отбросив остальные. Гравитацию мы рассматривали как постоянную величину. Все остальное мы могли варьировать: фиксируя уровень освещенности, менять цветовую гамму; фиксируя температуру, менять влажность. Я испытала один из известных тебе, Прайм, соматических всплесков и сумела создать ощущение в точности такого воздуха, как на пляже в Гуаме зимой 2085-го. Соленый, влажный, густой… Возможно, насыщенный феромонами. Выйдя на связь с моим астрономом, я уловила его благоговейный страх. Много поколений отделяло его от тех, кто действительно стоял на поверхности планеты – но планеты были его работой и его страстью. И при этом он не видел ни одной

Я попыталась внушить ему чувство окружения, самого духа Земли, немного подавляющего человека, там все иначе, чем в «Новом доме» или Ново-Йорке. Это просто жестянки, которые люди приспособили под свое жилье. А планета – она терпеливо ждет миллионы лет, и целые поколения для нее – как вспышка света. Не нужно быть мистиком, чтобы почувствовать это.

Мы занялись сексом, продолжая конструировать картины и ощущения. Это первое мое внебрачное приключение с того момента, как я вышла из спячки. По-моему, это не адюльтер, если вас разъединяют многие метры, а соединяют только мысли и провода. Что бы это ни было, вышло очень приятно и волнующе. Он меньше чем на год старше Сандры, парнишка из «старой гвардии», седые волосы и так далее. Они наверняка встречались, но он Сандру не помнит. Он вообще не особенно интересуется женщинами. Но и мужчин у него тоже нет – по ВР-связи узнаешь самые ошеломительные вещи – обычно он предпочитает заниматься сексом сам с собой, вернее, со своим кибернетическим двойником внутри ВР-машины, меняя позы и роли, активную и пассивную. Мне передавались его воспоминания об этом, но, боюсь, я не все уловила. Когда у меня в ВР-машине появляется пенис, я «примеряю» его, как кокетливую шляпку. Второй вариант мне лучше знаком, конечно.

Так мы понемногу подобрали ощущения человека, находящегося на Земле, в комнате с белыми, безо всяких украшений, стенами, с открытой дверью, выходящей на пляж Мы сделали воздух насыщенным, как на острове Гуам. Так как Эпсилон покрыт водой, должно быть похоже, хотя, боюсь, не совсем точно. Люди называют такой воздух соленым, но у соли нет запаха. Думаю, это испарения от гниющих водорослей – как романтично звучит, ничего не скажешь. Не знаю, правомерно ли считать, что запах водорослей на Эпсилоне похож на земной?

Вероятно, Дзеновски будет не в восторге от результатов наших усилий. Наверное, у нее на уме было что-то более романтичное, вроде диснеевских чудес. Это производило бы прямо обратный эффект. Я уже поняла, что она из породы толстокожих и мы с ней не поладим. Скорее всего ей пришлось немало потрудиться на сексуальном фронте, чтобы выбиться в координаторы. Вероятно, обслужить весь Кабинет. На мое заключение не повлияли ее молодость и красота, лично мне она даже хорошенькой не кажется, со своими здоровенными сиськами, огромными невинными глазками и желтыми патлами. Некоторые мужики сразу на такое падают, вернее, у них встает. Дэниел, например, сразу ответил бодрой эрекцией на ее появление в зале заседаний. Брось эти глупости, Дэн. Девчонка тебе в правнучки годится.

Впрочем, не имею права никого критиковать. Когда мы, закончив сборку, пошли купаться, я спросила Роберта, не хочет ли он заняться сексом по-настоящему. Он покрылся красными пятнами в самых неподходящих местах (я еще никогда в жизни не видела голого краснеющего мужчину), так что я сразу же дала задний ход. Я сказала, что не хотела ставить его в затруднительное положение и все понимаю, просто у меня язык часто обгоняет мысли.

Его реакция была интересной, и все, что произошло потом, тоже было интересным. Он сказал, что никогда раньше не хотел секса с женщиной, но именно со мной хочет быть близок без посредства ВР-машины. Чтобы можно было болтать и касаться друг друга. На агро-уровне стояла ночь, так что мы взяли надувные матрасы и отправились к цветочным клумбам, легли там в обнимку, перешептываясь. Сначала он прижимал меня к себе так крепко, что я чуть не задохнулась, но потом немного успокоился, и мы начали болтать, делиться воспоминаниями о радостных и печальных минутах, как бывает, когда рядом очень близкий человек. Мы лежали, прижавшись друг к другу, но без секса – я ждала с его стороны какого-нибудь сигнала, а он так и не дал мне его, возможно, опасаясь, что я неверно его пойму. Напрасно. Я бы уж разобралась.

Дома я перепугала Дэниела, когда разбудила его поцелуями, а потом подвергла зверскому изнасилованию.

Глава 6

Шанс на спасение

Прайм

Им пришлось срочно принять решение насчет Джона. Нанохирургия по-прежнему осталась только в воспоминаниях, хотя информационную часть продолжали восстанавливать, так что это могло закончиться через неделю, или год, или десять лет. Но была еще простая нейрохирургия, или микрохирургия, и на борту «Дома» три доктора брались прочистить мозг Джона, чтобы он наконец заработал, как положено. Или отключился совсем.

Больничный совет уведомил семью Джона, что операция должна быть сделана сейчас, в последний год перед высадкой на Эпсилон. Это была только рекомендация, не приказ, но подкрепленная очень вескими соображениями. Джон никогда не сможет попасть на Эпсилон, куда в будущем будут переброшены лучшие представители медицины «Нового дома». Кроме того, в ближайшие десятилетия ожидается очень напряженная работа для медиков, и операции такого рода, как у Джона, получат относительно низкий приоритет.

Врачи не могли даже приблизительно оценить вероятность успеха операции до тех пор, пока Джона не выведут из криптобиоза. Сначала нужно было восстановить в его теле нормальный электролитический баланс. Конечно, он мог умереть при выходе из спячки, но в ближайшем будущем возможности снизить риск не предвиделось.

Против был только Дэниел. Он пришел в ярость от того, что в их семейную жизнь и планы вторгаются доктора со своими предписаниями – предписаниями, опирающимися на догадки, которые могут оказаться совершенно ошибочными. Но Эви проявила стойкость в этом вопросе, так как она единственная в семье собиралась оставаться на борту «Дома» и после высадки. Она готова была поскорее скомандовать хирургам: «Вперед!»

О’Хара оказалась посередине; ее пугала необходимость дать согласие на рискованную операцию, и в то же время очень хотелось, чтобы Джон наконец поправился; короче говоря, она малодушно надеялась, что этот вопрос решится без нее. Сколько у нее мужей на самом деле – один, два или полтора?

Насчет позиции Джона у них троих не было никаких сомнений. Он предпочел бы умереть, чем вести жизнь паралитика.

В конце концов О’Хара отдала свой голос Эви, и Джона вывели из криптобиоза. Сначала все выглядело скверно. В его открытых глазах не было ни тени узнавания или понимания. Но все же на третье утро его взгляд осмысленно остановился на О’Хара. Она объяснила ему положение, и Джон кивком выразил согласие.

Операция длилась девять часов. Эви не была хирургической сестрой, но ей разрешили присоединиться к операционной бригаде в качестве «мальчика на побегушках». Она рассказала О’Хара о неприятной минуте, когда ей пришлось, скорчившись под столом, держать мочесборник для старшего хирурга, юной девицы, годившейся ей в правнучки. Это было ужасно: девчонка буквально держит в руках жизнь ее мужа, а сама еще не умеет профессионально справляться с позывами урогенитального сфинктора. Но нейрохирурги должны быть привычны к долгим операциям, какое бы впечатление этот эпизод ни произвел на Эви.

Их предупредили, что результат будет виден не сразу; так что никто не встревожился, когда Джон не проявил признаков немедленного выздоровления. Через неделю он вернулся к своему словарю «да – нет –дерьмо» и мог сосчитать до десяти. Теперь можно было забрать его из госпитальной палаты в его комнату с низкой гравитацией.

В речевой деятельности не наблюдалось ни малейших изменений. Через месяц доктора провели серию тестов и вынуждены были признать, что операция никак не повлияла на его состояние. Его мозгу теперь хватало кислорода, но он просто отказывался служить.

Глава 7

Будь таким, как ты есть

В возрасте 55. 43 (11 Тереза 428).

Собственно, все началось десять дней назад. Я была слишком занята, чтобы заниматься дневником: морочила юные головы, выворачивала людей наизнанку, всякое такое.

Меня назначили заведовать отделом индукции – индукции способностей через добровольное гипнотическое внушение – на том веском основании, что больше никто с этим связываться не желает. К тому же я занималась этим еще на земной орбите и даже лично прошла первую половину процедуры. Результат – Прайм.

Правда, это было 26 лет назад, по моему подсчету, или 66 лет «настоящего» времени, или 147 лет Эпсилона. Больше половины жизни назад, как ни считай. Я вспоминаю этот процесс как дурной сон; всякое воспоминание – как пробуждающийся кошмар.

Но теперь это не проблема. Здесь намного меньше людей, а я улучшила свои администраторские навыки. Одна из проблем состоит в том, что три четверти файлов индукции пропало. Девять десятых уничтожены во время информационной катастрофы. И только несколько восстановлены. Вторая проблема – недостаточный энтузиазм в массах.

Это еще мягко сказано. Проще найти консенсус с бандой мятежников. Индукция особенно эффективна для молодых, и, конечно, лучшие кандидаты – это люди, не проявившие никаких талантов в общественно-полезных направлениях деятельности. Но когда вы предлагаете им подвергнуться индукции, они ощериваются и выпускают когти: «Не хочу быть роботом, хочу оставаться собой!» Даже если оставаться собой значит просто успешно перерабатывать свой рацион в компост.

Одним из кандидатов на индукцию, не оказавшим сопротивления, к моему огромному облегчению, стал муж Сандры – Джейкоб. Он не обнаруживал каких-либо особых талантов, необходимых первопоселенцам – хороший бросок не самое существенное достижение в жизни. Я просто показала ему список, и Джейкоб сказал, что, на его вкус, слесарное дело может оказаться интересным. Он закончил завтрак, поцеловал нас обеих на прощание и на две недели сдался монстру ИС.

Большой проблемой остаются для нас обращенные. Вот это уж настоящие машины по производству компоста. Можно, конечно, просто брать каждого за руку и отдавать машине, а они будут блаженно улыбаться, понимая, что на то Господня воля. Но даже истуканы обладают гражданскими правами. Психометрики называют их «личностями, утратившими волевой импульс», что я лично нахожу эвфемизмом для слова «истукан». Пройдя индукцию, они заслужили бы право вновь быть причисленными к человеческой расе. Но по мнению некоторых, гораздо нравственней предоставить им тонуть в болоте, но – по собственному выбору.

Камаль Мухаммед, инженер общественного мнения, помогавший нам для общего блага отправлять людей в спячку, сам не был в криптобиозе. Он уже давно в отставке, и лет ему теперь 105 (233 по времени Эпсилона), но он и сейчас то и дело помогает администрации. Я пошла к нему советоваться.

У него одна из самых выдающихся жилых комнат на корабле. Десятилетиями он увлекался восточными искусствами и ремеслами. В его комнате растут в горшках около пятидесяти карликовых деревьев – бонсай, образующих маленький лес, занимающий все пространство и разделенный узкими тропинками. Койка, на которой сидел Мухаммед, была захламлена обрывками бумаги, сложенными в технике оригами. У стены, там, где у большинства людей стоит консоль связи или куб, у Камаля выкрашен чистый белый квадрат. В центре – ваза с четырьмя цветками, изысканно и живописно дополненная лежащим рядом камнем размером с кулак, в серую и розовую крапинку.

– Восхитительно, – сказала я. – С Земли? Он кивнул.

– Догадалась. Из Японии. Мне привез его друг. – Камни, которые мы использовали в парке для украшения ландшафта, были с углеродно-чондритного астероида; таких красивых, как этот, в розовую крапинку, я в жизни не видела. – Теперь позволь мне продемонстрировать мою собственную проницательность; ты пришла, так как люди проявляют достаточно благоразумия, чтобы отказываться от ваших затей. Тебе нужна моя помощь, чтобы надуть их. Для общего блага, разумеется.

– Ага. Но я бы пришла просто полюбоваться на деревья, если б знала о них.

– Ты из крипто, иначе ты бы знала… – Он наставил на меня палец. – Вспоминаю тебя. Ты один срок была координатором от Политики….

– Примерно сотню лет назад, эпсилоновских лет.

– Конечно. – Он задумчиво кивнул. – А еще раньше, в Ново-Йорке, ты была местным enfant terrible исходного проекта. О’Кэйси, нет, О’Хара. Марианна. Ты написала книгу. Потом ты заведовала криптодемографией «Дома». Святой Петр – привратник в юбке. Решающий, кому вознестись на небеса.

– У тебя замечательная память. Но я не только демографией занималась, конечно.

– Ты еще работала с этой жуткой машиной, формирующей личность. Наматывающей провода на глазные яблоки…

– И вовсе это не провода. Крохотные сенсорные датчики, их практически не чувствуешь.

– И крохотный-крохотный зонд в заднице, который совсем не чувствуется, конечно. Уютный катетер. И удобная трубка в горле. Исключительно приятные иголки в руках. У меня такое чувство, будто именно это ты попросишь меня проделать…

– По крайней мере, я не прошу тебя лично подключиться к работе. Хотя я не уверена, что у нас есть программы для бонсай и оригами…

– Для этого есть книги.

– Мы сейчас заинтересованы в менее изысканных талантах. Нам нужны водители тяжелых машин, каменщики, плотники, металлурги. Таланты, обрекающие людей на монотонную жизнь, полную тяжелого труда.

– Ага. Значит, так. «Только для счастливых обладателей увлекательных профессий – жизнь, полная удовлетворения; почетная миссия возрождения цивилизации с самого фундамента…» Или так: «Пусть лежебоки остаются запертыми в четырех стенах, а вы торопитесь взяться за работу, достойную свободных людей!»

Я расхохоталась:

– Ты это прямо сейчас сочинил?

– Это талант. – Он слегка улыбнулся. – Тот самый, который обрекает меня провести остаток своих дней в четырех стенах, чего я и хочу. – Он сгреб квадратики бумаги с постели и начал аккуратно раскладывать их на тропинке между деревьями.

– Пожалуйста, сядь. Давай рассмотрим проблему со всех сторон.

Я узнала много полезного. Базисная процедура побуждения кого-либо к чему-либо неприятному или опасному заключается в том, чтобы установить, какими способами человек может извлечь из этого удовольствие – сексуальное удовлетворение, возможность для самовыражения, надежду на улучшение условий жизни или безопасность… и так далее, вплоть до чисто альтруистических мотивов, от служения Господу до жертв во имя грядущих поколений. Камаль перечислил двадцать три различных варианта побуждений, носящих характер вознаграждения. Основная технология организации общественного мнения заключается в том, чтобы выделить самые притягательные из перечисленных мотивов для того слоя населения, на который вы нацелились, и выразить их в едином, хорошо запоминающемся обращении. За вашими словами последуют красочные ассоциации; логике здесь места нет.

Я подготовила серию призывов, на полную катушку эксплуатируя сексуальность юных – обоих полов, их все равно не различишь, и записала на куб Случайных приключений («объявления» транслируются отнюдь не когда вздумается).

Люди смотрят куб примерно в одно и то же время (если вообще смотрят). Из тех, на кого я рассчитываю, привержены этой дурной привычке. Я буду назойливо преследовать их своими призывами. Прайм поможет, все время подсовывая им меня через миллионы маленьких сценок в библиотеке Случайных приключений. Мы будем соблазнять их приятным времяпрепровождением: за работой на открытом воздухе, в хорошую погоду. Не исключено, что на Эпсилоне и правда все время хорошая погода.

Никто из детишек, за которыми я охочусь, в глаза не видел никакой погоды. Надо напомнить им, чтоб не забыли свои панамки.

Меня мучает совесть. Но это так забавно – в особенности когда для общего блага… Как, возможно, говорили изобретатели телевидения.

Глава 8

В последнем приближении

Прайм

О’Хара поговорила с Эви и согласилась взять на себя кормежку и уход за Джоном в течение месяцев, оставшихся до высадки. Потом годы, а то и десятилетия он будет целиком на попечении Эви. (Дэниел пытался помогать женам, но Джон сопротивлялся, иногда яростно; он определенно не желал, чтобы другой мужчина возился с ним.)

Она старалась не показывать, как много времени отнимает у нее Джон, подавляя свои эмоции. Последнее время он был весь во власти настроений, переходя от ярости к депрессии; потом наступали дни раскаяния, недели сотрудничества. Иногда, в минуты молчаливого взаимопонимания, О’Хара чувствовала, что любит его так же сильно, как раньше. Но порой – в этом она признавалась мне, но не дневнику, порабощенная его беспомощностью, в душе бессильно желала ему смерти… Несколько лет назад он просил, чтобы при необходимости она избавила его от долгого мучительного умирания, дала ему возможность ускорить конец. Пригоршня транквилизаторов и литр буу или внутривенный укол хлорида калия… В принципе она дала согласие, но и тогда не была уверена, что у нее на это достанет мужества.

Она призналась мне, что временами вспоминала об этом, но Джон не испытывал особой боли, кроме того, их средств коммуникации вполне хватило бы, чтобы выразить такую просьбу. Может, он почувствовал, что даже легкую искорку жизни стоит поддерживать, а может, хотел избавить ее от страшного решения.

Доктор Шоун высказал предположение, что Джон доволен тем, что обрел вынужденную свободу от всякой ответственности и что сейчас его физические страдания гораздо меньше, чем до инсульта. Пожилые пациенты с костными заболеваниями часто говорят об уменьшении или о полном прекращении боли после инсульта или травмы, вызвавшей паралич. Слабоватый аргумент, если бы такой выбор существовал, но все-таки какая-то компенсация.

Понемногу Джон научился пользоваться левой рукой, хотя всю жизнь избегал этого. Он наловчился управлять кубом, но наотрез отказывался прикоснуться к клавиатуре компьютера и начисто игнорировал все реабилитационные проекты, которые приносила ему О’Хара. Он мог читать, но медленно и, кажется, не мог надолго сосредоточиться. Он не обращал внимания ни на какие технические документы, за одним исключением: ко времени, когда с ним случился удар, Джон почти закончил писать историю проекта Декалиона «Сыны Прометея». О’Хара по черновикам восстановила две последние главы, предложение за предложением, Джон смотрел через ее плечо. Она обнаружила, что для редакторской работы достаточно трех слов: «да», «нет» и «дерьмо».

Три недели спустя они располагали первой точной картой своего водного мира. Комитет Приземления выпустил эту карту с коротким сообщением:

«Лучшие рисунки будут готовы примерно через час, но можно приступать к изучению прямо сейчас».

Крохотные пятнышки, которые мы видим на этом чертеже, примерно десять километров шириной; мельчайшее из них, около Рифов, больше, чем площадь всего «Нового дома». Озеро в центре Континента площадью превосходит земное озеро Чад.

Атмосфера более разреженная, чем на Земле, но богаче кислородом, что позволяет предположить наличие богатой растительной жизни, даже если это только фитопланктон. Главный инертный элемент – азот. Удивительна высокая концентрация гелия, примерно в тысячу раз больше земной, но это не должно повлиять на повседневную жизнь, разве что упростит путешествия на воздушных шарах.

На Хотспот есть большой активный вулкан, который может оказаться источником гелия, хотя аналоги такого явления на Земле неизвестны.

Пока преждевременно много говорить о климате и погоде. Очевидно, что климатические условия разнообразны, так как Континент тянется от Арктического Круга почти до экватора. Приливы должны быть в четыре раза сильнее земных, что, конечно, отражается на условиях жизни на побережье и в особенности на маленьких островах.

Мы предварительно планируем основать первое поселение около большого озера на Континенте, в умеренной зоне, но команды роботов и отобранные бригады наблюдения рассеются по всему Континенту и Тропике. Полярные ледники и четыре других больших острова также будут исследованы, но, вероятно, мы не станем заселять их в ближайшем будущем, пока не пройдут специальные испытания.

Эта карта будет уточняться ежедневно, в полдень.

В 56 ЛЕТ

Глава 1

День «ЗЕРО»

В возрасте 55. 99 (8 Кинга 429).

Выходим на орбиту. Я открыла иллюминатор, чтобы видеть Эпсилон, проплывающий мимо каждые пятьдесят секунд, дважды в минуту. Наконец начинаю привыкать к новому времени. Дэн говорит, это все равно что живая линейная трансформация. Очень насыщенное эмоционально сравнение – для инженера.

Я, кажется, испытываю извращенное сожаление о том времени, когда возглавляла отдел развлечений. Мне, правда, разрешили принять участие в подготовке большой вечеринки, но это дает только бледную тень удовлетворения, которое я испытывала, командуя парадом. (Знаю, что можно перелистать несколько страниц назад и прочитать, как я «наслаждалась» этим в свое время. Но это в природе человека…) Я командую бригадой, возводящей подмостки. Та сложная конструкция, которой мы пользовались после вылета из Ново-Йорка, совсем износилась и сломалась. Как и все мы. Сложные конструкции.

Я хочу окунуться с головой в работу, чтобы перестать думать о Сандре. Если с ней что-то случится, вина будет на мне. Они с Джейкобом мечтали вылететь на первом шаттле, и я отправила запрос на досрочное «размораживание», будучи в полной уверенности, что никто на это не обратит внимания. Просто чтобы Сандра не могла упрекнуть меня, что я и не пыталась. Так что теперь, когда я мешаю известь, она изучает карты и учится стрелять из пистолета. Пистолета! С кем они рассчитывают столкнуться? С революционерами? С гангстерами?

Ладно, теперь мы знаем, что там полно крупных животных – целые стада или, по меньшей мере, большие группы постоянно перемещающихся существ. Они могут оказаться опасными. Но мой земной опыт обращения с оружием ужасен… Я спросила мезоморфного героя, руководителя экспедиции, почему бы им не обойтись просто ружьями со специальными стрелами, снабженными дозами транквилизатора, как делали в Африке. В ответ он, раздраженно закатив глаза, начал объяснять, что, так как нам ничего не известно о метаболизме местной фауны, мы не должны использовать усыпляющие вещества. Ну что ж, насколько мне известно, то, что разрывается на куски, будет разорвано независимо от особенностей метаболизма. Хотя, по-моему, это не лучший способ освоения нового мира. Не важно. Раз я хочу, чтобы моя девочка была в безопасности, а для этого нужно хорошо стрелять, пусть будет так. Один американский писатель утверждал, что умение держать в уме две противоположные точки зрения есть признак интеллектуальной зрелости. А может, безумия?

Стрелы с транквилизатором тоже не подарок. Бедный глупый парнишка Гудман был убит такой в Африке. Правда, она угодила ему прямо в сердце, и доза была рассчитана на слона. И у меня на горле до сих пор зудящее пятнышко – там, куда угодил усыпляющий заряд этого вонючего насильника, мешка с дерьмом, подстрелившего меня в Новом Орлеане. «Мешок с дерьмом» – так его называл напарник.

Онемевшее пятнышко на руке осталось у меня от режущей проволоки. Небольшое онемение, как легкое прикосновение – память о глубокой ножевой ране на ягодице, и побаливают нос и зубы, восстановленные после зверского удара в лицо во время прогулки по Нью-Йорку. И только раз я пустила в ход оружие; человек недоверчиво уставился на дыру, сочащуюся кровью… Вообще-то мы, наверное, убили его, хотя точно я не помню. Если бы я могла помолиться, то просила бы Господа, чтобы Сандра жила в менее интересное время. О приключениях лучше читать, а не переживать их наяву.

Дети должны появляться на свет с наклейкой: «ВО ВСЕМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО С ЭТИМ СОЗДАНИЕМ, ВИНОВАТ ТЫ». С определенного возраста, конечно. Хотелось бы только знать, какого именно и чьего возраста – родителей или ребенка.

(Мне хочется проклинать ясельную мать Сандры… Провести свои преклонные годы, кудахтая над судьбами тысяч людей, которые имени моего не помнят…)

Я пыталась и сама пробиться на первый шаттл, но шансов не было никаких. Там есть мои ровесники, но все они – или ученые, или те фанатики, которых даже острая пневмония не заставит отказаться от пары часов занятий в спортивном зале. Ни у кого старше пятидесяти не может быть плоского живота!.. Это совершенно противоестественно!

(Я по-прежнему посвящаю плаванию час или около того три раза в неделю. Этот талант должен пригодиться на Эпсилоне. Не исключено, что к работе придется приступить вплавь.)

Так что в лучшем случае я буду во второй «партии». Они не говорят и не могут пока сказать, когда отправится вторая партия и сколько в ней будет людей. Сотни? Первая группа, в которую попала Сандра, отправится на двух шаттлах: один – с учеными, а второй – с ребятами вроде нее, «пионерами инженерии», молодыми, энергичными и достаточно смышлеными, чтобы без посторонней помощи определить, каким концом лопаты лучше вычерпывать грязь. Их будет сопровождать шаттл с оборудованием и оружием. Шаттлы сделают еще по два рейса за дополнительным скарбом. Потом, если все пойдет согласно плану «А», Сандра и ее когорта разобьет лагерь около озера. Когда все будет готово, начнется транспортировка поселенцев второго «класса» – от десяти до двадцати рейсов; мы займемся домоводством, систематическими исследованиями, посевами. Третья «партия», настоящие колонисты в буквальном смысле слова, будут ждать своего часа еще долго, около года.

Прежде чем отправятся первопроходцы, а это будет завтра утром, роботы-зонды шныряют над Эпсилоном, принюхиваясь к воздуху, делают фотографии… От души надеюсь, ничего особенно интересного они не обнаружат.

Глава 2

Первый контакт

Прайм

Это запись короткого разговора между О’Хара и ее дочерью в конце первого дня:

(10 Кинга 429)

О’Хара: Эй, привет! Я здесь!

Сандра: Ма! Я тебя слышу! У нас всего сто секунд – полюбуйся на это!

(Камера резко разворачивается на 360 градусов, мелькает озеро, заросшее травой болото, непривычного вида лес, заснеженные горные вершины на заднем плане и наконец шаттл, стоящий вертикально и немного наклонившийся вбок.)

О’Хара: Ничего себе! Что вы сделали с кораблем?

Сандра: А, почва оказалась мягкая. Это не проблема.

О’Хара: Не проблема? А если он свалится?

Сандра: Ох, мама. Вечно ты… Представляешь, это деревья!

О’Хара: Они похожи на руки. На клешни.

Сандра: Правда? И даже с ногтями! Вблизи они покрыты такими маленькими красными штучками, жучками. Симбиоз, как наши считают, потому что эти штуки на всех деревьях. Ты слышала насчет гелийных тварей?

О’Хара: Маленькие воздушные шары. Их показывали по кубу.

Сандра: Мы и большой один нашли, сантиметров десять шириной. Наши биологи свихнутся! Они не могут понять, откуда берется гелий.

О’Хара: Дэн вот что говорит: гелий может быть составной их метаболизма, потому что он ни с чем не сочетается.

Сандра: Похоже, здесь есть фотосинтез. Во всяком случае, этот здоровый изнутри весь был покрыт зелеными волосиками.

О’Хара: Ты в порядке, ласточка? Я имею в виду, чувствуешь себя хорошо?

Сандра: Великолепно! Немного устала, пока перетаскивала инструменты. Да ты посмотри на меня. Марко, держи камеру.

(Объектив снова описывает круг, и в кадре появляется Сандра, принявшая картинную позу. На ней тяжелые сапоги, рабочий комбинезон, заляпанный грязью. Рукава закатаны до локтей, на спутанные волосы нахлобучена широкополая шляпа. На широком ремне болтаются набор инструментов и пистолет в кобуре.)

Сандра: Та – да! Ты бы пустила свою дочь в компанию к такой дикарке?

О’Хара: Как Джейкоб?

Сандра: Когда мы виделись последний раз, все было в порядке. Пару часов назад. Он в комиссии по дерьму, копает сортир и душ ниже по течению.

О’Хара: Вы все еще делаете фундаменты?

Сандра: Ага, через четыре дня зальем кретом. Потом придется проложить тропинки, если мы сможем придумать им форму. Тут непролазная грязь.

О’Хара: А вы не можете вбить плиты фундамента по отдельности?

Сандра: Нет, плита одна, она цельная. Скажи, разве не гениально запланировано? Слушай, я должна возвращать камеру. Я тебя люблю, Ма!

О’Хара: Я тебя тоже, дикарка. Береги себя.

Партию первопроходцев настойчиво готовили к «неожиданностям». Правило, приложимое практически к любой ситуации, хотя и не имеющее особенной практической пользы. Скажем, «ожидайте, что с неба посыплются здоровенные твари» звучит гораздо более практично.

Потребляющие гелий организмы стали загадкой с первого дня. Загвоздка была в том, что на базисный вопрос распознавательной системы: «Животное, растение или минерал?» – по всем пунктам следовал ответ «да». Растительное и животное царства каким-то образом уживались в воздушном создании, непонятным образом потреблявшим инертный газ.

Источник гелия обнаружили на следующий день. И этой находкой разворошили целое гнездо вопросов, на этот раз – из области физики. Но главной проблемой было другое: что делать со здоровенными штуками, которые падают с неба?

По идее пострадать должен был Джейкоб, потому что он дежурил, когда это случилось. Их было шестеро – наблюдателей, рассеянных по лагерю, в обязанности которых входило немедленно докладывать начальству обо всех потенциально опасных звуках.

Но первая же потенциальная опасность оказалась практически беззвучной. Уже задним числом Китти Севен призналась, что слышала нечто вроде дуновения ветерка, потом наступила тишина, – и тут ее ослепило, очки ночного видения оказались сбиты, и Китти начала задыхаться, как будто ей на голову натянули пластиковый пакет, отдающий болотной жижей, который с хлюпаньем начал жевать ее волосы.

По какому-то наитию, спасительному инстинкту, она успела опустить руку к поясу, где висел нож. Преодолевая упругое сопротивление оболочки, обволакивавшей ее от головы до колен, она ухитрилась вытащить нож из футляра и нанесла несколько ударов по мембране. С шипящим звуком оболочка соскользнула Китти не смогла нащупать очки, но сразу же включила фонарик и обвела лучом круг, уловив только тень, укатившуюся в темноту. Пока она левой рукой шарила фонариком, одновременно отстегивая кобуру пистолета, круглая штука исчезла из виду, и Китти наугад выпалила вслед восемь раз.

Пистолет, заряженный окисью углерода, произвел восемь оглушительных хлопков, и сразу же замелькали огоньки фонариков, загрохотали другие пистолеты, пока начальник отряда не выкрикнул приказ «Тем, кто в середине, – не стрелять! Тем, кто по краям, – стрелять только при наличии мишени!»

Китти быстро стянула с себя испачканную одежду, вытирая слизь чудовища с обожженных лица и рук. Доктор, окинув ее взглядом, заметил, что, хотя сейчас она наверняка самая бледная негритянка на свете, в остальном это приключение не нанесло ей серьезного вреда. Китти сказала, что эта штука выдрала у нее все волосы. Доктор вырвал еще прядь, как лабораторный образец, обильно оросил ей голову чистым спиртом и втер в кожу антисептическую мазь. Потом он взял образчик слизи между пальцами у Китти и в заключение полностью искупал ее в спирте. Когда все было закончено, она стучала зубами, и дрожала, несмотря на удушающую жару.

У нее были порваны брюки ниже колен, и на икрах, там, где вцепилась в нее непонятная тварь, доктор обнаружил поверхностные царапины. Но кожа не была повреждена. Доктор сделал снимки царапин – на всякий случай, вдруг потребуется для сравнения, а потом обработал их аэрозолем первой помощи, убивавшим любые известные вирусы или бактерии, а также, возможно, и неизвестные.

Поисковая партия обнаружила тварь и принесла назад, в лагерь, полудохлую, подцепив на две лопаты. Тварь положили на пластиковую простыню под яркий свет в центре лагеря. Пока несколько человек изучали неизвестного врага, остальные так же пристально изучали небо, натянув на головы шапки.

Туловище этого существа было как у краба или паука, но примерно в полметра шириной, с двенадцатью мощными щупальцами, выступавшими из-под обрамлявшей туловище прозрачной «юбочки» – оболочки этого естественного аэростата. Наполненная, она, вероятно, образовывала шар в два метра диаметром, подвешенный между щупальцами. Тварь наверняка могла очень быстро передвигаться по плоскости, выпустив газ и перебирая щупальцами, снабженными втягивающимися когтями.

Один из выстрелов Китти или кого-то другого угодил в туловище краба и пробил дырку, из которой сочилась опалесцирующая водянистая жидкость. «Юбочка» была прорезана ножом в нескольких местах, а один сильный ножевой удар едва не отрубил щупальце. Из этой раны вытекали два вида жидкости: прозрачная водянистая и густая желтая, как мед.

Двенадцать было, наверное, магическим числом для этого существа. На крабьем туловище было двенадцать глаз, равномерно разбросанных по панцирю, и двенадцать не то пальцев, не то клешней, расположенных ниже в два ряда, окружающих пасть с двенадцатью зубами – острыми, как иглы, клыками. Клешни выходили из пучков, состоявших из сотен извивающихся ресничек, движение которых понемногу замирало у них на глазах. Зоологи решили отложить препарирование добычи до утра.

Следующим утром все, кто не был занят препарированием, отправились помогать команде Сандры – срочно возводить крыши. Полы должны были достаточно подсохнуть к тому времени, когда падет ночная тьма – это выражение наполнилось новым смыслом.

Со спутника и зондов сделали четыре фотографии предполагаемых «летучих пауков». По сути дела, на них были просто шары, снятые в инфракрасных лучах, на одном кадре присутствовавшие, на другом, снятом парой часов позже, – нет. При первой фотосъемке шары не были обнаружены, потому что температура тела у них была ненамного выше, чем у почвы.

Видимо, эти твари ориентировались в пространстве, улавливая тепло потенциальных жертв. Препарирование не выявило никаких органов чувств, ничего похожего на сонар летучей мыши или детектор электрохимической активности, как у акул. Мозг у этих тварей был меньше сантиметра шириной.

«Юбочка» чудовища сама по себе могла служить сенсорным органом: восходящий поток воздуха указывал источник тепла. Реснички смахивали на химические сенсоры, вроде рецепторов обоняния, что позволяло пауку отличить нагретую солнцем скалу от потенциальной закуски.

Пищеварительная система чудовища была примитивной, пасть служила и для поступления пищи, и для дефекации (когда Севен услышала об этом, то понеслась заново мыть голову). Больше половины объема плотных щупалец составляли не мускулы, а пузыри с жидкостью, и под каждой клешней находился клапан. Жидкость, наполнявшая пузыри и пахнувшая серой, видимо, служила балластом.

На следующий день исследовательский отряд прокладывал путь через горный хребет, находившийся в двух километрах от лагеря, в долину желтых и оранжевых растений, запах которых почему-то напоминал о летучих пауках. С оружием наготове, они ступили в булькающее болото.

Одна из тварей распласталась на поверхности, зацепившись за дно щупальцами, как якорями. Шар был обвисшим, почти пустым. Неподалеку поднималась со дна струйка пузырей. Никто из членов экспедиции не издал ни звука, но тварь каким-то образом обнаружила присутствие посторонних, возможно, по запаху, и реакция была молниеносной. Щупальца взметнулись, отпустив опоры, и начали лихорадочно лупить по воде, пока воздушный шар наполнялся. Паук раздулся и взмыл в небо. В него начали стрелять, но безуспешно, его относило ветром, и через несколько секунд это было уже едва различимое пятнышко, скоро исчезнувшее из виду. Следом за первым пауком дюжина других, поменьше, тоже взмыла в небо.

Исследовательский отряд рассеялся по периметру болота и приступил к обследованию. Болото было круглой формы, метров двадцать в диаметре, с размытыми берегами, оно напоминало глубокий кратер или омут. Нашелся доброволец, отважно шагнувший поближе, но его тут же засосало по колена, и потребовалось несколько человек, чтобы вызволить его из мертвой хватки болота.

Закидывая веревку с грузилом и слушая звук падения, они установили, что глубина пруда около двух метров. Скорее всего, в нем было полно гниющих растений. Один из членов команды, биолог, высказал веское соображение, что, помимо гниющей биомассы, должно быть что-то там внизу, поддерживающее уровень воды. Руководитель группы с бесстрастной миной поинтересовался, не хочет ли кто-нибудь поплавать и выяснить, что там внизу.

Одно из гелийных созданий болталось достаточно близко от берега, так что им удалось заполучить опытный образец без особых хлопот. Потом они прихватили еще четыре «воздушных шарика», а всего на поверхности пруда нежилось на солнышке тридцать девять штук. У всех, кроме трех, внутри были зеленые усики, хотя называть их растениями было бы преждевременно. На Земле есть одноклеточные организмы, у которых наблюдается фотосинтез.

Члены экспедиции решили, что на первый раз с них довольно, и наполнили другие контейнеры для образцов водой, тиной, воздухом и растениями. Потом они решили покидать в пруд камешки – вдруг что-то произойдет? Ничего не произошло.

Глава 3

Письмо домой

Дорогая Ма, ты вечно твердишь мне о необходимости упражняться в правописании – ну, вот тебе образчик. Не трусь. Пробиться на линию связи с «Домом» практически невозможно, из-за летающих пауков у нас тут большая напряженка. А так я пристроюсь со своим письмом в очередь, выжду, когда кто-нибудь на наносекунду остановится перевести дух, и – вжик! Вот мы и пообщались.

Тут страшновато. Знаешь, Джейкоб был на посту в другом конце лагеря, когда эта тварь напала на Китти. Меня пробирает дрожь, когда подумаю, что паук мог спикировать на Джейкоба и у него не оказалось бы ножа под рукой… Китти говорит, это дурацкая случайность, что она нащупала нож. Она на этом просто зациклилась; всего секундой раньше она ковыряла в носу, и теперь повторяет без конца – вот это фокус, быть переваренной с пальцем в носу!

Ну, мы возвели достаточно кровель, чтобы все могли спать под ними, по крайней мере, попытались уснуть. Лагерь этим утром был полон зомби с запавшими глазами. Поэтому я взяла свою старую добрую дурацкую палку и продолжила работу над траншеей. (Это не то английское, не то американское определение лопаты: палка, на одном конце которой грязь, на другом – дурак.) Нам нужна траншея метровой глубины от Хиллтопа до воды.

Это не так уж занимательно, но помогает избавиться от лишнего веса, и компания хорошая. Тренджи Бойл, бывший астрофизик, переквалифицировавшийся в честного работягу, пытался объяснить мне насчет гелия. Что это второй избыточный элемент Вселенной и что он вылетает из планет вроде Эпсилона и Земли, когда они остывают, и что им не хватает притяжения, чтобы удержать его вокруг себя; ты, наверное, все это знаешь. Вокруг Земли находится примерно в два или четыре раза больше – это смотря кого спросишь – гелия, чем положено, а вокруг Эпсилона – в две тысячи! Что касается Земли, наши умники могут просто поскрести в бороде и произнести «хм», но на Эпсилоне у них это не пройдет, придется признать, что в их представлениях о планетарных процессах много трухи.

Потому что не существует химического способа создавать гелий, как ты, наверное, знаешь. Отчасти дело в радиоактивности, но мы пока не светимся в темноте. Кажется, весь гелий, булькающий в лужах, присутствует на планете десять биллионов лет. И находится под корой, а не в атмосфере. Ну и орешки!

Ладно, все это научное дерьмо для тебя смертельно скучно, я знаю, но надеюсь, что ты немного позабавилась. Подумываю о том, чтобы подготовиться к степени по геологии, когда мы обоснуемся. Я теперь определенно один из крупнейших мировых авторитетов по грязи! Серьезно, геология – одна из наук, которые следует подвергнуть серьезному пересмотру, даже на уровне бакалавра… Нужны будут геологи для исследования планеты и, возможно, ее луны. Не хотела бы стать привязанной к столу. Предпочитаю смертельными схватками со здешними жуткими тварями до потери пульса пугать свою мамочку. Ладно, шучу.

Всегда Ваша Сандра.

Глава 4

Домоводство

В возрасте 56. 16 (8 Тена 429).

Три дня пропущено. Была занята. Прощание с Джоном вышло не таким тяжелым, как я ожидала, потому что мне предстоит некоторое время сновать между Эпсилоном и «Домом» в качестве руководителя Службы взаимодействия. Мне повезло: я полностью соответствую предъявленным к этой должности требованиям; им нужен человек, побывавший на Земле, имеющий прочные деловые связи в кругах и Политиков, и Инженеров и сильные эмоциональные привязанности как на Эпсилоне, так и в «Доме» одновременно.

Снижение шаттла было более гладким, чем те три, которые мне пришлось пережить на Земле. Но во время посадки я немного понервничала, вспоминая Падающую Башню, которую Сандра со своей шайкой учинили из своего шаттла. Конечно, торможение было рассчитано на компьютерах, и мы сели на Эпсилон легко, как перышко. Я на секунду задержала дыхание, ожидая неприятностей, но челнок не перевернулся…

Мы немедленно отстегнулись и поспешили к лифту, и тут меня поджидал сюрприз. Я думала, нам придется подождать, пока почва немного остынет. Но перед посадкой мы сделали легкий боковой разворот, прежде чем заглушить двигатель. Пилот промчался над Хотспотом и в последнюю минуту скользнул в сторону, к посадочной площадке. Так что почва была холодной, и при желании можно было сразу прыгать вниз. Или при крайней необходимости.

Сообщение между кораблем и Эпсилоном стало таким интенсивным, что почва здесь спеклась, как камень. Первый запах, встретивший нас на Эпсилоне, – запах выжженной земли, как часто говорится в самом разном контексте. Потом бриз принес с собой свежие лесные ароматы; возможно, даже намек на озеро. Не то что на Земле, но и ничего общего с запахами парников в «Доме». Чужие, но приятные.

Поселок находился примерно в километре, на вершине пологого склона. Три струйки дыма поднимались над лагерем, наверное, от печей для обжига кирпича. Я слышала чириканье и кудахтанье лесных существ, потревоженных нашим появлением.

На металлической платформе нас ждали десять колонистов. Я не надеялась увидеть Сандру, она должна была заниматься строительством ниже, на берегу озера. Но Сандра оказалась среди десяти, отряженных для встречи, она бросилась ко мне и сгребла меня в медвежьем объятии, а потом потащила к Рэлу Деннисону, pro tem координатора поселка.

Мы встречались несколько раз на корабле, конечно, но там это был фактически другой человек. Примерно мой ровесник в физическом смысле, он родился на несколько лет позже Сандры. Он казался таким бледным, аристократическим, утонченным и так далее…. Пара месяцев на открытом воздухе – и он покрылся бронзовым загаром, нарастил мышцы да еще и отпустил пиратские усы, завивающиеся на концах. Я не удержалась от смеха при виде такой перемены.

Деннисон посмеялся вместе со мной.

– Это все гравитация, – сказал он. – Через два месяца ты тоже будешь вылитой девчонкой с фермы.

Я, честно говоря, сильно сомневаюсь, что меня может сделать «девчонкой» что-то, кроме машины времени, но так здорово было оказаться на открытом воздухе первый раз за последний век.

Этим рейсом прибыли пятнадцать человек. Вместе с нами было доставлено две тонны оборудования. Мы сгрузили, сколько могли, на хозяйственную тележку, а остальное сложили на платформе. Погрузка на обратный рейс была пустяковой, несколько контейнеров и клеток с образцами и животными, и два колониста, нуждавшихся в медицинском уходе. Станция первой помощи Хиллтопа пока не была готова столкнуться с раком или шизофренией.

Мы медленно шли по поселку следом за тележкой, Рэл рассказывал нам об агрономических достижениях и неудачах колонистов, показывая на поля и хозяйственные постройки. Почти все растения были высажены тремя способами: на открытом грунте; на открытом грунте, огороженные колючей проволокой; в теплицах на почве, доставленной с корабля. Здесь были козы, свиньи, овцы и цыплята – тоже в закрытых помещениях, а в прудах резвились лососи, тилапи и радужная форель.

Большая часть всходов на неогороженных открытых участках выглядела бодро, но помидоры, перец и картофель погибли даже в теплицах из-за какого-то микроорганизма, переносившегося по воздуху. Что касается колючей проволоки, толку от нее практически не было; местной фауне достаточно было принюхаться, чтобы убраться подальше. По той же самой причине вышеозначенной фауне не грозило попасть на стол колонистов, по крайней мере одного-двух ближайших поколений. Некоторые вещи слишком причудливы, чтобы их есть.

Местная эволюция прибегла к целому ряду уловок, найти которым аналоги на Земле невозможно. Это касается многих организмов. Рыба здесь – стопроцентная рыба на вид. Но экземпляр, пойманный колонистами, дышал легкими, а не жабрами. Какой-то юный герой приготовил одну рыбину и съел большой кусок. По его словам, на вкус вышло что-то вроде хлопка, тушенного в болотной воде. Но, по крайней мере, он не заболел.

Для меня жук есть жук, хотя наши биологи говорят, что термин «насекомое» на Эпсилоне имеет совсем другой смысл, чем на Земле, и здешних тварей роднит с земными только размер и животный инстинкт да еще полезная роль в природе: они неутомимые мусорщики и опылители. У большинства насекомых двенадцать ножек; правда, мы обнаружили один вид семиногих! Хотелось бы мне знать, как бедняги обходятся всего семью конечностями?

К млекопитающим ближе всего одна холоднокровная зверюга – прыгун, смахивающий на ящерицу. Это животное может часами неподвижно лежать на солнце, выжидая, пока поблизости появится что-нибудь достаточно крупное, чтобы его стоило сожрать, но размером помельче самого охотника. Тогда он прыгает на свою жертву и вонзает клыки, выделяющие парализующий яд, а потом медленно пожирает добычу живьем. Мы идентифицировали уже одиннадцать разновидностей прыгунов. Воздушные шары держатся от них подальше. Возможно, мясо прыгунов токсично. На людей прыгуны никогда не нападают.

Один рассеянный колонист пытался сесть на прыгуна, распластавшегося на солнышке, и отделался легким испугом.

Грань между понятиями «растение» и «животное» размыта. Штуки вроде воздушных шариков очень подвижны, но их метаболизм совмещает фотосинтез с пищеварением. Есть неподвижные организмы, водные и наземные, у которых нет фотосинтеза. Они очень похожи на растения – у одной разновидности есть даже совершенно бесполезные зеленые «листья», – но они ловят мелких животных и питаются ими. Некоторые из них образуют симбиоз с более крупными растениями или зверями, есть разновидности, просто паразитирующие на особенно крупных экземплярах. Есть одно очень впечатляющее творение природы – дерево, цветы которого мимикрируют и по виду, и по запаху. Когда насекомое-опылитель садится на цветок, лепестки захлопываются и жуют беднягу, а потом сложная пищеварительная система выделяет питательные вещества и по разветвленной замкнутой сети передает их стволу.

Из опасных животных лидируют по-прежнему плавучие пауки. Других тварей, угрожающих жизни колонистов, пока не обнаружено. Есть, правда, устрашающего вида плотоядное, похожее на богомола, только размером в два раза больше человека. Но они никогда не нападают на людей. Но и не убегают…

В океане и озере водится уйма хищников, которые могут представлять опасность, если кому-нибудь вздумается поплавать. Зонд, летящий в трех метрах над поверхностью океана, в двадцати километрах от западного берега, был атакован какой-то тварью, смахивающей на кита, с зелеными зубами. В озере водятся похожие на угрей удавы длиной примерно восемь метров.

Вот такие нежные зверюшки; а мы пока исследовали примерно одну десятую процента суши! Уверена, что нас поджидает еще много приятных сюрпризов.

Здесь есть где поплавать, не входя в соприкосновение с угрями, – в озерке около Лейксайда. Разница в уровне воды, в зависимости от того, отлив сейчас или прилив, составляет примерно десять метров – два раза в день озерцо наполняется, а потом превращается просто в лужу посередине городка. Этот перепад гарантирует, что там не заведется ничего крупнее пескаря.

До озерца мы добрались к концу рабочего дня; когда ударил колокол, все побросали свои инструменты и понеслись к воде, раздеваясь на ходу. Наблюдая за кувыркающимися в озерке колонистами, я поняла, что ими движет инстинкт, а не просто желание укрыться от жары, расслабиться, вымыться, пофлиртовать. Все эти ребята росли в условиях, когда от гравитации можно избавиться в любую минуту, только пожелай. На планете единственное спасение от силы тяжести – вода. Или прыжок с высокой горы.

Из шестидесяти колонистов семерых предстояло заменить по рекомендациям психиатров. Они так и не смогли приспособиться к гравитации, погоде, открытому воздуху – да просто к незнакомой обстановке. Трое из семерых входили в группу «пионеров инженерии», то есть ребят довольно стойких. Я задалась вопросом: каков будет отсев в нашей, гораздо менее тщательно отобранной толпе?

Рэл сказал, что я могу поселиться где угодно. Нужно подобрать соседку по комнате, которая согласится переехать, когда прилетит Дэн. Чарли вызвалась жить со мной. (Дэн все еще работает в отделе связи с Землей, так что ближайшие пару месяцев он задержится на корабле, пока технологическая инфраструктура на Эпсилоне не будет достаточно надежной, как энергоснабжение, например.) Я выбрала домик в Лейксайде, с чудесным видом на озеро, хоть это и означает, что придется карабкаться по лестнице.

Дома полностью соответствовали проектам, полученным нами из Ки-Уэста: платформу ставили на сваи, на платформе возводили коробку, коробку накрывали крышей. Выглядят они трогательно-примитивными, так как основной строительный материал – упругий тростник, которого полно на болотах, но технология обработки этого природного сырья отнюдь не примитивна. Наши химики на корабле изучили образцы, присланные колонистами, и построили машину, которая смешивала воду, опилки, тину и солнечный свет и производила волшебный клей, связывавший камышинки прочнее железа. Сандра терпеть его не может – пальцы зверски слипаются.

Каждый дом состоит из двух квартир с общей кухней и пустой комнатой, которую в будущем займут туалет и душ, как только поселок обзаведется центральным водопроводом. Каждая из квартир вполне может вместить двух взрослых и двух детей – она состоит из двух спален и общей комнаты, так что у нас с Чарли уйма свободного места.

Энергосети в поселке пока нет, но в каждой гостиной имеется топливная ячейка, подключенная к солнечной батарее на крыше, так что мы поставили там обе наши консоли. Стол в гостиной только один, так что перед нами встал выбор – работать плечом к плечу и лицом к лицу или смастерить второй стол, что выглядит гораздо привлекательней.

Все, что доставляется наверх или, наоборот, вниз, нужно тащить по лестнице или манипулировать ручным подъемником. Это определяет простоту обстановки, одновременно избавляет от запоров и задержки жидкости.

Я люблю балкон. Мы можем сидеть и смотреть на озеро, наше маленькое личное море. Я знаю, конечно, что горизонт – всего в пятидесяти километрах, но когда смотришь вот так, с балкона, линия горизонта кажется дальше, чем звезды и туманности, проносившиеся мимо моего иллюминатора в Учудене.

Чарли немного нервничала на открытом пространстве. Первый раз она только взглянула с балкона – и опрометью ринулась в спальню. Я последовала за ней. Она спрятала голову под подушку, плача и смеясь одновременно. Она согласилась, что это глупо, и вернулась со мной на балкон, но в течение часа мне пришлось буквально силой удерживать ее там, а она смотрела и вздрагивала, глупо хихикая.

Я оставила кларнет на орбите, но захватила с собой арфу Сэма. Теперь я экспериментирую с джазовыми мелодиями и перевожу их в А-минор, в котором, мне кажется, инструмент звучит лучше всего. Можно щипать, а не бренчать, потому что шесть пар струн подстроены на полутона. Я вспоминала Мерси Флаин Доув и, пренебрегая электроникой, слушала сердцем и головой, чтобы не завыли волки.

Когда привезут клавесин, станет немного тесновато. Он построен в Лондоне мастером Буркат Шади в 1728 году старого летосчисления. Думаю, это старейшее творение человеческих рук, пришедшее с Земли (есть у нас, правда, кость динозавра).

Меня заинтересовало имя мастера. Он был швед, вот и все, что о нем известно. Но Буркат Шади – необычное имя для европейца. От него веет исламом. Я представляю себе мастера темнолицым, высоким, с длинными пышными белоснежными волосами; с бесконечным терпением трудящегося над драгоценной древесиной, доставленной из восточных лесов на спинах рабов, на кораблях, и в конце концов – на трескучей конке по грязным лондонским улицам. Если бы тогда кто-нибудь сказал ему, куда занесет его творение, – это прозвучало бы фантастичней, чем сады Эдема, еще более невероятно. Думаю, в 1728 году они понятия не имели, как далеко на самом деле звезды…

(Я спросила Прайм и получила сообщение HOLD FOR OPEN DATA CHANNEL –первое за все время.) Нет. Прайм говорит, 1837-й.

Чал Хермос пережил заморозку и скоро прилетит на Эпсилон с моим клавесином. Он любит учиться; это тоже особый вид близости.

Сваи необходимы как защита от влаги и насекомых-паразитов. Ползуны, как здесь называют маленьких семиножек размером с ноготь мизинца, пролезают всюду и кусаются, оставляя зудящее красное пятнышко на полдня. Они страшно любопытны и абсолютно не боятся людей, но страдают водобоязнью. По этой причине каждая из четырех опорных свай опоясана металлическим кольцом, наполненным водой, и трое детишек следят по очереди, чтобы вода не высыхала. Тогда, если мы не забыли поднять подвесную лестницу, можно быть уверенным, что ползуны не ждут нас в постели.

Большую часть ночи шел дождь, это было восхитительно – сидеть на балконе и слушать, как капли барабанят по крыше, а в отдалении сверкают молнии, и гром отдается над озером… Чудесный запах чистой воды, потрескивание озона. Я вынесла на балкон арфу и научила Чарли словам песен «Дом восходящего солнца» и «Девятьсот миль». Пришлось объяснять, что такое железная дорога.

Она, конечно, никогда раньше не видела дождь. Сначала она испугалась внезапного натиска бури, но потом заставила себя наслаждаться бушующей стихией. Лично мне казались пугающими только силуэты плавучих пауков во вспышках молний. Чудища распластались на поверхности воды. Чарли была занята другим, и я не стала обращать на это ее внимание, но в душе порадовалась тяжести ножа, висящего на поясе.

В 57 ЛЕТ

Глава 1

Переезды, переезды

Прайм

Первые два года после прибытия О’Хара на Эпсилон были скорее годами исследований, чем колонизации. Хиллтоп и Лейксайд разрастались медленно, потому что большинство «пионеров инженерии» предпочитали мирному строительству вылазки за пределы освоенной территории. Ну а прибывшие во второй партии поселенцы испытывали гораздо меньшую тягу к изматывающему труду, чем неутомимая молодежь.

Помимо этого, медленный рост поселений на Эпсилоне отражал вполне объяснимый консерватизм жителей «Дома»: последние несколько поколений провели всю свою жизнь в тесноте, и теперь свои дома люди возводили рядышком, по типовым проектам, не утруждая воображение. Улицы в Хиллтопе и Лейксайде были не шире, чем необходимо; при каждой паре квартир сделали рециклирующую систему, включающую туалет, вырабатывающий компост (сама мысль, что вода может необратимо утекать в канализацию, казалась бывшим обитателям «Нового дома» странной и экстравагантной; ну а уж позволить отработанной воде уносить с собой ценное удобрение было просто немыслимо).

Вскоре поселенцы были наказаны за то, что лепили свои жилища вплотную друг к другу. В один из домов ударила шаровая молния. Тростниковая масса, из которой сделали стены и крышу, хоть и не была легковоспламенимой, все же могла гореть – и к тому времени, когда удалось справиться с огнем с помощью передвижной помпы и удачно начавшегося ливня, дом сгорел до фундамента, а соседние с ним – наполовину. Двое жильцов погибли то ли от замыкания, то ли от огня; еще троим удалось спастись, спрыгнув с балкона. К тому времени, когда к дому подтянули лестницы с нижнего яруса, внутри полыхало, как в преисподней.

Примерно в двухстах метрах оттуда находился большой громоотвод, но шаровая молния отскочила от него, как мяч, и полетела к домам. Так утверждал единственный очевидец происшествия – правда, он признал, что мог ошибиться… Может, громоотвод следовало сделать выше? Толще? Или расставить несколько штук? Единственная информация, которой они располагали, – чертеж, переданный из Ки-Уэста с двумя коротенькими абзацами объяснений.

Зато теперь над ними нависла недвусмысленная угроза общего пожара. Не отверзись хляби небесные в самый подходящий момент, могла бы начаться цепная реакция, и запылали бы все дома на берегу озера, а то и весь поселок. Поселенцам нужно было рассредоточить свои жилища.

Оставив обгоревшие руины как памятник и предостережение, они перепланировали поселок, расположив дома так, чтобы между ними было не меньше тридцати метров. Эстетическое впечатление от перестановки было сокрушительным для этой общины агорафобов, но им пришлось научиться жить в новых условиях. Три в прошлом счастливых исключения, избежавших приступов агорафобии, три отшельника, поселившихся вне периметра городка, вынуждены были перенести свои пожитки назад. Но еще девять человек предпочли самостоятельно привозить себе пищу и воду ради экзотического блаженства жизни без соседей…

На следующей неделе двоих из них в течение одной и той же ночи атаковал летучий паук (или два летучих паука). Оба отделались легким испугом – в буквальном смысле. Один добрался до поселка на рассвете и разбудил дока Бишопа; второй заполз в свою берлогу дожидаться солнца. Ни один из них не получил серьезной физической травмы. Пережитое ими полностью совпадало с воспоминаниями Китти Севен, только вот ножа у них под рукой не оказалось. Тварь пожевала волосы, оставив на макушке небольшую ссадину, и, по-видимому не одобрив вкусовые качества добычи, убрала мембрану – к счастью, прежде, чем они задохнулись.

Количество отшельников резко сократилось до трех – причем, что удивительно, один из троих был недавней жертвой нападения.

– Я для них невкусный, – заявил он и выбрал место для берлоги еще дальше от лагеря. Но иногда на рассвете жители поселка видели его – он стоял в чистом поле с непокрытой головой, держа по ножу в каждой руке.

Вторая жертва нападения, Марк Оллен, обнаружил более скрытое, но и более тяжелое психическое повреждение. Он был ученым из первой группы, агрономом. В течение нескольких недель он стал совершенно бесполезным – не мог ни на чем сосредоточиться, бессмысленно бродил по лаборатории, засыпал за консолью… Ночь за ночью его будил повторяющийся кошмар: чудище вытягивало его мозги… Док Бишоп напичкал его пилюлями, но кошмар оказался сильнее наркотиков. Однажды ночью агроном проглотил все пилюли, сколько нашел, написал короткую записку и поплыл по озеру… Верхнюю половину его туловища прибило к берегу.

Останки заморозили и послали на корабль, где условия для аутопсии были гораздо лучше. Хирурги установили, что с мозгом Оллена все в порядке. Но одна подробность ускользнула от доктора Бишопа: отверстие примерно в треть миллиметра диаметром в скальпе, проколотое в черепе Оллена, и заживший участок такого же диаметра на внутренней поверхности черепа.

Не стоит торопиться с выводами, предостерегли хирурги. Человек, которому хватило ума набить рот транквилизаторами и пойти проверить, как далеко можно заплыть в таком состоянии, вполне мог сам нанести себе это увечье. Голодному хищнику незачем было проявлять такую утонченность; кроме того, клешни плавучих пауков не подходят для такой операции.

Вторую жертву нападения отправили на корабль, и под шрамом на скальпе хирурги обнаружили такую же дырочку. Он согласился остаться на корабле для наблюдения. Хоть на всю оставшуюся жизнь, как он сказал. Заодно проверили Китти Севен, но она, очевидно, успела избавиться от нападающего раньше, чем тот приступил к сверлению.

Теперь никто из колонистов не выходил ночью на улицу без головного убора и оружия; люди предпочитали проводить вечер дома или оставались там, где их застигли сумерки. Все исследовательские команды были предупреждены об опасности.

В принципе, если быть начеку, эту тварь убить несложно. Ночную тьму пронизывали вереницы огней по всему периметру – в обоих поселках. Карательные взводы патрулировали окрестности в дневное время.

О’Хара сказала, что это реактивная ксенофобия, и посоветовала умерить пыл. Если разобраться, эти твари никого не убили, хотя возможность у них была – скорее всего, даже уйма возможностей. Перед тем как истреблять, следовало поймать парочку и понаблюдать, как они ведут себя в лабораторных условиях.

Глава 2

Охота

В возрасте 57. 31 (23 Галилея 431).

Рэл разрешил мне пропагандировать идею изучения плавучих пауков (или мозгоедов, как некоторые их называют), если я наберу добровольцев, чтобы ее реализовать – то есть построить клетку и поймать этих тварей.

В добровольцах недостатка не было. Не я одна, к счастью, испытываю неловкость от развязанной кампании истребления доминантной формы жизни в регионе. Чарли подписала одиннадцать человек из Инженерии, а я еще четырнадцать из Политики. За четыре дня мы построили клетку – фактически купол, сплетенный из толстого камыша, при этом каждое звено оплели более тонкой камышинкой, а все вместе покрыли твердым пластиком. Вентилятор гнал охлажденный воздух через отверстие в потолке; две камеры с оптикой ночного видения должны были зафиксировать поведение пленников.

Теперь проблема в том, чтобы найти пленников. В первый день истребительной кампании карательные взводы убили тридцать четыре штуки, с помощью зондов-роботов выслеживая их на гелийных прудах. На второй день убили девять пауков; на третий – двух. Может, это вообще редкое животное. Но, по-моему, они просто умеют общаться и достаточно сообразительны, чтобы смыться подальше. В джунглях Земли приматы поступили бы точно так же. Да что приматы – даже птицы.

Через три дня Рэл даст нам самый быстроходный катер, так что мы сможем попытать счастья в ста километрах к северу от поселка. Зонды показывают большое скопление этих существ на севере. Тем временем мы тренируемся, накидывая сеть на футбольный мяч. Получается ловко.

В возрасте 57. 32 (27 Галилея 431).

Вышло даже подозрительно легко. Два паука мирно нежились в гелийном пруду всего в пяти километрах от поселка. Они как-то просочились мимо патрулей, но не заметили, как мы подползаем. Мы сумели накинуть сеть на обоих за один заход; они не пытались сопротивляться. Даже не спустили балласт из щупалец, чтобы улететь, что было бы естественно. Может, они заметили сеть и сообразили, что обычная тактика в этот раз не сработает.

Клетка была установлена в чистом поле далеко от Лейксайда. Весь пол мы устлали водорослями и залили водой. Мы стянули поливочный шланг на козлиной ферме и залили углубление в полу водой до уровня земли. Дэн, не испытывавший особого энтузиазма относительно нашего проекта, все же помог нам приладить трубку с клапаном на контейнер с гелием, так что мы могли по желанию пускать пузырьки газа через «пруд».

Мы запустили тварей в клетку и сняли с них сеть, а потом быстро удрали. Оба по очереди проделали одну и ту же процедуру: спустили по небольшой порции балласта – воды, так чтобы медленно подняться к куполу, неторопливо облетели клетку и выпустили достаточную порцию гелия, чтобы плавно опуститься на пол Потом оба распластались на поверхности воды, и через час оба стали сине-зелеными, переключив свои усилия на фотосинтез. Это выглядело со стороны недвусмысленно: раз уж некуда пойти, поужинаем дома чем придется.

Такую трансформацию мы наблюдали впервые, но пока мы встречали летучих пауков только на гелийных прудах, где они готовы были взлететь в любую секунду при приближении опасности. Возможно, все процессы в этих организмах замедлялись, когда они впитывали солнечный свет, извлекая из него энергию.

Возможно, это их обычное состояние? Тогда это гораздо более простые организмы, чем мы вообразили. Вполне понятно, что мы не смогли рассмотреть их с орбиты; если такая тварь разляжется в траве, ее не увидишь и с трех шагов.

Замеры показали, что фотосинтез идет на полную катушку; к закату в клетке с пауками кислорода скопилось больше, чем где бы то ни было на Эпсилоне.

Катя Пайс осталась охранять клетку с пауками; ей было поручено примерно один раз в час пускать пузырьки гелия и наблюдать, как они реагируют на свет.

У меня нехорошее предчувствие. Слишком легко мы заполучили этих тварей.

Глава 3

Выпускной экзамен

Прайм

Довольно сложно последовательно излагать события этой ночи и сопутствующие предчувствия О’Хара. Мы раз за разом перебирали эти события вместе – О’Хара была в состоянии глубокого гипноза, а я – в параллели с машинным интеллектом, более мощным, глубоким и быстрым, чем мой.

Даже если б я непосредственно передавала эту историю другой машине, вышло бы нечто вроде серии схем – схем не в техническом смысле, а в смысле образов, изображений. Просуммировав все образы, машина узнала бы то, что я знаю.

Но когда рассказываешь эту историю человеку… Дело не в том, что слова бессильны. На самом деле слово само по себе несет определенное количество информации в силу множественности заложенных в нем значений, их радиационной и отражающей силы; если я говорю человеку «жар» – просто «жар», вне всякого контекста, – это короткое слово вызывает поток ассоциаций: гнев, жажда, страсть, боль, слабость и так далее, вводит слово в контекст личного опыта, в личную идиолексику (для меня слово «жар», то есть «тепло», использованное вне контекста, означает вид энергии, передаваемой из областей более высокой температуры в области более низкой). Дело не в бессилии слов – скорее в ущербности структур, в которые мы, как машины, так и люди, выстраиваем эти слова. Структур, ограниченных свойствами человеческого мышления.

Потому что в этом случае был задействован другой механизм.

Позвольте мне изложить события той ночи и утра как бы со слов О’Хара; на самом деле мой рассказ – это проекция миллионов слов и триллионов ассоциирующихся соматических представлений.

Среди ночи меня разбудил храп Дэна. Я немного полежала, взвешивая очевидные удобства мягкой, теплой постели и очевидное неудобство давления в мочевом пузыре. Поразмыслив, я все же решила встать и накинула халат, ежась под свежим бризом, налетевшим с озера. Шапка и нож остались висеть на крючке – коридор к туалету недавно покрыли крышей.

Эта тварь ждала под потолочной балкой около туалета. Она позволила мне войти и облегчиться, а на обратном пути укрыла меня мембраной.

Затылок пронзила острая боль, как будто ткнули булавкой; я попыталась крикнуть, но не смогла даже вдохнуть – мембрана плотно прилегала к моим губам и ноздрям.

Тварь «заговорила» со мной: Не вздумай кричать. Сейчас ты сможешь дышать, только молчи. Приказ был ясным и недвусмысленным, хотя высказали его Не на английском языке. И вообще – не словами. Я кивнула, и на уровне моих губ в мембране появилось отверстие. Я жадно вдохнула – раз, другой; убедившись, что я не собираюсь кричать, тварь медленно ослабила свою хватку.

Перенеси меня в подъемник. В оболочке появилось второе отверстие на уровне моих глаз. Я пошла по направлению к подъемнику с таким спокойствием, словно на мне маскарадный костюм, а не душитель-паук. Эта тварь каким-то образом проникла в мой мозг, но почему-то это меня не беспокоило. Не могу судить: то ли паук каким-то образом контролировал химические процессы в моем мозгу, не допуская нежелательного взрыва паники; то ли между нами установилось взаимное доверие; или же я находилась в состоянии шока и готова была выполнять любые приказы, от кого бы они ни исходили?

Все это походило на ВР. Но происходило наяву. Это было.

Я опустила подъемник и осторожно вылезла на землю.

Теперь вон в ту дыру.

Это никак не могло происходить наяву. Между дорогой и нашим домом возник… вход в древнюю подземку где-нибудь в Атланте, выстроенный в стиле «постмодерн»: хорошо освещенный, простой, без украшений пандус под удобным пятнадцатиградусным уклоном. Правда, металлический, не бетонный. Он тянулся примерно метров двадцать, потом сворачивал направо. Я шла вперед со странным чувством, будто проход сразу же за моей спиной закрывается.

Тщательно подбирая слова (мысленно), я спросила:

– Куда ты меня ведешь?

Ответа не было, но я почувствовала мысленный посыл – немного терпения.

Мы прошли через какую-то невидимую стену, словно ворох мыльных пузырей, и внезапно очутились в арктическом поясе. Мои босые ноги жгло; я вся покрылась гусиной кожей. Мгновением позже мне снова стало тепло.

Тварь соскользнула с меня с хлюпающим неприличным звуком, стянув заодно и халат, вывернувшийся наизнанку. Появившись передо мной, паук швырнул мне отсыревший халат, успевший здорово обмерзнуть, пока я его надевала.

Тебе удобно?

Я мысленно сказала «да» и огляделась. Эпсилон повис низко над горизонтом, красный шарик, казавшийся несоразмерно большим; небо было сине-фиолетовым, безоблачным, с тремя тусклыми звездами. Ледяные пики фантастических очертаний, похожие на древние каменные скребки, вонзались остриями в небо. Бешено свистел ветер и стучал по льду гранулами твердеющего снега. Пахло чем-то металлическим.

Позади я различила развалины какого-то дома. Изъеденная ржавчиной машина стояла рядом; торчал пятиметровый шест с вертушкой, бешено вращавшейся, покряхтывая, пощелкивая на ветру. На двери домика виднелась полустершаяся надпись:

«ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ СТАНЦИЯ США

МЕТЕОРОЛОГИЧЕСКИЙ МОНИТОР № 3

МОРЯ УЭДЦЕЛЛА

ПОЖАЛУЙСТА, СООБЩАЙТЕ О ПОЛОМКАХ

Л. АМЕРИКА

3924477 КОЛЛЕКТ»

– Это Земля? – спросила я.

Да. Я сознательно выбираю такое место на Земле, где ты никогда не была. Чтобы ты не подумала, что это проекция твоей памяти. И немноголюдное, чтобы никого не смутить нашим неожиданным появлением.

– Вы можете путешествовать на Землю? В любое место на Земле?

На многие планеты. Шагни вперед.

Я сделала шаг и снова через завесу мыльных пузырей ступила на металлический пандус подземки, потом еще шаг – в тепло и темноту. В безмолвную тьму. Запахло так, словно мы в лесу. Я спросила:

– Мы еще на Земле или нет?

Нет, мы вернулись домой. Сейчас мы неподалеку от твоего дома. Сядь.

Я пошарила ладонью по упругому мху – ничего не поползло – и осторожно села, чувствуя себя беспомощной, несчастной.

– Это телепатия?

О таком явлении мне ничего не известно. Мы соединены физически.

Я потрогала затылок и нащупала шелковую ниточку.

Не трогай. Ты можешь причинить себе вред.

Я спросила:

– Что происходит? Вы хотите убить меня?

Пока нет.

На меня налетел вихрь перепутанных обрывков фраз, мыслей – непостижимых, пугающих.

Извини. Нас слушают многие. Я прослежу, чтобы никто не вмешивался.

– Они относятся ко мне недружественно.

Тебя это убивает ? Ты – представитель чужаков, вторгшихся на планету. Нам надоели ваши выходки, нам не нравится нравственная запутанность проблемы, которую вы перед нами поставили.

Я сказала, что мы не стали бы истреблять его народ – народ? – знай мы, что это разумные существа.

Возможно, вам не следовало знать об этом. Таким было наше решение; после первого контакта мы решили, что некоторым придется умереть, чтобы сохранить тайну. Дело не в этом. Проблема в том, можем ли мы позволить вам существовать.

Масштабы этого «вам» потрясли меня. Я спросила, неужели они собираются убить нас всех?

Всех на этой планете, и на космическом корабле, и на Земле, и на орбите Земли, всех и каждого, и каждую клеточку хранящегося генетического материала.

– Это геноцид. Зачем убивать людей на Земле?

Геноцид или дезинфекция – все зависит от точки зрения. Если мы их не уничтожим, они когда-нибудь снова появятся здесь.

Я была рада услышать, что население орбиты Земли уцелело, и сказала, что мы давно считаем их погибшими.

На орбите Земли больше народу, чем на самой Земле или здесь. Но что с ними будет – это решим мы, вместе с тобой.

– Вы выбрали меня специально, или это просто случай?.

Мы допросили троих. Все указали на тебя, ты лучше всех подходишь для наших целей.

– Почему?

Это невозможно объяснить на доступном для человеческих существ уровне. Скажем, ты была во многих местах, знаешь многих людей, совершила много поступков – в сравнении с другими; следовательно, ты располагаешь большим набором данных. Тебе свойственна надежность, честность – в сочетании с самовлюбленностью… Это облегчает наш с тобой контакт.

Кроме того, я чувствую, что перенесенный тобою шок при нашем первом контакте не побудит тебя покончить с собой, как было с одним из наших объектов и как вполне может случиться со вторым. Хотя тебе наверняка неприятно чувствовать, что я нахожусь внутри тебя.

Я сказала, что это исключительно неприятно. Наверное, в такой же степени, как и внедряться в чужой мозг.

Невыразимо неприятно. Такое ощущение люди могли бы назвать сакральным проникновением. Специфическое выражение привлекло мое внимание. Ты сама никогда не используешь эти слова?

Я объяснила, что совсем не религиозна по натуре; что считаю богов мужским изобретением, а не женским, и что никогда мне не удавалось осознать трансцендентность.

Сейчас я покажу тебе кое-что божественное. Вставай, иди за мной.

Я встала и шагнула в слепящий свет. Оранжевый, с искорками желтого и красного. Казалось, мы парим, сила тяжести не ощущалась.

Ты видишь тепло, а не свет. Мы – в середине твоей планеты, Земли. Будь это желательно или необходимо, можно было бы открыть отсюда выход на поверхность Через несколько часов планета была бы мертва.

Я спросила:

– Что может заставить вас так поступить?

Ты. Хотя лично мне этого совсем не хочется. Внезапно мы снова оказались во влажной тьме леса. Любой из нас может это сделать, если ты нас к тому вынудишь.

– Я не желаю брать на себя такую ответственность!

Нам нужна сильная личность. Ты можешь предложить другую кандидатуру?

Я немного поразмыслила.

– Нет, я подхожу не хуже других. Если предстоит испытание – у меня есть для этого некоторый опыт.

Первое, что требуется от тебя: запрети им убивать нас. Это совсем несложно. У тебя один день…

Шелковая волосинка выскользнула из моей головы, влажно мазнув по виску. Существо исчезло; вдруг появилось снова с моим халатом и швырнуло его к моим ногам. Ткань халата от холода стала жесткой, как картон, она поцарапала мне пальцы.

Мне пришлось подождать, пока халат оттает. Яркая вспышка в трех-четырех километрах от леса осветила Хиллтоп; весьма благодарна, но я не собираюсь продираться через лес в темноте. Рассвет через час или около того, а пока мне есть над чем поразмыслить… Нужно обуздать некоторые чувства, вызванные этим приключением… Я потрогала ледяную материю, чтобы убедиться, что мне это не привиделось.

Когда халат оттаял и начало светать, я оделась, не обращая внимания на сырую материю, главным образом чтобы защитить кожу от колючих веток и шипов. Как только стали различимы отдельные деревья в темной чаще, я с трудом двинулась на желтый свет. Это оказался Хиллтоп, но я обогнула его и направилась к себе домой. По дороге я сорвала с себя сырой халат и швырнула в озеро. Долой вражескую слизь; картинный жест.

После тридцати четырех нормальных и двух укороченных лет совместной жизни я достаточно хорошо изучила Дэна, чтобы не кинуться немедленно тормошить его. Сначала я вскипятила воду, приготовила кофе и поставила чашку на столик около постели. Ожидая, пока запах кофе проложит путь в его подсознание, я терпеливо прихлебывала свою порцию.

Дэн что-то пробормотал, приподнялся на локте, протер глаза.

– Черт возьми, такая рань… Который час?

– Значительно более поздний, чем тебе кажется, дорогуша, – рассмеялась я. – Я прямиком с важного заседания…

Рэл Деннисон был в ярости. Он не решился отрицать, что я подверглась «нападению» одной из тварей – по крайней мере, не вслух, – хотя и поинтересовался, почему я не поплатилась клоком волос, как остальные. Доктор Бишоп тщательно осмотрел мой скальп с помощью лупы и не обнаружил никаких отверстий; впрочем, это еще ни о чем не говорило, точный ответ можно было дать только после обследования на томографе, имевшемся на корабле. Доктор напомнил, что по расписанию я должна следующим рейсом отправиться на орбиту. Тогда по возвращении я смогу предъявить доказательства «встречи на высшем уровне», состоявшейся этой ночью.

– Будет поздно… Я никуда ни за что не полечу, пока мы не изменим политику в отношении коренного населения.

Деннисон был ошарашен:

– Коренного населения! Можно подумать, это американские индейцы…

– Отличное сравнение. Снова европейцы столкнутся с индейцами – только у этих аборигенов имеется сверхоружие и нрав покруче.

– Правда?

– Хуже, чем ты в состоянии представить. Как я уже говорила… любой из них в состоянии прикончить нас всех, затратив минимум усилий. У тебя нет выбора.

– У меня есть выбор. Есть! – Он обвел взглядом свой кабинет с цельнометаллическими стенами, металлической и пластмассовой мебелью, мониторами вместо окон. Воздух в кабинете был охлажденным и кондиционированным, под искусственным светом рос фикус. Получилась грубая пародия на офис Рэла в «Доме». – Я учитываю три возможности. Во-первых, не делать ничего – это прежде всего приходит на ум… Во-вторых, воздержаться от каких бы то ни было решений, пока не будет достоверных результатов обследования. – Он крутанулся в кресле, чтобы лучше видеть меня: – Собственно, я вижу еще два варианта. Даже если принимать все сказанное тобой по номиналу. Я могу приказать всем нашим сложить оружие и обращаться с мозгоедами как с могущественными и разумными существами. Или, убедившись, что ты стала жертвой исключительно правдоподобной галлюцинации…

– Ты не…

– … предложить тебе воспользоваться услугами специалистов на корабле. Очень настойчиво предложить.

Дэн, развалившийся в углу кабинета, подал голос:

– Смехотворно. Она самый здравомыслящий человек в этой комнате.

– Не уверен, что ты можешь судить об этом, – парировал Деннисон.

Я воззвала к Бишопу:

– А вы что думаете, доктор? Может ли физическая травма вызвать такие убедительные галлюцинации?

Бишоп открыл было рот, но снова вмешался Деннисон:

– У нормального человека, возможно, и нет, но доктор О’Хара – особый случай). А вдруг неизвестный истязатель сделал ставку именно на это!

– Вот-вот – сделал ставку, продолжай!

– А самое убедительное доказательство, что она не вполне нормальна – это полвека вредной зависимости от ВР-машин! Вымышленный мир для нее вполне реален.

– Идиотская выдумка. У меня нет болезненной зависимости ни от ВР-машин, ни от чего-либо другого!

На лице Рэла появилась грязная ухмылка:

– У меня есть доступ к документам «комнаты грез». Ты постоянно использовала одну машину для личных целей, пока заведовала развлечениями. Ни один живой человек на корабле не провел в ВР-машине столько времени, сколько ты. Ты рискнешь отрицать это?

– Зачем? Большую часть времени я использовала ВР-машину для работы. Если б у меня образовалась зависимость, какого черта я добивалась назначения сюда, на Эпсилон, где нет ни одной ВР-машины? Если я ВР-наркоманка, почему за два года на Эпсилоне я не взбесилась?..

– Ты часто возвращаешься в «Дом», – сказал он. – Догадываюсь, что…

– Мимо. Ни разу не подошла к ВР-машине за последние два года. Можешь проверить. – Я встала и повернулась к нему спиной. – Это непродуктивная потеря времени. Дэн, сколько займет подготовка шаттла?

– Тридцать четыре минуты. – Он взглянул на часы и нажал кнопочку. – Мы сможем попасть на корабль через семьдесят две минуты.

– Пошли.

– Я не могу позволить это, – произнес Деннисон.

Я круто повернулась и, опираясь ладонями на стол, наклонилась к нему:

– Почитай инструкции, Рэл. Ты временно отвечаешь за поселок, но я тебе не подчиняюсь. Шаттл – не твоя вотчина, им распоряжается «Дом», а в табеле «Дома» я на двенадцатой ступени, а ты – на десятой. Я могу разрешить тебе лететь со мной, если ты настаиваешь. Может, тебе пора переговорить на корабле о новой работе для себя?

Он почти комично отпрянул:

– Полегче. Давай без угроз.

– У нас всего восемь часов на то, чтобы спасти свою жизнь и жизнь людей на Земле, а ты учишь меня, как говорить с тобой!.. У меня нет на это времени.

– Ладно, ладно… – Он надел наушники и вызвал 12-й канал. – Это Деннисон, вы меня слышите?

Он нажал кнопку, и из динамика на столе раздался голос:

– Говорит Нилс. Что стряслось?

– Возникли… э… сложности. Немедленно соберите все звенья. Прекратите истреблять мозгоедов.

– Это несложно. Со вчерашнего полудня ни один не показывался. Кажется, они довольно хитрые.

– О да, пожалуй.

– Мы можем вернуться еще до полудня. Конец связи?

– Конец связи. – Он снял наушники. – Все удовлетворены?

– Пока да. Разумеется, ты собираешься передать сообщение на другие посты и сделаешь общее объявление, не так ли?

– Конечно. Если хочешь, можешь объяснить Реду Халивану, как это должно прозвучать. Он должен быть у себя в офисе.

– О’кей.

– Слушай. Извини, что накинулся на тебя, но… Ты знаешь, что я близок с Катей Пайс. Одна из этих проклятых тварей почти прикончила ее прошлой ночью.

– Опытный экземпляр?..

Он кивнул.

– Одна из тварей выбралась наружу и попыталась задушить ее. Она потеряла сознание, а очнулась внутри проклятой клетки. Прошло несколько часов, прежде чем ее обнаружили и освободили.

– Как она попала внутрь? Это существо не могло перенести ее.

– Она не говорила. Ей дали успокоительное. Вторая тварь все время находилась в клетке вместе с ней.

– И не пыталась напасть?

– Нет, не шевельнулась ни разу. Судя по записи, паук в вегетативном состоянии, как вы это называете.

– Надеюсь, ему не причинили вреда.

– Он под охраной, вооруженной охраной. Они не станут стрелять, если только эта тварь не учудит что-нибудь.

– Я поговорю с Катей, когда она придет в себя. Может, я смогу поднять ей настроение. Не думаю, что они хотели навредить ей.

– Но навредили… Иисусе! – Он вздрогнул. Существо материализовалось позади меня.

Оно парило на уровне глаз. Я пыталась угадать, был ли это мой недавний гид. Есть ли между ними какая-то разница?

– Не пытайтесь ничего предпринимать, – спокойно произнесла я.

Существо заговорило. Звуки его речи были похожи на отрыжку или кишечное извержение.

– О’Хара. Благодарим за услугу. Деннисон. Благодарим за услугу. – Паук издавал звуки, пропуская воздух через щель между двумя щупальцами. Он медленно снижался, теряя гелий, а когда закончил свою речь, брызнул болотной водой на пол перед Деннисоном и снова взмыл.

– Что еще требуется от меня? – спросила я.

– Надо все довести до конца. Пусти меня в свою голову. – Розовая шелковинка свилась вокруг меня.

Дэниел шагнул вперед:

– Возьми меня вместо нее.

Этот поступок меня не удивил, но наполнил гордостью. Дэн наверняка боялся этой штуки больше меня.

– Нет, – проблеяло создание. – Нужна она.

– Все в порядке, Дэн.

Но когда наблюдаешь, как это происходит, получается гораздо хуже. Мокрая штучка закопошилась у меня в волосах, я почувствовала точечный укол, и нить скользнула в мой мозг. Комнату затянуло дымкой, но я поняла, что смотрю теперь через обволакивающую меня мембрану существа.

Скажи им, что мы должны кое-куда слетать и скоро вернемся.

Я так и сделала, и мы внезапно провалились сквозь пол и оказались на знакомом металлическом пандусе. Не дожидаясь указаний, я пошла вперед, миновала завесу из пузырей…

И оказалась в зале, набитом чудовищами. Повсюду были двуногие, в три метра высотой ящеры с вялыми мышцами под серыми морщинистыми шкурами, огромными головами тиранозавров, со страшными челюстями, как у барракуды, со множеством острых, как иголки, клыков и черными шарами глаз. На них были искусной работы одеяния из металлических пластин, на некоторых – короткие, на других – длинные, до земли, позвякивающие при движении, а двигались они безостановочно, размахивая хвостами и рыча. Я догадалась, что они переговариваются, жестикулируя хвостом, как люди – руками. Те, что были поближе, очень приятно пахли, сладко и свежо, словно волосики младенца. Их насчитывалось примерно тридцать, и все повернулись посмотреть на меня. Чувствуешь себя закуской, О’Хара? О да.

Мы стояли в пещере, где капли известняка, застывая, образовали причудливые телесно-розовые и сероватые, как выбеленная временем кость, скульптуры. Сотни масляных ламп бросали на них желтые отблески.

Это своего рода трибунал. Когда они обсуждают сложные нравственные вопросы, то просят нас привлечь иностранного консультанта, чтобы рассмотреть все возможные аспекты. Твое мнение не будет решающим, но его примут к сведению наряду с другими.

Я спросила, в чем заключается вопрос.

Речь идет о родительской ответственности. Самка откладывает яйца, в одной кладке их пятьдесят – шестьдесят, в прудах с теплой водой. Это случается только три раза в ее жизни. Избранный ею самец обрызгивает яйца своей семенной жидкостью, а потом стережет их, пока детеныши не вылупятся.

На созревание яиц требуется примерно тридцать дней. Самец не должен спать, не должен отходить от своего потомства ни на минуту. Это очень трудно, но и почетно; такая честь выпадает ему только несколько раз.

За период созревания самец вынужден съесть примерно половину яиц, чтобы выжить – по одному в день. Он обязан следить за кладкой и отбирать только наименее активные яйца, чтобы вылупились самые крепкие и жизнеспособные детеныши.

Поедание яиц отвратительно и физически, и морально. Иногда яйца погибают, тогда все упрощается

В данном случае самец не мог заставить себя выполнить свою почетную обязанность. Он голодал одиннадцать дней, а потом выкатил из пруда пятнадцать яиц Когда они высохли, он их съел Его поймали с поличным, он и не отпирался Многие самцы умерщвляют яйца перед тем, как есть их, хотя это – смертельный грех, потому что страдания самца наделяют силой и жизнеспособностью уцелевшие яйца Но многие самцы и самки называют это бессмысленным предрассудком.

Но сожрать пятнадцать убитых яиц за один раз – это неслыханно! Самец заявил, что был невменяем. Голод и болезнь, какой-то вирус, поражающий центральную нервную систему. Врач подтвердил присутствие вируса в организме обвиняемого, но заявил, что, поедай тот яйца установленным образом, никакая болезнь ему бы не грозила. Общеизвестно, что содержащийся в яйцах протеин укрепляет иммунную систему, и самцы-стражи, которые не едят яиц, часто заболевают.

Проблема осложняется тем, что для несчастной самки это последний брачный период. Она надеялась, что этот приплод станет опорой ее старости. Но детеныши слабые, медлительные, хилые, за первый год жизни почти всех сожрали хищники, уцелело только пять.

Я сказала, что самый разумный выход – обязать самца обеспечивать самку в преклонном возрасте или каким-то образом гарантировать ей заботу и поддержку.

Это невозможно. Самец согласился, что должен умереть за преступное пренебрежение своим долгом.

– Почему он не может подождать со смертью, чтобы дать самке спокойно прожить остаток своих дней?

Он должен умереть немедленно, пока его вина свежа в памяти.

Я попросила объяснить мне сущность поддержки, в которой нуждается самка. Я сказала, что в большинстве человеческих государств в таких случаях принято платить деньги, чтобы потерпевшая могла обеспечить себе кров, пищу и уход.

Эта цивилизация переросла потребность в таких грубых абстракциях, как деньги. Потомки оказывают родительнице простую физическую помощь: приносят еду по очереди и охраняют, пока она спит.

Я спросила, почему самец не желает взять на себя эти обязанности.

Потому что один его вид приводит самку в ярость. Только торжественность момента удерживает ее от того, чтобы прикончить его прямо сейчас.

Я спросила, нет ли у обвиняемого других отпрысков; возможно, они смогли бы взять на себя заботы о потерпевшей?

Это могло бы быть приемлемым решением, будь у него потомки. Но это был его первый брачный опыт.

Я предложила компромисс: пусть один отпрыск из ближайших пятнадцати – двадцати кладок будет отдан потерпевшей взамен собственных.

Они не станут о ней заботиться. Родители и дети связаны общим запахом. Они будут знать, что это не их мать.

Трибунал благодарит тебя за содействие. Решение принято.

Один из ящеров быстрым, ловким движением потянул вниз одеяние другого, тем самым как бы спеленав его. Тот оглянулся, закрыл глаза и застонал. Третий ящер наклонился и почти деликатно ударил по обнаженной шее, одним ударом смахнув половину плоти… Стон перешел в бульканье, и жертва рухнула, коричневая кровь хлестала из раны. Остальные смотрели в сторону, пока жертва не затихла, а потом дружно ринулись к бесчувственному телу, и началась шумная трапеза.

Я сказала, что по моральным нормам нашего общества это исключительно жестокое наказание за безответственность.

Убит не самец. Самка просила, чтобы ее кончина была почетной и быстрой. Самца осудили жить до преклонных лет изгоем – вне общества, вне семьи. Твое сожаление объяснимо.

Твой гнев немотивирован.

Я сказала, что никогда не смогу быть настолько космически-объективной, чтобы одобрить такую жестокость. По-видимому, я провалилась на первом же экзамене и не вижу смысла продолжать.

Это не экзамен. Ничего подобного от тебя не требуется. Шагни вперед.

Мы были на борту «Нового дома», в комнате Джона. Он спокойно спал в своей обычной, несколько неестественной позе, с респиратором на лице.

Преклонные годы этого самца окружены заботами семьи и общества. Но в его жизни не осталось места ничему, кроме боли и отчаяния. Хочешь, я прекращу его страдания, безболезненно остановлю его сердце? Ни боли, ни осознания конца – ничего не будет.

– Нет.

Говоришь, ты любишь его. Ты обязана признаться – ведь ты разделяешь его чувства, – что он мечтает умереть, но не способен положить этому конец самостоятельно. Ты знаешь, что он не обращается к тебе за помощью, потому что не хочет отягощать твою совесть. Ты говорила своей жене: «Если б он хотел этого, я бы знала».

Я признала, что это правда, и спросила, не может ли он вылечить Джона, вместо того чтобы убивать его.

Это невозможно. Нарушения на квантумном уровне необратимы. Разреши мне прекратить его страдания.

– Нет. Это все равно что сорвать с него респиратор и придушить подушкой…

Что-то в этом роде ты проделывала мысленно.

– Возможно. Но все мои мысленные построения можно смыть порцией буу или внутривенной дозой хлорида кальция. Die Gedanken sind Frey, сказала я, мои мысли цветут пышным цветом. А в поступках я сдержанней.

Тогда следуй за мной.

На этой планете люди не смогли бы жить без укрытий. Я почувствовала убийственную концентрацию метана в воздухе – впрочем, запах сразу же пропал. Гравитация была сокрушительной; у меня трещали кости, расплющились груди… Мы стояли на берегу, на пляже, покрытом галькой, вроде Брайтона, но серая жидкость, мрачно набегавшая на камешки, не была водой. Густой желтый пар змеился около моих лодыжек. В небе с разноцветными облаками, несущимися кружащимися стайками плясали зеленые молнии. Я сказала, смахивает на Юпитер в старой доброй Солнечной системе.

Нет. Эта планета гораздо ближе. Соседка Эпсилона. Когда-нибудь вы, земляне, сможете жить здесь – правда, к этому времени в вас трудно будет узнать человеческие существа. Вы будете примерно такими.

Я начала меняться. Это было ужасно. Моя кожа превратилась в чешую, прозрачные пластинки, вроде слюдяных, плотно прилегали друг к другу. Рук и ног стало четыре пары – и я упала на землю, ладони и ступни расползались на скользкой гальке. Из грудины выросли хватательные щупальца, одна пара – мускулистые, заканчивающиеся крючкообразными клешнями, вторая – с деликатной гроздью пальчиков. Я попыталась заговорить, но услышала только щелканье челюстей.

Иди в море. Борись или умри. Все это реально.

Я попыталась заговорить мысленно, спросить, смогу ли я дышать под водой, как рыба, но связь между нами прервалась. Мне предстояло выяснить это самостоятельно, плюхнувшись в море…

Сначала, пытаясь действовать восемью конечностями, я беспомощно забарахталась на месте, разбрасывая гальку во все стороны. Никогда раньше меня не интересовало, как управляются со своими многочисленными ногами пауки и крабы. Потом, наконец, я сообразила, что весь фокус в боковом движении выбросить в сторону все правые «руки – ноги», поставить, подтянуть к ним левые… Поворачиваться оказалось почти просто – пуская в ход одновременно верхнюю и нижнюю пары.

То есть весь фокус был не в этом, а в том, чтобы больше ни о чем не думать. Это тело отлично знало все, что нужно. В самом деле, прибегнув к земным аналогиям, это было вроде абстрактной модели ВР: расслабься и доверься своему мозгу, пусть настроится, приспособится к окружающей среде.

Я подняла голову: коварное, враждебное, ядовитое небо казалось чарующе спокойным, как на закате после бури. Мне нравилось, как галька разлетается под моей тяжелой поступью, и, развеселившись, я заложила крутой вираж на 360 градусов. Запах океана казался запахом жизни, жизни, которую нужно отнять – я проголодалась.

Я легко скользнула в грязное течение, и дыхательные отверстия в верхушке панциря с тихим шипением автоматически закрылись. Жаберные пластины на животе открылись и заполоскались в душистой воде. Мне захотелось на глубину, туда, где вода чище; я сгруппировала свой вес и ринулась вниз и вперед.

Какая жалость, я ничего не вижу… Когда течение с мягким шуршанием подтолкнуло меня сзади, я поняла, что это мир звуков, где расстояния заменяет громкость, а цвета – скорость: постоянны голубой и мелькающий красный, вот и вся палитра. Сонар заменит мне зрение. Гудение береговой линии отдавало ржавчиной; вдруг в бурлящей темноте передо мной высветилось ярко-синее, волнообразно колышущееся S-образное тело: угорь или змея с огромными, несоразмерными челюстями. Я инстинктивно втянула мягкие щупальца и напрягла мускулистые en garde; восемь руконог сплелись в крепкую клетку, защищающую туловище.

Тварь замерла, немного поколебалась и пустилась наутек, краснея на ходу. Тем не менее урок был усвоен: я голодна, но могу утолить и чужой голод.

Так чем накормить это тело? У меня не возникло желания преследовать удравшего хищника; откуда-то появилось отвращение к вкусу его мяса.

Здесь, в мутной тьме, водились настоящие лакомства, аппетитные грозди вроде земных морских ежей; но, выкапывая их из ила, я могу стать легкой добычей другого хищника. Откуда я это знаю? Воспоминания туманные, по-детски расплывчатые: вкусно, вку-усно, но ох, поглядывай… Безопасней плыть дальше, в холодную глубину, где никто не рискнет скользить, кроме тебя; там можно поохотиться на шустрых малышей, живущих на дне.

Эти существа походили на королевских крабов, которых я видела на Аляске: смехотворно крошечные тела и длинные, мясистые конечности. Они все сидели под обломком скалы; я без всяких усилий выволокла одного, захватив его в клетку из руконог, придерживая щупальцем на всякий случай. Отползая от норы, я клешнями отщипнула две конечности добычи, потом вгрызлась в маленькое туловище.

Нужно есть, не забывая об осторожности; хруст маленького панциря на мгновение ослепил меня, и на некоторое время я стала самой, заманчивой закуской в окрестностях для любого заинтересованного охотника. Инстинкт предупредил меня, когда я настороженно оглядывалась в темноте; чей-то длинный зазубренный язык скользнул в оторванную клешню и тихо высосал мясо.

Крабы были хитры, но лишь в той мере, в какой им положено; они ждали в нескольких метрах в стороне, пока я ела, но когда я расправилась с пойманным экземпляром, оставалось только быстро подскочить боком к их стайке и пришлепнуть ближайшего. Самки гораздо вкусней, у них исключительно нежные яйцеклады.

Внезапно – взрыв боли, и меня отшвырнуло от моей добычи, меня несло все выше и выше, к поверхности моря… Поймана на крючок! Я нащупала клешнями опутавшую меня нить, но не смогла перекусить ее Я могла только оттянуть ее немного, чтобы облегчить боль, чтобы весь мой вес не приходился на челюсть и мягкое основание языка. Но когда я потянула, кто-то, державший веревку, дернул снова.

Я с плеском вылетела из моря и забарахталась на низком, плоском плоту. Чудовище вдвое больше меня, с. шестью ногами – нет, с четырьмя ногами и двумя руками, одна из которых сжимала здоровенную дубину, – с недвусмысленными намерениями двинулось ко мне Второе чудовище держало туго натянувшуюся леску. У них были головы как у насекомых и хитиновая поверхность тела, как у меня, но эти твари носили сапоги, и перчатки, и связки золотых и серебряных цепочек.

Внезапно между нами возник летучий паук, раскинувший щупальца, чтобы надежней вцепиться в плот, неуверенно покачивавшийся на воде под порывами ветра. Чудовище с дубинкой застыло на месте. Розовая шелковинка скользнула по моему телу, коснулась спины, неуверенно ткнулась – но контакта не возникло.

Я почти потеряла сознание от потрясения и боли и вдруг поняла, что от страха не дышу; моя дыхательная система все еще была подключена к жабрам. Дыхательные отверстия в спине открылись, и я почувствовала, как шелковинка скользнула внутрь.

Я смотрела вниз, на свои босые человеческие ноги. Между ними лежала металлическая нить с гроздью окровавленных крючков. Я подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как два чудовища-рыболова, воющие от ужаса, прыгают с плота. Плот покачнулся, накренился, и холодная вода заплескалась под моими ногами…

И наступила абсолютная тьма, абсолютная тишина. Я попыталась заговорить, но в моих легких не было воздуха. Я попыталась бы нащупать пульс, знай я, где мои руки. У меня пропали обоняние и вкус, чувство равновесия; я не ощущала ни мысленной связи с пауком, ни своих костей и мышц, как бывает в ВР-машинах в исходный момент настройки.

Не умерла ли я?

Я спросила его:

– Я мертва?

Ответа не было.

Возможно, наступил тот момент, ради которого меня выбрали среди моих соплеменников. Попытайся найти рациональное зерно. Путешествия в Антарктику и в центр земного шара – просто демонстрация могущества этих существ.

Потом – судилище в племени динозавров. Комната скорби и страданий Джона. Трансформация. Рыбная ловля. Три ситуации, вызывающие сочувствие, сопереживание. Две из них – еще и возмущение несправедливостью.

В темноте, рядом со мной, было что-то большое.

Мой приятель – паук, конечно. И еще кто-то. Но я не могла понять, что происходит.

Я почувствовала новый мысленный посыл.

Это последнее. Держи веревку покрепче.

Грубый ворсистый канат в несколько сантиметров толщиной лег мне в ладонь. Я вцепилась в него обеими руками.

Вместо темноты – ослепительное желтое сияние откуда-то снизу. Сила тяжести надавила на меня, и я сжала канат коленями и лодыжками, обкрутила вокруг запястий. Сильно раскачиваясь, я втянула воздух и закашлялась. Дым с привкусом серы, хлора и чего-то еще незнакомого наполнил воздух.

В десяти метрах внизу бурлила река из расплавленной горной породы, густая, как сироп, ярко-желтая, с красными и черными вкраплениями. Мои босые ступни опалило жаром, боль была ужасной – я чувствовала, как кожа вздувается и пузырями лопается.

В нескольких метрах от меня, бессвязно вскрикивая, раскачивалась Сандра, ее запястья были связаны таким же канатом. Молодая и сильная, она сумела подтянуться, свернуться в калачик, как на гимнастическом снаряде, стараясь как можно дальше отодвинуться от нестерпимого жара, но ее голые спина и ягодицы побагровели, покрылись пузырями, волосы уже задымились.

Продержись двадцать секунд, и ты спасена. Но твоя дочь упадет и погибнет. Брось веревку – и твоя дочь будет жить.

Падая в огненную бездну, я успела выкрикнуть одно-единственное слово, может быть, имя моей девочки, но, к своему удивлению, я не погибла сразу же. Пока я летела вниз, жар был нестерпимым, но когда упала, мне показалось, что я окунулась в жидкий лед. Я всплеснула руками – и увидела жуткие останки своей плоти, повисшие лохмотья кожи, запах горелого мяса забил мне глотку, я попыталась застонать – но мои губы спеклись…

Позже мне рассказали, что я появилась в офисе Деннисона почти сразу же после того, как исчезла. Сначала они не поняли, что это за чудище свалилось на пол – дымящееся, обугленное, даже не двуногое, потому что мои ноги намертво «приплавились» друг к другу.

Док Бишоп спас мою жизнь немедленной трахеотомией, проткнув мне гортань ножом Дэна и сунув туда соломинку для коктейлей, выдернутую из стакана на столе Деннисона. Прошло несколько месяцев, прежде чем я смогла поблагодарить его за расторопность.

Неотложную помощь мне смогли оказать на Эпсилоне – меня поместили в жидкость и накачали болеутоляющими. С орбиты прибыли хирурги, вывели содержимое мочевого пузыря и кишечника и сунули меня в ванну с гелием, чтобы гравитация не прикончила меня во время перелета. Времени для меня не существовало – только неутихающая, немыслимая боль.

Когда ко мне вернулось ощущение времени, оказалось, что прошел уже месяц и что я нахожусь на корабле, в отделении хирургии с нулевым «джи», что новую кожу пересаживают мне по небольшой заплатке за один заход, что зрение понемногу восстанавливается. Лицо еще предстояло реконструировать. Уши пока оставались просто отверстиями, но подходящие для пересадки уже подобрали. Донорского материала в «Новом доме» было предостаточно, его обеспечили неудачные случаи выхода из криптобиоза.

Все интимные органы предстояло восстановить с нуля. Груди обгорели полностью, ягодицы и все прочее стянуло бесформенными шрамами. В итоге из этой переделки я вышла в куда лучшей форме, чем была до операций. Грудь не обвисала, с «кормы» исчезли лишние килограммы… Но навязывать свой опыт косметическим кабинетам я не решусь.

Сандра была около меня все это время – с того момента, как ее выпустили из постели врачи. Она испытала несколько секунд чудовищного страха и поняла, что я сделала, хотя и не знала, как все это вышло. Я тоже, детка. Когда на моих руках появилась кожа, она брала их в свои ладони и сидела рядом, рассказывая, как здорово я иду на поправку, шутила, делилась больничными сплетнями… В моей комнате не было зеркал, но по лицам других посетителей можно было догадаться, как я хороша. Но только не по Сандриному – полный оптимизм, бодрость, уверенность в лучшем. Догадываюсь, чего ей стоило смотреть на меня и улыбаться, когда день шел за днем без всяких ощутимых перемен. Я горжусь своей дочкой.

И еще я горжусь Эви. За месяц перед этим происшествием она ушла в отставку. Но когда я попала в беду, она тут же вернулась на работу и отстранила Сандру от самых тяжелых и болезненных процедур, к сожалению, требующихся чаще всего. Я не позволяла себе признаться, как ненавидела юную Эви, но старую Эви полюбила всей душой!

На протяжении первого (стодневного) года Дэниел ни разу не появился в те часы, когда я бодрствовала. Раз шесть я сквозь сон слышала, что он сидит в темноте около моего гамака и плачет. Они с Джоном были близки как братья, и я знаю, как угнетающе подействовало на Дэна несчастье с Джоном. А теперь еще – восковой манекен вместо жены. Потом я узнала, что Дэн дал зарок не пить, пока я не вылечусь или не умру. Очень храбро и дальновидно с его стороны.

Через триста дней мне принесли зеркало и предоставили возможность восхититься работой хирургов. Лицо было воспроизведено с невероятной точностью, за вычетом пары морщин и родинок. Мне оно показалось похожим на маску, и не только из-за некоторой неподвижности. Зеркало оставили у меня, и я долго изучала свое отражение, прежде чем сообразила, что в нем не так. Глядя на собственное лицо, мы видим совсем не то, что другие. Мы видим отблески пережитого, следы радостей и печалей, любви и потерь.

На этом лице не было отпечатка смертельной агонии и трех лет неизбежных пыток. Может, оно и к лучшему.

Кстати о пытках. С каждым месяцем я все больше времени уделяла лечебной гимнастике и постепенно продвигалась от низкой гравитации к нормальной, чтобы меня можно было выпустить погулять по Эпсилону и даже дать в руки зонтик. Мы с Дэном рискнули заняться сексом, и здесь меня ожидало множество вдохновляющих открытий. Каждая женщина после менопаузы обнаруживает, что ее нервная система здорово обновилась.

Каждый день я проводила час или около того с Джоном. Он выглядел таким же бодрым, как и всегда, но изрядно сдал. Я рассказывала ему о своем странном приключении, об испытании и тому подобном. Из всех известных мне людей только Джон способен помочь мне разобраться во всем этом, отчасти благодаря своей мудрости, всеобъемлющей и отвлеченной, отчасти потому, что он прошел через такую же бездну боли.

Мне почему-то кажется, что Джон каким-то образом будет вовлечен в эту историю, и очень скоро. Я не верю в сверхъестественное – или говорю себе, что не верю, но эти создания (они сказали, что их нужно называть ивилоями) обладают властью над временем. Возможно, я получила предостережение?

Через год я была уже в хорошей форме и могла спуститься на планету. Тяжко было прощаться с Джоном, ведь мы с ним виделись тут каждый день. Я возвращаюсь на свою старую работу, так что смогу время от времени заскакивать к нему, но это не то же самое. Любое прощание всегда кажется последним. Ему лишь восемьдесят земных лет минус годы криптобиоза, но он и выглядит, и чувствует себя как старик. Кроме того, известно, что человек, переживший один серьезный удар, обычно умирает от второго…

Но как чудесно было шагнуть из шаттла под теплый бриз! Я провела больше времени в госпитале на орбите, чем на Эпсилоне, но эмоционально – это мой дом. Стояла весна, и в воздухе одуряюще пахло цветами, смесью привозных, земных сортов и местных. В кабине лифта была теперь решетчатая дверь; я скользнула взглядом по Хиллтопу и с удивлением обнаружила, что Лейксайд здорово разросся. Посевная площадь увеличилась втрое, но теперь землю возделывали с учетом естественного ландшафта, в соответствии с пожеланиями ивилоев.

Большая часть ивилоев перебралась на остров в другом полушарии Эпсилона, попросив нас некоторое время держаться от них подальше. Но двое остались с людьми, так что я страшно удивилась, увидев ивилоя. После сердечных объятий с Сандрой и Чарли и менее эмоционального обмена приветствиями с Оденвальдом, Деннисоном и доком Бишопом я заметила, что ивилой выплыл вперед и протянул розовое щупальце к моей голове. Я прикрыла глаза и застыла, приготовившись к легкой боли.

Жало коснулось моей головы – и на мгновение из черной тьмы выплыли воспоминания, но почти сразу же в моем мозгу прозвучало: Добро пожаловать домой, и щупальце отдернулось.

Многое изменилось за годы моего отсутствия. Некоторые перемены были чисто декоративными, вроде правильных цветочных клумб вдоль дороги, но были заметны и более конструктивные нововведения. Поселок разросся, и настало время подумать о транспорте. Повсюду стояли или лежали велосипеды, а также несколько мощных картов для ленивых и для перевозки грузов. Сандра подхватила первый попавшийся велосипед и умчалась работать. Дэн и я пошли пешком. Я еще не чувствовала себя настолько уверенно, чтобы сесть на велосипед. Не хотелось бы снова попасть в руки хирургов, налетев на первое же дерево. Просто не хотелось бы снова попасть в руки хирургов!

Топорно сработанный офис Деннисона сменило кирпичное здание сто на пятьдесят метров – Административный центр. Такое же здание, стоявшее через дорогу, служило больницей. Там же хранили запасы мяса – причудливое, но обоснованное решение.

По крайней мере, я пока не заметила ни магазинов, ни банков, ни страховых контор. Здесь есть «рынок», но деньги не переходят из рук в руки. Это просто специальное место, куда люди приносят фрукты и овощи для генерального распределения. Люди, которые едят мясо, получают его в больнице. Это выглядит как подталкивание к вегетарианству. Или по меньшей мере к тщательному контролю за качеством мяса.

Люди теперь сами готовят себе пищу. Звучит дико и отстало, но, как мне кажется, стоит потрудиться, чтобы есть то, что ты хочешь. С другой стороны, неаппетитная китайская кухня в «Новом доме» помогла мне избежать лишних калорий. Если Дэн состряпает что-нибудь несъедобное, боюсь, мне придется справиться с собой и съесть.

Возможно, я и сама научусь готовить. Некоторые мои знакомые на Земле находили невероятным, что я дожила до двадцати одного года, не научившись стряпать. Сейчас мне под шестьдесят, и если мне дадут яйцо, я не буду знать, с какого конца его чистить.

Лейксайд теперь находится в «округе» Дрейк. Есть еще два прибрежных округа, Колумбус и Магеллан, в них входят дома, расположенные вдоль прибрежной линии. Каждый округ имеет свои подстанции энергии, воды и канализации. Самое большое население в округе Дрейк, ближайшем к Хиллтопу, поэтому здесь единственный пока плавательный бассейн, гандбольные площадки и дом отдыха, в котором есть все – от шахмат до ВР-машин. Два других округа, по сути дела, просто длинные цепочки домов, стоящих вдоль дороги со стороны озера. Дрейк потихоньку разрастается и взбирается на гору, навстречу пригородам Хиллтопа, сползающим вниз.

Некоторые храбрые пионеры взялись возводить новый округ Риверсайд в глубине континента, обосновавшись в плодородной долине на берегу широкой медлительной реки, впадающей в озеро в восточной болотистой части Магеллана. Новая дорога змеится от Хиллтопа к пристани по границе болот. Некоторые развлекаются греблей; получается здоровая двухчасовая лодочная прогулка до Риверсайда, а на обратном пути – ленивый дрейф. До сих пор никаких озерных чудовищ в реке не замечено, но купаться там считается безрассудным.

Наш домик выглядел таким же, только более чистым; Дэн определенно изменил своим студенческим чудачествам. Кухню прекрасно оборудовали. Раньше хватало двух горелок, чтобы сварить кофе и разогреть готовую пищу. Теперь здесь стоят печка, холодильник, мойка, навесная полка для различных кухонных принадлежностей. На балконе есть гриль, рядом сложены поленья. Десять глиняных горшков выстроились в линию, из них выглядывают кустики душистых трав.

Ароматы трав внезапно напомнили о печальной поре, когда погиб Сэм. Я покосилась на Дэниела, а он давно внимательно смотрел на меня. Я сказала, что прогулка была долгой, и я устала, взбираясь наверх. Он усадил меня на хрупкий стул на балконе, вышел на кухню и вернулся со стаканом холодного пива.

Я отхлебнула: такой экзотический и в то же время домашний вкус… Облака над озером стягивались к горизонту, приблизилось ежевечернее шоу – заход солнца. Пока Дэн возился в кухне, я любовалась фантастическими очертаниями облаков и пыталась подобрать точное название своему состоянию – возбуждена, но довольна. Население планеты растет – кажется, Эпсилон разрешил землянам бросить здесь якорь. Как хорошо вернуться домой.

Мой первый день дома вышел страшно нескладным. За время лечения на орбите я стала местной легендой, скорее всего, из-за рассказов Сандры о том, что она видела. Что ж, пусть так. Мой поступок был чисто рефлексивным, и, как показали дальнейшие события, это был правильный рефлекс. Я испытала нечеловеческую боль и предпочла бы, чтобы мне поменьше об этом напоминали. И без посторонней помощи я падаю в пылающую лаву по десять раз на день.

Только на мгновение; но этого вполне достаточно, чтобы новую кожу стянуло от ужаса и все внутри расплавилось. Врач на корабле сказал: «В течение какого-то времени». Какого-то продолжительного времени, как я предполагаю.

Первый рабочий день весь был потрачен на общую болтовню с Констанс Сарио, временно выполнявшей мои обязанности, и ее помощником Андре Бушо. Для этих двоих время моего отсутствия было довольно мучительным; с орбиты спустилось около двух тысяч человек из третьего призыва, и каждый, конечно, – «особый случай».

Два месяца назад один из шаттлов потерпел аварию при входе в атмосферу. С этого момента на миграцию населения наложили мораторий до тех пор, пока все шаттлы не разберут по винтику и не соберут снова. Регулярные рейсы, конечно, продолжались, но народ уже не сновал толпами с орбиты на Эпсилон и обратно, и работы у взаимодействия стало поменьше.

Зашел в тупик наш старый и пока вполне цивилизованный спор с оппонентом на орбите, Комитетом по Взаимодействию с Эпсилоном. «Новый дом» набит всяким оборудованием, исходно предназначенным для Эпсилона, которое, тем не менее, упорно держат на корабле и не отдают нам, несмотря ни на какие уговоры.

Парселл был бы в восторге от этой пародийной ситуации. И «Новый дом», и Хиллтоп вполне самодостаточны в рамках представлений о жизненно необходимом, а так как хранилище информации у нас общее, объектов для бартерного обмена не придумаешь. И на корабле, и на Эпсилоне есть свои проблемы, но и они не могут послужить основой для обмена, (к примеру, мы вам отдаем двух мозгоедов и одного водяного удава, а вы взамен – два компрессора и несостоявшегося криптобиотика). Пока все переговоры безрезультатны: мы нажимаем – они сопротивляются.

Меры воздействия с нашей стороны исчерпывались проволочками в строительстве домов, так как примерно тысяча человек должна была высадиться на планету, и, конечно же, всем им требовалось жилье. Но после принятия моратория эта стратегия потеряла смысл. Строительные бригады уже возвели две сотни домов впрок, для будущих переселенцев, и теперь занимались строительством сухопутной дороги в Риверсайд, через горы (тропу вдоль реки иногда затапливало, а в остальное время на ней было полно ползунов; сухопутная дорога будет короче на треть).

Отношения между «Домом» и Эпсилоном изменились, и это взаимное охлаждение могло завести Бог знает куда. Возникшие психологические противоречия предвидеть было невозможно; люди на орбите казались нам консерваторами и домоседами, а они считали нас безответственными отступниками. Может, мы завидовали комфорту, с которым они живут; может, они завидовали нашей свободе.

Поселения на Эпсилоне были задуманы как расширение нашего «Нового дома». Мы отпочковались от корабля и обосновались на планете, копируя имевшийся уклад с поправкой на гравитацию. Пуповина не была разорвана, но уже через год стало ясно, что колония на Эпсилоне выживет и без помощи корабля, если только не произойдет какая-нибудь катастрофа.

Это могло послужить своего рода экономическим – скорее, квазиэкономическим – рычагом. Пока по «Новому дому» бродила тысяча несостоявшихся переселенцев, это давало нам определенный перевес. Но мы не видели никакого практического и при этом этичного способа использовать свой перевес. В перспективе нам пришлось бы рассматривать корабль буквально как иностранную территорию – бывший доминион, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Некоторые шутили: революцию пока устраивать не стоит, иначе придется нырять, когда с корабля на нас обрушатся бомбы…

Со временем может возникнуть своего рода ограниченный сельскохозяйственный обмен, так как у нас появились новые экзотические гибриды. Но на корабле проявляли предельную осторожность в отношении растительных новинок. Старое поколение еще отлично помнило бедствие на корабле из-за одного микроорганизма.

После нескольких часов в офисе я решила немного пройтись. Я бы рискнула прокатиться на велосипеде, но даже легкий приятный ветерок сильно влиял на мою устойчивость.

Очертания Хиллтопа стали немного эксцентричными. Старые экспериментальные фермы остались на своих местах, но со всех сторон их обступили дома. Лучшие земли были в низинах. Возможно, так было задумано с самого начала. Я представила, как через несколько десятилетий здесь раскинется парк. Это будет прекрасно – островки зелени посреди столицы.

У меня по-прежнему полжизни впереди. Сколько времени пройдет, прежде чем я с ностальгической тоской оглянусь на эти примитивные времена?

Я провела на Эпсилоне только три дня, когда Деннисон попросил меня «сделать маленькое сообщение» о моем приключении с ивилоем. Восторга я не испытала, но, по крайней мере, это была возможность расставить все по местам.

В административном здании был чисто выбеленный зал заседаний, достаточно большой, чтобы в нем можно было удобно разместить пятьсот человек, а еще пятьсот уселись на полу или стояли вдоль стен. Я подумала, что людям начинает не хватать романтики.

Прошлой ночью я вкратце записала для себя, в каких местах побывали мы с ивилоем, что он говорил и так далее. Я пользовалась записями в дневнике, дополнив их теми сведениями, которые аналитики добыли из моей головы с помощью гипноза (этим записям я меньше доверяю, потому что «признания» под гипнозом сильно зависят от того, как был сформулирован вопрос; это вовсе не момент истины, как кажется некоторым людям). Мне пришлось немного пофантазировать, описывая разговоры с ивилоем, потому что общался он со мной без помощи слов.

Я прочитала слушателям неприкрашенное, сухое описание событий и предложила задавать вопросы. Взметнулось несколько рук.

– Если это не было «экзаменом», – спросила Китти Севен, – как вы это назовете? Казнь?

– Скорее, серия экспериментов. Ивилой особенно подчеркивал, что это не экзамен – в том смысле, что экзамен «сдают» или «проваливают». Возможно, испытание – как это понимают инженеры: возьмем кусок металла, посмотрим, что будет, если сжать его, растянуть, нагреть, полить кислотой; они не выносят металлу приговор, они просто испытывают его, пытаются узнать его свойства. Когда узнают все, испытание прекращается. Им не к чему было возиться с другими, зачем?

В зале загудели – и Деннисон заговорил:

– Они задавали нам вопросы о человеческой природе – обычно очень простые. Но ничего похожего на твои приключения ни с кем не было – ни перелетов в другие миры, ни трансформации, ни боли.

– Может, ничего этого и не происходило, – сказала я, – как бы ни реально я прочувствовала все события. Возможно, это нечто вроде ВР-машин, только на более высоком уровне. Объективные свидетельства – замерзшая одежда, мои раны – могли быть вызваны более материальными способами, чем мгновенные космические перелеты.

– Но вы так не думаете, – сказал кто-то. – Для вас все это было реально.

– Абсолютно реально. Но хотела бы я знать, что случится, если полного невежду посадить в ВР-машину. Ему – или ей – не удастся постоянно удерживать связь с объективной реальностью, как это делаем мы с вами. Для них это станет настоящим путешествием в другой мир.

Внезапно передо мной повис ивилой.

– Это реально, реально, – прохрюкал он. – Пошли со мной. – Розовая шелковинка потянулась ко мне; я закрыла глаза и приготовилась к жалящему прикосновению.

Я открыла глаза, услышав крики. Передо мной стоял огромный бетонный лев. Через мгновение я узнала место – вход в Публичную библиотеку в Нью-Йорке. Сотни людей застыли на месте, ошеломленные нашим появлением – женщина и странное, неземное существо.

Для них это реально.

Я сказала, что чувствую себя вполне убежденной. Городской пейзаж подернулся легкой жемчужно-серой завесой. Я спросила, почему они не переносили больше никого из людей.

Скоро мы это сделаем. Еще один экземпляр.

Я опять оказалась в черной ужасной бездне, как перед кошмарным испытанием с Сандрой. Спустя мгновение грубая веревка снова легла в мои ладони.

Я сказала – не могу… Нельзя дважды пройти через такое!..

На этот раз все будет иначе. Держись.

Я вцепилась в канат, раскачивающийся над свирепой сверкающей бездной, рекой лавы, несущейся метрах в десяти от меня.

В твоем распоряжении двадцать секунд.

На этот раз это был Джон; его скрученное тело раскачивалось над желтой рекой; запястья были связаны. Он смотрел вниз расширенными от ужаса глазами.

Я спросила, как будет на этот раз, останется ли он жив, если я отпущу веревку?

Да. Он будет жить. Ты тоже будешь жить, если сможешь после второго раза. Если он упадет, то наверняка погибнет… но ему в любом случае осталось недолго жить.

Я спросила – сколько?

Это не важно. Важно, как ты поступишь в ближайшие пять секунд.

Я где-то читала, что два наиболее распространенных предсмертных слова – «мама» и «дерьмо». Кажется, я никогда не была так близка к маме.

В 100 лет

6 января 2204 года (4 Колумба 527).

Сегодня мне сто лет по земному исчислению, не считая времени криптобиоза. Прайм любезно напоминает, что по эпсилоновскому времени мне 313. Спасибо, дорогая. А я чувствую себя как в 312.

Любопытная штука: мне вовсе не кажется, что я так стара, и если просто закрыть глаза и не шевелиться – и не слушать, ни к чему не прикасаться, – в пещере моего ума я могу стать снова неуклюжим подростком двенадцати лет или заносчивой двадцатилетней особой…

В двадцать один год самоуверенности во мне поубавилось – после того, как я покинула Ново-Йорк и пожила на настоящей планете. Кишащей революционерами и прочими насильниками.

Моим любимым революционером был Бенни, поэт «бенджаронов». Первый мужчина, которого я полюбила, умер. Как, в общем-то, все они, хотя и не все казнены в разгуле несправедливости. Быть убитым – звучит заманчиво в сравнении с медленным или быстрым предательством собственного тела. Но я не надеюсь в свои преклонные годы разъярить кого-нибудь.

Какая часть этого тела собственно моя – вот вопрос. После второго погружения в огненную лаву все трансплантанты пришлось заменить новыми трансплантантами. Дальше – хуже. Я скучаю по нормально бьющемуся сердцу. Мелодичные щелчки в груди временами приводят меня в бешенство. Но я обожаю свои бесчувственные механические почки и чудесные острые пластмассовые зубы. Хотелось бы мне знать, к кому они перейдут? За них можно выручить довольно много. «Берите, не пожалеете, ими пользовалась только одна милая старушка, которой ни разу в жизни не удалось пережевать что-нибудь интересное».

Туманно припоминаю поэта, возможно, Шекспира, оплакивавшего «горести слишком долгой жизни». Наверное, это горесть, если зависишь от любого каприза своих почек. Я рассматриваю долголетие скорее как космическую прихоть, скверную шутку.

Старость похожа на путешествие в недружественный и экзотический мир. Слишком сильная гравитация, слишком «густой» воздух, чтобы хорошо слышать и видеть. Ваш ум совершенно ясен, но окружающие гуманоиды общаются на какой-то другой волне. Вы во власти коварной силы, заставляющей вас мочиться при каждом чихе.

(Насчет окружающих гуманоидов – это шутка, имейте в виду, нерожденные поколения. Когда я росла, никаких гуманоидов вообще в природе не было.)

Но все-таки стоит еще немного поболтаться среди живых. Бывали моменты, когда я в агонии просила смерти. Но это была реакция на болевую перегрузку, а не сознательный экзистенциальный выбор. Я вспомнила Раскольникова из старого русского романа, как он говорит, что, если останется только пядь земли посреди непроницаемого тумана, и это навсегда, – все равно это лучше смерти. Должна согласиться – хотя бы в силу логики. Возможно, смерть – это скука и отдых, а может быть, река ярости. Может, древние христиане были правы, и мне предстоит вечно корчиться на угольях за те сотни детских выходок, после которых прошел почти век?

Начинаю понимать, что религия – это возрастная болезнь. Уже в который раз перечитала древнееврейское сказание об Иове. Вот что возмущает – Бог заставляет страдать по причинам, для вас, небогоподобных, непостижимым, а потому – страдай и заткнись. Радуйся, что он вообще про тебя вспомнил. Стоило бы при следующей встрече передать эту сказку ивилоям; думаю, им она покажется исключительно мудрой и назидательной. Как руководство для ведения дел со смертными существами.

Они по-прежнему держатся обособленно, хотя и согласились перемещать в другие миры людей после моего второго экзамена – не – бывшего – экзаменом. Как я слышала недавно, люди с их помощью побывали на пятидесяти трех планетах, не считая Земли и Ново-Йорка. Мы обменялись послами, или шпионами, с восемью из этих планет. И для каждого случая я должна была торжественно тащиться в Капитолий и произносить речь. Например: «Здрасьте, от вас совсем не воняет, хотя вы похожи на оживший ночной кошмар». Конечно, я ни разу не позволила себе быть настолько откровенной.

Два посланника мне даже понравились, особенно Скрайбер, я с ней познакомилась несколько лет назад. Она тоже старая самка, двуногая, дышащая кислородом вдова. Я побывала на ее планете, бесплодной и грязной, мотающейся вокруг тусклой звезды BD 50 (BD +50’ 1725, если быть точной), и поняла, почему Скрайбер нравится ее работа, хотя приходится жить оторванной от дома.

(В самом деле, она ненавидит солнце и не высовывается из дому, пока не пойдет дождь.)

Отношение Скрайбер к старости коренным образом отличается от моего, так как ее пересаживают, буквальным образом, в новое тело через каждые несколько лет. Для этого пользуются безмозглыми клонами, выращенными из одной клетки; что-то в этом роде я представляла себе много лет назад, глядя на Сандру. Скрайбер проделала эту операцию уже девять раз и собирается продолжать в том же духе бесконечно, если не падет от руки убийцы, не будет укушена змеей, если в нее не угодит молния – а это, кстати, единственное, что ее волнует в этом волшебном мире. Скрайбер говорила мне, что одна ее соплеменница сделала рекордное количество пересадок, износив вдрызг тридцать три клона; к этому времени она напрочь выжила из ума и однажды заснула, лежа в луже лицом, и утонула. Я спросила, есть ли в этом мораль. Скрайбер сказала: «Разумеется. Не спи в луже, а то можешь умереть». Не знаю, шутка это или нет.

Мой второй друг – дипломат совсем не стар, по крайней мере, для своего племени; он не принадлежит к моему полу, не вполне двуногий, но может дышать кислородом, когда этой жертвы требует его дипломатический долг. Имени у него нет, только обонятельный образ, заменяющий подпись и напоминающий мне о ношеных носках. Кислородная атмосфера заставляет моего друга кашлять, извергая язычки голубого пламени; но он в состоянии контролировать этот процесс и превращать его в подобие человеческой речи. Это создает некоторые затруднения в диалоге, поскольку ему нужно три минуты дышать, чтобы одну минуту говорить. Иначе голубое пламя найдет менее удобный путь наружу.

Мой друг проявляет исключительный интерес к Земле, которую он посетил в ранней юности, примерно году в 1837-м по старому летосчислению. Добиться взаимопонимания с окружающими ему не удалось – если только смертельный ужас не называть взаимопониманием. Мой друг похож на железного крылатого черта с рожками, да еще выдыхает пламя – в те непросвещенные времена такой вид казался непростительно экстравагантным.

Конечно, мой любимый друг Прайм, ты скорее вампир, чем демон. Мы немного поболтали по случаю этого юбилея. Я попросила ее появиться, так сказать, в натуральном виде. Последние полвека или около того она обычно материализуется в очень скромном одеянии, несколько ностальгического покроя, вероятно, чтобы поберечь мои чувства. Я хотела сверить ее вид со своими воспоминаниями. Думала, выгляжу лучше – прости, старушка. Ты вполне сексуальна как кибернетический раздражитель.

Коснувшись этого вопроса, пользуюсь случаем признаться, что скучаю по ВР как по чему-то вполне реальному. Несколько лет назад, после того как у меня случился обморок, мне запретили пользоваться машиной. Для меня это был единственный способ почувствовать мир, миры, как они есть на самом деле. Даже когда ивилой переносил меня на другие планеты, я видела и слышала мир только процеженным через старые тусклые порталы из прошлого.

Я правда считаю, что по достижении ста лет, или 313, вам должны не ограничивать, не запрещать, а увеличивать время пользования ВР-модулями. Это проясняет память, помогает разобраться в прошлом. После века жизни воспоминаний хватает!

В «комнате грез» я привыкла встречаться с Дэниелом, которого нет в живых уже сорок два коротких года. И с Сандрой, которой нет почти пятьдесят лет. Смерть Дэна была оглушительной, как удар молотком. Но когда погибла Сандра – меня словно обезглавили. Не знаю, как выжила. Дэн умер от рака; нескольких недель мучительных страданий хватает, чтобы как-то подготовиться к некоторым вещам. Сандра погибла во время извержения вулкана в Нотерли, вместе с отрядом студентов, изучавших вулканические явления.

Ох, ладно. Встречи в ВР только притягивают призраков. Может, лучше дать им покой?

Как хорошо, что я вела дневник сорок девять долгих лет. Где-то в начале я выразила надежду, что проживу достаточно долго, чтобы сделать запись в свой сотый день рождения. Нужно бы придумать что-то элегическое и мудрое. Но с тех пор как я воображала себя мудрой или хотя бы смышленой, прошло столько лет…

Сейчас я в принципе смышленая, но очень медлительная. Когда тратишь уйму времени, подбирая ответ, люди считают это проявлением глубокомыслия. На самом деле – это просто размягчение мозгов.

Прайм напомнила мне мои собственные слова: некоторые люди стареют, как вино, приобретая сложность и букет. Другие стареют, как сыр, становясь все острее и невыносимей. Третьи просто высыхают, как трава. Она спросила, к какой категории следует отнести меня. Я сказала, что стала слишком стара, чтобы меня можно было классифицировать.

Но это заставило меня вспомнить вкус вина, последнюю бутылку «Шато д’Икем» 2075 года, которую Джон сберег для Дня Запуска. Вино* разлитое, когда мне было двадцать, как раз созрело через двадцать два года. А я когда созрела?

Весь мир, миры стали достижимы после моего второго контакта с ивилоями, имевшего столь интересные последствия. Но я не считаю это воздаянием за мою – Мою с большой буквы – боль. Я всегда знала, что, предоставь они Джону выбор, он первым полетел бы в кипящую лаву. Он всегда принимал правильные решения и незамедлительно их выполнял.

Мне не представилось возможности обсудить с ним этот вопрос. Джон умер раньше, чем я вышла из комы.

Эта последняя бутылка вина… Сэм Вассерман объяснил мне однажды, что запах и вкус воздействуют на мозг активней, чем звуки или картины. Что-то насчет раздражения в гипоталамусе… Вы вдыхаете острое благоухание, когда вылетает пробка, а потом чувствуете холодное пощипывание во рту, которое невозможно достоверно описать, – и память об этом остается навсегда. Волшебное было время, что ни говори. Человечество только что покинуло материнское лоно Земли. В той маленькой комнатке были мы четверо – Джон, Дэн, Эви и я. Мы светились целеустремленностью, любовью, товариществом.

Может, дружба тоже раздражает гипоталамус. Я могла бы измерить свою долгую жизнь друзьями, временами становившимися любовниками. Иногда поначалу они были просто оппонентами в споре, как Деннисон и Парселл. Впоследствии это даже усиливало близость.

Из моего поколения уцелела одна Чарли. Ежедневно в полдень мы встречаемся в вихревом бассейне. Пока вода вымывает окоченение из наших суставов, мы обмениваемся сплетнями, иногда о живых. А порой мы говорим о серьезных вещах, хотя в нашем возрасте куда полезней смешить друг друга.

Я борюсь с эгоистическим желанием умереть первой, потому что смертельно боюсь оборвать последнюю связь с этим миром, боюсь изоляции, которая наступит, если первой уйдет Чарли. Но если умру я, ее одиночество будет еще острей. У меня все-таки есть Прайм.

Что можно сказать о человеке, самый постоянный друг которого – зеркало? Зеркало с секретом, отражение, перенесенное из молодости. Прайм говорит, это чушь. Она гораздо более зрелая личность, нежели я, так как появилась на свет в двадцать девять лет и не провела еще сорок в виде телеужина (этот термин стал неприличным даже на Земле; так называют самые низкопробные сорта замороженной пищи).

Не будь она так добра, могла бы вспомнить, что на ее хромосомы не повлиял вековой срок накопления токсичных веществ, так что она одновременно старше и моложе, и то и другое – в положительном смысле.

Конечно, есть вещи, которые ей неведомы, потому что она не способна их делать. Сойдемся на этом, я не мелочна.

Эпилог

Прайм

О’Хара прожила еще четырнадцать земных лет (тридцать один эпсилоновский), и это были полностью осмысленные и плодотворные годы, даже когда умерла Чарли. Она написала еще один раздел автобиографии, очень популярный в нескольких Мирах, и почти одиннадцать лет вела ежедневную ностальгическую газетную колонку «Отвечает О’Хара».

После ее смерти создалась парадоксальная ситуация: доходы от публикаций были завещаны «Скепсису», организации, посвятившей себя разоблачению сверхъестественного, а сами книги О’Хара легли в основу религиозного учения, современного нуминизма, все еще популярного, хотя уже и Не современного – по прошествии двух тысяч лет. У этого вероучения несколько миллионов последователей – из них людей меньше половины.

(Нуминизм стал причиной того, что я спряталась в киберпространстве около тысячи лет назад и снова исчезну, как только закончу этот рассказ. Нуминисты называют меня «перевоплощением» О’Хара и донимают дурацкими вопросами и просьбами.)

Думаю, она поладила бы и с нуминизмом, лишь бы не требовалось верить в Бога, хотя это учение требует признать трансцендентными некоторые аспекты ее мемуаров.

Не то чтобы ее обожествили или признали непогрешимой. Она ошибалась в некоторых фундаментальных вопросах (хотя нуминисты и с этим не соглашаются, что делает их религию полностью жизнеспособной. В конце концов, они пока еще никого не сожгли за несогласие с тезисом или доктриной).

Вместе со своими современниками О’Хара сильно заблуждалась относительно природы ивилоев. Она уклоняется от истины, когда пишет:

«Случайно ли совпадение, что ивилои были доминирующей формой жизни на планете при нашем появлении? Это вовсе не совпадение. Цивилизация ивилоев – олицетворение слияния коммерции и политики сотен разумных существ в этом уголке галактики. Вышло так, как если б инопланетяне случайно приземлились на Земле на лужайке перед Белым домом.

Эпсилон Эридана был одним из дюжины названий в списке «Нового дома». Многие другие планеты в этом списке, вполне удобные, вроде BD 50, стали бы настоящей катастрофой для землян из-за коренных форм жизни. Остановись мы там, мы бы не выстояли. А для того чтобы двинуться к другой планете, нам не хватило бы горючего.

Наш выбор каким-то образом подтолкнули. Ивилои сумели манипулировать основателями проекта, еще когда были запущены пробные зонды, задолго до войны. Но когда мы подступаемся к ивилоям с этой идеей, они застенчиво уходят от ответа».

Как и все остальные, О’Хара признает ивилоев коренным населением планеты, потому что там имелось много других, меньших существ, связанных с ними жизнедеятельностью. Но сейчас нам известно, что хищные воздушные шары сами по себе разумны не в большей степени, чем земные головоногие, они служат транспортным средством ивилоям, практически невидимым паразитам нервной системы, кочевникам, путешествующим из мира в мир, прихватывая по пути любое приглянувшееся тело.

Они веками шпионили за Землей, с тех пор как радиоволны возвестили о наличии там развитой цивилизации. Они заманили человечество на Эпсилон, манипулируя умами тех, кто планировал запуск, потому что все другие необитаемые миры такого ранга уже были захвачены.

Всякое существо, вышедшее за пределы родной системы, раньше или позже сталкивалось с ивилоями. Они заявили, что должны были уничтожить четыре вида ради защиты остальных, и перенесли часть индивидуумов с руин родной планеты – достаточно далеко, чтобы посетить их без помощи ивилоев стало невозможным.

Что заставляет всех держаться почтительно по мановению пальчика, или щупальца, ивилоев? Ивилои ведут себя очень уклончиво, когда речь идет о критериях, допускающих спасение отдельной расы от их гнева и расправы. Дело не в неспособности передавать мысленно абстракции: они объясняются очень ясно и разборчиво, когда находят нужным. Временами их поведение кажется устрашающе игривым, или застенчивым, как говорит О’Хара. «Просто сотрудничайте, – говорят они, – поддерживайте здоровые состязательные отношения».

Они никогда не упоминали жуткое дознание О’Хара, пока она была жива. Но спустя века я общалась с одним из ивилоев по совершенно другому поводу, и он понял, кто я такая.

К этому времени мы знали, что реки кипящей лавы на самом деле не существует; она была генерирована из подсознания О’Хара, из ее глубинных страхов. Когда она на секунду исчезла из виду, она была жива, просто расщеплена на молекулярном уровне способом, которым ивилои путешествуют в пространстве. Перенесенные ею страдания были смоделированы из ее же собственных страхов и тщательно доведены до максимального болевого уровня, но так, чтобы позволить ей выжить.

Экземпляр, с которым мне довелось побеседовать, заметил, что реакция О’Хара во втором испытании, с Джоном Ожелби, была «неправильной», но считать испытание экзаменом с результатами «сдал – провалился» все равно нельзя. Ивилоя обескуражила ее готовность пожертвовать собой ради мужа, который хочет умереть. Конечно, Джон предпочел бы избежать боли, но она отлично знала, как мало продлились бы его страдания. Он был так слаб, что не протянул бы и секунды после такой страшной нервной перегрузки.

Она взвесила возможность собственной смерти, уверенность в долгих месяцах страданий, перспективу довольно жгучих угрызений совести до конца жизни – и приняла решение. Оценщик был разочарован.

Мы с ивилоем покончили с нашим вопросом, и он заторопился по своим делам. Я очень пожалела, что О’Хара давно уже нет в живых и нельзя поделиться с ней этими откровениями.

Я должна разъяснять, а не высказывать суждения. Несмотря ни на что, я – человек, хоть и не органического происхождения, и поэтому считаю поведение О’Хара в этих ситуациях обусловленным такими понятиями, как любовь, мужество, самопожертвование – и ужас, и вина. Я вынуждена восхищаться ею, особенно теперь, когда узнала, что ивилои воспользовались генерированной самой О’Хара концепцией «личного ада». Но мое восхищение сродни самодовольству, что достаточно пошло.

Но самопожертвование не было бессмысленным. О’Хара никогда не сознавала двусмысленности, грубо говоря, мотивов своих действий. Она уже прошла однажды через этот кошмар, спасая дочь, и поняла, что испытать боль эгоистичней, чем избежать ее. (Это является причиной множества мужественных поступков. Встретить лицом смерть или боль не так страшно, как оказаться перед перспективой провести всю жизнь, вспоминая о своем предательстве.)

Не думаю, чтобы раса, практикующая социальный гомеостаз посредством истребления целых видов, могла постичь такие тонкости. Ивилои никогда не ошибаются. Но их «оценка», выставленная О’Хара, не важно, насколько существенная для выживания человеческой расы, мало что значит для меня как ее сестры, дочери, единственной живой родственницы. Вынуждена согласиться с О’Хара: на склоне жизни она была одновременно и позабавлена, и подавлена ивилоями. Они послужили буквальным, почти карикатурным воплощением богов, шесть тысяч лет присутствовавших в человеческой истории: самоуверенных, капризных, кровожадных. И тупоголовых.

Именно религия погубила Землю – столкновение непримиримых политических взглядов и особого рода религиозный фанатизм, задушивший Ново-Йорк и почти уничтоживший «Новый дом» на пути к Эпсилону. (Клан, называвший себя девонитами, затеял «Десятиминутную Войну», когда погибла половина населения орбиты и была уничтожена вся информация, не имеющая непосредственного отношения к системам жизнеобеспечения.) Эта катастрофа вполне оправдывает отвращение, которое О’Хара испытывала к религии.

О’Хара воспитывалась в полном равнодушии к религии, но в молодости начала заигрывать с ее приманками и удобствами. Ко времени полового созревания, к шестнадцати, ей это надоело, а через четыре года, когда она получила свою первую степень, относилась к любого рода мистике достаточно враждебно. Ее главная работа «Общественная и частная религия американских Отцов-Основателей» была циничной и прагматичной; именно эта книга позволила ей стартовать в политике. Сандра Берриган прочла ее работу и пригласила О’Хара стажироваться в Тайный совет. Этот опыт помог ей созреть и сформироваться. В те времена большая часть представителей правящего класса Ново-Йорка считала религию чем-то средним между нарушением общественного порядка и вредной привычкой.

О’Хара прожила свой век, раздираемая, с одной стороны, интеллектуально осознанной тягой к атеизму и с другой – эмоциональной потребностью признать, что не все во Вселенной может быть подтверждено свидетельствами органов чувств и логическими построениями. Пережитое из-за ивилоев позволило ей примирить оба направления. Она написала об этом в одной из последних колонок, за месяц перед смертью:

«Они разрешили нам жить. Какой другой дар получили мы от ивилоев? Принятие в сообщество причудливых созданий с других планет? Нет; мы самостоятельно и довольно скоро нашли друг друга. Перемещения в пространстве? Нет; если ими можно пользоваться только по их милости.

Чем нас пожаловали ивилои – так это физическим воплощением Бога, который скорее «Оно», чем «Он», который наглядно держит нашу судьбу в своих руках – или щупальцах, но который не ищет ни поклонения, ни даже внимания. Разрешив нам жить, божество стало милостивым и отстраненным; мы свободны любить его, или ненавидеть, или игнорировать.

Должна признаться, что удивлена и горько разочарована, что никому пока не пришло в голову основать религию для почитания великодушия и милости этих космически свирепых извергов. Может, люди избегают привлекать их внимание? История религии была бы короче и проще, если бы Бог время от времени материализовывался, ткнув пальцем в ваш мозг.

Для того чтобы жить приниженно, в благоговейном страхе, очевидны философские преимущества физического присутствия богоподобного существа. Новые религии и уцелевшие старые избегают рисовать Бога имеющим скверное обыкновение под горячую руку швырять вас в преисподнюю. Напротив, они не жалеют усилий на описание Его «благодеяний», а также исследование и чествование загадочного; оба направления деятельности равно привлекательны.

Я никогда не могла поверить, что благоговение перед прекрасным обусловлено исключительно культурными навыками, или что всякая любовь – продукт биохимического процесса, или что истина невозможна вне социального контекста. Но я обязана согласиться со всеми тремя унылыми допущениями, прежде чем позволю себе принять красоту, и любовь, и истину в дар от какого-то благосклонного божества. Без белобородой внушительной фигуры, простершей крылья над миром, мистерия жизни становится такой же удобной, прозаичной и чудесной, как наука, и такой же полезной, когда вы решитесь на все необходимые «почему» и «с какой целью?». В мои годы вам покажется, что вы почти со всем разобрались».

О’Хара умерла мирно, внезапно, от церебральной эмболии. Это случилось во время ее утренней прогулки – «рассветной ковылялки», как она говорила, около озера в парке. Она просила обойтись без мемориальных мероприятий и пресечь всякие попытки воздвигнуть ей памятник. Она хотела, чтобы ее прах рассыпали по какой-нибудь цветочной клумбе. Естественно, в результате 149 цветочных клумб на планете украшены памятниками с табличками, что именно здесь покоится О’Хара.

И это в каком-то смысле правда. Может, в том самом, в каком она однажды ошиблась. Когда она была молода, то думала, что никто, рожденный на планете, не сможет считать своим домом Миры, как тогда назывались сообщества средств передвижения, и никто, рожденный в космосе, не почувствует своим домом планету.

Эта – стала ее домом. Она названа ее именем.

Content

Джо Холдеман
Миры

Миры обетованные

Глава 1 Земля и Космос

Глава 2 Миры обетованные

Глава 3 Кланы

Глава 4 Сестры по крови

Глава 5 Промелькнувшая юность

Глава 6 «Лестница Якова»

Глава 7 На зов старой дудочки

Глава 8 Новый мир как вызов старому и его обитатели

Глава 9 Песни Иуды и Прометея

Глава 10 Уроки химии

Глава 11 Отъезд

Глава 12 Вниз, на Землю

Глава 13 Три письма

Глава 14 ИЗ ДНЕВНИКА

Глава 15 Черное золото на желтой луне

Глава 17 Телефонный разговор

Глава 18 Цена выживания

Глава 19 Пара слов от Бенни

Глава 20 Добро пожаловать на «Тайную вечерю»

Глава 21 За кулисами

Глава 22 Запутавшись в собственной паутине

Глава 23 Насекомое. Мерзость

Глава 24 Масштабы кажущиеся и истинные

Глава 25 Из дневника шпионки

Глава 26 На чаше весов

Глава 27 Дневник экс-шпионки

Глава 28 Поднимайся и – в путь!

Глава 29 Тех, кого боги хотят наказать, они лишают здоровья

Глава 30 1,156 лье под водой

Глава 31 Лондонский мост

Глава 32 Из дневника путешественницы

Глава 33 Кода – Код

Глава 34 Взывая к небесам, ты обретёшь спокойствие на сердце и твердость духа

Глава 35 Дневник любовницы

Глава 36 Калейдоскоп

Глава 37 Смерть поэта

Глава 38 Тучи сгущаются

Глава 39 Хочу играть именно в этом составе

Глава 40 Увеселительная прогулка

Глава 41 Воссоединение

Глава 42 А тем временем… (I)

Глава 43 Начало конца

Глава 44 А тем временем… (II)

Глава 45 Cтрана восходящего солнца

Глава 46 А тем временем… (III)

Глава 47 Перестрелка

Глава 48 А тем временем… (IV)

Глава 49 Кейп-таун

Глава 50 Оглядываясь назад

Миры запредельные

Пролог

Глава 1

Глава 2

Евангелие от Чарли

Год второй

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Евангелие от Чарли

Глава 5

Год четвертый

Глава 1

Евангелие от Чарли

Год пятый

Глава 1

Глава 2

Евангелие от Чарли

Глава 3

Евангелие от Чарли

Год шестой

Глава 1

Евангелие от Чарли

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Евангелие от Чарли

Глава 6

Евангелие от Чарли

Год седьмой

Глава 1 О’Хара

Евангелие от Чарли

Глава 2 Джон Ожелби

Евангелие от Чарли

Глава 3 Дэниел Андерсон

Евангелие от Чарли

Год восьмой

Глава 1 О’Хара

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Евангелие от Чарли

Глава 5

Глава 6

Евангелие от Чарли

Глава 7

Евангелие от Чарли

Год одиннадцатый

Глава 1

Глава 2

Год двенадцатый

Год двадцать четвертый

Двадцать восьмое эйнштейна

Миры неукротимые

Пролог

Глава 0 Bдентичность

Год 0. 005

Глава 1 Земная вахта

Глава 2 Возможность помечтать

Глава 3 Столкновение разумов

Глава 4 Возникновение и откровение

Глава 5 Призрак из могилы

Глава 6 Что растет ночью

Глава 7 Маневрирование

Глава 8 Старшая сестра

Глава 9 Сдерживающая сила

Год 1. 00

Глава 1 О времени

Глава 2 Счастливого нового года

Глава 3 Размолвка двух человек

Глава 4 От каждого по способностям

Глава 5 В мертвом просторе посреди ночи

Глава 6 Выбор

Глава 7 Дрейф

Глава 8 Деление и размножение

Глава 9 Встреча Диониса и Годзиллы

Глава 10 С мысли на мысль

Год 1. 33

Глава 1 Долгосрочные планы

Глава 2 Новые начала

Глава 3 Не вовремя сорванная

Глава 4 Хандра

Год 1. 88

Глава 1 Tрудосберегающее устройство

Глава 2 Из колыбели в могилу

Глава 3 Скромное предложение руки и сердца

Глава 4 Совет безутешным влюбленным

Глава 5 Частица гармонии

Глава 6 Две стороны разлада

Год 3. 21

Глава 1 Потери

Глава 2 Картины прошлого

Глава 3 Переводы

Год 5. 71

Глава 1 Вода льется – кровь сочится

Глава 2 Ночь живых мертвецов

Глава 3 Жертвы дискриминации

Глава 4 Самое поэтичное время года для созерцания

Глава 5 Категории

Год 6. 26

Глава 1 Старый знакомый

Глава 2 Сеющие, пожинающие

Глава 3 Темперамент

Глава 4 Дурное семя

Год 8. 36

Глава 1 Земледелие

Глава 2 Демографический взрыв

Год 9. 88

Глава 1 Семейный праздник

Глава 2 Костры веры

Год 11. 07

Глава 1 Зреющая боль

Глава 2 Голоса Земли

Глава 3 Четыре новеллы

В 55 ЛЕТ

Глава 1 Сны наяву

Глава 2 Набирая темп

Глава 3 Юношеская литература

Глава 4 Заседание резерва

Глава 5 Предварительная зарисовка

Глава 6 Шанс на спасение

Глава 7 Будь таким, как ты есть

Глава 8 В последнем приближении

В 56 ЛЕТ

Глава 1 День «ЗЕРО»

Глава 2 Первый контакт

Глава 3 Письмо домой

Глава 4 Домоводство

В 57 ЛЕТ

Глава 1 Переезды, переезды

Глава 2 Охота

Глава 3 Выпускной экзамен

В 100 лет

Эпилог