Сэмюэл Дилэни

Пересечение Эйнштейна

Далгрен

I

Призма, Зеркало, Линза

ранить осенний город.

Крикнул миру, чтоб имя ему дал.

Внутри-тьма ответила ветром.

Все, что вы знаете, я знаю: пошатывающиеся астронавты и банковские клерки, бросающие взгляд на часы перед ланчем; актрисы, хмурящиеся в светлые кольца зеркал, и операторы грузовых лифтов, растирающие зачерпнутую большим пальцем смазку по стальной рукоятке; студенческие бунты; знаю, что темнокожие женщины в винных погребах качали головами на прошлой неделе, потому что за полгода цены выросли совершенно нелепо; каков на вкус кофе, если подержать его во рту, холодный, целую минуту.

Целую минуту он сидел на корточках, и галька вцепилась в его левую ногу (ту, которая босая); он слушал, как звук его дыхания опадает с уступов.

За гобеленом листвы порхал отраженный лунный свет.

Он вытер ладони о джинсы. Там, где он — тихо. Где-то еще — ветер.

Листья мерцали.

Что было ветром, стало движением в подлеске внизу. Рука двинулась к камню за спиной.

Она поднялась, в семи метрах ниже и чуть в сторону, одетая только в тени, которые луна уронила с завитого клёна; двинулась — и тени на ней шевельнулись.

Страх кольнул его с одного бока, там где рубашка (двух средних пуговиц нет) надулась ветром. Мышца между челюстью и шеей судорожно дёрнулась. Черные волосы ласково гладили выступивший на лбу страх.

Она прошептала что-то, что было одним только дыханием, и ветер пришел за словами, и унес их смысл:

— Ааааххххх... — это она.

Он вытолкнул воздух: почти кашель.

— ... Ххххххх.... — снова она. И смех; десятками лезвий радостно рычащий под луной. — ... ххххххХХхххххххх... — и в этом было больше осмысленного, чем, наверное, даже имя его заключало в себе. Но вот ветер, ветер...

Она сделала шаг.

Движение перекроило тени, обнажив одну из грудей. Ромбик света прикрыл её глаз. Часть ноги и колено осветились отраженным листьями сиянием.

На голени у неё была царапина.

Его волосы, прикрывавшие лоб, сдвинулись вверх. Он смотрел, как она бросилась вперед. Она двигалась в облаке волос, ступая поверх листьев, растопырив пальцы стоящей на камне ноги, замерев на цыпочках, выходя из тёмной тени.

Припавший к скале, он сдвинул руки вверх, на бедра.

Руки у него были мерзкие.

Она миновала еще одно дерево, поближе. Луна усыпала её грудь золотыми монетами. Коричневые ореолы вокруг её сосков были большими, а сами соски — маленькими.

— Ты?.. — спросила она, тихо, стоя в трех футах от него, глядя вниз; и он по-прежнему не мог разглядеть выражение на её лице из-за пятнистого танца листьев; но её скулы были по-восточному высоки. Она и была с востока, понял он, и ждал когда она снова заговорит, чтобы опознать акцент. (Он мог отличить китайский от японского) — Ты пришел! — мелодичный Среднезападный Стандартный. — Я не знала, придёшь ли ты! — тон её голоса (чистый сопрано, шепотом...) сообщил ему, что кое-что из того, что он принял за движение теней, могло быть страхом: — Ты здесь! — она упала на колени в неистовство листвы. Её бедра, твердые спереди, более мягкие (он мог различить) с боков — колонна темноты между ними — находились в каких-то дюймах от его стертых коленей.

Она протянула руку, выставив два пальца, отодвинула клетчатую шерсть и прикоснулась к его груди; прошлась пальцами сверху вниз. Он слышал, как похрустывают волоски.

Смех поднял её лицо к луне. Он нагнулся вперед; аромат лимонов заполнил безветренное пространство между ними. Её круглое лицо было неотразимо, брови — не по-восточному тяжелы. Он решил, что ей за тридцать, но единственными морщинам были несколько маленьких вокруг рта.

Он приблизил свой рот, открытый, к её рту, и поднял руки снизу вверх, обняв ладонями её голову, пока их обоих не накрыли её волосы. Хрящики её ушей горячими дужками лежали в его ладонях. Её колени скользнули на листьях; она моргнула и снова рассмеялась. Её дыхание было подобно полудню и пахло лимонами...

Он поцеловал её; она схватила его за запястья. Соединенное мясо их ртов жило своей жизнью. Форма её грудей, её рука, лежащая частично на его груди и частично — на шерсти, всё это терялось под весом её тела, прижатого к нему.

Их пальцы встретились и сцепились у его ремня; прерывистое дыхание, прорывавшееся сквозь поцелуй (его сердце громогласно запиналось), унеслось прочь; и вот воздух коснулся его бедра.

Они легли.

Кончиками пальцев она грубо сдвинула головку его члена в жесткость своих волос, и мышцы её ног дрожали под ним. Неожиданно для себя он соскользнул в её жар. Когда её движения становились неистовыми, он крепко обнимал её за плечи. Один кулак она прижала к груди как маленький камень. А потом был рёв, рёв: в момент долгого, неожиданного оргазма листья осыпались с его бока.

После, лёжа на боку, они согрели пространство между собой, смешав дыхания. Она прошептала:

— Я думаю, ты красивый.

Он рассмеялся, не раскрывая губ. Приблизившись вплотную, она рассмотрела один его глаз, рассмотрела другой (он моргнул), рассмотрела его подбородок (за сомкнутыми губами он сцепил зубы, пошевелив челюстью), потом — его лоб. (Ему нравился её лимонный запах)

— ... красивый! — повторила она.

Он улыбнулся, не уверенный, правда ли это.

Она подняла в теплоту руку с маленькими белыми ноготками, провела пальцем по крылу его носа, зарычала в щеку.

Он потянулся, чтобы взять её за запястье.

Она сказала:

— Но твоя рука?..

Поэтому он взял её за плечо, чтобы придвинуть ближе к себе.

Она вывернулась.

— С тобой что-то не так?..

Он покачал головой, прижимаясь к её волосам, влажным, холодным, лизнул их.

За его спиной ветер гонял прохладу. Ее кожа под линией волос была горячее его языка. Он вернул свои руки в жаркую пещеру между ними.

Она отпрянула.

— Твои руки!..

Вены вились среди волосков, как дождевые черви. Кожа была сухой, как цемент; костяшки пальцев — толстыми из-за грубой, ороговевшей кожи. Тупоконечные большие пальцы лежали между её грудей словно жабы.

Она нахмурилась, поднесла свои руки к его, сравнивая костяшки, замерла.

Под луной, на морском просторе её тела его пальцы выступали шишковатыми полуостровами. Бороздки на выступах — разодранные, обглоданные хитиновые развалины.

— Ты?... — начал было он.

Нет, они не были деформированными. Но они были... уродливы! Она посмотрела на него. Моргнула; её глаза блестели.

— ...знаешь мое?... — его голос сорвался. — Ты знаешь, кто я... кто я такой?

Её лицо не было утончённым; но улыбка сожалела, и между бровями и сжатыми губами, — выглядела смущённой.

— У тебя, — сказала громким голосом, официальным тоном (но ветер все-таки вносил какие-то нотки), — есть отец. — Её теплое бедро прижималось к его животу. Воздух, который до сих пор казался ему мягким, превратился в лезвие, пытающееся из любопытства проникнуть в его чресла. — У тебя есть лицедей!.. — Вот его щека прижимается к её рту. Но лицо она отвернула в сторону. — Ты... — она положила свою бледную ладонь сверху на его огромную (Такие большие руки для такого маленького человека, кто-то когда-то беззлобно сказал. Он помнил это), лежащую на её ребрах, — ... красивый. Ты пришел откуда-то. Ты куда-то идешь.

Она вздохнула.

— Но... — он сглотнул комок в горле (не был же он настолько мал). — Я потерял... что-то.

— Обстоятельства сделали тебя тем, что ты есть, — продекламировала она. — То, что ты есть, сделает тебя тем, чем ты станешь.

— Я хочу вернуть что-то!

Она потянулась назад, пытаясь придвинуть его поближе к себе. Холодный колодец между его животом и её поясницей разрушился.

— Чего у тебя нет? — она посмотрела на него через плечо: — Сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

— У тебя лицо человека намного младше. — Она хихикнула. — Я думала, тебе... шестнадцать! У тебя руки человека гораздо более старого...

— И злого?

— ... более жестокого, чем, я думаю, ты есть на самом деле. Где ты родился?

— Север Нью-Йорка. Вряд ли ты знаешь город, долго я там не прожил.

— Наверное, не знаю. Ты далеко забрался.

— Я был в Японии. И в Австралии.

— У тебя есть образование?

Он рассмеялся. Ее плечо качнулось, сдвинутое сотрясениями его груди.

— Один год в Колумбийском. И еще почти год в местном колледже в Делавере. Степени не получил.

— В каком году ты родился?

— Тысяча девятьсот сорок восьмой. Еще я был в Центральной Америке. Мексика. Я только что вернулся из Мексики, и...

— Что хочешь ты изменить в мире? — продолжила она декламировать, глядя в сторону. — Что хочешь ты сохранить? И что это за вещь, которую ты ищешь? От чего ты бежишь?

— Ничего, — сказал он. — И ничего. И ничего. И... ни от чего, насколько мне известно.

— У тебя нет цели?

— Я хочу добраться до Беллоны и... — он усмехнулся. — Цель у меня такая же, как и всех остальных; в реальной жизни, по крайней мере: пережить еще одну секунду, сберечь сознание.

Еще одна секунда прошла.

— Правда? — спросила она, достаточно реальная, чтобы он осознал искусственность того, что сказал (думая: она все более в опасности с каждой утекающей). — Тогда радуйся, что ты не какой-нибудь персонаж, кое-как накарябаный на полях чьего-то потерянного блокнота: ты был бы до смерти скучен. У тебя что, вообще никаких причин нет, чтобы туда идти?

— Добраться до Беллоны и...

Он не продолжил, и она сказала:

— Ты не обязан мне рассказывать. Значит, ты не знаешь, кто ты? Вряд ли этот вопрос настолько сложно выяснить, чтобы тебе пришлось тащиться из самого Нью-Йорка, через Японию, — сюда. А-а... — Она замолчала.

— Что?

— Ничего.

— Что?

— Ну, если ты родился в сорок восьмом, тебе должно быть гораздо больше двадцати семи.

— Что ты имеешь в виду?

Он начал покачивать её руку, медленно.

Она сказала:

— Я родилась в тысяча девятьсот сорок седьмом. И я гораздо старше двадцати восьми. — Она прищурилась, глядя на него. — Но это на самом деле не ва...

Он откатился назад, в яркие листья.

— Ты знаешь кто я? — Цвет ночи застыл между прозрачным и мутным. — Ты пришла сюда, чтобы найти меня. Неужели ты не можешь сказать мне, как меня зовут?

Холод сползал по его боку, там, где она прижималась к нему, медленный как масло.

Он повернул голову.

— Пойдем! — сказала она, садясь, и полотно ее волос изогнулось в его сторону. Пригоршня листьев упала ему на лицо.

Он тоже сел.

Но она уже бежала, ноги мелькали и мелькали на пёстро-лунном фоне.

Ему стало интересно, откуда у нее эта царапина.

Схватив штаны, он натянул их на ногу, и на ногу; схватив рубашку и единственный сандалий, — перекатился на ноги...

Она огибала край скалы.

Он задержался, чтобы застегнуть ширинку и свести вместе крючки на ремне. Ветки и галька впивались в его ступни. Она бежала так быстро!

Он подошел в тот момент, когда она оглянулась назад, положил руку на камень — и отдернул её: поверхность камня была мокрой. Он смотрел на грязь, растертую по желтоватой ляжке.

— Вон там... — он показала внутрь пещеры. — Видишь?

Он потянулся, чтобы прикоснуться к её плечу, но нет.

Он сказала:

— Давай же. Зайди.

Он сбросил сандалий: шелест подлеска. Он сбросил рубашку: она приглушила шелест.

Она смотрела на него в ожидании, отступила в сторону.

Он вошел: мох на его пятке, мокрый каменный пол под сводом стопы. Вторая нога опустилась: мокрый камень.

Воздух трепетал вокруг него. В сгустившейся тьме что-то сухое чиркнуло его по щеке. Он потянулся вверх: мертвая лоза рассыпалась листьями. Она раскачивалась: что-то страшно грохотало далеко вверху. Держа в голове видение смертельной грани, он плавно двинул ногу вперед. Его пальцы нашли: веточку с отставшей корой... комок мокрых листьев... трепет воды... Следующий шаг, и вода облизала всю его ступню. Он шагнул снова:

Один только камень.

Мерцание, слева.

Он шагнул снова, и мерцание стало оранжевым, за краем чего-то; что было стенкой ниши в скале, с тенью от потолка, следующий шаг.

За мёртвой веткой — медное блюдо, широкое как автомобильная шина, с костром, догоревшим почти до углей. Что-то в остатках пламени щелкнуло, выплеснув искры на мокрый камень.

Впереди, там, где мерцание просачивалось в сужающуюся прорезь высоко вверху, нечто ловило отблески и отбрасывало их назад.

Он перебрался через здоровенный валун, замер; эхо от дыхания и горение костра намекало на размеры пещеры. Он измерил расщелину, перескочил на метр и вскарабкался на дальний склон. Почва поддалась под его ногами. Он слышал, как галька, падая, жалуется каменным стенам расщелины и запинается, и шепчет, и — тишина.

Потом: всплеск!

Он повёл плечами; похоже, глубина там была всего лишь ярд или около того.

Взбираться пришлось довольно долго. Один ровный участок, на высоте футов в пятнадцать, задержал его на некоторое время. Он сместился к краю и с трудом поднялся по не столь ровной части пласта. Он нащупал толстый рубец, который, как он осознал, подтягиваясь вверх с его помощью, был корнем. Он задумался, чей это был корень, и достиг уступа.

Что-то издало тихий звук Ииик, в шести дюймах от его носа, и метнулось прочь, потревожив старые листья.

Он сглотнул; покалывания, периодически возникающие у него в плече, стихли. Он подтянулся до конца и встал:

Вещь лежала в трещине, косо уходящей в бездомную тень.

Один конец её замыкался шлейфом из папоротников.

Он потянулся к ней; его тело перекрыло свет от жаровни внизу: мерцание затухло.

Его охватило новое предчувствие, не такое как от неожиданно увиденного ранее, или случайно обнаруженного позади. Он поискал в себе какой-нибудь физический признак, который сделал бы его реальней: учащающееся дыхание, замедляющееся сердцебиение. Но то, что он предчувствовал, было так же иллюзорно, как разобщение души. Он поднял цепь; один её конец выскользнул и, качнувшись, упав на камень. Он повернулся вслед за ним всем телом, ловя оранжевый отблеск.

Призмы.

Некоторые из них, по крайней мере.

Другие были круглыми.

Он обмотал цепь вокруг руки. Некоторые из кругляшей были прозрачными. Там где они приходились на пространство между его пальцами, свет искажался. Он поднял цепь, чтобы взглянуть сквозь одну из линз. Но она была темна. Поворачивая её, он увидел проход, неясный, на расстоянии нескольких дюймов, в круге своего собственного глаза, дрожащего в дрожащем стекле.

Было тихо.

Он натянул цепь на руке. Хаотичная комбинация почти 9 футов длиной. На самом деле, там было три соединенных отрезка. Каждый конец замыкался на себе. Самая большая петля была снабжена небольшим металлическим ярлыком.

Он наклонился к свету.

На медном сантиметре (звенья, соединяющиеся в 7 оптических частиц, были медными) вырезано: produto do Brazil.

Он подумал: Что это, к чертям, за португальский такой?

Он еще секунду сидел, согнувшись, разглядывая поблескивающие очертания.

Он попытался засунуть все это в карман джинсов, но три спутанных ярда осыпались с его ладоней. Стоя, он нашел самую большую петлю и нагнул голову. Концы и края щипали шею. Он свел вместе крошечные кольца под подбородком и пальцами (думая: как чертовы трефы) защелкнул замок.

Он смотрел на цепь в петлях света между ногами. Взял самый короткий конец, болтающийся в районе бедра. Здесь петля была меньше.

Он выждал, выровнял дыхание — и затем обернул отрезок дважды вокруг плеча, дважды вокруг предплечья и застегнул защелку на запястье. Он погладил ладонью звенья и побрякушки, твердые как пластик или металл. Волосы на груди щекотали бороздки между стыком и стыком.

Самый длинный конец он обернул вокруг спины: кругляши поцеловали холодом его лопатки. Затем вокруг груди; снова спина; живот. Держа отрезок в одной руке (он по-прежнему свисал до пола), он расстегнул ремень штанов другой.

Спустив их до коленей, он обмотал остаток отрезка один раз вокруг бедер ; затем вниз по правой ноге: и еще раз; и еще. Последнюю защелку он застегнул на колене. Подтянув штаны, он подошел к краю, застегнул их и повернулся задом, чтобы спуститься вниз.

Он помнил о креплениях. Но, когда он прижимался грудью к скале, они были едва ли контурами и ничуть не врезались.

На этот раз он пошел туда, где расщелина была всего лишь в фут шириной и отступала далеко от края. Зев пещеры был ламбдой лунной дымки, обрамленной кружевом листвы.

Камни лизали ему ступни. Раз его сознание улетело куда-то, и было возвращено холодной водой, в которую он вступил; а теплые звенья были обернуты вокруг тела. Он задержался, ощутив еще больший жар; но цепь почти ничего не весила.

Он вышел наружу, ступив на мох.

Его рубашка висела на кусте, сандалий лежал под ним же, подошвой вверх.

Он сунул руки в шерстяные рукава: на правом запястье блеснул браслет. Застегнул сандалий: земля увлажнила его колено.

Он встал, огляделся, прищурившись, осмотрел затененные участки.

— Эй?.. — он повернулся влево, повернулся вправо, почесал ключицу большим пальцем. — Эй, ты где?.. — Поворачиваясь влево, поворачиваясь вправо, он желал уметь толковать следы и сломанные ветви кустов. Она не стала бы уходить так же, как они пришли...

Он отошел от входа в пещеру и вступил в населенную валунами черноту. Могла она сюда зайти? подумал он, пройдя три шага. Но продолжил идти вперед.

Он узнал дорогу в лунном свете в тот же миг, когда его осандаленная нога плюхнулась в грязь. Босая нога исхитрилась оказаться на гравийной обочине. Пошатываясь, он выбрел на асфальт (обутая нога скользила по обильно увлажненной грязью коже), шумно вдохнул и внимательно огляделся вокруг.

Налево дорога уходила вверх между деревьев. Он посмотрел направо. Путь вниз должен вывести его к городу.

На одной стороне был лес. На другой, как он понял через дюжину неуверенных, подскакивающих шагов, деревья составляли всего только живую изгородь. Они сошли на нет еще через дюжину. Позади трава шептала и шелестела ему.

Она стояла в середине луговины.

Он свел ноги — одна обутая и в грязи, другая босая и пыльная — вместе; внезапно ощутил, как бьется его сердце; услышал как его удивленное дыхание заставило притихнуть траву. Он перебрался через ров на плохо сжатую стерню.

Она тоже высокая, подумал он, приближаясь.

Волосы взлетели с её плеч; трава снова зашептала.

Она и правда была выше него, но не так...

— Эй, я взял!.. — Её руки были сложены на голове. Она стояла на каком-то пнистом пьедестале? — Эй?..

Она повернулась верхней половиной тела:

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

Сперва он подумал, что грязь сплошь покрывает ее тело выше бедер.

— Я думал, ты?..

Но цвет был коричневым, как у засохшей крови.

Она смотрела на него сверху вниз, моргая.

Грязь? Кровь? Цвет не подходил ни к тому, ни к другому.

— Уйди прочь!—

Он сделал еще один шаг, приближаясь.

— Что ты делаешь здесь? Уйди прочь!

Пятна у нее под грудями — это короста?

— Смотри, я достал! Теперь ты можешь сказать мне мое...

В поднятых руках она сжимала листья. Её руки подняты так высоко! Листья падали вниз, осыпая её плечи. Её длинные, длинные пальцы ослабли, и хрупкая тьма одолела на одном из флангов. Её бледный живот судорожно сокращался дыханием.

— Нет! — Она уклонилась, когда он попытался дотронуться до неё; и осталась согнутой. Одна рука, разветвленная и ветвящаяся все более, отбрасывала паутину теней — на траву.

— Ты!.. — попытался произнести он; но только дыхание вышло из горла его.

Он посмотрел вверх, между веточками её ушей. Листья осыпались с её бровей. Её рот был толстым, изогнутым кряжем, как если бы молния срезала ветку в фут толщиной. Её глаза — рот его приоткрылся, когда он вытянул шею, чтобы разглядеть лучше — исчезли, сначала один, там вверху, потом другой, совсем в другом месте: покрытые струпьями веки закрылись.

Он попятился сквозь жёсткую траву.

Листок с грохотом упал ему на висок, как обугленный мотылёк.

Грубыми пальцами избивая губы, он запнулся, повернулся, побежал к дороге, бросив еще один взгляд туда, где покоробившийся ствол вздымал к небу пять ветвей, бежал, пока не пришлось замедлиться до шага — задыхаясь — пока снова не смог думать. Потом он бежал еще.

2

Не то чтобы у меня не было прошлого. Скорее, — оно все время распадается на яркие и пугающие эфемеры настоящего. В длинном ландшафте, отрезанном дождем, почему-то негде начать. Когда бежишь, хромая, по канавам, проще не думать, о том, что она сотворила (что сотворили с ней, сотворили с ней, сотворили), но попытаться вместо этого восстановить произошедшее с расстояния. Эх, все это было бы намного проще, если бы не было на икре (если рассмотреть вблизи, она была бы цепочкой маленьких ранок, между которым — участки плоти; однажды я нанес себе такую же в саду, по ту сторону розового куста) той царапины.

Асфальт выплеснул его на обочину шоссе. Изломанные края мостовой затмевали ему зрение. Подкравшийся рокот, он услышал только, когда тот уже миновал. Он оглянулся назад: красные глаза грузовика слились в один. Он шел еще час, больше не видел машин.

Сдвоенная фура изрыгнула гудок за двадцать футов до него, сбросила скорость и остановилась, обогнав его еще на двадцать. Он ведь даже не голосовал. Он рванул к открывающейся двери, втащил себя наверх, захлопнул. Водитель — высокий, светловолосый, с угреватым лицом, невыразительной внешности — отпустил сцепление.

Он хотел сказать спасибо, но закашлялся. Может быть, водителю хочется поболтать? Иначе зачем останавливаться ради кого-то, кто просто идет по дороге!

Болтать ему не хотелось. Но ведь надо же что-то сказать:

— Что везете?

— Артишоки.

Приближающиеся огни расплескались по лицу водителя, заполняя щербинки.

И они тряслись дальше по дороге.

Он не мог думать ни о чем кроме: я ведь только что занимался любовью с этой женщиной, вот так, и в голову бы не пришло... Нет, тема с Дафной не пройдет...

Да ведь это же ему, ему хочется поговорить! Водитель без проблем пренебрег бы фатической благодарностью и болтовней. Независимость Запада? Он достаточно поколесил по этой части страны, что бы понять — это всего лишь маниакальный ужас.

Он откинул голову назад. Ему хотелось говорить и нечего было сказать.

Страх прошлого, чье лукавство выстроило на его лице улыбку, с которой губы боролись.

Через двадцать минут он увидел линию шоссейных фонарей и сел прямо, чтобы не пропустить разъезд. Он бросил взгляд на водителя, который как раз смотрел в сторону. Скрипнули тормоза, и автомобиль сбросил скорость серией рывков.

Они остановились. Водитель втянул изрытые оспой щеки, огляделся внимательно, по-прежнему невыразительный.

Он кивнул, вроде как улыбнулся, нащупал дверь, спрыгнул на дорогу; он все еще готовил слова благодарности, когда дверь хлопнула, и грузовик тронулся; ему пришлось отскочить, уклоняясь от угла фургона.

Машина, лязгая, уехала по боковой дороге.

Мы произнесли всего по фразе.

Что за странный обмен ритуалами, обессмысливающий общение. (Это страх?) Какие же чудесные и очаровательные ритуалы мы практикуем теперь? (Он стоял на обочине дороги, смеясь) Какое же усилие необходимо сконцентрировать во рту, чтобы смеяться в этой ветреной, ветреной, ветреной...

Здесь сходились подземный и надземный переходы. Он пошел... гордо? Да, гордо пошел вдоль низкой стены.

По ту сторону воды мерцал город.

Полумилей ниже, при портовом входе в него, языки пламени взмучивали дым к небу и бросали отражения на поверхность реки. Вот, ни одна машина не съехала с моста. Ни одна не въехала на него.

Контрольный пост был темен, также как и целая шеренга подобных ему. Он ступил внутрь: переднее стекло разбито, кресло опрокинуто, ящика в кассовом аппарате нет — треть клавиш на месте; некоторые покорежены. Некоторые стерты. Разбиты жезлом, киянкой, кулаком? Он провел по ним пальцами, слушая как они щелкают, сошел с засыпанного битым стеклом резинового коврика, через порог, на мостовую.

Металлические ступеньки вели наверх, к пешеходной дорожке. Но поскольку движения не было, он пересек две пустые дорожные полосы — металлическая решетка, втопленная в асфальтное покрытие, блестела там, где ее отполировали автомобильные шины, — переступил прерывистую белую линию, обутая нога на одной стороне, босая на другой. Перекладины вертелись рядом с ним, слева и справа. Пылающий город вдали сжался под слабыми, опрокинутыми отражениями собственных огней.

Он уставился в пространство, заполненное ночной водой и ветром, втянул носом воздух зарева. Порыв ветра разделил волоски на задней стороне его шеи; от реки надвигался туман.

— Эй, ты!

Он поднял глаза к неожиданному свету.

— А?.. — у перил пешеходной дорожки еще одна и еще одна рассекли темноту.

— Ты идешь в Беллону?

— Именно так, — прищурившись, он попытался улыбнуться. Одна, и еще одна, огни приблизились на пару шагов, остановились. Он сказал: — А вы... уходите?

— Ага. Там ограничения, если что.

Он кивнул.

— Но я не видел никаких солдат, ни полиции, ничего. Я сюда автостопом добрался.

— И как ехалось?

— За последние двадцать миль я видел всего два грузовика. Второй из них меня подбросил.

— А что насчет исходящих?

Он пожал плечами.

— Но, я думаю, девушкам не должно быть очень уж тяжело. В смысле, если машина будет проезжать, кто-нибудь да подкинет. Куда вы направляетесь?

— Мы вдвоем хотим попасть в Нью-Йорк. Джуди хочет в Сан-Франциско.

— Я хочу просто куда-нибудь, — раздался жалобный голос. — У меня температура! Мне надо лежать в кровати. Я и лежала в кровати последние три дня.

Он сказал:

— Что туда, что туда, — попасть можно.

— С Сан-Франциско ничего не случилось?..

— ... или с Нью-Йорком?

— Нет. — Он пытался разглядеть, что там за огнями фонарей. — В газетах уже не пишут даже, что здесь происходит.

— Но боже мой! А что телевидение? Или радио...

— Здесь это ничего не работает, тупица. Так откуда бы им узнать?

— Но... ух ты!..

Он сказал:

— Чем ближе подходишь, тем меньше и меньше встречаешь людей. А те, что встречаются, они... все более странные. Как там внутри?

Одна рассмеялась.

Еще одна сказала:

— Довольно тяжко.

Та, что говорила первой, сказала:

— Но, как ты и говорил, девушкам проще.

Они рассмеялись.

Он тоже рассмеялся.

— Вы можете мне еще что-нибудь рассказать? В смысле, что-нибудь полезное? Я ведь иду туда.

— Ага. Пришли какие-то люди, расстреляли наш дом, в котором мы жили, перевернули все вверх дном, потом выкурили нас оттуда.

— Она сооружала скульптуру, — пояснил жалобный голос; — большую такую скульптуру. Лев. Из металлолома и всякого в таком роде. Получалось очень красиво!.. Но пришлось ее бросить.

— Ух ты, — сказал он. — Так все плохо?

Один короткий, скупой смешок:

— Ага. Мы реально легко отделались.

— Рассказать ему про Калкинса? А про скорпионов?

— Он и сам все это узнает, — еще один смешок. — Что тут скажешь?

— Хочешь взять с собой оружие туда?

Он снова встревожился.

— А оно мне понадобится?

Но они говорили между собой:

— Ты действительно отдашь ему это?

— Ну да, а почему нет? Я больше не хочу эту штуку с собой таскать.

— Ну ладно. Она же твоя.

Метал звякнул по цепи; одна из них спросила:

— Ты откуда?

Лучи фонарей сдвинулись, высветив силуэт группы. Одна стояла у перил, повернувшись в профиль, и света вдруг оказалось достаточно, чтобы понять: она очень молодая, очень черная и очень беременная.

— С юга.

— А говор у тебя совсем не южный, — сказала одна, именно с таким говором.

— Я не то чтобы родился там. Просто только что вернулся из Мексики.

— Ой, круто! — это беременная. — А где ты был? Я знаю Мексику.

Обмен полудюжиной названий городов свелся к разочарованному молчанию.

— Вот твое оружие.

Лучи фонарей проследовали за вспышкой в темноте, за лязгом по решетке ливнестока.

В отраженном от дороги свете (а вовсе не в глазу своем) он разглядел на узком помосте с полдюжины женщин.

— Что... — на дальнем конце моста зарокотал мотор; но взгляд его не обнаружил света фар. Звук умер, свернув в сторону. — ... это?

— Как бишь оно называется?

— Орхидея.

— Да, точно, орхидея и есть.

Он подошел, сгорбившись в перекрестье трех лучей.

— Надевается на запястье. Так, чтобы лезвия торчали вперед. Как браслет.

Из регулируемого металлического браслета, семь лезвий, от восьми до двенадцати дюймов, резко изогнутых вперед. Внутри — ремешок, частично кожаный, частично цепочка, для неподвижной фиксации на пальцах. Лезвия заточены по внешнему краю.

Он взял браслет.

— Надень.

— Ты левша или правша?

— Амбидекстр... — что в его случае означало одинаково плохое владение обеими руками. Он повернул "цветок" в руках. — Но пишу я левой. Как правило.

— А-а.

Он надел "цветок" на правое запястье, застегнул.

— Ты должно быть носила его в переполненном автобусе. Так и поранить кого-нибудь можно, — и почувствовал, что шутка не удалась. Он сжал кулак в окружении лезвий, медленно раскрыл его, и потер основание большого пальца спрятанными за изогнутой сталью ороговевшими кончиками указательного и среднего.

— В Беллоне не так уж много автобусов.

Думая: опасные, яркие лепестки обернулись вокруг какого-то узловатого, полусгнившего корня.

— Уродливая штуковина, — сказал он браслету, не им. — Надеюсь, ты мне не понадобишься.

— Я тоже надеюсь, — сказала одна. — Думаю, ты можешь отдать ее еще кому-нибудь, когда будешь уходить.

— Ага. — Он встал. — Конечно.

— Если он будет уходить, — сказала еще одна, издав очередной смешок.

— Нам лучше трогаться.

— Я слышала машину. Нам вероятно так и так придется долго ждать. Так что можно уже и выдвигаться.

Юг:

— Судя по тому, что он рассказал, вряд ли нас станут подвозить.

— Давайте уже пойдем. Эй ты, ну пока что ли!

— Пока. — Лучи их фонарей промелькнули мимо. — И спасибо.

Артишоки? Но он не смог вспомнить, откуда к нему пришло это слово, звенящее так ярко.

Он поднял орхидею в прощальном жесте.

Запертая лезвиями, его грубая рука слабо освещалась сиянием реки, что тянулась между опорами моста. Наблюдая, как они уходят, он испытал смутный трепет желания. Сейчас у них светился только один фонарь. Затем и его свет перекрылся кем-то. Они превратились в шаги по металлическим плитам; отзвуки смеха; шелест...

Он пошел дальше, отставив руку в сторону.

Этим сухим вечером ночь была приправлена воспоминаниями о дожде. Весьма немногие подозревают о существовании этого города. Как будто не только в СМИ дело, но сами законы восприятия изменили знание и понимание так, чтобы он оставался в тени. По слухам, здесь почти нет энергии. Не работают ни телевизионные камеры, ни, собственно, вещание: для нации электричества катастрофа подобная этой просто обязана быть темной, а значит и скучной! Это город внутренних разногласий и визуальных искажений.

3

После моста дорожное покрытие изломано.

Один рабочий уличный фонарь освещает пять мертвых — у двух разбиты колпаки. Взбираясь по десятифутовой асфальтной плите, однажды дрогнувшей под ним, словно живое существо, он смотрел, как мелкий щебень скатывается с края, слышал как он бряцает, ударяясь о непрочно закрепленные водопроводные трубы, потом исчезает с всплеском где-то в темноте... Он вспомнил пещеру и перепрыгнул на площадку попрочнее, чьи трещины скрепляла узловатая трава.

Ни огонька в близстоящих домах; но дальше вдоль этих портовых улиц, за завесой дыма – не пламя ли это? Уже привыкший к запаху, он смог ощутить его, только вдохнув поглубже. Здания вонзались в небо, сплошь затянутое дымкой, и теряли в нем свои вершины.

Свет?

Выйдя к аллее шириной в каких-то четыре фута, он потратил целых десять минут на ее обследование — просто потому, что работал фонарь. На другой стороне улицы виднелись бетонные ступеньки, погрузочное крыльцо с навесом над ним, двери. В дальнем конце квартала лежал опрокинутый грузовик. Чуть ближе стояли три машины, украшенные осколками стекла по периметру окон; припавшие к земле перекошенными ступицами, они напоминали жаб, которых загадочным образом лишили зрения.

Его босая нога огрубела достаточно, чтоб не бояться гравия и стекла. Но в промежуток между другой ступней и подошвой единственной сандалии постоянно набивался пепел; он скатывался в мельчайший песок, смешивался с потом и превращался в вязкую грязь. Еще немного и пятка станет настоящей раной.

У калитки в конце переулка он нашел груду пустых жестянок, кипу газет, перевязанную куском провода, сложенные под очаг кирпичи, надстроенную над ними систему труб. Рядом валялась армейская сковорода, покрытая изнутри мертвой плесенью. Внизу что-то зашуршало, задетое его ногой.

Он наклонился. Одним из лепестков орхидеи уткнулся в землю; поднял сверток... с хлебом? Обернут целлофаном в несколько слоев. Вернувшись к свету фонаря, он взвесил сверток на пальцах, протолкнув его вдоль лезвий, развернул упаковку.

Он много размышлял о еде.

Он много размышлял обо сне.

Но бессилие в присутствии чуда не было для него чем-то незнакомым.

В уголке верхнего ломтика — грязно-зеленое пятнышко плесени размером то ли с головку гвоздя, то ли с небольшую монету; оно же и на втором, и на третьем. Гвоздь, подумал он, пронзает буханку насквозь. Верхний ломтик подсох с одного бока. Все остальное было нормально — не считая зеленой вены; да и то — это всего лишь пенициллин. Можно объесть вокруг.

Я не голоден.

Он сложил все как было, завернул в целлофан, отнес обратно и втиснул сверток между стеной и газетной кипой.

Возвращаясь к фонарю, он задел ногой жестянку, и та загрохотала, очерчивая границы тишины. Он брел сквозь эту тишину и всматривался в небо, надеясь разглядеть луну в туманной дымке...

Звон бьющегося стекла вернул его взгляд на уровень улицы.

Ему было страшно, но также ему было любопытно; и если страх сопровождал его постоянно, и давно уже стал тусклым и медлительным, то любопытство дышало жизнью:

Он бросился к ближайшей стене; двигаясь вдоль нее, прокручивал в голове все то ужасное, что может произойти. Прошел мимо дверного проема, наметив его как место, где можно спрятаться, двинулся к углу. Теперь слышны голоса. И снова стекло.

Он заглянул за край здания.

Три человека выскочили из разбитой витрины, присоединившись к еще двоим, которые ждали их на улице. Следом за ними на тротуар с лаем выскочила собака. Один человек захотел забраться обратно внутрь; забрался. Двое других двинулись прочь, вниз по улице.

Собака носилась вокруг людей, бегала вприпрыжку...

Он втянул себя обратно, свободной рукой вцепившись в кирпич.

В десяти футах от него собака припадала к земле, прыгала, словно танцуя, и лаяла, и лаяла, и снова лаяла.

Тусклый свет одержал победу над собакой с ее языком и зубами. Ее глаза (он сглотнул, судорожно) искрились багрянцем, без каких бы то ни было признаков белого или зрачка, однородные словно отлитое кроваво-красным стекло.

Человек вышел из витрины на улицу. Один из группы повернулся и крикнул:

— Мюриэл!

(возможно, это была женщина) Собака резко повернулась и рванула следом за ними.

Другой фонарь, несколькими кварталами дальше, высветил на мгновение их общий силуэт.

Он отошел от стены, и в дыхании своем вдруг услышал тишину, и испугался ее также сильно, как если бы кто-нибудь окликнул его... по-имени? Погруженный в мысли, он пересек улицу, направляясь к погрузочному крыльцу. Под навесом слабо раскачивались четырех- и шестифутовые мясницкие крюки, подвешенные на тросах — несмотря на то, что ветра не было. На самом деле, отстраненно подумал он, ветер должен быть неслабым даже чтобы просто стронуть их с места...

— Эй, ты!

Обе руки, свободная и оцветоченная, взлетели, защищая лицо. Пригнувшись к земле, он в смятении кружился вокруг себя.

— Эй, там, внизу!

Сгорбленный, он посмотрел наверх.

Вершину здания восемью этажами выше клубами окутывал дым.

— Что ты там делаешь?

Он опустил руки.

Неприятный, скрежещущий голос, звучал так, словно его хозяин был немного выпивши.

Он крикнул:

— Ничего! — хоть бы сердце уже успокоилось. — Просто гуляю тут.

Некто стоял на карнизе, скрытый от глаз лентами дыма.

— Чего задумал в этот прекрасный вечер?

— Ничего, говорю же. — Он перевел дыхание: — Я совсем недавно здесь, перешел по мосту. С полчаса назад.

— Где взял орхидею?

—Чего? — Он снова поднял руку. Свет фонаря сочился по лезвию. — Эту?

— Ага.

— Женщина какая-то подарила. Когда я мост переходил.

— Я заметил, как ты из-за угла наблюдал за суматохой. Я отсюда не смог разглядеть — это были скорпионы?

— А?

— Спрашиваю: это были скорпионы?

— Я так думаю, это были несколько человек, которые пытались вломиться в магазин. С ними была собака.

Непродолжительная тишина, и следом — резкий, скрипучий смех.

— А ты и правда новенький, да, парень?

— Я... — и понял, что повторяется, — совсем недавно здесь.

— Ты желаешь изучать местность самостоятельно? Или не станешь возражать против компании?

Глаза этого человека, отвлеченно подумал он, должны быть ужасно добрыми.

— Компания... наверное.

— Спущусь через минуту.

Он не заметил, как силуэт исчез; слишком много было дыма. Он прождал некоторое время, наблюдая за несколькими дверными проемами, и уже решил было, что человек передумал.

— Вот и я, — из того, который сам наметил под убежище.

— Звать Луфер. Тэк Луфер. Знаешь, что это значит — Луфер? Красный Волк; или еще Огненный Волк.

— Или Железный Волк, — прищурился. — Привет.

— Железный Волк? Ну, может быть... — Плохо различимый, человек встал на верхней ступеньке. — Не уверен, что твой вариант мне так уж нравится. Красный Волк. Вот этот мой любимый.

Это был очень большой человек.

Он спустился на две ступеньки; его ноги в саперных ботинках ступали по доскам со звуком, напоминающим падение на землю мешков с песком. Штанины измятых джинс были частично заправлены в отвороты ботинок. Поношенную велокуртку испещряли рубцы застежек-молний. В пространстве разъединенных зубьев основной молнии виднелись обнаженные живот и грудь, сплошь покрытые спутанными волосами цвета меди. Щетина на щеках и подбородке золотом отражала свет фонарей. Пальцы у него были массивными, сбитыми

— Как тебя звать? — но — чистыми, с аккуратными и ухоженными ногтями.

— Э-э... как бы тебе сказать: не знаю. — Это прозвучало забавно; он рассмеялся. — Я не знаю.

Луфер остановился, не дойдя одной ступеньки до тротуара, и тоже рассмеялся.

— Как же это так, черт возьми?

Козырек кожаной фуражки тенью закрывал верхнюю часть его лица.

Он пожал плечами.

— Просто не знаю. Уже довольно... довольно давно.

Луфер прошел последнюю ступеньку, и ступил на мостовую.

— Ну что ж, Тэк Луфер знавал истории и постраннее этой. Ты что, типа, шизик какой-то, да? И в психушке наверное лежал?

— Да... — Он понимал, что Луфер ждал отрицательного ответа.

Голова Тэка дернулась вверх и в сторону. Возникшая тень обозначила края его по-негритянски широких ноздрей, располагающихся надо ртом совершенно европеоидного вида. Челюсть — как камни на неубранной стерне.

— Всего год. Лет шесть или семь назад.

Луфер пожал плечами.

— Я в тюрьме отсидел три месяца... лет шесть или семь назад. Но на этом мой опыт и заканчивается. Так значит, ты у нас безымянный парень? Сколько тебе, семнадцать? Восемнадцать? Нет, могу поспорить, тебе добрых...

— Двадцать семь.

Голова Тэка дернулась в другую сторону. На скулы лег отблеск фонаря.

— Нервное переутомление, постоянно так делаю. Замечал в по-настоящему депрессивных людях, — в тех, что спят весь день? Я имею в виду стационарников. Они всегда выглядят на десять лет младше своего возраста.

Он кивнул.

— Значит, я буду звать тебя Кид. Для имени сойдет. Ты ведь можешь зваться Кидом, как думаешь?

Он подумал: три дара — броня, оружие, имя (как призмы, линзы, зеркала на собственно цепи).

— Ладно... — почему-то уверившись, что этот третий обойдется значительно дороже прочих. Откажись, шепнуло что-то: — Только какой из меня кид. Серьезно; мне двадцать семь лет. Люди всегда думают, что я моложе, чем на самом деле. Просто у меня лицо такое, детское, вот и все. У меня даже седина в волосах есть, вот, смотри...

— Кид, послушай... — Тэк средними пальцами сдвинул козырек кверху, — Мы с тобой одного возраста. — Глаза у него были огромные, глубокие, голубые. Волосы над ушами были не длиннее недельной щетины и заставляли предположить под фуражкой колючий ёжик. — Желаешь посмотреть здесь что-нибудь определенное? Может, слышал о чем-нибудь? Люблю изображать гида. И вообще: там, снаружи, что ты про нас слышал? Что там про нас, городских, говорят?

— Особо не говорят.

— Наверное, так и есть. — Тэк посмотрел в сторону. — Ты здесь случайно или с какой-то целью пришел?

— С целью.

— Славный Парень! Люблю человека с целью. Давай-ка, взбирайся. Эта улица превращается в Бродвей сразу как отходит от порта.

— А что здесь можно увидеть?

Луфер издал какой-то хрип, заменявший ему смех.

— Смотря какие достопримечательности сегодня гуляют. — У него уже намечалось небольшое пузо, но складки внизу живота, там где кончаются волосы, были напрочь лишены жира. — Если нам действительно повезет... — Луфер повернулся, на мгновение обнажив участок мертвенно бледной кожи под медным кольцом, которое служило пряжкой для его армейского ремня в два дюйма шириной, — …то мы не нарвемся ни на кого вообще! Пойдем.

Они двинулись прогулочным шагом.

— ...кид. Не так, — Кид.

— Чего? — переспросил Луфер.

— Да вот думаю про имя.

— Как оно, сойдет?

— Не знаю.

Луфер рассмеялся.

— Я не буду навязывать его тебе, Кид. Но, мне кажется, оно твое.

Усмехнулся отчасти несогласно, отчасти дружелюбно.

Луфер в ответ что-то проворчал, эхом отразив дружелюбие.

Они шли, и дым стелился у них над головами.

Было что-то очень хрупкое в этом Железном Волке с лицом курносого германского головореза. И дело вовсе не в говоре, и не в манере держаться (и в том, и в другом чувствовалось что-то грубоватое), но в том, как именно он их осуществляет: словно поверхность, где и говор и манера себя держать проявляются наиболее полно, оказалась каким-то образом разбережена.

— Тэк?

— Да?

— Сколько ты уже здесь?

— Если б ты мне сказал, какое сегодня число, я бы, пожалуй, подсчитал. Но я на это забил. Я бы сказал — давненько, — Помолчав немного, Луфер спросил странным, не таким задиристым тоном: — Так ты знаешь, какой сегодня день?

— Нет, я... — Эта странность напугала его. — Не знаю. — Покачал головой, разумом уже устремившись к новой теме. — А чем ты занимаешься? В смысле, где ты работал?

Тэк фыркнул:

— Промышленное проектирование.

— Ты работал здесь до... до всего этого?

— Неподалеку. Примерно в двенадцати милях, в Хелмсфорде. Там раньше был завод по разливу арахисового масла. Мы его перестраивали в фабрику по производству витамина С. А у тебя что за профессия?... Не, не похоже, чтоб ты много чего делал в смысле работы. — Луфер ухмыльнулся. — Верно?

Он кивнул. Обнадеживает, когда о тебе судят по внешнему виду, если судящий — человек одновременно тщательный и настроен дружелюбно. И, как бы то ни было, напряжение спало.

— Вообще я обитал в Хелмсфорде, — продолжал Луфер. — Но в город заезжал частенько. Беллона была когда-то весьма неплохим городком. — Тэк бросил взгляд на дверной проем, слишком темный, чтобы разглядеть, закрыта ли его дверь. — Хотя знаешь, может она до сих пор такая. Но вот однажды я заскочил сюда. И все было вот так.

Пожарная лестница над фонарем, медленно пульсирующим, как умирающее сердце, напоминала обуглившиеся леса, кое-где по-прежнему тлея.

— Прямо вот так?

Их отражения скользнули по стеклу витрины словно рябь на масляной поверхности.

— Было больше мест, нетронутых огнем; больше людей, которые еще не ушли — и не все новички еще прибыли.

— Так значит ты был тут с самого начала?

— Ну, я не видел, как все это полыхнуло, ничего такого. Как я уже говорил, когда я сюда приехал, город выглядел примерно так же, как выглядит сейчас.

— А где твоя машина?

— Стоит на улице: лобовое стекло разбито, покрышек нет — и большей части двигателя тоже. Поначалу, я много глупостей допустил. Но я быстро усек, к чему все катится. — Тэк начал сметающий жест двумя руками — и исчез, не завершив его: они вступили в область полной темноты. — Предполагается, что здесь сейчас тысяча человек. А было почти два миллиона.

— Откуда ты знаешь, в смысле, про население?

— Так в газете пишут.

— Почему ты остаешься здесь?

— Почему я здесь остаюсь? — Голос Луфера прозвучал почти в той, другой, огорченной тональности. — По правде говоря, как раз об этом я особенно часто думал. Мне кажется, это имеет отношение — есть у меня теперь одна теория — к свободе. Видишь ли, здесь, — впереди что-то шевельнулось, — ты свободен. Никаких законов: нечего нарушать, нечему следовать. Твори что хочешь. И из-за этого с тобой происходит крайне интересная штуковина. Очень быстро, на удивление быстро, ты становишься, — они подошли к очередному тускло светящемуся фонарю; шевеление оказалось дымом, который медленно поднимался от наружного подоконника, украшенного стеклянными зубьями словно какой-нибудь погасший Джек-фонарь, — именно тем, кто ты есть на самом деле. — Тэк снова стал виден. — Если ты к такому готов, здесь это пышным цветом.

— Тут, наверное, довольно опасно. Мародеры и все такое.

Тэк кивнул.

— Разумеется, здесь опасно.

— На улицах часто грабят?

— Бывает. — Луфер скорчил рожу. — Кстати, знаешь одну штуку о преступности? Очень забавная. К примеру, сейчас в большинстве американских городов — Нью-Йорке, Чикаго, Сент-Луисе — преступления, я читал — до девяносто пяти процентов — совершаются между шестью часами вечера и полуночью. Это значит, что прогуливаясь по улице в три часа ночи, ты находишься в большей безопасности, чем когда идешь в театр, чтобы успеть на представление в семь тридцать. Интересно, во сколько оно теперь идет. Где-нибудь после двух, я полагаю. Думаю, Беллона ничуть не опаснее любого другого города. Она очень маленькая теперь, наша Беллона. Тоже своего рода защита.

Лезвие, о котором успел подзабыть, царапнуло джинсы.

— А оружие ты с собой носишь?

— Месяцы тщательного изучения что где происходит, движений и колебаний города. Часто смотрю по сторонам. Сюда.

На другой стороне улицы возвышались вовсе не дома: это темные как сланец деревья высились над оградой парка. Луфер направился ко входу.

— Здесь безопасно?

— Выглядит довольно жутко, — кивнул Тэк. — С большой долей вероятности отпугнет любого преступника с хотя бы крупицей мозгов. В здравом уме сюда никто кроме бандитов не полезет. — Он оглянулся назад, ухмыльнулся. — А это, похоже, означает, что все бандиты устали ждать и ушли домой спатки. Пойдем.

По обе стороны от входа возлегали каменные львы.

— Забавно, — сказал Тэк; они прошли между статуями. — Покажи мне место, куда по-ночам не пускают женщин, потому, дескать, что все мерзкие, развратные мужчины прокрадываются туда, чтобы творить свои мерзкие, развратные дела; и знаешь, что ты там найдешь?

— Гомиков.

Тэк бросил на него взгляд через плечо, надвинул козырек фуражки на самые глаза.

— Точно.

Темнота окутала их и помогла пройти по тропе.

В тьме этого города, в его вони нет ничего безопасного. Ну что же, придя сюда, я отказался от всяческих претензий на безопасность. Лучше говорить об этом так, словно у меня был выбор. Так и удержим ширму здравомыслия, скрывающую чудовищные декорации. Но что поднимет ее?

— За что тебя посадили тогда?

— Подрыв нравственных устоев, — ответил Тэк.

Кид шел в нескольких шагах позади Луфера. Тропа, начавшись бетоном, теперь превратилась в грязь. Листья, падая, бились о его тело. Трижды его босая ступня попадала на грубые корни; один раз болтающаяся рука слегка задела кору.

— На самом деле, — бросил Тэк назад, в темноту между ними, — меня оправдали. Обстоятельства так сложились, мне кажется. Мой адвокат посчитал, что лучше мне не вносить залог и посидеть в тюрьме дней девяносто, типа срок за мелкое правонарушение. Потом они потеряли какой-то документ. Потом, на суде, он всем этим воспользовался, и добился чтобы обвинение изменили на публичное непристойное поведение; а за это срок я уже отбыл. — Застежки на его молниях звякнули, как будто он пожал плечами. — Если так подумать, все обернулось к лучшему. Гляди!

Угольная чернота листьев рассыпалась, выпуская на первый план привычный цвет городской ночи.

— Где? — Они остановились, окруженные деревьями и высоким густым кустарником.

— Тише! Вон там...

Шерсть его одежды приглушила кожу Тэковой куртки. Он прошептал:

— Что ты?...

На тропу впереди, внезапный, светящийся и неестественный, из-за угла, покачиваясь, выплыл семифутовый дракон, а следом за ним — такого же размера богомол и грифон. Похожие на пластиковые фигуры тончайшей работы, светящиеся изнутри, с расплывчатыми очертаниями, они двигались вперед, раскачиваясь из стороны в сторону. Соприкоснувшись друг с другом, дракон с богомолом вдруг — сцепились!

Кид подумал о кинокадрах, слегка расфокусированных, накладывающихся друг на друга.

— Скорпионы! — прошептал Тэк.

Плечо Тэка толкнулось в его плечо.

Его рука лежала на стволе дерева. Тени веточек паутиной опутали его предплечье, тыльную сторону ладони, кору. Фигуры приблизились; паутина немного сместилась. Фигуры прошли мимо; паутина соскользнула совсем. Они точно так же тревожат глаз, вдруг понял он, как картинки на трехмерных открытках — те же самые дифракционные полосы, висящие завесой то ли прямо перед, то ли непосредственно за.

Грифон, идущий замыкающим, мигнул:

Тощий, кривоногий подросток с прыщавыми плечами посреди шага размашистого, но осторожного — и снова грифон. (Воспоминание о колючих золотистых волосах; руки, тянущиеся от тазового крыла, усеянного веснушками).

Богомол развернулся, чтобы посмотреть назад, и мгновенно выключился:

На этом, по крайней мере, была хотькакая-то одежда — смуглый, брутального вида подросток; цепи, которые он носил на шее, гремели, когда он задевал их рукой, рассеянно поглаживая левую сторону своей груди.

— Ну же, Малыш! Давай уже, врубайся обратно! — это произнес уже снова богомол.

— Блин, думаешь, они там будут? — от грифона.

— Еще как. Как же им там не быть! — Голос, исходящий от дракона, не мудрено было перепутать с мужским; звучала она чернокоже.

Выдавленный изумлением и замешательством в состояние отрешённости, Кид вслушивался в разговор удивительных тварей.

— Пусть только попробуют не быть! — Опять загремели теперь невидимые цепи.

Грифон мигнул еще раз: рябые ягодицы и заскорузлые пятки исчезли, скрытые пламенеющей чешуей.

— Слышь, Малыш, а что если их еще нет?

— Вот черт! Адам?...

— Короче, Адам, ты же знаешь что они там будут, — заверил дракон.

— Да? Откуда мне это знать? Ах, Леди-Дракон! Леди-Дракон, это уж слишком!

— Двинули. А вы двое заткнитесь, ага?

Раскачиваясь в унисон и вразнобой, они скрылись, свернув за угол.

Он теперь совсем не видел своей руки, и поэтому позволил ей оторваться от ствола.

— Что... что они такое?

— Говорю же: скорпионы. Типа банда такая. Может, их несколько, этих банд. Не знаю на самом деле. Ты их полюбишь со временем, если научишься не попадаться им под ноги. Если не научишься... ну, думаю, ты или присоединишься к ним; или они тебя сожрут. Это насколько я знаю.

— Я имел в виду... драконы... и твари?

— Красивые, правда?

— Что они такое?

— Знаешь, что такое голограмма? Изображения проектируются из интерферограмм с помощью очень маленького, очень маломощного лазера. Это не слишком сложно. Но выглядит впечатляюще. Они называют это защитным экраном.

— О-о. — Он бросил взгляд на свое плечо, куда Тэк положил ладонь. — Я слышал о голограммах.

Тэк вывел его из тайного убежища среди кустов обратно на бетон. В нескольких ярдах дальше по тропе, там, откуда пришли скорпионы, светился фонарь. Они двинулись в его направлении.

— Есть еще такие поблизости?

— Возможно, — Тэк снова скрыл тенью верхнюю часть лица. — Эти их защитные экраны на самом деле ни от чего не защищают — если не считать наших любопытных глаз, от тех, кто желает разгуливать в чем мать родила. Когда я впервые попал сюда, вокруг были одни скорпионы. Грифоны и другие виды стали появляться сравнительно недавно. Но название успело прижиться. — Тэк сунул руки в карманы джинсов. Молния его куртки была застегнута только снизу, вверху же расходилась в стороны, обеспечивая пространство для несуществующих грудей. Тэк шел, уставившись на них. Когда он поднял голову, улыбка играла у него на губах, но в глазах ей не было подтверждения. — Как-то забываешь, что люди не знают о скорпионах. Не знают о Калкинсе. Здесь они известны всем. Беллона — большой город; будь у них в любом другом городе страны что-нибудь настолько же известное, ну, я думаю, жители Лос-Анджелеса, Чикаго, Питтсбурга, Вашингтона только об этом бы и сплетничали на своих коктейлях, да? Но они забыли, что мы существуем.

— Нет. Они не забыли. — Он не мог видеть глаза Тэка, но знал, что они сузились.

— И поэтому они шлют людей, которые не знают даже собственного имени. Таких, как ты, да?

Он рассмеялся, резко; смех прозвучал чем-то средним между лаем и кашлем.

Тэк отозвался своим хриплым рокотом.

— Ох, да! А ты тот еще паренек.

Смех угасал постепенно.

— Куда мы идем теперь?

Но Тэк опустил подбородок и зашагал вперед.

Из этой пьесы света, кожи и тьмы, могу ли я позволить себе принять личность? Как воссоздать мне этот выжженный парк в матрице, поддающейся осмыслению? Вооруженный противоречивыми видениями, уродливая рука, закованная в темницу красивого металла, я твердо следую законам новой механики. Я — исступленный инженер, уничтожив прошлое, перестраиваю настоящее.

4

— Тэк! — окликнула она, сидя по ту сторону пламени, и, вставая, тряхнула пламенного цвета гривой волос. — Кого ты привел?

Она обошла вокруг сложенного из шлакоблоков очага, и направилась к ним, теперь всего лишь силуэт, переступая спальные мешки, свернутые рулонами одеяла, лежащие на газоне фигуры. Двое глянули на нее и отвернулись. Еще двое храпели на разные лады.

Сидящая на покрывале девушка без сорочки, с по-настоящему красивой грудью, перестала играть на губной гармошке, стукнула ею о ладонь, выбивая слюну, и дунула еще разок.

Рыжеволосая обогнула девушку с гармоникой и схватила Тэка за рукав, приблизившись теперь достаточно, чтобы снова обрести лицо.

— Мы не видели тебя уже много дней! Что случилось? Ты ведь приходил ужинать едва ли не каждый вечер. Джон беспокоился о тебе.

В полумраке ее лицо виделось симпатичным.

— Ничего я не беспокоился. — От закусочного столика отделился высокий, длинноволосый мужчина в жилете перуанской расцветки и подошел к ним. — Тэк приходит. Тэк уходит. Ты ведь его знаешь. — Даже в свете миниатюрных огней-отражений в стеклах его очков было видно, что смуглость кожи достигалась им не без помощи то ли химии, то ли кварцевых ламп. Бледные, тонкие волосы выглядели так, словно дневной свет разделил бы их на полосы разных оттенков солнечного. — В данный момент к завтраку ты ближе, чем к ужину.

Он — Джон? — похлопал себя по бедру свернутой в рулон газетой.

— Пойдем. Рассказывай, Тэк. — Она улыбнулась; и ее лицо размежевалось глубокими тенями. — Кого ты привел к нам с Джоном на этот раз? — пока Джон высматривал в небе (сдвоенные языки пламени соскользнули у него с линз) признаки рассвета.

Тэк сказал:

— Это Кид.

— Кит? — переспросила она.

— Кид.

— К-и-т-т..?

— ... и-д.

— ...д, — добавила она, неуверенно сдвинув брови. — Ага, Кидд.

Если лицо Тэка и выражало что-то, заметно этого не было.

Он подумал, как же все это мило; хотя было и что-то тревожное.

Она потянулась, расправив плечи и сощурившись:

— Как поживаешь, Кидд? Ты новенький? Или прятался месяцами там, среди теней? — Тэку: — Ну разве это не удивительно — как мы всегда вот так вот обнаруживаем людей? Вот думаешь, что всех уже в городе встречал, кого только можно. И тут вдруг некто, кто скрывался где-то там все это время, высовывает нос из кустов, и...

— Так мы познакомились с Тэком, — сказал Джон. — Правда, Тэк?

Тэк сказал:

— Он новенький.

— А. Что ж, — сказал Джон, — у нас тут вот какая штука происходит. А может ты ему объяснишь, Милдред?

— Ну, мы подумали, — плечи Милдред распрямились, придавая ей официальный вид. — Мы подумали, что надо как-то выживать вместе. В смысле, не можем же мы рвать друг другу глотки, как звери какие-то. И ведь проще некуда ситуации вроде этой... — он не сомневался, что ее жест на слове этой полностью исключал все, что лежало вне освещенного огнем костра пространства поляны, — выродиться в нечто... ужасное! И вот мы собрали... нечто вроде коммуны. Здесь, в парке. Люди получают еду, работают вместе, знают, что могут рассчитывать на какую-никакую, но защиту. Мы стараемся быть настолько органичными, насколько возможно, но это становится все труднее и труднее. Когда в Беллону попадают новички, у них есть возможность узнать, как и что здесь происходит. Мы не каждого к себе берем. Но когда все же берем, мы очень покладисты. — У кого-то был тик (у него или у нее, он не был уверен, и это начало его беспокоить), словно зазубрина на проводе, который перетянули через угол. — Ты действительно новенький? Мы всегда рады заполучить свежего человека.

Он кивнул, а мозг его в это время лихорадочно соображал: у него? у нее?

Тэк сказал:

— Ты бы показала ему что да как, Милли.

Джон сказал:

— Хорошая идея, Милдред. Тэк, я хотел бы с тобой кое-что обсудить, — снова похлопывая газетой. — Ах, кстати. Не хочешь ли взглянуть?

— Что? А... — нельзя так сильно беспокоиться о таких вещах! Часто, впрочем, ему приходилось напоминать себе об этом. — Спасибо.

Он взял свернутую газету.

— Ну ладно, Тэк. — Джон с Тэком повернулись к ним спинами. — Так когда ты планируешь начать закладку фундаментов? Я могу дать тебе...

— Слушай, Джон, — Тэк положил ладонь Джону на плечо; они уходили прочь. — Все, что тебе надо — это чертежи, и ты можешь...

Они вышли из зоны слышимости.

— Ты голоден?

— Нет.

Она на самом деле была симпатичной.

— Ну, в общем, если голоден — давай, отойдем-ка сюда — мы начинаем готовить завтрак, как только рассветет. Это уже довольно скоро.

— Ты что, не спала всю ночь? — спросил он.

— Спала. Просто, когда ложишься спать на закате, просыпаешься довольно рано.

— Знаю.

— Мы здесь много работаем... — она сунула руки в задние карманы; ее джинсы с коротко оборванными штанинами были подняты высоко на бедра, — … в течение дня. Не рассиживаем просто так. У Джона запущено несколько десятков проектов. Довольно сложно заснуть, когда вокруг стучат молотками, строят и все такое. — Она улыбнулась.

— Я уже давно проснулся; но ничуть не устал. Когда устаю, меня ничто не может разбудить.

Он посмотрел вниз, на ее ноги.

Во время движения падающие на них отблески сходились, скрещивались друг с другом.

— О, мы совсем не против, если ты и в самом деле хочешь спать. Мы никого не хотим заставлять. Но у нас должна быть какая-то постоянная модель, ты же понимаешь.

— Да, я понимаю. — Он все постукивал газетой по бедру. Теперь поднял ее.

— Зачем ты ходишь с этой орхидеей? — спросила она. — Конечно, учитывая, в каком состоянии находится город, это не лишено смысла. И мы правда терпимы к самым разным образам жизни. Но...

— Мне ее подарили. — Он отвернулся и раскрыл газету.

УГРОЖАЕТ СЕРЬЕЗНАЯ

Он дал таблоиду развернуться до конца.

НЕХВАТКА ВОДЫ

На месте даты было напечатано Вторник, 12 февраля 1995 года.

— Это что, мать его, такое?

На ее лице проявилась обеспокоенность.

— Ну, у нас здесь не так уж много людей, которые умеют поддерживать все на плаву. И мы все думаем, что со дня на день вода станет серьезной проблемой. Ты даже не представляешь, сколько ее истратили, когда пытались тушить пожары.

— Я про 1995-й.

— А-а. Это просто Калкинс. — На закусочном столике стоял ящик с консервами. — Мне кажется, одно только то, что у нас есть газета — поразительно. — Она села на скамейку и выжидающе посмотрела на него. — А с датами — это у него такая маленькая шутка.

— А-а. — Он сел рядом с ней. — У вас тут есть палатки? Что-нибудь для укрытия? — все еще думая: 1995?

— Ну, мы всё больше под открытым небом, — она осматривалась вокруг, а он пытался ощутить город по ту сторону укрытого листвой и освещенного огнем костра грота. — Само собой, Тэк — он обещал Джону какие-то простые чертежи. На будки. Джон хочет, чтобы Тэк возглавил весь проект. Он думает, так для него будет лучше. Знаешь, Тэк такой странный. Ему почему-то кажется, что мы его не примем. По крайней мере, я думаю, что ему так кажется. У него очень, такое, устойчивое мнение о себе как об одиночке. Он хочет дать нам чертежи — он инженер, как ты знаешь — и позволить нам воплотить их в жизнь. Но ценность этого не просто в постройке — или развалюхе — которая появится в результате. Это должна быть творческая, сокровенная для строителя вещь. Как ты думаешь?

Чтобы сделать хоть что-то, он крепко, до боли стиснул зубы.

— Ты уверен, что не хочешь есть?

— О. Да.

— Ты не устал? Если есть желание, можешь поспать несколько часов. Мы не начинаем работать, не позавтракав. Могу найти тебе покрывало, если хочешь

— Нет.

Ему пришло в голову, что в свете костра он может насчитать лет двадцать пять от роду в ее строгом, чистом лице.

— Я не хочу есть. Я не хочу спать. Я даже не знал, что Тэк ведет меня сюда.

— Это очень хорошее место. Правда-правда. По крайней мере, душевное согласие у нас очень живое.

Возможно, всего двадцать.

Девушка с гармоникой заиграла опять.

Некто, укутанный в кокон тускло-коричневого цвета, мелькнул с той стороны костра.

Ближайшая из накрытых тканью спящих голов находилась всего в футе от теннисных туфель Милдред.

— Лучше б ты ее не носил, — она рассмеялась.

Он раскрыл свои огромные пальцы, окруженные металлом.

— Я хочу сказать — если останешься с нами. Может тогда тебе будет не обязательно ее носить.

— Мне необязательно ее носить, — и решил не снимать.

Гармоника пронзительно взвизгнула.

Он поднял голову.

От деревьев: свет ярче огня и зелени, отбрасывающий лиственные тени на спальные мешки и скатанные покрывала. Затем обрушились вздувшиеся клешни и шипастый, полупрозрачный хвост:

— Эй, ну как там эта хрень для нас, готова?

Множество цепей свисало у него с шеи. В плечевой впадине виднелся белый струп (и ниже еще несколько, поменьше), — видимо, последствия сильного падения на цементный пол. На один из его ботинков тоже были намотаны цепи: передвигаясь, он позвякивал.

— Давайте, давайте. Тащите сюда мое сраное барахло! — Он остановился у очага. Его большие руки и маленькое лицо поблескивали, отполированные отсветами огня. Один из передних зубов был сломан. — Это все? — он, не глядя, махнул рукой в сторону закусочного столика, стряхнул с плеча путанные черные волосы, частично сплетенные в косу, и продолжил движение.

— Привет, Кошмар! — сказала Милдред с самой очаровательной в мире улыбкой. — Как поживаешь?

Скорпион посмотрел на нее сверху вниз, облизнул высоко задранную губу, просунув язык в дырку от зуба, и произнес, растягивая:

— Бля-я-а, — что могло означать все, что угодно. Вклиниваясь между ними: — Пшел на хрен... — увидел орхидею, — ...с дороги! — и сняв ящик с консервами с края стола, прижал его к брюху, где грязные, мятые джинсы осели так низко, что виден был переходный участок между волосами на животе и лобковыми. Он посмотрел на оружие поверх собственной толстой руки, закрыл рот, покачал головой: — Бля, — снова, и: — А ты куда, мать твою, уставился? — Между полами укороченного жилета пришельца поблескивали призмы, зеркала и линзы, окруженные темными витками замкнутой цепи, на которую были насажены, ее блестящими безупречными звеньями и дешевой латунью из скобяной лавки.

— Никуда.

Кошмар с отвращением шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы, повернулся, немедленно наткнувшись на чей-то спальный мешок.

— Двинься, черт возьми!

Над парусиной приподнялась голова; это был пожилой человек, сразу же принявшийся тереть кулаками глаза под стеклами очков, которые он, видимо, надевал перед сном, — потом внимательно следил, как скорпион неуклюже плутает меж деревьев.

Он заметил тень, мелькнувшую по лицу Милли, внезапно уверившись, что она обязательно крикнет что-нибудь на прощание. Ее нога в теннисной туфле рыхлила землю.

На лодыжке, над самой ступней у нее была царапина.

Он нахмурился.

Она сказала:

— Это был Кошмар. Ты в курсе про скорпионов?

— Тэк кое-что рассказывал.

— Просто удивительно, насколько удачно получается ладить с людьми благодаря всего лишь любезности. Конечно, их представления об ответных реакциях бывают странноватыми. Они добровольно вызывались избивать людей для нас. Все приставали к Джону, чтобы нашел для них кого-нибудь, с кем можно поработать — естественно, из таких, что нас беспокоили. Вот только нас никто не беспокоил.

Она опустила плечи.

— Я так полагаю, — предложил он из сердца нежизнеспособной архитектуры собственной улыбки, — у вас с ними бывают сложности?

— Бывают. — Ее улыбка была идеальна. — Хотела б я, чтоб Джон был сейчас здесь. Джон с ними хорошо ладит. Я, знаешь, даже думаю, что Кошмар его немного побаивается. Мы для них много чего делаем. Делимся с ними едой. Мне кажется, они многое от нас берут. Но насколько проще было бы им помогать, если б только они признали, что нуждаются в этом.

Гармоника молчала: девушка с обнаженной грудью покинула свое покрывало.

— Откуда у тебя эта царапина?

— Простая случайность. С Джоном. — Она пожала плечами. — По правде говоря, это одна из них оставила. — Она кивнула на его орхидею. — Ничего страшного.

Он наклонился, желая прикоснуться к царапине, взглянул ей в лицо: она не шевельнулась. Положил указательный палец на ее голень, провел сверху вниз. Рядом с его загрубелостью граница корочки раны ощущалась негромким скрежетом.

Она нахмурила брови:

— Ну правда же, полная чепуха. — Обрамленная темно красным, ее сердитость выглядела мило. — А что это у тебя такое? — Она показала: — На запястье.

Рукав задрался, когда он нагибался.

Он пожал плечами. Замешательство было таким, словно с трудом пытаешься определить правильный способ существования внутри собственного тела.

— Да так, нашел кое-что.

Ему было интересно, услышала ли она вопросительный знак в конце его фразы, —маленький, не больше точки.

По тому как дернулись ее брови, он понял — услышала: это позабавило его.

Над его шишковатым запястьем вдруг полыхнуло отражением оптическое стеклышко.

— Откуда оно у тебя? Я видела нескольких человек, которые носили такую... такую цепь.

Он кивнул:

— Я нашел ее совсем недавно.

— Где? — Ее нежная улыбка слегка напряглась.

— Откуда у тебя эта царапина?

Все еще улыбаясь, она посмотрела на него в замешательстве.

Он ждал такого взгляда. И не поверил ему.

— Я... — эта мысль определила некий внутренний темп: — хочу узнать тебя! — Он был самым неожиданным и ошеломительным образом счастлив. — Ты давно уже здесь? Откуда ты? Милдред? Милдред, а как фамилия? Зачем ты пришла сюда? Насколько думаешь задержаться? Тебе нравится японская еда? А поэзия? — он рассмеялся. — Тишина? Вода? Кто-нибудь произносит твое имя?

— Хм... — он видел, как она довольна. — Милдред Фабиан, и люди, также как Тэк действительно зовут меня Милли. Просто Джон считает, что обязан быть официозным, когда у нас появляется кто-нибудь новый. Я училась здесь, в Государственном Университете. Но сама я из Огайо... Юклид, Огайо?

Он снова кивнул.

— Но в Государственном чертовски хорошая мультинаучная кафедра. Была по крайней мере. Поэтому я приехала сюда. И... — она опустила глаза к земле (карие, — осознал он с задержкой в полсекунды, глядя на ее ресницы цвета хлеба, — карие, но с эдакой медной основой, а сама медь красная, как ее волосы), — Я осталась.

— Так ты была здесь, кода все случилось?

— Да... — здесь ему послышался вопросительный знак, который не влез бы ни в одну ячейку.

— Что... — и произнося, — … случилось? — он уже не хотел ответа.

Ее глаза расширились, взгляд снова опустился вниз; плечи опали; спина округлилась. Она потянулась к его скованной железом руке, которая лежала на скамье между ними.

Она взяла двумя пальцами блестящий кончик лезвия, и он как никогда остро ощутил скованность своей кисти в этих доспехах.

—А я... я всегда... ну может все-таки... — Она дернула лезвие в сторону (он запястьем почувствовал давление и напряг руку), отпустила: — Ага. — пробормотала: — Хммммм...

— Ха.

Он был озадачен.

— Всегда было интересно, — пояснила она, — можно ли заставить их звенеть. Как музыкальный инструмент. Лезвия ведь все разной длины. Я подумала, что если они издают ноты, может у тебя получилось бы... играть на них.

—Оружейная сталь? Мне кажется, она недостаточно хрупкая. Колокола и все такое прочее делают из железа.

Она склонила голову на бок.

— Если хочешь извлечь из чего-либо звон, это что-либо должно быть хрупким. Как стекло. Ножи твердые, это да; но они слишком гибкие.

Помедлив мгновение, она взглянула на него.

— Я люблю музыку. Собиралась на ней специализироваться. В Государственном. Но Мультинаучный факультет был настолько хорош. Мне кажется, я не видела в Беллоне ни одного японского ресторана с тех пор, как ходила здесь в школу. Но раньше было несколько неплохих китайских... — Что-то произошло с ее лицом, высвободилось: отчасти изнеможение, отчасти отчаянье. — Знаешь, мы ведь стараемся изо всех сил...

— Что?

— Мы изо всех сил стараемся. Здесь.

Он едва заметно кивнул.

— Когда все случилось, — тихо сказала она, — это было ужасно.

Ужасно прозвучало совершенно нейтрально, совсем как у него в воспоминании человек в коричневом костюме сказал однажды элеватор. Это интонация, подумал он, вспомнив как легко она обнажила слова Тэка. Милли продолжала:

— Мы остались. Я осталась. Наверное, мне казалось, я должна остаться. Не знаю, насколько долго... в смысле, насколько я останусь. Но нам надо делать хоть что-нибудь. Поскольку мы там, где мы есть, нам нужно хоть какое-то занятие. — Она перевела дыхание. Мышца у нее на подбородке нервно дергалась. — А ты?..

— А что я?

— А тебе что нравится, Кидд? Кто-нибудь произносит твое имя?

Он знал, что нет здесь никакого подвоха; и все равно пришел в раздражение. Его губы начали складываться в Ну, но вышло только дыхание.

— Тишина?

Дыхание превратилось в шипение; шипение превратилось в:

— … иногда.

— Кто ты? Откуда ты пришел?

Он замешкался, и заметил, как ее глаз усмотрел что-то в этом его промедлении:

— Ты боишься потому, что ты здесь новенький... наверное. Я, мне кажется, боюсь потому, что пробыла здесь... чертовски долго!

Она окинула взглядом стоянку.

Двое юношей с длинными волосами стояли у обугленных кирпичей. Один из них протянул к камням руки, то ли пытаясь согреться, то ли просто, чтобы почувствовать жар.

Утро было теплым. Я не признаю защитой этот лиственный пузырь. Не существует сочленения между объектом и тенью, не существует угла между топливом и пламенем. Где обустроят они себе убежища, если фундаменты ушли в прах; если двери и окна загромождаются обугленным мусором? Ничему больше нельзя доверять, кроме того, что греет.

Губы Милдред слегка приоткрылись, глаза сузились.

— Знаешь, что сделал Джон? Я думаю, это было и смело тоже. Мы только-только закончили этот очаг; тогда нас здесь было совсем немного. Кто-то захотел поджечь его с помощью зажигалки. Но Джон сказал, погодите; и отправился аж к Голландскому Озеру. Тогда с горением все обстояло гораздо хуже, чем сейчас. И вот он принес обратно такую старую, сухую подожженную палку. На самом деле, ему пришлось несколько раз переносить огонь с палки на палку, пока он добрался. И от того огня, — она кивнула в сторону одного из молодых людей, который как раз ворошил дрова сломанной ручкой от веника, — он зажег наш. — Второй ждал с деревянным чурбаном наготове. — Я думаю, это было очень смело. А ты?

Чурбан полетел. Искры сыпанули сквозь жаровню, взлетев выше уровня нижних ветвей.

— Эй, Милли!

Искры вихрились, а ему стало интересно, почему это все беседуют так громко, если столь многие спят.

— Милли! Гляди, чего я нашла.

Теперь на ней была синяя рабочая рубашка, не застегнутая. В одной руке она держала гармонику, в другой — блокнот на пружинках.

— Что это? — отозвалась Милли.

Проходя мимо очага, девушка махнула блокнотом, взмётывая искры; те взвились вокруг огненным колесом и опали.

— Он принадлежит кому-нибудь из здешних? Там подпалины есть. На обложке.

Сгорбившись, она села с блокнотом между ними, сосредоточенно хмуря лицо.

— Это чьи-то записи.

Картон в углу расслоился черными хлопьями. Половина задней обложки была покрыта пятнами от близкого жара.

— Что там написано? — спросила Милли.

Девушка пожала плечами. Она плотно уперлась в него плечом и бедром с одного бока; он подвинулся на скамье, освобождая для нее место, подумал о том, чтобы вернуться на прежнюю позицию, но вместо этого подобрал газету и раскрыл ее — лезвия оставили прореху с одной стороны — на второй странице.

— Кто вырвал первые листы? — Спросила Милли.

— Я его таким нашла.

— Но вот же, клочки бумаги остались на пружинках.

— Каллиграфический у него почерк.

— Ты можешь разобрать, что он пишет?

— Не при этом свете. Я прочла немного в парке, возле фонаря. Давай поближе к огню.

Газетный лист, на который он уставился, подрагивал отраженным светом, текст с обратной стороны тоже был виден. Ему удалось разобрать только заголовок, набранный готическим шрифтом:

БЕЛЛОНА ТАЙМС

А чуть ниже:

Роджер Калкинс,

Редактор и Издатель.

Он закрыл газету.

Девушка ушла к очагу.

Он встал, оставив газету на скамейке, и перешагнул один за другим три спальных мешка и свернутое в рулон одеяло.

— Что там написано?

Она все так же сжимала гармонику в руке.

У нее были короткие, густые волосы. Ее глаза, когда она смотрела на него прямо, были цвета ярко-зеленого, с желтоватым отливом. Прислонив блокнот к изгибу локтя, свободной рукой она перелистнула картонную обложку, чтобы он мог посмотреть на первую страницу. Следы зеленого лака пятнышками испещряли ее ногти.

Начертанное идеальным как у монаха-переписчика почерком, верхнюю строку занимало разорванное предложение:

ранить осенний город.

Крикнул миру, чтоб имя ему дал.

От этих слов его тело покрылось гусиной кожей...

Внутри-тьма ответила ветром.

Все, что вы знаете, я знаю: пошатывающиеся астронавты и банковские клерки, бросающие взгляд на часы перед ланчем; актрисы, хмурящиеся в светлые кольца зеркал, и операторы грузовых лифтов, растирающие зачерпнутую большим пальцем смазку по стальной рукоятке; студенческие

Она опустила блокнот и уставилась на него, прищурив зеленые глаза. Пряди волос, покачиваясь, тревожили осколки теней у нее на щеке.

— Что это с тобой?

Он напрягся, силясь выдавить на лицо улыбку.

— Да просто он... ну, какой-то... жутковатый, что ли.

— Что в нем такого жуткого? — Она закрыла обложку. — У тебя очень странный вид.

— Я не... Просто... — Улыбка стала казаться неправильной. Ощущение, грозящее вытеснить ее лежало третьей вершиной треугольника, чьими другими вершинами были узнавание и непонимание. — Просто он такой... — Нет, начать заново. — Он был такой... Короче говоря, я много чего знаю об астронавтах. Бывало, я разыскивал расписание спутников и выходил по ночам, наблюдал за ними. Еще у меня был друг, который работал банковским клерком.

— Я знавала одного человека, который работал в банке, — сказала Милли. Затем другой девушке: — А ты разве нет?

Он сказал:

— Еще у меня была работа в театре. Это было на втором этаже, и мы постоянно таскали вещи через грузовой лифт... — Эти воспоминания было так легко восстановить... — Я уже вспоминал о нем — о лифтере — сегодня чуть раньше.

Они все еще выглядели озадаченными.

— Просто звучало очень знакомо.

— Ну, ясно... — Девушка провела пальцем по блестящей гармонике. — Я по-моему была в грузовом лифте, как минимум раз. Да черт, я как-то участвовала в школьной пьесе, и там вокруг зеркала в гримёрке были лампы. Но у меня же от этого не возникает ощущения жути.

— Но тот кусок про студенческие бунты. И винные погреба... Я ведь только вернулся из Мексики.

— Нет там ничего про студенческие бунты.

— Нет, есть. Я однажды участвовал в студенческом бунте. Я покажу. — Он потянулся к блокноту (девушка резко отпрянула от его орхидеи), положил раскрытую ладонь свободной руки на страницу (девушка снова приблизилась, задев плечом его руку. Ему была видна ее грудь, едва прикрытая незастегнутой рубашкой. Ага!) и прочитал вслух:

— «...большим пальцем смазку по стальной рукоятке; студенческие хеппенинги с фольксвагенами, забитыми спагетти, рассвет в Сиэтле, автоматизированные вечера в Лос-Анджелесе» — Он поднял глаза в смущении.

— Ты бывал и в Сиэтле, и Лос-Анджелесе, и утром, и ночью, да? — Улыбка в ее глазах дрожала на фоне пламени.

— Нет... — Он покачал головой.

— А я была. И все равно не жутко. — Все еще улыбаясь глазами, она нахмурилась ему в унисон. — Это не про тебя. Разве что именно ты уронил его в парке... Но ты ведь этого не писал, правда?

— Нет, — сказал он. — Нет. Не писал. — Потерянное (оно было сильнее и страннее любого déjà vu), ощущение преследовало его. — Но я мог бы поклясться, что знал...

Сильней всего огонь пёк через разрез на колене; он потянулся рукой, чтобы почесать ногу; лезвия зацепились за спутанные нити. Он дернул орхидею в сторону: нити с треском разорвались. Мозолистыми пальцами свободной руки он с силой потер свою коленную чашечку.

Милли забрала блокнот, раскрыла его где-то в середине.

Зеленоглазая заглянула ей через плечо:

— Прочитай тот кусок в конце, где про молнию и взрывы, и бунт, и так далее. Думаешь, он писал о том, что происходило здесь — в смысле, в Беллоне?

— Прочитай тот кусок в начале про скорпионов и захваченных детей. Вот там, как ты думаешь, — о чем он писал?

Все вместе они склонились над блокнотом в свете костра.

Он почувствовал себя неуютно и осмотрелся кругом.

Тэк переступил спальный мешок и сказал Джону:

— Вы, ребята, слишком сильно хотите, чтобы я трудился. Вы просто не желаете понимать, что работа сама по себе это нечто, в чем я не вижу никакого мужества.

— Ой, да ладно тебе, Тэк.

Джон рассеянно похлопывал себя по бедру, словно все еще держал в руке скрученную газету.

— Я дам вам планы. Можете делать с ними все, что хотите. Эй, Кид, как дела? — Огонь усеивал громоздкую тэкову челюсть синяками теней, не без труда заливал светом его бледные глаза, бликовал на кожаном козырьке. — У тебя все в порядке?

Он сглотнул, отчего челюсть стиснулась; поэтому кивок оказался более деревянным, чем ему хотелось.

— Тэк, ты ведь возглавишь для нас проект строительства убежища?.. — Очки Джона полыхнули отсветом.

— Бля, — сказал Тэк, напомнив Кошмара.

— Ох, Тэк... — Милли покачала головой.

— Я с ним всю ночь спорю, — сказал Джон. — Эй. — Он внимательно посмотрел на закусочный столик. — А что, Кошмар заходил за продуктами?

— Ага. — Радостно.

— Как он там?

Она пожала плечами — уже с меньшей радостью.

Он услышал звуки гармоники, посмотрел:

Девушка снова сидела на своем покрывале, склонившись над губной гармошкой. Волосы разных оттенков меди шлемом обрамляли ее опущенное долу лицо. Рубашка соскользнула, обнажив одно заостренное плечо. Нахмурившись, она еще раз тряхнула гармоникой о ладонь. Блокнот лежал рядом с ее коленом.

— Мы с Тэком ходили осматривать место, где я хочу возвести убежище. Знаешь, там, на скалах?

— Ты опять поменял местоположение? — спросила Милли.

— Ага, — сказал Тэк. — Он поменял, да. Ну как тебе здесь нравится, Кид? Хорошее место, скажи?

— Мы с радостью тебя примем, — сказал Джон. — Мы всегда рады новым людям. У нас тут очень много работы; нам пригодятся все прилежные работники без исключения. — Ладонь, которой он похлопывал себя по бедру, замерла, осталась лежать на ноге.

Кид прочистил горло резким хрипом.

— Я, наверное, пойду дальше.

— Ох... — Судя по голосу, Милли была разочарована.

— Да ладно. Останься на завтрак, — судя по голосу, Джону очень этого хотелось. — Потом попробуешь какой-нибудь из наших рабочих проектов. Посмотришь, что тебе понравится. Ты знаешь — там, снаружи, очень странные улицы. Никогда не знаешь, что найдешь на них.

— Спасибо, — ответил он. — Я пожалуй пойду...

— Я выведу его обратно на проспект, — сказал Тэк. — Ну ладно, бывайте, ребята.

— Если вдруг передумаешь, — позвала Милли (Джон снова принялся постукивать себя по ноге), — ты всегда можешь вернуться. Через несколько дней тебе может захотеться вернуться. Просто приходи. Мы и тогда тоже будем тебе рады.

Уже идя по бетонной дорожке, он сказал Тэку:

— Они ведь действительно хорошие люди, правда? Просто мне кажется, я...

Пожал плечами.

Тэк хрюкнул:

— Ага.

— Скорпионы — это вроде как защитный рэкет, за который людям в коммуне приходится платить?

— Можно и так сказать. Но опять же — они ведь получают защиту.

— От всех, кроме скорпионов?

Тэк снова хрюкнул, неприятно-резко.

Кид распознал в этом звуке смех.

— Просто не хочу ввязываться в такие вещи. По крайней мере, не с этой стороны.

— Я отведу тебя назад к проспекту, Кид. Он ведет дальше в город. Ближайшие магазины уже неплохо подчищены от еды, но тут никогда не знаешь, где тебе повезет. Хотя если честно, я думаю, в домах выйдет лучше. Но и там есть свои нюансы: кто-нибудь может просто-напросто поджидать тебя с дробовиком наготове. Как я уже говорил, от двухмиллионного населения города осталась едва ли тысяча: значит, занят будет только один дом из ста — шансы неплохие. Вот только я сам пару раз едва не нарвался на ружье. Опять же, о скорпионах надо беспокоиться... Группа Джона? — Резкий, скрипучий смех нес в себе хмельные нотки, идущие в разрез со всем остальным поведением Тэка. — Они мне нравятся. Но даже рядом с ними я не хотел бы оставаться слишком надолго. Нет, не хотел бы. Но я помогаю им. К тому же у них неплохо бывает прийти в себя, переждать... денёк-другой.

— Да. Наверное, так и есть... — Но его да прозвучало как-то неокончательно.

Тэк кивнул, молча соглашаясь.

Этот парк живет тьмой, текстурами тишины. Каблуки тэковых ботинок татуируют дорогу. Я мысленно вижу тянущуюся за ним пунктирную линию. А кто-нибудь другой может ухватить ночь за кромку этой линии, разорвать по перфорации, скомкать и отбросить прочь.

Только два из сорока с чем-то парковых фонарей (он принялся считать) продолжали светить. Сплошная облачность ночи скрывала любые намеки на рассвет. Дойдя до следующего рабочего фонаря, все еще в пределах видимости обрамленного львами входа, Тэк вытащил руки из карманов. Две световые точки размером с булавочную головку каждая прокалывали темноту где-то в районе его порыжелой верхней губы.

— А если хочешь, можешь зайти ко мне...

5

— ...Ладно.

Тэк выдохнул:

— Хорошо... — и отвернулся; его лицо погрузилось в тень. — Сюда.

Кид двинулся вслед за перезвоном язычков на его молниях неуверенным, размашистым шагом. Нависающие над тропой черные ветви как-то вдруг перестали быть частью посеревшего неба, а стали вместо этого сливаться с V-образными перекрестьями покатых крыш.

Воспользовавшись мимолетной остановкой рядом со львами для осмотра улицы, Тэк руками растер тело под курткой.

— Похоже, утро уже на носу.

— С какой стороны встает солнце?

Луфер хмыкнул.

— Ты мне, наверное, не поверишь, — они двинулись дальше, — но впервые попав сюда, я мог бы поклясться, что рассвет всегда начинается оттуда. — Они отошли от обочины; он кивнул влево. — Но сегодня, как видишь, светать начинает, — он махнул рукой перед собой, — вон там.

— Это оттого, что времена года меняются?

— Я не думаю, что они меняются так уж сильно. Но это возможно. — Тэк опустил голову и улыбнулся. — Впрочем... опять же — может я просто не обращал внимания.

— В какой стороне восток?

— В той, где светает. — Тэк кивнул вперед. — Но что ты будешь делать, если завтра начнет светать с другой стороны?

— Да ладно. Всегда по звездам можно понять.

— Ты же видел небо. И это оно каждую ночь такое, а то и похуже. И днем тоже. Я не видел звезд с тех пор, как попал сюда — и ни лун, и солнц ни одной штуки не видел.

— Да, но...

— Мелькала у меня мысль, что может, это не климат меняется. Может, это мы. Город как единое целое: сдвигается, поворачивается, переустраивается. Безостановочно. И переустраивает нас... — Тэк рассмеялся. — Эй, да я же тебе голову морочу, Кид, чего ты. — Он снова потер себе живот. — Ты слишком серьезно все воспринимаешь. — Поднявшись на бордюр, Тэк сунул руки в карманы. — Но будь я проклят, если не был свято уверен, что утро когда-то начиналось вон там. — Он снова кивнул в ту сторону, поджав губы. — Но это значит, только, что раньше я просто не обращал внимания, верно? — На следующем углу он спросил: — А за что ты в психбольницу загремел?

— Депрессия. Но это было очень давно.

— Да?

— Я слышал голоса; боялся выйти наружу; не мог ничего запомнить; бывали галлюцинации — в общем, полный набор. Это случилось вскоре после того, как я закончил первый курс колледжа. Мне было девятнадцать. А еще, я много пил.

— Что говорили голоса?

Он пожал плечами.

— Ничего. Пели... много, но на каких-то других языках. И взывали ко мне. Это было совсем иначе, чем когда ты слышишь настоящий голос...

— Все внутри головы?

— Иногда. Когда пели. Но бывало раздается какой-нибудь настоящий звук, например, как машина заводится, или хлопнули дверью в соседней комнате: и тебе вдруг кажется, что в эту же секунду, кто-то позвал тебя по-имени. Но никто не звал. А потом, в другой раз, ты слышишь как тебя окликают, и думаешь, что это у тебя в голове; и не отвечаешь. А когда выясняется, чувствуешь себя крайне неловко.

— Еще бы.

— По правде говоря, я чувствовал себя ужасно неловко чуть ли не все время... Но — правда ведь, годы уже прошли.

— А как голоса тебя звали — когда звали?

Дошли до середины следующего квартала, и Тэк сказал:

— Просто подумал, что может сработать. Если так, исподтишка подойти.

— Извини, — его позабавила эта неуклюжая и искренняя попытка любительской терапии. — Так не получится.

— Есть мысли, почему это произошло? Я имею в виду: почему ты вообще — впал в депрессию, и оказался в больнице?

— Конечно. Мы жили на севере штата, и после окончания школы мне пришлось год работать, прежде чем я смог попасть в колледж. У моих родителей не было денег. Мама была чистокровной чероки... впрочем, скажи я об этом тем ребятам в парке, это могло бы стоить мне жизни, учитывая как живописуют индейцев сегодня. Она умерла, когда мне было четырнадцать. Я подал документы в Колумбийский, в Нью-Йорке. Мне надо было пройти специальное собеседование, потому что, хотя мои оценки в школе и были неплохими, отличными их назвать было нельзя. Я приехал в город и устроился на работу в фирму, которая занималась поставками произведений искусства — на собеседовании этим чертовски впечатлились. Ну и, они дали мне какую-то особую стипендию. К концу первого семестра, у меня были все четверки и одна двойка — по лингвистике. Впрочем, к концу второго я понятия не имел, что будет в следующем году. В смысле денег. Помимо учебы, в Колумбийском не получалось делать ничего. Там было много всяких внеаудиторных занятий, и все недешевые. Если бы та двойка была пятеркой, мне бы продлили стипендию. Но она оставалась двойкой. И, как я уже говорил, я реально пил. Ты бы не поверил, что девятнадцатилетний может так пить. Пить поменьше, и что-нибудь сделать. Перед экзаменами я и слетел. Не выходил наружу. Боялся видеть людей. Едва не убил себя несколько раз. Речь не о самоубийстве. Просто идиотские поступки. Вроде как напиться в хлам и вылезти на карниз через окно. Еще, как-то раз я уронил радиоприемник в раковину, полную грязной воды. В таком духе. — Он перевел дыхание. — Ведь и правда прошло много времени. Все это меня давным-давно уже не беспокоит.

— Ты католик?

— Не-а. Отец был эдаким пробивным белокожим методистом из Джорджии... — он удивился, тому насколько ярко в нем и это воспоминание тоже, — ...когда бывал хоть кем-то. Но мы никогда не жили на юге как таковом. Когда я был маленьким, он в основном служил в военно-воздушных силах. Потом около года пилотировал частные самолеты. Потом он ничего уже особо не делал. Но это было уже после маминой смерти...

— Забавно. — Тэк затряс головой в приступе самопорицания. — Как легко ты записал сейчас в католики всех низкорослых и смуглых братьев. Сам-то я в лютеранской вере воспитан. А после больницы ты что делал?

— Какое-то время работал на севере штата. ОПР — Отдел Профессиональной Реабилитации — собирался помочь мне продолжить обучение, как только я выберусь из Хиллсайда. Но я уже не хотел. Как-то отправились с другом в развлекательную поездку, и в результате я большую часть года провел, подрезая деревья в Орегоне. В Окленде я работал в театре, рабочим сцены. Разве я не рассказывал тебе о... А, нет, это была девушка в парке. Я много путешествовал; работал на кораблях. Еще несколько раз пробовал учиться, просто своими силами — один раз, в Канзасе, около года, когда работал комендантом в студенческом общежитии. Потом еще, в Делавэре.

— И как далеко ты продвинулся?

— Хорошо заканчивал первый семестр, в каждом случае. И проебывал второй. Новых срывов не было, ничего такого. Я даже не пил. Просто проебывал. Правда, работу я не проебываю. Только учебу. Я путешествую. Много читаю. Потом путешествую еще: Япония. На юг, в Австралию; — впрочем, эта поездка вышла не очень удачной. Ходил «зайцем» на судах вокруг Мексики и Центральной Америки. — Он рассмеялся. — Так что, как видишь, я не шизик. Не по-настоящему, по крайней мере. Давно уже не был по-настоящему шизанутым.

— Но ты ведь все равно там, где ты есть, правда? — Лицо Тэка (тевтонского сложения, с неожиданно негроидным носом) приняло мягко-подтрунивающее выражение. — Знать не знаешь, кто ты такой.

— Да, но это только потому, что я никак не могу вспомнить своего...

— Милый дом, славный дом, — Тэк свернул к подъезду и поднялся по деревянной лестнице; перед тем, как ступить на самую верхнюю ступеньку, он оглянулся назад. — Пошли.

Фонарей не было ни на одном из углов.

В конце квартала посреди битого стекла лежала перевернутая машина. Чуть ближе, на ступицах без колес сидели два грузовика — форд-пикап и кэб от Дженерал Моторс — оба с выбитыми стеклами. Через дорогу, над грузовым крыльцом, под навесом тихо позвякивали на своих рейках мясницкие крюки.

— Мы что, заходим так же, как ты выходил тогда?..

Окутывая вершины зданий, восходящим солнцем светился дым.

— Не волнуйся, — усмехнулся Тэк. — Еще привыкнешь.

— Я помню, как ты был на другой стороне... — Он опять посмотрел через дорогу, на бетонную платформу в три фута высотой, которая тянулась под навесом вдоль всего здания напротив.

— Пойдем. — Тэк поднялся еще на ступеньку. — Ах да, еще одно. Тебе придется оставить оружие за дверью. — Он неопределенно махнул рукой в сторону орхидеи. — Без обид. Такие у меня правила.

— А, ну конечно. Хорошо. — Он поднялся по лестнице вслед за Тэком. — Сейчас, секундочку.

— Спрячь ее за ними. — Тэк показал на две толстые, покрытые асбестом трубы в подъезде. — Она тебя дождется.

Кид расстегнул ремешок на запястье, высвободил пальцы из брони, нагнулся, чтобы спрятать свое хитроумное приспособление позади труб.

Тэк, уже добравшись до вершины тускло освещенного лестничного колодца, начал спуск с другой стороны.

Кид поднялся на ноги и поспешил за ним.

— Пятнадцать ступенек, — Тэк уже спустился, и его не было видно. — Тут довольно темно, так что лучше считай.

Перил не было, и одной рукой ему приходилось держаться за стену. Запястье покалывало в месте, свободном от хомута орхидеи. Подсыхающие волоски щекотались, отлипая от кожи. Босая стопа через шаг попадала на край ступеньки, пятка — на зернистый мрамор, а подушечка и пальцы зависали в воздухе. Ботинки Тэка глухо громыхали где-то внизу... Тринадцать... Четырнадцать... И все равно удивился последней ступеньке.

— Теперь сюда.

Он проследовал за Тэком сквозь тьму. Босой ступне бетон показался очень теплым.

Шаги впереди сменили тональность:

— Теперь по лестнице вверх...

Он замедлил шаг.

— ...не потеряйся.

На этот раз он нащупал поручни.

Он предугадывал лестничные площадки по изменениям в звуке шагов Луфера. После третьего пролета стало ясно, что линии тусклого света примерно на уровне головы обозначают двери.

Один только ритм заслуживает доверия. В этой тьме, поднимаясь, я призываю звезды Тихого океана вернуться. Мое ритуальное восхождение происходит в городе, который стер их, а вместе с ними и солнце свое искоренил. У Железного Волка что-то есть. Я хочу это что-то, и не вижу смысла утруждать себя формулировками. Опасная иллюминация, свет во взрывающемся глазу, — он не для этого иного города.

— Последний пролет...

Они поднялись на девять этажей.

— ...и вот мы здесь.

Металлическая дверь заскрежетала, проворачиваясь в своей раме.

Тэк прошел вперед него на залитую гудроном крышу, и Кид отвернулся, пряча глаза от тучеокрашенного рассвета. После темноты тот был чересчур ярок. Сморщив лицо от света, он остановился на пороге, одной рукой держась за косяк, а другой придерживая рифленую, усеянную заклепками дверь.

Дым лежал ровным слоем по пояс высотой.

Лицо удалось расслабить частым морганием.

За кирпичной балюстрадой шахматными клетками уходили в туман крыши. Провал, во-он там, это должно быть парк. За парком был холм, весь в чешуе домов.

— Господи боже. — Скосив глаза, он глянул в другом направлении. — Я даже не осознавал, насколько далеко отсюда мост. Я едва-едва сошел с него, когда ты окликнул меня там, внизу, на улице.

Тэк усмехнулся.

— Нет, ты довольно далеко забрел.

— И река отсюда, — он приподнялся на кончиках пальцев, — почти не видна. — И опустился обратно. — Мне казалось, до нее каких-то два-три квартала.

Смешок Тэка разросся до полноценного смеха.

— Слушай, а как ты потерял свой сандалий?

— А? — Он посмотрел вниз. — А-а... За мной гнались. Собака. — Это тоже прозвучало забавно; он рассмеялся. — Да, именно так.

Он задрал ступню, зафиксировав ее над коленом, чтобы осмотреть свою огрубевшую, мозолистую подошву. Ороговевшая кромка была надтреснута с двух сторон. Лодыжка, бугорок и впадина стали песчано-серого цвета. Пятка, подушечка, подъем и каждый из запыленных пальцев были чернее ружейного дула. Он пошевелил пальцами: заскрипел серый песок.

— По-моему, это было... — нахмурившись, он задрал взгляд кверху, — пару дней назад что ли... — и опустил ногу на землю. — Было часа три. Ночи. Шел дождь. Машин не было. И я решил прикорнуть на чьем-то крыльце. Около пяти, когда начало светать, я вернулся на дорогу в надежде словить попутку. Однако дождь все еще шел. И я решил, да черт с ним, надо вернуться и поспать еще час или два, потому что машин никаких не было. Вот только когда я вернулся, там была эта чертова собака, которая все то время, что я кемарил наверху, спала под крыльцом. Теперь она проснулась. И начала лаять. А потом как погонится за мной в сторону дороги. Я побежал. Она за мной. Сандалий порвался, улетел куда-то в канаву — я даже и не заметил. Пока бежал, появилась, значит, эта старенькая синяя машина: за рулем сидела такая крупная пожилая леди, рядом — ее тощий муж, а заднее сиденье было забито их детьми. Я вскочил к ним внутрь прямо из дождя, и так мы проехали через границу, в Луизиану! Они путешествовали все вместе, чтобы провести время с еще одним ее ребенком, который был на какой-то армейской базе. — Он отошел от порога. — Угостили меня неплохим завтраком. — Дверь со скрипом закрылась у него за спиной. — Кстати, по всей видимости, это был первый раз, когда я обратил внимание на то, что не могу вспомнить своего имени. Она спросила, как меня зовут, и я не смог ответить... Но мне кажется, я уже очень и очень давно забыл его. — Он уже почти привык к свету. — Я имею в виду — обычно ведь не думаешь о себе по имени, верно? Никто не думает — пока кто-нибудь еще не окликнет тебя по нему, или не спросит о нем. Я не встречал людей, которые знают меня уже... уже довольно давно. Просто это нечто, о чем я давненько не думал, и как-то оно... не знаю, выпало из памяти. — Он снова посмотрел на свои ступни, одну в перекрестье ремней, другую босую. — Меня это не беспокоит. Отсутствие сандалии, я хочу сказать. Я очень много хожу босиком.

— Как хиппи?

Он пожал плечами.

— Да, если это хиппи-городок. — Он еще раз осмотрел затянутый дымкой горизонт. — Ты спишь здесь, наверху?

— Пошли. — Тэк развернулся. Ветер отмел в сторону одну полу его куртки, а другую наоборот — прижал к телу, от шеи до бедра. — Вот он, мой дом.

Строилось это помещение на крыше, по всей видимости, как техническая пристройка для хранения инструментов. Свежезашпаклеванные окна были закрыты изнутри бамбуковыми шторами. Дверь (толь отошел в одном месте, обнажая посеревшую сосну) была приоткрыта.

Они обошли вокруг светового люка в полу. Тэк толкнул дверь нижней частью ладони. (Как будто рассчитывая застать кого-то врасплох?..) Дверь, качнувшись, раскрылась. Тэк вошел внутрь: щёлк. Зажегся свет.

— Заходи, чувствуй себя как дома.

Кид вслед за инженером переступил порог.

— Хей, а тут довольно мило!

Тэк, согнувшись, заглядывал в потрескивающий парафиновый нагреватель.

— Да, довольно комфортно... теперь я точно уверен, что выключил его перед уходом. В один прекрасный день я вернусь домой и обнаружу здесь пожарище — впрочем, в Беллоне это может случиться независимо от того, оставлю я включенным обогреватель или нет. — Он выпрямился, покачивая головой. — По утрам здесь бывает прохладно. Мог бы и оставить, наверное.

— Господи, сколько же у тебя книг!

Подпорную стену, от пола до потолка закрывали полки, забитые книгами в мягких обложках.

И:

— Это что, коротковолновый передатчик?

— Частично. Остальное в соседней комнате. Я мог бы просто валяться в кровати и рассылать позывные всем подряд — если бы там было слышно хоть что-нибудь кроме статики. Помехи здесь вокруг — это просто ужас какой-то. Впрочем, возможно еще с оборудованием что-нибудь не так. Там, в задней комнате у меня есть свой источник электроэнергии — пара дюжин кислотных аккумуляторов. И зарядное устройство на бензине. — Он отошел в угол, к столу, стряхнул куртку со спины, которая степенью волосатости напоминала золотистый ковер, и повесил ее на крючок в стене. (Фуражку он снимать не стал) Плохо различимый среди светлых волос, на предплечье у него был изображен дракон, возможно какой-то фрагмент флотской символики. На другом плече была вытатуирована свастика, позже не слишком удачно сведенная. — Присаживайся. — Он отодвинул от письменного стола вращающееся кресло, развернул, уселся в него. Широко расставив колени, сунул руку под ремень, чтобы поправить свои выпирающие бугром гениталии. — Садись на кровать... вон туда.

На дощатом полу лежал нелепый меховой коврик. Отрез набивной ткани в индийском стиле живописными складками ниспадал с того, что Кид поначалу принял за тахту. Однако только сев на нее, он понял, что это всего лишь лежащий на боку шкаф с довольно тощим матрацем сверху: в общем, нечто вроде нар. И все равно, жилище выглядело комфортным.

— А у тебя дела идут получше, чем у тех ребятишек в парке.

Тэк ухмыльнулся, снял фуражку и бросил ее на настольную подкладку.

— Наверное. С другой стороны, не бог весть какое достижение. — Его по-военному короткие волосы диссонировали с небритым подбородком.

Не считая фуражки, письменный стол был пуст.

На полках над столом лежало несколько биноклей, логарифмические линейки, чертежные циркули и рейсфедеры, два карманных калькулятора, лекала для черчения и трафареты, цветные фломастеры, несколько распиленных и отполированных жеод, целый ряд декоративных кинжалов на демонстрационных подставках, груда пластмассовых коробок для запчастей, паяльный пистолет...

— Ладно... — Тэк хлопнул себя по колену. — Пойду-ка я заварю кофе. И консервированной ветчины, пожалуй, достану. Очень хорошая ветчина. И еще хлеб. — Он поднялся и пошел к двери, обитой так же, как и оконные рамы — желто-коричневой дранкой. — А ты расслабься. Ляг, отдохни. Можешь раздеться и вытянуться в полный рост, если хочешь. — Кипящий нагреватель рядом с его ботинком оттенял собой блик на потертой коже. — Вернусь через минуту. Я рад, что тебе у меня понравилось. Мне тоже здесь нравится. — Он нырнул сквозь бамбуковую штору.

На одной из стен (до сих пор он едва ли обратил внимание) висели три полноцветных фотографических плаката, одинаково в ярд высотой:

На первом был изображен какой-то юный тяжелоатлет, германских, как и у Тэка, черт лица; на нем не было ничего, кроме ботинок и джинсовой жилетки; он стоял, опираясь о мотоцикл, и плотно обхватив обнаженные бедра короткими ладонями.

На втором мускулистый негр позировал, широко расставив ноги и прижав к бедрам сжатые кулаки, на фоне чего-то неопределенно-фиолетового в фуражке, ботинках и куртке, как будто взятой из гардероба Тэка.

На третьем темнокожий юноша — то ли мексиканец, то ли индеец — босой, с обнаженной грудью, сидел на здоровенном валуне под безоблачным синим небом, стянув джинсы до коленей.

Их обнаженные гениталии были громадны.

К тому же, фотографии делались с пахового уровня, чтобы они выглядели даже еще больше.

Было слышно, как в соседней комнате звякают сковородки; как открылся и закрылся шкаф.

В изголовье кровати, по соседству с лампой на кронштейне, на столике были беспорядочно свалены книги:

Стопка об Ангелах Ада: Томпсон, и Рейнолдс / МакКлюр; четыре двухдолларовых книги в дешевых мягких переплетах: Ангелы на Колесах и Уикэнд в Аду: правдивая история Ангелов, рассказанная Миллисент Браш — он прочел набранный дурным шрифтом первый абзац, покачал головой и отложил в сторону. Книга под названием Мото-Сука была очевидно продолжением (та же обложка / другой автор) Мото-Ублюдка. Под ней лежали Стихи Рэмбо с английским подстрочником внизу каждой страницы; затем Избранные письма Китса в мягкой обложке; потом Избавление Дики; книга логарифмов и тригонометрических функций в твердой обложке зеленого цвета; одна из страниц была заложена белым эмалированным счетным диском. Была также всякая научная фантастика — Джоанна Расс (нечто под названием Жено-Мужчина), Роджер Желязны и Томас Диш. У последней взятой им книги на обложке красовалась репродукция Леонор Фини в пурпурных и золотых тонах: Недобрые попутчики. Он раскрыл ее в середине, прочел от начала левой страницы и до конца правой, закрыл, нахмурившись, подошел к бамбуковой шторе и раздвинул ее.

— Видел у кого-нибудь когда-нибудь такую штуковину? — Тэк стукнул локтем по серому шкафчику. — Называется микроволновая печь. Отличная вещь. Можно поджарить цельный ростбиф за какие-то десять-двенадцать минут. Стоит примерно шестьсот долларов. По крайней мере, так было написано на ценнике в магазине, откуда я стащил вот эту. Правда, я не люблю ее включать, потому что она потребляет слишком много энергии. Но когда-нибудь я задам здесь вечеринку на тридцать-сорок человек. Прямо тут, на крыше. Соберу всех друзей из города. Они очумеют, когда увидят, как эта штука работает. — Он отвернулся к столу. На двух конфорках трехконфорочной походной плитки, бледные языки пламени из жестянки с сухим спиртом облизывали эмалированный кофейник и железную сковороду. Вдоль столешницы под стенкой были выстроены несколько галлонов вина, белого и красного, а также с дюжину бутылок виски, ликеров и бренди. — Здесь нечто вроде моего рабочего места. — Мышцы спины шевелились под его волосатой кожей. — Я здесь, наверное, больше времени провожу, чем в передней комнате.

Здесь тоже были книжные полки; тоже валялись детали от передатчика; верстак, ошлакованный припоем, был завален мотками спутанного провода и несколькими дюжинами фрагментов перфорированной плиты, с воткнутыми в них маленькими разноцветными транзисторами, резисторами и конденсаторами; лежало несколько разобранных шасси. Загромождало комнату единственное мягкое кресло, чья набивка лезла между истертых на подлокотниках нитей. Бамбуковая штора на окне над жестяной раковиной была сдвинута. (На подоконнике стояла открытая банка с замазкой, а в нее был воткнут кухонный нож; стекла были идеально чистыми — если не считать нескольких пятнышек замазки с отпечатками пальцев) Снаружи, на веревке висели две пары джинс и множество носков.

— Ты туалет ищешь, Кид? Я просто хожу на крышу. Там снаружи есть перевернутая банка из-под кофе, под ней рулон туалетной бумаги. Канализации нет. Все улетает с крыши вниз.

— Не, все в порядке. — Он отступил назад. Бамбук перещелкивался у него за спиной. — Наверное, у вас — в таких местах как Беллона — можно иметь практически все, что хочешь. То есть, ты просто заходишь во всякие там магазины, и берешь, что тебе надо.

— Да, только... — Тэк бросил пригоршню чего-то на сковороду, — ...не так уж много мне и надо. — Шипящий пар наполнил кухню весьма приятными запахами и звуками. — Я подумал: раз уж занялся, почему бы не приготовить нам полноценный завтрак? Я вот помираю с голоду.

— Да... — Откликаясь на жгучесть тимьяна и фенхеля, пространство у него под языком наполнилось слюной.

— Думаю, если хочешь, можешь жить здесь хоть сколько понадобится.

И розмарин...

На разделочной доске рядом с плитой лежала буханка красновато-коричневого хлеба в окружении крошек.

— Свежую еду найти чертовски сложно. Особенно мясо. Но консервов в городе хватит, чтобы продержаться... — Тэк нахмурился, глядя на него поверх волосатого плеча. — По правде, понятия не имею, насколько их хватит. Мне свезло, и я нашел несколько весьма неплохо набитых хранилищ, на которые пока никто другой не наткнулся. Тебе еще предстоит узнать это, но люди здесь в общем не то, чтобы очень практичны — если бы они такими были, их бы наверное тут не было. Но когда кто-нибудь все-таки набредет на одну из моих тайных, сверхсекретных сокровищниц, в таком городе как Беллона не получится просто взять и сказать «Пошел вон, или я звоню в полицию». Нет никакой полиции. Бери хлеб. Вот, кстати, еще одна штука, с которой мне повезло: познакомился с одной женщиной, которая каждую неделю печет хлеб десятками буханок; а потом просто раздает их всем, кто мимо пройдет. По какой-то, не вполне мне понятной причине, она не использует ни соль, ни сахар, поэтому, хлеб хотя и выглядит хорошо, к его вкусу придется привыкнуть. Ну, зато он сытный. Она живет недалеко от парка в Нижнем Камберленде — к слову о психах. Очень милая дама, и я рад, что знаком с ней, но она посещает самых разных людей, многие из которых просто-напросто того. — Тэк отрезал ломоть, повернулся и протянул его Киду. — Маргарин вон там; мороженного масла я давно уже не находил. А вот сливы неплохая заготовка. Кто-то делал у себя в подвале прошлой осенью.

Он взял хлеб, нож и снял крышку с пластиковой масленки.

— До завтрака продержишься, а он будет... — Тэк пошевелил лопаткой содержимое сковороды. — ...минуты через три.

Хлеб с намазанными на него желе и маргарином крошился у него на языке, странно безвкусный. И все равно — аппетит вырос.

Жуя, он просматривал газеты, сваленные кипой на захламленном верстаке.

БЕЛЛОНА ТАЙМС

Суббота, 1 апреля 1919 г.

БЕЛЛОНА ТАЙМС

Среда, 25 декабря 1933 г.

БЕЛЛОНА ТАЙМС

Четверг, 25 декабря1940 г.

БЕЛЛОНА ТАЙМС

Понедельник, 25 декабрся 1879 г.

Заголовок последней гласил:

РОБЕРТ ЛЬЮИС СТИВЕНСОН

ПЕРЕЕЗЖАЕТ ИЗ МОНТЕРЕЯ ВО ФРИСКО!

— У Калкинса пунктик насчет Рождества?

— Был на той неделе, — ответил Тэк. — А за пару раз до этого каждый второй выпуск был из 1984.

Следующие полдюжины газет датировались от 14 июля 2022 года до 7 июля 1837 (Заголовок: ВСЕГО СТО ЛЕТ ДО ГИБЕЛИ ХАРЛОУ!)

— Если он выпускает две газеты с последовательными датами, это настоящее событие. Двух подряд с одним и тем же годом не бывает вообще. Но иногда он ошибается, и тогда Вторник у него идет после Среды — или должно быть наоборот? В общем, я удивляюсь, что никто до сих пор не делает ставки; попытки угадать следующую дату Таймс могли бы стать местным эквивалентом лотереи. Но — у него и настоящие новости там бывают: статьи о проблемах эвакуации, о том, как скорпионы терроризируют оставшихся граждан, что происходит в сообществах победнее, просьбы наружу о помощи — время от времени бывают даже статьи, посвященные отдельным новичкам. — Тэк понимающе кивнул в его сторону. — Вот и читаешь; но других газет здесь не найти. Я читаю их здесь. Джон, Валли, Милдред, Джомми — они читают у себя в парке. И все равно, знаешь, жутко хочется увидеть настоящую газету. Просто узнать, как там мир справляется без нас.

Почудилось ли, или голос Тэка и впрямь опять свернул в ту тревожную интонацию? Всего лишь намек, понял он, и понял еще: чем дольше он пробудет, тем реже будет ее слышать. Какую бы просьбу о соучастии, в каком бы лабиринте отчаянья эта интонация ни отсылала слышащему, какое бы требование об избавлении от ситуаций, по определению неисправимых, ни выдвигалось ею, такие просьбы, такие требования могли быть адресованы только новичку в этих лабиринтах, этих ситуациях. И время — да хоть прямо сейчас, пока он жует безвкусный хлеб, — этот его статус постепенно стирало.

— Остальная страна — с ней все в порядке.

Тэк повернулся к нему с ножом в руках.

Кид дернулся, хотя и знал, что Огненный Волк находится в процессе всего лишь бытовой резки.

— Вчера, по крайней мере, была: я ехал с одним мужиком, у него в машине была лос-андеджелесская газета. На Западном побережье без перемен. Потом, чуть позже меня подобрали две женщины; у них была газета из Филадельфии. Восточное приморье тоже в порядке. — Он бросил взгляд на газеты на верстаке, а потом словно со стороны смотрел на собственные толстые пальцы с обгрызенными ногтями, тянущиеся к ним, пятнающие маргарином, желе, сыплющие крошками. — Здесь — единственное место, в котором... — Он пожал плечами, не умея понять, воспринял эти новости Тэк как хорошие, или плохие; и поверил ли им вообще. — ...я думаю.

— Нальешь нам кофе? — спросил Тэк.

— Можно. — Он обошел вокруг кресла, взял с комфорки эмалированный кофейник; ручка больно уперлась ему в костяшки пальцев, пока он наливал.

Со дна одной чашки, потом другой, — поднялся сверкающе-черный, непрозрачный диск.

— Есть будем внутри.

Чуть выше уровня стола, над тарелками с яйцами, ветчиной и хлебом, в цепких пальцах Тэка возник небольшой поднос с двумя миниатюрными янтарными стопками на нем. Тэк повернулся к бамбуковой шторе, и на бутылки с напитками упал свет.

Внутри, уже устроившись заново на кровати, Кид поставил тарелку на свои стиснутые колени и ел так, пока не стало слишком горячо. Приподымая ее то за один край, то за другой, он пронзал вилкой тонущие в подливе кусочки ветчины, или нанизывал их с помощью большого пальца.

— Этот вустершир творит с яичным порошком поистине удивительные вещи, — произнес Тэк с набитым едой ртом. — Слава всевышнему.

Кид откусил маленький кусочек чеснока; в исполненном жгучести рту вкусы, смешиваясь, расцветали; смятение их пробудило в памяти множество хороших вещей, и так и не слилось в один огромный вкус (тарелка была уже наполовину чиста), который его язык смог бы установить.

— Поскольку этот завтрак у нас — еще и ужин, — сидя за столом, Тэк налил себе новую стопку, — думаю, бренди будет в самый раз.

Кид кивнул; янтарный пузырек терялся в его безразмерных пальцах.

— Это реально вкусно. — Он снова глянул на свою тарелку, и ему захотелось, чтобы на ней лежал какой-нибудь овощ; может даже латук.

— Ты уже придумал, куда хочешь направиться? — Тэк выпил вторую стопку, налил себе еще одну и протянул бутылку ему.

Кид покачал головой, отказываясь от напитка, а отвечая на вопрос — пожал плечами.

— Ты можешь отоспаться здесь.

Ленивая мысль: артишоки. Он бросил взгляд на плакаты.

— А тебе, значит, нравится садо-мазо, да? — Понадеявшись, что еда у него во рту смажет комментарий.

— М-м? — Тэка пил кофе маленькими глотками, шумно прищербывая. — Зависит от того, с кем я. — Он поставил чашку на стол, открыл боковой ящик, сунул руку внутрь: — Видел когда-нибудь такое?

Это была орхидея.

Лезвия, вдвое длиннее чем у его экземпляра, сильнее изогнутые, были из меди. На витиеватой кромке медные листья, раковины и клешни обхватывали основания богато изукрашенных узором ножей. Тэк приставил острия к груди рядом с левым соском, нажал, вздрогнул — и уронил оружие на колени.

— Не твое, да? — Среди медных волос выделялись формирующие собой силуэт окружности багровеющие точки. — Красивейшая вещь. — Он улыбнулся, покачал головой и спрятал орхидею обратно в ящик.

— Можно я налью себе бренди в кофе?

— Тебе можно все, что хочешь.

— О, да. — Он опрокинул стопку над дымящимся черным. — Э-э... спасибо. — Поднял чашку. В лицо вместе с паром валили испарения спирта. Глубокий вдох — и язык затрепетал в горле. — Это был очень приятный завтрак. — Глаза украдкой следили за ним из-за прикрытия чашки.

Он допил, поставил свою чашку на пол, большим пальцем нанизал последний кусок ветчины на вилку; еще дожевывая, поставил тарелку рядом с чашкой.

— Еще бренди?

— Нет, спасибо.

— Да ладно. — Тэк налил себе третью стопку. — Расслабься. Сними рубашку.

Он понял, к чему все идет еще тогда, в парке, когда принимал приглашение. В другое время он бы что-нибудь почувствовал по этому поводу. Но сейчас все его ощущения были как будто заглушены; процесс развивался практические без участия его сознания. Он пытался придумать, что бы такого сказать, и, ничего не придумав, расстегнул три пуговицы и вытащил полы из штанов.

Тэк приподнял бровь, заметив его оптическую цепь.

— Где взял такую?

— Нашел, по дороге сюда.

— За городом?

— Там говорится «Сделано в Бразилии»... вроде бы.

Тэк покачал головой.

— Беллона стала городом стра-а-анных... — нарочито растянул он, — мастеров. Ах, эти изобретения, спроектированные здесь! Орхидеи, защитные экраны, вот эта цепь на тебе — все это народное искусство местных умельцев.

— Я не сниму ее! — Убежденность удивила его самого; манера артикуляция — изумила до глубины души.

Тэк рассмеялся.

— Я и не собирался просить тебя об этом. — Он взглянул на свою грудь, провел указательным пальцем между волос, соединяя друг с другом розовые точки, все еще видные там, куда упирались зубцы орхидеи. — А тебе наглости не занимать, если думаешь, что хоть когда-нибудь был более психом, чем любой другой человек в мире.

Рубашка лежала рядом, на кровати. Кид свел ладони, переплетая пальцы и костяшки, положил их на колени, — поскреб большим пальцем темный, сморщенный живот.

— По поводу... психов. — Чувствуя себя лицемерно и неуверенно, он уставился на свой сдвоенный кулак (переплетение плоти, волос, ороговевших ногтей и мозолей), прижатый к паху, — осознание костей внутри как-то вдруг сделало руки значительно тяжелее. — Ты не таков, и никогда не был таким. Это значит, что ты видишь, слышишь, чувствуешь, мыслишь... ты считаешь, это и есть твой разум. Но на самом деле разум неосязаем: ты меньше осознаешь его, когда думаешь, чем ты осознаешь свой глаз, когда смотришь... пока что-нибудь с ним не произойдет. Вот тогда ты начинаешь его осознавать — все его смещенные фрагменты, и сбивчивую работу; точно так же, как ты начинаешь осознавать свой глаз, когда в него попадает зола. Потому что он болит... Конечно, вещи начинают искажаться. Но что странно, — и ты никогда никому не сможешь этого объяснить, кроме другого такого же психа, или, если очень повезет, врача с необычно развитым даром сопереживания, — страннее, чем галлюцинации или голоса, или там, приступы тревоги — это то, как ты начинаешь постигать края самого разума... другим людям это просто недоступно. — Он сдвинул рубашку к изножью кровати, скинул сандалий с ноги, помогая себе пальцами другой. — Понимаешь? — Текстура дощатого пола гораздо лучше ощущалась той ступней, которая все это время была босой.

— Конечно. — Произнес Тэк мягким, успокоительным тоном. — Почему бы тебе не снять оставшуюся одежду?

— Слушай, мужик, я невероятно грязный... — Он поднял глаза. — От меня, должно быть, несет как... Если не хочешь...

— Я точно знаю, как от тебя несет, — сказал Тэк. — Давай.

Кид вздохнул, подумал вдруг, что все это забавно, откинулся назад, на твердую койку, расстегнул ремень и закрыл глаза.

Слышно было, как Тэк что-то ворчит про себя. Потом ботинок, падая на пол, глухо стукнул, перевернулся; за ним второй.

Секундой позже к его бедру прижалось теплое бедро. Раскрытая ладонь легла на живот, слегка надавила; пальцы раскрылись. Руки Тэка скользнули к его талии, дернули.

Его пятки и плечи с силой вдавились в жесткое покрывало, когда он выгнулся, приподнимая ягодицы.

Тэк стянул с него джинсы, и:

— Мать моя женщина! Что с тобой такое — что это за дрянь у тебя на члене?

— Чего... что? — Он открыл глаза, приподнялся на локтях и посмотрел на свою промежность. — О чем ты?.. — Потом ухмыльнулся. — Да все в порядке. Вот с тобой что такое?

— Это что, перхоть у тебя в паху?

— Это не перхоть. Я был с женщиной. Незадолго до встречи с тобой. Просто у меня не было возможности помыться.

— Она что ли была больна?

— Не-а. Ты что, женщин никогда не трахал?

Взгляд Тэка приобрел странное выражение.

— Буду честен: мои попытки можно пересчитать по пальцам одной руки.

Он поджал и без того тонкие губы.

— Если мои чертовы ноги не отбивают у тебя охоту, то это уж точно тебя не убьет! — Он потянулся рукой почесать жесткие волосы в промежности. — Это просто типа высохшая... сперма, что-то в этом роде. — Проходящая через нее цепь поблескивала. — Так иногда бывает с женщинами, когда они текут. Ничего страшного тут нет. — Он перестал чесаться, и снова откинулся на локти. — Могу поспорить, тебя это возбуждает.

Тэк покачал головой, рассмеялся.

— Продолжай, — сказал он.

Тэк опустил голову, сверкнул ярко-голубым взглядом:

— Кого-кого, а тебя это точно возбужает, да?

Кид вытянул руку, надавил.

— Продолжай.

Толстые руки соединились под ним, обвившись вокруг талии. Тэк (их промежности разделяло расстояние не шире сжатого кулака) с нажимом провел щетинистым подбородком по его шее один раз, другой. Кид оттолкнул его; большая толстая голова сползла вниз по груди и животу. Горячее кольцо рта Луфера упало ему на член; член налился кровью; кольцо поднялось; и упало снова. Лоб Тэка вплотную уперся ему в живот. Киду пришлось скрестить колени и вытянуться; он лежал, приоткрыв рот, закрыв глаза, натягивая цепь на груди. Думай о ней, так будет проще. (Тэк лицом вдавил стеклянные фрагменты ему в паховые волосы) Изнанка век серебрилась луной и раскалывалась ветвеобразными трещинами. Воспоминание о подхваченных порывом ветра листьях вдруг превратилось в другое: волосы сдвигаются, открывая ее лицо, глаза зажмурены, рот вбирает воздух маленькими глотками. От нарастающего жара у него перехватило дыхание, и он кончил. Секундой позже Тэк поднял голову, прохрипел

— Да... — и оросил его влажные, чувствительные гениталии.

Кид стиснул зубы.

Тэк упал рядом с ним, оперевшись на локоть, перевернулся на спину.

Кид уткнулся лбом ему в руку. Левым глазом он смотрел на вздымающийся луг луферовой груди. (Поле зрения правого глаза перекрывалось плотью)

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Ему совершенно не хотелось ничего делать. Он устал.

Тэк обнял его за голову и прижал к себе.

Пальцами Кид теребил волосы у него на груди.

— Укуси меня за сосок, — сказал Тэк. — За правый. Сильно.

— Окей. А где?.. А-а. — Он зажал выпуклость между зубами.

Тэк толкнул его руку к своей внушительной мошонке, стиснул его пальцы на обильной, морщинистой плоти.

— Давай. Как можешь сильнее.

Снова и снова Тэк бил себя кулаком по руке. Все это продлилось довольно долго.

Кид мучил зубами сосок Тэка, подбородком и носом зарываясь в волосяной покров. Несколько раз сжал ему яички, так сильно, насколько осмелился; Тэк убыстрил ритм. У Кида во рту было солено; и не хотелось проверять, была ли это кровь.

Что-то горячее брызнуло ему на бедро и сползло вниз. Он отпустил — зубы и пальцы одновременно — закрыл глаза, и перевернулся на другой бок. Тяжелая рука мягко обхватила его вокруг груди. Тэк несколько раз ткнулся подбородком ему в плечо, пытаясь расположиться на тонкой подушке; Кид разок стиснул его предплечье, устраиваясь сонно и уютно в колыбели тэкового тела.

Он спал.

Время от времени он чувствовал, как Тэк начинает вертеться на односпальной кровати. Один раз он проснулся полностью оттого, что рука теребила его за плечо; но снова уснул, не успело движение затухнуть. В какой-то момент он был уверен, что Тэка в кровати нет; в другой — почувствовал, как он забирается обратно. Все это время он не двигался, но лежал лицом к стене, сомкнув веки, голову положив на руку, одно колено поджав к телу, одну ступню свесив с края матраса, то погружаясь в сон, то почти выныривая из него.

Потом он проснулся от ощущения жара в районе промежности. Моргнул, — и сексуальное возбуждение обернулось желанием помочиться. Он откатился на спину и приподнялся на локтях.

Луфер видимо так и не сумел комфортно устроиться с ним вдвоем в таком тесном пространстве, и теперь сидел, широко раскинув колени и глубоко утонув в мягком вращающемся кресле; голова его склонилась на шерстистое плечо, руки были сложены на волосатых бедрах.

На одном столе стояла тарелка, по поверхности другого были разбросаны книги; тарелка с кофейной чашкой стояли на полу, неподалеку валялись ботинки Тэка, его одинокий сандалий и обе пары их штанов: в комнате, ранее довольно опрятной, теперь царил беспорядок.

Садясь на кровати, он задел ногой отрез, и тот, развернувшись, частично сполз на пол. Простыни поверх наматрасника не было. На наволочке кольцеообразные пятна перекрывали друг друга. Отбросив ткань в сторону, он осмотрел цепь, застегнутую у него на колене и спиралью проходящую по икре, промежности, животу, бедру... Потрогал во впадине ключицы застежку, которой цепь замыкалась вокруг шеи. Вытянул руку, повертел ею туда-сюда: блик прыгал по виткам вокруг его запястья с одного стеклянного фрагмента на на другой. Потом сгорбился, чтобы изучить одно из зеркал у себя на животе: оно было посеребренным с обеих сторон. Скорчившись на кровати, он ощутил жжение в мочевом пузыре.

Встал и вышел за дверь.

Тепло.

Серо.

Он пошел в направлении парапета, разрывая телом дымчатые слои. Двумя огрубевшими пальцами вынул из уголков глаз образовавшиеся во сне песчинки. Подпорная стенка ткнулась ему в ноги на высоте середины бедра. Не глядя вниз, он перестал сдерживаться. Струя выгнулась аркой, абсолютно бесшумная, а он в это время думал, есть ли внизу движение...

Над зданием в квартале от него из потрясающего воображение дымного разлива выросла кривобокая башня.

Закончив, он перегнулся через забрызганный камень.

Аллея внизу неслась стремительным серым потоком, в котором дна было не разглядеть. Облизывая нечистые зубы, он вернулся к хибаре, боком прошел сквозь облицованную толем дверь:

— Ладно, забирай обратно свою кровать; я, пожалуй...

В полумраке комнаты грудь Тэка равномерно вздымалась беззвучным рыком.

— Я, пожалуй, пойду... — но это произнес уже тише; он сделал несколько шагов к спящему в кресле обнаженному инженеру.

Ноги Тэка стояли на полу; длинные пальцы были широко расставлены. Между костяшек короткий и толстый член с обрезанной крайней плотью почти терялся в волосах над удлиненной, тяжелой мошонкой, способной посоперничать с изображенными на плакатах. Единственная складка на животе, в районе пупка, разглаживалась с каждым вдохом.

Он поискал взглядом засохшую корку у него на соске; там ничего не было.

— Слушай, мне надо идти...

Ящик стола был слегка выдвинут; внутри, укрытая тенью, поблескивала медь.

Он наклонился, чтобы взглянуть на расслабленные губы Тэка, на его широкие ноздри, расширяющиеся при каждом вдохе...

И на его стиснутые, отвратительно скрипящие зубы. Он шагнул назад, хотел было подойти, но снова шагнул назад: пяткой задел кофейную чашку — и холодный кофе облил ему ногу. И все равно он не отводил взгляд.

На низко опущенном лице Тэка — широко раскрытые глаза.

Ни белка, ни зрачка — глазные яблоки залиты темно-красным.

Не в состоянии открыть рот, как будто со стороны он услышал свой сдавленный хрип.

Левый бок пошел гусиной кожей.

Он таки посмотрел еще раз, так яростно наклонившись вперед, что едва не задел тэково колено.

Луфер с ярко-алыми глазами продолжал тихо дышать.

Кид отступил, попал ногой на мокрую шерсть, попытался прочистить горло. Гусиная кожа, захватив лицо, бок и ягодицы, расползалась все шире.

Наружу он вылетел уже в штанах. Остановился, оперся о стену, чтобы застегнуть ремешок на сандалии. Огибая световой люк, с силой пропихнул одну руку в первый шерстяной рукав, потянул на себя металлическую дверь и оказался в темном колодце, продавливая кулак второй руки в второй.

Из-за темноты, вставшей перед глазами, багровое воспоминание казалось даже страшнее оригинала.

На третьей площадке он поскользнулся, и пролетел в падении, хватаясь за перила, весь следующий пролет. И все равно не замедлился. По коридорам внизу (теплый бетон под босой ступней) он пронесся на кинестетической памяти. Сломя голову промчался вверх по лестнице без перил, шлепая ладонью по стене, пока не увидел дверь впереди; бросился к ней, выбежал под навес, едва не нанизав себя при этом на свисающие крюки.

Отвернув лицо, он отмахнулся от них рукой — два из них стукнулись друг о друга, отъехав на своих рейках. В ту же секунду его босая нога сорвалась с бетонного края.

Одно ярчайшее мгновение ему казалось, что на мостовую в трех футах ниже он шмякнется животом. Каким-то образом, однако, ему удалось приземлиться на четвереньки, ободрав одну руку и оба колена (другая рука отставлена в сторону для равновесия), а потом подняться и, шатаясь, отойти от бордюра.

Задыхаясь, он обернулся посмотреть на грузовое крыльцо.

Под навесом на своих рейках раскачивались четырех- и шестифутовые мясницкие крюки.

Где-то, в нескольких кварталах отсюда, лаяла собака и лаяла снова, и снова лаяла.

Все еще задыхаясь, он повернулся и пошел к углу, иногда ступая осандаленной ногой по бордюру, но в основном обеими — по сточному желобу.

Почти дойдя до угла, он остановился, поднял руку и уставился на стальные лезвия, изгибающиеся от простоватого браслета на запястье, замыкая в клетке его дрожащие пальцы. Он посмотрел назад, на грузовое крыльцо, нахмурился; снова посмотрел на орхидею у себя на руке; ощутил собственную нахмуренность изнутри: искажение плоти лица, которое не мог контролировать.

Он помнил, как схватил штаны. И рубашку. И сандалий. Помнил, как спускался по темной лестнице. Помнил, как поднимался и выходил на крыльцо, как задел крюки, как падал...

Но ни в одном из моментов прошлого не мог он вспомнить, как совал руку за покрытые асбестом трубы, как проталкивал пальцы сквозь ремни, как фиксировал цепь на запястье...

Он проверил еще раз: штаны, рубашка, сандалий, темная лестница — вниз, через, вверх. Свет от двери; раскачивающиеся крюки; саднящая ладонь.

Он взглянул на ладонь свободной руки; ободранная кожа выделялась серым... Посмотрел вниз по улице. Нигде не было видно никаких машин...

Нет. Еще раз.

Теплый бетон под ногой. Щелкающий сандалий. Шлепки по стене; подъем. Увидел дверной проем. Увидел трубы!.. Они были по левую руку от двери. Их пузырчатое покрытие скреплялось металлическими лентами! На той, что потолще, под потолком, разве не было там какого-то клапана? И пронесся мимо, выскочил на бетон, чуть не превратив себя в шашлык; ударился предплечьем — оно все еще болело. Он падал...

Он поворачивал; пропустил бордюр, засомневался, потряс головой, посмотрел вверх.

Уличный знак на угловом фонарном столбе гласил: Бродвей.

«...ведет в город и...» Кто-то говорил так. Луфер?

Но нет...

...увидел свет. Выбежал из двери. Крючья...

Мышцы лица, на подбородке и скулах, сложились в оскал. Слезы вдруг выступили у него на газах. Он потряс головой. Слезы скатились на щеку. Он двинулся дальше вперед, иногда глядя на одну свою руку, иногда — на другую. Когда рука с лезвиями все-таки упала, он едва не проткнул себе штанину...

— Нет...

Он произнес это вслух.

И пошел дальше.

Схватил одежду с пола, впихнул ноги в штанины; остановился снаружи (оперевшись о стену, обклеенную толем), чтобы надеть сандалий. Вокруг светового люка; первый рукав. В темноту; второй. Бежал вниз по лестнице — и оступился в первый раз. Затем самый нижний пролет; теплый коридор; подъем; шлепанье; он усмотрел свет, еще не достигнув вершины, повернулся, и увидел дверной проем, яркий как день (большая труба и маленькая труба с одной стороны), побежал вперед, вылетел на крыльцо, напоролся на крючья; два из них поехали в сторону, а босая нога сорвалась с края. Одно ярчайшее мгновение он падал...

Он посмотрел на свои руки, одну свободную, и другую — в плену; посмотрел на каменные руины вокруг; он шел; он смотрел на свои руки.

Вдох с ревом прошел сквозь его стиснутые зубы. Он вдохнул опять.

Блуждая туманными кварталами, он снова услышал собаку, на этот раз она выла, и звук этот извивался, рос, а потом задрожал и стих.

II

Руины утра

Вот я есмь и есмь не я. Этот всеобщий круговорот, эта изменчивая в беззимье перемена, рассветный круговорот с образом его, осенняя перемена с переменой мглы. Спутать две картины, одну и другую. Нет. Только в сезоны слабого света, только в мертвые полдни. Я не заболею снова. Не заболею. Ты здесь.

Обуреваемый эмоциями, он отступил из галереи памяти.

Обрел, с окончательным и тривиальным облегчением, — Матерь?

Вспомнил, как впервые осознал, что она выше отца на два дюйма, и что некоторые считают это необычным. С заплетенными в косу волосами, Мать была терпимой суровостью; была доступней для игры, чем отец; была поездками в Олбани; был смехом (была мертва?), когда они ходили гулять по парку; была темна, как старое дерево. Чаще она была указаниями не убегать в город, не убегать в лес.

Отец? Низкорослый человек, да; как правило, в форме; ну, не такой уж и низкорослый — снова в вооруженных силах; часто отсутствует. Где папа был теперь? В одном из трех городов, в одном из двух штатов. Папа был молчаниями, Папа был шумами, Папа был отсутствиями, которые заканчивались подарками.

— Ну же, мы поиграем с тобой позже. А сейчас оставь нас одних, хорошо?

Мама и Папа были словами, скачущими, валяющими дурака в маленьком, залитом солнцем дворике. Он слушал и не слушал. Мать и Отец, они были ритмом.

Он начал напевать «Анннннннннннн нннннннннн нннн...», и в этом было нечто столь же ниспадающее, как и в словах вокруг.

— Ну и зачем ты вот это вот делаешь?

— Я твою маму две недели не видел. Будь хорошим мальчиком и займись этим где-нибудь в другом месте, ладно?

И вот, не умолкая, вместе со своим Аннннн ннннн он двинул по идущей рядом с домом дорожке, и листья живой изгороди шлепали его по губам, и щекотали их, и он вдохнул, и звук его зацепился за смех.

РОКОТ и РОКОТ, РОКОТ: он поднял голову. Самолеты ребрами исчерчивали небо. Серебристые бисеринки улавливали солнце. Стеклянная стена дома ослепила его, и — «Аннн ннннннн...» — он возобновил шум, придав ему звучание самолетов, на всем протяжении улицы, гуляя с ним и бегая с ним в своих кроссовках, и, спустившись по ступенькам на обочине, перешел на другую сторону. От гудения на лице получилась маска. Наползла тень: он изменил звук. Тень ушла: он вернул все назад. Солнце напекало костяные точки у него над глазами; это снова заставило поменять звук; и еще раз, — когда птицы (он забрел в лес, подобно гигантскому языку на пять кварталов вдающийся в город; вскорости было уже четверть часа, как он находится в нем) столкнулись между собой среди листьев, а затем спустили свои трели ниже. Одна из них звучала не слишком далеко; он уловил ее голосом, и, оттолкнувшись, перешел к другой. Солнце и прохлада (весна едва началась) шлепали и мутузили его, и он пел, и сосновые иглы набивались в его парусиновые туфли (без носков), и волоски на задней части шеи щекотались, когда налетал ветер.

Он полез на камни: вдохи образовывали в звуке короткие паузы, и это было интересно, поэтому, достигнув вершины, он оттолкнул листья в сторону, и снизил громкость своих нот до уровня зеленого шепота...

Трое из пяти были голыми.

Это заставило его замереть.

Еще, на одной из девушек из одежды был только маленький крестик на шее. Серебро колыхалось, запрокинувшись, на внутреннем склоне одной из грудей. Она дышала.

Он моргнул, прошелестел еще одну ноту.

Серебро взломало солнце.

Мужчина пока еще в штанах сунул сжатый кулак вверх, в листву, (штаны расстегнуты, ремень наполовину высвобожденный из петель, лежит вдалеке от бедра), сунул вторую руку вниз, чтобы почесаться, сжимая бедра все сильнее и сильнее, вытягиваясь в зелени...

Девушка с кожей даже темнее, чем у его матери, перекатилась на бок: чьи-то еще золотистые волосы упали с ее спины и рассыпались. И ее ладони, лежащие на лице мужчины, внезапно скрылись под его ладонями (в груде одежды он распознал еще одну форму, но — сине-черную там, где отцовская была зеленой), и теперь она двигалась, преодолевая его, а рядом с ее икрой была травинка, которая выскользнула сначала так, а потом иначе.

Он задержал дыхание, забыл, что удерживает его: и воздух вдруг вышел неожиданно единым сгустком, который и нотой-то было не назвать. Так что он набрал в легкие еще воздуха и начал заново.

— Эй, смотри-ка! — другая обнаженная, на локтях и смеясь: — У нас компания! — указуя рукой.

И его звук, начавшийся где-то между песней и вздохом, закончился смехом; он побежал назад, через кусты, вбирая музыку из их смеха, пока его собственный не превратился опять в песню. Он галопом бежал по тропе.

Какие-то мальчишки вышли на дорожку (эта часть леса посещалась не реже любого парка), большими пальцами впившись в джинсы, волосы — сплошь острые углы, и линии, и зализанности. Двое из них спорили (а еще, он заметил, когда они подошли ближе, — один из мальчишек был девчонкой), и тот, у которого были морковного цвета волосы и маленькие глазки, уставился на него.

Он протиснулся, с силой, и не оглянулся на них, хотя хотелось. Они были плохими детьми, решил он. Папа говорил ему держаться подальше от плохих детей.

Внезапно он обернулся и пропел в их сторону, стараясь делать музыку незаметной и угловатой, пока она снова не стала смехом. Он дошел до детской площадки, отделявшей лес от города.

Он смешал музыку с криками по ту сторону ограды. Не отрывая пальцев от сетки, он шел и смотрел внутрь: дети теснятся возле горки. Но их суматоха стала криками.

С противоположной стороны были звуки улицы. Он гулял между ними, позволяя своей песне вбирать их. Машины; и две женщины, разговаривающие о деньгах; и нечто гром-грохочущее в большом здании с рифлеными стенами: вырастающие из всего этого — шаго-ритмы. (Мужчины в защитных касках бегло взглянули на него) Это заставило его петь громче.

Он пошел вверх по холму, где дома становились больше, и между ними было много камней. Наконец (он извлекал щелчки, проводя пальцами по железным прутьям ворот), он остановился, чтоб как следует вглядеться (теперь выпевая Хамммммммм и хммммммм, хммммм и хмммммм) в траву, помеченную кафельными квадратами, и очень большой дом, сделанный в основном из стекла и кирпича. Меж двух дубов сидела женщина. Она увидела его, вскинула голову в любопытстве, улыбнулась — и он пропел для нее Аххххххх — она нахмурилась. Он побежал вниз по улице, вниз по склону холма, напевая.

Дома были уже не такими большими.

Дневные ребра разламывались на поверхности неба. Но в этот раз он не смотрел вверх, на самолеты. И людей было гораздо больше.

Окна: а над окнами — знаки: а над знаками, — то, что поворачивалось на ветру: а над этим — синее, где неразличимый ветер становился...

— Эй, аккуратней!..

Он отшатнулся от человека с самыми грязными манжетами, какие когда-либо видел. Человек повторил:

— Смотри куда прешь, черт возьми... — ни к кому не обращаясь, и, пошатываясь, двинулся прочь.

Он вдыхал свою песню, пока она не начала пузыриться у него на губах. Он собирался повернуть на следующем углу и бежать вниз по улице...

Кирпич был надтреснут. Планка отошла от окна.

У двери громоздился мусор.

Ни ветерка, и тепло; улица полнилась голосами и механизмами, столь громкими, что ему едва удавалось уловить ритм для своей песни.

Его звуки — теперь длинные, свешивающиеся с языка — были тихими, и он слышал их под, а не над шумом.

— Эй, осторожней...

— Что за...

— Эй, ты что, не видишь...

Он не видел.

— Да что ты...

Люди поворачивались. Кто-то пробежал мимо, совсем близко, шлепая по камню черными мокасинами.

— Эти ублюдки из резервации!

— А это один из их ребятишек.

Он не был, и мать его не была — она была из... ? Как бы то ни было, он попробовал пропеть и это тоже, но теперь был встревожен. На углу он свернул в аллею, битком набитую бездельниками-любителями теплой погоды.

Две женщины, худые и радостные, стояли в дверном проеме:

Одна:

— Ты это видела?

Вторая громко рассмеялась.

Он улыбнулся; это снова изменило его звучание.

Из следующего дверного проема, жирная и оборванная, с лицом темным, как манжета пьяницы, она вынесла матерчатый мешок, держа его в одной руке, а другой отстукивая по мусору ритм. Повернулась, вываливая в кучу, прищурилась в его сторону.

Его музыка запнулась, но приняла и ее. Он поспешил выйти на авеню, увернулся от семи монашек, бросился бежать, но обернулся, чтобы понаблюдать за ними.

Они шли медленно, а говорили быстро маленькими пронзительными голосами. Ниспадающее белое прерывалось на груди и колене; черные изношенные мыски морщили белые подшитые края.

Люди расступались перед ними.

— Доброе утро, сестры.

Сестры кивали и улыбались, возможно потому, что время было послеполуденное. Они шли прямо, скользя и скользя.

Он попытался втиснуть ритм их ходьбы в свою музыку. Бросил взгляд вокруг, поспешил дальше, растягивая звуки все сильнее и сильнее; торопился, перешел, наконец, на бег, и каждая нота длилась полквартала.

На бегу свернул за следующий угол.

И весь его воздух с шипение вышел сквозь стиснутые зубы.

Ладонь мужчины поднялась к верху, а кончики пальцев остались на мостовой, выписывая на ней влажные линии, а потом он перевернулся, демонстрируя большую часть раны. Стоящий покачивался и потел. Когда женщина на другом углу принялась кричать «Божежмой! Божежмой, помоги-и-ите!», стоящий человек побежал.

Он смотрел как тот бежит, и вскрикнул, немножко, дважды.

Человек на земле что-то бормотал.

Некто бегущий оттолкнул его, и он отступил назад, с другим звуком; затем он тоже побежал, и то, что начиналось музыкой, теперь стало воем. Он бежал до тех пор, пока не пришлось перейти на шаг. Он шел до тех пор, пока не пришлось прекратить петь. Тогда он побежал снова: ободранным горлом он снова завыл.

Один раз он пробежал мимо кучки небритых мужчин; один из них показал на него, но другой вложил бутылку в руку, шелушащуюся лиловым.

Он бежал.

Он кричал.

Он срезал угол через лес. Бежал еще.

Он бежал по широкой улице, укрытой тесьмой вечера. Фонари включились словно ожерелья-близнецы, внезапно развернутые кем-то вдоль проспекта, транспортного потока и тормозных огней в середине. Он закричал пронзительно. И бросился с улицы прочь, потому что люди смотрели.

Это улица была более знакомой. Шум саднил у него в горле. Пронзительные огни в глаза; живые изгороди запятнаны темнотой. И теперь он ревел...

— Да господи боже!..

Он влетел в ее объятия с разбегу! Мать, и он попытался обнять ее, но она отстраняла его.

— Где ты был? Что с тобой такое, если ты кричишь на улице вот так?

Рот его сомкнулся. Звук, предназначенный оглушить, воздвигнулся между зубами.

— Мы тебя чуть ли не пол дня ищем!

Ничего не вырвалось. Он часто дышал. Он взяла его за руку и повела.

— Твой отец... — который как раз заворачивал за угол... — приезжает домой впервые за две недели, и ты решаешь сбежать!

— Вот он где! Где ты нашла его! — и отец рассмеялся, и это было хоть каким-то звуком. Но чужим.

Они приняли его ворча, и с любовью. Но гораздо ярче была та жгучая энергия, которую он не мог высвободить. Желая кричать, он молчал, грыз костяшки пальцев, основания ладоней, кутикулы, и то, что осталось от ногтей.

Эти нетронутые воспоминания помогали мало, изобилуя лакунами. И все равно, он восстал из них успокоенным.

Он рыскал над ними в поисках имени. Однажды, возможно, мать звала его через улицу...

Нет.

И воспоминание было отвергнуто:

Как могу я говорить, что это и есть моя вожделенная одержимость? (Они не гаснут постепенно, ни те здания, ни эти) Скорее уж то, что мы считаем реальностью, выгорело на невидимой жаре. То, чем мы озабочены, — иллюзорней. Я не знаю. Вот так вот просто. В сотый раз, — я не знаю, и не могу вспомнить. Я не хочу снова болеть. Я не хочу болеть.

Эта окаменевшая ухмылка?..

Только не на тех львах, меж которых он шел прошлым вечером с Тэком.

Смутно он думал, что брел в сторону реки. Но каким-то образом случайность, а может память тела, привела его обратно в парк.

Сразу за входом трава была пепельно-бледной; потускневшие деревья лесом укрывали вершину.

Он провернул указательный палец в ноздре, сунул его в рот ради соленого, затем рассмеялся и прижал ладонь к каменной челюсти; двинул рукой. Между пальцев мелькнуло пятно. Небо — он рассмеялся, вздёрнув голову — не казалось бесконечно далеким; мягкий потолок скорее — в каких-то обманчивых двадцати, ста двадцати футах. О, да, смех это хорошо. Его глаза наполнились слезами и небом, затянутым дымкой; он двигал рукой по выщербленной челюсти. И когда отнял ладонь от густого брайля, дышал тяжело.

Ни одного стремительного порыва ветра над этой травой. Его дыхание было слабым, хриплым, предполагающим мокроту, затруднения, вены. Тем не менее, он рассмеялся.

Скульптор сделал дыры под глаза настолько глубокими, что дна их не было видно.

Он снова погрузил палец в нос, обсосал его, погрыз ноготь; отрывистый смешок, и он, повернувшись, прошел сквозь львиные врата. Так просто, подумал он, соотносить звуки с белым (возможно, чистый тон генератора звуковых колебаний; и другое, его противоположность, называемая белым шумом), черным (большие гонги, еще большие колокола), или основными цветами (многообразие оркестра). Бледно-серый это тишина.

Хороший ветер может пробудить этот город. По мере продвижения вглубь, здания позади него скрывались за парковой стеной. (Он размышлял, каким-таким злодеем был он усыплен) Деревья ждали.

Этот парк тянется на обломках тишины.

В его голове существовало несколько дюжин образов города. Он перемещался между ними медленно, неровно. В теле его поселилось уныние. Язык лежал во рту подобно червю. Дыхание в полости имитировало ветер; он прислушался к воздуху в своем носу, потому что больше слушать было нечего.

Его рука в своей клетке слабела, болтаясь отяжелённым цветком.

На утро после секса он обычно чувствовал себя снова вернувшимся к поеданию лотоса, впадал в эдакое переходно-мягкое состояние, вроде похмелья наизнанку, когда боль это все, что есть в мире, а тело исполнено зуда и благости. Запоздалое? Но вот же оно. Коммуна? Обдумывая, искать их, или избегать, он наткнулся на водяной фонтанчик.

Сплевывалось сгустками янтарного цвета со следами крови. Вода уносила их вон из галечного бассейна. Очередные были зеленоваты, но так же густы от крови. Вымытой из-под языка горечью он выпрыскивал воду сквозь зубы, и сплевывал и сплевывал, пока не стал сплевывать прозрачным. Губы покалывало. Ага, и стало получше.

Он пошел от фонтанчика прочь, вглядываясь в серое, в животе полегче, лезвия шепчутся у лодыжки. По ту сторону камчатного полотна сомнений и нерешительности ждала нежданная радость, подобная серебру.

Нечто... Он смог выжить.

Он взлетел на холм, счастливо не замечая ни сердца, ни кишечника, ни всех других частей беспокойного механизма. Эта мягкая, эта экстатическая серость, которую он рассекал, обмотанный ниспадающе-замкнутой цепью, пробуя на вкус сладкий дым, удерживалась на запыленной траве танцуя.

Долгая, с металлическим отзвуком нота изогнулась, сорвалась в другую. Кто-то играл на губной гармонике — серебро? Артишоки? Любопытство, искривившись в нем, придавило книзу уголки губ.

Музыка пролилась на лес подобная цвету, чужому в этой серой палитре. Он замедлил шаг и вошел в него, исполненный изумления. Его ноги опустились в шелестящие лужи травы. Он сощурился налево, направо, и был очень счастлив. Звуки сплетались с верхними ветвями.

В кроне дерева? Нет... на холме. Он стал обходить валуны, и вышел к подъему. Музыка нисходила оттуда. Он посмотрел вверх, пытаясь разглядеть что-нибудь среди серости листвы и серости ветвей. Картина: гармоника отрывается от губ, и дыхание (срывающееся с губ) превращается в смех.

— Привет, — окликнула она, смеясь.

— Привет, — сказал он и потерял ее из виду.

— Ты что, здесь в округе всю ночь бродил?

Он пожал плечами.

— Типа того.

— Я тоже.

Пока он соображал, что понятия не имеет, как далеко она находится, она снова рассмеялась, и на этот раз смех превратился в музыку. Она играла странно, но хорошо. Он сошел с тропы.

Помахивая правой рукой (закованной), хватаясь за побеги левой (свободной), он двинулся, неустойчиво наклонившись, вверх по склону.

— Эй... я

потому что поскользнулся, и она остановилась.

Он обрел равновесие, и полез дальше.

Она снова заиграла.

Он остановился, когда отвел рукой ближние к ней листья.

Она подняла глаза — яблочно-зеленые. Она опустила голову, не отрывая губ от металлического органа.

Земля вокруг нее была укрыта корнями с руку толщиной. Спиной она прислонилась к тяжеленному стволу. Листья целиком укрывали ее с одной стороны.

Рубашка был на ней. И все равно у нее была красивая грудь.

У него сжалось горло. Вот сейчас он ощущал и сердце, и внутренности; и все те маленькие боли, что определяли его кожу. Так глупо бояться... деревьев. И все же, он предпочел бы найти ее среди камней. Он сделал еще один шаг, расставив руки для равновесия, и вот она уже свободна от листвы — если не считать одного коричневого листика, припавшего к ее теннисной туфле.

— Привет...

Рядом с ней лежало покрывало. Ее джинсы были потерты на отворотах. На этой рубашке, понял он, и вовсе не было пуговиц (серебристые петельки на ткани). Но сейчас она была наполовину зашнурована. Он посмотрел в пространство между полосками тесьмы. Да, очень красивая.

— Вчера вечером группа тебе не понравилась? — Она дернула подбородком, указывая куда-то неопределенно в парк.

Он пожал плечами.

— Если они собирались разбудить меня и заставить работать, то вряд ли.

— Они бы не стали, если б ты притворился спящим. Они на самом деле не очень-то много делают.

— Дерьмо, — он рассмеялся и подошел ближе. — Как я и думал.

Ее руки свисали, лежа у нее на коленях.

— Но они хорошие люди.

Он смотрел на ее щеку, ее ухо, ее волосы.

— Поиск своего собственного пути проникновения в Беллону поначалу немного странен. А они здесь уже довольно давно. Будь с ними начеку, а глаза держи открытыми, и ты многому сможешь у них научиться.

— Ты давно с ними? — думая, я возвышаюсь над ней, вот только смотрит она на меня так, словно я слишком мал, чтоб возвышаться.

— О, я живу здесь. Я просто заглядываю к ним раз в несколько дней... также, как Тэк. Но, впрочем, я здесь всего несколько недель. Довольно суетливые недели. — Она высматривала что-то через листья. Когда он присел на бревно, она улыбнулась. — Ты зашел вчера ночью?

Он кивнул.

— Довольно суетливая ночь.

Что-то в ее лице сопротивлялось усмешке.

— Как... твое имя?

— Ланья Коулсон. А твое — Кидд, верно?

— Нет, мое имя не Кидд! Я не знаю, как меня зовут. Я не могу вспомнить своего имени с тех пор, как... не знаю. — Он нахмурился. — Думаешь, безумие?

Она приподняла брови, свела руки вместе (он помнил остатки лака; значит, она перекрасила их сегодня утром: ее ногти были зелеными, как ее же глаза), чтобы повертеть в них гармонику.

— Кид — это так меня пытался Железный Волк называть. А девушка в коммуне попыталась добавить еще одну «д». Но это не мое имя. Я не помню своего проклятого имени.

Вращение остановилось.

— Это похоже на безумие. Я забываю и другие вещи. Тоже. Что ты думаешь об этом: — и тоже не знал, как истолковать свою нисходящую интонацию.

Она сказала:

— По правде говоря, не знаю.

Он сказал, перейдя мостик молчания:

— Но должна же ты думать хоть что-то!

Она сунула руку в свернутое рулоном покрывало и вытащила оттуда... блокнот? Он узнал обуглившуюся обложку.

Закусив губу, она принялась лихорадочно листать страницы. Внезапно остановилась и протянула блокнот ему:

— Среди этих имен есть твои?

Имена, записанные шариковой ручкой и аккуратными печатными буквами, заполняли две колонки:

Джофф Риверс

Артур Пирсон

Кит Даркфетер

Эрлтон Рудольф

Дэвид Уайз

Филлип Эдвардс

Майкл Робертс

Вирджиния Коулсон

Джерри Шэнк

Хэнк Кайзер

Фрэнк Йошиками

Гарри Диш

Гарольд Редвинг

Элвин Фишер

Мейделин Терри

Сьюзан Морган

Присцилла Мейер

Уильям Далгрен

Джордж Ньюман

Питер Уэлдон

Энн Гаррисон

Линда Эверс

Томас Саск

Престон Смит

— Что это за хрень? — спросил он, расстроенный. — Тут написано Кит с этой вот индейской фамилией[1].

— Значит, это все-таки твое имя?

— Нет. Нет, это не мое имя.

— В твоей внешности есть что-то индейское.

— Моя мать была из этих проклятых индейцев. Не отец. Это не мое имя. — Он снова посмотрел на листок. — А вот твое имя здесь есть.

— Нет.

— Коулсон!

— Это моя фамилия. Но зовут меня Ланья, а не Вирджиния.

— А среди твоих родственников была Вирджиния?

— Мою двоюродную бабушку звали Вирджилия. Серьезно. Она жила в Вашингтоне, округ Колумбия, и я видела ее всего один раз, мне было тогда семь или восемь. Ты помнишь имена кого-нибудь из своих близких? Отца, к примеру?

— Нет.

— А матери?

— ...только как они выглядят, но... это все.

— Сёстры или братья?

— ...никогда не было.

Помолчав, он покачал головой.

Она пожала плечами.

Он закрыл блокнот и заговорил, подыскивая слова:

— Давай притворимся... — и задумался, о чем говорилось в следующем после списка словесном массиве, — будто бы мы находимся в городе, в заброшенном городе. И он, значит, горит. Электричество везде отключено. Телекамеры и радио сюда попасть не могут, так? Поэтому все снаружи о нем забыли. Никаких вестей из него не исходит. И в него тоже ничего не попадает. Притворимся, будто все в нем окутано дымом, окей? Но теперь и огонь уже не виден.

— Один дым, — сказала она. — Притворимся...

Он моргнул.

— ...будто мы с тобой сидим в сером парке, а вокруг серый день серого города. — Она нахмурилась, глядя в небо. — Совершенно обычный город. Воздух здесь ужасно грязный. — Она улыбнулась. — Мне нравятся серые дни, дни вроде этого, дни без теней... — Она заметила, что он воткнул свою орхидею в бревно.

Прикованная к коре, его кисть покачивалась в окружении лезвий.

Она встала рядом с ним на колени:

— Я скажу тебе, что надо сделать. Давай снимем это! — Она дернула застежку у него на запястье. Его рука дрожала в ее пальцах. — Вот. — И рука освободилась.

Он тяжело дышал:

— Это... — он смотрел на оружие, все так же зафиксированное в трех точках, — ...очень злая вещь. Оставь ее здесь, к чертям.

— Это инструмент, — сказала она. — Он может понадобиться тебе. Просто знай, когда использовать его. — Она поглаживала его руку. Его сердце успокаивалось. Он вздохнул снова, очень глубоко.

— Знаешь, тебе стоило бы меня опасаться.

Она моргнула.

— Я опасаюсь. — И села на корточки, подавшись назад. — Но некоторые из тех вещей, которых боюсь, я хотела бы попробовать. Других причин находиться здесь нет. А что, — спросила она, — происходило с тобой в тот момент?

— А?

Она дотронулась до его лба тремя пальцами и продемонстрировала ему поблескивающие подушечки.

— Ты вспотел.

— Я был... как-то вдруг очень счастлив.

Она нахмурилась.

— Я думала, ты перепуган до смерти!

Он прочистил горло, попытался улыбнуться.

— Это было как... ну, неожиданно почувствовать счастье. Я был счастлив, когда вошел в парк. А потом вдруг просто... — Он гладил ее руку в ответ.

— Хорошо, — рассмеялась она. — Звучит неплохо.

Его зубы были тесно сжаты. Он расслабил челюсть, и пробормотал:

— Кто... что ты за человек такой?

Ее лицо раскрылось одновременно удивлением и досадой:

— Что ж, посмотрим. Замечательная, очаровательная — в восьми — в четырех фунтах от того, чтобы быть сногсшибательно шикарной... так мне нравится себе говорить; всякие там семейные деньги и социальные связи. Но в данный момент я против всего этого бунтую.

— Окей.

У нее было маленькое, почти квадратное, совсем не шикарное лицо, но оно было милым.

— Похоже, так оно и есть.

Насмешливость ушла из ее лица, оставив одно удивление.

— Ты мне поверил? Да ты лапочка!

Она вдруг поцеловала его, в нос, и совсем не выглядела смущенной; скорее, как если бы она выбирала момент для какого-то важного телодвижения:

А именно, взять гармонику и осыпать его градом нот. Они оба рассмеялись (его смех скрывал изумление, и он подозревал, что это заметно), и она сказала:

— Пойдем прогуляемся.

— Твое покрывало?..

— Оставь его здесь.

Он взял блокнот с собой. Они бежали легко, размахивали руками, сбивая листья. На тропе, он остановился и посмотрел вниз, на свое бедро.

— Э-э-э?..

Она оглянулась через плечо.

— Ты, — медленно спросил он, — помнишь, как я вытаскивал орхидею и вешал ее к себе на пояс?

— Я ее туда повесила. — Она провела по гармонике большим пальцем, извлекая беспорядочный набор звуков. — Ты чуть не оставил ее там, поэтому я просунула лезвие через твою ременную петлю. Серьезно. Здесь на самом деле может быть опасно.

Он кивал, слегка приоткрыв губы, пока они бок о бок добирались до тропинок, лишенных тени.

Он сказал:

— Ты повесила ее туда. — Где-то легкий ветерок без усилий прокладывал свой путь сквозь зелень. Он целых два вдоха сознавал исходящий от них двоих дымчатый запашок, пока тот не растворился в невнимании. — Значит вот так, одна-одинешенька, ты наткнулась в парке на этих людей?

Она посмотрела на него так, словно он выжил из ума.

— На самом деле, я пришла сюда с целой группой. Весело; но уже через пару дней они начали мешаться под ногами. Я имею в виду — машину иметь, конечно, неплохо. Но если впадать в беспомощность просто из-за того, что бензин кончился... — Она пожала плечами. — Пока мы сюда еще не добрались, Фил и я спорили, существует ли это место на самом деле. — Неожиданная и удивительная улыбка заполнила ее глаза, почти не затронув губы. — Я выиграла. Какое-то время оставалась с этой группой, с которой пришла. А потом я их бросила. Несколько ночей с Милли, Джоном и прочими. Затем я отправилась на встречу собственным приключениям — а пару ночей назад вернулась.

Думая: «Ох...

— То есть, у тебя были деньги, когда ты сюда попала?

...Фил»

— Они были в группе, с которой я пришла. Кучу пользы им это принесло. В смысле — долго ты бродил бы в поисках гостиницы по городу вроде этого? Нет, от них надо было оторваться. И они были счастливы избавиться от меня.

— Они ушли?

Она посмотрела на свой кроссовок и рассмеялась нарочито зловещим смехом.

— Люди уходят отсюда, — сказал он. — Те, что дали мне орхидею, они уходили, когда я пришел.

— Кое-кто уходит, — она снова рассмеялась. Это был тихий, уверенный в себе и интригующий, и тревожащий смех.

Он спросил:

— А что это за приключения у тебя были?

— Видела несколько скорпионьих драк. Странное зрелище. Не то, чтобы я была в восторге от Кошмарового пути, но город так мал, что быть слишком переборчивым не получается. Я провела несколько дней в одиночестве в милом домике в Хайтс: в конечном итоге, это меня и доконало. Мне нравится жить вне помещений. Потом какое-то время был Калкинс.

— Это тип, который газету выпускает?

Она кивнула.

— Несколько дней я провела у него. Роджер живет в перманентном загородном уик-энде, но только в городской черте. Он удерживает рядом с собой кое-каких интересных людей.

— Ты тоже была таким интересным человеком?

— По правде говоря, я думаю, Роджер считал меня чем-то вроде украшения. Для развлечения интересных.

— Ну и дурак.

Она действительно была красива эдакой грубой красотой — или, скорее, «прелестна».

Он кивнул.

— Впрочем, столкновение с цивилизацией пошло мне на пользу. После, я снова отправилась бродить сама по себе. Ты бывал в монастыре, рядом с Голландией?

— А?

— Вот и я там не была, но слышала, что несколько весьма искренних людей устроили там что-то вроде религиозного пристанища. До сих пор мне не удалось выяснить, начали они это до того, как все случилось, или же въехали и стали хозяйничать уже после. Но все равно звучит впечатляюще. По крайней мере, если верить слухам.

— Джон и Милдред тоже довольно искренни.

— Туше! — Она выдула аккорд, посмотрела на него с хитрецой, рассмеялась и ударила стебли высокой травы. Он взглянул; и ее глаза, ждущие от него слов, были зеленее дымки, дозволяющей присутствие листвы.

— Здесь как в маленьком городке, — сказал он. — Кроме сплетен есть еще какие-нибудь занятия?

— Не особо. — Она снова ударила по стеблям. — Но это довольно приятное отличие, если ты так на это смотришь.

— А где живет Калкинс?

— Ах, так тебе нравится сплетничать! А то я уже испугалась на секунду, — она перестала бить траву. — Офис его газеты просто ужасен! Он водил туда нескольких из нас, прямо туда, где они печатают. Серо, мрачно, давяще, да еще это эхо. — Она сморщила лицо, поджимая плечи, руки. — А-а-а! Но вот дом его... — Ее черты расслабились. — В порядке. Сразу за Хайтс. Много земли. Можно весь город рассмотреть. Представляю, что это было за зрелище, когда ночью включались все фонари. — В этот раз сморщилась совсем чуть-чуть. — Я пыталась выяснить, всегда ли он там жил, или тоже только что въехал и стал хозяйничать. Но такие вопросы здесь не задают.

Он свернул, и она последовала за ним.

— Где его дом?

— По-моему, действующий адрес — на Южной Брисбейн.

— Как тебе удалось с ним познакомиться?

— У них была вечеринка. Я проходила мимо. Один мой знакомый пригласил зайти. Фил, если быть точным.

— Звучит просто.

— Э, а было очень сложно. Теперь ты хочешь отправиться туда и познакомиться с Калкинсом?

— Ну, здесь все выглядит довольно паршиво. Я мог бы сходить туда и посмотреть, может кто-нибудь пригласит меня. — Он замолчал. — Конечно, ты девушка. Вам ведь проще должно быть, нет? Быть... украшениями?

Она приподняла брови.

— Не обязательно.

Он взглянул на нее как раз вовремя, чтобы перехватить ее ответный взгляд. Мысль показалась ему занятной.

— Видишь дорожку за футбольными воротами?

— Ага.

— Она выводит прямо на Северную Брисбейн. Которая через некоторое время перетекает в Южную.

— Хей! — Он широко улыбнулся ей, затем уронил голову на бок. — Что стряслось?

— Мне грустно, что ты уходишь. Я вся настроилась на полный опасностей, волнующий день, на то, чтобы бродить с тобой повсюду, играть для тебя на гармонике.

— Почему бы тебе не пойти со мной?

На ее лице отразились одновременно смущение и лукавство.

— Уже была.

Где-то сзади раздался стук молотка.

Заметив его сдвинутые брови, она пояснила:

— Один из рабочих проектов Джона. Они вернулись с ланча. Я знаю, что там осталась еда. Чувак, который им в основном и готовит, — Джомми, мой хороший друг; ты хочешь есть?

— Не, — он помотал головой. — К тому же, я еще не решил, хочу ли я...

— Все ты решил. Но мы увидимся, когда ты вернешься. Вот, возьми. — Она протянула ему блокнот. — Будет что почитать в пути.

На секунду его лицо выразило признательность за то, что она хотела бы, чтоб он остался.

— Спасибо... за все.

— Вот что здесь есть хорошего, — ответила она на его благодарность; — так это то, что когда ты вернешься, я тебя все же увижу. — Она поднесла гармонику ко рту. — Здесь никто не теряется. — В металлическом отражении ее глаза и ноздри были провалами тьмы в посеребренной плоти, пронзенными без век, без ресниц, без пределов — бесконечной зеленью. Она выдула диссонансный аккорд и ушла прочь.

Он уже покидал безглазых львов, когда его осенило: на гармонике такой аккорд невозможен.

Ни на одной из тех, что у него когда-либо были.

2

Он прошел три квартала, и в середине четвертого увидел церковь.

На колокольне можно было разглядеть два циферблата (из, вероятно, четырех). Подходя ближе, он обратил внимание, что на них нет стрелок.

Он потер лоб тыльной стороной ладони. Между кожей и кожей катался песок. Всё эта сажа...

Возникла мысль: я в достаточно неплохой форме, чтобы получить приглашение на домашнюю вечеринку!

Из дверей церкви зазвучала органная музыка. Он вспомнил, как Ланья говорила о каком-то монастыре... Задумавшись, проступает ли на его лице любопытство, он вошел, осторожно ступая, — с крепко зажатым подмышкой блокнотом — в крытое черепицей фойе.

Через внутреннюю дверь видно было, как на стоящем в кабинете вертикальном проигрывателе, на его алюминиевой фронтальной части вращались две бобины из четырех. Свет не горел.

Образ запечатлелся в то самое мгновение, когда он начал разворачиваться прочь (и, сохранив его, он понятия не имел, что дальше с ним делать): закрепленный кнопками, над кабинетной доской для объявлений висел тот плакат, что на Луферовской стене располагался в центре: чернокожий мужик в фуражке, куртке и ботинках.

Другая дверь (ведущая в, собственно, часовню?) была приоткрыта в темноту.

Он сделал шаг назад, на дорожку...

— Эй, там!

На старике были красно-коричневые брюки-клёш, очки в золоченой оправе; под скучным вельветовым пиджаком — ярко-красная безрукавка: борода, берет. Он нес подмышкой кипу газет.

— Как вы поживаете этим росистым утром?

— Здравствуйте.

— Так... могу поспорить, вы хотели бы знать, который сейчас час. — Старик вытянул жилистую шею. — Посмотрим-ка. — Он уставился на колокольню. — Посмотрим. Это, получается, примерно... одиннадцать... эээ... двадцать пять. — Он уронил голову в приступе одышливого кашля. — Ну как вам, а? Неплохой такой трюк, правда? (Хотите газету? Берите!) Это и есть трюк. Я покажу, как это делается. Что такое? Газеты бесплатны. Хотите подписку?

— У вас под подбородком... где вы взяли эту штуку вокруг шеи?

— Вы имеете в виду... — Свободная рука старика поднялась к перечного цвета волосам, непрерывно поднимающимся от верхней части груди к подбородку. Он расстегнул ожерелье, и оно упало бриллиантовой змеей. — ...вот это? А вы свою где достали?

А он-то думал, что воротник и манжета скрывают его цепь.

— По дороге сюда. Написано, что из Бразилии.

Старик поднес конец цепи поближе к глазам:

— ...Япония? — и протянул конец ему посмотреть.

На медном ярлыке было отпечатано: елано в Японии. Перед елано виднелась закорючка несомненно напоминающая с.

Старик снова обернул ее вокруг шеи и в конце концов сумел застегнуть одной рукой.

Он взглянул на газеты: и смог прочесть, прямо рядом со стариковской мятой манжетой:

БЕЛЛОНА ТАЙМС

Среда, 1 апреля 1979 г.

В ГОРОДЕ НОВИЧОК!

Он нахмурился.

— Вашей цепи я не видел, — продолжил объяснять старик, не дожидаясь приглашений. — Но вы бы не спрашивали, если бы у вас не было своей такой, правда же?

Он кивнул, в основном просто, чтобы старикашка продолжал — впрочем, совершенно излишнее настояние.

— Думаю, это нечто вроде награды после инициации. Только вы не в курсе, что вас инициируют? И могу поспорить, это вас в некотором роде расстраивает.

Он снова кивнул.

— Меня зовут Фауст, — сказал старик. — Хоаким Фауст.

— Уаким?..

— Звучит как будто верно. Впрочем, судя по акценту, буквы у вас в этом слове не те же, что у меня.

Он потянутся к протянутой руке Хоакима: тот схватил его ладонь и по-байкеровски крепко пожал ее.

— Вы сказали... — Хоаким нахмурился, и только сейчас отпустил руку, — что нашли свою по дороге сюда? За пределами Беллоны?

— Именно так.

Хоаким покачал головой и сказал:

— Ммммммммм, — а тем временем рокот, нараставший последние несколько секунд, громыхнул у них над головами. Они посмотрели наверх. В полумраке ничего не было видно. Реактивный длился тревожно долго, потом стих. Плёночный орган после него стал казаться тихим.

— На часах, — сказал Хоаким. — Передний циферблат. Короткий обрубок был когда-то минутной стрелкой. Так что можно приблизительно вычислить в какую сторону он показывает.

— А. А что насчет часа?

Хоаким пожал плечами.

— Я покинул кабинет около одиннадцати. По крайней мере, мне кажется, что было одиннадцать. Отсутствовал я не так уж долго.

— А что случилось с... со стрелками?

— Черномазые. По-моему, это была первая ночь. Когда сверкали все эти молнии. Они ж совсем взбесились. Кишмя тут кишели. Переломали целую кучу всего в округе — отсюда же до Джексона рукой подать.

— До Джексона?

— Джексон авеню — там большинство этих черномазых живет. Раньше жили. Вы новенький?

Он кивнул.

— Может быть получится раздобыть вам газету за тот день. Говорят, таких картинок вы раньше точно не видели. Они полыхали. И взбирались по приставным лестницам, вламывались в окна. Один парень рассказал мне, что там была фотография, как они взбираются на церковь. И отламывают стрелки на часах. И друг друга на куски разрывают тоже. Должна быть где-то целая серия фотографий; там такой здоровенный негр гонится за маленькой белой девушкой... целая туча вони насчет тех фотографий поднялась. «Изнасилование» — неприятное слово, которого в газете не использовали, но именно изнасилованием это и было. Люди говорили, что не стоило Калкинсу их печатать. Но вы знаете, что он сделал? — искаженное лице Хоакима настойчиво требовало ответа.

— Нет. Что? — осторожно уступил он.

— Он взял и выследил этого черномазого с фотографий, и заставил кого-то взять у него интервью; и напечатал потом вообще всё. Уж если хотите знать мое мнение, чего ему не стоило печатать, так это то интервью. Я хочу сказать, Калкинса очень волнуют гражданские права и все такое. Всерьез волнуют. Мне кажется, у цветного населения в этом городе были с этим проблемы, и Калкинса это беспокоило. Искренне беспокоило. Но у того ниггера рот был грязнее грязи, и пользовался он им только затем, чтобы молоть всякую мерзость. Я думаю, он даже не особо понимал, что это, собственно, такое — газетное интервью. Нет, я знаю конечно, что цветным не слабо так доставалось. Но если хочешь помочь, не нужно печатать фотографию громаднейшего, чернейшего в мире ниггера в процессе порчи какой-то маленькой семнадцатилетней девочки-блондинки, а потом две страницы подряд отдавать под его рассуждения о том, как это было клёво, где через слово «дерьмо» или «блядь», и «Уууу-иии», и как он собирается организовать себе еще такого же как только получится, и как легко это будет сделать без свиней[2] вокруг! Я хочу сказать — только не если ты хочешь помочь, так ведь? Теперь благодаря этой статье Гаррисон — его звали Джордж Гаррисон — нечто вроде героя для всех черномазых, оставшихся на Джексоне; и такое ощущение, что и для всех остальных заодно. Откуда видно, с какими людьми мы имеем дело.

— Но вы их не видели, так?

От этого Фауст отмахнулся.

— Есть еще один цветной мужчина откуда-то с Юга, какие-то гражданские права, активный человек — не мистер ли Пол Фенстер? Он оказался здесь примерно в то же время, когда все происходило. По-моему, Калкинс тоже его знает, и часто пишет о том, что он делает. Вот этот парень, мне кажется, может иметь благородные намерения; но каким образом он собирается что-то делать, имея фоном эту суматоху с Джорджем Гаррисоном, а? Я имею в виду: с таким же успехом можно сказать, — он огляделся вокруг, — что не так уж много осталось небезразличных людей. Или что на Джексоне осталось много черномазых.

Любопытство и раздражение свои он сконцентрировал в вежливом вопросе:

— А с чего все началось? Бунт, я имею в виду.

Хоаким склонил голову сильно набок.

— Видишь ли, никто так и не прояснил эту историю до конца. Что-то упало.

— А?

— Некоторые говорят, дом обрушился. Другие утверждают, будто самолет упал прямо там, посреди Джексона. Еще кто-то говорит, что какой-то парень залез на крышу здания Второго Городского банка и оттуда кого-то подстрелил.

— Кого-то убили?

— Очень даже. Типа как это был белый парень на крыше, а подстрелили черномазого. Вот они и начали бунтовать.

— А что написали в газете?

— Примерно то же, что я тебе рассказал. Никто не знает наверняка, который из этих вариантов случился.

— Если бы самолет упал, кто-нибудь да знал бы.

— Это же было в самом начале. Тогда был просто невероятный бардак. Множество зданий горело. И погода была иной. Люди все еще пытались выбраться. Людей здесь была чертова прорва. И они были напуганы.

— Вы тогда были здесь?

Хоаким сжал губы так сильно, что в конце концов его усы и борода слились воедино. Он покачал головой.

— Я всего лишь слышал о газетной статье. И фотографиях.

— А откуда вы пришли?

— Ааааа! — Фауст воздел свободный палец в нарочитом упреке. — Тебе стоит поучиться не задавать таких вопросов. Это невежливо. Я ведь ничего о тебе не спрашивал, верно? Я назвал тебе свое имя, но о твоем не спросил.

— Извините, — отступил он.

— Тебе предстоит повстречать множество людей, у которых будут самые разные негативные реакции на распросы о том, что было до Беллоны. Уж лучше я тебе об этом сообщу, чтоб ты не вляпался в неприятности. В особенности, — Фауст задрал бороду кверху и прикоснулся большим пальцем к своему ошейнику, — те, кто носит такую штуку. Вроде нас с тобой. Могу поспорить, что если бы я спросил о твоем имени, или, может, возрасте, или зачем тебе орхидея на поясе... что угодно в таком духе, я мог бы реально разозлить тебя. Ведь так же?

Он ощутил в животе дискомфорт, смутный, как воспоминание о боли.

— Я иду из Чикаго, самое недавнее. Перед этим Фриско. — Фауст вытянул руку, придерживая одну из расширяющихся книзу штанин. — Дедуля Йиппи, ага? Я — путешествующий философ. Хватит тебе?

— Извините, что спросил.

— В голову не бери. Я слыхал, Беллона была там, где была в. Должна быть, теперь. Я здесь. Этого хватит?

Он снова кивнул, обескураженный.

— У меня была хорошая, честная работа. Продавал Трайб на углу Маркет и Ван Несс. Вот он я, старейший разносчик газет в Беллоне. Этого хватит?

— Да. Послушайте, я не имел в виду...

— Что-то в тебе, парень. Мне оно не нравится. Скажи, — морщинистые веки за линзами в позолоченной оправе, — а ты сам часом не цветной, нет? Я хочу сказать, ты довольно смуглый. Такой, многофункциональный. Я конечно мог бы сказать «темный», как вы, молодежь, сейчас говорите. Но там, где я рос, когда я рос, они звались черномазые. Для меня они по-прежнему черномазые, и под этим я не имею в виду ничего такого. Я желаю им всего самого лучшего.

— Я американский индеец, — решился он, смирив гнев.

— О. — Хоаким опять склонил голову набок, оценивая. — Ну, если ты сам не черномазый, значит очень черномазым симпатизируешь. — Он сильно налегал на это слово, стремясь употребить весь еще оставшийся в нем негатив. — Я тоже. Я тоже. Вот только они никогда мне не верят. Я бы на их месте тоже не верил. Черт, мне же нужно газеты доставлять. Вот — возьми одну. Вот так; молодец. — Фауст поправил кипу у себя подмышкой. — Когда интересуешься бунтующими ниггерами — а ими чуть ли не все интересуются, — эта ремарка была подана до крайности театрально, — прошерсти эти ранние издания. Держите газету, Преподобныя, — он поспешил через дорожку и вручил очередную газету чернокожему священнику в ниспадающей до земли сутане, который стоял в дверях церкви.

— Благодарю, Хоаким. — Голос был... контральто? Под темной мантией намек на... грудь. Лицо округлое и достаточно деликатное, чтобы принадлежать женщине.

Хоаким пошел вниз по улице, и теперь священник посмотрел на него.

— Это у нас с Фаустом такая небольшая игра, — пояснила она — это была она — рассеивая его недоумение. — Пусть это вас не расстраивает.

Она улыбнулась, кивнула и вознамерилась зайти внутрь.

— Извините... Преподобная...

Она повернулась.

— Да?

— Эээ... — Измученный любопытством, он не в состоянии был сфокусировать его на чем-то конкретном. — Что у вас за церковь, вот эта? — остановился на этом, хотя вопрос и выглядел безнадежно надуманным. О чем он на самом деле хотел спросить, так это был конечно же плакат.

Она улыбнулась.

— Межконфессиональная, межрасовая. Уже довольно долго нам удается проводить по три службы в неделю. Мы были бы очень рады, если бы вам захотелось придти. Конечно же, в воскресенье утром. Кроме того, вечера по вторникам и четвергам. У нас пока что не слишком большая паства. Но мы наращиваем группу.

— А вы — Преподобная...

— Эми Тейлор. На самом деле я не рукоположена. Я этот замысел сама на себя взвалила. И, принимая во внимание обстоятельства, получается в целом неплохо.

— Вы просто типа как въехали в церковь и захватили ее?

— После того, как ее бросили жившие тут люди. — Она не стала от него отмахиваться. Она протянула ему руку. Это вполне может быть один и тот же жест. — Рада была с вами познакомиться.

Он пожал ее ладонь.

— И я рад познакомиться.

— Надеюсь, вы будете приходить на наши службы. Это очень тяжелое для всех нас время. Любая духовная помощь нам сейчас только на пользу... вам так не кажется?

Ее рука (как рука Хоакима) задержалась в его. И рукопожатие было крепче.

— Эй, а вы не знаете, что сегодня за день?

Она опустила взгляд в газету.

— Среда.

— Но... как вы понимаете, что настало воскресенье.

Она рассмеялась. Это был смех вполне уверенного в себе человека.

— Воскресные службы происходят тогда, когда в газете написано воскресенье. Мистер Калкинс путает даты, я знаю. Но на каждые семь дней всегда приходится только одно воскресенье. А также один вторник. А вот с четвергами уже всякое бывает. Я говорила с ним по этому поводу. Очень обходительный человек. И очень беспокоится о том, что происходит в его городе, несмотря на чувство юмора, которое кое-кто находит невыносимым. На частоту повторения воскресений я обратила внимание сама. Он рассказал мне о вторниках; но за случайные четверги встал горой. Правда, он довольно любезно предложил мне объявлять четверг, когда бы я не попросила — при условии подачи уведомления за сутки. — Ее идеальная серьезность раскололась улыбкой. Она отпустила его руку. — Все это на самом деле забавно. Я чувствую себя так же странно, рассказывая об этом, как вы, должно быть, — слушая. — Естественные волосы, округлое, коричневое лицо: она ему нравилась. — Ну что, попробуете посещать наши службы?

Он улыбнулся.

— Попробую. — Ему было даже немного жаль лгать ей.

— Хорошо.

— Преподобная Тейлор?

Она оглянулась назад, приподнимая прореженные брови.

— Дойду ли я по этой улице до дома... мистера Калкинса?

— Да, дотуда примерно миля. Придется перейти Джексон. Два дня назад какой-то храбрец ездил на автобусе туда-сюда по Бродвею. Всего один автобус. С другой стороны, нет траффика, с которым надо сражаться. Не знаю, ходит ли он по-прежнему. Но на нем вы в любом случае попадете к офису газеты. А не к нему домой. Думаю, можно и прогуляться. Я ходила.

— Спасибо.

Он оставил ее стоящей в дверном проеме и улыбающейся ему вслед. Нет, решил он. Это, наверное, не монастырь. Он представил как лента крутится и крутится, музыка затухает, и аккорд за аккордом падает с поблескивающей пленки.

Джексон авеню была широкой улицей, но расплывчатые в полуденной дымке перенаселенные дома были преимущественно деревянными. Опутывающие перекресток троллейбусные провода беспорядочным клубком валялись на углу тротуара. В двух кварталах в стороне дымились какие-то обломки. Клубы дыма обнажили обугленные брусья, снова накрыли их.

В квартале в другом направлении грузная фигура с хозяйственной сумкой замерла в полушаге между углом и углом, наблюдая, как он наблюдает. Вокруг стоял полдень случайной среды, но ощущался он как зловещее воскресное утро.

3

Отчетливого отклика нет. Мне кажется, эта проблема, когда хочется сказать больше, чем словарь или синтаксис могут выдержать, — она знакома многим. Именно поэтому я охочусь на этих иссушенных улицах. Дым прикрывает разнообразие небес, окрашивает сознание, выдает жертвоприношение за нечто безопасное и несущественное. Защищает от пламени куда большего. Указывает на огонь, но скрывает его источник. От этой улицы мало толку. Почти ничего здесь не осуществилось красотой.

Значит, хороший район в Беллоне выглядит вот так?

А вон в том белом домике, внизу выбиты окна; занавески свисают наружу.

Чистая улица.

Босая нога, сандалий; босая нога, сандалий: он наблюдал, как полотно мостовой скользит меж ними.

Дверь вон недалеко широко распахнута.

Он пошел дальше. Проще думать, что все эти здания заселены, чем что их пустота дает мне право грабить, где захочу, — нет, не грабить. Брать в долг. Все равно, тревожно.

Луфер как будто говорил что-то о дробовиках.

Но, так или иначе, он был голоден, и намеревался — одолжить еды в самом скором времени.

Он разбил окно палкой, подпиравшей до этого дверь гаража, (восемь банок растворимого кофе на кухонной полке), и устроился за формайковским столиком, чтобы съесть холодной банку (открывашка в ящике стола) кэмпбелловской Перечницы. (Просто!) Изумленно поглощая горсть за горстью супный концентрат (соленый!), он переводил взгляд с газеты, которую взял у Фауста, на блокнот, полученный от Ланьи. Сделал себе чашку кофе, набрав из-под крана горячей воды — уже через десять секунд она исходила паром и брызгами. Наконец, он раскрыл блокнот на случайной странице и прочел написанное невыносимо аккуратным почерком:

Не то чтобы у меня не было будущего. Скорее, — оно все время распадается на иллюзорные и расплывчатые эфемеры настоящего. В летнем ландшафте, отрезанном молниями, почему-то нет возможности завершить...

Он вздернул голову, услышав скрип. Но это был всего лишь шум старого здания. Никто, беззвучно проговорил он, здесь больше не живет. (Кухня была очень чистой) Не особенно понимая, что он прочел (или, если уж на то пошло, вовсе не понимая), заметки отсутствующего журналиста, в сочетании со скрипом, вызывали ощущения покалывания у него в затылке.

Даже вю — нечто, присущее глазу.

Он как будто читал строки, отдаленно напоминающие о неком разговоре, который он слышал краем уха когда-то на переполненной улице. Блокнот давал ему понять, что следует обратить внимание на часть разума, которую он не смог бы даже определить.

изменчивость, не притворство; истинно общая черта. Но если я пытался записать то, что говорю, по мере перехода от речи

Он перелистнул несколько страниц. Записи делались только на правых половинках. Левые были пусты. Он закрыл блокнот. Поставил чашку из-под кофе в раковину, банку — в пустое мусорное ведро: поймав себя на этих действиях, он рассмеялся, сразу же попытавшись оправдаться про себя: он ведь всегда может остановиться здесь, сделать этот дом лучше, чем у Тэка.

От этой мысли в затылке опять закололо.

Он закрыл блокнот и, сложив его вместе с газетой, вылез обратно через окно.

Оцарапался о битое стекло, но заметил это только пройдя квартал до конца, когда глянул вниз и заметил капельку крови, растянувшуюся через всю обложку, ставшую красно-коричневой на горелом. Он потыкал свежую, пурпурно-красную коросту мягкой плотью большого пальца, отчего она только зачесалась. Поэтому он забыл о ней, и поспешил дальше по Брисбейн. Это всего лишь... царапина.

Расстояние? Или место назначения?

Он понятия не имел, чего ожидать от любого из вариантов. Этим лужайкам и фасадам требовался солнечный свет, или хотя бы легкий дождь, чтобы стать красивыми. Деревья в уголках могли бы быть чистыми и зелеными. Но сейчас их укрывал туман.

Так странно, что штуки развлечений стали в большинстве своем настолько серыми, настолько пропитались страхом, такой обернулись тишиной. Вот тот дом, зияющий сквозь угрюмые шторы намеками на постоянство пикников в июле — ведь кто-то же жил там. А вот здесь висит вывеска Врач: он подумал о лекарствах, которые скрываются за этими жалюзями. Ну, может на обратном пути...

Уголь, словно тела жуков, громоздился под отблескивающей стеной на далеком углу. Резкость аромата испепеленной обивки перебивала навязчивую уличную вонь. Из подвального окошка, разбитого, тянулся серый дымный язык, скользил через тротуар, испарялся в канаве. Из другого, нетронутого, — мерцающие огоньки... Единичное возгорание посреди нескольких десятков нетронутых зданий было самой жуткой вещью из всех, что ему встречались.

Он быстро перешел к следующему кварталу.

Разболтанный дневной ритм вел его по улицам. Раз он решил, что устал. Позже искал ту усталость, и понял, что она рассеялась, совсем как тот язык.

Это, должно быть, Хайтс.

Он устало шел вверх по покатой улице; у окна, исполненного медью: три уровня стеклянных дверей в фойе: голова белой статуи за высокой изгородью — его тревожила вся эта ранимая, печальная утонченность. Вломиться на еще одну чашечку кофе? Интересно, почему образы дробовиков за шторами здесь кажутся сильнее? Но все равно посмеялся над ними.

Он двинулся, и движение раскатилось звуком по полостям его тела. Он шлепнул по бедру газетой с завернутым в нее дурацким блокнотом, думая о Ланье, о Милли, о Джоне. С другого его бедра свисала орхидея. Скованный точками зрения, он зашагал вперед, беспокойный вандал, испытывающий мучения из-за грабежа, причиненного им мысленно великолепным фасадам. Сосредоточие напряжения, он двигался вдоль домов, которые при свете солнца смотрелись бы роскошно.

Он не знал в точности, зачем решил поизучать прилегающие к улице дворы.

В центре аллеи красовался дуб, вокруг которого располагались булыжники, объединенные в нечто вроде декоративной ограды. Сердце забилось часто.

Он прошел дальше.

Ствол с обратной стороны был пеплом. Вместо богатства растительности — редкие, иссохшие до черноты листья.

Глаза его расширились при виде этого, он развернулся, намереваясь уходить. А потом посмотрел на дома.

И по ту, и по другую сторону от него стены ограждали разбитую мебель, балки и груды битого кирпича. Граница между лужайкой и улицей растворялась, скрытая хламом. Булыжники были вывернуты из земли в радиусе двадцати футов. Он ощутил, как лицо его скорчилось от всего этого разрушения.

Бульдозеры?

Гранаты?

Он даже не представлял, чем это могло быть вызвано. Брусчатка валялась переломанной, выбитой, просто вывернутой прямо в сырой земле, так, что он был не вполне уверен, в каком месте начинается следующая улица. Нахмурившись, он вошел в руины, переступил груду книг, как будто желая отыскать источник дымного столбика, поднимающегося к небу футах в пятидесяти от него, а потом вдруг не желая.

Он поднял часы. Кристалл со звоном рассыпался в хлопья. Уронил часы, подобрал шариковую ручку, и протерев ее от пепла о штанину, щелкнул туда-обратно. Деревянная коробка, размером чуть поболее чемоданчика-дипломата лежала, частично заваленная штукатуркой. Он приподнял крышку носком сандалии. Белый порошок взвился над вилками, ложками и ножами, завернутыми в серую ленту, осел на пурпурном бархате. Он уронил крышку на место, и поспешил вернуться на улицу.

Следующие три квартала по Брисбейн он фактически пробежал бегом, мимо домов пустых и изящных. Только теперь он знал о перекошенных столбах, о бесформенных грудах между ними, об окнах с занавесками такими же светлыми, как скрываемое ими небо.

Он все время щелкал авторучкой. Поэтому он положил ее в карман рубашки. Затем, на следующем углу, снова вытащил ее и стоял очень тихо. Если сейчас налетит ветер, подумал он, и вызовет хоть малейший звук на этой безотрадной улице, он закричит.

Ветра не было.

Он присел на бордюр, перелистал блокнот до первой страницы.

ранить осенний город

снова прочитал он. Спешно перелистнул на чистую сторону. Внимательно глянул вдоль четырех сторон, осмотрел угловые здания. Втянул воздух сквозь сжатые зубы, щелкнул ручкой, вытаскивая кончик, и начал писать.

В середине третьей строки, не отрывая ручки от бумаги, он повел назад, зачеркивая все написанное. Затем, очень аккуратно, он переписал два слова в следующую строку. Вторым было «Я». Теперь очень аккуратно, слово за словом. Он вычеркнул еще две строки, из которых спас «ты», «прядильщик» и «выстилать», и перенес их в новое предложение, не имеющего денотативного сходства с тем, из которого они пришли.

Между строк, пока он постукивал кончиком ручки, его глаза отклонились к написанному рядом:

Именно из-за упадка духа при встрече с текстурными несоответствиями языка мы склонны преувеличивать значение структурных в сравнении с

«Эннн!» громко вслух. Во всей куче ни единого красивого слова. Он резко перевернул блокнот вверх ногами, чтобы не отвлекаться.

Удерживая последние две строки в голове, он ищущим взглядом осмотрел здания. (Почему бы и правда не жить опасно?) Поспешно записал последние строки, фиксируя их пока они не рассеялись.

Сверху он написал печатными буквами: «Брисбейн»

Поднимая ручку от «н», он задумался, имеет ли слово иные значения, помимо названия улицы. Надеясь, что имеет, он стал переписывать то, на чем остановился настолько аккуратным почерком, на какой был в принципе способен. Поменял одно из слов в последних двух строчках и закрыл блокнот, удивляясь только что сотворенному.

Затем поднялся.

Накатило головокружение; он спрыгнул с бордюра. Потряс головой, и в конце концов сумел выровнять мир под ногами. Мышцы на задней стороне бедер свело судорогой: чуть ли не полчаса он провел сидя на корточках в полуэмбриональной позе.

Головокружение прошло, но судороги сопровождали его еще два квартала. Кроме того он слегка задыхался на вдохе. Это заставило его обратить внимание на дюжину прочих мелких неудобств, которые он до сих пор игнорировал. Вот почему только пройдя еще один квартал он заметил, что не боится.

Это растяжение у него в задней части правой голени, или надуманная тревога? Он прекратил размышлять, что из этого предпочтительней, посмотрел на уличный указатель, и заметил, что Брисбейн С перешла в Брисбейн Ю.

Клик-клик, клик-клик, клик-клик: осознав, что делает, он положил ручку в карман рубашки. Чуть дальше по улице возвышалась каменная стена. Дома через дорогу — с порогами и лужайками, с колоннами, просторные, — все стояли с разбитыми окнами.

Машина — тупоносая красно-коричневая штуковина лет как минимум двадцати — взревела где-то сзади.

Он дернулся от неожиданности, поворачиваясь.

Она проехала мимо так, словно за рулем никого не было. Но через два квартала свернула в ворота.

Побеги ивы украшали камень у него над головой. Двинувшись дальше, он провел двумя пальцами вдоль желобообразных известковых стыков.

Ворота, покрытые бронзовой патиной и увенчанные острыми шипами, были заперты. С той стороны дорога изгибалась уже через десять ярдов и скрывалась между самыми косматыми соснами из всех, что он видел. Бронзовая табличка с розоватыми полосами, оставшимися от недавней полировки, гласила: РОДЖЕР КАЛКИНС.

Он посмотрел на сосны за воротами. Посмотрел назад, на другие дома. В конце концов, он просто пошел дальше.

Улица окончилась лесом. Он прошел вдоль стены, свернул за угол и уперся в кусты. Ветки все так же терзали его плоть, проникая под ремешки сандалии. Босой ноге ступалось легче.

На поляне кто-то оставил два ящика, поставив их под кирпичной стенкой друг на друга: дети в поисках фруктов или злоумышление?

Он стал карабкаться вверх (блокнот и газету оставил на земле), а за стеной рассмеялись две женщины.

Он замер.

Смех приблизился, превратился в приглушенную беседу. Мужчина вдруг грубо загоготал; двойное сопрано возобновилось и уплыло прочь.

Ему удалось только ухватиться за край. Он подтянулся, словно крыльями размахивая локтями. Это гораздо тяжелее, чем может показаться из кино. Он царапал кирпич пальцами ног. Кирпич отыгрывался на коленях и подбородке.

Его глаза поднялись над стеной.

Поверхность была усыпана сосновыми иглами, ветками и, неожиданно, стеклянной шелухой. Сквозь вьющуюся мошкару он разглядел тупоконечные вершины сосен и скругленные, более свободные головы вязов. А эта серая штуковина, это не свод ли дома?

— Ах, я не верю! — воскликнула невидимая женщина и снова рассмеялась.

Его пальцы обжигала боль; руки дрожали.

— Ты чего это, мать твою, тут делаешь, паренек? — протяжно произнес кто-то у него за спиной.

Дрожа, он опустился, пряжка ремня в кои-то веки угодила в выемку, только чтобы впиться в живот; пальцы ног уперлись в узкие выступы; затем ящик: он заплясал.

И снова оперся о стену, бросив беглый взгляд.

Тритон, паук и какое-то чудовищное насекомое, огромное и нечеткое, недобро глядящее глазами-лампами.

Он выдавил вопросительное «Ч...», но не смог определиться с последней окончательной согласной.

— А ты ведь знаешь, — паук в центре погас: высокий рыжеволосый тип уронил веснушчатую руку с цепей, петлями опоясывающих его грудь и живот, — прекрасно знаешь, что не положено тебе здесь быть. — Лицо у него было плоским, а нос широким, как у мопса, губы были вывернуты наружу, а глаза цветом напоминали бурую яичную скорлупу, украшенную тусклыми золотыми монетами. В другой руке, веснушки на которой почти терялись среди белесых волос, он держал трубу длиной около фута.

— Я не собирался туда залазить.

— Бля, — произнес тритон слева с гораздо более выраженным негритянским акцентом чем у рыжего.

— Ну конечно же не собирался, — сказал рыжий. Его сильно загорелая кожа была словно созвездиями усыпана веснушками. Волосы и борода кучерявились, подобно пригоршня монет. — Ага-ага, конечно. Я даже поспорить готов, что не собирался. — Он махнул трубой, щелкнул рукой на исходе дуги: цепи на шее бряцнули. — Ты лучше сойди оттуда, мальчик.

Он спрыгнул, приземлился, одной рукой придерживаясь за ящик.

Рыжий махнул еще раз: призраки у него по бокам, покачиваясь, подошли ближе.

— Ага, ты лучше прыгай!

— Ну вот, я внизу. Окей?..

Скорпион рассмеялся, махнул, подступил ближе.

Опутанный цепью ботинок вмял угол блокнота в перегной. Второй надорвал уголок газеты.

— Эй, аккуратней!..

Он представил себя в стремительной атаке. Но остался на месте... пока не заметил, что труба, на следующем взмахе, ударит его по ноге — устремился в атаку.

— Осторожно! У него орхидея!..

Он полоснул рукой с лезвиями; скорпион отпрыгнул назад; тритон и жук завертелись. Он понятия не имел, зачем они скрываются под личинами. Втолкнул кулак в чешуйчатую симуляцию — тот прошел насквозь, и встретился с чем-то на удивление жестко. Он полоснул лезвиями отступающего жука. Паук его торопил. Он ступил, пошатываясь, под дрожащий свет. Рука попала ему в область щеки. Моргнув, он увидел, как из-под тритоновой чешуи проявляется второе, неожиданно черное лицо. Затем что-то стукнуло его по голове.

— Эй, да он же резанул тебя, Спитт, чувак! — Сильный негритянский акцент, где-то очень далеко. — Вот так-так, Спитт! Он реально тебя резанул. Спитт, ты как, в порядке?

Он не был в порядке. Он падал в черную дыру.

— Вот же гребаный ублюдок! Я его за это достану...

Он коснулся дна.

Ощупывая руками это усыпанное листьями дно, он обрел, наконец, остатки мысли: Орхидея ведь висела у него на поясе. Никогда в жизни не успел бы он протянуть руку и...

— Вы... вы в порядке?

...просунуть огрубевшие пальцы в ремни, застегнуть браслет вокруг своего узловатого запястья...

Кто-то тряс его за плечо. Его рука проделала ямку в слое сырой листвы. Другая была подвешена. Он открыл глаз.

Вечер с такой силой ударил его по виску, что его затошнило.

— Молодой человек, вы в порядке?

Он опять раскрыл глаза. Пульсирующий сумеречный свет сконцентрировался в одной четверти его головы. Он заставил себя приподняться.

Мужчина в голубой сарже, сидевший на корточках, подался назад, упершись в пятки.

— Мистер Фенстер, мне кажется, он в сознании!

На краю просеки невдалеке стоял чернокожий мужчина в спортивной рубашке.

— Вам не кажется, что нам стоит отнести его внутрь? Поглядите на его голову.

— Нет, не кажется. — Чернокожий сунул руки в карманы своих слаксов.

Он тряхнул головой — всего один раз, потому что было действительно больно.

— Молодой человек, на вас напали?

Он сказал:

— Да, — очень хрипло. Кивок придал бы фразе оттенок сомнения, но он не осмелился.

Белый воротничок между отворотами саржи был завязан необычайно тонким шнурком. Белые дужки, под седыми волосами: человек говорил с акцентом, волнительно близким к британскому. Он поднял блокнот. (Газета соскользнула обратно на листья)

— Это ваше?

Еще одно хриплое:

— Да.

— Вы студент? Это же ужасно — люди нападают друг на друга прямо на улице среди бела дня. Ужасно!

— Думаю, нам лучше вернуться внутрь, — сказал чернокожий. — Они будут нас ждать.

— Минуточку! — прозвучало неожиданно веско. Джентльмен помог ему принять сидячее положение. — Мистер Фенстер, я действительно считаю, что мы должны отвести этого несчастного молодого человека внутрь. Уверен, мистер Калкинс возражать не станет. Обстоятельства ведь совершенно исключительные.

Фенстер вытащил темно-коричневые руки из карманов и подошел.

— Боюсь, ничего исключительного. Мы проверили, теперь пора вернуться внутрь.

Неожиданной сильным рывком Фенстер поднял его на ноги. В процессе его правый висок трижды взрывался болью. Он потрогал себя за голову. В волосах запеклась кровь; бакенбарда была пропитана свежей кровью.

— Вы можете стоять? — спросил Фенстер.

— Да. — Слово во рту вязкое, как тесто. — Ох... спасибо за... — он почти что потряс головой, но вспомнил, — ...за мой блокнот.

Человек в галстуке выглядел по-настоящему растерянным. Очень белой рукой, он тронул его за плечо.

— Вы уверены, что в порядке?

— Да, — автоматически. Затем, — Можно мне немного воды?

— Разумеется, — и снова Фенстеру: — Уж верно мы можем пустить его внутрь выпить воды.

— Нет, — ответил Фенстер нетерпеливым отказом, — мы не можем пустить его внутрь выпить воды. — Фраза окончилась сомкнутой челюстью, мелкие мышцы под темной кожей ясно очерчены. — Роджер очень строг. Придется тебе с этим смириться. Пожалуйста, пойдем обратно.

Белокожий мужчина — пятьдесят пять? шестьдесят? — в конце-концов вздохнул.

— Я...

И просто отвернулся.

Фенстер — сорок? сорок пять? — сказал:

— Этот район, юноша, не слишком хорошее место. На вашем месте, я бы вернулся в город как можно скорее. Простите, что все так вышло.

— Все в порядке, — с трудом произнес он. — Я в норме.

— Мне правда очень жаль. — Фенстер заторопился вслед за более старшим джентльменом.

Он смотрел, как они дошли до угла, свернули. Поднял скованную руку, взглянул на ладонь между лезвий. Не поэтому ли они?.. Снова посмотрел в сторону улицы.

Голова непрошено содрогнулась.

Бормоча ругательства, он поднял газету с блокнотом и пошел прочь.

Они, по всей видимости, вернулись через ворота. Ёб твою мать. Ёбанные ублюдки, думал он. Сумерки стали гуще. Он задумался о том, как долго уже находится вдалеке от парка. Четыре или пять часов? Голова просто раскалывалась. И вокруг становилось темнее.

Еще и дождь вроде бы собирается... Но воздух был сухим и безликим.

Южная Брисбейн только-только перешла в Северную, когда он заметил, как в квартале от него трое людей перебегают с одной стороны улицы на другую.

Они были слишком далеко, чтобы разглядеть, носят ли они цепи на шеях. Тем не менее, он весь покрылся гусиной кожей. Замер, придерживаясь одной рукой за фонарный столб. (Сфера представляла собой опрокинутую корону с иззубренными стеклянными остриями вокруг меньшего по размеру и такого же иззубренного цоколя лампы). Он почувствовал, как его плечи непроизвольно сжались. Взглянул в темнеющее небо. И ужас перед городом, разрушенным вандалами, настиг его: сердце заколотилось.

Подмышки стали скользкими.

Тяжело дыша, он присел, прислонился спиной к основанию столба.

Вытащил из кармана ручку и принялся ею щелкать. (Он не надевал орхидею на..?) Через мгновение прервался, чтобы снять оружие с запястья и снова повесить его на пояс: прогулки по улицам с оружием на изготовку могут выглядеть провокационно?..

Он еще раз осмотрелся, раскрыл блокнот, быстро пролистал «Брисбейн», и открыл чистую страницу в середине или чуть дальше.

«Уголь», — записал он строчными буквами, — «словно тела сожженных жуков, громоздился под отблескивающей черной стеной дома на далеком углу» — Он прикусил губу и продолжил: — «Влажная резкость аромата испепеленной обивки перебивала общую навязчивую вонь улицы. Из множественной дыры в подвальном окошке, серый дымный язык вился через тротуар, исчезая прежде», — в этом месте он вычеркнул два последних слова и дописал: — «и испарялся в канаве. В другом окне», — и вычеркнул «окне», — «все еще нетронутом, что-то мерцало. Единственное горящее здание, окруженное десятками других, нетронутых зданий», — остановился и начал писать все заново:

«Уголь, словно тела жуков, громоздился под отблескивающей стеной. Резкость аромата испепеленной обивки перебивала навязчивую уличную вонь» — вернулся назад, вычеркнул «тела» и продолжил: «Из разбитого подвального окошка серый дымный язык вился через тротуар, испарялся в канаве. В другом, нетронутом, — что-то мерцало. Это горящее здание», — и вычеркнул, заменив на: — «Одиночное возгорание среди десятков нетронутых зданий», — и не прерывая движения руки внезапно вырвал из блокнота всю эту страницу целиком.

Ручка и скомканная страница в руке; он тяжело дышал. Через секунду он разровнял бумагу, и принялся переписывать на нетронутую страницу:

«Уголь, похожий на жуков, громоздился под отблескивающей стеной...»

Закончил новую редакцию, он сложил вырванный листок вчетверо и сунул его обратно в блокнот. На обратной стороне прежним владельцем было написано:

«...с самого начала. Он не отражает рутинную жизнь. Большая часть из того, что происходит час за часом, состоит в основном из тишины и покоя. Значительную часть времени мы сидим...»

Снова он скорчил физиономию и закрыл блокнот.

Сумерки стали по-вечернему сизыми. Он поднялся и двинулся вниз по улице.

Через несколько кварталов он опознал странное ощущение: несмотря на то, что дело определенно шло к ночи, воздух вовсе не становился прохладней. Разреженный дым окружал его защитным покрывалом.

Впереди он видел более высокие здания. Верхние этажи разъедены дымом. Тайком он спустился в израненный город.

Она не дает мне никакой защиты, эта мгла; скорее она — преломляющая сетка, через которую и надо смотреть на жестокую махину, изучать технократию самого глаза, исследовать глубины полукружного канала. Я путешествую по собственному зрительному нерву. Хромать по городу, лишенному начала, в поисках дня, лишенного тени, неужто я обманут изменчивым символом? Я не люблю боль. При такой степени дезориентации невозможно измерить на глаз угол между линиями столь близкими к параллельным, когда фокусируешься на чем-то столь далеком.

Нова

Глава 1

(Созвездие Дракона. Тритон. Геенна-3. 3172 год)

— Эй, Мышонок! Сыграй-ка что-нибудь, — крикнул от стойки один из механиков.

— Так и не взяли ни на один корабль? — поинтересовался другой. — Твой спинной контакт того и гляди заржавеет. Идти, выдай номер!

Мышонок перестал барабанить пальцами по краешку стакана. Он уже собирался сказать «нет», но его губы неожиданно произнесли «да», и он тут же нахмурился. Взгляды механиков тоже стали недовольными.

Это был старик.

Это был крепкий человек.

Руки Мышонка схватились за край стола, и человек качнулся вперед. Его бедро шаркнуло по стойке, носок ноги зацепил ножку стула, и тот отлетел в сторону.

Старый, крепкий и, как еще заметил Мышонок, слепой.

Он покачивался перед столом Мышонка. Его рука поднялась, и желтые ногти коснулись щеки парня.

— Эй, парень!

Мышонок вглядывался в его глаза за тяжелыми, мигающими веками.

— Эй, парень! Ты знаешь, как это выглядело?

Должен быть слепым, — подумал Мышонок, — ходит, как слепой: голова вытянута вперед. А его глаза...

Человек уронил руку, нащупал стул и пододвинул его к себе.

Стул скрипнул.

— Ты знаешь, как это выглядело, как это ощущалось, как это пахло, а?

Мышонок покачал головой, и пальцы опять коснулись его щеки.

— Мы возвращались, парень, имея слева три сотни солнц Плеяд, сверкающих, как россыпь драгоценных камней, и абсолютную черноту — справа. Корабль был мной, а я — кораблем. Вот этими разъемами, — он коснулся контактов на запястьях, — я был связан с управляющим устройством паруса. Потом, — щетина на его подбородке поднималась и опускалась в такт словам, — из тьмы — свет! Он был всюду, он слепил наши глаза, мы словно находились внутри аннигилятора и не могли пошевельнуться. Это выглядело так, будто вся Вселенная взорвалась в неистовом порыве! Но я же не мог отключить свои чувства! Я не мог даже отвернуться! Все цвета, которые только можно представить, переливались и искрились вокруг. Прогнав мрак. И еще — стены пели! Магнитная индукция заставляла их вибрировать, и корабль был полон скрежета и стона... А потом стало уже поздно: я ослеп, — он откинулся на спинку стула. — Я ослеп, парень! Но это забавная слепота: я могу видеть тебя. Я глух, но понимаю большую часть того, что мне говорят. Обонятельные центры в моем мозгу мертвы, и я не ощущаю вкуса пищи, — его ладонь легла на щеку Мышонка. — Я не могу понять, какая у тебя кожа — большинство осязательных центров тоже мертво. Моя ладонь не ощущает, чего она касается: гладкой кожи или щетины, — он засмеялся, и стали видны его желтые зубы и ярко-красные десны. — Что их говори, а Дэн ослеп забавным образом! — его рука скользнула по куртке Мышонка и уцепилась за шнурок за ней. — Да, забавным образом! Большинство людей слепнет в темноте, а у меня перед глазами огонь. Там, в черепе — съежившееся солнце. Свет хлещет мою сетчатку, вспыхивает радугой и заполняет каждый уголок мозга. Вот что у меня теперь перед глазами. А тебя я вижу частями. Ты — солнечная тень на фоне всего этого ада. Кто ты таков?

— Понтико, — представился Мышонок, в голос его заскрипел, словно рот был набит шерстью и песком. — Понтико Провечи.

Дэн поморщился.

— Твое имя... Как ты сказал? С головой у меня тоже не все в порядке. Там у меня как будто хор голосов, орущих мне в уши двадцать шесть часов в сутки. Это все нервы. С тех пор, как взорвалась эта звезда, они посылают в мозг сплошной грохот. Вот почему я слышу тебя, как если бы ты кричал в сотне ярдов от меня, — Дэн закашлялся и откинулся на спинку стула. — Откуда ты? — спросил он, вытерев губы.

— Отсюда, из созвездия Дракона, — ответил Мышонок. — С Земли.

— С Земли? Не из Америки? Ты жил в маленьком беленьком домике на тенистой улочке, а в гараже у тебя стоял велосипед?

Да, подумал Мышонок, и слепой и глухой.

Речь у Мышонка была правильной, но акцент он скрыть и не пытался.

— Я... Я из Австралии. Из белого домика. Я жил под Мельбурном. Деревья. И велосипед у меня, был. Но все это было давно.

— Давным-давно, не так ли, парень? Ты знаешь Австралию? Это на Земле.

— Бывал проездом, — Мышонок ерзал на стуле, прикидывая, как бы ему смыться.

— Да, так все и было. Но ты не знаешь, парень, и не можешь знать — каково это: коротать век с Новой в мозгах, вспоминая Мельбурн, вспоминая велосипед. Как ты сказал, тебя зовут?

Мышонок покосился налево, на окно, потом направо, на дверь.

— Я не могу вспомнить — это солнце все вышибло из головы.

Механик, слышавший весь разговор, отвернулся к стойке.

— Ничего не могу больше вспомнить.

За соседним столиком темноволосая женщина и ее спутник, блондин, тщательно изучали меню.

— Меня послали к докторам! Они сказали, что если перерезать зрительные я слуховые нервы, отключить их от мозга, то грохот и сияние в мозгах, возможно, прекратятся. Возможно! — он поднес руки к лицу. — А эти силуэты людей, которые я пока еще вижу — они тоже исчезнут? Имя! Скажи мне свое имя!

Мышонок давно уже держал наготове фразу:

— Извиняюсь, но мне уже пора.

Дэн закашлялся, закрывая уши руками.

— А, это был свинячий полет, собачий полет, полет для авантюриста. Корабль назывался «РУХ», а я был киборгом капитана Лока фон Рея. Он повел нас, — Дэн перегнулся через стол, — чуть ли, — его большой палец коснулся указательного, — чуть ли не в самый ад! И привел обратно... Он сделал достаточно для того, чтобы любой мог проклясть его и этот чертов иллирион! Любой, кто бы он ни был... — Дэн закашлялся, голова его затряслась. Руки, лежащие на столе, подергивались.

Бармен оглядел зал. Кое-кто из посетителей знаком требовал выпивки. Губы бармена недовольно поджались, но сразу же расслабились, и он только покачал головой.

— Боль, — Дэн поднял голову. — После того, как поживешь вот так некоторое время, боль исчезает, но появляется что-то другое... Лок фон Рей — сумасшедший. Он подвел нас так близко к грани между жизнью и смертью, как только мог. Теперь он бросил меня, мертвеца на восемьдесят процентов, здесь, на краю Солнечной системы. А куда, — Дэн тяжело вздохнул, — куда теперь денется слепой Дэн? — он с силой ухватился закрай стола. — Куда он теперь денется? — стакан Мышонка упал на пол и разбился. — Отвечай! — он снова качнул столик.

Бармен прошел мимо них.

Дэн поднялся, отшвырнул стул и костяшками пальцев протер глаза. Он сделал два неуверенных шага через пятно солнечного света на полу. Еще два... За ним оставались большие коричневые следы.

Темноволосая женщина замерла, ее спутник закрыл меню. Один из механиков поднялся было, во другой удержал его за руку. Дэн ударил по двери кулаком, потом вышел.

Мышонок огляделся. Осколки все так же лежали на полу, но как будто стало светлее. Бармен подключил провод к своему запястью, и из динамиков полилась мрачная музыка.

— Выпьешь что-нибудь?

— Нет, — голосовые связки повиновались Мышонку с трудом. — Хватит. Кто это?

— Был киборгом на «РУХЕ». С неделю назад начались неприятности. Его вышвыривают отовсюду, едва он переступает порог... Думаешь, просто наняться на корабль в настоящее время?

— Я никогда не летал к звездам, — голос все еще не совсем слушался Мышонка. — Всего два года, как я получил аттестат. До сих пор меня нанимали только мелкие фрахтовые компании для полетов по треугольнику внутри Солнечной системы.

— Я могу дать тебе совет, — бармен выдернул провод из своего запястья, — но воздержусь. Аштон Кларк с тобой, — он усмехнулся и вернулся на свое место за стойкой.

Мышонок почувствовал себя очень неуютно. Сунув большой палец под ремень, перекинутый через плечо, он поднялся и направился к выходу.

— Эй, Мышонок! Сыграй нам...

Дверь за ним захлопнулась.

Заходящее солнце золотило вершины тор. Нависший над горизонтом Нептун бросал на раввину зыбкий свет. Примерно в полумиле виднелись корпуса космических кораблей, стоящих в ремонтных доках.

Мышонок шел мимо баров, дешевых отелей и забегаловок, которые попадались на каждом шаху. Потеряв работу и всякую надежду, он часто стал бывать в этих заведениях, играя там на сиринксе, чтобы прокормиться, и ночуя в углу чьей-нибудь комнаты, когда ему приходилось всю ночь развлекать какую-нибудь компанию. В аттестате почему-то ни слова не говорилось о том, что ему придется заниматься подобными вещами. Все это ему страшно не нравилось. Он обогнул стену, огораживающую Геенну-3.

Для того, чтобы сделать поверхность спутника Нептуна пригодной для жизни, Комиссия созвездия Дракона решила установить здесь иллирионовые обогреватели, поддерживающие необходимую температуру ядра. При теперешней температуре поверхности около пятнадцати градусов Цельсия, осенней температуре, горы становились источником атмосферы. Искусственная ионосфера удерживала воздух. Однако вследствие разогрева ядра появились вулканические разломы коры, названные Гееннами, и имеющие порядковые номера от одного до пятидесяти двух. Геенна-3 имела в ширину почти сто ярдов, глубину почти в два раза большую и длину около семи миль. Каньон мерцал и дымился под тусклым небом.

Мышонок шел рядом с пропастью, и горячей воздух касался его щек. Он думал о слепом Дэне, о тьме за пределами орбиты Плутона, за пределами созвездия Дракона, я ему было страшно. Он сдвинул кожаный футляр на бок.

* * *

(Созвездие Дракона. Земля. Стамбул. 3164 год)

Мышонку было десять лет, когда у него появился этот футляр. В нем находилось то, что он любил больше всего на свете.

Боясь, что его догонят, он стрелой вылетел из музыкального магазинчика, расположенного между лавками торговцев замшей. Прижимая футляр к животу, он перепрыгнул через подвернувшуюся под ноги коробку, из которой посыпались пеньковые трубки, споткнулся о точильный камень, нырнул в ближайший проход и через двадцать шагов врезался в толпу прогуливающихся по Золотой Аллее, где бархатистые экраны дисплеев были полны света и золота.

Он отпрянул от наступившего ему на ногу мальчишки, несшего большой, с тремя ручками, поднос, полный стаканов чая и чашек кофе. Поднос качнулся, чай и кофе заплескались, но ничего не пролилось. Мышонок устремился дальше. За следующим поворотом он наткнулся на целую гору расшитых туфель. В следующую минуту грязь из выбоины забрызгала его парусиновые ботинки. Мышонок, задыхаясь, остановился и огляделся.

Он стоял на людной улице. Накрапывал мелкий дождик. Мышонок покрепче прижал к себе футляр, вытер мокрое лицо тыльной стороной ладони и направился вверх по извилистой улочке.

Обгоревшая Башня Константина, ветхая, ребристая и черная, возвышалась над парком. Он вышел на главную улицу. Люди торопливо проходили мимо, разбрызгивая воду из многочисленных лужиц. Только сейчас Мышонок почувствовал, что ему жарко.

Ему следовало бы бежать проулками, сокращая путь, но он продолжая идти по главной улице. Эстакада монорельса была хоть каким-то укрытием. Он прокладывал себе путь среди бизнесменов, студентов и носильщиков. По булыжникам прогромыхал автобус. Мышонок воспользовался случаем и вскочил на желтую подножку. Водитель усмехнулся и не стал его сгонять.

Через десять минут — сердце его все еще бешено колотилось — Мышонок соскочил с подножки и нырнул во двор Новой Москвы. Стоя под моросящим дождем, несколько мужчин мыли ноги в водостоке у стены. Две женщины, вышли из двери на крыльцо, подали им ботинки и торопливо убежали с блестящих от дождя ступенек.

Однажды Мышонок спросил Лео, когда появилась Новая Москва. Рыбак из Федерации Плеяд, который всегда ходил босиком, почесал свою густую светлую шевелюру, посмотрел на закопченные стены, поддерживающие своды зданий, на остроконечные минареты.

— Что-то около тысячи лет тому назад. Но это только лишь предположение.

Теперь Мышонку нужен был именно Лео.

Он вышел из двора и пошел по мосту, увертываясь от грузовиков, автомобилей и троллейбусов, заполнивших проезжую часть. На перекрестке под фонарем он свернул, прошел в железные ворота и сбежал вниз по лестнице. Маленькие рыбацкие суденышки ударялись бортами друг о друга в грязной воде.

Горчичного цвета вода Золотого Рога вздымалась и опускалась за лодками, плескалась между сваями и доками, где стояли суда на подводных крыльях. На выходе из Золотого Рога, над Босфором, расходились, образуя просветы, облака.

Вода искрилась под солнечными лучами, и след парома, направляющегося к другой части света, казался огненной полосой. Мышонок задержался на ступенях, глядя на сверкающий залив. Разрывов и облаков становилось все больше и больше.

Блестящие окна домов на другом берегу пролива, в туманной Азии, бросались в глаза на фоне желтоватых стен. Именно вследствие этого эффекта греки две тысячи лет назад назвали азиатскую часть города Хрисополисом — Золотым Городом. Теперь этот район назывался Ускудар.

— Эй, Мышонок! — позвал его Лео с красной вымытой палубы. Лео построил навес на своей лодке, расставил деревянные столики и вокруг них вместо стульев поставил бочонки. Черное масло кипело в котле, подключенном к дряхлому генератору, заляпанному засохшей смазкой. В стороне, на куске желтоватой пленки, лежала груда рыбы. Жабры ее были растопырены так, что каждая рыбья голова торчала как бы из темно-красного цветка. — Эй, Мышонок, что это у тебя?

Когда погода была получше, рыбаки, докеры и грузчики приходили сюда обедать. Мышонок перебрался через леер. Лео бросил в котел еще две рыбины. Масло покрылось желтой пеной.

— Это... Ну, то, о чем ты рассказывал. Я взял... Я хочу сказать, мне кажется, что это та самая штука, о которой ты говорил...

Лео, которому имя, волосы и грузная фигура достались от предков немецкого происхождения и чья речь сохранила память о детстве, проведенном в рыбачьем поселке на побережье, в мире, где звезд ночью было раз в десять больше, чем их можно увидеть на Земле, выглядел смущенным. Смущение сменилось удивлением, когда Мышонок достал кожаный футляр.

Лео взял его в свои веснушчатые руки.

— Ты уверен? Ты где...

Двое рабочих поднимались на палубу. Лео заметил тревогу, мелькнувшую в глазах Мышонка, и перешел с турецкого на греческий.

— Ты где нашел это?

Фразы он строил одинаково, независимо от языка, на котором говорил.

— Спер! — даже когда слова сплошным потоком вырываются из охрипшей глотки, десятилетний цыганенок разговаривает на полудюжине языков Средиземноморья гораздо лучше, людей, которые, подобно Лео, изучают языки под гипнозом.

Строители, мрачные после работы, сели за стол, массируя запястья и потирая контакты на поясницах, где мощные машины подключались к их телам. Они заказали рыбу.

Лео наклонился и взмахнул рукой. Серебро мелькнуло в воздухе, и масло в котле затрещало. Он прислонился к поручню и открыл футляр.

— Да, — он говорил неторопливо. — Нигде на Земле, а тут — особенно, не ожидал. Это ты откуда взял?

— На базаре, — ответил Мышонок. — Если где и можно что найти, так это на Большом Базаре, — он процитировал изречение, приносящее миллионы и миллионы Королеве Городов.

— Понятно, — сказал Лео, затем добавил на турецком. — Вот, господа, ваш обед, вот {акцент Окраинных Колоний}.

Мышонок взял лопатку и положил рыбу на пластиковые тарелки. Из серебристой рыба стала золотой. Строители достали ломти хлеба из корзины под столом и принялись есть прямо руками.

Мышонок, подцепил из масла еще две рыбины и отнес их Лео, который сидел на поручне и, улыбаясь, разглядывал вещь, находящуюся в футляре.

— Изящный образ этой штукой создать, получится ли? Как знать. С того времени, как я рыбачил на метановых озерах Окраинных Колоний, в руках у меня такой вещи не было. А тогда я мог неплохо играть, — футляр захлопнулся, и Лео со свистом втянул воздух сквозь зубы. — Это хорошая вещь!

Предмет в футляре из мягкой кожи мог быть арфой, мог быть и компьютером. С индукционной панелью, как у терменокса, с ладами, как у гитары, с короткими струнами, как у ситара, которые расположены на одной стороне снизу. На другой стороне были длинные басовые струны, как у гитарины. Одни детали были вырезаны из розового дерева, другие отлиты из нержавеющей стали. Имелись и присоединительные гнезда из черного пластика, а сам предмет покоился на плюшевой подушечке.

Лео дотронулся до него.

Облака разошлись еще шире. Солнечные лучи засверкали на стали, подчеркнули фактуру полированного дерева.

Строители застучали монетами по столу, поглядывая на Лео. Тот кивнул им, они оставили деньги на засаленном столе и, удивленные, сошли на берег.

Лео что-то сделал с кнопками управления. Раздался удар гонга, воздух завибрировал, сквозь зловоние мокрых кнехтов и дегтя прорезался запах орхидей.

Давным-давно, когда ему было лет пять или шесть, Мышонок нюхал дикие орхидеи в поле у дороги. Там была высокая женщина в ситцевой юбке, должно быть мама, и трое босых усатых мужчин, одного из которых ему было ведено называть папой, но это было в какой-то другой стране... Да, именно орхидеи.

Рука Лео подвинулась. Дрожание воздуха сменилось мерцанием, которое сгустилось в голубой ореол. Воздух уже пах розами.

— Работает! — прохрипел Мышонок.

Лео кивнул.

— Лучше, чем то, что я имел когда-то у себя. Иллирионовые батареи здесь совсем новые. Ту вещь, которую я играл тогда на лодке, еще могу исполнять. Удивительно, — лицо его сморщилось. — Не думал, что без практики получится так хорошо.

Смущение придало лицу Лео выражение, какого Мышонок никогда у него не видел. Лео тронул рукоятки инструмента.

Она появилась из голубого свечения, наполнявшего воздух, стоя между ними вполоборота.

Мышонок ослеп.

Она была полупрозрачной, но чуть большее сгущение света там, где были ее подбородок, плечи, ноги, лицо, делало ее такой реальной! Она повернулась и бросила в него удивительные цветы. Мышонок, засыпанный лепестками, зажмурил глаза. Он глубоко вдохнул воздух, но этот вдох не спешил переходить в выдох. Он продолжал вдыхать эти запахи, пока его легкие не уперлись в ребра. Сильная боль в груди заставила его выдохнуть. Резко. Затем он снова начал осторожный, медленный вдох... и открыл глаза.

Масло, желтая вода Рога, грязь. Воздух был пуст. Лео, постукивая обутой ногой — другая была босой — о поручень, возился с какой-то рукояткой.

Она ушла.

— Но, — Мышонок шагнул, остановился, покачиваясь на носках. Произносить слова было трудно. — Как?..

Лео поднял голову.

— Грубовато, да? А однажды я неплохо исполнял. Только это было совсем давно. Один раз, один раз я исполнил эту вещь как нужно.

— Лео... Не мог бы?.. Я хочу сказать, ты говорил, что ты... Я не знал... Я не думал...

— Что?

— Научи! Не мог бы ты научить... меня?

Лео взглянул на потрясенного цыганенка, которому он так часто рассказывал о своих скитаниях по океанам и портам дюжины миров, и поразился.

— Покажи, Лео! — пальцы Мышонка судорожно подергивались. — Ты должен показать мне!

Мысли Мышонка метнулись от александрийского языка к арабскому и, наконец, остановились на итальянском:

— Белиссимо, Лео, белиссимо!

— Ну... — Лео вдруг подумал, что в Мышонке больше страха, чем жадности, по крайней мере, того, что сам Лео понимал как страх.

Мышонок глядел на украденную вещь с благоговением и ужасом.

— Ты можешь показать мне, как на нем играть?

Внезапно осмелев, он взял инструмент с колеи Лео, хотя страх был чувством, которое сопровождало Мышонка всю его короткую жизнь.

Овладев инструментом, он внутренне собрался и покрутил его в руках.

Там, где извивающаяся по холму пыльная улица брала свое начало, позади железных ворот, Мышонок работал по ночам. В чайной, где собиралось множество мужчин, он разносил подносы с кофе и булочками, проходя туда и обратно сквозь узкие стеклянные двери и наклоняясь, чтобы рассмотреть женщин, входящих внутрь.

Теперь Мышонок приходил на работу все позже и позже. Он оставался у Лео, пока была возможность. Далекие огни мигали за доками, протянувшимися на целую милю, и Азия мерцала сквозь туман, когда Лео показывал на полированном сиринксе, как надо управлять запахом, цветом, формой, структурой и движением. Глаза Мышонка начали понемногу открываться.

Двумя годами позднее, когда Лео объявил, что продал свою лодку и подумывает переселиться на другой конец созвездия Дракона, возможно, на Новый Марс, половить песчаных скатов, игра Мышонка уже превосходила ту безвкусицу, которую Лео показал ему в первый раз.

Месяц спустя Мышонок покинул Стамбул, просидел под сочащимися водой камнями Эдернакапи, пока ему не представилась возможность на грузовике добраться да пограничного города Ипсалы. Он пересек границу с Грецией в красном вагоне, битком набитом цыганами. Продолжая странствия, он добрался до Румынии, страны, где он родился. Он прожил в Турция три года. Все, что он нажил за это время, не считая одежды на себе, — это толстое серебряное кольцо, слишком большое, чтобы надевать на палец, и сиринкс.

Два с половиной года спустя, когда он покинул Грецию, кольцо все еще было у него. Он отрастил на мизинце ноготь длиной около трех четвертей дюйма, как это делают ребята, работающие на грязных улочках позади магазинчика Монастераки, продавая ковры, медные безделушки и прочий популярный среди туристов товар неподалеку от величественного купола, покрывающего квадратную милю — «Афинского Супермаркета», сиринкс был у него.

Круизный теплоход, на который его взяли мыть палубу, вышел из Пирея в Порт-Саид, прошел через канал и направился в Мельбурн, порт его приписки.

Когда теплоход лег на обратный курс, на этот раз в Бомбей, Мышонок был ухе исполнителем в ночном клубе: Понтико Провечи, создавший известные произведения искусства, музыки, графики, выступает специально для вас. В Бомбее он сошел на берег, вдребезги напился (ему было уже шестнадцать лет) и побрел по грязному, освещенному лишь луной, пирсу. Он клялся никогда больше не играть в полную силу за деньги. Вернулся он в Австралию, опять моя палубу на теплоходе, и сошел на берег со своим большим кольцом, длинным ногтем и золотой серьгой в левом ухе. Моряки, пересекавшие экватор в Индийском океане, говорили, что этой серьге полторы тысячи лет. Стюард проткнул мочку его уха с помощью иголки с ниткой и льда, и опять с ним был сиринкс.

Вернувшись в Мельбурн, он стал играть на улицах, проводя много времени в кофейне, куда частенько заглядывали ребята из Королевской Астронавтической Академии. Двадцатилетняя девушка, с которой он жил, была уверена, что ему тоже не помешало бы учиться.

— Иди, вставь себе несколько контактов. Ты так или иначе когда-нибудь их вставишь, а тут получишь знания и умение применять их не для работы на заводе, а с большей пользой для себя. Ты любишь путешествовать, а после обучения сможешь летать к звездам или управлять строительными машинами.

Когда он окончательно порвал с девушкой и покинул Австралию, у него уже имелся аттестат киборга кораблей всех типов. Кроме аттестата у него имелась золотая серьга, остриженный ноготь на мизинце, массивное кольцо и сиринкс.

Но попасть на корабль, улетающий с Земли, даже имея аттестат, было очень трудно. Пару лет он работал на мелких коммерческих линиях, образующих Транспортный Треугольник: Земля — Марс, Марс — Ганимед, Ганимед — Земля. Но теперь его черные глаза были полны звездным светом. Несколько дней спустя после того, как он отметил свое восемнадцатилетие (это был день, который его бывшая девушка и он уговорились считать его днем рождения там, в Мельбурне), Мышонку удалось добраться до второй луны Нептуна, откуда начинались дальние коммерческие линии, ведущие к мирам созвездия Дракона, Федерации Плеяд и даже к Окраинным Колониям. Серебряное кольцо помогло ему.

* * *

(Созвездие Дракона. Тритон. Геенна-3. 3172 год)

Мышонок миновал Геенну-3. Его сапог на одной ноге клацал, другая же нога, босая, ступала бесшумно (точно так же, только в другом городе и в другом мире, ходил Лео). Эта особенность появилась у него в результате межпланетных полетов. Те, кто долгое время работал на межпланетных кораблях в состоянии невесомости, развивали цепкость пальцев, по крайней мере, одной ноги, а то я обеих ног так, что по сноровке они превосходили пальцы рук. Носить обувь на таких ногах не рекомендовалось. Коммерческие звездолеты имели искусственную гравитацию, так что их экипажи не нуждались в такой тренировке.

Мышонок шагнул под трепещущую под теплым ветром крону большого платана и вдруг ударился обо что-то плечом. Его схватили, встряхнули и развернули.

— Ты, слепой щенок с крысиной мордой!..

Его держали вытянутой рукой, крепко стиснув плечо. Мышонок поднял глаза на человека, который его держал.

Казалось, его лицо состояло из двух составленных половинок. Шрам шел от подбородка, сближал толстые губы, поднимался по щеке — желтые глаза глядели необыкновенно энергично — рассекал левую бровь и исчезал в рыжей, кудрявой, как у негра, шевелюре — в шелковистом ярко-желтом пламени. Шрам был цвета меди, а кровеносные сосуды — цвета бронзы.

— Где ты находишься, парень? Как по-твоему?

— Простите...

Куртка распахнулась, показав золотой офицерский диск.

— Боюсь, я не видел...

Кожа на лбу задвигалась. Под ней на щеках проступили желваки. Из горла вырвался громкий и презрительный смех.

Мышонок раздвинул губы в улыбке, пряча за ней ненависть.

— Боюсь, я не совсем видел, куда иду!

— Боюсь, что именно так, — рука еще дважды опустилась на его плечо. Капитан покачал головой и двинулся дальше.

Смущенный и встревоженный Мышонок побрел в другую сторону, потом вдруг остановился и огляделся. На золотом диске, прикрепленном к левому плечу капитана, значилось его имя: Лок фон Рей. Рука Мышонка потянулась к футляру на поясе. Еще раз оглядевшись, он откинул упавшие на лоб волосы и забрался на изгородь. Обеими ногами — и обутой, и босой — он крепко уцепился за нижнее кольцо и вынул сиринкс.

Мышонок потянул инструмент из-за спины. Под наполовину расшнурованной курткой четко обозначились мускулы. Он задумался, его длинные ресницы колыхнулись, а рука опустилась на индукционную панель.

Воздух наполнился дрожащими фигурами...

Глава 2

(Созвездие Дракона. Тритон. Геенна-3. 3172 год)

Катни, шаркая ногами, шел по направлению к Геенне-3. Голова его была опущена, а мысли заняты лунами.

— Эй, парень!

— А?

Небритый бродяга облокотился на перила, вцепившись в верхнюю планку шелушащимися руками.

— Откуда ты? — глаза бродяги были затуманены.

— С Луны, — ответил Катин.

— Из беленького домика на тенистой улочке, с велосипедом в гараже? У меня был велосипед.

— Мой дом был зеленым, — ответил Катин, — и под надувным куполом. Впрочем, велосипед у меня был.

Бродягу качнуло вперед.

— Ты не знаешь, парень. Ты не знаешь? Следует послушать сумасшедшего, подумал Катин. Они становятся большой редкостью. И надо сделать запись.

— Так давно... Ну, пока! — старик, пошатываясь, побрел по улице.

Катин покачал головой и пошел дальше.

Он был неуклюж и на редкость высок: выше двух метров. Он достиг такого роста к шестнадцати годам, но это его не интересовало никогда. За последующие десять лет он приобрел привычку слегка горбить плечи. Его длинные руки были постоянно засунуты за ремень шортов, а локти при ходьбе все время что-нибудь задевали.

Его мысли снова вернулись к лунам.

Катин, рожденный на Луне, любил луны, всегда жил на них, за исключением того времени, когда уговорил своих родителей, стенографистов в суде созвездия Дракона на Луне, позволить ему обучаться в университете Земля, учебном центре таинственного и загадочного Запада — Гарварде, по-прежнему притягивающем к себе людей богатых, эксцентричных и неординарных. Последние два качества относились к Катину.

Об изменениях, происходящих с земной поверхностью — снижении высоты Гималаев, обводнении Сахары — он знал только по сообщениям. Морозные лишайниковые чащи марсианских полярных шапок, неистовые песчаные реки экватора Красной планеты, меркурианская ночь и меркурианский день — все это было ему известно только по посещениям психорамы.

Но это было отнюдь не то, что Катин знал, что Катин любил.

Луны?

Луны были невелики. Их красота заключается в вариациях подобного. Из Гарварда Катин вернулся на Луну, а оттуда направился на Станцию Фобос, где подключился к куче самописцев, устаревших, с малым объемом памяти компьютеров, ареографов, и стал работать регистратором. Через некоторое время он исследовал Фобос на тракторе, оборудованном источником поляризованного света. Деймос, светлый обломок скалы шириной в десять миль, дрожал в это время над непривычно близким горизонтом. В конце концов, Катин сколотил экспедицию и на Деймос и облазил буквально каждый квадратный фут поверхности этой крошечной луны. Потом побывал на лунах Юпитера: Ио, Европа, Ганимед и Каллисто прошли перед его карими глазами. Луны Сатурна, освещенные рассеянным светом колец, подверглись его исследованию, когда он возвращался со станции приема кораблей, где тогда работал. Он изучал серые кратеры, серые горы, равнины и каньоны днями и ночами, портя свое зрение. Все луны одинаковы?

Если бы Катин очутился на любой из них, структура залегания нефтяных пластов, кристаллическое строение и топография луны позволила бы ему немедленно узнать, где он находится, даже если бы ему завязали глаза. Высокий Катин сразу подмечал мельчайшие особенности каждого ландшафта, а вот особенности мира в целом или отдельного человека он хоть и знал, но не любил. От этой нелюбви он избавлялся двумя способами:

Во-первых, он писал роман — это называлось «внутренним способом».

Записывающий кристалл, подаренный родителями по случаю окончания школы, болтался на цепочке в районе его живота. К настоящему времени он содержал несколько сот тысяч слов заметок, но пока еще не была написана даже первая глава.

Во-вторых, («внешний способ») он выбрал изолированный образ жизни в соответствии со своим образованием и темпераментом и потихоньку все больше и больше отдалялся от фокуса человеческой деятельности, которым была для него Земля. Он окончил курсы киборгов всего месяц назад и на эту луну, крайнюю луну Нептуна, прибыл этим утром.

Его каштановые волосы были шелковисты, нечесаны и достаточно длинны, чтобы в них можно было вцепиться в драке — если только у вас подходящий рост. Руки, засунутые под ремень шортов, машинально мяли плоский живот. Он подошел к тротуару и остановился. Кто-то сидел на изгороди и играл на сенсо-сиринксе.

Несколько зевак смотрели на это.

Цвета распирали воздух, колыхались, словно под свежим бризом, опадали и возникали снова — светлый изумруд, тусклый аметист. Порывы ветра доносили запахи уксуса, снега, океана, имбиря, мака, рома. Осень, океан, имбирь, океан, осень. Океан, океан, опять океанские волны. Цвет вскипал размытой голубизной и падал на лицо Мышонка.

Дюжины две зевак стояло около него. Они щурились и вертели головами. Отсветы дрожали на их веках, ложились на губы, на наморщенные лбы. Какая-то женщина закашлялась, потирая ухо, какой-то мужчина ударил себя по ляжкам.

Катин глянул поверх голов. Кто-то протискивался вперед.

Мышонок поднял голову.

Слепой Дэн, неуверенно ступая, выбрался из толпы, остановился, шагнул вперед, в пламя сиринкса.

— Эй, проходи, не стой...

— Проходи, старик!..

— Не мешай нам смотреть!..

Войдя в самую гущу создаваемых Мышонком образов, Дэн качнулся, голова его мотнулась.

Мышонок засмеялся. Его рука легла на рукоятку проектора. Свет, звук, запах уступили место ярко окрашенному демону, стоящему перед Дэном, блеющему, гримасничающему, хлопающему облезлыми крыльями, меняющими свой свет с каждым взмахом. Голос его звучал как из рупора, третий глаз вращался, а сам он кривлялся, передразнивая Дэна.

Среди зрителей раздался смех.

Цвета вздымались и опадали, послушные пальцам Мышонка. Цыган недобро усмехнулся.

Дэн пошатнулся и взмахнул рукой, пытаясь удержать равновесие. Завопив, демон повернулся к нему задом и нагнулся. Раздался хлопок, и зрители отшатнулись от невыносимой вони.

Катин, который облокотился на забор рядом с Мышонком, почувствовал, как кровь приливает к его щекам.

Демон подпрыгнул.

Катин нагнулся и положил ладонь на индукционную панель. Демон потерял четкость. Мышонок резко поднял голову.

— Эй!

— Не надо этого делать, — произнес Катин, и его большая рука полностью накрыла плечо Мышонка.

— Он же слепой, — возразил Мышонок. — Он не слышит, не чувствует запахов и даже не знает, что тут происходит, — его черные брови нахмурились, но играть он все же перестал.

Дэн одиноко стоял в центре толпы. Вдруг он вскрикнул, потом еще раз. Звуки были какими-то неживыми, металлическими. Толпа подалась назад. Мышонок и Катин посмотрели туда, куда указывала рука Дэна.

В темно-синей куртке с золотым диском сквозь толпу прошел капитан Лок фон Рей, и шрам пламенел в падающем на лицо свете.

Несмотря на свою слепоту, Дэн узнал его, повернулся и, пошатываясь, стал выбираться из круга людей. Задев боком мужчину, толкнув в плечо женщину, он выбрался из толпы.

Дэн ушел, сиринкс смолк, и все внимание переключилось на капитана. Лок фон Рея с силой хлопнул ладонью по бедру. Звук был такой, словно он ударил доской.

— Спокойно! Кончайте орать! — Голос его был уверенным. — Я набираю команду киборгов для длительного полета, возможно, в неисследованную область. — Такие энергичные глаза! Не тронутая шрамом часть лица под ржавого цвета шевелюрой улыбалась. Но для того, чтобы определить выражение изуродованного рта и брови, требовалось время, — Ну, кто из вас хочет отправиться со мной на край ночи? Вы черви или звездопроходцы? Вот ты? — он ткнул пальцем в Мышонка, все еще сидящего на изгороди. — Ты хочешь отправиться в путь?

Мышонок слез с изгороди.

— Я?

— Ты со своей огненной штучкой-дрючкой! Если только будешь в состоянии видеть, куда идешь, и время от времени проделывать передо мной фокусы. Берешься за эту работу?

Усмешка тронула губы Мышонка.

— Конечно, — усмешка пропала. — Я согласен, — слова звучали так, словно это говорил не он, а пьяный старик. — Конечно, я согласен, капитан, — Мышонок кивнул, и его золотая серьга блеснула в исходящем из разлома свете. Горячий воздух из-за ограды тронул его черные волосы.

— У тебя есть приятель, с которым ты хотел бы быть вместе? Мне нужен экипаж.

Мышонок, который практически никого здесь не знал, поглядел на высокого парня, остановившего его игру с Дэном.

— Как насчет этого коротышки? — он ткнул пальцем в сторону изумленного Катина. — Я его не знаю, но на друга он потянет.

— Хорошо. Итого... — капитан фон Рей сощурил глаза, кинув взгляд на опущенные плечи Катина, его узкую грудь, круглые щеки и близорукие голубые глаза за контактными линзами, — ...двое, — к щекам Катина прилила кровь. — Кто еще? Ну, в чем дело? Боитесь покинуть этот колодец, выходящий в тусклое солнышко? — он мотнул головой в сторону ярко освещенных гор. — Кто из вас пойдет туда, где ночь длится вечно, а утро — не более, чем воспоминание?

Вперед шагнул мужчина с кожей цвета королевского винограда, большеголовый и полнолицый.

— Я хочу.

Когда он говорил, было видно, как мускулы перекатываются под кожей его лица, челюстей и голого черепа.

— Один или с товарищами?

Еще один человек вышел из толпы. Его плоть просвечивала, как пена, волосы были подобны белой шерсти. Достаточно было одного взгляда, чтобы заметить сходство добровольцев: те же линии толстых губ, та же чуть вздернутая верхняя губа, те же очертания выступающих скул. Близнецы. Второй человек повернул голову, и Мышонок увидел мигающие розовые глаза, подернутые серебристой поволокой.

Альбинос положил свою тяжелую руку — мешок мускулов, суставов и изуродованных работой пальцев, переплетенный до локтя толстыми мертвенно-бледными венами — на плечо брата.

— Мы отправимся вместе, — их голоса, манера растягивать слова — все было абсолютно одинаковым.

— Еще кто-нибудь? — капитан фон Рей оглядел толпу.

— Меня, капитан, взять не хотите? {Диалект Плеяд}

Человек протолкался вперед. Что-то хлопнуло у него за плечами, словно парус.

Его соломенного цвета волосы взметнулись, как от ветра, дующего совсем не от расщелины. Влажные крылья сомкнулись и снова расправились, словно оникс, словно слюда. Человек протянул руку к плечу, на котором эполетом расположились черные когти, и ласково погладил подушечки лап большим пальцем.

— А кроме этой твари у тебя есть еще друг?

Ее маленькая рука легла в его ладонь, она выступила вперед, следуя за ним на расстоянии их вытянутых рук.

Веточка ивы? Крыло птицы? Кружащий голову весенний ветер? Мышонок потянулся к сиринксу, чтобы сохранить ее лицо для себя, но остановился, не в силах нажать кнопку записи.

Ее глаза были цвета стали. Маленькие груди поднимались под кружевом блузки, напрягаясь при вдохе. Сталь блеснула, когда она обвела толпу спокойным взглядом.

Сильная женщина, подумал Катин, разбиравшийся в подобных вещах.

Капитан фон Рей взмахнул рукой.

— Вы двое и эта зверюга?

— Мы шесть, капитан, зверей возьмем, — сказала она.

— Чтобы они разнесли корабль? Отлично. Но учтите, что я выброшу за борт ваш зверинец при первой же такой попытке.

— Прекрасно, капитан, — ответил мужчина, и его раскосые глаза на красном липе сузились от смеха. Свободной рукой он обхватил бицепс другой руки и провел сомкнутыми пальцами по светлым волосам. Это та самая пара, которая играла в карты в баре, дошло вдруг до Мышонка.

— Когда вы нас на борту ждете?

— За час до рассвета. Мой корабль стартует с восходом солнца. Это «РУХ», он на шестнадцатой площадке. Как вас зовут ваши Друзья?

— Себастьян, — зверь задел крылом его золотистое плечо.

— Тай, — тень крыла пересекла ее лицо. Капитан фон Рей нагнул голову. Его тигриные глаза блеснули из-под бровей.

— А враги?

— Чертов Себастьян, — засмеялся мужчина, — и его черные бестии!

Капитан взглянул на женщину.

— А вас?

— Тай, — и мягче, — пока.

— Вы двое! — фон Рей повернулся к близнецам. — Ваши имена?

— Это Айдас, — ответил альбинос и опять положил руку на плечо брата.

— ...а это Линчес.

— А что бы сказали ваши враги, если бы я спросил их о вас?

Черный близнец пожал плечами.

— Только Линчес...

— ...и Айдас.

— Ты? — фон Рей кивнул Мышонку.

— Вы можете звать меня Мышонком, если вы мой друг. А моим врагам знать мое имя не обязательно.

Желтые глаза фон Рея полузакрылись, когда он посмотрел на высокого.

— Катин Кроуфорд, — для Катина его собственный волюнтаризм был большей неожиданностью. — Когда мои враги скажут мне, как они меня называют, я сообщу вам, капитан фон Рей.

— Мы отправляемся в долгий путь, — произнес фон Рей, — и вы встретитесь с врагами, о которых и не слыхали. Нашит конкуренты — Принс и Руби Ред. Мы отправимся на грузовом корабле. Туда — пустыми, а обратно, если будет все в порядке, с полным грузом. Я хочу, чтобы вы знали: ранее уже были предприняты две попытки. Одна плохо началась. В другой раз я был в двух шагах от цели, но эти шаги показались слишком большими кое-кому из моего экипажа. На этот раз я намерен стартовать, взять груз и вернуться.

— Куда мы будем лететь? — спросил Себастьян. Зверь на его плече переступил с лапы на лапу и взмахнул крыльями, чтобы сохранить равновесие. Размах его крыльев был около семи футов. — И что об обратном пути, капитан?

Фон Рей поднял голову к небу, словно надеялся разглядеть цель своего путешествия, потом медленно опустел ее.

— На обратном пути...

У Мышонка вдруг появилось странное ощущение, что кожа на его шее под затылком отстала от мяса, и кто-то, забавляясь, сдвигает ее тонким прутиком.

— Где-то на обратном пути, — сказал фон Рей, — будет Новая.

Страх?

Мышонок бросил взгляд на небо и увидел вместо звезд большие глаза Дэна.

Катин всегда выкарабкивался из многочисленных дыр множества лун, но теперь стояв, прикрыв глаза, а в нижней части живота у него медленно сжималось солнце.

«Это уже настоящий страх, — подумал Мышонок. — Словно зверь, бьющийся о грудную клетку, стремящийся вырваться на волю».

«Это начало миллиона путешествий, — мелькнуло в голове Катина. — Впрочем, можно ли этот полет назвать путешествием, если мы будем передвигаться не пешком?»

— Мы должны добраться да огненного края взорвавшейся звезды. Вся Нова — это стремительно расширяющееся скрученное пространство. Мы должны добраться до края этого хаоса и принести пригоршню пламени. И постараться не зевать. Там, куда мы пойдем, законов не существует.

— Какие законы вы имеете в виду? — спросил Катин. — Законы человеческие иди законы природы?

Фон Рей помедлил.

— И те, и другие.

Мышонок потянул кожаный ремень, перекинутый через плечо, и уложил сиринкс в футляр.

— Это гонки, — сказал фон Рей. — Повторяю еще раз. Принс н Руби Ред — это наши противники. Человеческих законов, с помощью которых я мог бы их придерживать, не существует. Тем более, когда мы будем возле Новы.

Мышонок тряхнул головой, откидывая упавшие на глаза волосы.

— Путешествие будет рискованным, а, капитан? — мускулы его круглого лица дернулись, задрожали и застыли в усмешке, сдерживая дрожь. Рука его внутри футляра потянулась к мозаике сиринкса. — Настоящее рискованное путешествие? — его глухой голос дрогнул.

— Как это... Мы принесем пригоршню пламени? — начал Линчес.

— Полный груз, — уточнил фон Рей, — то есть, семь тонн. Семь кусков по тонне каждый.

Айдас возразил:

— Но нельзя же погрузить семь тонн огня...

— ...так что же мы привезем, капитан? — закончил Линчес. Экипаж ждал. Стоящие вокруг тоже ждали. Фон Рей потер правое плечо.

— Иллирион, — сказал он, — Мы зачерпнем его прямо из звезды, — рука его опустилась. — Давайте сюда свои классификационные индексы. Ну, а теперь я хочу увидеть вас в очередной раз только на «РУХе» за час до восхода.

* * *

— Выпей...

Мышонок оттолкнул руку. Он находился в дансинге. Музыка рассыпалась колокольчиками. Над стойкой замигали восемь красных огней.

— Выпей...

Мышонок постукивал в такт музыке ногой. Тай напротив него тоже отбивала такт, темные волосы покачивались за ее блестящими плечами.

Кто-то кому-то говорил:

— Нет, не могу я этого пить. Хватит с меня.

Она хлопнула в ладоши и двинулась к нему. Мышонок заморгал.

Тай начала мерцать.

Он снова заморгал и увидел Линчеса, держащего в своих белых руках сиринкс. Его брат стоял сзади, оба они смеялись. Настоящая Тай сидела на краешке стула со своими картами.

— Эй, — крикнул Мышонок и направился к братьям. — Послушайте, не балуйтесь с инструментом! Если вы умеете играть, тогда — пожалуйста. Только сперва спросите.

— А, — махнул рукой Линчес. — Ты тут единственный, кто в этом понимает...

— ...переключатель стоял на солнечном луче, — перебил Айдас. — Мы извиняемся.

— О'кэй, — сказал Мышонок, забирая сиринкс. Он был пьян и очень устал. Выйдя из бара, он побрел вдоль пышущих жаром губ Геенны-3, потом поднялся на мост, ведущий к семнадцатой площадке. Небо было черно. Он вел ладонью по поручню, и его пальцы и предплечье были освещены идущим снизу оранжевым светом.

Кто-то стоял впереди, облокотившись о перила.

Мышонок пошел помедленнее.

Катин задумчиво смотрел на ту сторону бездны, его лицо казалось маской в исходящем из расщелины свете.

В первый момент Мышонку показалось, что Катин с кем-то беседует. Потом он увидел у него на ладони записывающий кристалл.

— Проникните в человеческий мозг, — говорил Катин в аппарат. — Между головным и спинным мозгом вы найдете нервный узел, напоминающий человеческую фигурку, но всего около сантиметра высотой. Он связывает сигналы, формируемые органами чувств, с абстракциями, формируемыми головным мозгом. Он приводит в действие наше восприятие окружающего мира и запас знаний, которыми мы обладаем. Проникните сквозь путаницу интриг, тянущихся от мира к миру...

— Эй, Катин!

Катин взглянул на Мышонка. Волна горячего воздуха поднималась снизу.

— ...от звездной системы к звездной системе, заполнивших сектор созвездия Дракона с Центральной звездой — Солнцем, Федерацию Плеяд, Окраинные Колонии, и вы увидите толчею дипломатов, официальных представителей, кем-то назначенных и самозваных, неподкупных или продажных — в зависимости от ситуации, короче, образование, принимающее форму представляемого им мира. Его задача — воспринимать и уравнивать социальные, экономические и культурные изменения, влияющие на положение дел в Империи.

Проникните внутрь звезды, туда, где пламя окружает ядро из чистого ядерного вещества, сверхсжатого и летучего, удерживаемого в этом состоянии весом окружающего вещества; ядро, имеющее сферическую или эллипсоидную форму, повторяющую форму самой звезды. Вследствие внутризвездных процессов ядро испытывает сильнейшие потрясения. Однако происходящие на поверхности звезды изменения почти не видны — значительные массы вещества сглаживают эти толчки.

Случается, что расстраивается тонкий механизм балансировки внешних и внутренних сигналов в человеческом мозгу. Часто правительство и дипломаты не в силах сдержать процессы, происходящие в подвластных им мирах. А когда расстраивается механизм балансировки звезды, рвущаяся наружу энергия порождает титанические силы, которые превращают эту звезду в Нову...

— Катин!

Он выключил свой аппарат и посмотрел на Мышонка.

— Чем это ты занят?

— Делаю заметки для своего будущего романа.

— Твоего — чего?

— Это архаическая форма искусства, вытесненная психорамой. Она имела ряд ныне исчезнувших особенностей, которыми последующие формы искусства уже не обладали. Я — анахронизм. Мышонок, — Катин усмехнулся. — Кстати, спасибо за работу.

Мышонок пожал плечами.

— А о чем это ты толковал?

— О психологии, — Катин опустил кристалл в карман, — политике и физике.

— Психология? — переспросил Мышонок. — Политика?

— Ты умеешь читать и писать? — спросил Катин.

— На турецком, греческом и арабском. На английском — хуже. С буквами не сделаешь того, что можно сделать со звуками. Катин кивнул. Он тоже был слегка пьян.

— Хорошо сказано. Вот почему английский — очень подходящий для романов язык. Но я сильно упрощаю.

— Что там насчет психологии и политики? Физику я знаю. — В особенности меня интересует, — произнес Катин, обращаясь к бурлящей, пышущей жаром ссадине на поверхности планеты, кровоточащей в двухстах метрах под ними, — психология и политика нашего капитана. Эти две вещи прямо-таки интригуют меня.

— Но почему?

— Его психология на данный момент всего лишь любопытна, поскольку она неизвестна. У меня будет возможность понаблюдать за ним в полете. Но его политика обещает большие возможности.

— Да? Как это?

Катин сцепил пальцы и подпер ими подбородок.

— Я обучался в высшем учебном заведении одной некогда великой страны. Неподалеку от нас находилось строение с надписью «Лаборатория психических исследований фон Рея». Сравнительно новое здание, построенное лет сто сорок назад.

— Капитан фон Рей?

— Я полагаю, его дед. Лаборатория была подарена школе в честь тридцатилетия со дня вынесения судом созвездия Дракона постановления о предоставлении независимости Федерации Плеяд.

— Так фон Рей из Плеяд? По его произношению этого не скажешь. Вот Себастьян и Тай — другое дело. А ты уверен в этом?

— Там находятся его фамильные владения. Скорее всего, он сам все время путешествует во Вселенной, от чего бы и мы не отказались. Как долго, ты думаешь, он владеет своим кораблем?

— А он не работает на какой-нибудь синдикат?

— Нет, если только этот синдикат не принадлежит его семье. Фон Реи — наиболее влиятельное семейство в Федерации Плеяд. Я не знаю, является ли капитан любимым кузеном, любимым настолько, что ему позволено носить то же имя, или прямым родственником и наследником, но я знаю, что это имя связано с управлением и организацией Федерации Плеяд в целом. Это тот сорт семей, которые имеют дачу в Окраинных Колониях и дом или два для постоянного жительства — на Земле.

— Тогда он большой человек, — хрипло произнес Мышонок.

— Большой.

— А кто такие Принс и Руби Ред, о которых он говорил?

— Ты настолько глуп или просто продукт сверхспециализации тридцать второго века? — удивился Катин. — Иногда я мечтаю о возвращении великих людей двадцатого столетия: Бертрана Рассела, Сюзанны Лэигер, Педжета Давлина, — он посмотрел на Мышонка. — Кто производит все известные тебе транспортные средства, межпланетные и межзвездные?

— Ред-шифт Лимитед... — Мышонок осекся. — Тот Ред?

— Если бы это был не фон Рей, я бы подумал, что он говорит о ком-то другом, но он фон Рей, и поэтому, скорее всего, имеет в виду именно тех Редов.

— Черт, — пробормотал Мышонок. Фирменный знак Ред-шифт встречался настолько часто, что временами даже не привлекал взгляда. Ред-шифт производила технику для космических полетов, оборудование для ремонта и обслуживания космических кораблей, запасные части.

— Реды — семейство промышленников, корни которого уходят к заре космических полетов. Они очень прочно обосновались в созвездии Дракона и, в особенности, на Земле. Фон Реи — это не такая старая, но не менее могущественная фамилия из Федерации Плеяд. А теперь они устроили гонки за семью тоннами иллириона. Твое политическое чутье не заставляет тебя содрогаться за исход этого дела?

— Почему это?

— Конечно, — сказал Катин, — артист, имеющий дело с самовыражением и воплощением своего внутреннего мира, должен быть, помимо всего прочего, также и аполитичным. Но в самом-то деле. Мышонок?

— О чем ты говоришь. Катин?

Мышонок подумал.

— Иллирионовая батарея приводит в действие мой сиринкс. Я знаю, что его используют для подогрева ядра этой луны... Да, он не имеет отношения к достижению сверхсветовых скоростей?

— Ты, — Катин прикрыл глаза, — такой же зарегистрированный, проверенный, компетентный киборг как и я. Правильно? — на последнем слове глаза его открылись.

Мышонок кивнул.

— И когда же возродится система обучения, для которой понимание было неотъемлемой частью знания?! — вопросил Катин мерцающую темноту. — Ты где проходил обучение на киборга? В Австралии?

— Угу.

— Соображай, Мышонок. В батарее твоего сиринкса иллириона значительно — раз в двадцать — меньше, чем, скажем, радия в светящихся стрелках часов. Сколько времени служат батареи?

— Они рассчитаны на пятьдесят лет, но чертовски дорогие.

— Количество иллириона, необходимое для подогрева ядра этой луны, измеряется граммами. Примерно столько же нужно космическому кораблю. Для того, чтобы разнести всю Вселенную, достаточно восьми-девяти тысяч килограммов, а фон Рей собирается добыть семь тонн!

— Я полагаю, что Ред-шифт этим здорово заинтересуется.

— Могут, — энергично кивнул Катин.

— Катин, а что вообще такое — иллирион? Я спрашивал об этом, когда учился у Купера, но мне сказали, что это слишком сложно для меня.

— Мне сказали то же самое в Гарварде, — ответил Катин. — Я пошел в библиотеку. Наилучшее определение дано профессором Плавиневским в его труде, посланном сперва в Оксфорд в 2238 году, а потом уже — в Общество Теоретической Физики. Я цитирую: «В основном, джентльмены, иллирион — это общее название группы элементов с порядковыми номерами выше трехсотого, обладающих психоморфными свойствами, гетеротронные свойства которых аналогичны большинству известных элементов, в том числе и принадлежащих к воображаемой серии и имеющих номера от ста седьмого до двести пятьдесят пятого в периодической таблице...» Как у тебя с субатомной физикой?

— Я ведь всего-навсего киборг.

Катин приподнял бровь.

— Ты знаешь, что если двигаться по периодической таблице, то начиная примерно с девяносто восьмого номера, элементы становятся все менее и менее стабильными. В конце концов мы доходим до забавных штучек типа эйнштейния, калифорния, фермия с периодом полураспада в несколько сотых секунды, а далее и до стотысячных долей. Чем дальше мы идем, тем нестабильнее элемент. По этой причине целая серия элементов с сотого по двести девяносто шестой названа воображаемой. На самом деле они существуют, но живут недолго. А примерно с двести девяносто шестого номера стабильность начинает расти. С трехсотого мы возвращаемся к периоду полураспада, измеряемому десятыми, а через пять-шесть номеров начинается новая серия с периодом полураспада в миллионы лет. Эти элементы имеют гигантское ядро и встречаются крайне редко. Давным-давно, еще в 1950 году, были открыты гипероны, элементарные частицы больше протонов и нейтронов. Эти частицы обладают энергией связи, достаточной для того, чтобы удерживать такое сверхъядро. Точно так же обычные мезоны удерживают ядра известных нам элементов. Эта группа сверхтяжелых, сверхстабильных элементов имеет общее название «иллирион». И опять я процитирую великого Плавиневского: «Но, джентльмены, иллирион — это что-то еще...» Как гласит Вебстер, он и психоморфен, и гетеротронен. Я полагаю, будет правильнее сказать, что иллирион — это масса вещей для массы людей, — Катин прислонился к забору и взмахнул рукой. — Я желаю знать, что он значит для нашего капитана!

— А что такое «гетеротронный»?

— Мышонок, — сказал Катин, — к концу двадцатого столетия человечество стало свидетелем всеобщего взрыва того, что позднее было названо «современной наукой». Пространство оказалось заполненным квазарами и неизвестными источниками радиоизлучения. Количество элементарных частиц превысило число состоящих из них элементов. Стабильные химические соединения, всегда считавшиеся невозможными, образовывались направо и налево, благородные газы оказались не такими уж благородными. Идея концентрации энергии, выдвинутая квантовой теорией Эйнштейна, оказалась настолько же верной и привела к такому же количеству противоречий, так ранее теория трехсотлетней давности, гласившая, что огонь — это летучая жидкость, называемая флогистоном. Недруги науки — что за великолепное название! — с яростью набросились на новую теорию. Открытие психодинамики заставило каждого сомневаться всегда и во всем, а сто пятьдесят лет назад этот разнобой был приведен в относительный порядок великими умами синтетики и обобщенных наук. Их имена очень много говорят мне, но для тебя они — ничто. И ты, знающий только, когда какую кнопку нажать, хочешь, чтобы я — продукт многовековой системы обучения, основывающейся не только на получении информации, но и на целой теории общественной балансировки, сделал тебе пятиминутный обзор развития человеческой мысли за последние десять веков? Ты хочешь знать, что такое гетеротронный элемент?

— Капитан сказал, что мы должны быть на борту за час до восхода солнца, — рискнул вставить Мышонок.

— Не обращай на это внимания. У меня просто привычка к такого рода экспромтам. Дай подумать... Сперва во Франции в двухтысячном году появился труд де Бло, в котором он предлагал первую грубую шкалу в свой, в основном довольно точный, метод измерения психических изменений электрических...

— Не надо, — перебил Мышонок. — Я хочу узнать про фон Рея и иллирион.

Воздух всколыхнули крылья, и показались черные силуэты. Рука в руке, Себастьян и Тай поднимались по мосту. Их звери, переступающие с ноги на ногу, подняли головы. Тай подбросила одного из них, и он взлетел в воздух. Два других затеяли ссору из-за того, кому сидеть на плече Себастьяна. Один уступил, а другой, удовлетворенный, теперь лениво взмахивал крыльями.

— Эй, — хрипло окликнул их Мышонок. — Вы идете на корабль?

— Идем.

— Минуточку. Что для вас значит имя фон Рея? Оно вам знакомо?

Себастьян улыбнулся, а Тай кротко взглянула на него cвоими серыми глазами.

— Мы из Федерации Плеяд происходим, — ответила она. — Я и эти звери родились в одном месте. Наше солнце — это Дим, Умершая Сестра.

— В давние времена Плеяды назывались Семью Сестрами, потому что с Земли видно только семь звезд, — пояснил Катин к неудовольствию Мышонка. — За несколько веков до нашей, эры одна из видимых звезд превратилась в Нову, а затем исчезла. Сейчас в глубинах ее обугленных планет построены города. Для нормальной жизни там еще слишком жарко, но жить все-таки можно.

— Нова? — спросил Мышонок. — Так что же фон Рей?

— Все, что угодно, — взмахнула рукой Тай. — Влиятельная, хорошая семья.

— Это относится и к капитану фон Рею? — спросил Катин. Тай пожала плечами.

— А иллирион? — спросил Мышонок. — Что вам известно о нем?

Себастьян, окруженный своими питомцами, опустился на корточки. Его волосатая рука успокаивающе дотронулась до каждой головы.

— Федерация Плеяд не имеет. Система Дракона — тоже, — буркнул он.

— Говорят, что фон Рей — пират, — неуверенно сказала Тай.

Себастьян резко поднял голову.

— Фон Реи — влиятельная и хорошая семья! Фон Рей — хороший человек! Поэтому мы с ним и идем.

— Фон Реи — хорошая семья... — уже более мягко произнесла Тай.

Мышонок увидел приближающегося к ним Линчеса, а через десять секунд — и Айдаса.

— Вы двое, вы из Окраинных Колоний?

Близнецы остановились плечо к плечу. Розовые глаза мигали чаще карих.

— Из Аргоса, — сказал альбинос.

— Аргос на Табмэне В-12, — уточнил другой.

— Дальние Окраинные Колонии, — сказал Катин.

— Что вы знаете про иллирион?

Айдас прислонился к перилам моста, нахмурился, потом вспрыгнул на перила и сел.

— Иллирион? — он подогнул ноги в зажал ладони между колен. — У нас в Окраинных Колониях иллирион есть.

Линчес сел рядом.

— Тобиас, — сказал он. — У вас был брат, Тобиас, — он подвинулся ближе к Айдасу. — У нас был брат по имени Тобиас там, в Окраинных Колониях, — он взглянул на Айдаса, и его коралловые глаза подернулись серебром. — На Окраинных Колониях, там, где иллирион.

— Миры Окраинных Колоний, — сказал Айдас. — Бальтус с его снегом, грязью и иллирионом; Кассандра со стеклянными пустынями, огромными, словно земные океаны, бесчисленными джунглями голубых растений, с ленящимися реками галениума — и с иллирионом; Салинус, иссеченный пещерами и каньонами глубиной в милю, с континентами, заполненными мертвенно-красными болотами, с морями, со дна которых поднимаются города, построенные из кварца — и с иллирионом...

— Окраинные Колонии — это миры со звездами, более молодыми, чем звезды созвездия Дракона, и во много раз более молодыми, чем Плеяды, — перебил Линчес.

— Тобиас... Он на одной из иллириоиовых шахт Табмэна, — сказал Айдас.

Голоса зазвучали напряженней, взгляды то опускались к земле, то взлетали к небу.

— Айдас, Линчес и Тобиас — мы выросли на безводных камнях экваториальной части Табмэна, в Аргосе, под тремя солнцами и красной луной...

— ...и на Аргосе тоже есть иллирион. Мы были буйными — нас звали буйными. Две черные жемчужины и одна белая, с шумом катающиеся по улицам Аргоса...

— ...Тобиас был черным, как Айдас. Я один в городе был белым...

— ...но не менее буйным, чем Тобиас. И однажды ночью нам сказали, что мы бешеные, что мы потеряли головы от блаженства...

— ...золотая пыль, скапливающаяся в трещинах скал, если ее вдохнуть, заставляет глаза мерцать невиданными цветами, и в ушах начинают звучать новые мелодии, и чувствуешь такой восторг...

— ...под влиянием блаженства мы сделали портрет мэра Аргоса, прикрепили его к летательному аппарату с часовым механизмом и запустили над городской площадью, а из динамиков звучали стихи, высмеивающие влиятельных граждан города...

— ...и за это мы были высланы из Аргоса в необитаемые области Табмэна...

— ...а за пределами города была только одна возможность выжить — спуститься в море и работать, пока не забудется позор, в подводных иллирионовых шахтах...

— ...и мы трое, которые под влиянием блаженства никогда ничего не делали, а только прыгали и смеялись...

— ...мы были наивными...

— ...мы спустились в шахту. Мы работали в воздушных масках и водолазных костюмах на подводных разработках Табмэна целый год...

— ...год на Табмэне на три месяца длиннее, чем на Земле, и там шесть времен года вместо четырех...

— ...и в начале нашей второй, цвета морской волны, осени, мы решили уйти, но Тобиас не пошел с нами. Его руки уловили ритмику волн, куски породы удобно ложились на его ладони...

— ...и мы оставили нашего брата в иллирионовой шахте, а сами двинулись в путь среди звезд, боясь...

— ...понимаете, мы боялись, что раз наш брат Тобиас нашел что-то, оттолкнувшее его от нас, то один из нас тоже может найти нечто, что разделит и нас двоих...

— ...поскольку мы считали, что нас троих разлучить нельзя, — Айдас посмотрел на Мышонка. — И нам не до блаженства.

Линчес моргнул.

— Вот что значит иллирион для нас.

— Еще несколько слов, — сказал Катин с другой стороны тротуара. — В Окраинных Колониях, включающих на сегодняшний день сорок два мира с населением около семи миллиардов человек, практически каждый какое-то время занимается работой, имеющей отношение к добыче иллириона. И, я полагаю, каждый третий работает в той или иной области, связанной с его производством и переработкой, всю жизнь.

— Такова статистика, — подтвердил Айдас, — для Дальних Колоний.

Взметнулись черные крылья: поднялся Себастьян и взял Тай за руку.

Мышонок почесал затылок.

— Ладно, плюнем в эту речку и пойдем на корабль.

Близнецы спрыгнули с перил. Мышонок наклонился над пышущим жаром ущельем и сморщился.

— Что это ты делаешь?

— Плюю в Геенну-3. Цыган должен плюнуть три раза в каждую реку, которую он переходит, — пояснил Мышонок Катину, — иначе непременно будут неприятности.

— Мы живем в тридцать втором столетии! Какие неприятности?

Мышонок пожал плечами.

— Я ни разу не плевал в реку.

— Может, это только для цыган?

— Я очень милым это нахожу, — сказала Тай и перегнулась через перила рядом с Мышонком. Над ними в струе теплого воздуха парил крылатый зверь. Вдруг он исчез в темноте.

— Что это? — внезапно спросила Тай.

— Где? — выпрямился Мышонок. Она показала рукой на обрыв.

— Эй, — сказал Катин, — да ведь это тот слепой.

— Тот, который вмешался в твою игру!

Линчес протиснулся к перилам.

— Он болен, — альбинос сузил свои цвета крови глаза. — Этот человек — он болен.

Завороженный мерцанием, Дэн, огибая каменные глыбы, спускался к лаве.

— Он же обожжется! — воскликнул Катин.

— Но он не чувствует жара, — возразил Мышонок. — Он не видит и, наверное, ничего не понимает!

Айдас, а за ним и Линчес, раздвинув остальных членов экипажа, побежали вверх по мосту.

— Бежим! — крикнул Мышонок, бросившись за ними.

Себастьян и Тай кинулись вдогонку, оставив позади Катина. Спустившись на десяток метров, Дэн остановился на камне, вытянув руки перед собой, готовясь прыгнуть в огонь.

Они были на середине моста, а близнецы уже перелезали через ограждение, когда чья-то фигура появилась на обрыве над тем местом, где стоял старик...

— Дэн! — лицо фон Рея пламенело в обволакивающем его свете. Он прыгнул. Обломок сланца вылетел из-под его ноги и разбился впереди него, когда он проехался по склону. — Дэн, стой!

Дэн прыгнул.

Его тело, пролетев шестьдесят футов, рухнуло на выступ скалы, перевернулось и свалилось вниз.

Мышонок вцепился в ограждение, перегнулся, навалившись животом на перила.

Подбежавший Катин тоже посмотрел туда.

— А-а-а-а, — выдохнул Мышонок, отворачиваясь. Капитан фон Рей опустился на камень, с которого прыгнул Дэн. Стискивая кулаки, он молча глядел вниз. Близнецы остановились на выступе скалы чуть выше него.

Капитан фон Рей поднялся и посмотрел на свой экипаж. Он тяжело дышал. Потом он повернулся и стал карабкаться вверх по склону.

— Что случилось? — спросил Катин, когда они все уже были на мосту. — Почему он?..

— Я говорил с ним незадолго до этого, — ответил фон Рей. — Он был членом моего экипажа много лет, но в последнем полете... он... он ослеп.

Представительный капитан. Капитан со шрамом. «А сколько бы ему могло быть лет?» — подумал Мышонок. Сначала он дал бы ему лет сорок пять-пятьдесят, но происшествие сняло с него лет десять-пятнадцать. Капитан был в возрасте, но не стар.

— Я только что говорил ему, что устрою возвращение домой, в Австралию. Он повернулся и пошел назад, по мосту, к отелю, где я снимал ему комнату. Я оглянулся — на мосту его уже не было, — капитан поглядел на свой экипаж. — Идите на «Рух».

— Я полагаю, вы доложите об этом Патрулю? — сказал Катин.

Фон Рей двинулся к воротам на стартовое поле. Экипаж последовал за ним.

— Здесь рядом, на мосту, видеофон...

Взгляд фон Рея заставил Катина замолчать.

— Я хочу взлететь с этого осколка скалы. Если мы пошлем сообщение отсюда, нас задержат и заставят каждого троекратно повторить рассказ.

— Я полагаю, сообщить можно и с корабля, — согласился Катин. — Уже после старта. — На мгновение Мышонок засомневался в точности своей оценки возраста капитана.

— Мы ничего уже не сможем сделать для этого старого печального дурака.

Мышонок бросил взгляд на расселину и поспешил вслед за Катиным.

Вдали от разлома ночь была прохладной, и туман короной дрожал вокруг индукционно-флюоресцентных ламп, освещающих поле. Катин и Мышонок шли последними.

— Я думаю: что означает иллирион для большинства здешних жителей? — тихо произнес Мышонок.

Катин хмыкнул и засунул руки под ремень. Подумав немного, он спросил:

— Скажи, Мышонок, что ты думаешь об этом старике и его омертвевших чувствах?

— Когда они пытались добраться до Новы в последний раз, — сказал Мышонок, — он слишком долго смотрел на звезду через сенсодатчик, и все его нервные центры были обожжены. Они не мертвы, а повреждены длительным раздражением, — он пожал плечами. — Никакой разницы. Почти что мертвы.

— О! — сказал Катин и опустил взгляд. Кругом стояли грузовые звездолеты. Между ними притулились небольшие, метров по сто высотой, частные корабли.

Некоторое время они молчали, потом Катин опять спросил:

— Мышонок, тебе не приходило в голову, как много ты можешь потерять от этого путешествия?

— Приходило.

— И ты не боишься?

Мышонок дотронулся до руки Катина своими тонкими пальцами.

— Чертовски боюсь, — выдохнул он и откинул волосы, чтобы взглянуть на своего высокорослого товарища. — Ты знаешь, я не люблю таких вещей, какие произошли с Дэном. Я боюсь.

Глава 3

(Созвездие Дракона. Тритон. Геенна-3. 3172 год)

Его предшественник притащил откуда-то уголек и вывел корявыми буквами на панели аналогового компьютера: «Ольга».

— О'кей, — улыбнулся Мышонок, — значит, ты — Ольга?

Три огонька зеленых, четыре — красных. Мышонок начал скучную процедуру проверки величин напряжений и соответствия фаз.

Чтобы заставить корабль двигаться быстрее света от звезды к звезде, вы должны использовать каждый изгиб пространства, каждое нужное вам искривление, создаваемое материей. Говорить о скорости света как о предельной скорости движения объекта равносильно заявлению, что двенадцать-тринадцать километров в час — предел скорости пловца в море. Ведь если пловец будет использовать морские течения и силу ветра, как это делает парусник, ограничение скорости снимается. Звездолет имеет семь регуляторов потоков энергии, аналогичных парусам. Шесть аналоговых преобразователей управляются компьютерами, каждый из которых контролируется киборгом, седьмой же — капитаном. Потоки энергии должны быть настроены соответственно рабочим частотам статических давлений, тогда энергия иллириона разгоняет корабль. Такова работа «Ольги» и ее родных сестер. Но управление формой и положением паруса лучше поручить мозгу человека. Это и есть работа Мышонка (под контролем капитана). Кроме этого, капитан осуществляет контроль над множеством дополнительных парусов.

Стены каюты были покрыты рисунками, оставшимися от предыдущих экипажей. Была там и койка. Мышонок заменил неисправную катушку индуктивности в ряду импульс-конденсаторов на семьдесят микрофарад, задвинул плату в стену и сел.

Он протянул руку к пояснице и нащупал разъем. Этот разъем подсоединили к его спинному мозгу у Купера. Он поднял экранированный кабель, петлей свернувшийся на полу и исчезавший в панели компьютера, и возился с ним до тех пор, пока все шестнадцать штекеров не вошли в гнездо на его пояснице. Он взял меньший, шестиштекерный кабель и вставил его в гнездо на внутренней стороне левого запястья, затем еще один — в гнездо на правом запястье. Теперь его периферийная нервная система была связана с Ольгой. На шее, под затылком, было еще одно гнездо, в которое он воткнул последний штекер — кабель был тяжелым и слегка оттягивал шею — и увидел ослепительные искры. Этот кабель посылал импульсы непосредственно в головной мозг, но мозг при этом сохранял способность к восприятию зрительных и слуховых ощущений. Послышалось слабое гудение. Мышонок дотронулся до верньера на панели Ольги и подкрутил его. Гудение смолкло. Потолок, стены, пол — все было покрыто приборами управления. Каюта была достаточно мала, чтобы киборг до большинства из них мог дотянуться с койки. Но когда корабль стартует, он не сможет даже дотронуться до них и будет управлять двигателями только посредством своих нервных импульсов.

— Я всегда чувствую себя при этом, словно перед Большим Поворотом, — прозвучал в его ушах голос Катина. Киборги, разбросанные по своим каютам, находились в контакте между собой, когда подключались к компьютерам. — Поясница там, где входит кабель, словно омертвела. — Все это больно уж смахивает на театр марионеток. Ты знаешь, как все это работает?

— Если ты до сих пор этого не знаешь, — сказал Мышонок, — то это плохо.

Айдас:

— Спектакль на тему об иллирионе...

— ...иллирионе и Нове. — это Линчес.

— Скажи-ка, что ты сделал со своими зверями, Себастьян?

— Чашку молока они выпили.

— С транквилизаторами, — донесся нежный голос Тай. — Спят они сейчас.

Огни потускнели.

Капитан подключился, к кораблю. Рисунки, царапины на стенах — все исчезло. Остались только красные огни потолка, вспыхивающие один за другим.

— Приглашение поиграть со сверкающими камешками — сказал Катин.

Мышонок пяткой задвинул под койку футляр с сиринксом и лег. Кабель он пристроил за спиной.

— Все в порядке? — услышали все голос фон Рея. — Выдвинуть четыре паруса.

Перед глазами Мышонка разлился мерцающий свет. Космопорт — огни по краям поля. Светящиеся разломы коры превратились в фиолетовое мерцание.

— Боковой парус на семь делений.

Мышонок согнул то, что прежде было его левой рукой. Боковой парус опустился, словно прозрачное крыло.

— Эй, Катин, — прошептал Мышонок. — Это уже кое-что! Посмотри...

— За иллирионом и за Принсом и Руби Ред, — сказал один из близнецов.

— Смотри за парусом! — оборвал его капитан.

— Катин, гляди...

— Лежи и привыкай, Мышонок, — прошептал Катин.

— Я как раз собираюсь этим заняться и подумать о прошлой жизни.

Пустота взревела.

— Чувствуешь, Катин?

— Ты можешь справиться с чем угодно, если постараешься.

— Вы двое, смотрите вперед! — сказал фон Рей.

Они оборвали разговор.

— Включить основные двигатели!

На мгновение перед Мышонком вспыхнули огни «Ольги» и пропали. Крылья распростерлись за ним. И они рванулись прочь от Солнца.

— До свиданья, Луна, — прошептал Катин.

Вот уже и Тритон исчез на фойе Нептуна, а сам Нептун померк в сияния Солнца. И Солнце начало уменьшаться. Ночь обступила их.

* * *

(Федерация Плеяд. Арк. Нью-Арк. 3153 год)

Его звали Лох фон Рей, и он жил на Экстол Парк — 12, в большом доме на холме: Нью-Арк (Н. В. 73), Арк. Вот что надо говорить на улице, если потеряешься, и тебе помогут найти твой дом. Улицы Арка были закрыты прозрачными щитами от ветра, и вечерами, с апреля по юмбру, разноцветные клубы расходились в стороны, взмывали вверх и сплетались над городом. Его звали Лок фон Рей, и он жил... Это все детские воспоминания, наиболее прочные, наиболее запомнившиеся. Арк был крупнейшим городом Федерации Плеяд. Отец и мать были важными людьми и часто отсутствовали. А дома они говорили о созвездии Дракона и о его центральной планете — Земле. Они говорили о перестройке, о будущей независимости Окраинных Колоний. Их гостями были сенатор такой-то и представитель имярек. Когда Секретарь Морган женился на тете Циане, они пришли на обед, и Секретарь Морган подарил ему голографическую карту Плеяд, которая была совсем как обычный лист бумаги, но стоило осветить ее лазерным лучом, и начинало казаться, что смотришь ночью из окна на мерцающие звезды.

— Ты живешь на Арке, второй планете этого солнца. Вот здесь, — сказал его отец, показывая место на карте, которую Лок расстелил на каменном столе у стеклянной стены, за которой под вечерним ветром корчились паукообразные деревья.

— А где Земля?

Отец рассмеялся.

— Ты не увидишь ее на этой карте. Это ведь только Федерация Плеяд.

Морган опустил руку на плечо мальчика.

— В следующий раз я принесу тебе карту созвездия Дракона, — он улыбнулся.

Лак повернулся к отцу.

— Я хочу в созвездие Дракона! — затем снова к Секретарю Моргану. — Мне хочется на несколько дней слетать в созвездие Дракона!

Секретарь Морган разговаривал, как большинство учеников в школе Косби, где учился Лок, как люди на улицах, помогающие ему найти дорогу домой, но не как папа или тетя Циана.

Отец хмыкнул:

— Карта Дракона! Вот все, что ему нужно. Карта Дракона.

Тетя Циана засмеялась. Мама и Секретарь Морган подхватили смех.

Они жили на Арке, но часто отправлялись на другие планеты на больших кораблях. На них были каюты, где достаточно протянуть руку к цветным панелям, чтобы в любое время заказать себе еду. Или вы можете спуститься на обзорную палубу и любоваться пустотой пространства.

Время от времени его родители летали в созвездие Дракона, на Землю, в города, называющиеся Нью-Йорк и Пекин. Он мечтал о том времени, когда они возьмут его с собой.

Но каждый год, в последнюю неделю сэлюара, папа и мама на самом большом корабле отправлялись на планету, которой тоже не было на карте. Она называлась Новой Бразилией и находилась в Окраинных Колониях. Лок тоже бывал на Новой Бразилии, на острове Сяо Орини, так как у его родителей был дом неподалеку от разработок.

* * *

(Окраинные Колонии. Новая Бразилия. Сяо Орини. 3154 год)

Первый раз он услыхал имена Принса и Руби Ред именно в доме на Сяо Орини. Он лежал в постели и кричал, чтобы закрыли свет.

Его мать, наконец, пришла, опустила сетку от комаров (в ней не было нужды, поскольку дом был оснащен аппаратурой для отпугивания крохотных красных жучков, после укуса которых несколько часов чувствуешь себя веселым, но мать предпочла застраховаться). Она взяла его на руки.

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Все хорошо. Тебе не хочется спать? Завтра будут гости. Не хочешь поиграть с Руби и Принсом?

Она походила с ним на руках по детской, остановившись на секунду, чтобы повернуть стенной выключатель. Потолок начал поворачиваться, поляризованное стекло стало прозрачным. Сквозь пальмовые кроны, смыкающиеся над крышей, струили свой оранжевый свет две луны. Мать уложила его, погладила жесткие рыжие волосы и собралось уходить.

— Не выключай, мамочка!

Она убрала руку с выключателя, улыбнулась и покачала головок. Ему стало тепло, он повернулся в постели и стал смотреть сквозь пальмовые листья на луны.

Принс и Рубя Ред прибыли с Земли. Он знал, что родители его матери тоже были с Земля, из страны, называемой Сенегал. Предки его отца тоже были с Земли, из Норвегии. Фон Реи, светловолосые и буйные, спекулировали в Плеядах из поколения в поколение. Он не имел понятия, чем, но очень успешно. Его семья владела месторождением иллириона, разработки которого начинались сразу же за северной оконечностью Сяо Орини. Отец как-то пошутил, что сделает его маленьким десятником на руднике. Видимо, иллирион и означал «спекуляцию».

Он не помнил, чтобы его знакомили с голубоглазым, черноволосым мальчишкой и его подвижной сестрой, но помнил, как они трое — он, Принс н Руби — играли на следующий день в саду.

Он показал им то место за бамбуковой рощей, где можно было забраться в высеченные из камня пасти огромных чудовищ.

— Что это? — спросил Принс.

— Драконы, — объяснил Лок.

— Драконов нет, — сказала Руби.

— Это драконы. Так сказал папа.

— О! — Принс ухватился за нижнюю губу чудовища правой — искусственной — рукой и, подтянувшись, уселся на камне. — Зачем они?

— Чтобы забираться туда, а потом спускаться вниз. Папа говорил, что их высекли люди, которые жили здесь раньше.

— Кто жил здесь раньше? — спросила Руби. — И для чего им нужны были драконы? Помоги мне забраться, Принс.

— Я думаю, они глупцы, — сказал Принс. Теперь они оба стояли над ним меж каменных клыков. (Позднее он узнал, что «люди, которые жили здесь раньше» — это раса, вымершая двести тысяч лет назад, их статуи пережили создателей, и на этих обломках фон Реи воздвигли свой особняк.) Лок вскочил на камни под челюстью, уцепился за нижнюю губу и стал карабкаться вверх.

— Дай мне руку.

— Сейчас, — ответил Принс, затем, не торопясь, поставил ногу на пальцы Лока и нажал всем телом.

Лок задохнулся от боли и повалился на траву, зажимая пальцы другой рукой.

Руби хихикнула.

— Эй, ты! — гнев пульсировал в нем, гнев и недоумение. В пальцах билась боль.

— Нечего было издеваться над его рукой, — сказала Руби. — Он этого не любит.

— А! — Лок в первый раз за все время в упор поглядел на клешню из металла и пластика. — Я не издевался!

— Издевался, — враждебно сказал Принс. — Я не люблю людей, которые издеваются надо мной!

— Но я... — семилетний разум Лока пытался как-то увязать эту бессмыслицу. Он поднялся. — А что у тебя с рукой?

Принс опустился на колени, потом ухватился за край камня и повис, качаясь на уровне головы Лока.

— Смотри! — он взлетел обратно. Механическая рука согнулась так быстро, что воздух засвистел. — Не говори больше о моей руке! С ней ничего особенного! Совсем ничего!

— Если ты не будешь дразнить его, — добавила Руби, глядя на мальчика из каменной пасти, — то он подружится с тобой.

— Ну, тогда все в порядке, — осторожно сказал Лок.

Принс улыбнулся.

— Тогда мы подружимся, — у него был слабый подбородок и мелкие зубы.

— Все в порядке, — сказал Лок, сразу поняв, что Принс не нравится ему.

— Если ты скажешь что-нибудь вроде «дай руку», он побьет тебя. Он сделает это, хотя ты и старше его.

И старше Руби.

— Иди сюда, — пригласил его Принс.

Лок забрался в пасть и встал рядом с ними.

— Что мы будем делать теперь? — спросила Руби. — Спускаться?

— Отсюда можно смотреть на сад, — сказал Лок, — и на гостей.

— Кому интересно смотреть на этих стариков? — протянула Руби.

— Мне, — сказал Принс.

— О, — сказала Руби, — тебе? Ну, тогда ладно.

Там, за бамбуковой рощей, по саду прогуливались гости. Они вежливо кланялись, говорили о последней психораме, о политике, потягивали вино из высоких стаканов. Его отец стоял у фонтана, выясняя у своих спутников их отношение к предполагаемой независимости Окраинных Колоний — в конце концов, у него здесь был дом, и он должен был держать палец на пульсе общественной жизни. Это был год, когда убили Секретаря Моргана. Хотя Андервуд и был схвачен, существовали разные мнения о том, какая партия сильнее и влиятельнее.

Женщина с серебряными волосами кокетничала с молодой парой, пришедшей с Послом Сельвином, который был двоюродным братом Лока. Аарон Ред, мужчина осанистый, настоящий джентльмен, загнал в угол трех молодых леди и разглагольствовал о моральном вырождении молодежи. Мама ходила среди гостей, касаясь травы подолом красивого платья, а за ней, тихо жужжа, двигался буфет. Она останавливалась то тут, то там, чтобы предложить камаче, бокал вина или свое мнение о предполагаемой перестройке. После года феноменального успеха тоху-боху, интеллигенция, наконец, приняла эту музыку, и теперь скрежещущие звуки метались по поляне. Световая фигура в углу металась и мерцала в такт музыке.

Его отец громогласно засмеялся, привлекая общее внимание.

— Послушайте! Послушайте, что сказал мне Лузуна! — он держал руку на плече студента, пришедшего с молодой парой. Несдержанность фон Рея, очевидно, подсказала молодому человеку аргументы. Отец жестом велел ему говорить.

— Я только сказал, что мы живем в такое время, когда экономические, политические и технологические перемены ведут к развалу культурных традиций.

— Господи! — засмеялась женщина с серебряными волосами. — И всего-то?

— Нет, нет, — отец сделал отрицательный жест. — Мы должны послушать, что думает младшее поколение. Продолжайте, сэр!

— Иссякла мировая и национальная солидарность. Даже на Земле, в центре созвездия Дракона! Последние шесть поколений стали очевидцами такого переселения народов в другие миры, какого еще не бывало. Это — псевдоинтерпланетарное общество. Оно несет новые традиции, пока еще очень влекущие. Но на самом деле оно является абсолютно пустым и прикрывает собой невероятный упадок, интриги, коррупцию...

— Ну право, Лузуна, — перебила его молодая женщина. — Не надо демонстрировать нам свою образованность, — она взяла бокал, переданный ей женщиной с серебряными волосами.

— ...и пиратства!

С последним словом даже трое детей, скорчившихся в пасти каменной ящерицы, поняли, глядя да выражение лиц гостей, что Лузуна зашел слишком далеко.

Мама пересекла поляну, поддерживая платье кончиками пальцев с золочеными ногтями. Она засмеялась и взяла Лузуну под руку.

— Идемте. Продолжим эти социальные разоблачения после обеда. Нас ожидает полностью продавшийся манао-бонгуу с лозо йе мойджи и не имеющий никаких традиций упадочный мнати а нсенчо, — мама всегда готовила для гостей старинные сенегальские блюда. — И если печь согласится с нами сотрудничать, под конец будет подана ужасная псевдоинтерпланетная тиба йока фламбе.

Студент огляделся и улыбнулся, поняв, что лучше все обратить в шутку. Держа студента под руку, мама пригласила гостей к обеду.

— Кажется, кто-то говорил мне, что вы закончили обучение в Институте Дракона на Центавре? Значит, вы человек образованный. Судя по вашему произношению, вы с Земли. Сенегал? О, я тоже оттуда. А из какого города?..

Папа с большим облегчением правел рукой по своим волосам и повел гостей в обеденный павильон, окна которого были закрыты жалюзи. Стоя на каменном языке. Руби говорила брату:

— Не думаю, чтобы ты это сделал.

— Почему же нет? — спросил Принс.

Лак оглянулся на брата с сестрой. Принс поднял камень с пола пещеры и зажал его в механической руке. На той стороне были расположены вольеры с белыми какаду, которых мама привезла из своего последнего путешествия на Землю.

Принс прицелился. Пластик и металл блеснули в воздухе. В сорока футах от них птицы с криками бросились в стороны. Одна из них упала, и даже с такого расстояния Лок увидел кровь на ее перьях.

— Это та, в которую я метил, — Принс улыбался.

— Эй, — сказал Лок. — Мама не... — он взглянул на металлический придаток, прикрепленный через плечо к обрубку руки. — Принс, скажи, а другой...

— Будь осторожен, — черные брови Принса надвинулись на осколки голубоватого стекла. — Я просил тебя оставить мою руку в покое, — рука согнулась, и Лок услышал рокот моторчиков — упрр, клик, упрр — в запястье и локте.

— Он не виноват, что таким родился, — сказала Руби, — а обсуждать гостей — невежливо. Аарон говорит, что все вы здесь варвары. Правда, Приис?

— Правда, — Принс опустил руку.

Из динамиков донесся голос:

— Дети, где вы? Идите ужинать. И поскорее!

Они спустились и направились к дому через бамбуковую рощу.

Лок лег в постель, возбужденный вечеринкой. Он лежал под двойными тенями пальм на потолке детской, прозрачном еще с прошлой ночи.

Шепот:

— Лок!

И еще:

— Ш-ш-ш! Не так громко, Принс!

Чуть тише:

— Лок?

Он отодвинул противомоскитную сетку и сел в постели. На полу светились фигуры тигров, слонов, обезьян.

— Что вам?

— Мы слышали, как они выехали из ворот, — Принс стоял в дверях детской, на нем были шорты.

— Куда они поехали?

— Мы тоже хотим туда, — сказала Руби из-под локтя брата.

— Куда они поехали? — повторил Принс.

— В город, — Лок встал и тихо прошел по сверкающему зверинцу. — Мама и папа всегда берут своих друзей в поселок, когда те приезжают в гости.

— Что они там делают? — Принс прислонился к косяку.

— Они... Ну, они просто едут в город...

— Мы расковыряли электронного сторожа, — сказала Руби. — Он не очень надежный и слишком уж прост. Здесь все такое старомодное! Аарон говорит, что только варварам из Плеяд доставляет удовольствие жить здесь... Ты покажешь нам, куда они пошли?

— Ну, я...

— Нам хочется пойти туда, — сказала Руби.

— А разве ты сам не хочешь?

— Ладно, — согласился Лок, хотя хотел отказаться. — Я только обуюсь, — но детское любопытство знать, чем занимаются взрослые, когда рядом нет детей, уже наложило на него свой отпечаток, и впоследствии это чувствовалось в его поступках, даже когда он повзрослел.

Деревья тихо шелестели около ворот. Лок знал, что днем замок открывается от прикосновения руки, поэтому его слегка удивило то, что ворота открылись сейчас.

Дорога уходила во влажную ночь. Луна висела над скалами, и от нее по морю тянулась узкая золотистая дорожка. Огни поселка, мигали сквозь листву, словно сквозь огромную перфокарту. Горы, выбеленные светом луны, окаймляли дорогу. Кактусы вздымали к небу свои шипастые листья.

Около первого же встретившегося им придорожного кафе Лок поздоровался с горняком, сидящим за столиком возле дверей.

— Маленький сеньор, — кивнул тот в ответ.

— Вы не знаете, где мои родители? — спросил Лок.

— Они прошли мимо, — пожал плечами тот. — Леди в красивых платьях и мужчины в жилетах. Около получаса тому назад.

— На каком это языке он говорит? — перебил Принс.

Руби хихикнула.

— Тебе это понятно?

Это было открытием для Лока. И он, и его родители, разговаривая с жителями Сяо Орини, использовали слова, отличающиеся от тех, которые они употребляли в разговорах между собой или с гостями. Он научился местному португальскому языку, в котором начисто отсутствовали промежутки между словами, под мигающими огнями гипноучителя в раннем детстве, и сам не помнил, когда.

— Куда они пошли? — повторил он вопрос.

Горняка, звали Таво. В прошлом году, когда рудник закрывали, он целый месяц работал на лязгающем садовом агрегате, разбивая за домом парк. Между туповатым работником и опрятным мальчиком завязалось нечто вроде дружбы. Лок признавал это, но его мама положила конец этим отношениям, когда в прошлом году он пришел из поселка и рассказал, как на его фазах Таво убил человека, потому что тот дразнил его, называя алкоголиком.

— Пойдем, Таво. Расскажешь, куда они пошли.

Таво пожал плечами.

Мошки вились вокруг светящейся надписи над входом в кафе. Креповые ленты и папиросная бумага, оставшиеся на столбах, подпиравших навес, бились на ветру, как напоминание о фестивале в честь Дня Независимости. Как раз была годовщина Дня Независимости Плеяд, и горняки праздновали ее здесь, поднимая стаканы за себя и за его мать и отца.

— А он знает, где они? — спросил Принс.

Таво пил соевое молоко из треснутой чашки, чередуя каждый глоток с глотком рома. Он похлопал по своему колену, и Лок, взглянув на Принса и Руби, сел. Брат и сестра неуверенно посмотрели друг на друга.

— Вы тоже садитесь, — сказал Лок. — На эти стулья. Они сели.

Таво пододвинул Локу свою чашку с молоком. Лок отпил половину и протянул ее Принсу:

— Хочешь?

Принс поднес чашку ко рту, понюхал.

— И ты это пьешь? — сморщившись, он резко поставил чашку на стол.

Лок взял стакан рома.

— Предпочитаешь?..

Таво отобрал у него стакан.

— Это не для тебя, маленький сеньор.

— Таво, где мои родители?

— В лесу, у Алонцы.

— Проводишь нас, Таво?

— Кого?

— Мы хотим найти их.

Таво задумался.

— Без денег туда не доберешься, — он взъерошил волосы Лока. — Эй, маленький сеньор, есть у тебя деньги?

Лок вытащил из кармана несколько монет.

— Этого мало.

— Принс, у тебя или у Руби есть деньги?

Принс вынул два фута местных денег из кармана шортов.

— Дай их Таво.

— Зачем?

— Он отведет нас к моим родителям.

Таво перегнулся через стол и взял у Принса деньги. Его брови поднялись, когда он увидел сумму.

— Это все мне?

— Если отведешь вас, — ответил Лок.

Тава ткнул Лока пальцем в живот. Все засмеялись. Таво взял одну бумажку и сунул ее в карман. Потом он потребовал еще молока и рома.

— Молоко — тебе. А для твоих друзей?

— Идем, Таво. Ты обещал отвести нас!

— Не беспокойся, — сказал горняк. — Я думаю, сможем ли мы туда попасть? Ты знаешь, что мне завтра утром на работу? — он дотронулся до разъема на запястье.

Лок положил в молоко соль и перец и отпил маленький глоточек.

— Я хочу попробовать, — попросила Руби.

— Оно отвратительно пахнет, — сказал Принс. — Ты бы не смогла его пить. Так он собирается вести нас или нет?

Таво жестом подозвал владельца кафе.

— У Алонцы сегодня много народу?

— Сегодня пятница, сам знаешь, — ответил тот.

— Мальчик просит меня отвести его туда, — сказал Таво, — на вечер.

— Ты собираешься взять сына фон Реев к Алонце? — багровое родимое пятно на щеке владельца кафе дернулось.

— Там его родители, — пожал плечами Таво. — Мальчик просит отвести его к ним. Он сказал, чтобы я отвел их, ты понял? Это интереснее, чем сидеть здесь и давить этих красных жуков, — он нагнулся, сцепил ремешки валявшихся рядом сандалий и перевесил их через плечо. — Идем, маленький сеньор. Зови однорукого и девчонку.

При упоминании о руке Принса Лок вздрогнул.

— Идем.

Принсу и Руби пришлось перевести.

— Мы идем, — пояснил Лок, — наверх, к Алонце.

— Что за Алонца?

— Это, что-нибудь вроде тех пекинских заведений с нехорошими женщинами, о которых говорил Аарон?

— У них здесь нет ничего похожего на Пекин, — сказал Принс. — Глупая, у них нет ничего похожего даже на Париж.

Таво взял Лока за руку.

— Будь рядом. Скажи своим друзьям, чтобы не отходили далеко, — рука Таво была потной и мозолистой. Джунгли впереди были наполнены птичьими криками и шелестом деревьев.

— Куда мы пойдем? — спросил Принс.

— К маме и папе, — голос Лока прозвучал неуверенно. — К Алонце.

Таво обернулся при последнем слове и кивнул. Он показал на деревья, запятнанные светом двух лун.

— Это далеко, Таво?

Таво только похлопал его по шее, взял за руку и пошел дальше. На вершине холма было светло: свет пробивался из-под брезентового навеса. Несколько мужчин, смеясь, пили с толстой женщиной, вышедшей на свежий воздух. Плечи и лицо ее были влажными, груди при каждом вздохе просвечивали сквозь оранжевый ситец, коса была растрепана.

— Стой, — шепнул Таво и отодвинул ребят назад.

— Эй, почему?..

— Мы должны стоять тут, — перевел Лок Принсу, шедшему за горняком.

Принс огляделся, повернулся и подошел к Локу и Руби. Присоединившись к мужчинам, Таво первым делом перехватил пущенную по кругу бутылку с ромом.

— Эй, Алонца, сеньоры фон Рей?.. — он ткнул большим пальцем в сторону навеса.

— Иногда они заходят, иногда с ними бывают их гости, — ответила Алонца. — Иногда им нравится смотреть...

— А сейчас? — перебил Таво. — Сейчас они здесь?

Она взяла бутылку и кивнула.

Таво обернулся и жестом подозвал ребят.

Лок, сопровождаемый удивленными взглядами и приглушенным свистом, подошел к нему.

Мужчины вернулись к прерванному разговору, заглушаемому криками и смехом, доносившимися из-под брезента. Ночь была жаркой. Бутылка прошла по кругу еще трижды. Лок и Руби тоже немного отхлебнули. На третий раз Принс скорчил гримасу, но все же отхлебнул.

Наконец Таво подтолкнул Лока.

— Там.

Таво пришлось пригнуться в дверях. Лок, самый высокий из ребят, задел макушкой брезент.

На центральной балке раскачивался фонарь. Слепящий свет на крыше, слепящий свет на ушных раковинах людей, на кончиках их носов, на лицах. Чья-то голова провалилась в толпу, вызвав смех и проклятья. Влажный рот блеснул, словно горлышко бутылки. Волосы были растрепаны и мокры от пота. Кто-то трезвонил в колокольчик, перекрывая шум. Лок почувствовал, что его пальцы возбужденно подрагивают.

Люди начади садиться. Таво опустился на корточки, за ним Принс и Руби. Лок, вцепившийся во влажный воротник Таво, последовая их примеру.

В яме, тяжело ступая, ходил взад и вперед человек в высоких ботинках, жестами заставляя всех сесть.

На той стороне, за ограждением, Лок вдруг заметил женщину с серебряными волосами. Она склонилась к плечу студента-сенегальца Лузуны. Ее волосы свисали на лоб, словно изогнутые лезвия ножей. Рубашка студента была расстегнута, жилета на нем не было.

Человек в яме снова зазвонил в колокольчик. Пушинка опустилась на его блестящую от пота руку и прилипла, хотя он яростно жестикулировал и кричал на толпу. Потом он стал стучать коричневым кулаком по жестяной стенке, требуя тишины.

Сквозь щели ограждения просовывали деньги. Между планками набились люди, делающие ставки. Лок взглянул вдоль ограждения и увидел вдалеке молодую пару. Мужчина тянулся вперед, бешено махая купюрами.

Человек в яме тяжело ступал по клочкам высохшей кожи и перьям. Черные ботинки доходили ему до колен.

Когда толпа немного притихла, он направился к ближайшему краю ямы, невидимому Локу, и нагнулся.

Дверь клетки распахнулась. Человек с воплем вскарабкался, на изгородь и ухватился за центральный столб. Зрители закричали и вскочили. Лок рванулся вперед.

На той стороне, за ямой, стоял его отец. Лицо его под светлой шевелюрой было перекошено. Он потрясал кулаком в сторону арены. Мать, держа одну руку около шеи, другой упиралась ему в грудь. Посол Сельвин пытался протиснуться между двумя горняками, вопившими возле ограждения.

— Вон Аарон! — воскликнула Руби.

— Нет, — откликнулся Принс.

Теперь уже стояло столько людей, что Локу ничего больше не было видно. Таво поднялся и стал кричать на людей впереди, чтобы они сели. Кто-то передал ему бутылку, и он замолчал.

У края ямы раздался шум, потом он смолк. И тут толпа взорвалась неистовым ревом. Кто-то махал курткой.

Возбужденный и несколько разочарованный, Лок от выпитого вина и вони почувствовал себя не очень хорошо.

— Пойдем! — крикнул он Принсу. — Пойдем наверх, там виднее!

— Наверное, не стоит, — возразила Руби.

— Почему бы и нет, — Принс шагнул вперед, но вид у него был испуганный.

Лок двинулся к ограждению. Вдруг кто-то схватил его за руку так, что он завертелся волчком.

— Что ты тут делаешь?! — рассерженный и немного смущенный фон Рей тяжело дышал. — Кто только тебя надоумил привести сюда этих ребят?

Лок оглянулся в поисках Таво, но тот исчез.

Аарон Ред остановился позади отца.

— Я ведь говорил, что надо кого-нибудь с ними оставить. Ваши здешние электронные сторожа давно устарели. Любой мало-мальски сообразительный ребенок быстро сможет разобраться в их схеме.

Фон Рей быстро повернулся к нему.

— О, с ребятами совершенно ничего не случилось! Но Лок хорошо знает, что ему не полагается выходить вечером в одиночку.

— Я отведу их домой, — вступила в разговор подошедшая мама. — Не расстраивайтесь, Аарон. С ними все в порядке, — она повернулась к детям. — И кто только помог вам сюда добраться?

Кругом столпились любопытствующие горняки. Руби начала плакать.

— Дорогая моя, чего же ты теперь испугалась? — с участием спросила мама.

— Ничего страшного, — произнес Аарон Ред. — Она просто знает, что ей будет дома. Им известно, что их ждет, когда они плохо поступают.

Руби, которая совсем не думала о наказании, заплакала по-настоящему.

— Почему бы не поговорить об этом завтра утром? — мама бросила на фон Рея отчаянный взгляд. Но отец был слишком расстроен слезами Руби и огорчен присутствием здесь Лока, чтобы заметить этот взгляд.

— Конечно отвези их домой, Дана, — он оглянулся и увидел столпившихся горняков. — Отвези их прямо сейчас. Идемте, Аарон, нет нужды беспокоиться.

— Сюда, — сказала мама. — Руби, Ирине, давайте ваши руки. Идем, Лок... — она протянула детям руки.

Принс взялся за ее руку своим протезом и сжал пальцы. Мама вскрикнула, пошатнулась и схватилась за запястье другой рукой — ее пальцы попали в тиски из металла и пластика.

— Принс! — Аарон попытался схватить его, но тот увернулся, пригнулся и бросился бежать.

Мама опустилась на колени прямо на грязный пол, с трудом сдерживая слезы. Отец взял ее за плечи.

— Дана! Что он сделал? Что случилось?

Мама отрицательно затрясла головой. Принс бежал прямо на Таво.

— Задержи его! — закричал отец по-португальски.

— Принс! — крикнул Аарон.

Окрик, казалось, лишил мальчика всех сил. С побелевшим лицом он упал прямо на руки Таво.

Мама уже поднялась, уткнувшись исказившимся от боли лицом в папино плечо.

— ...и одну из моих белых птичек, — услышал Лок.

— Принс, подойди сюда! — приказал Аарон.

Принс приблизился. Движения его были угловатыми и нервными.

— А теперь, — сказал Аарон, — ты пойдешь домой с Даной. Она очень сожалеет, что упомянула про твою руку, так как не хотела оскорбить тебя.

Мама и отец с удивлением взглянули на Аарона, который повернулся к ним.

— Вы понимаете, — он выглядел очень усталым, — я никогда не упоминаю о его дефекте. Никогда! — он выглядел очень расстроенным. — Я не хочу, чтобы он чувствовал себя неполноценным, и абсолютно никому не позволяю указывать на то, что он не такой, как все. Вы не должны говорить об этом в его присутствии. Понимаете? Совсем не должны!

Отец все порывался что-то сказать, но смущение не давало ему вымолвить ни слова. Мама глядела то на мужчин, то на свою руку. Она поддерживала ее другой рукой и осторожно поглаживала.

— Дети, — сказала она. — Идемте со мной.

— Дана, ты уверена, что сможешь...

Мама остановила его взглядом.

— Идемте со мной, — повторила она, и они вышли из-под тента. Около входа стоял Таво.

— Я пойду с вами, сеньора, и, если хотите, провожу вас до дома.

— Конечно, Таво, — ответила мама. — Спасибо, — руку она прижимала к животу.

— Этот мальчик с железной рукой, — Таво покачал головой. — И девочка, и ваш сын — это я привел их сюда, сеньора. Но они попросили меня, понимаете. Они сказали, чтобы я вел их сюда.

— Я понимаю, — сказала мама.

Возвращались они через джунгли, потом вышли на широкую дорогу, проходящую мимо причала, с которого акватрубы доставляли рабочих на подводные рудники. Высокие конструкции покачивались на воде, отбрасывая на волны двойные тени.

Они дошли до ворот парка, как вдруг Лок почувствовал в желудке сильную боль.

— Подержи его голову, — велела мама Таво. — Видишь, это приключение не пошло тебе на пользу, Лок. И ты опять пил это молоко! Тебе уже лучше?

Он ничего не сказал о роме. И запах под навесом, и аромат, исходивший от Таво, — все это помогало сохранить тайну. Принс и Руби смотрели на него спокойно, изредка обмениваясь взглядами.

Наверху мама привела электронного сторожа в порядок и проводила Принса и Руби в их комнату. Потом она зашла в детскую.

— Мамочка, тебе все еще больно руку? — спросил Лок с подушки.

— Да... Ничего не сломано, хотя я и сама удивляюсь, почему. Как только я уложу тебя, обследуюсь на медицинском аппарате.

— Они хотели пойти, — проговорил Лок. — Они сказали, что хотят посмотреть, куда вы все ушли.

Мама присела на постель и погладила его здоровой рукой.

— А тебе самому разве не хотелось посмотреть, хотя бы самую капельку?

— Да, — признался он, помолчав.

— Я так и думала. Ну, как твой желудок? Мне не нравятся все эти разговоры о молоке! Я никак не могу понять, как это соевое молоко может быть тебе полезно?

Он опять ничего не сказал про ром.

— А теперь спи, — она направилась к двери детской. Он помнил, как она коснулась выключателя, помнил луну, затемняющуюся поворачивающейся крышей.

* * *

(Федерация Плеяд. Арк. Нью-Арк. 3166 год)

Он сидел раздетый около бассейна на крыше, готовясь к экзамену по петрологии, когда багряные листья в проходе задрожали. Стеклянная крыша гудела от ветра. Башни Арка, сплющенные, чтобы противостоять ураганам, казались перекошенными за сверкающим на стекле инеем.

— Отец! — Лок выключил читающий аппарат и поднялся. — Я считаюсь третьим по высшей математике! Третьим!

Фон Рей в отороченной мехом парке прошел сквозь листья.

— И это, называется, ты готовишься к экзаменам? Не лучше ли было пройти в библиотеку? Разве ты сможешь сосредоточиться, когда все кругом тебя отвлекает?

— Петрология, — сказал Лок, поднимая свой диктофон. — Мне вообще-то и не надо к ней готовиться. У меня и так «отлично».

Лок только в последние несколько лет научился обходить родительское требование быть совершенством. А научившись этому, понял, что эти требования являлись, по существу, ритуальными и ненужными, и если их отбросить, то открывался путь к общению с сокурсницами.

— О, — сказал отец. — Уже имеешь? — он улыбнулся и расстегнул парку. Изморозь на его волосах начала таять. — Ну ладно. В конце концов, ты ведь занимаешься учебой, а не возишься со своим «Калибаном».

— Кстати, ты мне напомнил, па. Я внес яхту в списки регаты Нью-Арка. Вы с мамой придете посмотреть финиш?

— Если сможем. Ты знаешь, мама последнее время не очень хорошо себя чувствует. Последнее путешествие было не совсем благополучным. И она очень переживает за твои гонки.

— Почему? Они ведь не мешают учебе!

Фон Рей пожал плечами.

— Она знает, что это опасно, — он повесил парку на качалку. — Мы читали о твоем транторском призе прошлого месяца. Поздравляю! Она волнуется за тебя, хотя была горда, как куропатка, когда говорила этим набитым дурам из женского клуба, что это ее сын.

— Я хотел бы, чтобы вы пришли.

— Мы тоже хотели бы, но решили, что это не повод, чтобы прерывать месячное путешествие. Идем, я тебе что-то покажу.

Лок пошел за отцом мимо ручейка, бегущего из бассейна. Они подошли к лестнице около небольшого водопада и встали на верхнюю ступеньку. Лестница поехала вниз.

— Мы в этот раз остановились на Земле. Провели день с Аароном Редом. Я уверен, ты встречал его когда-то давно. Ред-шифт Лимитед.

— На Новой Бразилии, — ответил Лок. — На руднике.

— Ты это помнишь? — лестница вытянулась в дорожку и понесла их по оранжерее. Какаду прыгали по ветвям, клевали прозрачные стены, за которыми лежал снег, перелетали на гигантские пионы и бросали на песок оборванные кроваво-красные лепестки. — С ним был Принс, мальчик твоих лет, может быть, чуть старше.

До Лока время от времени доходили слухи о Принсе. Некоторое время тому назад Принс очень быстро сменил четыре школы. По слухам, просочившимся на Плеяды, только положение «Ред-шифт Лимитед» позволило заменить исключение переводом.

— Я помню его, — сказал Лок. — У него одна рука.

— Он носит теперь черную перчатку до плеча. Верхняя ее часть вся в драгоценных камнях. Этот юноша производит впечатление. Он сказал, что помнит тебя. Вы тогда попадали в разные истории. Он, кажется, немного поутих.

Лок пожал плечами и шагнул на белые ковры, устилающие зимний сад.

— Что ты хотел мне показать?

Отец подошел к одной из видеоколонн. Это была четырехфутовая колонна с капителью, поддерживающей стеклянную кровлю. Капитель была из цветного стекла.

— Дана, ты не хочешь показать Локу, что у тебя есть для него?

— Минуточку, — в колонне появилась фигура матери. Она сидела в кресле из целебного пуха, на коленях у нее лежал кусок зеленой ткани. Она развернула ее.

Камни, основой которых был сжатый под чудовищным давлением силикон, формировались так, что через каждый кристалл размером с детский кулак свет проходил голубыми пульсирующими лучами.

— Я приобрела их, когда мы останавливались на Сигнусе. Мы провели несколько дней рядом с Пустыней Взрывов Крола. Нам было видно ее пламя за городскими стенами прямо из окон отеля. Все это выглядело так же эффектно, как и описывают. Однажды днем, когда твой отец был на конференции, я приобрела эту партию. Как только я их увидела, то сразу подумала о твоей коллекции и купила.

— Спасибо, — Лок улыбнулся фигуре внутри колонны.

Уже четыре года ни он, ни отец не встречались с Даной фон Рей, его матерью. Жертва болезни духовной и болезни физической, что временами делало ее не способной к какому-либо общению, она вся ушла в свой дом, в окружение лечащих и диагностических компьютеров. Она, а чаще один из ее андроидов, в которой были заложены ее основные реакции и фразы, появлялась, в видеоколонне, и это заменяло ей непосредственное общение. Точно так же, с помощью андроидов и телерам, она сопровождала фон Рея в его деловых поездках, в то время, как ее жизненное пространство ограничивалось изолированными комнатами, куда никому не разрешалось входить, кроме психотехника, приходившего раз в месяц.

— Прекрасно, — повторил Лок, подходя ближе.

— Они будут у тебя в комнате сегодня вечером, — она взяла один из камней и повертела его. — Они просто чаруют меня. Словно гипнотизируют.

— А теперь, — фон Рей повернулся к другой видеоколонне, — и я тебе кое-что покажу. Аарон довольно много наслышан о твоей страсти к гонкам и знает, что ты выступаешь весьма успешно, — в колонне начала проступать какая-то конструкция. — Два его инженера недавно разработали новый двухконтурный ионолет. Они сказали, что он слишком чувствителен для коммерческих перевозок и непригоден для массового производства. Но Аарон полагает, что уровень чувствительности просто изумительно подходит для небольшого гоночного судна. Я попросил его продать ионолет для тебя, но он и слышать об этом не захотел и прислал его тебе в подарок.

— Вот как? — Лока охватила дрожь возбуждения от этого сюрприза. — Где он?

В колонне было видно, что на углу голубоватой платформы стоит что-то большое, запакованное в пластик. Ограда яхт-клуба Нью-Лимани между опорными башнями уходила вдаль.

— А, на этом поле? — Лок опустился в зеленый гамак, свисающий с потолка. — Отлично! Я посмотрю его вечером, когда буду там. Надо подобрать экипаж для гонок.

— Ты хочешь набрать экипаж из людей, шатающихся вокруг космодрома? — мать покачала головой. — Это беспокоит меня.

— Мама, ведь любители гонок — ребята, интересующиеся гоночными кораблями и умеющие ими управлять — все они шатаются вокруг космодрома. Я в той или иной степени знаком с половиной населения Нью-Лимани.

— И все-таки я хочу, чтобы ты подобрал экипаж из своих школьных друзей или людей твоего круга.

— А что плохого в людях, любящих гонки? — он слегка улыбнулся.

— Я ничего не говорю об этом, а только имею в виду, что ты должен подбирать экипаж из людей, которых знаешь.

— А после гонок, — включился в разговор отец, — как ты намерен провести остаток каникул?

Лок пожал плечами.

— Ты не позволишь мне поработать на руднике Сяо Орини, как в прошлый год?

Брови отца сошлись, образовав на переносите вертикальные складки.

— После того, что произошло с той девчонкой? Ты действительно хочешь вернуться туда?

Лок снова пожал плечами.

— Аштон Кларк подберет мне что-нибудь. А сейчас я должен идти позаботиться об экипаже, — он поднялся из гамака. — Мам, спасибо за камни. Мы поговорим о каникулах, когда учеба будет позади, — он направился к мосту, выгнувшемуся над водой. — Ну, до вечера.

— Лок, еще одно.

Лок остановился на середине моста и облокотился на алюминиевые перила.

— У Принса будет вечеринка. Он приглашает и тебя. Это будет на Земле, в Париже, на Иль-Сент-Луис. Но всего через три дня после регаты. Ты не успеешь туда...

— «Калибан» домчит меня как раз за три дня.

— Нет, Лок! Не стоит проделывать всей путь на этой крохотной...

— Я никогда не был в Париже. Последний раз я был на Земле в пятнадцать лет. Ты тогда взял меня с собой в Пекин. А управлять кораблем в созвездии Дракона будет очень просто, — он спрыгнул с перил и добавил, — если я не найду экипаж, то в школу на той неделе не пойду, — и он скрылся за горбом моста.

Его экипажем стали два парня, согласившиеся помогать ему снимать упаковку с ионолета. Оба они не были уроженцами Федерации Плеяд.

Брайен, ровесник Лока, взял годичный отпуск в Университете созвездия Дракона, добрался до Окраинных Колоний и теперь зарабатывал на обратный путь. Ему приходилось прежде работать и капитаном и членом экипажа, но только в яхт-клубе, находившемся под эгидой Университета. Их отношения, основывающиеся на общем интересе к гоночным кораблям, представляли из себя в некотором роде взаимное благоговение. Лока повергали в изумление сам способ, который Брайен избрал для возвращения на другой конец Галактики, и тот факт, что он путешествовал без заранее продуманных планов и без денег. В то время как Брайен, наконец, встретил в Локе одного из тех мифических богачей, которые обладали собственными кораблями, и чье имя до сих пор было для него всего лишь абстрактным звукосочетанием на страницах спортивных газет: Лок фон Рей, один из наиболее молодых и импозантных капитанов новой плеяды гонщиков.

Дэну, последнему члену экипажа маленькой гоночной яхты с тремя заслонками, было за сорок. Он родился в Австралии, на Земле. Они наткнулись на него в баре, где он рассказывал нескончаемые истории о тех временах, когда он был киборгом на больших грузовых кораблях, и о капитанах гоночных судов, иногда включавших его в свой экипаж, хотя он сам никогда не был капитаном. Босой, в брюках, оборванных ниже колеи и подпоясанных веревкой, Дэн был наиболее типичным из всех киборгов, слонявшихся по нагретым тротуарам Нью-Лимани. Высокие ветрозащитные купола гасили порывы ураганного ветра, налетавшего с Тонга на сверкающий Арк. Был юмбра, месяц, когда день длится всего три часа при двадцатипятичасовых сутках. Механики, офицеры и киборги обычно как следует напивались и начинали обсуждать в барах или саунах маршруты или гонки, регистрационных чиновников и ремонтные доки.

Брайен так отреагировал на предложение отправиться после гонок на Землю:

— Прекрасно. Почему бы и нет? Так или иначе, я успею вернуться в Университет к началу занятий.

А Дэн:

— Париж? От него очень близко до Австралии. У меня ребенок и две жены в Мельбурне, а я не очень-то желаю позволить им ухватиться за меня. Я полагаю, если мы не задержимся там надолго...

* * *

(Федерация Плеяд — Созвездие Дракона. Полет «Калибана»)

Когда регата промчалась мимо наблюдательного спутника, кружащегося вокруг Арка, охватила петлей Дим, Умершую Сестру, и снова вернулась к Арку, было объявлено, что «Калибан» пришел вторым.

— Отлично. Уходим отсюда. На вечернику Принса.

— Будь осторожен, — донесся из динамика голос его матери.

— Передай привет Аарону. И еще раз поздравляю, сынок, — сказал отец. — Если ты разобьешь эту желтую бабочку, не проси меня купить тебе новую.

— Пока, пап.

«Калибан» рванулся из окружения кораблей, находящихся у смотровой станции, куда люди приходили поглазеть на участников регаты. Внизу пламенели пятидесятифутовые окна — за одним из них, около ограждения, стояли его отец и андроид его матери, глядя на удаляющийся корабль. В мгновение ока он миновал Федерацию Плеяд и устремился к Солнцу.

На следующий день они потеряли шесть часов, попав в смерч пылевой туманности.

— Поток, когда у тебя будет настоящий корабль вместо этой игрушки, — сказал Дэн по интеркому, — для тебя пройти сквозь эту штуку будет раз плюнуть.

Лок увеличил частоту развертки сканнера ионолета.

— На два с половиной деления вниз, Брайен. Теперь, фазу — вверх! Пошел!

Они частично наверстали время и вошли в график, попав в Приливные Течения.

Прошел день, и появилось Солнце — блестящий огонек на фоне космического неистовства.

* * *

(Созвездие Дракона. Земля. Париж. 3166 год)

Космопорт Де Бло растянулся на несколько миль, окруженный складами, багажными и подсобными помещениями. Грузовые корабли, совершающие челночные рейсы, стартовали отсюда к большим звездным портам второй луны Нептуна. Через платформы бежала поблескивающая пятисотметровая пассажирская дорожка. «Калибан» опустился прямо на посадочную отметку, словно строенный воздушный змей. Лока осветили лучи солнца, и он сел на койке.

— О'кей, марионетки. Обрывайте ниточки.

Он отключил гудящие внутренности «Калибана» за секунду до того, как корабль коснулся земли. Вокруг него медленно зажигались россыпи огней.

Брайен, прыгая на одной ноге по кабине управления, застегивал левую сандалию. Дэн, небритый, в расстегнутой, куртке, выбрался из проекционной камеры.

— Полагаю, мы прибыли, капитан, — он согнулся, вычищая грязь между пальцами ног. — Что это за вечеринка, на которую вы, ребята, направляетесь?

Лок нажал кнопку, и пол стал наклоняться. Рифленый чехол свернулся, когда нижний край пола коснулся травы.

— Я еще не знаю, — ответил Лок, — но полагаю, что в этом мы разберемся, раз уж добрались сюда.

— О-х-х-х, нет, — протянул Дэн, когда они сошли на землю. — Я не собираюсь в эту благородную компанию, — они вошли в тень, отбрасываемую кораблем. — Лучше найди мне бар, а потом забери меня оттуда, когда будешь возвращаться.

— Если вы оба не хотите идти, — произнес Лок, оглядываясь вокруг, — то должны найти место, где сможете перекусить и повеселиться.

— Я... Ну, в общем, не прочь бы пойти, — Брайен выглядел обманутым в своих ожиданиях. — Я никогда еще не был так близко к приемам, которые устраивает Принс Ред.

Лок поглядел на Брайена. Коренастый, с каштановой шевелюрой и кофейного цвета глазами, этот парень успел сменить рабочую кожаную куртку на чистую, всю в сверкающих цветах накидку. Лок только сейчас начал понимать, как должен быть ослеплен этот парень, пересекающий Вселенную, тем богатством, видимым и предполагаемым, которым обладал его ровесник, имеющий собственную гоночную яхту и возможность запросто побывать в Париже. Но самому Локу вовсе не пришло в голову сменить куртку.

— Тогда пошли, — сказал он. — Мы захватим Дэна на обратном пути.

— Только вы не напивайся настолько, чтобы быть не в состоянии доволочь меня до корабля.

Лок и Дэн рассмеялись. Брайен глядел на стоявшие вокруг яхты.

— Эй, ты когда-нибудь работал на трехпарусном «Эфире»? — он тронул Лока за руку и показал на грациозный золоченый корпус. — Держу пари, это настоящий вихрь!

— Очень малая приемистость на низких частотах, — Лок повернулся к Дэну. — Ты должен вернуться на борт завтра к часу отлета. Я не собираюсь бегать и искать тебя.

— Это когда я нахожусь совсем рядом с Австралией? Не беспокойся, капитан... Между прочим, вы не рассердитесь, если я приведу на корабль женщину? — он ухмыльнулся, глядя на Лока, и подмигнул ему.

— Скажи, — спросил Брайен, — а как у «Эфира» с управлением? Наш школьный клуб хотел произвести обмен с клубом, где имелся «Эфир», выпущенный десять лет назад, но они потребовали еще и доплату.

— До тех пор, пока она не захочет покинуть корабль, прихватив с собой чего-нибудь, чего у нее раньше не было, — ответил Лок Дэну. Потом повернулся к Брайену. — Я никогда не ходил на «Эфире», проработавшем более трех лет. У моего друга был «Эфир» на пару лет постарше. Он работал неплохо, но ему далеко до «Калибана».

Они прошли в ворота посадочного поля и, спускаясь по лестнице, ведущей на улицу, пересекли тень колонны, обвитой гигантской змеей.

Париж остался более или менее горизонтальным городом. Единственное, что нарушало эту горизонтальность — Эйфелева башня слева от них и шпили Ле Алль, семнадцатиэтажных магазинов, средоточия продуктов и промышленных товаров для двадцати трех миллионов, населяющих город.

Они свернули на Рю де ле Астроно и пошли под вывесками ресторанов и гостиниц. Дэн, просунув ладонь под веревку, поддерживающую его брюки, поскреб живот, потом откинул упавшие на глаза волосы.

— Где бы это можно было бы здесь напиться бедному киборгу в свободное время? — Вдруг он указал на маленькую улочку. — Тут!

Там, за поворотом, оказался маленький бар-кафе с треснувшей витриной. «Ле Сидераль». Дверь хлопнула, пропустив двух женщин.

— Прекрасно, — протянул Дэн и устремился к бару, оставив позади Лока и Брайена.

— Я никогда не завидую людям вроде него, — тихо сказал Брайен.

Лок с удивлением взглянул на него.

— Вас в самом деле не заботит... ну, я имею в виду то, что если он приведет на корабль женщину?

Лок пожал плечами.

— Одну-то можно.

— О! Я полагаю, раз у вас есть яхта, вы никогда не имеете никаких проблем с девушками...

— Да. Это упрощает дело.

Брайен покусал ноготь большого пальца и кивнул.

— Это было бы неплохо. Иногда я думаю, что девушки забыли о том, что я живу на свете. Пожалуй, все равно, есть яхта или ее нет, — он засмеялся. — А вы когда-нибудь, ну, приводили девушку на корабль?

Лок немного помолчал, затем произнес:

— У меня трое детей.

Теперь Брайен удивленно уставился на Лока.

— Мальчик и две девочки. Их матери — дочери рабочих с небольшой планетки в Окраинных Колониях — Новой Бразилии.

— О, вы имеете в виду...

Лок взялся правой рукой за левое плечо.

— Мы ведем слишком разную жизнь, я думаю, — медленно проговорил Брайен, — вы и я.

— И я думаю так же, — Лок улыбнулся. Улыбка Брайена получилась несколько натянутой.

— Эй, вы, постойте! — донеслось сзади. — Подождите!

Они обернулись.

— Лок? Лок фон Рей?

Серебристого цвета перчатка вместо черной, описанной отцом Лока. Верх перчатки, доходящей почти до плеча, был усыпан алмазами.

— Принс?

Куртка, брюки, ботинки — все серебристого цвета.

— Я чуть было не пропустил тебя! — его лицо под черной шевелюрой было оживленным. — Я просил, чтобы мне сразу сообщили с космодрома, как только вы прибудете. Гоночная яхта, а? Уверен, что она отнимает все твое свободное время. Да, пока не забыл: Аарон просил меня, если ты прибудешь, передать его привет твоей тетке Циане. Она провела с нами уик-энд на побережье Чоубе в прошлом месяце.

— Спасибо. Передам, когда увижу ее, — сказал Лок. — Раз вы встречались в прошлом месяце, ты видел ее позже меня. Она теперь не особенно задерживается на Арке.

— Циана... — начал Брайен, — ...Морган? — закончил он почтительно, но Принс уже продолжал.

— Слушай, — он положил руки на плечи Лока. Лок постарался определить разницу между нажимами той и другой. — Мне надо добраться до горы Кеньюна и обратно к началу празднества. У меня есть любой транспорт, способный доставить людей куда угодно. Аарон не поможет. Он отказался принимать участие в подготовке вечеринки, так как считает, что это из рук вон плохая идея. Но сейчас он где-то на Веге. Ты не подбросишь меня до Гималаев?

— Хорошо, — Лок подумал сначала, что Принс заменит Дэна в полете. Но, наверное, из-за отсутствия руки он не сможет как следует управлять кораблем. — Эй, Дэн! — закричал Лок. — Для тебя опять есть работа!

Австралиец как раз открывал дверь бара. Он обернулся, покачал головой и зашагал обратно.

— Зачем тебе туда? — поинтересовался Лок, когда они шли к космодрому.

— Скажу по дороге.

Когда они прошли ворота — колонну со змеей, блестящей в лучах заката — Брайен рискнул начать разговор.

— Весь экипаж в сборе, — сказал он Принсу.

— На Иль соберется целая толпа народу. Я хочу, чтобы всякий мог знать, где я нахожусь.

— И эта перчатка — новая мода на Земле?

У Лока внутри все похолодело, и он метнул взгляд на Принса.

— Подобные новшества, — продолжал Брайен, — появляются на Центавре месяц спустя после того, как о них уже забывают на Земле. А я даже в созвездии Дракона не был десять месяцев.

Принс, повернув руку ладонью вниз, посмотрел на нее. Сумеречное небо было чисто. Поверх ограды стали зажигаться огни. Резче обозначились складки на перчатке Принса.

— Это моя собственная мода, — он взглянул на Брайена. — У меня нет правой руки. Все это, — он сжал пальцы в кулак, — металл и пластик, приводимый в движение моторчиками, — он резко засмеялся. — Но она работает... Почти как настоящая.

— О, — смущение прозвучало в голосе Брайена. — Я не знал.

Принс засмеялся.

— Иногда я сам почти забываю. Иногда. Так где ваш корабль?

— Вон, — показал Лок. Он остро почувствовал те двенадцать лет, которые прошли со времени их предыдущей встречи.

* * *

(Созвездие Дракона. Земля. Непал. 3166 год)

— Все подключились?

— Вы должны мне заплатить, капитан, — прохрипел Дэн. — То подключайся, то отключайся.

— Готово, капитан, — это Брайен.

— Открывайте нижние заслонки.

Принс сидел позади Лока, положив ему руку (настоящую) на плечо.

— Приходит каждый, кому не лень, и, вдобавок, ведет кого-нибудь с собой. Ты прилетел только что, а люди начали прибывать за неделю. Я пригласил человек сто, а теперь их уже три сотни. И становится все больше и больше, — инерция навалилась на них, космопорт начал стремительно уменьшаться, и заходящее солнце начало восходить на западе, заливая мир своим светом. Вспыхнула голубая кайма атмосферы. — Одна Че Онг притащила с собой целую ораву откуда-то с окраины созвездия Дракона...

— Че Онг — это та самая звезда психорамы? — донесся из динамика голос Брайена.

— Студия предоставила ей недельный отпуск, и она решила побывать на моей вечеринке. А позавчера ей вдруг пришло в голову заняться скалолазанием, и она упорхнула в Непал.

Солнце теперь светило в корму. Для того, чтобы попасть из одной точки планеты в другую, надо всего лишь подняться и опуститься куда нужно. Но на космическом паруснике надо подняться, обогнуть Землю три-четыре раза, и только потом снижаться. Добраться с одного конца города на другой или достичь другой стороны планеты — это одинаково отнимет у вас семь-восемь минут.

— Че связалась со мной днем по радио. Они одолели три четверти Кеньюны. Но ниже их сейчас вьюга, поэтому они не могут вызвать вертолет со спасательной станции в Катманду. И, конечно, вьюга не помешала ей найти меня на другой стороне планеты и пожаловаться на свои затруднения. Во всяком случае, я обещал ей придумать что-нибудь.

— Как же, черт побери, ты собираешься снимать их с горы?

— Ты спустишься на высоту двадцати футов и зависнешь над землей, а я спущусь и доставлю их на корабль.

— Двадцать футов! — Пятнистая планета медленно поворачивалась под ними. — Ты хочешь вернуться на вечернику живым?

— Ты получил ионолет, посланный тебе Аароном?

— Мы на нем и находимся.

— Он должен быть достаточно чувствителен для таких маневров. А ты дока по части управления кораблем. Так или нет?

— Ну, ладно, постараюсь, — Осторожно произнес Лок. — Я еще больший дурак, чем ты, — он засмеялся. — Постараемся, Принс!

Снега и горы медленно плыли, под ними. Лок ввел в компьютер координаты горы, сообщенные Принсом. Принс перегнулся через плечо Лока и настроил рацию.

Женский голос ворвался в кабину:

— О, вон там! Посмотрите, это же они! Принс! Принс, дорогой, ты пришел, чтобы спасти нас? Мы, бедные, уже все покрылись гусиной кожей. Принс!.. — ее голос перебивала музыка и какой-то гомон.

— Спокойнее, Че, — произнес Принс в микрофон. — Я же говорил, что придумаю что-нибудь, — он повернулся к Локу. — Здесь! Они должны быть где-то тут.

Лок изменил частоту, и «Калибан» стал спускаться, слегка сносимый вбок гравитационными искажениями, создаваемыми горой. Навстречу вырастали скалы, зазубренные и пламенеющие.

— Эй, смотрите! Смотрите все! Разве я не говорила, что Принс не позволит нам пропустить вечеринку и помереть здесь со скуки?

И другие голоса:

— О, Сесил, я не могу сделать...

— Сделай музыку погромче...

— Но я не люблю анчоусы...

— Принс! — кричала Че. — Поторопись! Опять начинается этот снег. Ты знаешь, Сесил, ничего бы этого не случилось, если бы ты не вздумал проделывать эти салонные штучки с...

— Иди сюда, солнышко, потанцуем!..

— Я сказала: нет! Тут рукой подать до обрыва!

Под ногами Лока, на экране в полу, в лунном сиянии проплывали снега, гравий, крупные глыбы.

— Сколько их там? — спросил Лок. — Корабль не так уж велик.

— Ничего, как-нибудь втиснутся.

На заснеженном утесе, проплывающем по экрану, стала видна группа людей. Некоторые из них сидели на зеленом пончо в окружении винных бутылок и корзин с едой. Некоторые танцевали, некоторые сидели в шезлонгах. Один вскарабкался на торчащий обломок скалы и щурился, глядя на спускающийся корабль.

— Че, — сказал Принс, — мы здесь. Запаковывайте все. Мы не собираемся болтаться здесь целый день.

— Благи небеса! Это ты? Эй, поднимайтесь все! Мы спасены! Это Принс.

На утесе сразу же была развита бурная деятельность. Молодые люди забегали, хватая вещи и запихивая их в рюкзаки. Двое сворачивали пончо.

— Эдгар! Не выбрасывай! В нем сорок восемь градусов, и такие бутылки на дороге не валяются. Да, Хиллари, ты можешь сменить музыку. Нет! Не выключай обогреватель, еще рано! Ох, Сесил, ты совсем дурак. Б-р-р-р! Ну, полагаю, через минуту-две мы будем готовы. Конечно же я потанцую с тобой, милый. Только не рядом с обрывом. Подожди минутку. Принс! Принс!

— Че, — позвал Принс, когда Лок опустился еще ниже. — У вас там есть какая-нибудь веревка? — он закрыл микрофон рукой. — Ты видел ее в «Дочерях Майами»? Где она играет тронувшуюся шестнадцатилетнюю дочь ботаника?

Лок кивнул.

— Это не было игрой, — он убрал ладонь с микрофона. — Че! Веревку! Есть у вас веревка?

— Сколько угодно! Эдгар, куда задевались все веревки? Мы же поднялись сюда на чем-то! А, вот они! Что нам теперь делать?

— Вяжи большие узлы через каждую пару футов. Сколько до нас?

— Сорок футов? Тридцать? Эдгар, Сесил, Хосе! Вы слышали? Вяжите узлы!

На экране в полу Лок видел тень яхты, скользящую по скалам. Он еще немного опустил корабль.

— Лок, открой люк в двигательном отсеке, когда мы будем...

— Мы в семнадцати футах над ними, — бросил Лок через плечо. — Люк там, Принс, — показал он, — и он уже открыт.

— Прекрасно.

Принс открыл дверь и нырнул в двигательный отсек. Холодный ветер коснулся спины Лока. Дэн и Брайен удерживали корабль под порывами пурги.

На экране нижнего обзора Лок видел, как один из парней бросал веревку на корабль. Принс, стоя у открытого люка, пытался поймать ее искусственной рукой. Третья попытка оказалась удачной. Сквозь ветер прорвался голос Принса:

— Отлично! Я привязал ее. Поднимайтесь!

Один за другим они начали карабкаться по веревке.

— Теперь ты. Посмотри...

— Парень, да здесь колотун! Стоит только выбраться из-под нагревателя...

— Я держу тебя. Как раз...

— Не думай, что мы бы это сделали. Эй, не хочешь ли сорокавосьмиградусную «Шатонеф дю Папа»? Че говорит, у тебя не может быть...

Голоса наполнили рубку.

— Принс! Какое счастье, что ты спас меня! У тебя на вечеринке не найдется турецкой музыки девятнадцатого века? Мы не могли поймать ни одной местной станции, только учебную программу Новой Зеландии. Веселенькое дельце! А Эдгар выдумал новый способ ходьбы. Надо опуститься на четвереньки и раскачиваться при этом вверх и вниз. Хосе, не свались обратно на эту дурацкую гору! Немедленно подойди сюда и поздоровайся с Принсом Редом. Это он устраивает вечеринку, а у его отца гораздо больше миллионов, чем у твоего. Теперь закрой дверь и давайте выйдем из машинного отделения. Ох уж эти машины и прочие штуки! Они не для меня.

— Выходи, Че, и развлекай теперь капитана. Ты знакома с Локом фон Реем?

— О боже! Мальчик, который всегда побеждает в гонках? Ну почему у него больше денег, чем у тебя?

— Ш-ш-ш! — прошептал Принс, так как они уже входили в централь управления, — Я не хочу, чтобы ему это было известно.

Лок поднял корабль над горами и только тогда обернулся.

— Вот таким и должен быть тот, кто берет призы! Вы такой красивый!

Лыжный костюм Че Онг был абсолютно прозрачным.

— Вы побеждали на этой яхте?

Она оглядела кабину управления, сильно дыша после подъема на корабль по веревке. Покрашенные соски ее упругих грудей слегка расплющивались при каждом вздохе, упираясь в винил.

— Мне здесь нравится. Я еще никогда не бывала на яхтах днем. Позади нее послышались приближающиеся голоса.

— Никто не хочет сорокавосьмиградусного?

— Я никак не могу найти музыки. Почему здесь нет?..

— Сесил, есть у тебя еще этот золотой порошок?

— Мы поднялись выше атмосферы, глупая, и электромагнитные волны не доходят до нас. Кроме того, мы движемся слишком быстро... Че Онг повернулась к ним.

— О, Сесил, где же этот восхитительный золотой порошок? Принс, Лок, вы обязательно должны попробовать! Сесил — сын мэра...

— Губернатора...

— ...одного из тех крошечных миров, о которых мы постоянно слышим и которые так далеко отсюда. У него есть золотой порошок, который собирают в трещинах скал. Ой, смотрите, он все вдыхает его и вдыхает!

Планета под ними начала вращаться.

— Смотри, Принс, ты вдыхаешь его, вот так: хха! И все, что ты видишь, окрашивается в восхитительные цвета, все, что ты слышишь, наполняется невыразимыми звуками, и мысли слегка разбегаются и лезут в промежутки между словами. Лок, вот...

— Посмотрите-ка на нее! — засмеялся Принс. — Он же ведет яхту в Париж!

— О! — воскликнула Че. — Это ему не повредит. Разве что мы долетим немножко быстрее, вот и все! Позади них послышался разговор:

— Где, она говорила, эта чертова вечеринка начинается?

— На Иль-Сент-Луис, в Париже.

— Где?

— В Париже, детка, в Париже! Мы приглашены на вечеринку в...

* * *

(Созвездие Дракона. Земля. Париж. 3166 год)

В середине пятого века византийский император Юлиан, устав от суматохи Ситэ де Пари (население которого, насчитывающее тогда окало тысячи человек, жило в шалашах из шкур, теснящихся вокруг построенного из камня и дерева храма Божьей Матери) удалился на небольшой островок.

В первой половине двадцатого века королева косметики, стремясь избежать претензий Правого Банка и эксцессов со стороны левых, основала здесь свой Париж Пиеда Терре, стены которого внутри с большим вкусом были увешаны сокровищами искусства — в то время, как на берегу, на месте деревянного храма, поднялись две башни знаменитого собора.

В конце тридцать второго века центральная улица острова была залита светом фонарей, боковые улочки были заполнены музыкальными, зоологическими, питейными и ковровыми лавочками, а в небе вспыхивал фейерверк. Иль-Сент-Луис принимал гостей Принса Реда.

— Сюда! Через этот мост!

Они миновали трапециевидный мост. Внизу блестела черная Сена. Деревья на острове роняли листву на каменные балюстрада. Украшенные скульптурами контрфорсы Нотр-Дам, освещенные прожекторами, вздымались над деревьями парка Ситэ.

— Никто не имеет права ступить на мой остров без маски! — крикнул Принс.

Они как раз дошли до середины моста, когда Принс, прыгнув к перилам, ухватился за перекладину и поднял руку в серебряной перчатке.

— Вы в гостях! Вы в гостях у Принса! Каждый надевает маску!

Шары фейерверка, красные и голубые, вспыхнули в темноте, осветив его лицо.

— Все это очень хорошо, — запротестовала Че, подбежав к перилам, — но если я надену маску, меня никто не узнает, Принс! А на студии сказали, что я могу идти только в том случае, если будет реклама!

Он подскочил к ней, схватил за руку и потащил вниз по ступеням. Там, на вешалке, поблескивали сотни масок, надевающихся на голову.

— У меня есть одна специально для тебя, Че! — он снял двухфутовую прозрачную крысиную голову. Уши окаймлены белым мехом, брови усеяны золотыми блестками, драгоценные камни подрагивали на кончиках проволочных усов.

— Какая прелесть! — завизжала Че, когда Принс нахлобучил маску ей на голову.

Сквозь прозрачную морду было видно, как на ее собственном нежном зеленоглазом лице расплылась улыбка.

— А вот для тебя! — голова саблезубого тигра предназначалась Сесилу. Орлиная, со сверкающими перьями — Эдгару. Темноволосая голова Хосе была закрыта мордой ящерицы.

Лев — для Дэна, протестующего на фоне всеобщих уговоров и оставленного без внимания сразу же после того, как он прекратил сопротивление. Грифон — для Брайена, которого упорно никто не замечал, хотя он ни на шаг не отставал от компании.

— А для тебя, — Принс повернулся к Локу, — у меня есть особая маска, — смеясь, он снял голову пирата. С черной повязкой через глаз, со шрамом на щеке, с цветным платком. В оскаленных зубах — кинжал. Маска легко наделась на голову Лока. Через отверстия в шее можно было смотреть. Принс похлопал его по спине. — Пират — это как раз для фон Рея! — произнес он, когда Лок шагнул на булыжную мостовую.

И снова смех: это отставшие появились на мосту.

Девушки с напудренными высокими прическами двадцать третьего века (когда еще не было Аштона Кларка) бросали с балкона конфетти. Человек в маске медведя прокладывал себе путь через толпу. Лок думал, что это просто костюм и маска, пока шерсть не коснулась его плеча, и в ноздри ему не ударила вонь. Клацание когтей затихло. Толпа подхватила юношу.

Лок превратился в слух.

Лок превратился в зрение.

Блаженство охватило его, и нервные волокна словно остекленели. Он шел по мощеной кирпичом, усыпанной конфетти улице, и все чувства его вдруг обратились внутрь — так выгибаются паруса космических кораблей. Он почувствовал присутствие своего внутреннего «я». Весь его внутренний мир теперь сфокусировался на том, что чувствовали его руки, видели его глаза. Голоса вокруг ласкали его изощренный слух.

— Шампанское! Ну разве не прелесть! — крыса в прозрачной одежде прижала к столику с вином грифона в куртке с кружевными цветами. — Ты не знаешь анекдотов? Я так их люблю!

— Конечно, — отвечал Брайен. — Но я никогда не был на таких приемах. Такие люди, как Лок, Принс, вы — из тех людей, о которых только слышишь. Очень трудно поверить в то, что вы существуете на самом деле.

— Между нами говоря, у меня время от времени возникает та же проблема. И это хорошо, что есть ты, чтобы напомнить нам об этом. А теперь расскажи нам...

Лок шел от группы к группе.

— ...на круизном судне, идущем из Порт-Саида в Стамбул, был рыбак из Плеяд, который исполнял восхитительные вещи на сенсо-сиринксе...

— ...и ему пришлось на попутках добираться через весь Иран, потому что монорельс не работал. Я думаю, что Земля находится в стороне...

— ...прекрасная вечеринка. Превосходная...

«Очень молодые, — подумал Лок. — Очень богатые. Интересно, к каким крайностям могут привести эти обстоятельства?»

Босой, подпоясанный веревкой лев стоял, прислонившись к стене, и смотрел на проходящих.

— Ну как, капитан?

Лок приветственно махнул ему рукой и пошел дальше.

Теперь он чувствовал внутри себя приподнятость и прозрачность. Музыка звучала внутри маски, и голова его покоилась на звуке собственного дыхания. На возвышении какой-то человек играл на гапсихорде «Птичью павану». Лок прошел мимо, и голоса, звучащие в другой тональности, заглушили музыку. На помосте на другой стороне улицы два парня и две девушки, одетые по моде двадцатого столетия, воспроизводили какофонию в стиле «Ой, мама, ой, папа». Свернув на боковую улицу, Лок оказался подхваченным толпой, которая понесла его прямо к возвышающейся куче электронных инструментов, извергающих скрежещущую, оглушительную мелодию тоху-боху. Музыка десятилетней давности вызывала чувство ностальгии, и гости в красочных масках из папье-маше и пластика, разбившись на пары, тройки, пятерки и семерки, танцевали. Справа покачивалась голова лебедя. Слева из стороны в сторону моталась голова лягушки. До его ушей донесся низкий голос, который он слышал в динамике, когда «Калибан» висел над Гималаями. Че Онг протискивалась между танцующими.

— Он сделал это! Ну разве Принс не прелесть? — она кричала и подпрыгивала. — Он раздобыл эту старую турецкую музыку!

Бедра, груди и плечи блестели под винилом — в материале были поры, раскрывающиеся в теплую погоду, и прозрачный костюм становился прохладным, словно шелковый. Че Онг раскачивалась, опустив пушистые ресницы.

— Все вниз! На четвереньки! Мы покажем вам наш новый способ ходьбы! Вот так: покачивайтесь...

Лок шел сквозь кипящую, рвущуюся ночь, немного усталый, немного возбужденный. Он пересек улицу, опоясывающую остров, и прислонился к камню около одного из прожекторов, освещающих здания на Иль-Сент-Луис. По ту сторону реки, на набережной, прогуливались люди. Парами и в одиночку, глядя на фейерверк или просто по сторонам.

Позади него громко засмеялась девушка. Он обернулся к ней...

...голова райской птицы, голубые перья вокруг красных станиолевых глаз, красный клюв, пестрый гребешок...

...она отстала от своей группы, чтобы покачаться на парапете. Бриз шевелил ее одежду, и она натягивалась там, где были вычурные медные застежки: у плеча, у запястья и на бедрах. Она прислонилась к камню, упершись носком туфли в землю в дюйме от него. Подняв свои тонкие длинные руки к маске — ногти на них были малинового цвета — она сняла ее и положила на парапет. Бриз сразу же растрепал ее темные волосы, рассыпал их по плечам, взметнул вверх. Вода подернулась мелкой рябью, словно кто-то бросил вниз горсть песку.

Он поглядел вперед, назад и нахмурился.

Две особенности придавали ей необычную красоту — ее лицо вызывало в нем желание, отчетливое и всепоглощающее. Черты лица и линии ее тела отражали тот стандарт красоты, в котором никто не нашел бы изъяна. Это была красота манекенщиц и популярных актрис. Это была красота Че Онг. И еще: ее глаза были словно разбившиеся диски из голубого нефрита, ее скулы слегка выступали над впалыми щеками круглого лица. У нее были широкий подбородок, тонкие ярко-красные губы и прямой нос. Она вдыхала ветер, и, глядя на нее, он начал чувствовать запах реки, парижскую ночь, ветер, дующий из города. Черты лица несколько строгие и сильные для такой молодой женщины. Но сила, которая свела их, заставляла смотреть на нее снова и снова. На ее лице застыло выражение, которое заставляло воспринимать ее красоту с болезненной завистью.

Она взглянула на него.

— Лок фон Рей?

Он еще больше нахмурился.

Она облокотилась о парапет. Внизу проходил тротуар, обрывающийся у самой воды.

— Все они так далеко от нас, — она кивнула в сторону людей на набережной. — Они гораздо дальше, чем мы думаем. Что бы они стали делать на нашей вечеринке?

Лок снял маску и положил пирата, рядом с хохлатой птицей. Она взглянула на него.

— Так вот вы какой. У вас приятное лицо.

— Откуда вам известно, кто я такой? — думая, что просто не заметил ее в толпе людей, первыми прошедших через мост, он приготовился услышать что-нибудь насчет его фотографий, случайно попавшей сюда с края Галактики, когда он выиграл гонку.

— Ваша маска. Вот как я узнала.

— В самом деле? — он улыбнулся. — Не понимаю.

Ее брови поднялись. Она засмеялась. Но смех, такой нежный, так быстро кончился!

— Кто вы? — спросил Лок.

— Я Руби Ред.

Она была довольно высокой. Когда-то давно маленькая девочка стояла возле него в пасти чудовища...

Лок засмеялся.

— Так что там насчет моей маски, которая меня выдала?

— Принс не переставал ликовать, представляя, как он наденет на вас эту маску, с тех пор, как послал через вашего отца приглашение, хотя была очень малая вероятность, что вы приедете. Скажите, что заставляет вас потворствовать его отвратительным шуткам и надевать эту маску? Вежливость?

— Все остальные тоже в масках. Я думал, что это хорошая идея.

— Понимаю, — ее голос поднялся на тон выше, перестал быть таким, словно она делала официальное заявление. — Брат говорит, что мы встречались когда-то давно, — голос ее стал прежним. — Я... Я не узнала бы вас. Но я вас помню.

— И я вас помню.

— Принс тоже. Ему было семь лет, значит, мне было пять.

— Что вы делали все эти двенадцать лет?

— Росла и становилась грациозной в то время, как вы становились королем гоночных маршрутов Плеяд и демонстрировали баснословное богатство своих родителей.

— Смотрите! — Он махнул рукой в сторону людей глазеющих на них с того берега. Некоторые, видимо, подумали, что он машет им, и замахали в ответ.

Руби засмеялась и тоже помахала рукой.

— Понимают ли они, насколько мы отличаемся от них? Я чувствую себя сейчас совершенно особенной, — она запрокинула голову. Глаза ее были зажмурены. Голубой фейерверк оттенил ее веки.

— Эти люди слишком далеко, чтобы видеть, как вы красивы. Она взглянула на него.

— Это правда. Вы...

— Мы.

— ...очень красивы.

— Вы не подумали о том, что возможно, опасно говорить такие веши хозяйке, капитан фон Рей?

— Вы не подумали о том, что было опасно говорить такие вещи гостю?

— Но мы не такие, как все, молодой капитан. Если мы хотим того, почему бы нам не пококетничать с опас...

Уличные фонари погасли.

Из боковой улицы донесся крик: гирлянды разноцветных лампочек тоже погасли. Лок повернулся спиной к парапету, и Руби положила руку ему на плечо.

По всему острову дважды мигнули огни и окна. Кто-то закричал. Иллюминация снова вспыхнула, а вместе с ней вернулся и смех.

— Мой брат! — Руби покачала головой. — Все говорят, что у него должны быть грандиозные затруднения, а он настаивает на том, чтобы весь остров освещался электричеством. Он решил, что электрическое освещение более романтично, чем эти великолепные индукционные трубки, которые были здесь вчера и которые надо поставить на место завтра по постановлению городских властей. Надо было видеть, каким способом он раздобыл генератор. Но все же он его достал! Великолепный музейный экспонат шестисотлетней давности размером с комнату. Я боюсь, что Принс — неисправимый романтик...

Лок положил свою ладонь на ее.

Она взглянула на него и убрала руку.

— Я должна идти, так как обещала помочь ему, — ее смешок не слишком его обрадовал. Боль полоснула по обострившимся чувствам. — Не носите больше эту маску, — она подняла с парапета голову райской птицы. — Как раз потому, что он решил оскорбить вас, не подавайте вида, что обижены.

Лок смущенно глядел на голову пирата. Станиолевые глаза блеснули из-под перьев.

— Кроме того, — голос звучал приглушенно, — вы слишком красивы, чтобы закрывать лицо такой отвратительной и уродливой маской, — и она, перейдя улицу, затерялась в запруженной людьми аллее.

Он поглядел по сторонам, и ему не захотелось больше стоять здесь.

Он пошел туда, куда ушла она, нырнул в ту же толпу и только пройдя полквартала осознал, что идет следом за ней.

Она была прекрасна.

Это не было следствием его эйфории.

Это не было следствием возбуждения от вечера.

Было ее лицо и то, как оно менялось, когда она разговаривала.

Внутри него была пустота, еще более заметная от того, что совсем недавно, пока они обменивались банальными фразами, он был полон ее лицом, ее голосом.

— ...все эти трудности происходят от того, что нет прочной культуры, — Лок взглянул в ту сторону, где грифон обращался к серьезным броненосцам, обезьянам и выдрам. — Происходили такие грандиозные переселения с планеты на планету, что мы лишились подлинного искусства, а приобрели псевдоинтерпланетарные...

У входа на земле лежали головы льва и лягушки. Внутри, в темноте, Дэн — спина его была мокрой после танцев — прижимал к себе девушку с золотыми блестками на плечах.

А в ста метрах от него Руби поднималась по ступеням, полускрытая железными завитками ограды.

— Руби!

Он бросился вперед.

— Эй, смотри...

— Смотри по сторонам, когда ты...

— Потише...

Лок перепрыгнул через ограду и взбежал по ступеням вслед за ней.

— Руби Ред! — и в дверь. — Руби!

Ковры под высокими зеркалами приглушили его голос. Дверь позади, мраморного стола была полуоткрыта. Он пересек фойе и распахнул ее.

Она обернулась навстречу брызнувшему свету.

Краски половодьем затопляли комнату, мерцали на гранях тяжелых, выточенных из черных кристаллов, ножек мебели Республики Вега. Она отступила назад.

— Лок! Теперь-то вы что тут делаете? — она только что положила свою птичью маску на одну из круглых полок, которые двигались на разных уровнях через комнату.

— Я хотел еще поговорить с вами!

Ее брови черными дугами выгибались над глазами.

— Очень жаль. Принс планирует пантомиму на плоту, который причалит к острову в полночь. Я должна переодеться.

Прямо на него двигалась одна из полок. Прежде чем она успела среагировать на температуру его тела и скользнуть в сторону, он снял с пронизанного жилками стекла бутылку.

— Вы хотите убежать? — он поднял вверх руку с бутылкой. — Я хочу понять, кто вы есть, чем заняты, о чем думаете. Я хочу рассказать вам о себе.

— Сожалею, — она повернулась к спиральному лифту, чтобы подняться на балкон.

Его смех остановил ее. Она повернула голову, чтобы посмотреть, что его рассмешило.

— Руби?

Она повернулась к нему.

Он подошел к ней по наклонному полу и положил ладони на гладкую ткань, спадающую с ее плеч. Пальцы сжали ее руки.

— Руби Ред! — то, как он произнес это, привело ее в замешательство, отразившееся на лице. — Бежим со мной отсюда! Мы можем жить в другом городе другого мира, под другим солнцем! Разве эти звезды не надоели вам? Я знаю мир, созвездия которого называются: «Полет бешеной свиньи», «Большая и Малая Рысь», «Глаз Вадомина»!

Она сняла рюмки с проплывающего мимо подноса.

— Что за высокопарные выражения! — она засмеялась. — Однако, это вам идет.

— Вы идете со мной?

— Нет.

— Почему нет? — он налил пенящийся янтарь в крошечные рюмки.

— Во-первых, — она протянула ему рюмку, и он поставил бутылку на ближайшую полку, — потому что это страшно неприлично для хозяйки — я не знаю, как это принято у вас на Арке — убегать от гостей раньше полуночи.

— А если после полуночи?

— Во-вторых, — она попробовала содержимое рюмки и сморщила нос. Он был удивлен и шокирован тем, что ее чистая и гладкая кожа может иметь морщинки, как у обычных людей, — Принс планировал вечеринку несколько месяцев, и я вовсе не хочу расстраивать его тем, что не приду, как обещала. — Он коснулся пальцами ее щеки. — В-третьих, — она взглянула на него, — я дочь Аарона Реда, а вы — смуглый, рыжий и симпатичный сын... — она отвернулась, — светловолосого вора! — холодный воздух, под его пальцами там, где только что была ее теплая рука.

Он взял ее лицо в ладони, погрузил пальцы в волосы. Она высвободилась из его рук и шагнула на спиральный лифт. На пороге она обернулась и добавила:

— И у вас не так уж много гордости, если вы позволяете Принсу издеваться над собой.

Лифт стал подниматься, и Лок шагнул внутрь. Руби в удивлении отступила назад.

— Что значат все эти разговоры о ворах, пиратстве и издевательстве? — Он был рассержен. Не на нее, а на замешательство, причиной которого была она. — Я не понимаю, но мне эти высказывания не очень приятны. Я не знаю, как это принято на Земле, но на Арке никогда не высмеивают гостей.

Руби взглянула на свою рюмку, ему в глаза, снова на рюмку.

— Я сожалею, — снова ему в глаза. — Уходите, Лок. Через несколько минут здесь будет Принс. Я не должна была говорить вам, что...

— Почему? — комната опускалась, вращаясь. — Кому-то должны, кому-то не должны. Я не хочу сказать ничего плохого о вашем воспитании, но вы говорите так, как если бы мы были обыкновенными людишками, — он коротко и глухо рассмеялся, его плечи дрогнули. — Вы Руби Ред? — он схватил ее за плечи и притянул к себе. На мгновение глаза ее закрылись. — И вы всерьез принимаете всю эту чепуху, которую болтают эти людишки?

— Лок, вы бы...

— Я — Лок фон Рей! А вы — Руби, Руби, Руби Ред! — лифт уже миновал первый балкон.

— Лок, пожалуйста! Мне надо...

— Вам надо уйти отсюда со мной! Вы хотите жить в Арке, где ни вы, ни ваш брат не бывали? Или на Сяо Орини? Там есть дом, который вы должны помнить. Там, на краю Галактики, — они проехали мимо второго балкона и начали, кружась, подниматься к третьему. — Мы будем играть на языках каменных ящериц за бамбуковой рощей... Она закричала, потому что стеклянная полочка пробила потолок лифта и разлетелась вдребезги рядом с ними.

— Принс! — она отпрянула от Лока и наклонилась, всматриваясь сквозь стену лифта.

— Убирайся прочь! — серебряная перчатка схватила еще один диск, покачивающийся в индукционном поле, и метнула его в них. — Ты, ты, чертов..! — его голос перехватило от злобы. — Убирайся!!!

Второй диск просвистел у них над головами и разбился о балкон. Лок поднял руку, защищая лицо от осколков.

Принс побежал в левый угол комнаты к лестнице. Лок, выскочив из лифта, бросился через застеленный ковром балкон к той же лестнице навстречу Принсу. Руби последовала за ним.

Они столкнулись на первом балконе. Принс держался за оба поручня лестницы, задыхаясь от злобы.

— Принс, что, черт побери, случилось? Принс ударил Лока. Перила зазвенели от удара серебряной перчатки, где только что стоял Лок. Медный брус прогнулся и треснул.

— Вор! Мародер! — шипел в бешенстве Принс. — Убийца! Подонок!..

— О чем ты говоришь?..

— Грязное отродье! Если ты только тронешь мою... — его рука снова мелькнула в воздухе.

— Нет, Принс! — воскликнула Руби.

Лок перепрыгнул через балкон и с высоты двенадцати футов упал на пол. Он приземлился на четвереньки прямо в алое пламя, которое мгновенно стало желтым, а потом вспыхнуло зеленым.

— Лок! — это снова Руби.

Он сделал сальто на мультихроме и увидел Руби, стоящую около поручня и закрывающую рот ладонями. Затем Принс прыгнул с поручня, прорезал воздух и оказался рядом с ним. Серебряный кулак ударил воздух в том месте, где только что была голова Лока. Крак!

Лок откинулся назад и присел на корточки, переводя дыхание. Принс был совсем рядом.

Удар кулака Принса разбил мультихром. Осколки брызнули в разные стороны и легли на пол, словно взорванное солнце.

— Ты?.. — начал Лок. Прерывистое дыхание мешало ему говорить. — Ты и Руби, вы что, ненормальные?

Принс опустился на колени. Злоба и ненависть перекосили его лицо, губы прыгали, обнажая мелкие зубы, бирюзовые глаза сузились.

— Ты клоун! Ты свинья! Ты заявился на Землю и осмелился дотронуться руками — руками! — до моей сестры!..

— Принс, пожалуйста!.. — прозвучал сверху голос Руби. В нем была боль. Она плакала. На ее лице не осталось и следа от прекрасной властности.

Принс вскочил на ноги, схватил проплывающий мимо диск и с ревом метнул его.

Диск ударил Лока по руке, и он вскрикнул. Диск отскочил и врезался во французские двери. Двери распахнулись, и холодный воздух ворвался в комнату. С улицы доносился смех.

— Я еще доберусь до тебя! — Принс бросился к Локу. — Я убью тебя!

Лок повернулся, перепрыгнул через железную отраду и врезался в толпу. Поднялся крик, когда он начал расталкивать людей. Руки задевали его лицо, толкали в грудь, хватали за плечи. Крики и смех — все больше и больше. Принс был сзади, потому что он слышал:

— Что они?.. Эй, оглянись!..

— Они подрались! Смотрите, это же Принс!

— Держите их! Держите! Что они?..

Лок выбрался из толпы и налетел на балюстраду. Перед глазами оказалась несущаяся Сена и мокрый камень. Он отпрянул и оглянулся.

— Отойдите от меня! — доносился из толпы голос Принса. — Отпустите мою руку. Мою руку! Отпустите мою руку!!!

Происходящее поражало и потрясало. Удивление переходило в страх.

Ступени рядом с ним спускались к воде. Он бросился вниз, и тут услышал чьи-то шаги.

Свет ударил по глазам. Лок затряс головой. Луч света пересекал мокрый тротуар, замшелую каменную стену, около которой он стоял — кто-то включил прожектор.

— Не держите мою..! — прорвался сквозь шум голос Принса. — Я должен догнать его!

Принс сбежал по лестнице. Пятна света качались на каменной стене. Он остановился у воды, заслоняя ладонью глаза от блеска реки. Его куртка сползла с одного плеча. В суматохе он потерял одну перчатку.

Лок отступил назад.

Принс замахнулся.

Медные провода и блестящие конденсаторы оплетали стержень из черного металла, тихо жужжали крошечные колесики.

Лок сделал еще шаг.

Принс ударил.

Лок отпрянул к стене.

Двое медленно закружились друг против друга.

Гости запрудили тротуар перед парапетом, протискиваясь поближе. Лисы и ящерицы, орлы и насекомые расталкивали друг друга, чтобы лучше видеть. Кто-то налетел на прожектор, и светлый коридор на воде закачался.

— Вор! — спазмы сжимали узкую грудь Принса. Вверху вспыхнула ракета. Чуть ниже послышался хлопок. — Ты мразь, Лок фон Рей! Ты хуже, чем...

Теперь уже ударил Лок.

Ярость была в его груди, в его глазах, в его руках. Один удар пришелся в ухо, другой — в живот. Чувство собственного достоинства восставало против перенесенного унижения, ярость сменила замешательство, заставляя сердце колотиться о ребра. Фантастические существа смотрели сверху на эту драку. Он ударил еще раз, не разбирая, куда.

Протез Принса мелькнул в воздухе.

Удар в подбородок. Кулак сломал челюсть, прошел через тубу, щеку и лоб. Рваная рана изуродовала всю левую половину лица.

Лок вскрикнул и рухнул на берег. Изо рта у него потекла кровь.

— Принс! — Руби — это она, проталкиваясь сквозь толпу, задела прожектор — стояла на парапете. Красное платье и темные волосы раздувались ветром с реки. — Принс, не надо!

Задыхаясь, Принс отступил назад, потом еще на шаг. Док лежал ничком, одной рукой в воде. Темное пятно — кровь — расплывалось по камню под ним.

Принс резко повернулся и пошел к ступеням. Кто-то отвернул прожектор. Люди, собравшиеся на том берегу Сены, оказались освещенными.

Толпа у парапета начала расходиться.

Кто-то начал спускаться по ступеням навстречу Принсу, но повернул обратно. Крыса в прозрачной одежде отошла от парапета. Кто-то обхватил обтянутые винилом плечи и увел ее. Музыка дюжины оркестров смешалась над островом.

Голова Лока покачивалась в темной воде. Река шевелила его руку.

Лев взобрался на парапет и спрыгнул на мель. Грифон сбежал с лестницы и опустился на колено рядом с Локом.

Дэн стащил маску и швырнул ее на ступени. Она глухо охнула и покатилась по камню. За ней последовала голова грифона.

Брайен перевернул Лока.

У Дэна перехватило дыхание, потом воздух со свистом вырвался из горла.

— У капитана неприятности, а?

— Дэн, мы должны найти полицию или еще кого-нибудь! Они не имеют права так делать!

Лохматые брови Дэна удивленно поднялись.

— Кто, черт возьми, тебе сказал, что не имеют? Я работал на ублюдков, у которых было гораздо меньше денег, чем у Ред-шифт, и которые позволяли себе гораздо больше.

Лок застонал.

— Медицинский аппарат, — сказал Брайен. — Где здесь можно найти медицинский аппарат?

— Он не умер. Мы доставим его на корабль. Когда он придет в себя, я забираю свою плату и убираюсь с этой проклятой планеты! — Дэн скользнул взглядом от шпилей Нотр-Дам к противоположному берегу. — Земля недостаточно велика, чтобы на ней находились одновременно и я, и Австралия. Мне пора убираться отсюда, — он подсунул одну руку под колени Лока, другую — под плечи и поднялся.

— Ты хочешь нести его?

— Ты думаешь, есть другой способ доставить его на корабль? — Дэн повернулся к лестнице.

— Но там должен быть... — Брайен последовал за ним. — Мы должны сделать...

На реке что-то засвистело. Брайен оглянулся.

Крылья скиммера, судна на подводных крыльях, скребли каменистое дно.

— Куда вы несете капитана фон Рея? — Руби, стоящая на переднем сидении, была одета в темный плащ.

— На его яхту, мэм, — ответил Дэн. — Похоже, его здесь не слишком хорошо приняли.

— Перенесите его в лодку.

— Я не думаю, чтобы мы рискнули оставить его в чьих-то руках в этом мире.

— Вы — его экипаж?

— Совершенно верно, — сказал Брайен. — Где вы собираетесь найти ему доктора?

— Я хотела доставить его в космопорт Де Бло. Вы должны покинуть Землю. И чем быстрее, тем лучше.

— Это мне подходит, — согласился Дэн.

— Кладите его сюда. Под сидением есть аптечка первой медицинской помощи. Если не удастся остановить кровотечение, воспользуйтесь ею.

Брайен шагнул на качающийся скиммер и начал рыться под сидением в тряпках и запасных цепях, пока не добрался до пластмассовой коробки. Скиммер опять накренился, когда Дэн шагнул на борт.

Руби, сидящая впереди, взяла кабель управления и подсоединила его к своему запястью.

Они со свистом понеслись вперед. Суденышко поднялось над водой и стало стремительно прорезать тени. Понт Сен-Мишель, Понт Нефи, Понт де Артс. Огни Парижа сияли по берегам.

Через минута ажурная конструкция Эйфелевой башни, усыпанная огнями, проступила над домами. Справа, за каменным парапетом, за сикоморами, последние запоздалые троллеры двигались по освещенной фонарями Але де Сигнео.

* * *

(Федерация Плеяд. Арк. Нью-Арк. 3166 год)

— Хорошо, — согласился его отец. — Я расскажу.

— Я думаю, что ему надо что-то сделать со шрамом, — произнес фантом его матери из видеоколонны. — Прошло уже три дня, и чем дольше он будет оставлять шрам...

— Если он собирается ходить с таким видом, будто у него в голове произошло землетрясение, то это его дело, — ответил отец. — Но сейчас я хочу ответить на его вопрос, — он повернулся к Локу, — только прежде, — он подошел к стене и взглянул на город, — я должен рассказать тебе одну историю, которая совсем не похожа на то, что ты изучал у Косби...

Лето на Арке было в разгаре. За стеклянными стенами ветер нес розоватые облака. Когда порыв был слишком силен, голубые прожилки ветрозащитных оболочек сжимались, и расслаблялись, когда ветер со скоростью восьмидесяти миль в час проносился дальше.

Пальцы его матери, унизанные перстнями, нервно шевелились у края чашки. Отец, сцепив руки за спиной, смотрел на клочья облаков, несущихся с Тонга.

Лок, откинувшись на спинку стула, ждал.

— Что представляется тебе наиболее важным фактором современного общества?

Лок, помолчав, неуверенно произнес:

— Отсутствие прочных культурных...

— Забудь Косби. Забудь те вещи, о которых люди бубнят друг другу, когда хотят сказать что-то глубокомысленное. Ты — человек, который однажды сможет управлять одним из крупнейших капиталов Галактики. Если я задаю тебе вопрос, то хочу, чтобы ты, когда отвечаешь мне, помнил, кто ты есть. Это общество, в котором при получении какого-либо продукта половина его производится в одном мире, а другая половина — в тысяче световых лет от него. На Земле всего семнадцать элементов из сотен существующих вообще составляют девяносто процентов планеты. Возьми другой мир, и ты найдешь дюжину других элементов, составляющих от девяноста до девяноста девяти процентов всей массы. Двести шестьдесят пять обитаемых планет и спутников, входящих в сто семнадцать звездных систем, образуют созвездие Дракона. Здесь, в Федерации, мы имеем три четверти всего населения созвездия Дракона, заселяющего триста двенадцать миров. Сорок два заселенных мира Окраинных Колоний...

— Транспорт, — перебил Лок. — Перевозки людей между мирами. Ты это имел в виду?

Его отец перегнулся через каменный стол.

— Стоимость перевозки — вот что я имел в виду. И вот уже долгое время наиважнейшим фактором, влияющим на стоимость перевозок, является иллирион — единственное средство для получения энергии, достаточной для движения корабля между планетами и звездами. Когда моему деду было столько же лет, сколько тебе сейчас, иллирион производили искусственно, всего по несколько миллиардов атомов зараз, и цена была очень высокой. Вскоре было обнаружено, что существует ряд звезд, расположенных вдали от центра Галактики, чьи планеты обладают небольшим количеством иллириона естественного происхождения. И примерно в то время, когда ты родился, стала возможной крупномасштабная разработка месторождений на тех планетах, которые теперь образуют Окраинные Колонии.

— Лок знает это, — вмешалась мать. — Я думаю, что он должен...

— Ты знаешь, почему Федерации Плеяд в скором времени будет политически независима от созвездия Дракона? Ты знаешь, почему в скором времени Окраинные Колонии будут политически независимы от созвездия Дракона и от Федерации Плеяд?

— Пап, ты задаешь вопросы, а не отвечаешь на них.

Его отец вздохнул.

— Я стараюсь. До того, как на Плеядах появились поселения, переселение из созвездия Дракона производилось национальными правительствами Земли и корпорациями, подобными Ред-шифт. Именно они устанавливали стоимость перевозок. Новые колонии субсидировались, управлялись и принадлежали Земле. Они становились частью Земли, а Земля оставалась центром созвездия Дракона. Как раз тогда инженерами Ред-шифт Лимитед была разрешена такая техническая проблема, как создание космических кораблей с высокочувствительным управлением, способных летать в таких областях космоса, как действующие, межзвездные туманности и звездные скопления типа Плеяд с высокой концентрацией массивных звезд. Какая-нибудь спиральная туманность до сих пор является источником хлопот, когда ты идешь на своей маленькой яхте. Но она была бы совершенно непроходима для корабля, построенного двести пятьдесят лет назад. Твой прапрадедушка еще во времена начала исследования Плеяд хорошо осознавал то, что я тебе говорю сейчас: стоимость перевозок — это наиважнейший фактор нашего общества. А внутри Плеяд стоимость перевозок гораздо ниже, чем внутри созвездия Дракона.

Лок задумался.

— Ты имеешь в виду расстояния?

— Плеяды в своей центральной области имеют всего тридцать световых лет в поперечнике и восемьдесят пять в длину. Около трехсот звезд втиснуто в это пространство, причем многие из них находятся на расстоянии менее светового года друг от друга. Звезды же созвездия Дракона образуют целую ветвь Галактики около шестнадцати тысяч светолет длиной. Есть большая разница в стоимости, когда ты перепрыгиваешь на крохотные дистанции внутри Плеяд или преодолеваешь громадные расстояния созвездия Дракона... Существуют разные типы людей, переселившихся на Плеяды: мелкие дельцы, занимающиеся сразу всем понемногу, объединенные группы колонистов, даже частные граждане — богатые, но тем не менее, частные. Твой прадед прибыл сюда с тремя грузовыми кораблями, набитыми солониной, разборными щитовыми и утепленными домами, горняцким инструментом и сельскохозяйственным инвентарем. Товар годился для любого климата. Большинство этого добра он вывез из созвездия Дракона. Два корабля, между прочим, были вскоре угнаны. Он вынужден был приобрести пару, атомных пушек. Он мотался от поселения к поселению и предлагал свои товары. И каждый у него что-нибудь покупал.

— Под дулами пушек?

— Нет. Он просто предлагал премию за покупку определенного количества солонины, и им было выгодно ее приобретать. Видишь ли, тот факт, что стоимость перевозок была низка, не препятствовал правительствам и крупным корпорациям в их старании проникнуть в Плеяды. Но любой корабль, снаряженный каким-нибудь мультимиллионером созвездия Дракона, а также всех представителей монополий, стремящихся распространить свое влияние на новые территории, твой дед просто вышвыривал вон.

— Он их еще и грабил в придачу? — спросил Лок. — Он шел к власти через обломки кораблей?

— Он никогда об этом не говорил. Я знаю только, что у него было мировоззрение, которое он демонстрировал всеми доступными ему способами при каждом удобном случае. В течение всей своей жизни он не позволял Плеядам стать частью созвездия Дракона. В независимости Плеяд он видел шанс стать наиболее влиятельным человеком в политике. Плеяды со временем могли бы составить конкуренцию созвездию Дракона. Твой прадед достиг этого еще до того, как мой отец достиг твоего возраста.

— Но я пока не понимаю, какое отношение все это имеет к Ред-шифт?

— Ред-шифт была одной из крупнейших компаний, предпринимающей наиболее настойчивые попытки проникнуть в Плеяды. Они пытались отсудить ториевые разработки, которыми сейчас управляет отец твоего школьного приятеля доктор Седзуми. Они собирались развернуть сбор пластичного лишайника на Секл-4. И каждый раз прадед вышвыривал их. Ред-шифт — это перевозки, и когда стоимость перевозок упадет по сравнению с количеством производимых кораблей, Ред-шифт почувствует у себя на шее петлю.

— И это то, за что Принс Ред называет нас пиратами?

— Пару раз Аарон Ред-первый (отец Принса — Аарон Ред-третий) посылал своих наиболее наглых племянников во главе экспедиций, пытающихся проникнуть в Плеяды. Я знаю о троих. Они не возвратились. Во времена моего отца эта вражда еще оставалась делом чести. Каждое действие вызывало ответный удар. Эти отношения улучшились только после того, как Федерация Плеяд получила в двадцать шестом году Декларацию Независимости. Один из моих проектов, предложенных, когда я был в твоем возрасте, помог положить конец вражде. Мой отец перевел кучу денег Гарварду, построил там лабораторию и послал меня туда учиться. На Земле я женился на твоей матери и часто проводил время за разговорами с Аароном, отцом Принса. Этого было не так уж трудно добиться, тем более, что независимость Плеяд была общепризнанным фактом на протяжении целого поколения, и Ред-шифт уже долгое время не приходилось опасаться прямых угроз с нашей стороны. Мой отец приобрел участок в Новой Бразилии — это было в то время, когда разработки месторождений в Окраинных Колониях только-только начинались — главным образом для того, чтобы иметь удобный повод завязать деловые отношения с Ред-шифт. Я никогда не говорил тебе о вражде, потому что не видел в этом нужды.

— Принс, должно быть, приходит в бешенство от одной мысли об этой склоке, которую вы с Аароном затеяли еще до того, как мы появились на свет.

— Я ничего не могу сказать про настроения Принса, но ты должен четко усвоить: что является важнейшим фактором, влияющим на стоимость перевозок?

— Залежи иллириона в Окраинных Колониях.

— А это опять же рука на глотке Ред-шифт, — сказал его отец, — Ты понимаешь это?

— Добыча природного иллириона гораздо дешевле, чем его производство.

— Даже если этой работой занимаются миллионы миллионов людей. Даже если три дюжины конкурирующих компаний созвездия Дракона и Плеяд рвутся разрабатывать месторождения иллириона Окраинных Колоний и субсидировать широкое перемещение трудовых ресурсов со всей Галактики. Что ты считаешь главным отличием Окраинных Колоний от созвездия Дракона и Плеяд?

— Это должен быть иллирион, который у остальных начисто отсутствует.

— Да. Но вот еще что: созвездие Дракона заселялось представителями имущих классов Земли. Население Плеяд — люди со средним достатком. И хотя в Окраинные Колонии вкладывают капитал те, кто имеет деньги и в Плеядах, и в созвездии Дракона, население Колоний составляют люди из беднейших слоев. Различия культур — меня не заботит, что вам там говорили преподаватели общественных наук у Косби — и различия в стоимости перевозок — вот что гарантирует окончательную независимость Окраинных Колоний. И Ред-шифт снова бросается на каждого, кто имеет отношение к добыче иллириона, — он махнул рукой в сторону сына. — И вот ты избит.

— Но мы же владеем только одним рудником. Деньги поступают к нам с огромного количества предприятий Плеяд, небольшая часть — с недавних пор — из созвездия Дракона, а залежи на Сяо Орини такая мелочь.

— Все это так, но ты когда-нибудь видел отрасли, которыми бы мы не управляли?

— Что ты имеешь в виду, папа?

— У нас вложено очень много денег в производство разборных домов и продовольствия. Мы имеем капитал в производстве компьютеров и мелкой вычислительной техники. Мы делаем корпуса иллирионовых батарей, разъемы и гнезда к ним, мы ведем широкую разработку месторождений на других планетах. Когда я встретился с Аароном Редом в последний раз, во время прошлого путешествия, то сказал ему, конечно, в шутку: «Ты знаешь, если бы стоимость иллириона была вдвое меньше теперешней, я в течение года смог бы начать производство космических кораблей по цене в два раза ниже, чем продашь ты». И знаешь, что он мне ответил — тоже в шутку? — Лок покачал головой. — «Я это знаю уже десять лет».

Мать Лока поставила чашку на столик.

— Я считаю, что ему надо подумать о своем лице. Ты такой симпатичный мальчик, Лок. Прошло уже три дня с тех пор, как этот австралиец привез тебя домой. Этот шрам может...

— Дана, — оборвал ее отец. — Лок, можешь ли ты придумать способ снижения стоимости иллириона в два раза?

Лок наморщил лоб.

— Зачем?

— Я считаю, что при нынешних темпах расширения разработок месторождений иллириона Окраинные Колонии смогут лет через пятнадцать понизить стоимость иллириона на четверть. Но за это время Ред-шифт постарается с нами покончить, — он помолчал. — Захватить все, чем владеют фон Реи и, в конце концов, всю Федерацию Плеяд. Наше падение будет долгим и оглушительным. И единственное наше спасение — покончить с ними первыми, а единственный способ сделать это состоит в том, чтобы найти возможность получать иллирион с половинными затратами, не дожидаясь, пока цена снизится до трех четвертей, и производить корабли, — отец сцепил руки за спиной. — Я не хотел, чтобы ты вмешивался во все это, Лок, рассчитывая, что это дело закончится уже при моей жизни, но Принс взялся нанести первый удар. Так что только к лучшему, что тебе стало все известно.

Лок посмотрел на свои руки и сказал:

— Я верну ему этот удар.

— Нет, — вмешалась мать. — Это не лучший способ решения проблемы, Лок. Ты не должен встречаться с Принсом, ты не должен даже и думать о возвращении...

— Я и не собираюсь, — Лок поднялся и направился к занавеси. — Мам, пап, я пойду.

— Лок, — сказал отец, — я вовсе не хотел расстраивать тебя. Я просто хотел, чтобы ты знал...

Лок раздвинул занавесь.

— Я пойду на «Калибан». Пока.

Драпировка за ним задернулась.

— Лок!..

* * *

Его звали Лок фон Рей, и он жил в столице Федерации Плеяд, в Арке, на Экстол Парк — 12. Он шел рядом с движущейся дорожкой. За ветрозащитными щитами цвели зимние сады города. Люди оглядывались на него. Это из-за шрама. Он думал об иллирионе. Люди оглядывались, но отводили взгляды, когда он поворачивался. Здесь, в центре Плеяд, он сам был фокусом внимания. Однажды он попробовал сосчитать количество денег, проходящее через руки его семьи. Прогуливаясь мимо прозрачных стен скрытых улиц Арка, слушая звуки, испускаемые блестящими лишайниками в зимних садах, он ощущал себя сосредоточием миллиардов. Каждый пятый прохожий — так говорил один из статистиков его отца — получал свое жалование, прямо или косвенно, у фон Реев. А теперь Ред-щифт была готова объявить войну той целостной структуре, которой являлись фон Реи, и это сосредотачивалось на нем, как на наследнике фон Реев. В джунглях Сяо Орини водились шипящие, похожие на ящериц с воротником из белых перьев, существа. Горняки ловили их, морили голодом, а потом стравливали в яме, а сами делали на них ставки. Сколько миллионов лет прошло с тех пор, когда предки этих трехфутовых ящериц были гигантскими стометровыми монстрами, и люди, населявшие раньше Новую Бразилию, поклонялись им и высекали их головы в натуральную величину у подножия храмов? Но этих людей не стало, а над потомками богов этой расы, измельчавших в процессе эволюции, издевались пьяные горняки, в то время, как ящерицы царапались, верещали и грызлись друг с другом. А он был фон Рей, Лок фон Рей. Так или иначе, а стоимость иллириона надо было снизить вдвое. Можно заполнить рынок чем угодно, но где можно раздобыть то, что является редчайшим веществом во всей Вселенной? Нельзя же добраться до центра звезды и зачерпнуть из его пламени, в котором атомные ядра, объединяясь в группы, образуют все известные в Галактике вещества. Он мельком взглянул на свое отражение в одной из зеркальных колонн и остановился, вспомнив свое появление в Нью-Лимани. Шрам пересекал его полногубое и желтоглазое лицо, и там, где он изгибался петлей, Лок заметил, что вновь отросшие волосы были такими же, как у его отца: мягкие и ярко-желтые, словно пламя.

— Где ты можешь достать такое количество иллириона? — он отвернулся от зеркальной колонны. — Где?

— Вы спрашиваете меня, капитан? — Дэн поднял кружку с вращающегося полукруга и поставил ее на колени. — Если бы я знал, то не шлялся бы сейчас вокруг этого поля, — он отхлебнул половину кружки и тыльной стороной ладони вытер пену, осевшую на щетине вокруг губ. — Когда вы собираетесь штопать свое лицо?

Лок, откинувшись на спинку стула, смотрел сквозь потолок. Яркие огни вокруг поля позволяли видеть не более сотни звезд. Сквозь потолок был виден калейдоскоп сжимающихся оболочек ветровой защиты, а между ними голубыми, изумрудными и красноватыми огоньками светились звезды.

— Скажите, капитан, если вы хотите подняться на балкон... На втором этаже бара офицеры грузовых кораблей и члены экипажей лайнеров, перемешавшись со спортсменами, обсуждали маршруты и условия работы в космосе. Нижний этаж был забит механиками и киборгами коммерческих кораблей. В углу вовсю шла карточная игра.

— Я должен найти работу, капитан. От того, что я ночую в кормовой каюте «Калибана» и каждый вечер имею выпивку, толку мало. Я должен освободить вас от своего присутствия.

Снова налетел ветер. Задрожали оболочки, закрывая звезды.

— Дэн, — задумчиво произнес Лок. — Ты хоть раз думал, когда мы летели меж звезд, что каждая из них — это гигантская печь, в которой расплавлены миры нашей Империи? Каждый из сотен существующих элементов создается в ней из чистого ядерного вещества. Возьми вот эту, — он ткнул пальцем в прозрачную крышу, — или любую другую: непосредственно в данный момент там появляются золото, радий, азот и сурьма в количествах прямо-таки грандиозных, больших, чем Арк или Земля. И иллирион там тоже имеется, Дэн! — он засмеялся. — Предположим, что мы нашли какой-то способ нырнуть в одну из этих звезд и зачерпнуть там то, что мне надо, — он снова рассмеялся, но смех застрял у него в груди. В нем слышались боль, отчаяние и ярость. — Предположим, что мы смогли остановиться у края одной из этих звезд перед тем, как она стала Новой, и стали ждать, пока то, что нам нужно, не выплеснется нам навстречу, и мы смогли захватить этот выброс. Но Новы — это угасание, а не взрыв, а, Дэн? — он толкнул Дэна в плечо. Жидкость в кружке плеснула через край.

— Капитан, мне однажды пришлось быть внутри Новы, — Дэн ударил ладонью по тыльной стороне другой кисти.

— Был? — Лок вдавил голову в спинку кресла. Вверху мерцали звезды.

— Корабль, на который меня взяли, был затянут Новой. Это было десять лет назад.

— Тебе, наверное, хотелось тогда оказаться в каком-нибудь другом месте?

— Но я был именно там. И мы выбрались!

Лок глянул вниз сквозь прозрачный пол. Дэн сел на зеленую скамью, кружка исчезла в его ладонях.

— Вот как?

— Да, — Дэн бросил взгляд на свое плечо, где болтался кое-как пришитый кусок форменки. — Мы свалились туда, а потом выбрались.

Лицо Лока сделалось задумчивым.

— Эй, капитан! Вы не очень-то хорошо выглядите.

Лок, уже который раз смотрясь в зеркало, обнаруживал, что лицо его имеет вовсе не то выражение, какое он ожидал увидеть.

Шрам делал лицо абсолютно чужим.

— В чем дело, Дэн?

Австралиец глядел на свою кружку, на дне которой не было ничего, кроме пены.

Лок надавил на контактную пластину в подлокотнике кресла. Еще две кружки поплыли по кругу к ним.

— Что мне и было нужно, капитан, — Дэн протянул к ним руку. — Одна — ваша. Идите сюда.

Лок отхлебнул из кружки. Лицо его было неподвижно и абсолютно ничего не выражало.

— Вам известен Институт Алкэйна? — Дэн повысил голое, чтобы его было слышно через веселые выкрики и смех из угла, где двое механиков, мужчина и женщина, начали бороться на трамплине. В стаканах зрителей плескалось спиртное. — На Ворписе, в созвездии Дракона, у них есть большой музей с лабораториями и всякой всячиной, где они изучают вещи вроде Новых.

— Там куратором моя тетя, — голос Лока был тихим, слова следовали друг за другом почти без пауз.

— Да? Во всяком случае, они посылают своих людей туда, где, по их сведениям, звезда становится активной...

— Смотри! Она побеждает!

— Нет! Видишь, он захватил ее руку!

— Эй, фон Рей, кто, по-вашему, победит: мужчина или женщина? — группа офицеров спускалась по пандусу, чтобы посмотреть схватку. Один из них положил руку на плечо Лока, потом перевернул ее ладонью вверх. В ней была зажата десятифунтовая банкнота.

— Я сегодня не делаю ставок, — Лок стряхнул руку с плеча.

— Лок, я ставлю два к одному на женщину!..

— Я возьму твои деньги завтра, — ответил Лок. — Иди.

Юный офицер что-то недовольно пробурчал и повернулся в сторону своих товарищей. Но Лок ожидал от Дэна предложения. Дэн оторвался от бойцов.

— Кажется, сперва какой-то грузовик, затерявшийся в приливном течении, заметил кое-что забавное в спектральных линиях звезды в паре световых лет от себя. Звезды состоят, в основном, из водорода, но тут вовсю шло увеличение содержания тяжелых элементов в газах короны. Это было странным. Когда их нашли, они доложили о замеченном картографическому обществу Алкэйна, которое высказало предположение, что это было зарождение Новы. Поскольку оболочки обычной звезды и Новы абсолютно одинаковы, нельзя заметить начало перехода при помощи спектрального анализа и прочих таких штук. Алкэйн послал целую команду наблюдать за Новой. За последние пятьдесят лет они изучили их штук двадцать или тридцать. Они располагают кольцом искусственных станций вокруг звезды примерно на таком же расстоянии, как расстояние Меркурия от Солнца. Станции посылают телевизионное изображение поверхности звезды и сгорают тотчас же, как только начинается превращение звезды в Нову. Ученые располагают кольца станций через определенное расстояние друг от друга. Эти станции посылают ежесекундные сообщения о происходящем. А на расстоянии световой недели они размещают обитаемую станцию, персонал которой покидает ее сразу же в момент вспышки. Так вот, я был на корабле, который должен был доставить персонал на одну из таких обитаемых станций, кружащуюся вокруг звезды в ожидании, когда она рванет. Вы знаете, что время, за которое звезда увеличивает свою яркость в двадцать-тридцать раз — всего два-три часа?

Лок кивнул.

— Они до сих пор не умеют предсказывать, когда звезда, которую они наблюдают, взорвется. До сих пор не могут понять, как это получилось, но звезда, к которой мы шли, взорвалась как раз тогда, когда мы подходили к станции. То ли складка пространства, то ли поломка приборов, но мы проскочили станцию и помчались прямо на звезду, которая взорвалась час назад, — Дэн вытянул губы, сдувая пену.

— Очень хорошо, — сказал Лок. — Жар должен был разложить вас на атомы еще тогда, когда вы были на таком же расстоянии от звезды, на каком находится Плутон от Солнца. Вас должна была убить ударная волна. Гравитационный всплеск должен был разломать корабль на кусочки! Количество радиации, обрушившейся на корабль, было столь огромным, что вся органика на корабле должна была разрушиться, а каждый атом превратиться в ионизированный водород!..

— Капитан, я могу, не задумываясь, назвать еще семь таких же доводов. Конечно, ионизация должна была быть... — Дэн помолчал. — Но ничего такого не было! Наш корабль был засосан прямо в центр звезды и выброшен наружу. Мы опомнились целые и невредимые в двух световых неделях от звезды. Капитан сразу же, как только понял, что произошло, сообразил отключить контакты, связанные со зрительными нервами, и мы падали вслепую. Часом позже он произвел проверку и был страшно удивлен, что все оказалось в порядке. Но приборы записали наш путь. Мы прошли прямиком сквозь Нову! — Дэн докончил свою кружку и покосился на Лока. — Капитан, вы опять плохо смотритесь.

— И как это объяснить?

Дэн пожал плечами.

— После того, как мы попали в руки Института Алкэйна, они там носились с кучей разных предположений. Они бубнили насчет того, что при взрыве звезды, поверхность которой в два-три раза больше поверхности планеты средних размеров, температура достигает всего тысячи градусов Цельсия. Такая температура может и не повредить корабль. Наверное, мы были затянуты одной из таких звезд. Некоторые полагали, что пульсации энергии внутри Новы поляризированы в одном направлении, тогда как что-то поляризовало пульсацию энергии корабля в другой плоскости, так что эти потоки не затронули друг друга. Была еще куча всяких теорий, старающихся все это увязать. Мне больше понравилась та, где говорилось, что когда время и пространство подвергаются таким напряжениям, как это происходит при взрыве Новы, законы, управляющие механикой или физикой в известном нам виде, просто «неработоспособны», — Дэн снова пожал плечами. — Они так толком ничего и не решили.

— Гляди! Гляди! Он снова повалил ее!

— Раз, два... Нет, высвободилась...

— Нет, он заделал ее! Заделал!

Улыбающийся механик на трамплине перешагнул через свою соперницу. Полдюжины рук тянулись к нему со стаканами: по обычаю он должен был выпить столько, сколько сможет, а проигравший — что останется. Несколько букмеров спустились в зал, чтобы поздравить победителя и принять ставки на следующую схватку.

— Мне кажется... — задумчиво протянул Лок.

— Капитан, я знаю, что вы ничего не можете поделать, но все-таки постарайтесь не смотреть так.

— Мне кажется, что у Алкэйна должны быть отчеты об этом полете к Нове, Дэн.

— Думаю, что да. Я говорил, что это было лет десять...

Лок спрятал лицо в ладонях. У него невольно сжалось сердце, когда он полностью осознал, что за идея мелькнула у него в голове. Шрам, рассекший его лицо, придавал теперь ему выражение нестерпимой боли.

Дэн снова стал что-то говорить. Потом поднялся и с выражением невероятного изумления на лице ушел.

Его звали Лок фон Рей. Он должен был повторить это про себя. Он сидел, глядел вверх и чувствовал себя совершенно разбитым. Идея, осенившая его, оставила в его мозгу такой же след, как рука Принса на его лице. Он моргнул, стараясь разглядеть звезды. А звали его...

* * *

(Созвездие Дракона. Полет «Руха». 3172 год)

— Да, капитан фон Рей?

— Убери боковые паруса.

Мышонок повиновался.

— Мы попали в устойчивое течение. Боковые паруса убрать полностью. Линчес и Айдас, останетесь на своих местах и глядите в оба. Остальные пока могут отключиться, — голос Лока перекрывал музыку космоса.

Вынырнув из ярко-алого потока, сквозь который тускло светились звезды, Мышонок зажмурился. Открыв глаза, он оглядел каюту.

«Ольга» мигала огоньками.

Мышонок сел на койку, чтобы отключиться.

— Посмотрим, какие вы есть, — продолжал капитан, — Мышонок, захвати с собой свой...

Глава 4

(Созвездие Дракона. Полет «РУХА». 3172 г.)

Мышонок вытащил кожаный футляр из-под койки и повесил его на плечо.

— ...свой сенсо-сиринкс с собой.

Дверь мягко хлопнула. Мышонок остановился на третьей ступеньке лестницы, спускавшейся в покрытый голубым ковром коридор «Руха».

Спиральная лестница была испещрена тенями от изогнутых металлических языков под потолочными лампами, бросающих отблески на стены, и листьев филодендронов, закрывающих зеркальную мозаику.

Катин уже сидел перед игровой доской для трехмерных шахмат и расставлял фигуры. Последняя ладья со щелчком встала на свое место, и пузырчатый стул-шар студенистого глицерина, обволакивающий сидящего в нем человека, тихонько закачался.

— Отлично. Кто хочет сыграть первым?

Капитан фон Рей стоял на верхней ступеньке спиральной лестницы. Немного помедлив, он начал спускаться, и его разбитое отражение замелькало в зеркальной мозаике стен.

— Капитан! — Катин поднял голову. — Мышонок! Кто из вас хочет сыграть?

Тай и Себастьян, выйдя из сводчатой двери, шли по пандусу над большим, занимающим треть помещения, облицованным липой бассейном.

Удар ветра.

Вода подернулась рябью.

Чернота раскрылась парусом над их головами.

— Ко мне! — Это Себастьян.

Его рука заняла привычное положение, и стального цвета свора метнулась к нему. Громадные звери, облепив его, внезапно уменьшились в размерах и теперь висели, словно тряпки.

— Себастьян! Тай! Вы будете играть? — Катин повернулся к пандусу. — Это моя страсть. Но игра мне всегда удается, — он посмотрел вверх, снова взял ладью и стал рассматривать черную сердцевину кристалла. — Скажите, капитан, эти фигурки — подлинные?

Рыжие брови фон Рея поползли вверх.

— Нет.

Катин усмехнулся.

— О!

— Откуда они? — Мышонок пересек ковер и остановился позади Катина. — Я никогда раньше не видел таких фигурок.

— Забавный для шахматных фигур стиль, — произнес Катин. — Республика Вега. Ты, наверное, часто видел их мебель и архитектуру?

— Где это — Республика Вега? — Мышонок взял в руку пешку: внутри кристалла — настоящая звездная система с вкрапленным в сердцевину драгоценным камнем.

— Теперь — нигде. Это связано с восстанием в двадцать восьмом веке, когда Вега решила отделиться от Созвездия Дракона. И потерпела неудачу. В искусстве и архитектуре этого народа много взято от наших достижений. Я считаю, что было нечто героическое во всех этих делах. Они, конечно, старались изо всех сил быть оригинальными — последняя подборка культурной автономии и тому подобных вещей. И это, в конце концов, превратилось во что-то вроде салонной игры в политику с тем, чтобы только оставить свой след в истории, — он взял другую фигурку. — Но мне нравятся некоторые деятели этого народа. У них тогда появилось трое великолепных музыкантов. Хотя только один из них имел отношение к восстанию, но большинству людей это неизвестно.

— Вот как? — сказал Мышонок. — Отлично! Я сыграю с тобой, — он обошел шахматную доску и сел на зеленый глицериновый шар. — Какие выбираешь, черные или желтые?

Фон Рей протянул руку над плечом Мышонка к панели управления, размещенной на подлокотнике кресла, и нажал на переключатель. Огоньки внутри игровой доски исчезли.

— Эй, почему?.. — хриплый шепот Мышонка огорченно прервался.

— Возьми свой сиринкс, Мышонок, — Лок подошел к каменной скульптуре на желтых изразцах. — Если бы я приказал тебе показать нам Нову, Мышонок, что бы ты сделал? — он присел на каменный выступ.

— Не знаю. Что вы имеете в виду? — Мышонок вынул из футляра инструмент. Большой палец чиркнул по клавишам. Пальцы прошлись по индукционной панели, розовый свет рассыпался по ее кнопкам.

— Я уже сказал. Сделай Нову!

Мышонок помедлил. Внезапно его руки метнулись к клавишам. Вспышка и грохот. Огненные вихри закружились в пылающей бездне, стягиваясь в гигантскую воронку перекрученного пространства и времени.

— Спокойно! — прикрикнул на своих зверей Себастьян. — Ну-ка, спокойно!

Лок засмеялся.

— Неплохо! Иди сюда. Нет, захвати свою чертову арфу, — он подвинулся, освобождая место. — Покажи, как она работает.

— Показать вам, как играть на сиринксе?

— Вот именно.

Целая гамма чувств отразилась на лице Мышонка.

— Обычно я не разрешаю баловаться с моим инструментом, — губы и веки его подрагивали.

— Расскажи!

Губы Мышонка сжались. Он сказал:

— Дайте руку, — голубое свечение появилось перед ними, как только он разместил пальцы капитана на панели образорезонатора, — Теперь глядите сюда, — Мышонок указал на переднюю часть сиринкса. — Эти вот три линзы создают за собой голограммную решетку. Там, где сейчас голубое зарево, фокусируется трехмерное голографическое изображение. Яркость и интенсивность регулируются вот тут. Подвиньте руку вперед. — Свет стал ярче. — Теперь — назад. — Свет ослаб.

— А как ты создаешь образ?

— Я обучался этому год, капитан. Смотрите дальше. Эти струны управляют звуком. Каждая струна — это не своя нота, а своя текстура звука. Высота изменяется перемещением пальца вперед или назад. Вот так, — он взял аккорд, и медные инструменты и человеческие голоса зазвучали, вибрируя и жалуясь. — Вы хотите, чтобы был запах? Смотрите сюда. А эта кнопка управляет плотность образа. Вы можете сделать все это направленным с помощью...

— Предположим, Мышонок, что есть лицо девушки, которое я хотел бы воссоздать, звук ее голоса, произносящего мое имя, ее запах. Теперь у меня в руках твой сиринкс, — он взял инструмент из рук Мышонка. — Что мне надо сделать?

— Практиковаться. Капитан, поймите, я действительно не люблю, когда посторонние балуются с моим инструментом! — он потянулся за сиринксом.

Лок поднял сиринкс над головой и рассмеялся.

— Держи.

Мышонок взял сиринкс и быстро отошел к шахматной доске. Он рывком раскрыл футляр и положил туда инструмент.

— Практиковаться, — повторил Лок. — А у меня нет времени. Если только я собираюсь вырвать у Принса Реда иллирион, а?

— Капитан фон Рей?

Лок поднял голову.

— Вы не хотите рассказать нам о том, что вы собираетесь делать дальше?

— Что ты хочешь знать?

Рука Катина задержалась на переключателе шахматной доски.

— Куда мы направляемся? Как мы туда доберемся? И зачем?

Лок помедлил некоторое, время.

— О чем ты спрашиваешь. Катин?

Шахматная доска замигала огоньками, осветив лицо Катина.

— Вы затеяли игру против компании Ред-шифт Лимитед. Какие в ней правила? И каков выигрыш?

Лок покачал головой.

— Попробуй еще раз.

— Хорошо. Как мы возьмем иллирион?

— Да, как мы его возьмем? — нежный голос Тай заставил всех обернуться. Стоя рядом с Себастьяном у пандуса, она тасовала колоду карт. — В звездную вспышку нырнув? — она покачала головой. — Как, капитан?

Сцепленные ладони Лока обхватили колени.

— Линчес? Айдас?

На противоположных стенах висели два шестифутовых позолоченных каркаса. В одном, как раз над головой Мышонка, лежал на боку Айдас, освещенный огоньками своего компьютера. На другой стороне каюты, внутри такого же каркаса, скорчился на кабелях Линчес.

— Когда ведете корабль, слушайте, о чем мы говорим.

— Понял, капитан, — пробормотал Айдас, словно сквозь сон. Лок поднялся, сцепив руки за спиной.

— Прошло довольно много времени с того момента, как я впервые задал себе этот вопрос. Человеком, который ответил на него, был Дэн.

— Слепой Дэн? — спросил Мышонок.

— Дэн, который прыгнул? — это Катин.

Лок кивнул.

— Вместо этого здоровенного грузовика, — он взглянул вверх, туда, где изображения звезд, разбросанные по высокому темному потолку, напоминали, что, окруженные бассейнами, папоротниками, каменными фигурами, они все же неслись в немыслимой бездне между многочисленными мирами, — у меня была гоночная яхта, на которой Дэн был киборгом. Однажды ночью в Париже я слишком задержался на одной вечеринке, и Дэну пришлось доставлять меня домой, в Арк. Он вел яхту в одиночку. Другой мой киборг, один парнишка из колледжа, струсил и убежал, — он покачал головой. — Это даже к лучшему... Откуда бы я взял столько иллириона, чтобы положить на лопатки Ред-шифт до того, как она положит на лопатки нас? Я задал этот вопрос Дэну, когда однажды вечером мы сидели в баре рядом с яхт-клубом. Зачерпнуть из звезды? А Дэн ткнул себя пальцем в живот и сказал: «Я был однажды затянут Новой». — Лок обвел взглядом помещение. — Это заставило меня выпрямиться в кресле и слушать внимательно.

— Что с ними случилось? — спросил Мышонок. — Почему они мотались там столько времени и так близко, что позволили затянуть себя? Вот что меня интересует!

Катин вернул ладью на место и откинулся в своем студенистом кресле.

— Продолжайте. На чем прошел Дэн сквозь этот фейерверк?

— Он был в экипаже корабля, доставлявшего продовольствие и оборудование для иной из исследовательских станций Института Алкэйна, когда звезда грохнула.

Мышонок оглянулся назад, на Тай и Себастьяна, которые все еще стояли около пандуса. Тай снова машинально тасовала карты.

— После тысяч лет познания, познания того, что под носом, и того, что немыслимо далеко, немного обидно, что мы многого не знаем о том, что происходит в центре грандиозных звездных катастроф. Состав поверхности звезды не меняется, но строение вещества внутри звезды нарушается процессами, которые мы до сих пор не в состоянии понять. Это может быть эффект приливных гармоник. Это могут быть шуточки демонов Максвелла. Самое большее, превращение звезды в Нову длится полтора года, но такие звезды, как правило, засекают только тогда, когда внутренние процессы уже идут вовсю. Обычно время, за которое Нова достигает максимальной светимости, равно нескольким часам с момента вспышки. В случае Сверхновой (а их в нашей Галактике было замечено всего две — одна в тринадцатом веке в Кассиопее и одна, безымянная, в двадцать четвертом веке, и ни одна из них не была изучена подробно) вспышка длится несколько дней. Яркость Сверхновой превосходит обычный уровень в несколько сотен тысяч и миллионов раз. Яркость и уровень радиоизлучения Сверхновой превышают суммарную светимость всех звезд Галактики. Алкэйн открыл некоторые другие галактики только потому, что в них вспыхнула Сверхновая, и почти полная аннигиляция одной звезды сделала видимой целую галактику с миллиардами звезд.

Тай пересыпала карты из ладони в ладонь.

— А что случилось с Дэном? — спросил Себастьян, прижимая зверей к коленям.

— Его корабль затянуло и пронесло через центр звезды через полчаса после начала вспышки, а затем вышвырнуло наружу, — желтые глаза Лока остановились на Катине. Различать оттенки эмоций на изуродованном лице было довольно сложным занятием.

Катин, напряженно рассматривавший Лока, опустил плечи и постарался расслабиться в своем кресле.

— На принятие решения оставались считанные секунды. Все, что капитан успел сделать, это отключить киборгов от всех внешних сигналов.

— Они вслепую летели? — спросил Себастьян. Лок кивнул.

— Совершенно верно.

— Это была Нова, в которой Дэн побывал до встречи с вами, Нова номер один? — произнес Катин.

— Да.

— Что же случилось во второй раз?

— То же, что и в первый, за исключением одной вещи. Я отправился к Алкэйну и просмотрел все, что имело отношение к этому случаю. Корпус корабля был исполосован следами столкновения со сгустками звездной материи. То, что способно пробить защиту корабля, должно состоять из твердого ядерного вещества центра Новы. То, что могло так выщербить защитный слой, должно было состоять из внутризвездной материи. Оно должно состоять из элементов с гигантскими, в три-четыре раза тяжелее, чем у урана, ядрами.

— Вы хотите сказать, что корабль бомбардировали метеориты из иллириона? — перебил Мышонок.

— То, что произошло во второй Нове, — Лок снова взглянул на Катина, — заключалось в том, что после того, как наша экспедиция была организована в полнейшей секретности, после того, как другая Нова была найдена через мою тетку с помощью Института Алкэйна, причем никто не был в курсе того, зачем мы туда направляемся, после того, как экспедиция стартовала и была уже в пути, я постарался воспроизвести начальные условия первого случая, когда корабль Дэна падал на звезду, настолько точно, насколько смог, то есть все маневры выполнялись вслепую, я отдал приказ экипажу отключить линии внешних сигналов. Дэн, поступив вопреки приказу, решил взглянуть на то, что ему не удалось увидеть в прошлый раз, — Лок поднялся и повернулся спиной к экипажу. — Мы даже еще не вошли в зону, где кораблю могла угрохать какая-либо физическая опасность. Вдруг я почувствовал, что один из парусов резко повело в сторону. А потом я услышал вопль Дэна, — он обернулся к экипажу. — Мы развернулись, взяли курс на созвездие Дракона, добрались в попутном течении до Солнца и сели на Тритоне. Секретность кончилась два месяца назад.

— Секретность? — спросил Катин.

Лицо Лока перекосилось выражением, означающим улыбку.

— Ее больше нет. Я предпочел Тритон в созвездии Дракона Плеядам. Я распустил свой экипаж с наказом рассказывать все, что они знают, как можно большему количеству людей. Я позволил этому сумасшедшему Дэну шататься вокруг космопорта и болтать все, что ему вздумается, пока Геенна-3 не поглотила его. Затем я набрал вас прямо из толпы. Я рассказал вам обо, всем, что я намерен делать. Кому рассказали вы? Сколько людей бормотали, почесывая затылки: «Веселенькое, это дельце, а?»? — рука Лока ухватилась за каменный выступ.

— Чего же вы ждали?

— Известия от Принса.

— И получили его?

— Да.

— Что в нем говорится?

— А это важно? — Лок издал звук, похожий на смех, только исходил он откуда-то из живота. — Я еще не проигрывал его.

— Почему? — удивился Мышонок. — Вы не хотите знать, что он говорит?

— Я знаю, что делаю я. Этого мне достаточно. Мы вернемся в Институт Алкэйна, выберем другую Нову... Мои математики выдвинули дюжины две теории, которые объясняют феномен, позволяющий нам пройти сквозь звезду. В каждой из них этот эффект имеет место в течение нескольких часов, пока яркость звезды увеличивается до максимума.

— Сколько времени умирает Нова? — спросил Себастьян.

— Несколько недель, иногда до двух месяцев.

— Послание, — напомнил Мышонок. — Вы не хотите узнать, о чем говорит Принс?

— А ты хочешь?

Катин неожиданно навалился грудью на шахматную доску.

— Да.

Лок засмеялся.

— Отлично!

Он пересек каюту и еще раз дотронулся до панели управления на кресле Мышонка.

Краски внутри двухметрового овала, обрамленного золотистыми листьями, потускнели.

— Так. Вот чем ты занимался все эти годы! — сказал Принс.

Мышонок посмотрел на его обтянутые кожей выступающие челюсти и стиснул зубы. Он поднял взгляд на редкие, длинные волосы Принса и почувствовал, как стягивается кожа на лбу. Он подался вперед в своем кресле, его пальцы дернулись, словно желая воспроизвести на сиринксе этот узкий нос, эти два голубых колодца.

Глаза Катина расширились. Он невольно откинулся назад, каблуки его башмаков сгрудили ковер.

— Я не знаю, что ты там задумал сделать. Меня это мало заботит. Но...

— Это Принс? — прошептала Тай.

— ...ты проиграешь. Поверь, — Принс улыбнулся.

Шепот Тай перешел в хриплое дыхание.

— Нет. Я даже не знаю, куда ты собираешься. Но смотри! Я буду там первым! А потом, — он поднял руку в черной перчатке, — посмотрим! — Он наклонился вперед так, что его ладонь заполнила весь экран. Кулак, метнулся вперед, посыпались осколки стекла... Тай вскрикнула.

Принс ударил протезом по объективу камеры и разбил его.

Мышонок взглянул на Тай. Она выронила свои карты. Звери завозились, замахали крыльями, ветер разбросал карты Тай по ковру.

— Ничего, — сказал Катин. — Я соберу их.

Он согнулся в кресле и стал шарить по полу своими длинными руками. Лок снова засмеялся.

Карта упала на ковер у ноги Мышонка. Рисунком вверх. Трехмерное изображение внутри слоистого металла — над черным морем полыхало солнце. Небо над парапетом было освещено этой вспышкой. На берегу двое голых ребятишек держали друг друга за руки. Темноволосый щурился на солнце, его лицо выражало изумление. Курчавый глядел на их тени на песке.

Смех Лока, словно очередь взрывов, прогрохотал в каюте и в коридорах.

— Принс принял вызов! — Он похлопал ладонью по камню. — Хорошо! Очень хорошо! Эй, и ты думаешь, мы встретимся под пылающим солнцем? — его рука взметнулась вверх, сжалась в кулак, — Я почувствовал его хватку! Отлично! Да, отлично!

Мышонок быстро подобрал карту. Он перевел взгляд с капитана на экран, где калейдоскоп красок сменил лицо Прииса. А на противоположных стенах каюты лежали в своих каркасах Айдас и Линчес. Его взгляд снова упал на двух ребятишек под неистовым солнцем.

Он смотрел, а пальцы его девой ноги скребли ковер, пальцы правой нога уперлись в подметку ботинка. Страх исходил от этой карты, запутывался в нервах и холодком расползался по спине. Неожиданно он быстро сунул карту в футляр с сиринксом. Его пальцы, скрытые футляром, вдруг вспотели. Невидимая карта внушала еще больший страх. Он вытащил руку и положил ее на бедро, потом оглянулся, не заметил ли кто его поступок.

Катин разглядывал собранные карты.

— Это те, которыми ты играешь. Тай? Тарот? — он поднял голову. — Ты цыган. Мышонок. Ручаюсь, тебе приходилось видеть эти карты и раньше, — он повернул карты, чтобы Мышонок смог их рассмотреть.

Мышонок, не глядя, кивнул. Он изо всех сил старался удержать руку на бедре. (Женщина сидела у костра — в грязной ситцевой юбке — и мужчины сидели вокруг в колеблющейся темноте и смотрели, как карты поблескивают и переливаются в ее полных руках. Но это было...) — Эй, — сказала Тай. — Ты мне отдай их, — и протянула руку.

— Можно посмотреть всю колоду? — спросил Катин. Ее серые глаза расширились.

— Нет.

Удивление слышалось в ее голосе.

— Я... прошу прощения, — смущенно сказал Катин. — Я не собирался...

Тай взяла карты.

— Ты... ты гадаешь по картам?

На Катина словно пахнуло холодом. Она кивнула.

— Гадание по Тароту очень распространено в Плеядах, — произнес Лок. Он сидел на скульптуре. — О послании Принса карты твои сказать что-нибудь могут? — он повернулся, и в его глазах вспыхнул огонь. — Может, твои карты о Принсе и обо мне что-нибудь расскажут?

Мышонок был удивлен тем, как свободно перешел капитан на диалект Плеяд. На лице у того мелькнула улыбка.

Лок поднялся с камня.

— Что карты про эти блуждания в ночи говорят?

Себастьян, глядя из-под густых светлых бровей, прижал к себе своих питомцев.

— Я их посмотреть хочу. Да! Что мне и что Принсу выпадет?

— Если она гадает, он, возможно, увидит поддержку в ее картах, — улыбнулся Катин. — Конечно, Тай. Погадай нам на экспедицию капитана. У нее это хорошо получается, Себастьян?

— Тай не ошибается никогда.

— Ты несколько секунд только видела лицо Принса. В лице человека можно увидеть линии его судьбы, — сжатые руки Лока легли на колени. — По моему шраму можешь ты линии, о судьбе моей говорящие, найти?

— Нет, капитан... — ее взгляд упал на карты. — Я карты лишь могу раскладывать и читать.

— Я не видел, как гадают по Тароту, с тех пор, как учился, — Катин оглянулся на Мышонка. — На семинары по философии ходил один парень из Плеяд, который в них разбирался. Я уверен, что рано или поздно ты упомянешь об обществе почитателей «Книги Тота», — обратился он к Тай. — Так ее неправильно называли в семнадцатом столетии. Я говорю, — он помедлил, — о «Книге Грааля».

Молчание.

— Иди, погадай мне, Тай, — Лок уронил руки, и они расслабленно повисли.

Пальцы Тай замерли на золотистых рубашках карт. Со своего кресла около пандуса (серые глаза полузакрыты эпикантусом* [Эпикантус — утолщение на веке, остатки рудиментарной железы, более заметное у представителей монголоиднои расы.]) она глядела в пространство между Катином и Локом.

— Хорошо, — произнесла она.

— Мышонок, — позвал Катин, — подойди и посмотри на это. И скажи, что ты о нем думаешь... Мышонок поднялся в свете игровой доски.

— Эй!..

Они обернулись на прервавшийся голос.

— Вы верите в это?

Катин поднял брови.

— Ты назвал меня суеверным, когда я плюнул в реку. А теперь вы собираетесь предсказывать будущее по картам! А-х-х-н-н! — это было выражение крайнего отвращения. Золотое кольцо в его ухе закачалось, бросая блики на стены.

Катин нахмурился.

Тай провела рукой по столу.

Мышонок уставился взглядом в ковер.

— Вы действительно хотите попытаться узнать будущее по картам? Это же просто глупо! Вот уж действительно предрассудки!

— Нет, Мышонок, — возразил Катин. — От кого угодно можно было этого ожидать, но уж от тебя...

Мышонок махнул рукой и отрывисто и хрипло засмеялся.

— Ты, Катин, и эти карты! Это кое-что!

— Мышонок, карты на самом деле ничего не предсказывают. Они просто дают научный комментарий существующей ситуации...

— Карты — не научны! Эта просто металл и пластик! Они не могут знать!..

— Мышонок, семьдесят восемь карт Тарота являют символы и мифологические сюжеты, в которых отразились сорок пять веков человеческой истории. Каждый, кто понимает эти символы, может манипулировать диалогами и ситуациями. В этом нет никакого суеверия. И «Книга Перемен», и даже халдейская «Астрология» становятся суевериями только тогда, когда ими злоупотребляют, пытаясь находить конкретные указания там, где существуют только советы и предположения.

Мышонок опять издал неопределенный звук.

— В самом деле. Мышонок! Эти рассуждения в высшей степени логичны. А ты говоришь так, словно живешь тысячу лет назад.

— Капитан! — Мышонок поднял глаза на уровень локтя капитана и покосился на колоду на коленях у Тай. — Вы верите во все эти вещи? — Его рука упала на предплечье Катина. Только сжимая что-то, она могла оставаться неподвижной.

В тигриных глазах под рыжими бровями появилось выражение мучительной боли. Лок усмехнулся.

— Тай, мне погадай на картах.

Тай перевернула колоду и стала пересыпать карты с ладони на ладонь.

— Капитан, вы одну выбирайте.

Лок опустился на корточки, чтобы лучше видеть. Внезапно он остановил мелькающие карты пальцем.

— «Космос». Она, пожалуй, подойдет, — назвал он карту, на которой остановился палец. — В этой гонке приз — Вселенная, — он взглянул на Мышонка и Катина. — Как вы считаете, стоит начинать гадание с «Космоса»? — высоко поднятые массивные плечи делали выражение, боли более отчетливым.

Мышонок в ответ только скривил губы.

— Продолжайте, — произнес Катин.

Лок вытянул карту.

Утренний туман колыхался между березами, тисами и зарослями остролиста. На переднем плане прыгала и кувыркалась на фоне синего рассвета обнаженная фигурка.

— А! — сказал Катин. — Танцующий гермафродит, союз всех мужских и женских начал, — он потер ухо большим указательным пальцем. — Знаете, лет триста, наверное, года с 1890 и до начала космических полетов, существовали христианизированные карты Тарота, изобретенные другом Вильяма Батлера Иитса, ставшие чрезвычайно популярными и уничтожившие первоначальные изображения...

Лок согнул карту, и изломанные силуэты животных вспыхнули и исчезли в какой-то таинственной роще. Пальцы Мышонка сжали руку Катина.

— Звери апокалипсиса, — ответил Катин на молчаливый вопрос. Он ткнул пальцем через плечо капитана на четыре угла рощи. — Бык, Лев, Орел, а это забавное маленькое человекообразное существо — Бес, взятый из Египта и Анатолии, защитник женщин в их работе, бич скупости, щедрый и страшный бог. Есть такая известная его статуэтка: опустившийся на колени, ухмыляющийся, клыкастый, совокупляется со львицей.

— Да, — прошептал Мышонок. — Я видел ее.

— Видел? Где?

— В каком-то музее, — он пожал плечами. — В Стамбуле, кажется. Меня взяли туда туристы, когда я был еще совсем ребенком.

— Увы, — вздохнул Катин. — Я удовольствовался трехмерной голограммои.

— Только он не был карликом. Он, — хриплый шепот Мышонка оборвался, когда он взглянул на Катина, — был раза в два выше тебя, Катин!

— Капитан фон Рей, вам хорошо известны карты Тарота? — спросил Себастьян.

— Мне гадали раз шесть, — ответил Лок. — Моя мать не любила мои посещения гадалок, чьи маленькие столики стояли на улице под ветрозащитными щитами. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, я умудрился потеряться. И вот, когда я бродил, по той части Арка, где мне никогда не приходилось бывать раньше, мне и предсказали мою судьбу, — он засмеялся. Мышонок, которому никак не удавалось правильно понять выражение лица Лока, сейчас увидел на нем гнев. — Когда я добрался до дома и рассказал об этом матери, она страшно расстроилась и велела мне никогда больше этого не делать.

— Она знала, что все это очень глупо! — прошептал Мышонок.

— О чем вам сказали карты? — поинтересовался Катин.

— Что-то о смерти в моей семье.

— И кто-нибудь умер?

Глаза Лока сузились.

— Спустя примерно месяц был убит мой дядя.

Катин задумался. Дядя Лока фон Рея?

— Но хорошо карты вы не знаете? — снова спросил Себастьян.

— Только несколько названий: Солнце, Луна, Висельник. Но я об их значении не спрашивал никогда.

— А! — Себастьян кивнул. — Первую карту выбирайте всегда сами. Но «Космос» — карта к Большой Аркане принадлежит. Человеческую жизнь не может представлять. Нельзя ее выбирать.

Лок задумался. Замешательство на его лице выглядело как ярость. Сбитый этим с толку, Себастьян умолк.

— Дело в том, — вступил Катин, — что в Малой Аркане Тарота пятьдесят шесть карт: пятьдесят две обычные, только с валетами, рыцарями, дамами и королями каждой масти. Они связываются с обычными человеческими отношениями: любовью, смертью, жизненными невзгодами и тому подобными вещами. Большую Аркану составляют еще двадцать две карты, такие, как Дурак, Висельник. Они представляют космические события. Вы не можете выбрать одну из них, чтобы она представляла вас.

Лок некоторое время смотрел на карту.

— Почему? — он взглянул на Катина. Лицо его абсолютно ничего не выражало. — Мне нравится эта карта. Тай сказала выбирать, и я выбрал.

Себастьян поднял руку.

— Но...

Тонкие пальцы Тай легли на его поросшую волосами кисть.

— Он выбрал, — сказала она. Металл ее глаз блеснул, когда она бросила взгляд на Себастьяна, на капитана, на карту. — Туда положите, — она жестом показала, куда именно. — Капитан какую хочет карту может выбирать.

Лок положил карту на ковер, головой танцора к себе, ногами — к Тай.

— Космос перевернутый, — пробормотал Катин. Тай подняла голову.

— Перевернутый к тебе, а не ко мне, — голос ее прозвучал резко.

— Капитан, первая выбранная карта ничего не предсказывает, — сказал Катин. — В действительности результат гадания оказывается прямо противоположным тому, что означает первая карта.

— А что она означает? — спросил Лок.

— Здесь мужчина и женщина вместе, — сказала Тай. — Клинок и чаша, скипетр и блюдо соединены. Завершение полным успехом означает, космическое воплощение божественного предвидения. Победу.

— И всего этого в будущем я лишаюсь? — на лице Лока снова появилось выражение боли. — Прекрасно! Что это была бы за гонка, если бы я твердо знал, что добьюсь победы?

— Перевернутая карта означает фанатическое стремление к какой-то цели, упорство, — вмешался Катин. — Отказ от следования...

Тай неожиданно смешала карты и собрала в колоду.

— Ты, Катин, гадание закончишь?

— А?.. Я?.. Извини. Я не хотел... Я просто знаю значения всего дюжины карт. — Мочки его ушей налились кровью. — Я буду молчать.

Ветер пронесся по ковру.

Себастьян поднялся и спугнул своих питомцев. Один зверь захлопал крыльями у него на плече. Волосы упали Мышонку на лоб.

Тай помедлила и снова перетасовала карты, на этот раз рисунком вниз.

— Выбирайте.

Широкие пальцы с толстыми ногтями ухватили карту, потянули. — Женщина стояла под двойным каменным сводом, камнерез был подключен к ее запястьям. Машина вырезала третью пятиконечную звезду. Солнечный свет падал на каменщицу и фасад здания. Позади арки сгущалась тьма.

— Тройка пятиконечников. Эту карту кладите сверху. Мышонок глядел на правую руку капитана. Овальный разъем был почти полностью закрыт сухожилиями. Мышонок потрогал разъем на своей собственной руке. Пластиковая вставка была почти с четверть ширины запястья: оба разъема были одинаковых размеров.

Капитан положил Тройку пятиконечников на Космос.

— Еще выбирайте.

Карта была перевернута вверх ногами. Юноша (или девушка?) в парчовой одежде и кожаных ботинках опирался на рукоятку меча с серебряной, усыпанной драгоценными камнями, ящерицей. Фигура стояла в тени скал.

— Валет мечей перевернутый. Эту карту кладите накрест.

Лок положил карту на Тройку пятиконечников.

— Еще выбирайте.

Над морским берегом, в чистом небе, полном птиц, рука, высовывающаяся из клубов тумана, держала пятиконечную звезду внутри круга.

— Туз пятиконечников, — Тай указала место ниже перекрещенных карт. Лок положил туда туза. — Эту карту вниз кладите. Выбирайте.

Высокий светловолосый юноша стоял на заброшенной тропинке в саду. Голова запрокинута вверх, одна рука сзади. Красная ниточка вилась рядом с его запястьем. На камнях сада были вырезаны десять звезд.

— Десятка пятиконечников, — Тай показала на ковер сбоку от лежащих карт. — Эту карту сюда положите.

Лок положил.

— Выбирайте.

Снова вверх ногами.

Между грозовыми тучами проступало фиолетовое небо. Молния высветила вершину каменной башни. Двое мужчин падали с верхнего балкона. На одном была богатая одежда. Можно было даже разглядеть драгоценные перстни и золотые застежки сандалий. Другой был в обычной рабочей куртке, босой и бородатый.

— Башня перевернутая, — прошептал Катин. — Ох-хо. Я знаю... — он остановился под взглядами Тай и Себастьяна.

— Башня перевернутая, — Тай показала на другую сторону. — Сюда кладите.

Лок положил карту и вытянул седьмую.

— Двойка мечей перевернутая.

Женщина с завязанными глазами сидела в кресле на берегу океана, скрестив мечи на груди.

— Эту впереди положите.

Три карты в центре и четыре вокруг.

— Снова выбирайте.

Лок выбрал.

— Король мечей. Сюда кладите.

Король лег слева от креста, образованного первыми семью картами.

— И еще одну.

Лок вытянул девятую карту.

— Тройка жезлов перевернутая.

Карта легка ниже короля.

— Дьявол...

Катин взглянул на руку Мышонка. Пальцы согнулись так, что ноготь мизинца впился в запястье Катина.

— ...перевернутый.

Пальцы Мышонка расслабились. Катин посмотрел на Тай.

— Сюда положите. — Перевернутый Дьявол лег под Тройкой. — Выбирайте.

— Дама мечей. Эту последнюю карту сюда кладите. Рядом с крестом выстроился вертикальный ряд из четырех карт. Тай собрала колоду.

Она подперла пальцами подбородок. Наклонилась над картами, и ее рыжие волосы рассыпались по плечам.

— Ты видишь Принса здесь? — спросил Лок. — Ты видишь меня и звезду, за которой я иду?

— Вас я вижу. И Принса тоже. А также женщину, имеющую отношение к Принсу, темноволосую женщину...

— Темные волосы, но голубые глаза? — перебил Лок. — У Принса голубые глаза.

Тай кивнула.

— Ее я тоже вижу.

— Это Руби.

— Карты большей частью мечи и пятиконечники. Много денег вижу. И много борьбы за них и вокруг них.

— И семь тонн иллириона? — пробормотал Мышонок. — Не надо гадать по картам, чтобы...

— Ш-ш-ш-ш, — остановил его Катин.

— Единственное положительное влияние от Большой Арканы — Дьявол. Карта насилия, революции, борьбы. Но также начало духовного понимания она означает. Пятиконечники выпали в начале гадания. Это карты денег и богатства. Потом выпали мечи — карты силы и конфликта. Жезлы — символ, интеллекта и созидания. Хотя их число три и меньше, они выпали к концу. Хорошо это. Но отсутствуют чаши — символ чувств, в особенности любви. Плохо. Хорошо, когда жезлы соседствуют с чашами, — она взяла центральные карты: Космос, Тройку пятиконечников и Валета мечей.

— Так... — Тай замолчала. Четверо мужчин дышали в такт. — Вы себя как целый мир видите. Карта, покрывающая вас, о благородстве, аристократизме говорит. И еще о мастерстве, которым вы обладаете...

— Вы говорили, что были яхтсменом? — спросил Катин.

— Это ваше призвание карта обозначает. Но Валет мечей стоит поперек вашего пути.

— Это Принс?

Тай покачала головой.

— Более молодой человек это. Кто-то, кто теперь уже достаточно вам близок стал. Кто-то, хорошо известный вам. Темноволосый, очень молодой человек... Катин первым посмотрел на Мышонка. — ...который как-то между вами и вашей звездой встанет.

Теперь и Лок поглядел через плечо.

— Эй, вы подумайте... — Мышонок обвел взглядом окружающих. — Что вы теперь намерены сделать? Застрелить меня при первом же удобном случае из-за этих дурацких карт? Вы думаете, что я хочу вам встать поперек дороги?

— Если бы даже тебя он застрелил, — проговорила Тай, подняв голову, — это ничего бы не изменило.

Капитан похлопал Мышонка по колену.

— Не обращай внимания, Мышонок.

— Если вы не поверили в них, капитан, зачем же тратить на них время?.. — он замолчал, потому что Тай перемешала карты.

— В нашем недавнем прошлом, — сказала она, — туз пятиконечников лежит. Опять много денег, но помещенных с какой-то целью.

— Эта экспедиция может стоить руки и ноги, — добавил Катин.

— А также уха и глаза? — костяшками пальцев Себастьян поглаживал одного из своих зверей.

— В далеком прошлом девятка пятиконечников лежит. Тоже карта изобилия. Вам везло. Вы об этом любите вспоминать. Но в близком будущем у вас Перевернутая башня. Обычно она означает...

— Дорогу прямиком в тюрьму! Которую нельзя избежать, если... — глаза Катина сверкнули, потому что Тай, сощурясь, посмотрела на него, — ...если не собрать двести фунтов местных кредитов, — он кашлянул.

— Тюремное заключение эта карта означает, крушение большого дома.

— Дома фон Реев?

— Чей дом — не могу сказать, — услышав это, Лок засмеялся.

— Выше перевернутая Двойка мечей лежит. О неестественной страсти, капитан, говорит она.

— Это-то что означает? — прошептал Мышонок. Но Тай уже перешла от креста из семи карт к вертикальному ряду.

— У цели твоих усилий Король мечей стоит.

— Это мой дружок Принс?

— Он. На вашу жизнь он хочет повлиять. Он сильный человек и мудрость вам дать может... или смерть, — она подняла голову, черты ее лица внезапно заострились. — И наши жизни — тоже... Он... — она умолкла, и Лок спросил:

— Что, Тай?

Его голос уже успокоился, стал ниже и уверенней.

— Под ним...

— Что там. Тай?

— ...лежит перевернутая Тройка жезлов. Это предложение помощи. Лучшая поддержка обманутым надеждам. В основании Дьявол лежит, но перевернутый. К вам духовное понимание, о котором я говорила, придет. Когда...

— Эй! — Мышонок поднял глаза на Катина. — О чем это она?

— Ш-ш-ш-ш!

— ...вступите в борьбу, суть вещей обнажится. Рабочие, что внизу, иностранцы и те, что будут выглядеть иностранцами. И хотя, Король мечей действительно рушит стены, позади него королеву мечей вы обнаружите.

— Это... Это Руби? Скажи, Тай, ты видишь Солнце?

— Никакого Солнца. Только женщину, темноволосую и могущественную, как ее брат. Ее тень падает...

— От света какой звезды?

— Ее тень на вас и на Принса падает.

Лок покачал рукой над картами.

— А Солнце?

— Ее тень в ночи лежит. Звезды на небе я вижу. Но ни одного Солнца...

— Нет! — не выдержал Мышонок. — Все это глупость! Чепуха! — его пальцы сжались, и Катин отдернул руку. На ней остался след от ногтя. — Ничего она не может предсказать с их помощью! — Вдруг он стал клониться набок. Обутая нога выстрелила в воздух между питомцами Себастьяна. Они рванулись, натянув удерживающие их цепочки.

— Эй, Мышонок! Что ты?..

Мышонок протянул босую ногу к разложенным картам.

— Эй!!

Себастьян осадил взметнувшиеся тени.

— Ко мне! Спокойно!

Его рука металась от головы к голове, поглаживая темные уши и шеи.

Но Мышонок уже поднимался по пандусу над бассейном. И, пока не исчез, было видно, как футляр с сиринксом ударяется по его бедру при каждом шаге.

— Я догоню его, капитан! — Катин бросился к пандусу.

Крылья опали, и Лок встал.

Тай, стоя на коленях, собирала рассыпанные карты.

— Вы двое — на паруса. Линчеса и Айдаса нужно сменить, — подобно тому, как выражение смеха на его лице трансформировалось в выражение боли, интерес выглядел как усмешка. — По своим каютам — марш!

Лок взял за руку Тай, как только она поднялась.

— За то, что в картах ты мне прочитала. Тай, я благодарю тебя.

Себастьян шагнул вперед, чтобы высвободить ее руку из руки капитана.

— Еще раз спасибо.

* * *

В коридоре за пандусом по черной стене плыли проекции звезд. Около стены, положив футляр на колени, сидел по-турецки Мышонок. Рука его рассеянно чертила загогулины на коже футляра. Взгляд застыл на движущихся огоньках.

Катин, заложив руки за спину, прошел через холл.

— Что такое, черт возьми, с тобой стряслось? — дружелюбно спросил он.

Мышонок поднял голову, провожая взглядом звезду, выплывшую из-за уха Катина.

— Тебе определенно нравится усложнять себе жизнь. Звезда скользнула вниз и исчезла в полу.

— И, между прочим, что это за карту ты сунул в футляр?

Мышонок от неожиданности вскинул голову и моргнул.

— Я очень хорошо замечаю такого рода вещи, — Катин прислонился к усыпанной звездами стене. Потолочный проектор, воспроизводящий ночь за бортом, отбрасывал пятна света на его круглое лицо и широкий плоский живот. — Это не тот способ изменить капитана к лучшему. У тебя какие-то странные идеи. Мышонок, правда, признаюсь, что они не лишены определенного очарования. Если бы мне сказали, что я буду работать в таком вот экипаже сейчас, в тридцать втором столетии, с человеком, который совершенно искрение сомневается в Тароте, не думаю, чтобы я в это поверил. Ты на самом деле с Земли?

— Да, с Земли.

Катин покусал согнутый палеи.

— Вообще-то, если подумать, действительно, такие допотопные идеи не могут возникнуть нигде, кроме как на Земле. Сразу же, как только начались Великие Звездные Переселения, появились культуры, достаточно сложные и достаточно организованные, чтобы принять учение Тарота. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что в каком-нибудь городишке посреди монгольской пустыни найдется человек, верящий, что Земли покоится на громадном блюде, стоящем на спине слона, который попирает змею, свернувшуюся на черепахе, плавающей в океане. И хотя я рад, что родился не там, это местечко должно быть просто очаровательным. Там рождаются очень эффектные невротики. В Гарварде был один такой... — он остановился и взглянул на Мышонка. — Ты забавный парень. Вот ты управляешь звездолетом, продуктом технологии тридцать второго века, и в то же время твоя голова забита отсталыми идеями тысячелетней давности. Покажи мне то, что ты стянул.

Мышонок засунул руку в футляр и вытащил карту. Он глядел на нее, пока Катин не потянулся за ней.

— Ты не помнишь, кто тебе сказал, что не надо верить Тароту? — Катин рассматривал карту.

— Моя... — Мышонок положил руки на край футляра. — Одна женщина. Когда я был совсем ребенком, лет пяти или шести.

— Она тоже цыганка?

— Да. Она заботилась обо мне. У нее были карты. Такие, как у Тай. Только не трехмерные. И старые. Когда мы скитались по Франции и Италии, она гадала желающим. Она все знала: и что означают картинки, и вообще все. И рассказывала мне. Она говорила, что кто бы чего не говорил, все это липа. Все это фальшь и на самом деле ничего не значит. Она говорила, что это цыгане распространили карты Тарота.

— Все так. Цыгане, по-видимому, перенесли их с Востока на Запад в одиннадцатом-двенадцатом веках. И способствовали их распространению в Европе в последующие пятьсот лет.

— Вот что она говорила мне: карты первоначально принадлежали цыганам, и поэтому цыгане знают — они всегда лгут. И никогда не верят им.

Катин улыбнулся.

— Весьма романтичное примечание. Скажу только вот что: мысль, что все эти символы, пройдя через пять тысяч лет мифологии, являются практически бессмысленными и не имеют никакого отношения к человеческим делам и мыслям — всего лишь отголосок набата нигилизма. К несчастью, я знаю слишком много об этих символах, чтобы отмести их. Однако мне интересно все, что ты сказал. Так эта женщина, с которой ты жил, когда был ребенком, — она гадала по картам Тарота, но настаивала на том, что они лгут?

— Да, — он снял с колен футляр. — Только...

— Только, что? — спросил Катин, когда Мышонок умолк.

— Только однажды ночью, перед самым рассветом... Кругом были одни цыгане. Мы сидели ночью в пещере и ждали. Мы все были очень напуганы, потому что что-то должно было случиться. Взрослые шептались об этом, но когда кто-нибудь из детей подходил близко, замолкали. И в эту ночь она гадала по картам — только так, как если бы они не лгали. А все сидели вокруг костра в темноте и слушали, что она читает по картам. А на следующее утро кто-то рано разбудил меня, когда солнце еще только поднималось над городом. Все исчезли. Я шел не с мамой, а с женщиной, которая гадала по картам. Я никого из них больше не увидел. Те, с кем я шел, вскоре тоже исчезли. И я двинулся к Турции совсем один, — Мышонок в задумчивости провел большим пальцем по коже футляра. — Но той ночью, когда она гадала по картам, я помню, что я был сильно испуган. Они тоже были напуганы, понимаешь? И они не говорили, чем. Но что-то напугало их до такой степени, что они решили спросить совета у карт, хотя они знали, что карты — это липа!

— Я понимаю это так, что когда ситуация становится чересчур серьезной, люди вспоминают о своем здравом смысле и отбрасывают предрассудки, пока опасность не минует. — Катин задумался. — Что, как ты думаешь, могло случиться?

Мышонок пожал плечами.

— Возможно, за нами гнались. Ты знаешь, как это бывает с цыганами. Все думают, что цыгане воруют. Это так. Может быть, за нами гнались из города. Никто на Земле не любит цыган. Вот почему мы не работаем.

— Ты-то работаешь, Мышонок, и работаешь, много. Потому я и удивился, что ты ввязался во все эти ненужные дела с Тай. Ты потеряешь свое доброе имя.

— Я не был с цыганами с того времени, когда мне было лет семь-восемь. А кроме того, я заимел разъемы. Хотя их у меня и не было, пока я не поступил в Куперовскую Академию Астронавтики в Мельбурне.

— Правда? Тебе тогда должно было быть лет пятнадцать-шестнадцать. А это, конечно, много. На Луне мы обретаем свои разъемы годам к трем-четырем, так что можем подключаться к школьным обучающим компьютерам, — на лице Катина вдруг появилось ошеломленное выражение. — Ты хочешь сказать, что на Земле была целая группа взрослых мужчин и женщин, а с ними и детей, которые бродили от города к городу, из страны в страну, и все они были без разъемов?

— Да. Именно так.

— Не так-то уж много работ можно делать, не имея разъемов.

— Конечно.

— Ничего удивительного, что твоим цыганам приходилось переходить с места на место. Группа странствующих взрослых людей, не имеющих возможности подключиться к машинам! — он покачал головой, — Но почему же вы их не имеете?

— Таковы цыгане. У нас их никогда не было. Они нам никогда не были нужны. У меня есть разъемы, потому что я был одинок и... Ну, я полагал, что так будет легче, — Мышонок уронил руки на колени. — Но это все-таки не причина, чтобы выгонять нас из города, где мы остановились. Однажды, помню, они поймали двух цыган и убили их. Их избили до полусмерти, а потом отрезали руки и повесили вниз головой, и они истекли кровью.

— Мышонок! — лицо Катина исказилось.

— Я был совсем ребенком, но я помню. Может быть, это и заставило, в конце концов, маму решиться спросить совета у карт, которым она не верила. Может быть, это и заставило нас разойтись в стороны.

— Только в созвездии Дракона! — выдавил Катин. — Только на Земле!..

Смуглое лицо повернулось к нему.

— Почему, Катин? Продолжай, скажи мне, почему с нами так обращаются? — в его словах не было вопроса. Только обида.

— Потому что люда тупы, узколобы и боятся всего непонятного, — Катин закрыл глаза, — Вот почему я предпочитаю луны. Даже на самой большой луне трудно встретить такое количество людей, чтобы могли произойти подобные вещи, — глаза раскрылись. — Мышонок, прими во внимание вот что. У капитана фон Рея есть разъемы. Он — один из богатейших людей Вселенной. Они есть и у любого горняка, дворника, бармена, клерка-регистратора, и у тебя. В Федерации Плеяд и в Окраинных Колониях существует феномен, возникший вследствие слияния культур, и проявляющийся, в частности, в том, что все машины воспринимаются как непосредственное продолжение человека. Это, как очевидное, признается всеми социальными слоями со времен Аштона Кларка. И до этого разговора я был сказал, что феномен слияния культур имеет место и на Земле. Но ты напомнил мне, что в мире наших предков да сих пор существуют культурные анахронизмы. Подумать только, что группа не имеющих разъемов цыган — истощенных, ищущих работу там, где никакой работы нет, предсказывающих судьбу способом, который сами они уже перестали понимать, в то время, как вся Вселенная достигла понимания того, чем обладали предки этих самых цыган пятнадцать веков назад, игнорирующих закон Еноха — входит в город и не расстраивается тем, что у всех остальных мужчин и женщин имеются разъемы. Закон Еноха? Когда ты подключаешься к большой машине, это называется «стаддинг». Неизвестно, откуда пошло это выражение. Нет, я не понимаю, почему так случилось. Но немного понимаю — как, — он покачал головой. — Земля — забавное место. Я там учился четыре года, но только сейчас до меня начинает доходить, как мало я в этом разбираюсь. Те из нас, кто родился не на Земле, видимо, просто не в состоянии полностью это осознать. Вся остальная часть созвездия Дракона живет, по-моему, более простой жизнью, — Катин поглядел на карту в своей руке. — Ты знаешь, как называется эта карта?

Мышонок кивнул.

— Солнце.

— Ты знаешь, если бы ты ходил около разложенных карт, гадание вышло бы неверным. Капитан очень хотел, чтобы ему попалась эта карта.

— Я знаю, — пальцы скользнули по ремню футляра. — Карты уже сказали обо мне, стоящим между капитаном и его солнцем, едва только я стащил одну, — Мышонок покачал головой.

Катин протянул ему карту.

— Почему бы тебе ее не отдать? Пока не поздно, извинись за то, что затеял всю эту суету.

С минуту Мышонок молча смотрел себе под ноги. Потом поднялся, взял карту и побрел через холл.

Катин глядел ему вслед, пока тот не исчез за углом. Потом он скрестил руки на груди, опустил голову и задумался. Он думал о блеклой пыли всех виденных им лун.

* * *

Катин сидел в затихшем холле, прикрыв глаза. Что-то вдруг потянуло его за карман шортов. Он открыл глаза.

— Эй!..

Линчес (за плечом — тенью — Айдас) подкрался к нему и вытащил за цепочку диктофон из кармана. Теперь он держал его в своей руке.

— Для чего...

— ...эта штука? — закончил Айдас.

— А вы не хотите его вернуть? — причиной раздражения Катина было то, что прервали его размышления. И их самонадеянность.

— Мы видели, как ты возился с этой штукой тогда в порту, — Айдас взял диктофон из пальцев брата.

— Понимаешь... — начал Катин.

Айдас протянул ему диктофон.

— Благодарю, — Катин стал засовывать его обратно в карман.

— Покажи нам, как он работает...

— ...и для чего он тебе.

Катин, помедлив, достал диктофон.

— Это матричный диктофон, в который я наговариваю свои заметки. Он мне нужен, чтобы написать роман.

Айдас покачал головой.

— Ну я знаю, что это такое...

— ...и я. Почему ты хочешь...

— ...сделать такой...

— ...почему ты не хочешь создать психораму...

— ...это же значительно легче. А мы...

— ...тоже там есть?

Катин неожиданно поймал себя на том, что хочет сказать одновременно четыре вещи. И рассмеялся.

— Понимаете, ребята, я так не могу, — он на мгновение задумался. — Я не знаю, почему я хочу писать. Конечно, проще создать психораму, когда уже есть необходимое оборудование, деньги и знакомства на студии. Но это совсем не то, чего я хочу. И я не знаю, будете вы там или нет. Я еще и не начинал думать о предмете. Я пока делаю только записи к роману, — Катин и близнецы посмотрели друг на друга. — Эти записи неэстетичны, если сравнивать с самим романом. Знаете, нельзя же просто сидеть и писать роман. Обязательно надо думать. Роман — это форма искусства. Я должен полностью его продумать, прежде чем начать писать. Но, так иди иначе, это то, что я хочу создать.

— О, — протянул Линчес.

— Ты уверен, что знаешь, что такое...

— ...Конечно. Помнишь «Войну...

— ...и мир». Да. Но это психорама...

— ...с Че Онг в роли Наташи. Но она...

— ...сделана по роману? Точно, я...

— ...Ты теперь вспомнил?

— Угу, — Айдас, стоящий позади брата, неторопливо кивнул. — Только, — теперь он обращался к Катину, — как же ты взялся за это дело, если не знаешь, о чем писать?

Катин пожал плечами.

— Тогда, может быть, ты напишешь что-нибудь про нас...

— ...мы можем просить его, если он говорит о том, что не является...

— Эй, — вмешался Катин. — Я должен найти тему, на которой строился бы роман. Я сказал, что не могу говорить о том, собираюсь я вас туда вставлять или нет...

— ...что у тебя там за записи? — спросил из-за плеча Линчеса Айдас.

— А? Как я говорил, наметки. Для книги.

— Давай послушаем.

— Ну, вы, ребята, не... — Катин пожал плечами, взялся за рубиновый рычажок и перевел его на воспроизведение.

— Размышление наедине номер пять тысяч триста семь. Заруби на носу, что роман (назидательный, психологический или тематический — не имеет значения) всегда является отражением своего времени. — Голос звучал более высоко и быстро, чем обычно, но это только улучшало его восприятие, — Прежде, чем написать книгу, я должен описать современное понимание истории...

Ладонь Айдаса черным эполетом лежала на плече брата. Карие и коралловые глаза смотрели сосредоточенно, выказывая свою заинтересованность.

— ...История? Тридцать пять веков назад ее изобрели Геродот и Фукидид. Они определили ее как изучение того, что происходило при их жизни. И последующую тысячу лет история понималась точно так же. В Константинополе, пятнадцать веков спустя после греков, Анна Комнина в своем царственном блеске (и на том же языке, что и Геродот) определила историю как изучение тех событий в жизни людей, которые занесены в документы. Я сомневаюсь, чтобы эта очаровательная византийка верила лишь в те вещи, что были где-то записаны. Но события, нигде не задокументированные, в Византии просто не считались историческими. Концепция истории была целиком трансформирована. Последующее тысячелетие началось с первого глобального конфликта, а закончилось первым межпланетным столкновением. Сама собой возникла, теория, что история является серией циклических взлетов и падений, происходящих, когда одна цивилизация поднимается до уровня другой. События, выпадающие из цикла, считались не имеющими исторической важности. Сейчас нам трудно оценить разницу между Спенглером и Тойнби, хотя в их времена эти теории считались полярно противоположными. Для нас их споры о том, где и когда начинаются циклы, кажутся чистым соидизмом. Сейчас, когда прошло еще одно тысячелетие, мы можем спорить с де Эйлингом и Броблином, Альвином-34 и «Креспбургским Обозрением». Просто потому, что они современники, я знаю, что они излагают одинаковую точку зрения. Но сколько восходов заставало меня в доках Шарля расхаживающим и размышляющим, с кем я: с сондерсовской ли теорией интегральной исторической конвекции или все-таки с Броблином? Я уже имею достаточно оснований для того, чтобы утверждать, что в последующем тысячелетии существующие разногласия будут казаться такими же несущественными, как и спор двух средневековых теологов о том, двенадцать или двадцать четыре ангела поместятся на острие иглы.

... Размышление наедине номер пять тысяч триста восемь. Никогда не вынимай ворованные смоквы напротив красного...

Катин щелкнул переключателем.

— О, — сказал Линчес. — Это было что-то странное...

— ...интересное, — вмешался Айдас. — Ты всегда описывал...

— ...он говорит об истории...

— ...современную историческую концепцию?

— Ну, конечно. Это довольно интересная теория. Если вы сейчас...

— Я думаю, это, должно быть, слишком сложно, — возразил Айдас. — Я хочу сказать...

— ...для тех, кто живет сейчас, трудно...

— Что вы, на удивление легко, — это Катин. — Все, что вы должны сделать — это понять, как мы смотрим...

— ...может быть, для людей, которые будут жить потом...

— ...это будет не так трудно...

— Действительно, — сказал Катин. — Когда-нибудь вы замечали, что общество в целом выглядит так, будто...

— Мы не слишком разбираемся в истории, — Линчес пригладил свои, похожие на светлую овечью шерсть, волосы. — Я не думаю...

— ...что мы могли бы сейчас это понять.

— Конечно, смогли бы! — воскликнул Катин. — Я могу все это объяснить очень...

— Может быть, после...

— ...в будущем...

— ...это будет легче.

На смуглом и бледном лицах вдруг мелькнули улыбки. Близнецы повернулись и пошли прочь.

— Эй! — крикнул им вслед Катин. — Разве вы?.. Я хочу сказать, я... Ох...

Он положил руки на колени и задумался, глядя вслед близнецам, бредущим по коридору. Темная спина Айдаса была экраном, на котором сияли куски каких-то созвездий. Минуту спустя Катин поднял свой диктофон, щелкнул рубиновым переключателем и стал тихо говорить:

— Размышление номер двенадцать тысяч восемьсот десятое. Интеллигентность становится вещью чужеродной и доставляющей неудобства... — он выключил диктофон и снова посмотрел вслед близнецам.

* * *

— Капитан?

Лок остановился на верхней ступеньке и уронил руку с дверной ручки.

Мышонок засунул большой палец в дыру на брюках и почесал бедро.

— Э... капитан... — он достал карту из футляра с сиринксом. — Вот ваше солнце.

Рыжие брови поползли вверх. В желтых глазах блеснули огоньки.

— Я... э... позаимствовал ее у Тай. Я верну ее...

— Поднимайся сюда, Мышонок.

— Да, сэр, — он зашагал по винтовой лестнице. Вода у краев бассейна была покрыта рябью. Его отражение поднималось вместе с ним.

Капитан открыл дверь, и они вошли в каюту.

Первой мыслью Мышонка было: «Его каюта не больше моей».

Второй: «Тут битком набито всего».

По разные стороны от компьютера размещались проекционные экраны — на стенах, полу и потолке. И кроме этого в каюте не было ничего личного, даже рисунков.

— Давай посмотрим эту карту, — Лок сел на свернувшиеся на койке кабели и стал рассматривать диораму.

Мышонок, которому не было предложено сесть на койку, вытянул из-за спины футляр с инструментом и сел на пол, скрестив ноги.

Неожиданно ноги Лока вытянулись, кулаки разжались, плечи дрогнули, мускулы лица напряглись. Потом спазм прошел, и он снова выпрямился на койке. Капитан сделал глубокий вдох, туго натянувший шнуры на его кителе.

— Садись сюда, — он похлопал по койке. Но Мышонок только подвинулся поближе к Локу, не вставая с пола. Лок нагнулся и положил карту на пол.

— Это карта, которую ты стащил? — выражение задумчивости разгладило его лоб. Но Мышонок смотрел только на карту. — Если бы это была первая экспедиция, которую я сколотил, чтобы измерить глубину звезды... — Лок рассмеялся. — Шесть обученных и умелых мужчин, изучивших свою профессию под гипнозом и знающих ее, как свои пять пальцев, спаянных крепче, чем куски биметаллической пластинки. Кража среди этого экипажа? — он снова рассмеялся, покачав головой. — Я был в них так уверен. А в Дэне — больше всех, — он ухватил Мышонка за волосы и тихонько покачал его голову из стороны в сторону. — Но этот экипаж нравится мне больше. — Он показал пальцами на карту. — Что ты видишь здесь, Мышонок?

— Ну, мне кажется... двух ребят, играющих под...

— Играющих? — перебил Лок. — Разве похоже, что они играют?

Мышонок откинулся назад и прижал к себе инструмент.

— Что видите вы, капитан?

— Двое ребят, схватив друг друга за руки, собираются драться. Ты видишь, что один белый, а другой темный? Я вижу любовь против смерти, свет против тьмы, порядок против хаоса. Я вижу столкновение всех противоположностей под солнцем. Я вижу Принса и самого себя!

— Кто же есть кто?

— Не знаю, Мышонок.

— Что это за человек — Принс Ред, капитан?

Лок ударил кулаком левой руки о раскрытую ладонь правой.

— Ты видел его на экране в цвете и объеме и ты еще спрашиваешь? Богатый, как Крез, балованный психопат. Он однорукий, а его сестра так красива, что я... — он уронил руки. — Ты с Земли, Мышонок. Из того же мира, что и Принс. Ты часто там бывал, а я никогда там не жил. Наверное, ты знаешь, почему человек, все преимущества которого — следствие изобилия созвездия Дракона, мальчиком, юношей и мужчиной так... — кулак снова ударил по ладони. — Не обращай внимания. Возьми свою чертову арфу, сыграй что-нибудь. Начинай. Я хочу смотреть и слушать.

Мышонок залез в футляр. Одна рука на деревянном грифе, другая скользнула по полированным изгибам. Он крепко сжал пальцы и закрыл глаза. Сосредоточенность перешла в задумчивость, задумчивость — в озарение.

— Вы говорите, он однорукий?

— Под этой черной перчаткой, которой он так театрально расколотил камеру, нет ничего, кроме металла и пластика.

— Это значит, что у него нет разъема, — Мышонок перешел на хриплый шепот. — Я не знаю, как обстоят дела там, откуда вы родом, на Земле же это — худшее, что только может случиться с человеком. Капитан, цыгане тоже их не имеют, и Катин всего несколько секунд назад прекратил свои воспоминания по поводу того, как это плохо. — Сиринкс был уже вынут. — Что бы вы хотели, чтобы я вам сыграл? — он взял несколько аккордов.

Но Лок опять разглядывал карту.

— Сыграй. Вскоре нам нужно будет подключаться, чтобы добраться до Алкэйна.

Рука Мышонка опустилась...

— Мышонок?

...и отдернулась, не коснувшись струны.

— Почему ты украл именно эту карту?

Мышонок пожал плечами.

— Просто так получилось. Она упала на ковер рядом.

— Но если бы это была другая карта: двойка кубков или девятка жезлов — ты бы поднял ее?

— Думаю, что да.

— Ты уверен, что в этой карте ничего нет, ничего особенного? Если бы там была другая карта, ты оставил бы ее лежать или же тоже взял?

На Мышонка снова накатился страх, взявшийся неизвестно откуда. Пытаясь побороть его, он резко повернулся и положил руку на плечо Лока.

— Ну, капитан! Не обращайте внимания на то, что говорят карты. Я хочу помочь вам добыть эту звезду, понимаете? Я буду с вами, и вы выиграете эту гонку. И не позволяйте этой сумасшедшей говорить противное!

В течение всего этого разговора Лок чувствовал себя несколько неопределенно. Сейчас же он глядел серьезно.

— Не забудь вернуть этой сумасшедшей карту, когда выйдешь отсюда. Мы скоро будем на Ворписе.

Напряженность исчезла. Хриплый смех раздвинул темные губы.

— Я все же думаю, что они играют, капитан, — Мышонок откинулся на изголовье койки.

Закинув босую ногу на ногу Лока, ставший страшно похожим на марионетку рядом с кукловодом, он ударил по струнам.

Огоньки запрыгали по механизмам.

Лок глядел на карту у своих ног. Что-то произошло с ним. Он не знал причины. Но первый раз за очень долгое время он глядел на человека, которого позвал по причине, не имеющей ничего общего с его звездой. Он не видел, что было перед его глазами. Он откинулся назад и взглянул на творение Мышонка.

Заполнив всю каюту, Мышонок двигал мириады ярчайших огней вокруг громадной сферы, создавая хрупкие фигуры торжественной диссонансной фуги.

Глава 5

(Созвездие Дракона. Ворпис. Феникс. 3172)

«Добро пожаловать, дорогие путешественники... — заговорил мегафон, как только они вышли с посадочной площадки через освещенные восходом солнца ворота. — День на Ворписе длится тридцать три часа, а гравитация достаточно высока, чтобы заставить пульс биться в три раза быстрее, чем на Земле, в течение шестичасового акклиматизационного периода...»

Они прошли мимо стометровой колонны. Чешуйки, горящие в лучах восходящего солнца, сплошной броней покрывали Змея — механистический символ сверкающего ночного неба, этой части Галактики — свернувшегося вокруг своего исполинского постамента. Как раз в тот момент, когда они шагнули на движущуюся дорогу, алый солнечный свет окрасил последние пятна ночной синевы.

«...Четыре города с более чем пятимиллионным населением. Ворпис производит пятнадцать процентов всего необходимого созвездию Дракона динапласта. В экваториальных отмельных зонах добываются минералы около трех дюжин наименований в тропических и полярных областях, в каньонах на плато наши нейтрайдеры охотятся на аэролатов и аквалатов. Ворпис знаменит на всю Галактику своим Институтом Алкэйна, расположенным в столице северного полушария городе Фениксе...»

Они миновали пределы слышимости, и наступила тишина. Дорога превратилась в лестницу.

— Капитан, куда мы идем? — Себастьян взял с корабля лишь одного из своих питомцев. Тот покачивался и переступал с лапы на лапу на плече у хозяина.

— Мы возьмем в городе краулер-туманник и отправимся в Алкэйн. Кто хочет, может пойти со мной побродить вокруг музея или побыть несколько часов в городе. Если кто-то хочет остаться на корабле...

— И упустить возможность посмотреть Институт Алкэйна?

— ...Посетить его недешево стоит...

— ...но ведь там работает тетя капитана...

— ...поэтому мы свободно можем пройти, — закончил Айдас. — Об этом не беспокойтесь, — Лок соскочил с ленты к причалу, где были пришвартованы краулеры-туманники. Полярные области Ворписа были покрыты столовыми горами, некоторые из которых занимали площадь в десятки квадратных миль. У их подножия постоянно клубился густой туман, взаимодействующий с азотно-кислородной атмосферой. Пыль, состоящая из окиси алюминия и сульфата мышьяка, соединяющаяся с испаряющимися гидрокарбонатами, вздымалась с бурлящей поверхности, скрывая все пространство между горами. Сразу же за плоскогорьем, на котором был расположен космодром, виднелось еще одно, с ухоженными растениями южных областей Ворписа, являющееся чем-то вроде естественного парка — преобладали каштановый, рыжий и алые цвета. Феникс располагался на самой высокой и большой столовой горе.

Краулеры-туманники — внутреннее транспортное средство планеты, приводимые в движение статическими электрическими зарядами — бороздили поверхность тумана подобно речным судам.

В помещении главного вокзала за прозрачными блоками плыли цифры времени отправления. Вспыхивали и гасли стрелы — указатели направления посадки: «Парк „Андромеда“ — „Феникс-Монтеклер“, и огромные птицы, роняя огонь, скользили по мультихрому под ботинками, босыми ногами и сандалиями.

* * *

Катин, стоящий на палубе краулера, облокотился на поручень, глядя сквозь пластиковую стену, как белые волны, разбиваемые краулером, дробятся и взвихряются, закрывая солнце.

— Ты когда-нибудь думал, — спросил Катин подошедшего с леденцом во рту Мышонка, — о том, каким непонятным временем казалось бы человеку прошлого настоящее? Представь себе кого-нибудь, кто умер, скажем, в двадцать шестом веке, воскресшим здесь. Можешь ты себе представить, насколько глубоко охватили бы его ужас и замешательство, доведись ему просто пройти по этому краулеру-туманнику?

— Да? — Мышонок вынул изо рта леденец. — Не хочешь дососать? Мне он надоел.

— Благодарю. Подумай только, — челюсти Катина задвигались, разгрызая твердые шарики на льняной нити, — о чистоте. Существовал тысячелетний периода — примерно с тысяча пятисотого по две тысячи пятисотый год — когда люди расходовали невообразимое количество времени и энергии на то, чтобы вещи были чистыми. С этим было покончено, когда последняя инфекционная болезнь стала не только излечиваемой, но и просто невозможной. Тогда существовало немыслимое сейчас явление, называемое «повсеместным похолоданием», которое, можешь быть уверен, происходило даже в двадцать пятом столетии, по крайней мере, раз в год. Я полагаю, что тогда были причины превращать чистоту в фетиш: считалось, что есть связь между грязью и болезнью. Но когда заражение стало понятием устаревшим, соответственно, отпала нужда и в санитарии. Если бы этот человек, живший пятьсот лет назад, увидел, как ты разгуливаешь по палубе в одном ботинке, и затем садишься, чтобы поесть с помощью босой ноги, и не беспокоишься насчет того, что ее надо помыть — ты можешь себе представить, как он был бы ошеломлен?

— Без дураков?

Катин кивнул.

— Мысль нанести визит в Институт Алкэйна подстегивает меня, Мышонок. Я разрабатываю полную теорию историй. Это связано с моим романом. Ты не уделишь мне несколько минут? Я объясню. Мне приходило в голову, что если кто-то считает... — он остановился.

Прошло достаточно много времени, чтобы на лице Мышонка успела отразиться целая гамма различных чувств.

— Ну что? — спросил он, когда решил, что ничто в клубящейся серости за иллюминатором не могло привлечь внимания Катина. — Что там с твоей теорией?

— Циана фон Рей Морган!

— Что?

— Кто, Мышонок! Циана фон Рей Морган! До меня только сейчас дошло, кто такая тетя капитана, хранительница Музея Алкэйна. Когда Тай гадала по Тарту, капитан упомянул про дядю, которого убили, когда он был еще ребенком.

Мышонок задумался.

— Да...

Катин покачал головой, недоверчиво посмеиваясь.

— Которого что? — спросил Мышонок.

— Морган и Андервуд.

Мышонок посмотрел вниз, потом по сторонам, как это обычно делают люди, которые чего-то не понимают.

— Это, наверное, случилось до того, как ты родился, — проговорил Катин. — Но ты должен был слышать об этом или где-нибудь видеть. Ведь это дело показывали психорамы всей Галактики. Мне было всего три года, но...

— Морган убил Андервуда! — воскликнул Мышонок.

— Андервуд, — поправил Катин, — убил Моргана. Но это мысль!

— В Арке, — продолжал Мышонок. — В Плеядах.

— И миллиарды людей всей Галактики смотрели на все это по психорамам. Мне тогда было не больше трех лет. Я был дома, на Луне, смотрел церемонию открытия вместе с родителями, когда этот импозантный тип в голубой куртке протолкался сквозь толпу и побежал через Кронаики Плаза с этой проволокой в руке.

— Он его задушил! — воскликнул Мышонок. — Морган был задушен! Я видел это по психораме. Один раз в Марс-Сити в прошлом году, когда я летал по треугольнику. Это была часть документальной программы не помню уже о чем.

— Андервуд почти оторвал Моргану голову, — пояснил Катин. — Когда я смотрел повтор, они уже вырезали момент самой смерти. Но пять миллиардов смогли узнать все об эмоциях человека, приготовившегося быть избранным Секретарем Плеяд на второй срок и внезапно атакованного сумасшедшим и убитого. Все мы почувствовали, как Андервуд прыгнул нам на спины. Мы услышали, как закричала Циана Морган, и почувствовали, как она пытается оттащить его. Мы услышали, как представитель Кол-Син крикнул что-то о третьем телохранителе — это потом полностью спутало нам все расследование. Мы почувствовали, как Андервуд затягивает проволоку на наших шеях, почувствовали, как она врезается в плоть. Мы оттолкнулись правыми руками, а наши левые руки держали миссис Тай... И мы умерли. — Катин покачал головой. — А потом этот дурак-оператор (его звали Намби, и, благодаря его идиотизму, ему вскоре вышибла мозги шайка психов, решивших, что он — участник заговора) перевел свой психомат с убийцы на Циану — а мы могли бы узнать, кто он такой и куда намеревается бежать — и в течение последующих тридцати секунд мы были истеричкой, валяющейся на площади и хватающей еще не остывший труп своего мужа среди толчеи близких к истерике дипломатов, представителей и патрулей, смотрящих, как Андервуд продирается сквозь толпу и, в конце концов, исчезает...

— Они не показали эту часть в Марс-Сити. Но я помню жену Моргана. Она и есть тетя капитана?

— Она, должно быть, сестра его отца.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, прежде всего, по имени: фон Рей Морган. Я помню, что читал как-то, лет семь-восемь назад, что она чем-то занимается в Алкэйне. Ее считали одаренной и чувственной женщиной. В течение примерно дюжины лет после убийства она была центром внимания определенной, страшно извращенной части общества, постоянно перепархивая из Плеяд в созвездие Дракона и обратно. То она появлялась на пламенном берегу мира Коуби, то привлекала внимание к себе и своим двум маленьким дочерям на какой-нибудь космической регате. Она проводила много времени со своей кузиной Лейлой Сельвин, которая сама была избрана Секретарем Плеяд на один срок. Информационные ленты буквально разрывались между желанием удержать ее на грани скандала и своим уважением к ней за весь этот ужас с Морганом. Сегодня, если она появляется на открытии выставки или участвует в каком-то общественном событии, то делает это скрытно, хотя за последние годы от нее немного поотстали. И если она — хранительница Музея Алкэйна, то, скорее всего, она затеяла это дело ради собственной рекламы.

— Я слышал о ней, — кивнул Мышонок, подняв, наконец, голову.

— Это был период, когда она была, наверное, самой известной женщиной Галактики.

— Ты думаешь, мы сможем с ней встретиться?

— О! — Катин ухватился за поручень и откинулся назад. — Это было бы здорово! Может быть, я смогу основать свой роман на убийстве Моргана — черте современной истории.

— Ах, да, — сказал Мышонок. — Твоя книга.

— Меня удерживает то, что я не могу найти сюжет. Мне хочется увидеть реакцию миссис Морган на эту идею. О, я бы не стал делать ничего похожего на те сенсационные программы, прошедшие впоследствии по психорамам. Я хочу сделать тщательно подготовленный труд в области искусства, используя сюжет для того, чтобы полностью поломать веру людей в упорядоченный и рациональный мир человеческих...

— Еще раз: кто кого убил?

— Авдервуд — знаешь, так получилось, что ему тогда было столько же лет, сколько мне сейчас — задушил Секретаря Моргана.

— Просто я не хочу ошибиться, когда встречусь с ней. Его ведь поймали?

— Он оставался на свободе три дня, дважды выдал себя и дважды был укрыт людьми, которые потом признались в этом в течение сорока восьми часов. Ему уже удалось добраться до космодрома, откуда он планировал отправить двух своих жен на одну из обслуживающих рудники станций Окраинных Колонии, когда его, наконец, смогли арестовать в Ведомстве по делам эмиграции. Здесь достаточно материала для дюжины романов! Мне нужен сюжет исторической значимости. Это, как ничто другое, сможет поддерживать мою теорию. Что, как я говорил...

— Катин?

— Э... Да? — его глаза, прикованные к медного цвета облакам, обратились к Мышонку.

— Что это?

— Где?

— Там.

В развороченных глыбах тумана блеснул металл. Черная сеть, колыхаясь, показалась в волнах. В тридцати футах от них сеть полностью выпрыгнула из тумана. Человек, прицепившийся к ее середине руками и ногами, в развевающейся одежде, с черными волосами, выбивающимися из-под маски, направлял сеть в желоб. Туман скрыл его.

— Это, — сказал Катин, — это нетрайдер, охотящийся на местных аэролатов или, возможно, на аквалатов, которые водятся в каньонах на плато.

— Да? Ты бывал здесь?

— Нет. В университете я просмотрел дюжины выставок Алкэйна. Каждая более или менее значительная школа с ними связана. Но я сам никогда здесь не был. Я просто слушал речь информатора на космодроме.

— О!

Еще два нетрайдера с сетями. Туман заискрился и выпустил четвертый и пятый, а потом шестой силуэт из своего мрачного чрева.

— Словно целая стая.

Райдеры тянули за собой туман, открывая полосы чистого пространства.

— Сети, — задумчиво произнес Катин. Он облокотился на поручень. — Гигантская цепь, протянувшаяся среди звезд, сквозь время... — он говорил тихо и неторопливо. Нетрайдеры исчезли. — Моя теория: если представить общество как... — он быстро взглянул в направлении звука, похожего на дуновение ветра.

Мышонок достал свой сиринкс. Серые огни кружились в бешеном хороводе, вылетая из-под Смуглых, подрагивающих пальцев. Сквозь туман сверкали золотые сети, обволакивая нежную мелодию. Воздух был звенящим и прохладным. Был запах ветра, но самого ветра не ощущалось...

— Это было просто великолепно!

Мышонок поднял голову. Тай стояла за спиной Себастьяна.

— Благодарю, — он усмехнулся и стал втискивать инструмент в футляр — у меня есть кое-что для тебя, — он сунул руку в футляр. — Я нашел ее на полу в «Рухе». Мне кажется... ты выронила ее.

Он взглянул на Катина и постарался убрать с лица сосредоточенность. Потом взглянул на Тай, и рот его раздвинулся, как отражение ее улыбки.

— Я тебя благодарю, — она положила карту в боковой карман кофты. — Ты этой картой любовался?

— А?

— Ты на любой карте достичь можешь медитации? — Ты это делал? — спросил Себастьян.

— О, да. Я очень долго смотрел на нее. Я и капитан.

— Это хорошо, — Тай улыбнулась. Но Мышонок уже возился с ремнем.

* * *

В Фениксе Катин спросил:

— Ты в самом деле не хочешь идти?

Мышонок снова возился с ремнем футляра.

— Нет.

Катин пожал плечами.

— Я думаю, тебе там понравилось бы.

— Мне уже приходилось видеть музеи. Я хочу немного побродить.

— Ну, — сказал Катин, — тогда о'кей. Увидимся, когда вернемся в порт, — он повернулся и побежал по каменным ступеням за капитаном и остальными. Они ступили на движущуюся ленту дороги, и она понесла их сквозь скалы к сияющему Фениксу.

Мышонок глядел вниз, на туман, запутавшийся в сланцах. Большие краулеры — с такого они только что высадились — стояли на якорях слева. Меньшие покачивались справа. Мосты, выгнутые между горами, пересекали ущелья, тут и там раскалывающие плоскогорья.

Мышонок тщательно поковырял в ухе и побрел прочь.

Юный цыган старался большую часть своей жизни прожить с помощью глаз, ушей, носа, пальцев рук и ног. И по большей части он в этом преуспевая. Но иногда — как, например, на «Рухе» во время гадания Тай или в разговорах с Катином — он бывал вынужден признать, что то, что случалось с ним в прошлом, влияет на его действия в настоящем. Затем пришло время самоанализа. И после этого он обнаружил в себе старый страх. Теперь он знал, что страх облачается в два причиняющие ему боль воспоминания. Одну боль он еще мог как-то успокоить, касаясь чувствительных пластин своего сиринкса. Чтобы успокоить вторую, требовалось вполне конкретное самовнушение. Он подумал: «Сколько мне: восемнадцать, девятнадцать?

Может быть. Во всяком случае, прошло уже года четыре после, как его называют, года становления личности. Я могу быть избран в сенат в созвездии Дракона. Впрочем, я никогда к этому особенно не стремился. Я не стремился также прокладывать свой путь между скальными причалами других планет. Куда ты идешь. Мышонок? Где ты был и что будешь делать, когда достигнешь цели? Сядешь и поиграешь немного? Только это должно означать нечто большее. Да. Это что-то значит для капитана. Пожелайте, чтобы я смог увидеть это в небесном свете. Пожелайте еще, чтобы я смог увидеть это — настоящее. Я почти смог, когда услышал его просьбу. Кто еще мог бы заставить мою арфу воспроизвести Звезду? Большой огонь это должен быть. Слепой Дэн... Мышонок, ты разве не хочешь прожить пять пятых своей жизни с целыми руками и глазами? Зарыться в нору, спать с девушками и делать детей? Нет. Удивлюсь, если Катин счастлив со своими теориями и заметками, заметками и теориями. Что будет, если я попытаюсь играть на сиринксе точно так же, как он возится со своей книгой? Одно хорошо: у меня не было бы времени задавать эти дурацкие вопросы. Как например: что думает обо мне капитан? Он перешагнул через меня, засмеялся, подобрал Мышонка и опустил его к себе в карман. Но это должно означать нечто большее. Капитан гоняется за своей идиотской звездой. Катин нанизывает на проволоку слова, которые никто не слушает. А я. Мышонок? Цыган с сиринксом, заменяющим голосовые связки. Что до меня, так мне этого недостаточно. Капитан, куда вы меня ведете? Смелее. Будьте уверены, я пойду. Нет другого такого места, где бы мне так хотелось быть. Думаете, я пойму, кто я такой, когда мы доберемся туда? Или умирающая звезда в самом деле может дать столько света, чтобы я смог увидеть?..»

Мышонок сошел с очередного моста. Большие пальцы — в карманах брюк, глаза опущены.

Звон цепей.

Он поднял голову.

Цепи наматывались на десятифутовый барабан, теряющийся в тумане. На скале перед раздевалкой мужчины и женщины возились с гигантской машиной. Человек, управляющий лебедкой из кабины, был все еще в маске. Из тумана поднималось запутавшееся в сети животное, хлещущее своими плавниками-крыльями. Цепи грохотали.

Аэролат (или, может быть, аквалат) был двадцати метров длиной. Меньшие лебедки опускали свои крючья. Нетрайдеры, стоя по бокам животного, придерживали их.

Мышонок двинулся сквозь толпу посмотреть на пропасть и услышал, как кто-то сказал:

— Алекс ранен.

Ворот остановился, и на помосте появились пять человек.

Зверь уже затих. Волоча сети легко, словно паутину, они освободили секцию колец. Нетрайдер в центре покачнулся.

Тот, кто был ближе всех, уронил свою секцию. Покалеченный нетрайдер привалился к голубому боку.

— Придержи там, Бо!

— Все в порядке! Держу!

— Поднимай его потихоньку!

Мышонок глянул вниз, на туман. Первый нетрайдер достиг скалы, кольца загремели по камню. Он подошел, волоча за собой свою сеть. Затем он развязал ремни на запястьях, отключил разъемы на руках, опустился на колени и отключил нижние разъемы на потных лодыжках. Теперь он взвалил сеть на плечо и поволок ее через док. Туманные поплавки все еще принимали на себя большую часть веса сети, позволяя ей плыть в воздухе.

«Без них, — подумал Мышонок, — даже учитывая более слабую гравитацию, вся эта ловушка весила бы, наверное, несколько сотен фунтов».

Еще трое нетрайдеров, поднимающиеся от обрыва, волокли свои сети. Алекс ковылял между своими товарищами.

Следом шли еще четверо. Светловолосый коренастый мужчина как раз отсоединял сеть от левого запястья, когда поднял взгляд на Мышонка. Красные светофильтры его черной маски качнулись, когда он тряхнул головой.

— Эй, — гортанно произнес он. — На бедре твоем что? — свободная рука откинула длинные волосы.

Мышонок оглянулся на него.

— А?

Человек пнул сеть, соскользнувшую с левой ноги. Правая нога была босой.

— Сенсо-сиринкс, а?

Мышонок улыбнулся.

— Да.

Мужчина кивнул.

— Парня однажды, кто как дьявол играть мог, я знал...

Он остановился, голова его опустилась. Он просунул большой палец под маску. Соскользнувшие респиратор и светофильтры открыли его лицо.

Мышонок почувствовал, что у него запершило в горле. Он стиснул челюсти и приоткрыл губы. Он попытался изобразить на лице вопрос, но из горла у него непроизвольно вырвался хрип:

— Лео!

Раскосое лицо исказилось.

— Ты! Ты — Мышонок?

— Лео, что ты?.. Но!..

Лео уронил цепь с другого запястья, выдернул разъем из лодыжки, схватил кольца в горсть.

— Ты со мной в дом, где цепи лежат, пойдешь! Пять лет... дюжину... больше!..

Мышонок все еще улыбался, потому что это было все, что он пока мог сделать. Он тоже подобрал кольца, и они поволокли сеть через скалу.

— Эй, Карло, Больсум, это — Мышонок!

Двое обернулись.

— Вы про парня, я говорил, помните? Он это! Эй, Мышонок, ты не подрос даже на полфута! Сколько лет — семь, восемь? И ты сиринкс еще носишь? — Лео оглядел футляр. — Готов спорить, ты хорошо играешь. Ты и раньше хорошо играл.

— А у тебя самого есть сиринкс, Лео? Мы бы поиграли вместе...

Лео покачал головой, смущенно улыбаясь.

— В Стамбуле в последний раз я сиринкс держал. Потом никогда. А сейчас я все это забыл.

— О, — сказал Мышонок и почувствовал утрату.

— Это сиринкс, который ты в Стамбуле стащил?

— Я всегда ношу его с собой.

— И ты на сиринксе все это время играешь? Ты мне сейчас сыграй. Конечно! Ты для меня запахи, звуки и цвета сделай! — его пальцы стиснули плечи Мышонка. — Эй, Бо, Карло, вы настоящего исполнителя на сиринксе сейчас увидите!

Двое подошли поближе.

— Ты действительно играешь на этой штуке?

— Был здесь парень месяцев шесть назад, который мог кое-что пиликать... — один из них изобразил в воздухе две волнистые линии своими покрытыми шрамами руками, ткнул локтем Мышонка. — Понимаешь, о чем я говорю?

— Мышонок лучше, чем он, играет, — убежденно сказал Лео.

— Лео без устали говорит о парнишке, которого он знал на Земле. Он говорил, что сам научил его играть, но когда мы дали Лео сиринкс... — он, посмеиваясь, покачал головой.

— Но вот этот парнишка, — похлопал Лео Мышонка по плечу.

— А?

— О!

— Мышонок это!

Они прошли в двойные двери здания.

С высоких вешалок свисали, образуя лабиринт, сети. Райдеры вешали свои сети на крючья, опускаемые с потолка воротом. Повесив сеть, райдер мог починить сломанные кольца, настроить датчики, посредством которых сеть двигалась и принимала определенную форму в соответствии с нервными импульсами, идущими из разъемов.

Два райдера выкатывали громадную машину со множеством зубьев.

— Что это?

— С ее помощью они аэролата разделывают.

— Аэролата? — Мышонок кивнул.

— Это то, за чем мы охотимся. Аквалатов на Черном Плоскогорье добывают.

— О.

— Но, Мышонок, что здесь ты делаешь? — они пробирались сквозь дзинькающие кольца. — Ты на сетях останешься? Ты поработаешь с нами? Хорошая работа это. Я экипаж знаю, где новый человек нужен...

— Я сошел с корабля, который сделал здесь остановку. Это «Рух». Капитан — фон Рей.

— Фон Рей? Корабль из Плеяд?

— Ага.

Лео опустил крючья и стал развешивать сеть.

— Что в Созвездии Дракона он делает?

— Капитан должен получить в Институте Алкэйна техническую информацию.

Лео потянул цепь лебедки, и крючья поднялись на десять футов. Он начал развешивать следующий ряд.

— Фон Рей, да. Это хороший должен быть корабль. Когда я впервые в созвездие Дракона пошел, — он повесил еще один ряд черных колец, — никто еще из Плеяд в созвездие Дракона не приходил. Один, может быть, два. Я одинок был. — Кольца встали на места, Лео снова потянул цепь. Верх сети заслонил свет из окон под потолком, — Теперь много людей из Федерации Плеяд я встречаю. Десяток на этом 6epeгy работает. А корабли ходят то и дело туда-сюда, — он расстроено покачал головой.

Кто-то крикнул через зал:

— Эй, где док? — голос эхом отразился от сетей. — Алекс ждет уже пять минут!

— Не беспокойся, он уже идет! — крикнул Лео. Он взял Мышонка за плечо.

— Со мной иди.

Они прошли сквозь свисающие цепи. Остальные райдеры еще не покончили с развешиванием.

— Ты сыграешь?

Они оглянулись.

Райдер наполовину спустился по кольцам и спрыгнул на пол.

— Я хочу посмотреть.

— Ну, конечно, — сказал Лео.

— Знаешь, вообще-то я... — начал Мышонок. Насколько рад он был видеть Лео, настолько же он хотел сейчас музыки только для них двоих. — Ладно.

Они пошли дальше, райдер — следом за ними.

Алекс сидел у подножия лестницы, ведущей к балкону. Он держался за плечо, прислонившись к планкам перил. Время от времени он потирал свои небритые щеки.

— Смотри, — сказал Мышонок Лео. — Почему бы нам просто не пойти куда-нибудь и не выпить? Мы можем поговорить. Я сыграю тебе перед тем, как...

— Сыграй сейчас, — настойчиво повторил Лео. — Позднее поговорим.

Алекс открыл глаза.

— Это тот парень, о котором ты говорил, Лео? — лицо его дернулось.

— Видишь, Мышонок. Прошло двенадцать лет, а у тебя здесь есть репутация, — Лео пододвинул перевернутую бочку со смазкой, проскрежетавшую по полу. — Теперь садись.

— Пойдем дальше, Лео. — Мышонок перешел на греческий. — Я пока еще не готов. Да и твой друг плохо себя чувствует и не захочет, чтобы его беспокоили.

— Малакас! — пробормотал Алекс и сплюнул кровью между колен. — Сыграй что-нибудь. Это отвлечет меня от боли. Где же этот чертов доктор?

— Что-нибудь Алексу сыграй.

— Но... — Мышонок взглянул на Алекса. Усмешка на лице раненого перешла в гримасу боли.

— Выдай номер, Мышонок!

Ему не хотелось играть.

— Хорошо.

Он неохотно достал сиринкс из футляра и просунул голову в ремень.

— Док, по-видимому, будет здесь как раз к середине, — буркнул он.

— Надеюсь, что он скоро придет, — пробормотал Алекс. — Я знаю, что у меня, по крайней мере, сломана рука. Нога ничего не чувствует, а внутри какая-то кровавая каша, — он снова сплюнул кровью. — Я должен выйти на охоту через два часа. Пусть он меня подштопает по-быстрому. Если я не смогу вылететь после полудня, я подам на него в суд. Я плачу за свое чертово здоровье!

— Он склеит тебя, — вмешался один из райдеров. — Они не позволят, чтобы полис был нарушен. Помолчи, и пусть парень играет... — он остановился, потому что Мышонок уже начал.

* * *

Свет падал на стекло и превращал его в медь. Тысячи тысяч круглых стекол образовывали вогнутый фасад Алкэйна.

Катин брел по тропинке над речкой, огибающей сад музея. Река — те же самые тяжелые туманы, что покрывают полярные области Ворписа — слегка курилась у берегов. Ниже по течению она скрывалась под аркой в сверкающей стене.

Капитан шел впереди Катина, и их тени, падающие на гладкие камни, двигались на одном уровне. Расположенный среди фонтанов подъемник возносил наверх платформу за платформой, по несколько сот гостей на каждой. Но за считанные секунды все они разбредались по множеству тропинок, опоясывающих сверкающие кварцем горы. На бронзовом постаменте, в фокусе блистающих стекол, в нескольких сотнях ярдов перед музеем возвышалась Венера Милосская.

Линчес жмурил свои розовые, глаза, отвернув лицо от сияния. Позади него Айдас глазел то по сторонам, то назад, то вперед.

Тай, рука в руке Себастьяна, шла позади него. Волосы ее развевались с каждым движением зверя на его плече.

«Теперь свет стал голубым, — подумал Катин, когда они прошли под аркой в имеющий форму линзы вестибюль. — Что правда, то правда — ни одна луна не имеет естественной атмосферы, достаточной, чтобы создать такую декоративную диффракцию. Однако, я упустил из виду лунное одиночество. Эта холодная конструкция из пластика, металла и камня — одно из крупнейших творений человечества. Как далеко мы ушли от семнадцатого века! Найдется ли во всей Галактике хотя бы дюжина зданий крупнее, чем это? Странное для академии положение: столкновение между традициями, воплощенными здесь, и нелепостью современной архитектуры. Циана Морган свила себе гнездо в этом могильнике истории человечества. Вот на что это похоже: стервятник, сидящий на костях.»

С потолка свисал восьмиугольный экран для публичных объявлений. Сейчас на нем переливалась красками очередная световая фантазия.

— Соедините меня с 739-Е-б, — обратился капитан фон Рей к девушке за информационным пультом.

Она повернула руку ладонью вверх и нажала кнопки на миниатюрной панели, вживленной в запястье.

— Пожалуйста.

— Алло, Банни, — сказал Лок.

— Лок фон Рей! — воскликнула девушка за пультом явно не своим голосом. — Ты пришел навестить Циану?

— Именно так, Банни. Если она не слишком занята, я бы поднялся и поговорил с ней.

— Минутку, я сейчас узнаю.

Банни, где бы она там ни находилась в этом улье, несколько ослабила контроль, и девушка-диспетчер удивленно подняла брови.

— Так вы к Циане Морган? — спросила она теперь уже собственным голосом.

— Вот именно, — улыбнулся Лок.

В этот момент Банни снова включилась в разговор.

— Все в порядке, Лок. Она встретится с тобой на Юго-Западной, двадцать. Там не так многолюдно.

Лок повернулся к экипажу.

— Почему бы вам пока не побродить вокруг музея? Я получу то, что мне нужно, в течение часа.

— Можно ли ему брать эту, — девушка смотрела на Себастьяна, — эту вещь с собой в музей? У нас нет специального места для животных.

Банни ответила:

— Это ведь человек из твоего экипажа, Лок? Животное выглядит вполне домашним, — она повернулась к Себастьяну. — Оно смирное?

— Конечно, оно будет вести себя тихо.

— Можете взять его с собой, — разрешила Банни через девушку. — Циана уже вышла к месту встречи.

Лок обернулся к Катину.

— Почему бы тебе не пойти со мной?

Катин постарался не высказать своего удивления.

— Конечно, капитан.

— Юго-Западная, двадцать, — повторила девушка. — Вы можете подняться на этом лифте на один этаж. Больше никого?

— Никого, — Лок повернулся к экипажу. — Пока.

Катин последовал за ним.

Рядом со спиральным лифтом, на постаменте из мраморных блоков, высилась голова дракона. Катин задрал голову, разглядывая гребни вокруг каменной пасти.

— Мой отец подарил ее музею, — сказал, Лок, когда они вошли в лифт.

— Да?

— Она с Новой Бразилии, — они начали подъем вокруг центрального столба, и оскал пасти исчез за поворотом. — Когда я был ребенком, я играл внутри ее сородичей.

Внизу толпились туристы, казавшиеся отсюда крохотными. Золотая кровля накрыла их.

Они вышли из лифта.

Картины, развешанные на галерее тут и там, освещались особым образом. Многолинзовая лампа бросала на каждую висящую здесь раму свет — согласно предположениям нескольких ученых Алкэйна — наиболее близкий к тому, под которым была написана каждая картина: искусственный или естественный, свет красного солнца или белого солнца, желтого или голубого.

— Она будет здесь только через несколько минут, — сказал капитан. — Она только что вышла.

Катин прочитал название выставки: «Лица моего народа».

Вверху находился экран объявлений, меньший, чем в вестибюле. Сейчас на нем светилась надпись, сообщавшая, что все представленные здесь картины и фотографии созданы за последние триста лет и показывают мужчин и женщин разных миров за работой или развлечениями. Взглянув на перечень авторов. Катин вынужден был признать, что ему известны лишь два имени.

— Я позвал тебя с собой, потому что мне надо поговорить с кем-нибудь, кто сможет понять суть сказанного. Удивленный Катин поднял голову.

— Мое солнце — моя Нова. В мыслях я почти привык к ее сиянию. Я стал человеком, освещенным ее лучами. Всю мою жизнь окружающие меня люди делали то, что я хочу. Если же нет...

— Вы заставляли их?

Лок сузил желтые глаза.

— Если же нет, я искал то, что они могут делать, и использовал их для этого. И всегда находился кто-то еще, кто мог выполнить нужную мне работу. Я хочу поговорить с человеком, который может понять. Но разговор не выражает того, что я хочу сказать. Хотел бы я сделать что-нибудь, чтобы показать, что все это значит!

— Я... Я не понимаю.

— Поймешь.

«Портрет женщины» (Беллатрикс IV): одежда двадцатилетней давности. Она сидит у окна, улыбаясь, в золотом свете солнца, оставшегося за рамой картины.

«С Аштоном Кларком» (не указано): старик. Его рабочий комбинезон вышел из моды лет двести назад. Он собирается отключаться от какой-то машины, настолько огромной, что нельзя понять, что это такое.

— Удивительно, Катин. Моя семья — по крайней мере, со стороны отца, происходит из Плеяд. Однако я с детства разговаривал у себя дома как выходец из созвездия Дракона. Мой отец принадлежит к тому обособленному кругу старой гвардии граждан Плеяд, которые позаимствовали множество идей у своих предков с Земли и из созвездия Дракона, только это была Земля, которая умерла через пятнадцать лет после того, как старейший из этих художников взял в руки кисть. Когда я обзаведусь семьей, мои дети тоже будут так говорить. Не кажется ли тебе странным, что ты и я, похоже, ближе, чем я и, скажем, Тай и Себастьян?

— Я с Луны, — напомнил Катин. — Я знаю Землю только по визитам на нее. Это не мой мир.

Лок не обратил на его слова внимания.

— Но в некоторых отношениях Тай, Себастьян и я очень похожи. В эмоциональном смысле мы ближе друг другу.

И снова Катину понадобилась целая секунда (довольно неприятная секунда), чтобы вспомнить, что означает выражение боли на рассеченном лице Лока.

— Некоторые ваши реакции на возникающие ситуации будут понятны кому-то другому, а не тебе. Да, я знаю, что так дальше не пойдет, — он замолчал. — Ты не землянин, Катин. Но Мышонок — с Земли. И Принс. Один — беспризорник, другой... Принс Ред. Существует ли какая-нибудь связь между ними, как между мной и Себастьяном? Цыган просто очаровывает меня. Я не понимаю его. Но только в том, в чем, как мне кажется, я понимаю тебя. Принса я тоже не понимаю.

«Портрет нетрайдера». Катин посмотрел на дату: задумчивый нетрайдер просеивал туман сквозь свою сеть двести лет назад.

«Портрет юноши». Современника, конечно. Он стоял на опушке рощи...

— В середине двадцатого века, в 1950 году, если быть точным, — Катин снова взглянул на капитана, — на Земле была маленькая страна, называемая Великобританией, в которой существовало пятьдесят семь довольно сильно разнящихся друг от друга диалектов английского языка. Была также большая страна, называемая Соединенными Штатами, с населением в четыре раза большим, раскинувшаяся на в шесть раз большей территории. Там тоже существовали диалекты, но только две крошечные группы, насчитывающие менее двадцати тысяч человек, употребляли язык, который мог быть непонятен человеку, владеющему только литературным английским. Я привел этот пример, чтобы пояснить свою точку зрения: обе страны говорили на одном и том же языке.

— Что же у тебя за точка зрения?

— Соединенные Штаты были продуктом коммуникационного взрыва, развития способов передвижения, перемещения людей, информационной революции, развития радио и телевидения, что стандартизировало речь и образ мышления — не сами мысли, а способы их выражения, так что персона А может понять персону В, но также и персон Х и У. Люди, информация и мысли пересекают сейчас Галактику быстрее, чем Соединенные Штаты в 1950 году. Возможность взаимопонимания резко возросла. Наши родные миры разделяет треть Галактики. За исключением случайных воскресных визитов в Университет созвездия Дракона во время моей учебы сейчас я впервые покинул пределы Солнечной системы. Однако вы и я по способности к обмену информацией гораздо ближе врут к другу, чем уроженцы Уэльса и Корнуэлла тысячу лет назад. Помните об этом, когда размышляете о Мышонке или о Принсе Реде. Хотя Великая Змея свернулась вокруг колонны, символизирующей всего сотню миров, жители Плеяд и Окраинных Колоний признают ее. Мебель Республики Вега то и дело напоминает то же самое о своих хозяевах. Аштон Кларк значит одинаково много как для вас, так и для меня. Морган убил Андервуда, и это частично сделало наши познания... — он остановился, потому что Лок нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что Андервуд убил Моргана?

— О, конечно же... Я имел в виду... — краска смущения проступила на его щеках. — Да... Но я не хотел... Между картинами показалась женщина в белом. Ее серебряные волосы были уложены в высокую прическу.

Она была высокой.

Она была старой.

— Лок! — она протянула навстречу ему руки. — Банни сказала, что ты здесь. Я думаю, нам следует подняться в мой офис.

«Конечно, — подумал Катин. — Все ее портреты, которые я видел, были сделаны пятнадцать-двадцать лет назад».

— Спасибо, Циана. Мы и сами могли бы подняться. Я не хочу отвлекать тебя, если ты занята. Это не займет много времени.

— Ничего, пойдемте. Я оценивала сейчас полтонны не представляющей большого интереса скульптуры Веги.

— Периода Республики? — спросил Катин.

— Увы, нет. Тогда мы могли бы сбагрить ее с рук. Но она слишком стара, чтобы чего-нибудь стоить. Идемте, — она уже двинулась мимо развешанных холстов, когда взгляд ее упал на широкий металлический браслет, закрывающий разъем на ее запястье. На нем мигал один из миниатюрных экранчиков.

— Простите, юноша, — повернулась она к Катину. — У вас с собой диктофон иди что-то подобное?

— Д-да.

— Я должна попросить вас не использовать его здесь.

— О, я не хотел... — Довольно часто я сталкиваюсь с вопросом обеспечения секретности, — она положила свою морщинистую руку на его. — Вы понимаете? Автоматически нарастающее поле стирает все записи с подобного рода аппаратов.

— Катин из моего экипажа, Циана. Но этот экипаж резко отличается от того, что был в прошлый раз. Секретов больше нет.

— Я так и поняла, — она убрала руку, помолчала, потом заговорила снова. — Когда я пришла сегодня утром в музей, тебе поступило послание от Принса.

— Он на Ворписе?

— Понятия не имею, — дверь разошлась и пропустила их внутрь. — Но он знает, что ты здесь. Разве это важно?

— Мы совершили посадку каких-нибудь полтора часа назад. И улетаем вечером.

— Послание пришло час и двадцать пять минут назад. Оригинал был довольно сильно искажен, поэтому операторы откорректировали его не без труда. Они в курсе содержания, и вся трудность теперь...

— Не беспокойся, — Лок повернулся к Катину. — Что же он скажет теперь?

— Мы все это скоро узнаем, — ответила Циана. — Ты сказал, что нет никаких секретов. Но я бы все-таки предпочла разговаривать у себя в офисе.

Эта галерея была вся забита: то ли запасник, то ли еще не разобранные материалы выставки. Катин уже собирался спросить, но Лок опередил его.

— Циана, что это за хлам?

— По-моему, — она взглянула, на дату в золотой окантовке на старинном деревянном ящике. — «1923 год. Эол Корпорейшн». Да, это коллекция музыкальных инструментов двадцатого века. Это — Онде Мартино, названный по имени изобретателя, французского композитора, жившего в 1942 году. Здесь у нас, — она наклонилась, разглядывая табличку, — механический пианист, играющий в две руки, сделанный в 1931 году. А это «Виолано Виртуозо Милла», построенное в 1916 году.

Катин разглядывал внутренности виолано сквозь стеклянную дверцу в передней части.

— Что они делали?

— Стояли в барах, в парках, где не было оркестров. Люди опускали монету в прорезь, и автоматически, начинала играть установленная вот здесь скрипка в сопровождении фортепиано. Программа задавалась перфолентой, — она провела серебряным ногтем по перечню. — «Шар Страттера»... — ноготь двигался вдоль кучи терменвоксов, банджо и шарманок. — Некоторые из новых академиков потребовали объяснений по поводу увлеченности Института двадцатым столетием. Примерно каждая четвертая из наших галерей посвящена этому времени, — она скрестила руки на парче платья. — Возможно, их обидело то, что оно традиционно интересует ученых вот уже восемьсот лет. Они отказываются видеть очевидное. В начале этого удивительного столетия человечество имело множество обществ, живших в одном мире. К концу же оно стало практически тем, что мы есть сейчас — информационно единым обществом, заселившим разные миры. С тех пор количество миров возросло, информационное единство неоднократно меняло природу общества и привело к нескольким грандиозным катастрофам, но все-таки наше общество существует. С тех пор, как мы это поняли, двадцатый век является фокусом научного интереса: это было столетие, в котором происходило наше становление.

— Я не испытываю влечения к прошлому, — объяснил Лок. — Я не располагаю временем для этого.

— Оно интересует меня, — вмешался Катин. — Я хочу написать книгу. Возможно, она будет иметь к этому отношение.

Циана взглянула на него.

— Вот как? И что же это за книга?

— Роман.

— Роман? — Они проходили мимо серого экрана объявлений. — Вы хотите написать роман? Это просто прелестно. Несколько лет назад у меня был мой старый друг, который хотел попытаться написать роман. Он закончил только первую главу. Но он говорил, что это осветило ему многочисленные стороны человеческой жизни и помогло проникнуть в суть происходящих событии.

— Я уже работаю над ним некоторое время, — признался Катин.

— Восхитительно! Возможно, если вы закончите, вы позволите Институту сделать под гипнозом психограмму процесса творения? У нас есть работоспособный печатный станок двадцать второго века. Возможно, мы напечатаем несколько миллионов экземпляров и разошлем их в сопровождении документальных психограмм в библиотеки и учебные заведения. Я уверена, что мне удастся привлечь некоторый интерес к этой идее среди правления.

— Я еще не думал о том, чтобы сдать его в печать. — Они подходили к следующей галерее.

— Вы можете сделать это только через Институт Алкэйна. Крепко это запомните.

— Я... я запомню.

— Когда эту свалку разберут, Циана?

— Милый мой племянник, мы имеем материала гораздо больше, чем можем выставить. Его надо где-то разместить. В нашем музее двенадцать тысяч публичных и семьсот частных галерей. А также три тысячи пятьсот хранилищ. Я поверхностно знакома с содержимым большинства из них. Но не всех.

Они шли под высокими ребрами. Позвоночник изгибался где-то под крышей. Холодные лампы под потолком отбрасывали на бронзовый пьедестал тени от зубов и глазных впадин черепа размером со слона.

— Это похоже на сравнительную остеологическую выставку рептилий с Земля. И... — Катин вгляделся в зияющую пещеру. — Не могу сказать, откуда эта штука.

Лезвия лопаток, тазовые кости, изгиб ключиц.

— Далеко еще до твоего офиса?

— Аэролату — около восьмисот ярдов. Мы поднимемся на лифте.

Они прошли сквозь аркаду в шахту лифта. Спиральный подъемник вознес их на несколько десятков этажей.

Коридор из меди и плюща.

Еще один коридор, со стеклянными стенами.

Катин раскрыл рот от изумления: Феникс был виден отсюда целиком, от центральных башен до покрытой туманом пристани. Хотя Институт Алкэйна был и не самым высоким небоскребом Галактики, в Фениксе выше зданий не было.

Пандус поворачивал к центру здания. На облицованной мрамором стене висела серия из шестнадцати холстов Дехея: «Под Сириусом».

— Это не?..

— Это молекулярные копии Нильса Сельвина, сделанные в двадцать восьмом веке на Веге. Довольно долгое время они были даже более знамениты, чем оригиналы, которые демонстрируются внизу. Но так много событий связано с этими копиями, что Банни решила повесить их здесь... Вот мы и пришли.

Дверь открылась в темноту.

— Теперь, дорогой племянник, — лишь только они вступили в комнату, три луча упали на них откуда-то сверху, осветив черный ковер, — не будешь ли ты так добр объяснить мне, зачем ты вернулся сюда? И что у тебя за дела с Принсом? — она повернулась к Локу.

— Циана, мне нужна еще одна Нова.

— Нужна что?

— Ты знаешь, что первая экспедиция не была доведена до конца. Я собираюсь попытаться еще резок. Специальный корабль для этого не нужен. Мы поняли это сразу же. У меня новый экипаж и новая тактика, — пятна света двигались по ковру следом за ними.

— Но, Лок...

— Раньше все было тщательно спланировано, смазано, увязано и поддерживалось нашей обшей слаженностью. Теперь же мы — разнородное сборище корабельных крыс, между которыми затесался Мышонок. Единственное, что нас поддерживает — это моя ненависть. От нее страшно трудно избавиться, Циана.

— Лок, ты просто не сможешь повторить такой...

— Капитан тоже другой, Циана. «Рухом» раньше управлял получеловек, знакомый только с победами. Теперь я стал настоящим человеком. Мне знакомо и поражение...

— Но чего ты хочешь?

— Была еще одна звезда, которую изучал Институт, близкая к стадии Навой. Я хочу знать название и сроки.

— Вот что тебе надо! А как насчет Принса? Он знает, зачем ты ищешь Нову?

— Меня это не волнует. Назови мою звезду, Циана.

Она коснулась серебряного браслета.

Из пола появился пульт с креслом. Она седа и посмотрела на индикаторы.

— Я не знаю, правильно ли я поступаю, Лок. Если бы решение не в такой большой степени влияло на мою жизнь, мне было бы легче... Аарон очень нужен мне для сохранения моего положения в Институте, — она снова коснулась браслета, и вокруг них появились звезды. — До сих пор меня так же хорошо принимали в доме Аарона Реда, как и в доме моего брата. Ты поставил меня в трудное положение: необходимо принять решение, которое положит конец моей безбедной жизни.

Катин вдруг осознал размеры комнаты. Футах в шестистах пятидесяти от них покачивалось, медленно вращаясь, голографическое изображение Галактики.

— Сейчас у нас работают несколько исследовательских экспедиций. Нова, которую ты упустил, была здесь, — она нажала кнопку, и одна звезда среди миллиардов других вспыхнула так ярко, что Катин зажмурил глаза. Она погасла, и опять купол астрариума стал полон света звезд. — Сейчас одна из экспедиций изучает развитие... — она умолкла, и потянулась к маленькому ящику. — Лок, я действительно беспокоюсь насчет всех этих дел...

— Продолжай, Циана. Мне нужно название звезды. Мне нужна лента с ее координатами. Мне нужно мое солнце!

— Я сделаю для тебя все, что смогу. Но ты должен простить старую женщину, — она достала из ящика (Катин издал тихий возглас удивления и тут же проглотил его) колоду карт. — Я хочу посмотреть, какие указания даст Тарот.

— Мы уже гадали на картах насчет моего предприятия. Если они скажут мне полные координаты — отлично. В противном случае у меня просто нет на них времени.

— Твоя мать родилась на Земле и почти переняла смутное недоверие землян к мистицизму, хотя сама умом и признавала его силу. Надеюсь, что ты пошел в отца.

— Циана, мне уже гадали на картах. Еще одно гадание не скажет ничего нового.

Она разбросала карты рубашками вверх.

— Возможно, оно скажет что-нибудь мне. Кроме того, я не хочу гадать полностью. Просто выбери одну.

Катин смотрел, как капитан вытаскивает карту, и думал, что они вряд ли подготовили Циану к тому кровавому полудню на Кронаки Плаза четверть века назад.

Колода карт не была того обычного трехмерного типа как у Тай. Карты были желтыми. Фигуры — нарисованными. Их было легко датировать семнадцатым веком.

На карте Лока болтался на дереве обнаженный труп, подвешенный за ноги.

— Висельник, — она собрала остальные карты. — Висельник перевернутый. Ну, не могу сказать, чтобы меня это удивило.

— Висельник означает, что наступит мудрость духа, ведь так, Циана?

— Перевернутый, — напомнила она. — Значит, за это придется дорого заплатить, — она смешала карту с остальными и убрала колоду обратно в ящичек. — Это координаты твоей звезды, — она нажала еще одну кнопку.

Рулон бумаги упал на ее ладонь. Маленький металлический секатор обрезал ленту. Она подняла кусок ленты к свету.

— Здесь все координаты. Мы держим эту звезду под наблюдением два года. Тебе везет. Вспышка ожидается через десять-пятнадцать дней.

— Прекрасно, — Лок взял ленту. — Идем, Катин.

— А как насчет послания Принса, капитан?

Циана поднялась со скамьи.

— Ты не хочешь посмотреть послание?

Лок помедлил.

— Хорошо. Проиграй его.

Циана отвернулась к экрану.

— Вот оно, — она нажала кнопку.

На той стороне комнаты Принс повернулся к ним лицом.

— Чем это, черт побери, — рука в черной перчатке смахнула со стола хрустальный кубок и чеканное блюдо, — ты занят, Лок? — рука вернулась на место. Нож и резная деревянная фигурка полетели на пол. — Циана, ты ему помогаешь, не так ли? Ты сука и предательница! Я зол! Я в ярости!!! Я — Принс Ред! Я — Дракон! Я — потревоженная Змея! Я задушу тебя! — крышка массивного стола крошилась в его черных пальцах.

Катин сглотнул.

— Я могу делать все, что я захочу! А ты пытаешься помешать этому! — Принс навалился на стол.

Катин посмотрел на Лока и Циану.

Ее руки, бледные, с проступающими венами, мяли парчу.

Руки Лока, тяжелые и узловатые, лежали на пульте. Пальцы его сжимали тумблер.

— Ты вывел меня из себя! Я могу быть очень злым, иногда просто из-за каприза. Ты помнишь тот прием, где я был вынужден разбить тебе голову, чтобы научить хорошим манерам? Твое существование — оскорбление для меня! Лок фон Peй! Я собираюсь посвятить свою жизнь тому, чтобы смыть это оскорбление!

Циана Морган, неожиданно взглянув на племянника, заметила его пальцы на тумблере.

— Лок, что ты делаешь?

Она схватила его запястье, но он свободной рукой отбросил ее руку.

— Я узнал о тебе очень много со времени первого послания, — сказал Принс из-за стола.

— Лок, убери руку с переключателя, — потребовала Циана, — Лок! — досада прервала ее голос.

— Когда я говорил с тобой в последний раз, я сказал, что собираюсь остановить тебя. Теперь я говорю, что если мне понадобится убить тебя, чтобы, остановить, я это сделаю. Когда я буду говорить с тобой в следующий раз... — рука в перчатке застыла, пальцы задрожали.

Экран погас, и Циана рванула Лока за руку. Тумблер громко щелкнул.

— Зачем ты это сделал?

Лок, окруженный вращающимися звездами, рассмеялся.

Циана рассерженно обрушилась на него:

— Ты прокрутил послание Принса через систему всеобщего оповещения! Этот поносящий меня сумасшедший был виден на всех экранах Института! — она раздраженно ударила по сенсорной пластине браслета.

Огни погасли. Аппаратура и скамейка ушли в пол.

— Спасибо, Циана. Я получил то, за чем пришел.

Охрана музея ворвалась в офис.

— О, святые небеса! Банни, это была простая случайность!

— Случайность? Это был Принс Ред, не так ли?

— Конечно, он. Понимаешь, Банни...

Лок взял Катина за плечо.

— Идем.

Они оставили Циану объясняться с Банни и охраной.

— Почему? — рискнул спросить Катин из-за плеча капитана.

Лок остановился.

— Я говорил тебе, что не могу объяснить то, что меня мучает. Это, возможно, кое-что тебе объяснило. Теперь надо собирать остальных.

— Как мы их отыщем? Они же до сих пор бродят по музею.

— А ты как думаешь? — Лок двинулся дальше. Нижние галереи были сплошным хаосом.

— Капитан... — Катин попробовал представить себе чувства людей, оказавшихся лицом к лицу с неистовствующим Принсом Редом. Он вспомнил свои впечатления, когда увидел его в первый раз на «Рухе».

Гости толпились на ониксовом полу Салона Фицджеральда. Сверкающие изображения гениев двадцатого века бросали отблески на глянцевые наклонные стены. Дети жались к родителям. Студенты взволнованно переговаривались между собой. Лок быстро шел между ними. Катин старался держаться к нему поближе.

Что-то черное захлопало крыльями над толпой, метнулось назад.

— Остальные должны быть с ним! — крикнул Катин, показывая на Себастьяна.

Он побежал, огибая каменные челюсти. Лок устремился за ним.

— Капитан, мы только что видели...

— ...Принса Реда, как тогда, на корабле...

— ...на экране оповещения. Это было...

— ...по всему музею. Мы вернулись...

— ...сюда, чтобы не пропустить вас...

— ...когда вы пойдете обратно. Капитан, что...

— Идемте, — Лок остановил близнецов, положив им руки на плечи. — Себастьян! Тай! Нам надо вернуться на пристань и найти Мышонка.

— И отправиться к вашей Нове!

— Пойдемте сперва на пристань. А потом все вместе решим, куда двинуться дальше.

Они стали протискиваться сквозь толпу.

— Я полагаю, нам надо поторопиться, пока Принс еще не добрался сюда, — сказал Катин.

— Почему? — спросил Лок.

Катин попытался понять выражение его лица, но это было невозможно.

— Я должен дождаться третьего послания. Я хочу получить его.

Они вышли в сад.

* * *

— Благодарю, док, — сказал Алекс. Он попробовал, как действует рука, сжал кулак, согнул в локте, помахал ей. — Эй, парень! — он повернулся к Мышонку. — Знаешь, ты действительно умеешь играть на сиринксе. Извини за то, что доктор пришел как раз в середине. Но все равно, спасибо, — он усмехнулся, потом посмотрел на стенные часы. — Думаю, я смогу теперь вылететь, Малакас! — он уверенно пошел вниз, пробираясь меж звенящих завес.

Лео с грустью спросил:

— Теперь ты его в футляр уберешь?

Мышонок подтянул футляр за ремень и пожал плечами.

— Может быть, я еще поиграю попозже, — он просунул руку за ремень. — Что случилось, Лео?

Рыбак ухватился за кольца свисающей сети.

— Из-за тебя сейчас я грусть чувствую, парень. Потому что столько времени прошло, что ты не мальчик больше, — улыбка тронула его губы. — Я не очень-то счастлив здесь. Может быть, снова время странствий пришло? Да, — он кивнул. — Да!

— Ты так думаешь? Почему сейчас?

Лео сжал губы.

— Когда я старое вижу, я понимаю, как много нового мне надо. Кроме того, когда я долго на одном месте живу, то много думать начинаю.

— И куда ты собрался?

— В Плеяды я отправляюсь.

— Но ты же сам из Плеяд, Лео. Я думал, ты скажешь, что хочешь посмотреть какое-то новое место.

— В Плеядах сотни миров. Я, может быть, на дюжине рыбачил. Я чего-то нового хочу, да. Но, все-таки, после этих двадцати пяти лет — домой.

— Я тоже хочу нового, Лео. Но я не хочу домой... если только он у меня есть.

— Однажды, как я Плеяды, ты Землю или созвездие Дракона увидеть захочешь.

— Может быть, — Мышонок поправил ремень на плече, — Через двадцать пять лет — почему бы и нет?

— Мышонок!

И снова:

— Мышонок!

— Мышонок, ты здесь?

— Эй! — Мышонок поднялся и сложил ладони рупором: — Катин!

Катин пробирался между сетями.

— Удивительно, удивительно. Я не думал, что найду тебя. Я шел от пристани, расспрашивая встречных, не видел ли кто тебя. Какой-то парень сказал, что ты здесь.

— Капитан закончил свои дела в Алкэйне? Он получил то, чего хотел?

— И еще кое-что. Послание от Принса Реда, ожидавшее его в Институте. И он проиграл его через систему всеобщего оповещения, — Катин присвистнул. — Грандиозно!

— Он получил свою Нову?

— Да. Только он ждет чего-то. Не пойму, чего.

— Так значит, мы отправляемся?

— Нет. Сначала он собирается в Плеяды. У нас будет пара свободных недель. Но не спрашивай, что он там собирается делать.

— Плеяды? — спросил Мышонок. — Это то место, где вспыхнет Нова?

Катин поднял руки вверх.

— Не думаю. Может быть, он считает, что будет безопасней переждать дома.

— Минутку, — Мышонок повернулся к Лео. — Лео, может быть, капитан подбросит тебя до Плеяд?

— А? — Лео поднял голову.

— Катин, как по-твоему, капитан фон Рей не разрешит Лео добраться до Плеяд на своем корабле?

Катин постарался изобразить на лице задумчивость. Выражение получилось довольно сложным и бессмысленным.

— Лео — мой старый друг. Еще по Земле. Он научил меня играть на сиринксе, когда я был ребенком.

— У капитана много своих проблем...

— Да, но его не будет заботить, если...

— Много лучше, чем я, он сейчас играет, — перебил Лео.

— Уверен, что капитан разрешит, если я попрошу его.

— Я не хочу доставлять твоему капитану никаких хлопот.

— Мы можем спросить его, — Мышонок передвинул футляр за спину. — Идем, Лео. Где капитан, Катин?

Катин и Лео обменялись взглядами, какими незнакомые люди обмениваются при виде энтузиазма молодежи.

— Ну? Пойдем!

Лео поднялся и пошел за Мышонком и Катином к двери.

* * *

Семьсот лет назад первые колонисты Ворписа высекли Эскларос дес Нуачес в склоне горы, на которой стоял Феникс. Между причалами для мелких краулеров и пристанями, где швартовались, корабли нетрайдеров, спускались в белый туман ступени. Они были истерты многочисленными ногами и местами искрошились.

В Фениксе была обычная полуденная сиеста, и Лок, увидев, что лестница пустынна, стал спускаться между поблескивающими кварцем стенами. Туман скрывал нижние ступени. Белые волны, одна за другой, накатывались из-за горизонта, голубые и золотистые в переливах солнечного света.

Лок оглянулся.

— Капитан, можно вас на минутку, — Мышонок боком спускался по ступеням. Сиринкс колотился о его бедро. — Катин сказал мне, что вы собираетесь отсюда на Плеяды. Я только что наткнулся на человека, с которым был знаком на Земле, моего старого друга. Он учил меня играть на сиринксе, — он тряхнул футляр. — Я подумал, что раз мы летим в этом направлении, может быть, мы захватим его домой. Он действительно был моим хорошим...

— Хорошо.

Мышонок вскинул голову.

— А?

— До Плеяд всего пять часов лета. Если он будет на корабле к моменту старта и посидит в твоей каюте, то я не буду возражать.

Мышонок еще больше откинул голову и почесал в затылке.

— О? Отлично! Превосходно! — Он рассмеялся. — Спасибо, капитан! — Он повернулся и побежал вверх по лестнице. — Эй, Лео! Катин! Капитан говорит, что все в порядке! — Он обернулся. — Еще раз спасибо!

Лок спустился еще на несколько ступенек. Остановился и сел, прислонившись к шершавой стене.

Он считал волны.

Когда он увидел сеть, руки его замерли на коленях.

Кольца позванивали о нижние ступени. Райдер поднялся по пояс в белой круговерти. Туманные поплавки поддерживали сеть. Кварц отражал голубые искры.

Лок, привалившийся к стене, поднял голову.

Нетрайдер поднимался по ступеням, паутина металла колыхалась вокруг него. Не доходя ступенек шесть, он остановился и снял маску.

— Лок?

Его руки разжались.

— Как ты нашла меня, Руби? Я знал, что ты смогла бы это сделать. Но как?

Она тяжело дышала, непривычная к повышенной гравитации. Шнуры на ее высокой груди натягивались и обвисали, и снова натягивались.

— Когда Принс обнаружил, что ты покинул Тритон, он разослал свои письма в шесть дюжин разных мест, куда ты мог направиться. Алкэйн был одним из них. Мне он предоставил следить за сообщениями о том, где ты появишься. Я была на Мире Коуба. Поэтому, когда ты проиграл ленту в Институте Алкэйна, я бросилась сюда, — сеть сгрудилась на ступеньках. — Раз я обнаружила, что ты на Ворписе, в Фениксе... Правда, это стоило большой работы. Поверь, мне не хотелось бы проделывать ее еще раз, — она оперлась рукой о стену. Сеть зашуршала.

— У меня есть шансы в этой игре, Руби. Я попробовал однажды просчитать на компьютере все возможные варианты, — он покачал головой. — Теперь я использую только руки, глаза и уши. И так далеко я еще не заходил. Но так я продвигаюсь гораздо быстрее. Я всегда любил скорость. Это, наверное, единственное, что делает меня таким же, каким я был во время нашей первой встречи.

— Принс сказал мне однажды нечто очень, похожее, — она подняла голову. — Твое лицо... — по ее чертам пробежала гримаса боли. Она стояла к нему достаточно близко, чтобы коснуться шрама. Ее рука дрогнула, затем упала. — Почему ты до сих пор?.. — она не закончила.

— Он полезен. Он заставляет каждое гладкое лицо во всех этих новых и смелых мирах служить мне.

— Что же это за служба?

— Он напоминает мне, зачем я здесь.

— Лок, — раздражение в ее голосе стало отчетливей. — Что ты делаешь? Чего ты или твоя семья думаете добиться?

— Надеюсь, что ни ты, не Принс до сих пор не знаете этого. Я не стараюсь все держать в тайне. Но я отсылаю свой ответ несколько архаичным способом. Как ты думаешь, сколько времени понадобится слухам, чтобы преодолеть расстояние между мной и тобой? — Он снова прислонился к стене. — По крайней мере, тысяча человек знает о том, что намерен предпринять Принс. Я проиграл утром его послание. Никаких секретов. Руби. Существует много мест, чтобы спрятаться, и только одно, где я могу подняться в свете солнца.

— Мы знаем — ты пытаешься сделать нечто, что погубит Редов. Это единственное, чему ты можешь уделять столько времени и усилий!

— Хотел бы я сказать, что ты ошибаешься, — он переплел пальцы. — Но вы пока не знаете, чего я хочу.

— Мы знаем, что это должно быть связано со звездой.

Лок кивнул.

— Лок, мне хочется закричать на тебя! Кто ты, по-твоему, такой?

— Кто я такой, чтобы бросать вызов Принсу и прекрасной Руби Ред? Ты прекрасна. Рубя, и я чувствовал себя очень одиноко перед твоей красотой, пока не начал ее понимать. Ты и я, Руби, миры, я которых мы родились, не приспособлены для того, чтобы что-то значить для нас. Если я останусь жив, то будет жить мир, сотня миров, образ жизни. Если Принс... — он пожал плечами. — Все же это, наверное, игра. Нам твердят, что мы живем в обществе без цели, что наша жизнь лишена стержня. Миры шатаются вокруг нас, но, тем не менее, я хочу играть. Единственное, к чему я подготовлен, — это игра, игра всерьез, полностью выкладываясь, и с шиком.

— Ты для меня загадка, Лок. Принс так легко предсказуем... — она подняла брови. — Это удивляет тебя? Принс и я выросли вместе. Но ты сталкиваешь меня с неизвестным. На том приеме, давным-давно, когда ты захотел меня, было ли это тоже некоторого рода игрой?

— Нет... Да... Я думаю, что не соблюдал правил.

— А теперь?

— Я знаю, что единственно правильный путь — мой собственный. Руби, я хочу того, чем обладает Принс... Нет! Я хочу вырвать то, чем обладает Принс! Когда у меня это будет, я могу повернуться и выбросить это за ненадобностью. Но я хочу это получить. Мы схватились, и в результате — на скольких мирах и жизнях это отражается! Да, все это я знаю. Ты тогда сказала: мы особенные люди, потому что у нас в руках сила. Если бы я попытался жить по этому принципу, я бы застрял на месте. Вот я — в данный момент, в данном месте, в данной ситуации со всем тем, что я делаю. Все, что я усвоил. Руби, — это правила игры. Что я ни делаю — я, человек, каким я являюсь и каким меня вынуждают быть — я должен делать ради одного: ради победы. Помни об этом. Ты опять проявила ко мне благосклонность. Я отвечаю тем же, предупреждая тебя. Вот почему я ждал здесь.

— Что же ты задумал сделать, если ты вынужден произносить такое напыщенное извинение?

— Я еще не знаю, — засмеялся Лок. — Оно звучит довольно странно, это так. Но оно искрение.

Она глубоко вдохнула воздух. Высокий лоб покрылся морщинками, ветер разбросал ее волосы по плечам. Глаза ее были в тени.

— Полагаю, что я также должна предупредить тебя.

Он кивнул.

— Считай, что это уже сделано, — она отодвинулась от стены.

— Я так и считаю, — ответил Лок.

— Хорошо, — ока завела руку за спину и взметнула ее вверх. Триста квадратных футов цепей мелькнули над ее головой и с грохотом обрушились на Лока.

Кольца упали на его воздетые руки, покрывая их ссадинами. Он закачался под их весом.

— Руби!..

Она взметнула другую руку. Упал еще один слой. Она откинулась назад, и сеть потянулась за ней, ударив его по ногам так, что он покачнулся.

— Не надо! Дай мне!..

Сквозь движущиеся кольца он увидал, что она снова в маске. Напряжение было в ее узких плечах и внезапно обозначившихся маленьких мускулах. Она наклонилась, комбинезон на животе сморщился. Адаптерные кольца увеличивали силу ее рук раз в пятьсот. Лока поволокло вниз по ступеням. Он упал, цепляясь за стену. Руки и колени его были совраны о металл и камень.

То, что кольца помогали выиграть в силе, проигрывалось в точности движений. По сети прокатывалась дрожь, и все же Лок смог, вынырнуть и взобраться по лестнице на две ступени выше. Но Руби резко дернула ногой назад, его проволокло на четыре ступеньки вниз. Лежа на спине, он изо всех сил сопротивлялся объятиям сети. Руби еще проволокла его вниз. Туман доходил ей почти до колен. Она отступила дальше и наклонилась так, что ее черная маска оказалась у самой поверхности.

Лок бросился вверх, воспользовавшись передышкой, но сеть опять сбросила его. Лежа на боку, он вцепился в кольца и резко рванул. Руби покачнулась, но он почувствовал, как острый край сети разодрал ему плечо.

Лок снова попытался поднырнуть под сеть, под свалившуюся на него тяжесть. И услышал вскрик Руби.

Он отшвырнул кольца с лица и открыл глаза. Сверху что-то... Оно неслось между стенами, черное и грозное.

Руби взмахнула рукой, чтобы отогнать его. И часть сетей соскользнула с Лока. Существо взмыло, уклоняясь от колец.

Пятьдесят фунтов металла упали в туман. Руби покачнулась, оступившись.

Лок сполз на несколько ступенек. Туман закрыл его бедра. Соединения мышьяка налили голову свинцом. Он закашлялся и ухватился за скалу.

Черный призрак парил теперь над ним. Тяжесть в голове на минуту пропала, и Лок пополз по камням вверх. Глотая свежий воздух, задыхаясь и борясь с головокружением, он оглянулся назад.

Сеть парила над ним, сражаясь с крылатым зверем. Лок подтянулся до следующей ступеньки. Кольца тяжело упали на ногу, соскользнули с нее, проволоклись по ступеням и исчезли.

Лок сел и заставил себя посмотреть на полет зверя над скалами. Тот приблизился к лестнице, сделал два круга и спустился на плечо Себастьяна. Тот, сидя на корточках, глядел вниз.

Лок, пошатнувшись, встал на ноги, с силой зажмурил глаза и помотал головой, потом двинулся вверх по Эскларос дес Нуачес.

Себастьян закрепил стальное кольцо на лапе своего питомца. Лок поднялся на верхнюю ступеньку.

— Спасибо, — Лок глубоко вздохнул и уронил руку на плечо Себастьяна. — Спасибо!

Они посмотрели на туман, который не тревожил сейчас ни один нетрайдер.

— Вы в опасности?

— Да.

Тай, подбежавшая со стороны пристани, остановилась за спиной Себастьяна.

— Что случилось? — Ее глаза, поблескивая, перебегали с одного на другого. — Черный друг, я видела, выпущен был!

— Он молодчина, — ответил ей Лок. — Все в порядке. Сейчас у меня столкновение с королевой мечей было. Но ваш зверюга меня спас.

Себастьян взял руку Тай. Пальцы ее ощутили знакомое прикосновение, и она успокоилась.

Себастьян спросил:

— Время идти сейчас?

И Тай:

— Ваше солнце находить?

— Нет. Ваше.

Себастьян непонимающе взглянул на него.

— К Дим, Умершей Сестре, мы сейчас отправляемся, — объяснил Лок.

Через пристань шли близнецы. Можно было заметить удивление на лице Линчеса. Но только не у Айдаса.

— Но?.. — начал Себастьян. Ладонь Тай шевельнулась в его руке, и он замолчал.

Лок решил ответить на невысказанный вопрос.

— Собираем всех. Я то, чего хотел, получил. Да. Время сейчас идти.

* * *

Катин качнулся вперед и ухватился за кольца. Звон эхом отозвался в помещении, где нетрайдеры развешивали свои сети. Лео засмеялся.

— Эй, Мышонок, в последнем баре твой длинный друг слишком много выпил, я думаю.

Катин удержал равновесие.

— Я не пьян, — он поднял голову и оглядел металлическую занавесь. — Мне надо выпить в два раза больше, чтобы опьянеть.

— Забавно. А вот я пьян, — Мышонок раскрыл футляр. — Лео, ты хотел, чтобы я поиграл. Что ты хочешь увидеть?

— Что-нибудь, Мышонок. Что любишь, сыграй.

Катин снова встряхнул сеть.

— От звезды к звезде. Мышонок, представь себе — гигантская паутина раскинулась по всей обитаемой Галактике. Это зеркало, в котором отражается современная история. Понимаешь? Все так и есть. Это — моя теория. Каждый индивидуум — узелок сети, а волокна между узелками — это культурные, экономические и психологические связи, сближающие одного человека с другим. Каждое историческое событие, — он погремел кольцами, — словно колыхание сети. Оно движется через всю сеть, растягивая или сжимая культурные связи, объединяющие человечество. Если событие катастрофично, связи рвутся. В сети на время появляется дыра. Де Эйлинг и Альвин-34 не сходятся только в том, где начинается сотрясение и как быстро оно распространяется. Но в основном их точки зрения совпадают, понимаешь? Я хочу схватить такую волну, и поместить эту сеть в свою... в свой роман. Мышонок. Я хочу, чтобы он показал сеть целиком. Но я должен найти тот центральный сюжет, то великое событие, которое сотрясает историю и заставляет кольца сталкиваться и сверкать передо мной... А потом — Луна, Мышонок! Вернуться к, прекрасным скалам, совершенствовать свое искусство, созерцать передвижение колец и всей сети — вот чего я хочу. Мышонок. Но тогда я не найду сюжет!

Мышонок сидел на полу, шаря по днищу футляра в поисках пропавшей рукоятки управления.

— Почему ты не напишешь о себе?

— Прекрасная идея! Но кто бы стал читать такой роман? Ты?

Мышонок нашел рукоятку я приладил ее на место.

— Не думаю, чтобы я смог прочесть такую длинную вещь, как роман.

— Но если бы сюжет был, скажем, о столкновении между двумя могущественными семействами? Например, между Принсом и капитаном, то все равно ты не захотел бы прочитать?

— Сколько записей ты уже сделал для своей книги? — Мышонок пустил по ангару пробный луч.

— Нет и десятой части того, что мне необходимо. Если она и обречена сразу же стать допотопной музейной реликвией, это будет искрящаяся драгоценными камнями, — он откинулся на сети, — искусная, — кольца загремели, голос его поднялся, — тщательная работа! Безупречная!

— Я родился, — сказал Мышонок. — Я должен умереть. Я страдаю. Помоги мне. Я бы тогда написал твою книгу вместо тебя.

Катин опустил глаза на свои длинные пальцы, слабые, но мужские. После недолгого молчания он сказал:

— Мышонок, иногда мне хочется плакать от твоих слов.

Запах тмина.

Запах миндаля.

Запах кардамона.

Падающие звуки слились в одну мелодию.

Обкусанные ногти, распухшие пальцы — ладони Катина подрагивали в такт осенним краскам. На цементном полу, в сети, танцевала его тень.

— Это да! — засмеялся Лео. — Ты умеешь играть. Мышонок! Умеешь!

Тень танцевала, пока ее не спугнули голоса.

— Эй, ребята, вы еще...

— ...здесь? Капитан сказал нам...

— ...найти вас. Время...

— ...отправляться. Идемте...

— ...пора в путь! Пора!

Глава 6

(Созвездие Дракона — Федерация Плеяд. Полет «Руха». 3172 год)

— Паж жезлов.

— Справедливость.

— Приговор. Моя взятка. Дама чаш.

— Туз ваш.

— Звезда. Моя взятка. Отшельник.

— К козырям легла! — засмеялся Лео. — Смерть.

— Дурак. Моя взятка.

— Рыцарь монет.

— Тройка монет.

— Король мечей. Моя взятка.

— Дьявол.

— Маг. Моя взятка.

Катин посмотрел на потемневший шахматный столик, где Себастьян, Тай и Лео после получаса воспоминаний играли в три руки в Тарот-вист.

Он не слишком хорошо знал эту игру, но они-то этого не знали, и он размышлял, почему его не пригласили. Он наблюдал за игрой через плечо Себастьяна уже минут пятнадцать. Черный зверь жался к ногам хозяина. Катин старался свести воедино имеющиеся у него знания, чтобы вклиниться в их игру.

Они играли так быстро...

Он поднялся, пошел к пандусу, на котором сидели Мышонок и Айдас, болтая ногами над бассейном, улыбнулся, сунул руку в карман и щелкнул переключателем диктофона, поставив его на запись.

Айдас в это время говорил:

— Мышонок, что, если я поверну эту рукоятку?

— Смотри! — Мышонок оттолкнул руку Айдаса от сиринкса. — Ты всех здесь ослепишь!

Айдас задумался.

— У того, который был у меня, когда я с ним баловался, не было... — голос его прервался в ожидании привычного окончания фразы.

Ладонь Мышонка скользнула с дерева на металл, потом — на пластик. Пальцы коснулись струн и извлекли несколько негромких нот.

— Ты ведь действительно, можешь покалечить кого-нибудь, если будешь неправильно обращаться с этой игрушкой. Он обладает острой направленностью, и количество света и звука, которое можно извлечь из него, достаточно для того, чтобы повредить сетчатку или порвать барабанную перепонку. Для того, чтобы получать голограммное изображение, в этой штуке используется лазер.

Айдас покачал головой.

— Я никогда не играл ни на одном так долго чтобы понять, как он внутри... — он протянул руку и потрогал струны. — Это, конечно, красивый...

— Хэлло, — сказал Катин.

Мышонок что-то буркнул и положил руку на струны. Катин уселся по другую сторону Мышонка и некоторое время его разглядывал.

— Я сейчас думал, — сказал он, — что в девяти случаях из десяти, когда я просто говорю «Хэлло», проходя мимо кого-нибудь, или если человек, к которому я обращаюсь, сам куда-то спешит, я провожу последующие пятнадцать минут, воспроизводя случившееся и размышляя: то ли моя улыбка была принята за проявление чрезмерной фамильярности, то ли выражение моего лица получилось слишком холодным. Я повторяю снова, дюжину раз изменяя свой тон и пытаясь экстраполировать изменения, могущие приводить к нужной реакции другого человека...

— Ну-ну, — Мышонок взглянул поверх сиринкса. — Не расстраивайся. Ты мне нравишься. Я просто занят сейчас, вот и все.

— О, — улыбнулся Катин. Затем его улыбка сменилась выражением глубокого раздумья. — Знаешь, Мышонок, я завидую капитану. Он выполняет миссию. И его страсть сводит на нет все то, что возникает вокруг него, все, что другие думают о нем.

— Я иду через все это не так, как ты думаешь, — сказал Мышонок. — Совсем не так.

— А я так, — Айдас огляделся. — Где бы я ни был, я все делаю... — он опустил свою черную голову, разглядывая пальцы.

— Просто замечательно с его стороны позволить нам сейчас отдыхать, а самому вести с Линчесом корабль, — произнес Катин.

— Да, — согласился Айдас, — я полагаю...

Он повернул руки, рассматривая темные линии на ладонях.

— У капитана есть о чем позаботиться, — вмешался Мышонок. — А он не хочет об этом и думать. На этом отрезке пути не ожидается ничего интересного, поэтому он должен был чем-то заняться, чтобы отогнать мысли. Вот что я думаю.

— Ты считаешь, что у капитана тяжело на душе?

— Может быть, — Мышонок извлек из инструмента запах корицы, такой резкий, что запершило в ноздрях и защипало небо. У Катина выступили слезы.

Мышонок замотал головой и повернул верньер, который раньше трогал Айдас.

— Прошу прощения.

— Валет... — на той стороне каюты Себастьян взглянул поверх карт и сморщил нос, — ...мечей.

Катин, единственный, у кого ноги были достаточно длинны, потрогал воду носком сандалии. Закачался разноцветный гравий. Катин вытащил диктофон и щелкнул кнопкой записи.

— Романы пишутся прежде всего о человеческих отношениях, — он вглядывался в мозаичный рисунок стены, полускрытый листьями. — Их популярность объясняется тем, что они заполняют одиночество людей, которые их читают. Людей словно гипнотизирует то, что происходит в их собственном сознании. Капитан и Принс, например, посредством своих стремлений связаны между собой...

Мышонок быстро наклонился к диктофону и произнес:

— Капитан и Принс не сталкивались лицом к лицу, наверное, лет десять.

Катин с досадой щелкнул переключателем, попытался подыскать подходящую шпильку в ответ и не смог. Снова щелкнул тумблером.

— Помните, что общество, позволяющее таким вещам происходить, есть общество, способствующее вымиранию романа. Зарубите себе на носу, запомните это как следует. Если вы думаете, что сюжет романа — это то, что происходит, когда люди встречаются лицом к лицу, когда они разговаривают друг с другом, то вы глубоко заблуждаетесь и невольно способствуете вымиранию романа, — он выключил диктофон.

— Зачем ты пишешь эту книгу? — спросил Мышонок. — Я имею в виду — что ты хочешь с ней сделать?

— Зачем ты играешь на сиринксе? Мне кажется, примерно по той же причине.

— Только если я буду все время проводить за репетициями, я вряд ли что-нибудь сыграю. Это намек.

— Я начинаю понимать, Мышонок. Это для меня не цель, а только способ ее достижения, который перестает интересовать, как только цель достигнута.

— Катин, я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь создать нечто прекрасное. Но у тебя ничего не получается. Я тоже должен долго практиковаться, прежде чем сыграть что-то. Но если ты собираешься сделать то, что задумал, ты должен заставить людей почувствовать, что такое — окружающая их жизнь, заставить их бояться ее, даже если у них не будет к этому никаких иных причин, кроме того парня, что рыскает сейчас по подвалам Алкэйна. И твоя вещь не получится, если ты сам не чувствуешь этого хотя бы немного.

— Мышонок, ты замечательный, хороший, прекрасный человек. Но что-то с тобой не так. Все эти прекрасные образы, которые ты извлекаешь из своей арфы... Я достаточно долго вглядывался в твое лицо и знаю, в какой мере они движутся страхом.

Мышонок вскинул голову, на лбу его прорезались морщины.

— Я могу часами сидеть и смотреть на твою игру. Но она только временами радость. Мышонок. Это происходит только тогда, когда все то, что человек знает о жизни, абстрагируется и подчеркивается в твоей многоголосой и разукрашенной вещи. Это прекрасно и непреходяще. Да, внутри у меня есть большая область, которую я не могу использовать для этой работы, той самой, которая бьет ключом, фонтанирует в тебе, рвется с твоих пальцев. Но внутри тебя тоже есть нечто, что играет только для того, чтобы заглушить рвущийся наружу вопль, — он кивнул, встретив нахмуренный взгляд Мышонка.

Мышонок что-то промычал.

Катин пожал плечами.

— Я бы почитал твою книгу, — сказал Айдас.

Мышонок и Катин повернулись к нему.

— Я читал... ну, разные книги, — Айдас снова перевел взгляд на свои руки.

— Ты бы стал читать?

Айдас кивнул.

— Люди Окраинных Колоний читают книги, иногда даже романы. Только они не очень... ну, они старые... — он поглядел на каркас на стене: Линчес лежал, словно неживой дух. — В Окраинных Колониях иначе, чем... — он обвел рукой помещение, обозначая созвездие Дракона. — Скажи, ты знаешь место, где все было бы хорошо?

— Никогда там не был, — сказал Катин.

Мышонок покачал головой.

— Было бы просто глупо, если бы ты знал, не сможем ли мы где достать немного... — Айдас опустил голову и посмотрел себе под ноги. — Не обращай внимания...

— Спросил бы их, — сказал Катин, ткнув пальцем в игроков у стены. — Это их дом.

— А, — сказал Айдас. — Конечно. Я полагаю... — он оттолкнулся от пандуса, плюхнулся в воду, поскользнулся на гравии, выбрался из бассейна и направился к картежникам, капая на ковер.

Катин посмотрел на Мышонка и покачал головой.

Мокрые следы тут же поглощались голубым ворсом.

— Шестерка мечей.

— Пятерка Мечей.

— Простите, никто из вас не знает?..

— Десятка мечей. Моя взятка. Паж чащ.

— ...на том мире, куда мы идем, нельзя ли достать?..

— Башня.

— Хотел бы я, чтобы эта карта не была перевернутой, когда капитану гадали, — Шепнул Катин Мышонку. — Поверь мне, она не предвещает ничего хорошего.

— Четверка чащ.

— Моя взятка. Девятка жезлов.

— ...достать немного...

— Семерка жезлов.

— ...блаженства?

— Колесо фортуны. Моя взятка.

Себастьян поднял голову.

— Блаженства?

* * *

Исследователь, решивший назвать внешнюю планету Дим, Умершей Сестры, — Элизиум, просто пошутил. Несмотря на все рельефоизменяющие машины, она оставалась продрогшим, покрытым шлаком эллипсоидом на трансплутоновом расстоянии от звезды, голая и безжизненная.

Некто выдвинул однажды сомнительную гипотезу о том, что все три оставшиеся планеты на самом деле были спутниками, которые находились в момент катастрофы в тени гигантской планеты и поэтому избежали ярости светила, испепелившего их защитницу. Бедные луны, если вы действительно луны, — подумал Катин, когда они пролетали мимо. Быть планетами вам ничуть не лучше. Дело только в претенциозности.

Когда исследователь двинулся дальше, к нему вернулось чувство меры. Усмешка мелькнула на его лице при виде средней планеты — он назвал ее Дис (то есть — ничем).

Судьба рассудила, что остряк спохватился слишком поздно. Рискнувший дразнить богов получает классическую плату. Около 19/25 вещества третьей планеты испарилось в открытом пространстве, когда Дим, Умершая Сестра, стала Новой. В результате этого появилась суша, чуть более возвышенная, чем земная. Атмосфера, которой невозможно дышать, полное отсутствие органической жизни, сверхнизкие температуры. Пустяки, по сравнению с наличием морей — настоящим подарком. А все остальное легко поправить. Поэтому человечество, лишь только начав обживать Плеяды, вторглось на обугленные замерзшие равнины. Старейший город Другого Мира — хотя и не самый крупный, поскольку коммерческие и экономические изменения за последние три столетия привели к перемещениям населения — был очень заботливо назван Городом Ужасной Ночи.

И вот «Рух» опускался рядом с черным волдырем города, высящимся на Дьявольском Когте.

* * *

(Федерация Плеяд. Другой Мир. ГУН. 3172)

— ...восемнадцать часов, — это было окончание сообщения информатора.

— В достаточной ли мере это дом для тебя? — спросил Мышонок.

Лео оглядел поле.

— Никогда по этому миру я не ходил, — признался он. Позади до самого горизонта простиралось море раскрошенного льда. — Но стаи нха по этому морю движутся. Шесть плавников у них и тело из больших сегментов, состоит. Рыбаки на них с гарпунами длиной в пять ростов человека охотятся. Это Плеяды. Это дом, — он улыбнулся, и облачко дыхания сделало голубым сияние его глаз.

— Это ведь твой мир, правда, Себастьян? — спросил Катин. — Ты должен хорошо себя чувствовать, вернувшись домой.

Себастьян отвел черное крыло, заслонявшее глаза.

— Мой, но... — он огляделся, передернул плечами. — Я из Тыола. Это город большой, в четверти пути вокруг всего Другого Мира лежит. Отсюда очень далеко он и совсем другой. — Он покачал головой.

— Наш мир, да, — сказала Тай. — Но вовсе не наш дом.

Капитан, шедший в нескольких шагах впереди, обернулся.

— Поглядите, — он показал на ворота. Лицо его ниже шрама застыло. — Нет Дракона, свернувшегося на их колоннах. Дом это. Для тебя, для тебя, для тебя и меня — дом это!

— Дом, — повторил Лео, но его голос прозвучал осторожно. Они последовали за капитаном сквозь лишенные Змеи ворота. В ландшафте преобладали цвета пожарища.

Медь — окислилась до пятнистого желто-зеленого. Железо — черные и красные хлопья.

Сера — ее окислы были влажными, красновато-коричневыми. Краски выползали из-за пыльного горизонта и пятнали стены и башни Города. Линчес смахнул серебряную бахрому с ресниц, чтобы поглядеть на небо, где сквозь толчею теней, подобных кошмарным, черным листьям, мигало истощенное солнце, не способное даже в полдень создать ничего большего, чем вечер. Он обернулся, чтобы посмотреть на зверя, сидящего на плече Себастьяна, который распростер свой крылья и загремел цепочкой.

— А как твои питомцы чувствуют себя дома? — он потянулся к зверю, но сразу же отдернул руку от черного когтя. Близнецы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Они спускались в Город Ужасной Ночи.

* * *

На полпути Мышонок начал пробираться по краю эскалатора вверх.

— Это... это не Земля.

— А? — Катин проехал мимо, посмотрел на Мышонка и стал сам протискиваться к краю.

— Это твой первый полет вдаль от Солнца, не так ли?

Мышонок кивнул.

— Большой разницы ты не увидишь.

— Но ты только погляди на это, Катин!

— Город Ужасной Ночи, — задумчиво протянул Катин. — Все это огни, правда, их слишком много, но они, наверное, боятся ночи.

Они задержались еще немного, разглядывая грандиозную шахматную доску — инкрустированные фигуры, беспорядочная куча королей, ферзей и ладей, заслоняющая офицеров и пешек.

— Идем, — сказал Мышонок.

Двадцатиметровые лезвия металла, образующие гигантские ступени, понесли их дальше.

— Лучше держаться поближе к капитану.

* * *

Улицы около стартового поля были полны гостиниц. Над тротуарами возвышались маркизы, отмечая дансинги и психорамы. Мышонок поглядел сквозь прозрачные стены на людей, плавающих в бассейне какого-то клуба развлечений.

— Никакой разницы в этом с Тритонам. Шесть пенсов местной валюты? Цены, впрочем, гораздо ниже.

Половина народу на улицах были либо офицерами, либо членами экипажей. Мышонок слышал музыку. Она лилась из открытых дверей баров.

— Эй, Тай! — Мышонок ткнул пальцем в навес, — Ты когда-нибудь работала в таком заведении?

— В Тыоле — да.

«Опытная гадалка» — буквы на надписи блестящие и растянутые в ширину.

— Мы будем в Городе...

Близнецы повернулись к капитану.

— ...пять дней.

— Мы пойдем обратно на корабль? — спросил Мышонок. — Или в город, где можно найти себе развлечения?

Рассеките шрам тремя горизонтальными линиями — капитан наморщил лоб.

— Вы все понимаете опасность, которой мы подвергаемся, — он устремил взгляд поверх зданий. — Нет. Мы не останемся ни здесь, ни на корабле, — он шагнул под арку коммуникационной кабины. Не заботясь о том, что входные панели не закрыты, он положил руку на индукционную пластину. — Это говорит Лок фон Рей. Йогос Седзуми?

— Если консультативная встреча кончилась, я позову его.

— Его андроид сойдет, — сказал Лок. — Совсем маленького одолжения я хочу.

— Он всегда с вами сам, мистер фон Рей, любит говорить. Подождите минуту.

В колонне материализовалась фигура.

— Лок! Давно я тебя не видел. Что я для тебя могу сделать?

— Кому-нибудь понадобится Таафит-на-Золоте в ближайшие десять дней?

— Нет. Я в Тыоле сейчас и буду еще месяц. Я понимаю — ты сейчас в Городе и нуждаешься в месте, где можно остановиться?

Катин уже заметил переход капитана на диалект. В звучании голосов капитана и Седзуми было сходство, характеризующее их обоих. Катин узнал обычную эксцентричность, которую он определил как своего рода акцент высшего света Плеяд. Он взглянул на Тай и Себастьяна, чтобы узнать, обратили ли они внимание на это. Подрагивание мускулов около глаз, хоть и совсем легкое, но все же было заметно. Катин перевел взгляд на колонну.

— Со мной экипаж. Йоги.

— Лок, мой дом — твой дом. Надеюсь, тебе и твоим друзьям там понравится.

— Спасибо, Йоги, — Лок шагнул из кабины.

Экипаж переглянулся в недоумении.

— Вполне вероятно, — сказал Лок, — что последующие пять дней, которые я проведу на Другом Мире, будут последними, которые я проведу где-либо вообще, — он обвел взглядом экипаж, старательно наблюдая за реакцией. Не менее старательно они пытались скрыть свои чувства. — Мы можем вполне приятно провести время. За мной!

* * *

Монорельс карабкался вверх, пересекая Город.

— Это Золото? — спросила Тай Себастьяна.

Мышонок, стоявший сбоку от них, вдавил лицо в стекло.

— Где?

— Вон, — Себастьян показал через площадь. Позади домов Город огибала река расплавленного металла.

— Ого, совсем как на Тритоне, — сказал Мышонок. — Кора этой планеты тоже обогревается иллирионом?

Себастьян покачал головой.

— Для этого вся планета большая слишком. Только под каждым городом. Эта трещина Золотом названа.

Мышонок смотрел на хрупкие огненные трещинки, отходящие от основного разлома.

— Мышонок!

— А? — он взглянул на Катина, вытащившего свой диктофон. — Чего тебе?

— Сделай что-нибудь.

— Что?

— Я хочу попробовать провести эксперимент. Сделай что-нибудь.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Все, что взбредет в голову. Валяй!

— Ну... — Мышонок задумался. — Хорошо.

Он сделал.

Близнецы, стоявшие в другом конце вагончика, повернулись посмотреть.

Тай с Себастьяном поглядели на Мышонка, друг на друга, снова на Мышонка.

— Характер, — произнес Катин в диктофон, — наиболее ярко проявляется в действии. Мышонок отступил от окна, сделал резкий оборот и еще раз. Из выражения его лица я могу заключить, что он размышляет насчет моего удивления стремительностью его действий и в то же время хочет знать, удовлетворен ли я увиденным.

Он уронил руки на стекло, тяжело дыша, и просунул согнутые пальцы в...

— Эй, — сказал Мышонок, — я просто махнул рукой. Дыхание, пальцы — это не входит...

— ...«Эй, — сказал Мышонок, сунув согнутые большие пальцы в карманы брюк, — я просто махнул рукой. Дыхание, пальцы — это не входит...»

— Черт возьми!

Мышонок разогнул пальцы, нервно сжал кулаки и снова воскликнул:

— Черт возьми!

— Существует три типа действий: целенаправленные, вошедшие в привычку и бесцельные. Люди для того, чтобы быть понятыми, должны использовать все три типа, — Катин взглянул вдоль вагона.

Капитан смотрел сквозь гнутую панель, поддерживающую крышу. Его взгляд был прикован к чахлому свету, пульсирующему, словно глазок в дверце гигантской топки. Свет был таким слабым, что ей даже не щурил глаза.

— Я ошибся, — признался Катин в диктофон. — Зеркало, отражающее мое видение мира, поворачивается, и то, что сначала казалось бессмысленным, я вижу достаточное количество раз, чтобы призвать привычкой. То, что я полагал привычкой, теперь кажется частью великого замысла. В то время как то, что я принимал первоначально за цель, превращается в бессмыслицу. Зеркало поворачивается, снова и показывает, что человек, который, как я думал, страстно идет к своей цели, превратил свою страсть в привычку. Его привычки в высшей степени бессмысленны. В то время, как те действия, которые я определил как бессмысленные, оказываются направленными к достижению демонической цели.

Желтые глаза отпустили усталую звезду. Лицо Лока, взглянувшего на Мышонка, исказилось под шрамом в какой-то усмешке, которую Катин не понял.

«Ярость, — подумал Катин. — Ярость. Да. Но как можно отличить ярость от смеха на этом лице?»

Другие тоже смеялись.

* * *

— Что это за дым? — спросил Мышонок, обходя дымящуюся решетку в булыжной мостовой.

— Водосток, надо полагать, — сказал Лео. Рыбак поглядел на туман, поднимающийся вверх у столба, на котором видел яркий индукционный фонарь. У почвы пар скапливался и оседал.

— Таафит в конце улицы, — сказал Лок. Они двинулись на холм мимо полудюжины еще таких же решеток, дымящихся в вечных сумерках.

— Я думаю. Золото находится прямо...

— ...за этой стеной?

Лок кивнул близнецам.

— Что это за место — Таафит? — спросил Мышонок.

— Место, где мне будет удобно, — слабая болезненная гримаса тронула лицо Лока. — И где нам с вами ни о чем не надо будет беспокоиться, — Лок протянул руку, чтобы похлопать его по плечу, но Мышонок увернулся. — Вот мы и на месте.

Двенадцатифутовые ворота с разноцветными стеклами, обрамленными витыми полосами металла, разошлись в стороны, когда Лок положил руку на пластину замка.

— Нас приглашают.

— Таафит не ваш? — спросил Катин.

— Он принадлежит моему старому школьному другу Йогосу Седзуми, владеющему рудниками на Плеядах. Дюжину лет назад я часто им пользовался. Вот почему замок открылся от прикосновения моей ладони. Я сделал то же самое для него с несколькими моими домами. Мы давно не видели друг друга, но раньше мы были довольно близки.

Они вошли в сад Таафита.

Здешними цветами никогда не любовались при полном солнечном свете. Лепестки были темно-красными, каштановыми, фиолетовыми. Цвета вечера. Похожие на слюду чешуйки паучьей тильды поблескивали на безлистых ветках. Было много низкорослого кустарника, но все более высокие растения были очень гладкими и редкими, чтобы отбрасывать как можно меньше тени.

Передняя стена Таафита была изогнутой. Сад и дом сливались воедино. Нечто вроде тропы вело к подобию лестницы, врезанной в скалу.

Когда Лок положил руку на панель, но всему дому замигали огни.

— Заходите.

Они прошли вслед за капитаном по бежевому ковру. Катин сразу направился к полкам с бронзовыми статуэтками.

— Бенин? — спросил он капитана.

— Думаю, что да. Йогос просто помешан на Нигерии тринадцатого века.

Когда Катин повернулся к противоположной стене. Глаза его расширились.

— А вот это не может быть оригиналами! Или, все-таки, это настоящий Ван-Мигрен?

— Нет. Боюсь, что это просто старые копии.

Катин прокашлялся.

— У меня засели в мозгу «Под Сириусом» Дехея.

Они прошли по холлу дальше.

— Мне кажется, здесь должен быть бар, — Лок открыл какую-то дверь.

Огни доходили только до половины высоты комнаты. Огни желтых ламп играли внутри бассейна опалесцирующего песка, заполненного обломками скал. Напитки уже двигались по полу комнаты на большом вращающемся круге. На парящих стеклянных дисках стояли тусклые статуэтки. Бронза Бенина в холле, а здесь были ранние Киклады, блеклые и бесформенные.

За окном — Золото.

Среди треснувших скал ярко, почти как солнце, вспыхивала лава.

Неспокойная поверхность реки качала тени скал среди деревянных потолочных балок.

Мышонок шагнул вперед и что-то беззвучно пробормотал.

Тай и Себастьян сощурили глаза.

— Ну не стоит ли на это...

— ...на это посмотреть!

Мышонок, обогнув песчаный бассейн, подбежал к стеклу и прижался к нему лицом. Затем осклабился через плечо:

— Это все равно, что быть на берегу какой-нибудь тритонской Геенны!

— Который из напитков Другого Мира вы попробуете сначала? — спросил Лок близнецов, взяв с подноса две бутылки.

— Тот, что в красной бутылке...

— ...в зеленой бутылке неплохо смотрится...

— ...не так хорошо, как то, что у нас было на Табмене...

— ...готов поспорить, на Табмене у нас была штучка, называемая блаженством...

— ...вы знаете, что такое блаженство, капитан?

— Блаженства нет, — Лок поднял руки с бутылками. — Красная или зеленая? Хорошо — и та, и другая.

— Я бы лучше взял...

— ...я тоже. Но, надо думать, тут нет...

— ...думаю, что нет. Поэтому я возьму...

— ...красную...

— ...зеленую.

— И ту, и другую. Получайте.

Тай тронула Себастьяна за руку.

— Что?

Она показала на стену: один из дисков проплывал мимо картины.

— Вид из Тыола на Сырую Долину это! — Себастьян сжал плечо Лео. — Смотри! Дом это!

Рыбак взглянул на картину.

— Ты из заднего окна дома, где я родился, смотришь, — сказал Себастьян. — Все, что видишь.

— Эй, — Мышонок дотронулся до плеча Катина.

Катин перевел взгляд со скульптур, которые он внимательно рассматривал, на смуглое лицо Мышонка.

— А?

— Стул вон там. Ты помнишь, что говорил о мебели Республики Вега тогда на корабле?

— Да.

— Этот стул тоже такой?

Катин улыбнулся.

— Нет. Все, что здесь есть, относится ко времени, когда еще не было межзвездных полетов. Эта комната целиком довольно точная копия элегантного американского особняка двадцать первого или двадцать второго века.

Мышонок кивнул.

— О!

— Богачи часто увлекаются стариной.

— Я раньше не бывал в таких местах, — Мышонок оглядел комнату. — Это — да!

— Конечно.

— Хлебните-ка этой отравы, — позвал их Лок.

— Мышонок! Теперь на сиринксе поиграешь? — Лео, принесший две кружки, одну сунул Мышонку, другую — Катину. — Поиграй. Скоро я в Ледяные доки уйду. Мышонок, поиграй мне.

— Сыграй что-нибудь, чтобы можно было танцевать...

— ...потанцуй с нами. Тай. Себастьян...

— ...Себастьян, потанцуешь тоже с нами?

Мышонок раскрыл футляр.

Лео пошел взять бокал для себя, вернулся, сел на стул. Образы Мышонка были, блеклыми из-за сияния Золота. Но музыка была орнаментована резкими, настойчивыми четвертями тонов.

Сидящий на полу Мышонок, поддерживая покачивающийся на его темной (подошва — словно рог) босой ноге сиринкс, отбивал обутой ногой такт и раскачивался. Пальцы его летали над струнами. Свет Золота, комнатных лама и сиринкса с яростью хлестал лицо капитана. Спустя минут двадцать капитан сказал:

— Мышонок, я хочу похитить тебя ненадолго.

Мышонок перестал играть.

— Что вы хотите, капитан?

— Компании. Я ухожу.

Лица танцующих вытянулись.

— Я включил запись, — Лок повернул выключатель на стене. Снова зазвучала музыка. И туманные видения, порожденные сиринксом, снова заплясали по комнате вместе с фигурами Тай, Себастьяна, близнецов, вместе со звуками их смеха...

— Куда мы пойдем, капитан? — спросил Мышонок. Он убирал сирийке в футляр.

— Я об этом сейчас и думаю. Нам здесь надо кое-что достать. Я говорю о блаженстве.

— Вы хотите сказать, что знаете...

— ...где его можно достать?

— Плеяды — мой дом, — ответил капитан. — Мы вернемся примерно через час. Идем, Мышонок.

— Эй, Мышонок, ты не оставишь...

— ...нам сиринкс...

— ...сейчас? Все будет о'кей. Не беспокойся, мы не позволим...

— ...не позволим больше никому его трогать.

Мышонок, плотно сжав губы, посмотрел на инструмент, на близнецов.

— Хорошо. Ты можешь играть на нем. Но только смотри!

Он подошел к Локу, стоящему у двери. Лео присоединился к ним.

— Теперь время тоже мне идти настало.

Для Мышонка это прозвучало неожиданно, хотя он и понимал неизбежность такого момента. Он моргнул.

— За то, что подбросили, капитан, благодарю.

Они прошли через холл в сад. Выйдя из ворот, они остановились у дымящейся решетки.

— В ледяные доки вниз идти, — Лок ткнул пальцем в подножие холма. — Ты на монорельсе до конца с нами поезжай.

Лео кивнул. Его голубые глаза встретились с Карими глазами Мышонка, и неуверенность проступила на его лицо.

— Ну, Мышонок, может быть, через несколько лет мы еще встретимся?

— Да, — сказал Мышонок, — может быть.

Лео повернулся и пошел вниз по покрытой испарениями улице, ботинок звонко стучал по мостовой.

— Эй, — окликнул его Мышонок.

Лео оглянулся, усмехнулся и пошел дальше.

— Знаете, — повернулся Мышонок к Локу. — Я, наверное, никогда в жизни его больше не увижу... Пойдемте, капитан.

* * *

— Мы где-то недалеко от посадочного поля, капитан? — спросил Мышонок. Они спускались по забитыми людьми ступеням станции монорельса.

— Можно дойти пешком. Мы в пяти милях ниже по Золоту от Таафита.

Только что прошли поливочные машины. Прохожие отражались в мокром тротуаре.

Двое парней с ожерельями из колокольчиков, смеясь толкнули молодого мужчину. Он повернулся им вслед, махнул рукой. Потом шагнул к Локу и Мышонку.

— Эй, старина! И ты! Поможете? Завтра, завтра в работу я впрягусь. Но сейчас...

Мышонок оглянулся на работягу, но Лок не позволил ему остановиться.

— Что это там? — Мышонок показал на высокую арку огней. Перед дверью, на ярко освещенном тротуаре, толпились гуляющие.

— Блаженства здесь нет.

Они свернули за угол. В том конце улицы, у ограды, стояли парочки. Лок перешел улицу.

— Это другой конец Золота.

Под заваленным камнями склоном ввинчивалось в ночь яркое полыхание. Одна парочка отошла от ограды, рука в руке, ярко освещенные лица.

Вспышки сквозь волосы, руки и плечи: человек в куртке из черной парчи шел по тротуару. Поднос с драгоценными камнями висел у него на шее. Парочка остановила его. Девушка купила у торговца камень и, смеясь, приложила его к своему мальчишескому лбу. Усыпанные блесками ленты, развевающиеся на центральной куче камней, относило резкими порывами, ветра, и они запутались в длинных ногах юноши. Парочка расхохоталась на всю улицу.

Лок и Мышонок подошли к концу ограждения. По каменным ступеням навстречу им поднималась группа мужчин в униформе Патруля Плеяд. Позади них с криками бежали вверх по ступеням три девушки. Их догнали пять ребят, и крики перешли в смех. Мышонок оглянулся и увидел, как они сгрудились вокруг торговца драгоценностями.

Лок начал спускаться.

— А что там внизу? — Мышонок поспешил за ним. Сбоку от широких ступеней люди сидели за столиками кафе, врезанных прямо в камень.

— Похоже, что вы знаете, куда идти, капитан, — Мышонок дотронулся до локтя Лока. — Кто это? — он уставился на неторопливо бредущую девушку. Среди легко одетой толпы она резко выделялась теплой паркой, отороченной мехом.

— Это одна из рыбачек со льдов, — ответил капитан. — Лео тоже скоро наденет такую же парку. Они проводят большую часть времени вдали от обогреваемой части Города.

— Куда мы идем?

— Я думаю, внизу мы найдем то, что нам нужно, — они пошли вдоль невысокого утеса. В горе светилось несколько окон, алые огни мерцали сквозь шторы. — Эти заведения меняют владельцев через каждые пару месяцев, а я не был в Городе лет пять. Если мы не найдем то, что я ищу, мы поищем то, что нас устроит.

— Что это за заведение?

Закричала женщина. Дверь распахнулась. Женщина вывалилась наружу. Неожиданно другая женщина вынырнула из темноты, подхватила подругу, шлепнула дважды и втащила обратно. Дверь отсекла второй крик.

Старик (вероятно, тоже рыбак) держал какого-то юношу за плечи:

— Мы тебя в комнату, которую ты снимаешь, доставим. Голову выше держи. Все в порядке будет. В комнату мы тебя доставим.

Мышонок смотрел, как они, шатаясь, прошли мимо. Парочка остановилась около каменных ступеней. Девушка отрицательно качала головой. Парень кивнул, и они повернули обратно.

— Заведение, о котором я говорю, кроме всего прочего, преуспевает в вербовке рабочих на рудники Окраинных Колоний. Оно получает комиссионные с каждого рекрута. И все это совершенно легально. Во Вселенной проживает огромное количество глупцов. Я был десятником на одном из рудников и видел все это с другой стороны. Во всем этом мало хорошего, — Лок взглянул на дверь. — Имя другое. А место — то самое.

Они начали спускаться по ступенькам. Мышонок быстро глянул на капитана и поспешил вслед за ним. Они очутились в длинном помещении со сколоченной из планок стойкой у одной из стен. Две-три панели мультихрома выдавали хилое свечение.

— И люди те же.

Мужчина постарше Мышонка, но моложе Лока, со свалявшимися волосами и грязными ногтями, поднялся им навстречу.

— Что я могу сделать для вас, ребята?

— Что у вас есть для того, чтобы мы почувствовали себя хорошо?

Он прищурил глаз.

— Садитесь.

Неясные фигуры появились и замерли перед баром. Лок и Мышонок опустились на стулья. Мужчина поднял за спинку еще один, повернул его, покачал и сел на край стола.

— Насколько хорошо вы хотите себя почувствовать?

Лок положил на стол руки ладонями вверх.

— Внизу у нас есть... — мужчина бросил взгляд на дверь в конце комнаты, сквозь которую взад и вперед сновали люди. — ...У нас есть Патобат.

— Что это? — спросил Мышонок.

— Комната с хрустальными стенами, отражающими цвет твоих желаний, — ответил Лок. — Ты оставляешь одежду около двери и плывешь среди колонн света в потоке глицерина. Он нагрет до температуры тела и скрадывает все твои ощущения. Через некоторое время, потеряв способность к физическому восприятию реальности, теряешь разум. На первый план из подсознания выступают психонические фантазии, — он посмотрел на мужчину. — Я хочу чего-нибудь, что можно взять с собой.

Зубы мужчины резко скрипнули.

На сцену бара в коралловый круг света вышла обнаженная девушка и принялась нараспев читать стихи. Сидящие временами аплодировали ей.

Лок сжал ладони.

— Блаженства.

Мужчина вскинул брови.

— И я об этом же подумал, — его руки сжались. — Блаженство.

Мышонок смотрел на девушку. Ее кожа неестественно блестела. Глицерин, подумал Мышонок. Да, глицерин. Он перегнулся через каменную стену и тут же отпрянул. С холодного каменного свода капала вода. Мышонок потер колено и оглянулся на капитана.

— Мы ждем.

Мужчина кивнул. Спустя мгновение он спросил Мышонка:

— Чем ты и этот симпатяга зарабатываете на жизнь?

— Мы — экипаж... грузовика, — капитан одобрительно кивнул.

— Знаете, в Окраинных Колониях есть очень хорошая работенка. Вы никогда не думали о том, чтобы попытать счастья на рудниках?

— Я работал на рудниках три года, — сказал Лок.

— О! — мужчина погрузился в молчание.

Через несколько секунд Лок спросил:

— Вы собираетесь посылать за блаженством?

— Уже послал, — слабая улыбка тронула его губы.

Ритмичные хлопки в зале сменились аплодисментами: девушка закончила выступление. Она спрыгнула со сцены и побежала к ним. Мышонок увидел, что она что-то быстро взяла у одного из сидящих в баре мужчин. Она обняла человека, сидевшего с ними. Их руки соединились, она убежала в тень, и Мышонок увидел, как руки мужчины упали на стол, а пальцы согнулись, скрывая то, что лежало под ними. Лок положил свою ладонь на руку мужчины, закрыв ее.

— Три фунта, — сказал мужчина. — В местной валюте.

Другой рукой Лок положил три бумажки на стол. Мужчина отвел свою руку и взял деньги.

— Идем, Мышонок, мы получили то, за чем приходили, — Лок поднялся из-за стола и пошел через зал. Мышонок догнал его.

— Капитан, этот человек говорит не так, как у вас в Плеядах!

— В подобных местах всегда говорят на твоем языке, каким бы он ни был. Вот почему их дела всегда идут хорошо.

Когда они подошли к двери, мужчина окликнул их. Он кивнул Локу.

— Я просто хотел напомнить, чтобы ты приходил, когда захочешь. Пока, красавчик.

— На себя погляди, урод, — Лок вышел из дверей. На верху лестницы он остановился, наклонился к сложенным ладоням и глубоко вдохнул в себя воздух.

— Иди сюда, Мышонок, — он разжал ладони. — Понюхай, как я.

— Что я должен сделать?

— Сделай глубокий вдох, задержи дыхание, потом медленно выдыхай.

Мышонок наклонился, и тут на них упала чужая тень. Мышонок отпрыгнул.

— Отлично! Что это у вас?

Мышонок поглядел вверх, а Лок — вниз на патрульного. Лок сузил глаза и раскрыл ладони.

Патрульный, решивший проигнорировать Мышонка, глянул на Лока.

— О! — он прикусил губу. — Что-то опасное это должно быть. Что-то нелегальное, понятно?

Лок кивнул.

— Может, и так.

— Эти заведения вокруг — тут только смотри.

Лок снова кивнул. Патрульный тоже.

— Скажи, как насчет того, чтобы нам немного обойти закон? Ты позволишь?

Мышонок увидел улыбку, которой раньше капитан не позволял появляться на своем лице. Лок протянул руки к патрульному.

— Взбодрите себя.

Патрульный наклонился, втянул воздух, постоял.

— Благодарю, — сказал он и исчез.

Мышонок несколько секунд смотрел ему вслед, потом покачал головой, пожал плечами и, посмотрев на капитана, цинично усмехнулся.

Он взял руки капитана в свои, прокашлялся, задержал дыхание и резко вдохнул.

— И что теперь должно случиться?

— Об этом не беспокойся, — сказал Лок. — Уже случилось.

Они пошли обратно вдоль утеса, поглядывая на синие окна. Мышонок косился на яркое полыхание огненной реки.

— Вы знаете, — сказал он наконец, — Хотел бы я сейчас иметь сиринкс. — Они почти дошли до лестницы с открытыми кафе. Оттуда слышались громкие звуки музыки. Кто-то уронил стакан, но звук бьющегося стекла утонул в яростных аплодисментах. Мышонок поглядел на свои руки. — Эта дрянь заставила зудеть мои пальцы, — они пошли вверх по ступенькам. — Когда я был ребенком на Земле, в Афинах — там была совсем такая же улица, улица Одос Мнициклеос, она начиналась прямо от Плаки. Я работал в заведениях Плаки, знаете? Отели «Золотая тюрьма» и «О'кэй». Вы поднимаетесь по ступенькам от Адрианоу, а над вами — задний портик Эрехтейена, залитый светом прожекторов с Акрополиса, возвышающегося на вершине холма. А люди за столиками по краям улицы — они бьют тарелки, понимаете, и смеются. Вы бывали в Афинах, в Плаке, капитан?

— Один раз и давно, — сказал Лок. — Я был тогда в твоем возрасте. Впрочем, это было вечером.

— Тогда вы не знаете ее окрестностей; раз вы там были только один вечер, — хриплый шепот Мышонка то поднимался, то опадал. — Вы идете вверх по каменным ступеням, пока открыты все ночные клубы, и там нет ничего, кроме грязи, трава и гравия, но вы все идете, а стены развалин покрыты оспой. Потом вы попадаете в место, называемое Анафиотика. Это означает «маленький Анафи», понимаете? Анафи был островом, который почти исчез после землетрясения много лет тому назад. Там есть маленькие домики, построенные прямо на склоне горы, и улицы семнадцати дюймов шириной со ступеньками, по которым карабкаешься, словно по приставной лестнице. Я знаю парня, у которого, там дом... А когда я кончал работу, я брал какую-нибудь девушку. И вина. Даже когда я был ребенком, я уже мог проводить время с девушками... — Мышонок, покусал пальцы. — Мы поднимались на крышу его дома по ржавой винтовой лестнице, начинающейся у входной двери, распугивая котов. А потом мы играли и пили вино и смотрели вниз, на Город, раскинувшийся под горой подобно сотканному из огней ковру, и вверх, на вершину горы с маленьким монастырем, похожим на обломок кости. Однажды мы играли слишком громко, и старая женщина из домика сверху запустила в нас кувшином. Но мы только посмеялись над ней и стали кричать еще громче и уговаривали ее спуститься вниз за стаканом вина. А небо над горами уже становилось серым. Мне нравилось это, капитан. И то, что сейчас, мне нравится тоже. Я играю гораздо лучше, чем умел тогда. Это от того, что вижу вокруг себя. И я вижу вокруг себя много того, чего вы не замечаете. И это я тоже должен сыграть. Просто это не трогает вас — я не хочу сказать, что вы не чувствуете, не видите и не слышите. Я иду туда — в одном мире, и сюда — в другом, и мне нравится то, что я вижу в обоих. Вы знаете, как лежит ваша ладонь в ладони человека, который вам всех ближе? Изгибы ладоней — это спирали Галактики, задерживающиеся одна в другой. Вы знаете форму своей ладони, когда другая ладонь покидает ее, и вы пытаетесь вспомнить ощущение, которое было? Другого такого изгиба не было и не будет. Я хочу сыграть ладонь в ладони. Катин говорит, что я боюсь. Что я боюсь всего, что вокруг меня. Потому что все, что я вижу, я заталкиваю в свои зрачки, вонзаю в это мои пальцы и язык. Я люблю сегодня. Это значит, что я должен жить в страхе. Потому что сегодня — страшно. Но, в конце концов, я не боюсь искать в страхе, жить в страхе. Катин — он все смешал с прошлым. Конечно, прошлое — это то, что делает сегодня, как сегодня делает завтра... Капитан, мимо нас несется грохочущая река. Но мы можем спуститься к ней, чтобы напиться, только в одном месте, и это место называется «сейчас». Я играю на сиринксе, понимаете, и это — словно приглашение каждому спуститься и напиться. Когда я играю, я хочу, чтобы мне аплодировали. Потому что когда я играю, я стою наверху, понимаете, и держу натянутый страховочный трос, к которому они привязаны, балансируя на той грани сумасшествия, где мой разум еще способен работать. Я танцую в огне. Когда я играю, я веду других танцоров туда, куда вы, и вы, — Мышонок тыкал пальцем в прохожих, — и он, и она не могут попасть без моей помощи. Капитан, три года тому назад, в Афинах, когда мне было пятнадцать лет, я запомнил одно утро на крыше. Я стоял, прислонившись к решетке, по которой вился виноград, и огни города гасли перед приближением рассвета, и танцы затихли, и две девушки спали, завернувшись в красное одеяло, около железного столика. И я вдруг спросил себя: что ты здесь делаешь? И спросил опять: что ты здесь делаешь? Это была словно навязчивая мелодия, приходящая снова и снова. Я испугался, капитан. Я был возбужден и счастлив, и до смерти испуган и, готов поручиться, я широко ухмылялся, совсем как сейчас. Вот так все и началось. Капитан. Не было никакого голоса, пропевшего или прокричавшего это. Но я играю на своей арфе... А что я делаю сейчас, капитан? Поднимаюсь по другой улице, по каменным ступеням в нескольких парсеках оттуда. Восход тогда — ночь сейчас. Что я здесь делаю? Да! Что я делаю?

— Ты ударился в самокритику, Мышонок, — Лок обошел столб, стоящий на верху лестницы. — Давай вернемся в Таафит.

— О, конечно, капитан, — Мышонок неожиданно заглянул в искалеченное лицо. Капитан посмотрел на него. В глубине ломаных линий Мышонок увидел улыбку и сострадание. Он засмеялся. — Хотел бы я сейчас иметь сиринкс! Я бы сыграл ваши глаза отдельно от головы. Я бы вывернул нос через обе ноздри; и вы бы стали в два раза уродливее, чем сейчас, капитан. — Потом он посмотрел на улицу. Мокрый тротуар, люди, огни завертелись перед наполнившимися слезами глазами. — Хотел бы я сейчас иметь сиринкс, — снова прошептал Мышонок. — Иметь с собой... сейчас...

Они направились к остановке монорельса.

* * *

— Процессы питания, сна, передвижения. Как я могу объяснить их современную концепцию кому-нибудь, скажем, из двадцать третьего века?

Катин сидел в стороне от остальных членов экипажа, глядя на танцующих, на себя меж ними, смеющихся у кромки Золота. И там он тоже склонялся над диктофоном.

— Способы, которым мы осуществляем эти процессы, абсолютно выше понимания человека, родившегося семьсот лет назад, даже если бы он смог понять, что такое внутривенное питание и концентрированная пища.

И даже если он окажется поблизости от информатора, то ему будет очень сложно понять, как люди в этом обществе (за исключением очень богатых или очень, очень бедных) принимают пищу. Половина процессов окажется полностью непонятной, другая половина — неприятной. Единственно процесс питья остался прежним.

За тот же период, когда имели место эти изменения — благословение Аштону Кларку — более или менее отмер роман. Не удивлюсь, если здесь существует связь, раз уж я выбрал эту архаическую форму искусства, должен ли я рассчитывать на людей, которые прочтут мой роман завтра, или же адресовать его во вчера? Прошлое или будущее? Если я выпущу, эти элементы из моего повествования, это может придать труду инертность...

Сенсо-рекордер уже ставили и на воспроизведение, и на повторное воспроизведение, поэтому комната была забита танцующими и их призраками. Айдас извлекал бесчисленные звуки и образы из сиринкса Мышонка. Разговоры, настоящие и записанные, заполняли комнату.

— Несмотря на всех тех, кто сейчас танцует около меня, я создаю свое искусство для мифологического разговора с одним единственным человеком. При каких иных обстоятельствах я могу рассчитывать на понимание?

Тай шагнула от Тай и Себастьяна.

— Катин, над дверью сигнал горит.

Катин щелкнул диктофоном.

— Мышонок и капитан должны вернуться. Не беспокойся, Тай. Я их встречу, — Катин вышел из комнаты и заспешил через холл к двери.

— Эй, капитан, — Катин широко распахнул дверь, — гости собираются... — он уронил руку с кнопки. Сердце стукнуло дважды где-то в горле и, похоже, остановилось.

Он отступил от двери.

— Я полагаю, вы узнали меня и мою сестру? Тогда нет нужды представляться. Можно нам войти?

Две фигуры в дверях казались невозможно реальными.

Катин тщетно пытался открыть рот, чтобы хоть что-нибудь произнести.

— Мы знаем, что его нет. Мы подождем.

* * *

Железные ворота со стеклянным узором закрывала лента пара. Лок взглянул на заросли, темным силуэтом выделяющиеся на янтаре Таафита.

— Надеюсь, что веселье еще идет, — сказал Мышонок. — Проделать такой путь и застать их дремлющими по углам!

— Блаженство встряхнет их, — начав, подниматься в гору, Лок вынул руки из карманов. Легкий ветер развевал полу его куртки, холодил кожу на груди. Он положил ладонь на диск дверной пластины. Дверь распахнулась. Лок шагнул внутрь.

— Что-то уж слишком тихо, как будто здесь никого нет.

Мышонок усмехнулся и с разбегу ворвался в комнату. Вечеринка была прокручена на рекордере, потом еще и еще. Многочисленные мелодии колыхали дюжину Тай в различных ритмах. Близнецы были растащены в стороны, Себастьян, Себастьян и Себастьян, на разных стадиях опьянения, глотали красную, голубую и зеленую жидкости.

Лок остановился позади Мышонка.

— Линчес, Айдас! Мы достали вашего... Я не могу понять, кто тут кто. Минуточку. — Он нащупал на стене выключатель сенсо-рекордера...

С края песчаного бассейна на него смотрели близнецы.

Тай сидела у ног Себастьяна, обхватив руками колени. Серые глаза поблескивали сквозь полуприкрытые веки.

На длинной шее Катина подергивался кадык.

Принс и Руби оторвались от созерцания Золота и повернулись к нему.

— Мы, кажется, испортили собравшимся веселье. Руби полагала, что они будут развлекаться и забудут про нас, но... — Принс пожал плечами. — Я рад, что мы встретились здесь. Йоги так не хотел мне говорить, где ты находишься! Он тебе хороший друг. Но не такой друг, как я — враг, — под расстегнутой черной виниловой курткой белело что-то изысканно-элегантное. Плотно сжатые губы подчеркивали контраст черного и белого. Черные брюки, черные ботинки. Вокруг левой руки, там, где кончалась перчатка, — белый мех.

Что-то сжало сердце Лока, еще и еще.

— Ты много грозил мне и довольно интересным способом. Как же ты намерен все это выполнять? — охвативший Лока страх был смешан с восхищением.

Принс шагнул вперед, и крыло зверя Себастьяна коснулось его ноги.

— Пожалуйста... — он бросил взгляд на Себастьянова питомца. Около песчаного бассейна он остановился, наклонился между близнецами, погрузил протез в песок и сжал кулак. — Ах-х-х... — дыхание со свистом вырвалось сквозь плотно сжатые губы. Он выпрямился и разжал кулак.

Кусок мутного стекла упал, дымясь, на ковер. Айдас отдернул ногу. Линчес только заморгал чаще обычного.

— Как же это отвечает на мой вопрос?

— Считай это демонстрацией моей любви к силе и красоте. Ты понял? — он пнул осколки горячего стекла. — Ба! Слишком много примесей, чтобы соперничать с Мурано. Я пришел сюда...

— Убить меня?

— ...с объяснением причин.

— А что ты принес помимо этого?

— Свою правую руку. Я знаю, у тебя нет оружия. Я же доверяю своему собственному. Давай послушаем друг друга, Лок. Аштон Кларк установил некоторые правила.

— Принс, что ты пытаешься сделать?

— Оставить все по-старому.

— Статис — это смерть.

— Но он менее разрушителен, чем твои бешеные рывки.

— Я — пират, помнишь?

— Ты очень быстро двигаешься к тому, чтобы стать величайшим преступником тысячелетия.

— Ты хочешь разъяснить мне вещи, которых я не понимаю?

— Искренне надеюсь, что нет. К нашему благу, к благу окружающих миров... — Принс засмеялся. — По всей логике спора, Лок, я прав с той самой поры, как началась эта драка. Тебе не приходило это в голову?

Лок сузил глаза.

— Я знаю — ты хочешь иллирион, — продолжал Принс. — Единственное объяснение, зачем тебе это нужно, — это чтобы нарушить равновесие сил. В противном случае, это не имело бы для тебя никакой ценности. Ты знаешь, что тогда случится?

Лок разжал губы.

— Я скажу тебе: это разрушит экономику Окраинных Колоний. Хлынет гигантский вал перемещения рабочих. Они будут скапливаться. Империя подойдет настолько близко к войне, как она не стояла со времени волнений на Веге. Ред-шифт поразит застой, а это равносильно разложению. Это уничтожит такое количество рабочей силы, сколько людей в созвездии Дракона. То же самое — застой моей компании — будет трагедией для Плеяд. Это не убеждает тебя?

— Лок, ты невозможен!

— Теперь ты понял, что я продумал абсолютно все?

— Я в ужасе.

— Есть еще аргумент, который ты можешь привести, Принс: ты сражаешься не только за созвездие Дракона, но и за экономическую стабильность Окраинных Колоний. Если я одержу победу, треть Галактики пойдет вперед, а две трети — падут. Если ты — две трети Галактики останутся на прежнем уровне, а падет одна треть.

Принс кивнул:

— Теперь сокруши меня своей логикой.

— Я должен выжить.

Принс ждал. Нахмурился. Недоуменно засмеялся.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Почему я должен дергаться и говорить тебе, что перемещение рабочих вопреки всему произойдет без каких-либо трудностей? Что войны не произойдет, так как для них существует достаточное количество планет и пищи — при правильном их распределении. Что рост количества иллириона породит достаточное количество новых проектов, в которые будут вовлечены все эти люди?

Черные брови Принса выгнулись дугой.

— Так много иллириона?

Лок кивнул.

— Так много.

Стоящая у громадного окна Руби подняла с пола несколько уродливых осколков стекла. Она разглядывала их и, казалось, не обращала никакого внимания на разговор. Но вот Принс отвел руку, и она положила осколки ему на ладонь. Оказывается, она чутко ловила каждое слово.

— Я удивлюсь, — сказал Принс, глядя на стекло, — если это сработает. — Его пальцы сжались. — Ты настаиваешь на возобновлении вражды между нами?

— Ты дурак, Принс. Силы, которые растревожили старые тени, оказали на нас свое давление еще тогда, когда мы были детьми. К чему же притворяться, что они только сейчас стали на нашем пути?

Кулак Принса начал часто дрожать. Ладонь раскрылась. Светлые кристаллы были прострочены голубым лучом.

— Гептодиновый кварц. Ты знаком с ним? Слабое давление, действующее на стекло с примесями, всегда приводит к появлению... Я сказал «слабое». Это с точки зрения геологии, там есть такой термин.

— Ты снова грозишь. Уходи. Или ты должен будешь убить меня.

— Ты не хочешь, чтобы я ушел. Мы лавируем, стараясь избежать единоборства, которое определит, чьи миры и когда падут, — Принс сжал кристаллы. — Я могу очень аккуратно пробить одним из них тебе череп. — Он повернул руку ладонью вниз, осколки посыпались на пол. — Я не дурак, Лок. Я обманщик. Я стараюсь заставить все миры вращаться у меня перед глазами, — он наклонился и сделал шаг назад. Снова его нога задела зверя.

Зверь рванулся, натягивая цепь. Паруса крыльев рассекли воздух.

— Назад! Назад!

Цепь вырвалась из руки Себастьяна. Зверь взмыл, метнулся назад и упал на Руби.

Она закрыла голову руками. Принс прыгнул к ней, нырнул под крылья. Рука в перчатке взметнулась вверх.

Зверь вздрогнул и отлетел к стене от страшного удара. Принс снова выбросил руку навстречу черному телу. Оно забилось в воздухе.

Тай закричала, подбежала к своему питомцу, который, лежа на спине, слабо шевелил крыльями. Себастьян поднялся со стула, сжимая кулаки.

Принс повернул руку в черной перчатке ладонью вверх. Пурпур запятнал ворс.

— Это было существо, напавшее на тебя на Эскларосе?

Руби поднялась, все еще безмолвная, откинула с плеч тяжелые волосы. Она поправила платье на груди, там, куда упали капли крови.

Принс посмотрел на слабо мяукающего зверя в руках Тай и Себастьяна.

— Лок, ты задал мне вопрос: когда я приведу в исполнение свои угрозы? Максимум через шесть секунд! Но между нами стоит звезда. Слухи, о которых ты говорил Руби, дошли до нас. Паранджа, которой укрылась Великая Белая Сука Севера — твоя тетушка Циана, была довольно эффективна. Но она упала в тот самый момент, как ты покинул ее офис. Мы подслушивали у другой замочной скважины, и мы услышали новости о звезде, готовой стать Новой. Она или звезды, подобные ей, были фокусом твоего интереса определенное время, — его голубые глаза оторвались от окровавленной ладони. — Иллирион. Я не вижу связи. Но это неважно. Люди Аарона уже работают над этим.

Напряжение, подобное боли, захлестнуло тело Лока.

— Ты готовишься к чему-то. Давай. Не стесняйся.

— Я должен решить, как это сделать. Голой рукой?.. Нет, — брови Принса поднялись, он поднес к глазам черный кулак. — Нет, этой. Я ценю твои попытки оправдаться передо мной. Но как ты оправдаешься перед ними? — окровавленными пальцами он указал на экипаж.

— Аштон Кларк принял бы твою сторону, Принс. И это было бы справедливо. Я здесь не потому, что желаю такой ситуации. Я борюсь за то, чтобы разрешить ее. Вот причина, по которой я должен драться с тобой: я думаю, что смогу победить. Других причин нет. Ты за стасис. Я — за движение. Все движется. Тут нет места этике, — Лок посмотрел на близнецов. — Линчес! Айдас! Вы знаете, что рискуете в этой игре?

Они кивнули.

— Вы хотите списаться с «Руха»?

— Нет, капитан, мы...

— ...я хочу сказать, если все...

— ...все изменится на Табмэне...

— ...в Окраинных Колониях, может быть...

— ...может быть, Тобиас уйдет оттуда...

— ...и присоединится к нам.

Лок рассмеялся.

— Я думаю, Принс взял бы вас с собой, если бы вы захотели.

Руби шагнула вперед.

— Вы! — обратилась она к близнецам. — Вы действительно знаете, что случится, если вы поможете капитану фон Рею, и он достигнет успеха?

— Он может победить, — Линчес отвернулся, серебряные ресницы задрожали.

— Или не победить, — Айдас заслонил брата.

— Этот мир не таков, как ты о нем думаешь, Принс, — сказал Лок.

Руби резко обернулась.

— А ты уверен, что он — твой? — не дожидаясь ответа, она отвернулась к Золоту. — Посмотри на него, Лок.

— Я гляжу. И что же ты видишь, Руби?

— Тебя. Тебя и Принса, желающих управлять внутренним огнем, который отгоняет ночь от планет. А там огонь вырвался наружу. Он изувечил эту планету, этот город, как Принс изувечил тебя.

— Чтобы носить этот шрам, — задумчиво (Лок почувствовал, как сжались его челюсти, как напряглись мускулы у лба и висков) произнес Принс, — ты должен быть сильнее меня.

— Чтобы носить его, я должен ненавидеть тебя.

Принс улыбнулся.

Лок уловил, как Мышонок отступил к косяку, держа руки за спиной.

— Ненависть — это привычка. Мы ненавидим друг друга уже много лет, Лок. Мне кажется, я покончу с этим сейчас, — пальцы Принса согнулись. — Ты помнишь, как это началось?

— На Сяо Орини? Я помню, ты был избалован и испорчен, как...

— Я? — брови Принса снова выгнулись. — Я испорчен? Ну а ты был страшно глуп. Никогда не прощу тебе этого!

— За упоминание о твоей руке?

— За что? Странно, этого я не помню. А такого рода оскорбления я редко забываю. Но нет. Я говорю о том, что ты мне показал в джунглях... Все они — мотающиеся около ямы, потные, кричащие, пьяные — и озверевшие. И Аарон был одним из них! Я помню его по сей день: лоб блестит, волосы растрепаны, лицо искажено в диком крике, пальцы сжаты в кулаки... — Принс взмахнул протезом. — Да, его кулаки! Тогда я в первый раз увидел своего отца таким. Это испугало меня. Мы видели его с тех пор много раз в таком виде, правда, Руби? — он взглянул на сестру. — Было слияние Де Тарго, когда он вышел вечером из комнаты правления... или скандал с Анти-Фламина семь лет назад. Аарон — приятный, культурный и абсолютно испорченный человек. Ты был первым, кто показал мне, как на его лице проступает порок. Я никогда не прощу тебе этого, Лок! Этот ваш план — или что там — с этой смешной звездой... Я должен остановить тебя. Я должен остановить сумасшествие фон Реев!

Принс шагнул вперед.

— Если Федерация Плеяд рухнет, когда рухнете вы, это только будет означать, что созвездие Дракона будет жить...

Себастьян обрушился на него.

Это произошло неожиданно для всех присутствующих.

Принс упал на одно колено. Рука его упала на кварцевые обломки — они разлетелись голубыми искрами. Себастьян замахнулся, и Принс метнул осколок: вжик! Себастьян взревел и отшатнулся назад, схватившись за раненую руку. Приис снова потянулся к ярким кристаллам.

Вжик! Вжик! Вжик!

Кровь закапала из ран Себастьяна. Линчес рванулся от песчаного бассейна.

— Эй, нельзя же!..

— Ему можно, — Айдас сграбастал брата за плечо.

Себастьян упал.

Вжик!

Тай вскрикнула и упала на колени, закрывая руками лицо, потянулась к Себастьяну, распластавшемуся на ковре.

Вжик! Вжик!

Себастьян выгнул спину, задыхаясь. Многочисленные раны заливали кровью ковер.

Принс остановился.

— А теперь я убью тебя, — он перешагнул через Себастьяна. — Это и есть ответ на твой вопрос.

Это пришло откуда-то из глубины, прятавшееся до сих пор в закоулках памяти. Что-то задрожало внутри Лока. Все чувства обострились и вырвались наружу. Лок взревел. Он увидел сиринкс, оставленный на краю бассейна. Он схватил его.

— Не надо, капитан!

Когда Принс замахнулся, Лок нагнулся, прижимая инструмент к груди. Он до отказа вывернул рукоятку интенсивности.

Ребро ладони Принса проломило косяк, к которому минуту назад прислонялся Мышонок. Выше луча полетели щепки.

— Капитан, это же мой!..

Мышонок прыгнул, и капитан наотмашь ударил его ладонью. Мышонок полетел в песчаный бассейн.

Лок прыгнул в сторону и резко повернулся лицом к двери. Принс, все еще улыбаясь, сделал шаг вперед.

Лок рванул рукоятку громкости.

Вспышка.

Яркое пятно на куртке Принса — луч был сжат до предела. Рука Принса рванулась к глазам, он затряс головой.

Лок снова рванул рукоятку.

Принс зажмурил глаза, отступил назад, вскрикнул.

Пальцы Лока рванули струны. Хотя звук был остронаправленным, по комнате, перекрывая вскрик, загрохотало эхо. Голова Лока от звона ушла в плечи. Но он снова ударил по звуковой деке. И снова. С каждым ударом Принс отступал назад. Он наступил на ногу Себастьяна, покачнулся, но не упал. В мозгу Лока билась только одна мысль: он уже должен оглохнуть. Но он ударил еще раз.

Руки Принса обхватили голову. Его настоящая рука задела парящую полочку. Статуэтка упала и покатилась по ковру.

Взбешенный Лок с размаху ударил по пластинке запаха.

Отвратительная вонь поползла в ноздри, защипала полость носа так, что выступили слезы.

Принс, зашатавшись, закричал. Кулак в перчатке ударил по стеклянной панели. Она треснула от пола до потолка.

Лок шал за ним по пятам, почти ничего не видя сам.

Принс ударил по стеклу обеими руками. Стекло брызнуло в стороны. Осколки полетели на пол.

— Нет! — закричала Руби. Лицо ее было спрятано в ладонях.

Принс бросился наружу.

Жар охватил лицо Лока. Но он шагнул следом.

Принс, шатаясь и спотыкаясь, отступал к Золоту. Лок осторожно спускался за ним по острым камням склона. И ударил еще раз.

Свет захлестнул Принса. Он, видимо, еще сохранил какую-то часть зрения, потому что с воем вцепился в глаза и упал на одно колено.

Лок пошатнулся. Плечо его задело горячий выступ. Он весь покрылся потом: пот струйками стекал по лбу, скапливался на бровях и скатывался по шраму. Он сделал еще шесть шагов — и на каждом извлекал из сиринкса свет ярче Золота, звук громче урчания лавы, запах резче запаха сернистых испарений, щипавших его горло. Его ярость равнялась ярости Золота.

— Подонок... Дьявол... Отродье!

Принс упал в тот самый момент, когда его настиг Лок. Его голая рука отдернулась от раскаленных камней, голова приподнялась — руки и лицо его были в порезах от осколков стекла, рот открывался и закрывался, как у рыбы, ослепшие глаза невидяще смотрели на Лока.

Лок отвел ногу назад и вдребезги разбил это задыхающееся лицо...

И все прошло.

Он вдохнул горячий газ. Глазам стало больно от жара. Он повернулся, руки его бессильно повисли. Земля под ним вдруг задрожала и потекла к обрыву. Лок, шатаясь, стал пробираться между изъеденными лавой камнями. Огни Таафита дрожали за мерцающей завесой. Он потряс головой и закашлялся. И уронил сиринкс...

* * *

Она приближалась к нему, осторожно обходя зазубренные глыбы.

Прохлада тронула его лицо, влилась в гортань. Он заставил себя выпрямиться. Она пристально глядела на него. Ее губы трепетали, не произнося ни слова. Лок шагнул к ней.

Она подняла руку (он подумал, что она собирается ударить его, но отнесся к этому совершенно безучастно) и коснулась его напрягшейся, шеи.

Сглотнула.

Лок смотрел в ее лицо, на ее волосы, забранные серебряным гребнем. В мерцании Золота ее бархатистая кожа приобрела ореховый оттенок. Но главное заключалось в слабом наклоне подбородка, в выражении губ, застывших в странной гримасе ужаса и смирения, в изломе пальцев на его горле.

Ее лицо приблизилось к лицу Лока. Теплые губы коснулись его губ и раскрылись в нежном поцелуе. Он почувствовал тепло обвившихся вокруг него рук. Она прижалась к нему всем телом. Его руки скользнули...

Сзади застонал Принс.

Руби, вскрикнув, метнулась в сторону. Ее ногти царапнули его плечо.

Лок шагнул сквозь разбитое стекло, обвел взглядом экипаж.

— Черт бы все это побрал! Идем отсюда!

Под кожей, словно цепи, перекатывались мускулы. Рыжие волосы поднимались и опускались на его блестящей груди при каждом вдохе.

— Идем!

— Капитан, что случилось с моим?..

Но Лок уже двинулся к двери.

Мышонок дико посмотрел на капитана, на мерцающее Золото и бросился через комнату к разбитому окну.

Лок уже собирался закрывать садовые ворота, когда Мышонок скользнул между близнецами. Сиринкс он прижимал одной рукой, футляр — другой.

— Идем на «Рух», — говорил в это время Лок. — Мы улетаем с этой планеты.

На одном плече Тай несла, придерживая рукой, покалеченного зверя, на другое опирался Себастьян. Катин попытался ей помочь, но Себастьян был слишком низок для него. В конце концов Катин засунул руки под ремень своих шортов и устремился за капитаном.

Они торопливо шли по булыжникам Города Ужасной Ночи, и туман клубился над уличными фонарями.

* * *

(Федерация Плеяд — Окраинные Колонии. Полет «Руха». 3172 год)

— Паж чаш.

— Дама чаш.

— Колесница. Моя взятка. Девятка жезлов.

— Валет жезлов.

— Туз жезлов. Взятка к дураку идет.

Старт был очень плавным. Теперь Лок и Айдас вели корабль, остальные сидели в холле.

Катин глядел с пандуса, как Тай и Себастьян играли в карты.

— Парцифаль — вызывающий жалость дурак — покинул малую аркану и перешел в состав двадцати одной карты большой арканы. Он изображается на обрыве утеса. Белый кот вцепился ему в зад. Невозможно сказать — падает он или возносится. Но в позднейших сериях мы имеем уже карту, называемую «отшельник»: старик с посохом и фонарем на том же самом утесе грустно смотрит вниз.

— О чем это ты, черт возьми, толкуешь? — спросил Мышонок. Его пальцы поглаживали шрам на полированном дереве, — При мне хоть не говори! Эти чертовы карты Тарота...

— Я говорю об исследованиях, Мышонок. Я начинаю думать, что мой роман может быть своего рода исследованием, — Катин взял диктофон. — Рассмотрим первоначальные версии Грааля. Довольно странно, что ни один из тех писателей, которые приступали к описанию легенды о Граале во всей ее полноте, не дожили до завершения своего труда. Мэтеннисон и Вагнер, создавшие наиболее популярные версии, исказили изначальный материал настолько, что мифологическая основа их теорий является и неузнаваемой и бесполезной (возможно, это и есть причина, по которой они избежали участи остальных). Но все правдивые пересказы легенды о Граале: «Конте дель Грааль» Кретьена де Тройе в тринадцатом веке, «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха и «Прекрасная королева» Спенсера в шестнадцатом веке — все они неполны, потому что их авторы умерли. Я знаю, что в конце девятнадцатого века американец Ричард Хови начал цикл из одиннадцати музыкальных произведений на тему Грааля и умер раньше, чем закончил пятую пьесу. Точно так же Джордж Макдональд, друг Льюиса Кэрролла, оставил незаконченными своим «Источники легенды о Святом Граале». То же самое с циклом поэм Чарльза Вильяма «Странствие через Лонгр». И столетие спустя...

— Заткнешься ли ты наконец, Катин? Если бы я занимался такой мозговой поденщиной, как ты, я бы свихнулся!

Катин вздохнул и щелкнул выключателем.

— Ах, Мышонок, я бы свихнулся если бы думал столько же, сколько и ты.

Мышонок сунул сиринкс обратно в футляр, положил руки на крышку и опустил на них подбородок.

— Продолжай, Мышонок. Видишь — я перестал болтать. И не грусти. Что это тебя так грызет?

— Мой сиринкс...

— На нем появилась царапина, только и всего. Они появлялись и раньше, и ты говорил, что это не сказывается на качестве воспроизведения.

— Не инструмент, — на лбу Мышонка появились морщины. — А что капитан сделал с этим... — он затряс головой, отгоняя воспоминания.

— О!

— И не только это... — Мышонок выпрямился.

— А что еще?

Мышонок снова потряс головой.

— Когда я выбежал сквозь разбитое окно, чтобы подобрать свой сиринкс...

Катин кивнул.

— Жарища там была невыносимая. Еще три шага, и я подумал, что у меня ничего не выйдет. Потом я увидел, где капитан уронил его — на середине склона. Поэтому я зажмурил глаза и пошел. Я думал, что мои ступни обгорят, и был вынужден половину пути скакать. Во всяком случае, я сумел добраться и подобрать его и... Я увидел их.

— Принса и Руби?

— Она пыталась втащить его вверх по склону. Она остановилась, когда увидела меня. А я испугался, — он оторвал взгляд от своих рук — пальцы их были стиснуты. — Я повернул сиринкс на нее. Свет, звук, запах — все до упора! Капитан не знал, как выжать из сиринкса максимум. А я знал это. Она была слепая. Катин! И я, наверное, порвал ей обе барабанные перепонки... Луч лазера был настолько мощным, что ее волосы сразу охватило пламя, потом — одежду...

— Ох, Мышонок!..

— Я испугался. Катин! После того, что случилось с капитаном и с ними... Но, Катин, — шепот Мышонка перешел в хрип, — никогда не надо так пугаться...

* * *

— Дама мечей.

— Король мечей.

— Влюбленные. Моя взятка. Туз мечей.

— Тай, иди и замени на время Айдаса, — раздался из динамика голос капитана.

— Да, сэр. Тройка мечей от дурака идет. Императрица от меня. Моя взятка, — она собрала карты, встала из-за стола и пошла в свою каюту.

Себастьян потянулся.

— Эй, Мышонок!

Глава 7

(Окраинные Колонии. Полет «Руха». 3172 г.)

— Что?

Себастьян пересек голубой ковер, потирая лоб. Корабельный медицинский агрегат починил его сломанный локоть за сорок пять секунд, затратив еще меньше времени на остальные раны.

— Мышонок, почему ты корабельному медику свое горло починить не разрешаешь? — он покачал свою руку. — Он хорошо знает свое дело.

— Нет. Пару раз мне пробовали это делать, когда я был еще ребенком. Когда я вставлял разъемы, на это махнули рукой, — Мышонок пожал плечами.

Себастьян задумался.

— Не очень-то серьезно все это звучит в наше время.

— Да нет, — сказал Мышонок. — Это ведь меня почти не беспокоит. Они просто не могут с этим справиться. Что-то там насчет неврологической кон... не помню, как дальше.

— А что это такое?

Мышонок молча развел руками.

— Неврологическая конгруэнтность, — ответил Катин. — Твои неработающие голосовые связки, должно быть, это случай врожденной неврологической конгруэнтности.

— Да, так мне и сказали.

— Существует два вида врожденных дефектов, — сказал Катин. — В обоих случаях, какой-то орган тела, внутренний или наружный, деформируется, атрофируется или с чем-то срастается.

— Мои голосовые связки в порядке.

— Но у основания мозга есть маленький нервный узел, который в поперечном разрезе напоминает, более или менее, фигурку человека. Если фигурка целая, то мозг обладает полным набором нервной ткани для управления телом. Крайне редко фигурка имеет тот же дефект, что и тело. Но даже если физический недостаток исправлен, в мозгу отсутствуют нервные волокна, способные управлять исправленным органом, как это и произошло в данном случае.

— То же самое, видимо, у Принса с рукой, — сказал Мышонок. — Если бы он потерял ее при несчастном случае, можно было бы сделать другую, соединить вены, артерии, нервы и все остальное, и она была бы, как новенькая.

— О, — протянул Себастьян.

Линчес сошел вниз по пандусу. Белые пальцы массировали жилистые запястья цвета слоновой кости.

— Капитан действительно оказывает нам большое послабление, управляя...

Айдас поднялся навстречу с края бассейна.

— Звезда, к которой он идет...

— ...ее координаты говорят, что она на самом конце внутренней ветви...

— В Окраинных Колониях?

— Дальше, чем самые Дальние Окраинные Колонии.

— Долго лететь туда, — сказал Себастьян. — А капитан весь путь один корабль вести будет?

— У капитана в голове куча вещей, о которых надо подумать, — сказал Катин.

Мышонок снял с плеча ремень.

— И куча вещей, о которых думать не надо. Эй, Катин, как насчет партии в, шахматы?

— Так уж и быть, — сказал Катин. — Жертвую тебе ладью.

Они уселись за шахматную доску.

Они успели сыграть три партии, когда по холлу разнесся голос Лока:

— Всем по своим проекционным камерам! По курсу какое-то сложное боковое течение.

Мышонок и Катин выскочили из своих стульев-пузырей. Катин согнулся, пролезая в маленькую дверь под винтовой лестницей. Мышонок пробежал по ковру, перепрыгнул через три ступеньки. Зеркальная панель ушла в стену. Он перешагнул через ящик с инструментами, бухту кабеля, три валяющихся колечка замороженных ячеек памяти — они таяли в тепле и там, где высыхали лужицы, выступала соль — и уселся на койку. Подключить кабели было минутным делом.

Боковое течение: красные и серебристые блестки, зажатые в горсти. Капитан вел корабль поперек потока.

— Вы, должно быть, отличный гонщик, капитан, — произнес Катин. — На какой яхте вы ходили? У нас в школе был яхт-клуб, который арендовал три яхты. Я как-то даже собирался вступить в этот клуб.

— Помолчи и следи за своим парусом.

Здесь, на самом краю галактической спирали, было мало звезд. Гравитационные изменения исчезающе малы — это не полет в центре Галактики, где приходится бесконечно возиться с дюжиной рабочих частот. А здесь капитану достаточно было напасть на следы скопления ионов.

— Куда мы, по крайней мере, летим? — спросил Мышонок. Лок показал координаты на неподвижной матрице.

— Моя звезда, — Лок прижимал парус к борту, чтобы ее можно было разглядеть. — Это мое солнце! Это моя Нова! Смотри в оба, Мышонок, запоминай... А теперь — сразу вниз! И если твой парус захлопает, и это задержит меня хотя бы на секунду...

— Продолжайте, капитан.

— ...я забью столик Тай тебе в глотку! Вверх пошел!

Мышонок рванул корабль вверх так, что потемнело в глазах.

— Капитаны из этих мест... — задумчиво произнес Лок, когда поток поредел. — Когда они попадают в мешанину течений Центра, они теряются и не могут двигаться в таких скоплениях, как Плеяды. Они избегают мощных течений, начинают крутиться и по уши залезают во всякие сложные маневры. Половина несчастных случаев, про которые ты слышал, произошла с этими капитанами. Я несколько раз говорил с такими. Они говорили, что здесь, на краю, были капитаны из Плеяд, корабли которых чуть не затягивало в гравитационные воронки. «Вы же спите на своих парусах» — говорили они, — Лок засмеялся.

— Вы ведете корабль уже довольно долго, капитан, — сказал Катин. — Тут довольно чисто. Почему бы вам не отдохнуть немного?

— Я чувствую, что мои пальцы погружены в эфир достаточно глубоко, чтобы выдержать еще одну вахту. Ты и Мышонок остаетесь на местах. Остальным марионеткам обрезать свои веревочки.

Паруса опали, сложились, каждый превратился в тонкий карандашик света. Потом и свет пропал.

* * *

Ночь легко вошла в их глаза. Паруса несли их к булавочному проколу в бархатной портьере.

— Они, наверное, здорово развлекались с помощью этого «блаженства» на Табмэне, — произнес Мышонок. — Я думал об этом, Катин. Когда мы с капитаном рыскали по берегу Золота в поисках этого наркотика, нам встретился один тип, который старался уговорить нас записаться на рудники. И я подумал: штекер есть штекер, а гнездо есть гнездо, и если я нахожусь на одном конце, то для меня нет большой разницы, будет ли на другом конце парус звездолета, сеть для охоты на аквалата или ротор рудничного комбайна. Я думаю, можно пойти туда на время.

— Да будет тень Аштона Кларка парить над твоим правым плечом и охранять твое левое.

— Спасибо. — Помолчав немного, Мышонок спросил:

— Катин, а почему люди всегда вспоминают Аштона Кларка, когда кто-то собирается сменить работу? Нам говорили у Купера, что парня, который изобрел разъемы, звали Сокет или как-то наподобие...

— Соукет, — поправил Катин. — Он мог бы счесть твои слова за неудачную шутку... Аштон Кларк был философом и психологом двадцать третьего века. Именно его работы помогли Владимиру Соукету разработать первые разъемы, присоединяемые к нервам. Оба они пытались что-то сделать с понятием работы. Работа, как ее понимало человечество до Кларка и Соукета, очень отличалась от того, что мы имеем сейчас, Мышонок. Человек шел в офис и управлял компьютером. Он коррелировал громадную массу данных, поступающих из торговых отчетов о продаже, скажем, пуговиц или чего-нибудь столь же архаичного, в центральных районах страны. Работа этого человека была жизненно важна для производства пуговиц: по этой информации решали, какое количество пуговиц выпустить в следующем году. Но хотя этот человек и делал важную для производства работу, имел пай фирмы, получал от нее материальное и моральное поощрение, но он мог работать неделю за неделей, так и не видя ни одной пуговицы. Он получал определенное количество денег за управление компьютером. На эти деньги его жена покупала пищу и одежду для него и для семьи. Но при этом не было прямой связи между тем, где он работал, и тем, как он ел и проводил свое свободное время. Оплачивали ему не пуговицами. Поскольку фермерство, охота и рыболовство стали вовлекать в себя все меньшую часть населения, разделение между работой человека и его образом жизни — что он ел, что надевал, где спал — становилось все большим и большим для все большего числа людей. Аштон Кларк показал, что это приводит к психическим срывам. Для присущих всем чувств свободы действий и самоутверждения, которыми человек обладал, начиная с неолитической революции, когда он впервые стал сеять зерно, одомашнивать животных и жить в одном, выбранном им самим месте, появилась серьезная угроза. Эта угроза появилась во времена промышленной революции, и многие люди увидели ее раньше Аштона Кларка. Однако Аштон Кларк шагнул дальше. Если в технологическом обществе сложилась такая ситуация, что между человеческим трудом и модус вивенди не существует никаких иных прямых связей, кроме финансовых, в конце концов, работнику необходимо почувствовать, что он непосредственно изменяет вещи своей работой: придает вещам форму, производит вещи, которых раньше не было, перемещает вещи с одного места на другое. Он должен затрачивать энергию на свою работу и видеть происходящие изменения своими глазами. В противном случае он бы чувствовал, что жизнь его пуста.

Живи он, однако, в другом веке, никто, возможно, и не слышал бы об Аштоне Кларке. Но технология достигла такого уровня, что можно было сделать кое-что из того, о чем говорил Аштон Кларк. Соукет изобрел штекерные разъемы и усилители биотоков и целую технологию, в соответствии с которой машины могут управляться непосредственно нервными импульсами, теми самыми импульсами, которые заставляют двигаться руку или ногу. И это было революцией концепции работы. Подавляющее большинство работы стало сводиться к труду, который вооруженный машиной человек выполнял непосредственно. Раньше были фабрики, управляемые единственным скучающим оператором, который включал тумблер утром, спал половину дня, записывал пару цифр перед обедом и выключал все перед тем, как уйти. Теперь же человек шел на фабрику, подключался и мог подтаскивать сырье левой ногой, делать тысячи тысяч точных деталей одной рукой, производить их сборку — другой и отправлять готовые изделия правой ногой, осматривая все их собственными глазами. И он был в гораздо большей степени удовлетворен своим трудом. По своей природе большинство операций могло быть преобразовано в работу, совершаемую с помощью подключения, и выполняться с большей эффективностью, чем раньше. В тех редчайших случаях, когда производительность была чуть менее эффективна, Аштон Кларк показал, что это психологически невыгодно обществу. Аштон Кларк, как о нем говорили, был философом, вернувшим человечество к труду. При такой системе большинство эндемических психических расстройств объяснялось последствиями чувства отчуждения старого общества. Происшедшая трансформация превратила войны из событий крайне редких в невозможные вообще и (после первоначальных потрясений) стабилизирует экономические связи между мирами вот уже восемьсот лет. Аштон Кларк стал пророком рабочих. Вот почему до сих пор, когда человек собирается сменить работу, ты призываешь ему в помощь Аштона Кларка или его дух.

Мышонок глядел на звезды.

— Я вспоминаю, что цыгане его время от времени проклинали, — он помолчал немного. — Я думаю, мы предпочитаем быть без разъемов.

— Существовали группы сопротивления идеям Кларка, в особенности, на Земле, которые были просто немного реакционными. Но они продержались не очень-то долго.

— Да, — сказал Мышонок. — Всего восемьсот лет. Не все цыгане предатели, вроде меня, — он улыбнулся уголками губ.

— В системе Аштона Кларка мне видится лишь один серьезный недостаток. И прошло уже достаточно много времени, чтобы он смог проявиться.

— Да? И что же это?

— Это то, о чем профессора годами твердят своим студентам. Ты хоть раз да услышишь разговоры об этом в любом интеллигентном обществе, куда ни приди. Это то, что Республика Вега пыталась развить в две тысячи восьмисотом году. Вследствие легкости работы и удовлетворенности своим трудом, вследствие возможности работать там, где пожелаешь, за последние двенадцать поколений происходили такие грандиозные перемещения людей с одной планеты на другую, что общество распалось на куски. И появилось современное мишурное интерпланетное общество, не имеющие никаких традиций за собой... — Катин остановился. — Я немного воспользовался блаженством перед тем, как подключиться. И пока я сейчас разговаривал, я мысленно перебирал всех людей, которые мне это говорили — от Гарварда и до Геенны-3. И знаешь что? Они не правы.

— Не правы?

— Нет. Они все ищут социальные традиции, созревающие в течение столетий и уже достигшие своего пика в том, что наиболее присуще и важно сегодняшнему дню. И ты знаешь, кто воплощает эту традицию более, чем кто-либо из тех, кого я знаю?

— Капитан?

— Ты, Мышонок!

— Вот как?

— Ты собрал орнаменты дюжины существовавших до нас обществ и сделал их своими. Ты — продукт тех великих сил, которые сталкивались во времена Кларка, и ты разрешаешь эти конфликты на своем сиринксе методами, присущими настоящему...

— Ах, перестань, Катин.

— Я искал сюжет для своей книги, обладающей как исторической важностью, так и человечностью. Это ты, Мышонок! Моя книга будет твоей биографией! Она расскажет о том, где ты был, что ты делал, что видел и что показывал людям. В этом — мое социальное значение, моя широта исторического охвата, искра между кольцами, высвечивающая размеры сети...

— Катин, ты сошел с ума!

— Нет. Я в конце концов увидел, что я должен...

— Эй, вы там! Не зевать на парусах!

— Простите, капитан.

— Есть, капитан.

— Никогда не болтайте, когда летите между звезд, если не можете при этом смотреть куда надо.

Киборги уныло переключили свое внимание на бездну.

— Существует звезда, готовая стать яркой и горячей. Она — единственная на этом небе. Помните об этом! Держите ее четко по курсу и не позволяйте ей отклоняться. О культурном единстве можете болтать в свободное время.

* * *

На лишенном горизонта небе вырастала звезда.

На расстоянии, в двадцать раз превышающем расстояние Земли от Солнца, средних размеров звезда типа Г-2 не могла дать достаточно света, чтобы в атмосфере земного типа происходила дифракция. На таких расстояниях самое яркое светило выглядит как обыкновенная звезда.

Они были в двух миллиардах миль, или чуть больше, чем в десяти астрономических единицах от звезды.

Это была ослепительная звезда.

— Красиво, а?

— Нет, Мышонок, — ответил Лок. — Простая звезда.

— Откуда вы знаете...

— ...что она станет Новой?

— Вследствие накопления тяжелых элементов на поверхности, — объяснял Лок близнецам. — Есть также слабое покраснение ее спектра, говорящее о понижении температуры ее короны. И рост активности солнечных пятен.

— Однако с поверхности ее планет этого заметить нельзя.

— Конечно. Покраснение слишком слабо, чтобы его заметить невооруженным глазом. К счастью, эта звезда не имеет планет. Только разный хлам — обломки, подходящие разве что только для небольшого спутника.

— Спутника? — вмешался Катин. — Спутников не бывает без планет! Планетоид — может быть, но не спутник.

Лок рассмеялся.

— Подходящие для спутника — вот все, что я сказал.

— Ах, так...

Все паруса несли «Рух» по кругу с радиусом в два миллиарда миль вокруг звезды.

Катин лежал в своей рабочей каюте, стараясь не потерять звезду среди прочих огней ночного неба.

— А что слышно об исследовательских станциях, запущенных Алкэйном?

— Они дрейфуют по пассивным орбитам, как и мы. Мы услышим их в свое время. Но пока мы не нуждаемся в них, а они — в нас. Циана предупредила их, что мы приближаемся. В большинстве своем это обитаемые станции. Они в пятьдесят раз дальше от звезды, чем мы.

— Мы окажемся в опасной зоне, когда она рванет?

— Когда эта звезда начнет превращаться в Нову, она проглотит колоссальный кусок пространства и все, что в нем окажется.

— И когда это начнется?

— Через несколько дней — как рассчитала Циана. Но эти расчеты, как известно, дают точность плюс — минус две недели. У нас будет всего несколько минут на сближение, когда она взорвется. Мы сейчас примерно в двух с половиной световых часах от нее. А поскольку наши обзорные экраны видят не электромагнитные волны, а возмущения пространства, то мы увидим начало сразу же, как только она станет разбухать.

— А иллирион? — спросил Себастьян. — Как мы его возьмем?

— Это моя забота, — ответил Лок. — Мы возьмем его, когда наступит время. А пока все могут быть свободны. Катин и Мышонок медлили дольше других.

— Капитан, — спросил, наконец, Катин. — Я так, ради интереса: Патруль что-нибудь предпринял, когда вы сообщили о... о случае с Дэном?

Прошла почти минута, прежде чем Лок ответил.

— Я не сообщал им об этом.

— Ага, — сказал Катин. — Я так и думал.

— Принс, должно быть, получил доступ ко всем официальным сообщениям, проходящим через Патруль созвездия Дракона. Точно так же, как мой компьютер изучает все, что проходит через Плеяды. Его же компьютер, наверняка запрограммирован на регистрацию абсолютно всего, что хотя бы отдаленно связано со мной. Если бы он засек Дэна, он бы нашел Нову. А мне бы не хотелось, чтобы он нашел ее таким образом. Пусть он не подозревает, что Дэн умер. Насколько я знаю, все посвященные в это находятся на моем корабле. И мне это нравится.

— Капитан!

— Что, Мышонок?

— Там что-то движется!

— Корабль, обслуживающий станции? — спросил Катин.

— Он слишком далеко зашел. Они, похоже, вынюхивают наши следы.

Лок молчал, пока неизвестный корабль двигался по координатной матрице.

— Отключайтесь и идите отдыхать. Я вызову вас, если понадобится.

— Но, капитан... — начал было Мышонок.

— Это семипарусный грузовой корабль, как и наш. Но только некоторые его особенности заставляют думать о верфях созвездия Дракона.

— Что он здесь делает?

— Отдыхать, я сказал!

Катин прочитал название корабля, когда его идентификационный луч развернулся на сетке радара.

— «Черный какаду»? Идем, Мышонок. Капитан говорит, что мы свободны...

Они отключились и направились в общий холл, где экипаж уже собрался возле бассейна.

Дверь в конце спиральной лестницы ушла вверх. Лок шагнул на застекленные ступени.

Мышонок смотрел на спускающегося фон Рея, на отражения капитана в зеркальной мозаике, и думал: «Он движется устало, но это усталость атлета перед началом второго дыхания».

Лок был на середине лестницы, когда фантазия в золотистой раме на стене зала исчезла.

У Мышонка вдруг участилось дыхание.

— Итак, — сказала Руби. — Близится развязка... Разве это справедливо? Ты все еще впереди. Мы не знаем, где ты собираешься взять приз. Эти гонки состоят из сплошных стартов и остановок, — ее голубой взгляд пробежал по экипажу, задержался на Мышонке и снова обратился к Локу. — До этой последней ночи в Таафите я никогда не испытывала такой боли. Наверное, я жила слишком затворнической жизнью. Но каковы бы ни были правила, красивый капитан, — в ее словах звучало презрение, — мы тоже рождены для игры!

— Руби, я хочу поговорить с тобой... — Лок запнулся — и с Принсом. Без посредничества техники.

— Я не уверена, что Принс захочет говорить с тобой. Отрезок времени с того момента, как ты оставил нас на обрыве над Золотом, и до того, как мы добрались до медицинского агрегата, не является моим... нашим самым приятным воспоминанием...

— Скажи Принсу, что я отправляюсь на «Черный какаду». Я устал от этой страшной игры, Руби. Есть вещи, которые вы хотите узнать от меня. Есть вещи, о которых я хочу вам рассказать.

Рука ее нервно тронула волосы, упавшие на плечи. Высокий воротник темного плаща был наглухо застегнут. Минуту спустя она сказала:

— Хорошо, — и пропала. Лок поглядел на экипаж.

— Вы слышали? Всем по местам! Тай, я видел, как ты управляешься со своими веревочками. Ты, наверное, имеешь больше опыта вождения, чем все остальные. Бери капитанские штеккеры. И если случится что-нибудь необычное — что-нибудь, независимо от того, вернулся я или нет — уводи «Рух» отсюда побыстрей.

Мышонок и Катин взглянули друг на друга, потом — на Тай. Лок прошел по ковру и поднялся на пандус. На половине пути он остановился, вгляделся в свое отражение и сплюнул.

Он исчез раньше, чем круги от плевка достигли берегов бассейна. Обменявшись недоуменными взглядами, все разошлись по каютам.

* * *

(Окраинные Колонии. Полет «Черного какаду». 3172 год)

Сидя на койке, Катин подключился, включил сенсодатчики, находящиеся на обшивке, и обнаружил, что чужой корабль подошел совсем близко.

— Мышонок?

— Да, Катин.

— Я беспокоюсь.

— За капитана?

— За нас.

«Черный какаду», вспыхивая в ночи парусами, медленно разворачивался рядом с «Рухом», выходя на параллельную орбиту.

— Мы плывем по течению, Мышонок — ты, я, близнецы, Тай и Себастьян. Все мы хорошие люди, только нет у нас цели. И вот охваченный страстью человек подбирает нас и приводит сюда, где край всего. И мы вынуждены признать, что его страсть навязывает некую цель нашей бесцельности или, возможно, еще больший хаос. Что меня беспокоит — так это то, что я благодарен ему. Мне бы буйствовать, отстаивать свой собственный порядок. Но нет! Я хочу, чтобы он победил в этой гонке за огнем. Я хочу, чтобы он победил и, пока он не победит или не проиграет, я не могу ничего по-настоящему желать для себя.

«Черный какаду» принял шлюпку. Это было похоже на пушечный выстрел наоборот. Освобожденный от необходимости идти параллельным курсом, корабль отвернул в сторону. Катин, не отрываясь, смотрел на его медленное вращение.

* * *

— Доброе утро.

— Добрый вечер.

— По Гринвичу сейчас утро, Руби.

— Я следую правилам хорошего тона и приветствую тебя по времени Арка. Иди сюда, — она подобрала свои одежды, пропуская его в черный коридор.

— Руби!

— Да? — она обернулась через левое плечо.

— Я удивляюсь каждый раз, когда вижу тебя. Ты постоянно намекаешь на то, какая ты важная персона. Но ты блистаешь в тени, отбрасываемой Принсом. Много лет назад, когда мы разговаривали у Сены, меня поразила мысль: полюбить ее — словно бросить вызов.

— До Парижа — миры и годы, Лок.

— Принс управляет тобой. Это раздражает меня, но я, в конце концов, могу ему это простить. Ты никогда не высказываешь своего мнения, пока не услышишь его. Разве что единственный раз на Таафите под истощенным солнцем Другого Мира. Ты думала, что Принс мертв. Я знаю — ты это помнишь. Я думал об этом... Ты поцеловала меня. Но он застонал, и ты бросилась к нему. Руби, он пытается сокрушить Федерацию Плеяд! Все эти миры, кружащиеся вокруг трех сотен звезд... Но это мои миры. Не могу же я позволить им погибнуть!

— Ты обрушишь колонну Дракона и заставишь Землю ползать в пыли, чтобы спасти их? Ты хочешь выбить экономическую опору из-под Земли и позволить ее осколкам падать в ночь? Ты хочешь швырнуть миры созвездия Дракона в эпоху хаоса, гражданской войны и лишений? Миры созвездия Дракона — это миры Принса. И ты полагаешь, что он любит свои миры меньше, чем ты — свои?

— А что любишь ты, Руби?

— Не у тебя одного есть тайны, Лок. У Принса и у меня они тоже есть. Когда ты поднимался по обожженному склону... Да, я думала, что Принс умер. У меня есть полый зуб, наполненный стрихнином. Я хотела дать тебе последний поцелуй. Я бы сделала это, если бы Принс не застонал.

— Принс любит созвездие Дракона? — Лок резко обернулся, схватил ее поднятые руки и рванул к себе.

Ее грудь вздымалась на его груди. Их лица с широко раскрытыми глазами сблизились. Его губы вступили в борьбу с ее губами, и она, в конце концов, сдалась. Ее нежные губы раскрылись, и его язык коснулся ее зубов. Ее пальцы вцепились в его жесткие волосы, она пыталась закричать.

Едва только его руки ослабли, она сразу же вырвалась. Ярость полыхала в ее голубых глазах.

— Ну? — спросил он, тяжело дыша.

Она запахнула плащ.

— Когда оружие отказывает мне, — голос ее был хриплым, как у Мышонка, — я выбрасываю его. Так или иначе, красивый пират, ты... Мы могли бы быть... Но теперь у меня другое оружие.

* * *

Холл «Черного какаду» был маленьким и голым. На скамейках сидели два киборга. Еще один стоял у двери своей рабочей каюты.

Резкие черты лица, белая униформа... Они напомнили Локу другой экипаж, с которым он работал. На плече у каждого сияла алая эмблема Ред-шифт Лимитед. Они взглянули на Лока и Руби. Стоящий у двери шагнул внутрь, и удар дверной плиты долгим эхом отозвался в высоком помещении. Двое других поднялись, чтобы тоже уйти.

— Принс спустится сюда?

Руби кивнула в направлении железной лестницы.

— Он встретится с тобой в капитанской каюте.

Лок начал подниматься. Руби пошла следом.

Дверь распахнулась, и Лок вошел. И в тот же миг ладонь из пластмассы и металла, прикрепленная к появившейся в потолке телескопической штанге, дважды хлестнула его по лицу.

Лок ударил плечом в дверь так, что она загудела.

— Это, — провозгласил труп, — за то, что тянул руки к моей сестре.

Лок потер щеку и взглянул, на Руби. Она стояла у стены.

— Ты думаешь, что я не могу видеть все то, что происходит на корабле? — спросил труп. — Вы, плеядские варвары, и впрямь неуклюжи, как это всегда говорит Аарон.

В баке поднимались со дна пузыри, скользили по струпьям обнаженной ноги, задерживались и слипались в ссохшемся паху, перекатывались по груди — сквозь почерневшие лохмотья кожи проступали ребра — и лопались у обожженной безволосой головы. В провале безгубого рта торчали обломки зубов. Носа не было. Трубки и провода обвивали треснутые разъемы. Трубки впивались в живот, бедро и плечо. Жидкость в баке медленно циркулировала, и единственная рука колыхалась из стороны в сторону — обожженные пальцы на ней были скрючены, словно когти.

— Тебе никогда не говорили, что подглядывать нехорошо? А ты ведь именно подглядывал.

Голос Принса доносился из динамика в стеклянной стене.

— Боюсь, что на Другом Мире мне досталось гораздо больше, чем Руби.

Две подвижные камеры над баком переместились, когда Лок шагнул вперед.

— Для владельца Ред-шифт Лимитед поворот на параллельный курс был не очень-то... — банальность слов не могла скрыть изумления Лока.

Кабели для управления кораблем были подключены к гнездам на стеклянной стене бака. Само стекло было частью стены. Кабели ложились кольцами на золотистый и черный кафель и исчезали в медной решетке, скрывающей панель компьютера.

На стенах, полу и потолке, в многочисленных рамах и экранах была одна и та же картина вечной ночи.

Серая тень «Руха» у края всего сущего.

И в центре — звезда.

— Увы, — сказал труп. — Я никогда не был спортсменом вроде тебя. Впрочем, ты хотел поговорить со мной. Что же ты имеешь сказать мне?

Лок снова поглядел на Руби.

— Я уже сказал большую часть Руби, Принс. Ты же все слышал.

— Почему-то я сомневаюсь, что ты притащил нас сюда, где вот-вот произойдет звездная катастрофа, лишь для того, чтобы высказаться. Иллирион, Лок фон Рей! Ни ты, ни я не забыли основную цель, притянувшую тебя сюда. Ты не уйдешь, пока не скажешь, где ты собираешься взять...

Звезда начала превращаться в Нову.

Неожиданно и необратимо.

В первую же секунду ее изображение из точки превратилось в мощный прожектор. И прожектор становился все ярче.

Руби уткнулась в стену, закрыв глаза ладонями.

— Слишком рано! — закричал труп. — Хотя бы еще несколько дней!..

Лок в три шага пересек комнату, вырвал из бака два штеккера и воткнул их в запястья. Третий он ввернул в спинное гнездо. Движение корабля передалось ему. Он включил сенсодатчики. Комната заслонилась ночью. И ночь была охвачена огнем.

Преодолевая сопротивление киборгов, Лок развернул «Какаду» и направил его прямо в центр пламени. Корабль рванулся вперед.

Камеры заметались, стараясь поймать его в фокус.

— Лок, что ты делаешь? — вскрикнула Руби.

— Останови его! — завопил труп. — Он ведет нас прямо на звезду!

Руби прыгнула к Локу, схватила его. Оба они зашатались. Каюта и звезда стояли в глазах Лока, словно наложенные снимки. Руби схватила кольцо кабеля, набросила ему на шею, перекрутила и стала душить. Кабель сдавил ему горло. Одной рукой Лок обхватил ее сзади, а другой уперся ей в лицо. Она вскрикнула, голова ее откинулась.

Ее волосы подались под его рукой, сдвинулись в сторону. Парик упал, открыв обнаженную кожу черепа. Медицина всего лишь вернула ей здоровье. Косметическая пластиковая кожа, восстановившая ее лицо, лопнула под его пальцами. Резиноподобная лента слезла с ее покрытых пятнами впалых щек. Лок отдернул руку. Ее изуродованное лицо закричало сквозь пламя. Он оторвал ее руки от своей шеи и оттолкнул от себя. Руби пошатнулась, наступив на свой плащ, и упала. Он обернулся как раз вовремя: механическая рука двигалась прямо на него.

И она оказалась слабее его рук.

Он легко удерживал ее на расстоянии, а ее пальцы тянулись к нему сквозь неистовствующее солнце.

— Стой! — прорычал он и в тот же миг вырубил сенсодатчики по всему кораблю.

Экраны стали серыми.

Сенсодатчики были отключены у всех шести киборгов корабля.

Огни в его глазах погасли.

— Святые небеса, что ты пытаешься сделать, Лок?

— Нырнуть в этот ад и зачерпнуть иллирион голыми руками!

— Он сумасшедший! — завопил труп. — Руби, он сумасшедший! Он убьет нас. Руби! Все, чего он хочет, — это убить нас!

— Да! Я убью вас! — Лок отбросил руку. Она метнулась к кабелю, свисавшему с запястья. Лок снова перехватил ее. Корабль тряхнуло.

— Господи, Лок, вытащи нас отсюда! — закричал труп. — Вытащи нас!

Корабль снова тряхнуло. Искусственная гравитация упала настолько, что жидкость коснулась крышки бака. Потом гравитация вернулась к норме, и жидкость опала, оставив капли на стекле.

— Слишком поздно, — прошептал Лок. — Мы попали в гравитационную воронку!

— Зачем ты это сделал?

— Просто чтобы убить тебя, Принс! — ярость уступила место смеху. — Вот и все, Принс! Это все, что я хочу сейчас сделать!

— Я не хочу умирать снова! — пронзительно закричал труп. — Я не хочу сгореть, словно мошка!

— Сгореть? — лицо Лока исказилось. — О, нет! Это произойдет медленно, медленней, чем тогда! Десять, а то и двадцать минут. Уже становится тепло, не так ли? А в последующие пять минут станет просто невыносимо жарко! — лицо Лока потемнело. Судорога сводила губы на каждом слове. — Ты сваришься в своей клетке, как рыба... — он сунул руку под куртку и потер живот. Оглядел каюту. — Что здесь может гореть? Занавески? Эти доски — они из настоящего дерева? И все эти бумаги?

Механическая рука вырвалась из рук Лока и метнулась через комнату. Пальцы сжали руку Руби.

— Руби! Останови его! Не позволяй ему убивать нас!

— Ты лежишь в жидкости, Принс, поэтому ты увидишь ее в огне прежде, чем загнешься сам. Руби, обгорелая кожа не может выделять пота. Поэтому ты умрешь первой. И у него будет возможность смотреть на тебя, пока его жидкость не начнет кипеть, резина — гореть, а пластик — плавиться...

— Нет! — Рука отпрянула от Руби, метнулась через каюту и врезалась в крышку бака. — Преступник! Вор! Пират! Грабитель!

Рука была слабее, чем тогда, в Таафите.

Стекло — тоже.

Брызнули осколки.

Питательная жидкость плеснулась на сандалии отскочившего Лока. Труп ворочался в баке, запутавшись в трубках и проводах.

Камеры дико раскачивались.

Рука царапала мокрые изразцы.

Пальцы замерли. Руби закричала. Закричала снова. Она метнулась к баку, пробралась через разбитое стекло, схватила труп, прижала его к себе, поцеловала, вскрикнула, поцеловала еще раз, раскачиваясь из стороны в сторону. Плащ потемнел, впитав разлившуюся жидкость.

Крик оборвался. Она выронила тело, привалилась к стенке бака и схватилась руками за горло. Под ожогами и содранной косметической пленкой к лицу вдруг прилила кровь. Она медленно скользнула по стенке. Когда она коснулась пола, глаза ее уже были закрыты.

— Руби?.. — порезалась она или нет, пробираясь через стекло, уже не имело значения. Причиной был поцелуй. После таких сильнейших ожогов прошло совсем немного времени, и она должна была находиться в сверхаллергенном состоянии. Чужеродные протеины проникли в ее тело и вызвали грандиозную гистаминовую реакцию. Она умерла в считанные секунды от анафилактического шока. Питательная жидкость из бака...

И Лок засмеялся.

Смех сначала был похож на грохот перекатывающихся внутри булыжников, потом зазвучал в полную силу, отражаясь от высоких стен капитанской каюты. Победа вызвала этот смех, и она была ужасна, и она была его победой!

Он глубоко вобрал в себя воздух. Он держал корабль меж ладоней. Еще ничего не видя, он направил «Черного какаду» в центр взрывающейся звезды.

Где-то внутри корабля плакал киборг...

* * *

(Окраинные Колонии. Полет «Руха», 3172 г.)

— Звезда! — закричал Мышонок. — Она превращается в Нову!

Голос Тай отрывисто прозвучал по главной линии связи:

— Отсюда уходим! Сейчас же!

— Но капитан! — закричал Катин. — Погляди на «Черного какаду»!

— «Какаду»! Боже мой, он...

— ...Лок падает прямо...

— ...падает прямо в центр...

— ...звезды!

— Всем поднять паруса! Катин, твой парус поднимать, я сказала!

— Боже... — выдохнул Катин. — Он, не...

— Она слишком ярка, — решила Тай. — Выключить сенсоры надо!

«Рух» стал удаляться.

— О боже! Они... они в самом деле... Они действительно падают! Она уже очень яркая! Они погибнут! Они сгорят, словно... Они падают! Лок, останови их! Сделайте же хоть что-нибудь! Там же капитан! Надо что-то сделать!

— Катин! — крикнул Мышонок. — Выдерни эти чертовы сенсоры! Ты что, свихнулся?

— Они опускаются! Нет!.. Это словно черная дыра в середине всего сущего. И они падают туда. Они падают... падают...

— Катин! — завопил Мышонок. — Катин, не смотри туда!

— Она разрастается, она так ярка!.. Еще ярче!

— Катин! Вспомни Дэна! Выдерни свои штеккеры!

— Нет! Я должен это видеть! Что-то грохочет. Она прогнала ночь! Я чувствую, как пахнет горящая темнота. Мне их уже не видно... Нет, вот они!

— Катин, перестань! — Мышонок перегнулся через «Ольгу». — Тай, отключи его входы!

— Не могу. Я этот корабль против гравитации вести должна. Катин! Выключи сенсоры! Я тебе приказываю!

— Ниже... ниже... Я снова их потерял! Мне их больше не видно... Свет сделался красным... Я больше...

Мышонок почувствовал, как корабль дернулся: парус Катина хлопнул.

Катин испуганно закричал:

— Я больше не вижу! — крик перешел в слезы. — Я ничего не вижу!

Мышонок скорчился на койке, закрывая глаза руками, плечи его затряслись.

— Мышонок! — рассердилась Тай. — Черт возьми, мы уже потеряли один парус! Отпусти немного свой!

Мышонок, ничего не видя, приспустил свой парус.

«Рух» удалялся от звезды, а «Черный какаду» падал на нее.

И это была Нова.

* * *

(Окраинные Колонии. Полет «Черного какаду». 3172 год)

Ведущий свой род от пиратов, обгоревший в огне, называемый грабителем, убийцей, вором.

Стерплю.

Я возьму все призы одним махом и стану человеком, лишившим созвездие Дракона его будущего. То, что это будет сделано, чтобы спасти Федерацию Плеяд, не умаляет моего преступления. Сильные люди могут, в конце концов, совершать великие преступления. Здесь, на «Черном какаду», я навсегда потерял свою любовь. Я говорил ей однажды, что такие не приспособлены для осмысленной жизни. Ни для осмысленной смерти — это смерть, единственный смысл которой в том, чтобы предотвратить хаос. И они умерли... Такая жизнь и такая смерть уменьшает значимость, снимает вину с убийцы и ореол — с героя. Интересно, как другие преступники оправдывают свои преступления? Опустошенные миры порождают опустошенных сыновей, способных лишь к игре или драке. Достаточно ли этого для победы? Я разрушил одну треть Вселенной, чтобы поднялась другая, и еще одна балансировала на краю. И я не чувствую на себе греха. Может быть, оттого, что я свободен и зол. Ну, хорошо, я могу теперь оплакивать ее, смеясь... Мышонок, Катин, кто из вас теперь слепец, не могущий видеть меня победителем над этой звездой? Я чувствую, как огонь давит на меня. Как ты, Дэн, я буду балансировать между рассветом и вечером, но призом моим будет полдень!

* * *

(Окраинные Колонии. Новая Бразилия — 2. 3172 год)

Темнота.

Молчание.

Ничто.

Затем забрезжила мысль:

«Я думаю... Так или иначе, я... Я — капитан Кроуфорд?» — он старался не думать об этом. Но мысль была им, он был мыслью. Не за что было уцепиться.

Мерцание.

Колокольчик.

Аромат тмина.

Это было начало.

Нет! Он зарылся в темноту. В ушах еще стоял чей-то крик: «Вспомни Дэна!», в глазах — картина поплывшего оборудования.

Слабый звук, запах, мерцание сквозь сомкнутые веки.

Он подумал о бессознательном страхе, об огненном потоке ужаса. Но страх уже исчез из сердца, и участившийся пульс толкал его наверх, туда, где ждало его величие умирающей звезды.

Сон был убит.

Он задержал дыхание и открыл глаза.

Перед ним мерцали пастельные краски. Мягко нанизывались друг на друга высокие аккорды. Тмин, мята, кунжут, анис.

А позади красок — фигура.

— Мышонок? — Катин прошептал это и удивился тому, как отчетливо он себя слышит.

Мышонок убрал руки с сиринкса. Исчезли и краски, и аромат, и музыка.

— Проснулся? — Мышонок сидел на подоконнике — плечи и левая половина лица залиты мягким медным светом. Небо над ним было фиолетовым.

Катин закрыл глаза, вдавил голову в подушку и улыбнулся. Улыбка становилась шире и шире, обнажая зубы.

— Да, — он расслабился и снова открыл глаза. — Да. Я проснулся. — Он резко сел. — Где мы? На обитаемой станции Института Алкэйна? — но тут же увидел в окно пейзаж.

Мышонок слез с подоконника.

— Спутник планеты, называемой Новой Бразилией.

Катин вылез из гамака и подошел к окну. За атмосферным куполом, за низкими зданиями черно-серые горы иззубривали близкий горизонт. Он втянул прохладный воздух и повернулся к Мышонку.

— Ох, Мышонок, я думал, что проснусь, как...

— Дэн получил свое на пути к звезде, а ты — когда мы удалялись. Все частоты были сдвинуты в инфракрасную область. Это ультрафиолет разрушает сетчатку и приводит к таким вещам, как у Дэна. Тай все-таки улучшила момент и отключила твои входные датчики. Знаешь, ты действительно был какое-то время слепым. Мы засунули тебя в медицинский аппарат сразу же, как только очутились в безопасности.

Катин задумался.

— А что же мы делаем здесь? Что произошло потом?

— Мы остановились около обитаемой станции наблюдали за всем этим фейерверком с безопасного расстояния. Ей понадобилось чуть больше трех часов, чтобы достичь максимальной светимости... Мы разговаривали с экипажем станции, когда поймали сигнал капитана с «Черного какаду». Мы покружились там, подобрали его и разрешили киборгам «Какаду» убираться восвояси.

— Подобрали его? Ты хочешь сказать, что он выбрался оттуда?

— Да. Он в соседней комнате. Он хочет поговорить с тобой.

— Так это не вранье — насчет кораблей, входивших в Нову и оставшихся невредимыми? — они направились к двери.

Катин забылся от восторга, созерцая великолепие щебня через огромное окно в коридоре, пока Мышонок не сказал ему:

— Сюда.

Они открыли дверь. Полоса света пересекла лицо Лока.

— Кто здесь?

Катин проговорил:

— Капитан!

— Что?

— Капитан фон Рей!

— Катин? — его пальцы вцепились в подлокотники кресла. Желтые глаза уставились в упор.

— Капитан, что?.. — лицо Катина прорезали глубокие морщины. Он подавил панику и заставил лицевые мышцы расслабиться.

— Я сказал Мышонку, чтобы он привел тебя посмотреть на меня, когда ты будешь в полном здравии. С тобой... С тобой все в порядке. Хорошо, — боль проступила на изуродованном лице и исчезла. Но это была именно боль.

Катин перестал дышать.

— Ты тоже старался увидеть. Я рад. Я всегда думал, что ты можешь понять.

— Вы... Вы рухнули на звезду, капитан?

Лок кивнул.

— Но как вы выбрались?

Лок вдавил голову в спинку кресла. Темная кожа, рыжие волосы, невидящие глаза — единственное в этой комнате, что имело цвет.

— Что? Выбрались, ты сказал? — он коротко рассмеялся. — Это теперь раскрытая тайна. Как я выбрался? — было видно, как на его лице подрагивают желваки. — Звезда, — Лок поднял руку и согнул пальцы, поддерживая воображаемую сферу, — звезда вращается как планеты или спутники. Для тела, имеющего массу звезды, вращение означает наличие неимоверной центробежной силы, приложенной к экватору. К концу синтеза тяжелых элементов на поверхности звезды, когда звезда становится Новой, все это проваливается внутрь, к центру, — пальцы его задрожали. — Вследствие вращения материя полюсов проваливается быстрее, чем материя экватора, — он снова вцепился в подлокотники. — В течение нескольких секунд после начала превращения сферы уже нет, а есть... — Тороид!

На лице Лока обозначились складки. Он дернулся, словно отстраняясь от сильного света.

— Ты говоришь — тороид? Тороид? Да. Звезда стала бубликом с дыркой, в которую без труда могли бы пролезть два Юпитера.

— Но ведь Новы изучались Институтом Алкэйна почти столетие! Почему же там этого не знают?

— Перемещение вещества идет исключительно внутрь звезды. Перемещение энергии — наружу. Гравитационный всплеск засасывает в дыру все, что оказывается поблизости. Перемещение энергии поддерживает температуру внутри отверстия равной температуре на поверхности некоторых красных гигантов: чуть менее пятисот градусов.

Хотя в комнате и было прохладно, Катин увидел, как на лбу Лока выступил пот.

— Хотя размеры отверстия и велики, но если сравнивать их с размерами разрастающейся сферы лучистой энергии, очевидно, что отыскать отверстие довольно трудно, если только не знаешь заранее, где оно находится... или пока не упадешь в него, — пальцы на подлокотниках неожиданно разжались. — Иллирион...

— Вы... вы взяли свой иллирион, капитан?

Лок снова поднес руку к лицу, на этот раз сжатую в кулак. Он попытался сфокусировать на ней взгляд. Другой рукой он попробовал схватить кулак, промахнулся, схватил, попытался еще раз. Раскрытые пальцы схватили кулак. Руки его тряслись, словно у паралитика.

— Семь тонн! Единственная материя, достаточно плотная, чтобы находиться в дыре, — это элементы тяжелее трехсотого номера. Иллирион! Он плавает там, ожидая того, кто нырнет туда и вытащит его на поверхность. Направьте свой корабль внутрь, поглядите, где он там есть, и черпайте его парусами. Иллирион почти без примесей, — руки разошлись в стороны. — Только... включите наружные сенсодатчики и посмотрите вокруг, чтобы увидеть, где он, — лицо его сделалось хмурым. — Она лежала там, и ее лицо... Ее лицо — словно великолепные развалины в центре ада... И я протянул все семь моих рук в ослепший день, чтобы отщипнуть несколько кусочков ада, плывущего рядом с... — он снова поднял голову. — Там, на Новой Бразилии, есть иллирионовый рудник... — За окном, высоко в небе, висела гигантская пестрая планета. — У них есть оборудование для производства иллирионовых ракетных двигателей. Поглядели бы вы на их лица, когда мы приволокли наши семь тонн! А, Мышонок? — он снова громко рассмеялся. — Ты говорил мне, как они глазели, а? Мышонок!

— Все отлично, капитан.

— Все отлично, Мышонок, — Лок кивнул, глубоко дыша. — Катин, Мышонок, ваша работа закончена. Забирайте ваши рекомендации. Корабли улетают отсюда регулярно. Вам не составит труда устроиться на них.

— Капитан, — рискнул спросить Катин. — Что вы намерены делать?

— На Новой Бразилии находится дом, в котором в детстве я провел немало приятных часов. Я вернусь туда... чтобы ждать.

— Может быть, вам надо что-нибудь сделать, капитан? Я ведь тоже смотрел и...

— Что? Говори громче.

— Я сказал, что со мной все в порядке, а я тоже смотрел, — голос Катина прервался.

— Ты смотрел удаляясь. А я смотрел, приближаясь к звезде. Все нервные центры мозга разрушены. Неврологическая конгруэнтность, — Лок покачал головой. — Мышонок, Катин, Аштон Кларк с вами...

— Но, капитан...

— Аштон Кларк.

Катин посмотрел на Мышонка, потом снова на капитана. Мышонок возился с ремнем своего футляра, потом он поднял голову.

Они повернулись и покинули темную комнату.

* * *

За дверью они снова остановились перед лунным пейзажем.

— Итак, — проговорил в раздумье Катин. — Фон Рей выиграл, а Принс и Руби — нет.

— Они погибли, — сказал Мышонок. — Капитан говорит, что он убил их.

— Он, — Катин глядел на ландшафт.

Спустя минуту он сказал:

— Семь тонн иллириона — и равновесие нарушено. Созвездие Дракона падет, в то время как Федерация Плеяд воспрянет. Окраинным Колониям тоже предстоят изменения. Благодаря Аштону Кларку перемена места приложения труда теперь не сопряжена с большими трудностями. Однако ожидается возникновение некоторых проблем... Где Линчес и Айдас?

— Уже ушли. Они получили сообщение от своего брата и отправились к нему, как только мы добрались до Окраинных Колоний.

— От Тобиаса?

— Вот именно.

— Бедные двойняшки. Бедные тройняшки. Когда этот иллирион начнут использовать, начнутся перемены... — Катин покусал пальцы. — Конец блаженству, — он поглядел на небо, с которого постепенно исчезали звезды. — Мы переживаем исторический момент, Мышонок!

Мышонок вычистил серу из уха ногтем мизинца. Серьга в его ухе сверкнула.

— Да. Я тоже так думаю.

— Что ты теперь собираешься делать?

Мышонок пожал плечами.

— Не знаю. Поэтому я и попросил Тай погадать мне на Тароте.

Катин поднял брови.

— Они с Себастьяном сейчас внизу. Их питомцы разбежались по бару. Расцарапали заведение, — Мышонок хрипло рассмеялся. — Поглядел бы ты на это! Как только она кончила приводить в чувство владельца, они поднялись ко мне, чтобы погадать. Нет большого смысла думать только о рудниках, — пальцы Мышонка стиснули кожаный футляр под мышкой. — Вокруг много всего, на что стоит посмотреть, о чем стоит сыграть. Может быть, некоторое время мы будем с тобой вместе, может быть, устроимся на какой-нибудь корабль. Ты забавен, как черт-те что. Но я не люблю тебя раза в два меньше, чем я не люблю остальных людей... А у тебя что за планы?

— У меня просто не было времени подумать об этом, — Катин задумался.

— Что с тобой?

— Я думаю.

— О чем?

— Я думаю о том, что я нахожусь на живописном и красивом спутнике, что я только что закончил работу, поэтому некоторое время можно не беспокоиться. Почему бы не сесть и не заняться серьезной работой над моим романом? — он поднял взгляд. — Знаешь, Мышонок, я в самом деле не знаю, хочу ли я написать книгу.

— Как это?

— Когда я глядел на эту Нову... Нет, потом — в тот самый момент, когда я проснулся и подумал, что вынужден буду провести весь остаток жизни слепым, с заткнутыми ушами и носом, пока я был словно сумасшедший, я понял, что многого не видел, многого не слышал, не нюхал, не пробовал... Как мало я знаю о тех основах жизни, которые держишь буквально у себя на ладонях! А затем — капитан...

— Дьявольщина, — сказал Мышонок. Босой ногой он счищал пыль с ботинка. — Ты не собираешься писать свой роман после всей работы, что была проделана?

— Мышонок, я бы этого хотел. Но у меня все еще нет сюжета. И я только готовлюсь искать и найти его. В данный момент я — просто умный парень, имеющий много чего сказать, но не знающий, о чем конкретно.

— Это дезертирство, — пробурчал Мышонок. — Как насчет капитана и «Руха»? И ты еще говорил, что хочешь написать обо мне. О'кэй, смелее. И о себе тоже напиши. Напиши о близнецах. Ты действительно думаешь, что они бы прочли твою книгу?.. А я действительно хочу, чтобы ты написал ее, Катин. Может, я не смогу ее прочитать, но, будь уверен, я стал бы слушать, если бы ты прочитал ее мне.

— Ты бы стал слушать?

— Будь уверен. После того, как ты зашел так далеко, ты никогда не будешь по-настоящему счастлив, если бросишь это дело.

— Мышонок, ты искушаешь меня. Я теперь больше не буду ничего хотеть годы и годы, — он засмеялся. — Нет, Мышонок. Я все же в большей степени мыслитель... Последнее путешествие «Руха»?.. Я слишком осведомлен о первопричинах, приведших к нему. Я теперь вижу, что его можно рассматривать как аллегорические поиски Грааля. Только так я могу с этим справиться, рассыпав по книге всевозможные мистические символы. Вспомни обо всех тех писателях, которые умерли раньше, чем закончили свои пересказы легенды о Граале!

— Катин, это же сплошная чепуха! А ты хочешь включить это в свою книгу.

— Чепуха вроде Тарота? Нет, Мышонок. Я боюсь за свою жизнь, начиная это предприятие, — он снова оглядел пейзаж. Ландшафт, так хорошо знакомый ему, на миг примирил его со всем, что было ему неизвестно. — Я этого хочу. И я это сделаю. Но я должен бороться с дюжиной разных бед. Может быть, я преодолею их. Но не уверен. Единственный способ защитить себя от напастей, мне кажется, — это просто не обращать на них внимания, пока не дойдешь до конца.

Пересечение Эйнштейна

Глава 1

Он темнит всеми оттенками темного, весь этот смешноживотный мир.

Джеймс Джойс

«Поминки по Финнегану».

Я, однако, не скажу, что все иллюзии или бред нашего ума нужно называть сумасшествием.

Эразм Роттердамский

«Похвала глупости».

* * *

Мое мачете пустое внутри — цилиндрическая полость с отверстиями от рукоятки до самого острия. Когда я дую в него, звучит музыка. Когда я закрываю пальцами все отверстия, звук получается унылым — то мелодичным, то режущим слух. Когда все отверстия открыты, звук придает глазам блеск отражающегося в воде солнца и может расплавить металл. Всего в моем распоряжении — двенадцать отверстий. С тех пор, как я стал играть, меня чаще называют дураком и всякими производными от этого слова, чем Чудиком, то есть моим настоящим именем.

Как я выгляжу?

Уродлив, с постоянно оскаленными зубами. Всякое есть у меня: огромный нос, серые глаза, рот до ушей — и все это понатыкано на маленькое коричневое лицо. Оно обычно расцарапано и больше похоже на лисью мордочку.

А вокруг — нечесаная шевелюра цвета желтой меди или латуни. Где-то раз в два месяца я ее подрезаю своим мачете: волосы быстро отрастают. Но вот что странно, мне двадцать три, а бороды еще нет. Фигура моя напоминает бочонок; ноги, икры ног, ступни вряд ли можно назвать мужскими (горилла?); они раза в два больше, чем должны бы быть (размер у меня пять футов девять дюймов) и бедра — под стать икрам. В тот год, когда я родился, у нас в деревне родилось много гермафродитов, и доктора полагали, что я тоже буду гермафродитом. В этом я как-то сомневаюсь.

Я уже говорил, что безобразен. Пальцы на моих ногах такой же длины, как и на руках. Но не морщитесь, однажды я с их помощью спас жизнь Маленькому Джону.

Мы поднимались с ним на Берилловое Лицо по скользкому вулканическому стеклу. Вдруг Маленький Джон сорвался и повис на одной руке. Я опустил ногу, схватил его за запястье и подтащил туда, где он смог найти опору для ног.

В этом месте рассказа Ло Ястреб обычно складывал руки на груди и укоризненно качал головой, так что его борода упиралась в крепкую шею, и говорил: «И что вы, два молодых Ло, делали на Берилловом Лице? Это опасно, и вы прекрасно знаете, что мы стараемся избегать опасностей. Норма рождаемости становится все ниже и ниже. Мы не можем позволить себе терять работоспособную молодежь по глупости.»

Конечно, сама рождаемость не падает. Он подразумевает, что число общей нормы снижается; а рождается людей много. Ло Ястреб принадлежит к поколению, в котором число неработоспособных, идиотов, монголоидов и кретинов превышало пятьдесят процентов всего населения. (В то время мы еще не могли приводить в порядок свои генетические коды. Ну да ладно.) Теперь же рождается гораздо больше работоспособных, чем неработоспособных. Но как бы то ни было, я могу обгрызать ногти не только на пальцах рук, но и на пальцах ног.

Помню, сижу я как-то возле родника, пробивающегося из-под камня. Его струи создают маленькие радуги между деревьями. У камня притаился кроваво-красный паук — большой, величиной с мой кулак. Его брюшко пульсирует. Над головой шелестят листья. Мимо меня проходит Ла Кэрол, несущая связку фруктов на спине и козленка под мышкой. Она поворачивает голову и спрашивает:

— Что ты здесь делаешь, Ло Чудик?

— Грызу ногти. Разве не видишь?

— Ах да!

Она покачала головой и направилась через лес в деревню.

* * *

Сейчас я предпочитаю сидеть на камне, спать, думать, грызть ногти или точить мачете. Это моя привилегия. Так говорит Ла Страшная.

Еще не так давно Ло Маленький Джон, Ло Увалень и Ло Я вместе пасли коз и овец (вот что мы делали на Берилловом Лице — смотрели за козами). Мы составляли хорошее трио.

Хотя Маленький Джон на год старше меня, он до самой смерти будет выглядеть смуглым четырнадцатилетним подростком с гладкой, как обсидиан, кожей. У него постоянно потеют ладони, ступни и язык (конечно же, на языке не совсем потовые железы; при этом он выглядит, как диабетик в первый день зимы или возбужденная собака). У него есть серебряная сетка для волос, не белая — серебряная. Она не полностью серебряная, краска нанесена на чистый металл, и там, где пряди волос трутся о сетку появляются черные пятна.

Волосы у него рыжие — но вовсе не цвета ржавого железа, как у меня или других. Бегая и прыгая среди камней и овец, он монотонно напевает простенькую песенку и вспыхивает головой и подмышками. Остановившись у дерева и задрав ногу (ну, вылитая собака), маленький Джон смущенно оглядывается по сторонам. А когда он улыбается, черные глаза сверкают, как маленькие огоньки. Они излучают столько же света, как волосы, только на другой частоте. Там, где у меня подушечки пальцев, у него растут когти, твердые и острые. Он не хороший Ло, он может свести вас с ума.

Увалень, моя вторая рука, высокий (около восьми футов), пушистый, заросший мехом (темные волосы покрывают всю спину, и такие же локоны на его животе), сильный (может запросто поднять и швырнуть камень весом в триста двадцать шесть фунтов. И мускулы у него при этом вздуваются буграми) и добрый. Только один раз он рассердился на меня, когда одна из овец упала на камни.

Я понял, что животному грозит опасность, когда подошел. Овца была слепой, одной из тех, полученных при совершенствовании общей нормы. Я остановился на одной ноге, а остальными тремя конечностями начал бросать палки и камни, чтобы привлечь внимание Ло Увальня, который был намного ближе к овце, чем я.

— Прекрати, эй ты, нефункциональный Ло-монголоид. А то еще попаде... — и тут камень попал в него.

Увалень оглянулся с застывшим в глазах вопросом «Зачем-ты-в-меня-бросаешь-камни?» и тут увидел овцу, карабкающуюся по краю обрыва. Он кинулся к ней, и они вместе исчезли за краем обрыва.

Я метнулся, сбивая камни, чтобы успеть схватить Увальня за ногу. Он зацепился за расщелину у края обрыва и сидел там с мокрыми дорожками слез на мехе, покрывающем щеки. Этот великан посмотрел на меня и сказал:

— Не вреди мне больше, Чудик, — и указал вниз. — Ты уже причинил достаточно вреда.

Ну что вы с ним будете делать? У Увальня тоже есть когти. Он пользуется ими, чтобы влезать на пальмы и сбрасывать оттуда детям манго.

Все мы хорошо пасли овец. Только Маленький Джон, вместо того, чтобы заниматься делом, скакал, лазил по дубам и драл горло. Увалень, добрый и кроткий, как всегда, спокойно разбивал дубиной головы черным медведям. А я играл на мачете, одинаково свободно владея левой ногой, правой рукой или наоборот. Мы все работали хорошо. Но не больше.

Но потом появилась Челка (она и явилась причиной всего того, что со мной произошло).

Челка, или Ла Челка, была предметом постоянных споров народных врачей и старейшин деревни. Она выглядела нормальной — стройная, темноволосая, с полногубым ртом, широким носом и желтыми глазами. Она родилась с шестью пальцами на руках, но странно, лишние пальцы оказались неработоспособными, так что бродячий доктор ампутировал их. У Челки были густые, черные волосы, и она их коротко стригла, но однажды нашла красную ленту и стала их перевязывать. В тот страшный день на ней был браслет и медные бусы.

Челка была прекрасной.

И немой.

Когда она родилась, ее поместили в клетке, с другими неработоспособными, потому что она не двигалась. Потом сторож клетки обнаружил, что она не двигается, потому что знает, как это делается (да, да!). На самом деле она была очень подвижной, как беличья тень. Ее забрали из клетки и снова присвоили звание Ла. Но Челка никогда не разговаривала.

Она была работоспособной, плела корзины, пахала и охотилась. О ней все время спорили.

* * *

Однажды этот вопрос обсуждала вся деревня. Ло Ястреб придерживался такого взгляда:

— В мое время Ла и Ло были резервами общей нормы. Тогда мы были очень слабы и давали это имя всем, кто был более или менее работоспособным и имел несчастье родиться в те смутные времена.

Ла Страшная отвечала на это:

— Времена меняются. Да, безусловно, это прецедент, тридцать лет Ло и Ла присваивали каждому работоспособному живому существу, рождающемуся в этом нашем новом мире. Но вопрос не в том, как далеко распространяется определение «работоспособность». Обязательно ли считать способность к устному общению непременным условием этой пресловутой работоспособности?

Девочка умна и научилась быстро и всему. Я выдвигаю ее на Ла Челку.

В то время, когда взрослые обсуждали ее социальное происхождение, девочка сидела возле костра и играла белой галькой.

— Начало конца, начало конца, — ворчал Ло Ястреб. — Мы должны как-нибудь уберечься.

— Конец начала, — парировала Ла Страшная. — Все должно измениться.

Как я помню, они еще долго обменивались подобными фразами.

* * *

Однажды, еще до моего рождения, так рассказывали, Ло Ястреб покинул деревню, неудовлетворенный жизнью в ней. Дошли слухи, что он затерялся на лунах Юпитера, где разыскивал синие металлические жилы в горных породах.

Позднее говорили, что он покинул спутник Джовайн и плавает в пышущем жаром море другого мира, где три солнца бросают свои тени на палубу корабля, большего, чем вся наша деревня. Еще позднее он сообщал, что пробирается через субстанцию, дающую густые ядовитые испарения, сквозь которые в течение долгой, в целый год, ночи не видно звезд. Когда прошло семь лет, Ла Страшная, наверное, решила, что ему пора возвращаться. Она покинула деревню и через несколько недель вернулась с Ло Ястребом. Он сильно изменился, и его никто не спрашивал, где он был. Но люди заметили, что после возвращения Ло Ястреба, его и Ла Страшную связывает что-то большее, чем любовь.

— ...нужно уберечься, — продолжал спорить Ло Ястреб.

— ...должно измениться, — отвечала Ла Страшная.

Обычно в спорах Ло Ястреб уступает ей, так как Ла Страшная — женщина большой начитанности, огромной культуры и ума. Ло Ястреб в молодости был прекрасным охотником и воином. И он всегда предпочитает действовать, когда не хватает слов. Но в этом споре Ло Ястреб был непреклонен.

— Общение — это главное, если мы, конечно, человеческие существа. Я скорее признаю какую-нибудь короткомордую собаку, знающую сорок или пятьдесят слов для высказывания своих желаний, чем немого ребенка. О, в битвах моей молодости я многое повидал! Когда мы сражались с гигантскими пауками, или когда на нас из джунглей обрушилась волна плесени; когда мы известью и пылью уничтожали двадцатиногих слизняков, выползающих из-под земли, — мы выигрывали эти битвы, потому что могли говорить друг с другом, отдавать приказания, предупреждать об опасности, шепотом обсуждать планы в сумеречной темноте пещер. Да, я скорее присвою Ла и Ло говорящей собаке!

Кто-то из толпы сделал неприличное замечание:

— Значит, пусть она будет «Ле».

Люди захихикали. Но старейшины не обратили внимания на эту бестактность. Во всяком случае, этот вопрос так никогда и не был решен окончательно. Люди уже стали поглядывать на опускающуюся луну, когда кто-то предложил сделать перерыв. Все заскрипели лавками и затопали ногами. Челка, смуглая и прекрасная, продолжала играть галькой.

* * *

Челка не двигалась в детстве, потому что знала, как это делается.

Мельком взглянув на Челку (мне в то время было восемь лет) я догадался, почему она не разговаривает: она подняла камешек с земли и швырнула его в голову тому парню, который предложил считать ее «Ле». Даже в восемь лет она была обидчивой. Челка промахнулась, и только я один это видел. Но я видел и то, как ее передернуло, как исказилось лицо, как напряглись пальцы на ногах — она сидела поджав ноги — когда бросала этот камешек. Обе руки лежали на коленях скрещенных ног. Я видел: она не использовала рук для броска. Камешек просто поднялся с земли, полетел по воздуху и зашуршал где-то в листьях. Но я видел: она бросила его.

Глава 2

В те недели, каждый вечер я засиживался на прибрежных валунах. Слева громоздились дворцы, и хрупкий свет рассыпался над гаванью в теплом осеннем воздухе.

«Пересечение Эйнштейна» продвигается странно. Сегодня вечером, когда я возвращался на большую трапециевидную Площадь, туман разъел все верхушки флагштоков. Я сидел у основания ближайшей башни и делал заметки о чаяниях Чудика. Потом я оставил осыпающиеся золото и синь Базилики и до поздней ночи бродил по переулкам города. Где-то там я остановился на мосту, наблюдая, как между тесных стен причудливых в ночи домов течет вода канальчика, под светом ночных фонарей и растянутыми бельевыми веревками. Я вздрогнул от внезапного визга: полдюжины воющих котов прошмыгнули между моих ног в погоне за бурой крысой. Озноб пробежал по позвоночнику. Я оглянулся на воду — шесть цветов роз плыли по воде, медленно продвигаясь через нефтяную пленку. Я смотрел им вслед, пока прошедший мотобот не поднял волну, разбивающуюся о берега канала; и волна накрыла цветы. Я пробрался по маленьким мостикам к Большому Каналу и поймал речное такси, чтобы вернуться на Феровию. Когда мы проплывали под черной деревянной аркой Академии Понти, подул ветер; я пытался связать цветы, тех «сорвавшихся с цепи» животных с приключением Чудика. Орион отражался в воде. И береговые огни дрожали в волнах меж мокрых парапетов Риальто.

Дневник автора.

Венеция, октябрь 1965 г.

Вкратце я поведаю, как Мальдерор был добродетелен в течение первых лет своей жизни, добродетелен и счастлив.

Позже он начал сознавать, что рожден злым.

Странный рок!

Исидор Дюкасс

«Песни Мальдоро»

Увалень, Маленький Джон и я перестали пасти стадо вместе, когда появилась Челка.

Челка, таинственная и неясная, была с нами неразлучна. Она бегала и прыгала с Маленьким Джоном, танцевала с ним под его единственную песню и мою музыку. Шутливо боролась с Увальнем и ходила со мной на ежевичную поляну, держась за мою руку — какая разница, есть ли приставка Ло или Ла у того, с кем ты пасешь коз, смеешься и занимаешься любовью. Она могла, сидя на камне, повернуться и долго, пристально смотреть на меня под убаюкивающий шелест листьев. Или вдруг стремглав броситься ко мне. Она мчалась по камням, и между ее грациозно бегущей фигуркой и ее же тенью на скалах оставалось лишь само движение. Я с облегчением вздыхал, когда она, смеющаяся, оказывалась в моих объятьях. Челка смеялась в моих руках — и смех был единственным звуком, который слетал с ее нежных губ. Вот и все, чем мы с ней занимались.

Она приносила мне свои прекрасные находки и охраняла от опасностей.

Думаю, она делала это так же, как когда-то швырнула гальку. Я заметил, что в ее присутствии не происходит несчастных случаев — львы не нападали, овцы спокойно паслись, ягнята не терялись и не падали со скал.

— Маленький Джон, ты не пойдешь сегодня вместе с нами наверх?

— Хорошо, Чудик, если ты не думаешь...

— Останешься дома.

Увалень, Челка и я отправились с овцами.

Она показывала мне облака, похожие на стаи белых соколов. Или самку сурка, приносящую посмотреть нам своих детенышей.

— Увалень, здесь мало работы для всех. Почему бы тебе не заняться чем-нибудь еще?

— Но я люблю приходить сюда, Чудик.

— Мы с Челкой сами позаботимся о стаде.

— Но я не...

— Пойди поищи отставших овец, Увалень.

Он хотел сказать что-то еще, но я поднял с земли камень и стал подбрасывать на ладони. Увалень смущенно посмотрел на меня и неуклюже потопал прочь. Ну представьте себе, терпеть такого вот, как Увалень...

На поле остались только я, Челка и стадо. Прекрасно было вместе с ней бегать по холмам среди дурманящих цветов. Если в траве были ядовитые змеи, то они никогда не кусались. И я, ах, играл на мачете.

Что-то убило ее.

Она спряталась среди плакучих ив, склонивших к земле ветви. Я искал ее, звал и смеялся. Вдруг она закричала — это был первый звук, который я услышал от нее (не смех). Заблеяли овцы.

Я нашел Челку под деревом, она лежала, уткнувшись лицом в землю.

Мирную тишину луга нарушало лишь блеянье коз. Я молчал, потрясенный.

Я поднял ее и понес в деревню. Мне не забыть лица Ла Страшной, когда я вышел на деревенскую площадь с гибким телом на руках.

— Чудик, что в мире... Как она... О, нет! Чудик, нет!

Увалень и Маленький Джон снова стали пасти стадо. Я начал ходить к пещере, где бежал родничок: грелся на камне, точил мачете, грыз ногти, спал и размышлял. С этого мы как раз начали.

* * *

Пришел Увалень, чтобы поговорить со мной.

— Эй, Чудик, помоги нам с овцами. Возвратились львы, и нам нужна твоя помощь. — Он присел на корточки, но все равно продолжал возвышаться надо мной. И покачал головой. — Бедный Чудик, — он погладил меня по голове. Ты нам нужен. А мы нужны тебе. Поможешь нам найти двух пропавших ягнят?

— Уходи.

— Бедный Чудик.

Но он ушел. Потом пришел Маленький Джон. Он топтался за кустом, придумывая, что сказать, и выглядел очень взволнованным. Но так и не подошел.

Приходил и Ло Ястреб.

— Пойдем на охоту, Ло Чудик. В миле отсюда видели быка. Говорят, рога у этого буйвола длиной в твою руку.

— Я сегодня чувствую себя неработоспособным, — ответил я. Я не хотел идти вместе с ним. Сгорбившись, Ло Ястреб попятился. Я не мог, просто был не в состоянии хотя бы выглядеть вежливым.

* * *

Когда пришла Ла Страшная, все вышло по-другому. Как я уже говорил, она обладала большим умом и ученостью. Она пришла с книгой и уселась с другой стороны камня, на котором я сидел, и не обращала на меня внимание целый час, пока я не рассердился.

— Что вы здесь делаете? — не выдержал я.

— Вероятно то же, что и ты.

— Что же?

Она выглядела серьезной. Я отвернулся к своему мачете.

— Что же ты не договорил со мной?

— Мне нужно наточить мачете.

— А я оттачиваю свой ум, — сказала она. — Нужно точить и то и другое.

— А?

— Что за нечленораздельный способ задавать вопросы?

— А? — повторил я. — Да. Зачем?

— Надо уничтожить того, кто убил Челку, — она закрыла свою книгу. — Ты хочешь мне помочь?

Я наклонился вперед, скрестив ноги, и открыл рот: Ла Страшная плакала, покачиваясь. Я вскрикнул. Это больше всего удивило меня. Я прислонился лбом к камню и зарыдал.

— Ло Чудик, — сказала она, как Ло Ястреб, но совсем по-другому. Потом она погладила мои волосы, совсем как Увалень, только по-другому. Когда я чуть пришел в себя, то почувствовал, что она жалеет меня. Как Маленький Джон, но по-другому.

Я лежал на боку и всхлипывал. Ла Страшная гладила мои плечи и руки, разгоняя тоску, открываясь мне ласковой и доброй. И говорила:

— Позволь рассказать тебе миф, Чудик. Послушай. Мы долго думали, что этот миф разрушен. И неразумно разбрасывались проблемами. Ты помнишь легенду о Битлз? Ты помнишь, что один из них, битл по имени Ринго, покинул свою возлюбленную, хотя она и была с ним нежна. Он был единственным из битлов, кто не пел, так говорят самые ранние легенды. После ночи трудного дня он и остальные битлы были разлучены и разорваны на части вопящими девчонками. И все они, Ринго и его друзья вернулись. С великим роком и великим роллом.

Я положил голову на колени Ла Страшной. Она продолжила.

— Да, но этот миф — вариант более древней истории, которая не так хорошо известна. Сорокапяток и долгоиграющих дисков не осталось.

Сохранилось несколько рукописей, а молодежь утратила интерес к чтению. В этой старой истории Ринго зовется Орфеем. Орфей тоже был разлучен со своей возлюбленной, но в деталях истории не совпадают. Он потерял свою возлюбленную — по этой версии ее звали Эвридика — и она ушла в великий рок и великий ролл, куда последовал и он, чтобы разыскать ее и вернуть. Он шел и пел — по одной из версий он был великим певцом — вместо того, чтобы идти молча. Мифы всегда противоречат друг другу.

Я спросил:

— Как он мог пойти в великий рок и великий ролл? Это же сама смерть и сама жизнь.

— Он смог.

— Он вернул ее назад?

— Нет.

Я посмотрел на старое лицо Ла Страшной и снова опустил голову на ее колени.

— Тогда он солгал. На самом деле он не ходил туда. Он наверное ушел куда-то в лес, отсиделся там и придумал для оправдания эту историю.

— Возможно, — сказала Ла Страшная.

Я снова посмотрел вверх.

— Он хотел ее вернуть. Я знаю, он хотел ее вернуть. Но если он упустил случай обладать ею, то он не смог возвратить ее. Поэтому я думаю, что он солгал. О своем походе в великий рок и великий ролл.

— Вся жизнь — это ритм, — произнесла она, когда я сел. — Смерть разрушение ритма, синкопа перед возобновлением жизни, — она прикоснулась к моему мачете. — Сыграй что-нибудь. Найди музыку!

Я приложил рукоятку мачете ко рту, перекатился на спину и заиграл.

Музыка рождалась с помощью моего языка, вылизывающего мачете, и дыхания, врывающегося в нож. Звук появлялся где-то в моей груди, и сначала тихий, он становился все громче и громче. Я закрыл глаза, чувствуя и ощущая каждую ноту. Они вырывались из меня в ритме дыхания. Пальцы рук и ног все крепче сжимали мачете, вот-вот — и их сведет судорогой, сердце учащенно билось, готовое в танце выпрыгнуть из груди. Звуки молитвенного гимна затрепетали.

— Чудик, когда ты был мальчиком, ты обычно отбивал ритм ногой по камню, создавал танец, барабанил. Стучи, Чудик!

Я ускорил мелодию, подражая барабанному бою, и поднял звуки на октаву выше, насколько позволяла длина рукояти.

— Стучи, Чудик!

Я потряс ногой и стал стучать ею по камню.

— Стучи!

Я открыл глаза. Музыка смеялась.

Удар за ударом. Трель за трелью, и Ла Страшная тоже смеялась, склонившись надо мной. Пот, выступивший у меня на затылке, стекал по спине. Я отбивал ритм пятками и пальцами, устремив лезвие мачете к солнцу.

Пот выступил уже на ушах и струился по шее.

— Бей, мой Ло Ринго! Играй мой Ло Орфей! — кричала Ла Страшная. — Ох, Чудик. — Она хлопала и хлопала в ладоши.

Потом, когда музыка утихла, и единственным звуком осталось мое дыхание, шелест листьев и журчание ручейка, она кивнула с улыбкой:

— Теперь тебе можно погрустить.

Моя грудь блестела от пота, живот поднялся и стал ровным, пыль на ногах превратилась в бурую липкую грязь.

— Ты теперь почти готов к тому, что должен сделать. А сейчас иди охотиться, пасти овец... и побольше играй. Скоро за тобой придет Ле Навозник.

Все для меня остановилось. Дыхание и сердце тоже.

— Ле Навозник?

— Иди, тебе надо развеяться перед путешествием.

Испуганный, я затряс головой, повернулся и бросился от пещеры. Ле...

Глава 3

Внезапно зверек выскочил из моего подола и бросился бежать — о, ужас — монстр, уродливый червь с человеческой головой. — Где твоя душа, которую я могу оседлать.

Алоизиус Бертран

«Карлик»

Подходите ЖИВО!

Вы из поколения ПЕПСИ!

Ряд фраз.

(Коммерция).

...Навозник!

Через час я спрятался возле клетки. Но ни во дворе, ни поблизости Ле Навозника не было видно. Белокожий урод (я вспомнил, что его извергла из своего чрева мать Увальня, после чего умерла), ползал возле энергетической изгороди, пуская слюни. Он, вероятно, скоро умрет. Потом я заметил по-идиотски смеющегося Грига. Он был Ла Григом, пока ему не исполнилось шестнадцать лет. Но что-то — никто не знал генетика это или нет — сломалось у парня в голове, и с его губ полился смех; он стал смеяться безостановочно. Его лишили звания Ло и поместили в клетку. Ле Навозник, вероятно, находился в здании: раздавал пищу, лечил, если это было нужно и убивал, если лечение не помогало. Много горя и ужасов хранится здесь, и тяжело осознавать, что они тоже люди. Они не были рождены с высоким званием, но все же они — люди. Даже Ло Ястреб понимал, как тяжело работать в клетке.

— Вы не знаете, что делали с ними, когда я был мальчиком, молодым Ло. Несколько из них умудрились сбежать из клетки, и вы не видели, как они тащились из джунглей. Вы не читали жестоких параграфов указа об общей норме, от которых кровь стыла в жилах. Многим людям, которых мы сейчас называем Ла и Ло, пятьдесят лет назад не разрешили бы жить. Будьте довольны, что вы — дети более цивилизованного времени.

Да, они были людьми. Но я давно задаюсь вопросом и удивляюсь, что заставляет заботиться о них Ле Навозника?

Я возвратился в деревню.

Ло Ястреб разглядывал свой арбалет, подняв его над головой. Возле его ног лежала куча стрел.

— Как поживаешь, Ло Чудик?

Я поднял стрелу ногой и повертел ее.

— Уже поймал быка?

— Нет.

Я хорошо владел мачете. Был у меня и особый удар — моя гордость.

— Пойдем, — сказал я.

— Сначала присядь и отдохни.

Пока я отдыхал, он закончил натягивать тетиву арбалета, принес второй для меня, и мы спустились к реке.

Вода в реке была желтой от ила. Течение было сильным; над водой, словно волосы, свисали папоротники и длинные стебли травы. Мы прошли по берегу около двух миль.

— Что убило Челку? — спросил я наконец.

Ло Ястреб присел на корточки и стал разглядывать бревно, на котором виднелись следы от рогов.

— Ты был там. Ты видел. Только у Ла Страшной есть какие-то догадки.

Мы отошли от реки. Кусты ежевики царапали краги Ло Ястреба. Мне обувь была не нужна: кожа у меня крепкая, ее не сравнить например с кожей Увальня или Маленького Джона.

— Я ничего не видел, — сказал я. — Что предполагает Ла Страшная?

С дерева сорвался большой белый ястреб и полетел прочь. Челке обувь тоже была не нужна.

— Что-то убило Челку, потому что она была неработоспособной.

— Челка была работоспособной! Была!

— Тише, тише, мальчик.

— Она пасла стадо, — заговорил я, немного успокоившись. — Она умела ухаживать за животными и понимала их. Опасности миновали ее, а все прекрасное стремилось к ней.

— Глупости, — сказал Ло Ястреб, перешагивая через грязную лужу.

— Она без помощи жестов и слов перегоняла животных, куда хотела или куда нужно было мне.

— Этого вздора ты наслушался от Ла Страшной.

— Нет. Я сам видел. Она могла передвигать животных, как гальку.

Ло Ястреб начал говорить что-то еще, но вдруг запнулся, как будто только услышал, что я сказал.

— Какую гальку?

— Гальку, которую она подняла и швырнула.

— Какую гальку, Чудик?

И тут я рассказал ему ту историю.

— ...И она использовала это свойство, — закончил я. — Она охраняла стадо, она охраняла его даже без меня.

— Только сама не смогла уберечься, — сказал Ло Ястреб и зашагал дальше.

Мы пошли молча, только шепот листьев нарушал тишину. Я размышлял.

Вдруг:

— Аааааааа... — три разных голоса.

Листья взметнулись, и троица братьев Блой стремглав понеслась к нам.

Один из них бросился на меня, и я схватил в охапку этого бьющегося в истерике, рыжеволосого десятилетнего мальчишку.

— Э-эй, ты уже здесь, — сказал я спокойно.

— Ло Ястреб, Чудик! Там...

— Успокойся, ты уже прибежал, — прибавил я, пытаясь уклониться от его локтя.

— ...там! Он топчет все и бьет копытами по камням... — Это где-то под боком завопил другой из братьев.

— Где там? — спросил Ло Ястреб. — Что случилось?

— Там, где...

— ...возле старого дома, недалеко от того места, где провалилась крыша пещеры в...

— ...бык пришел сверху и...

— ...он ужасно огромен и ходил...

— ...он зашел в старый дом...

— ...мы играли внутри...

— Держись, — я поставил Блоя-3 на землю. — Где все это было?

Они повернулись и указали на лес. Ястреб сжал свой арбалет.

— Прекрасно. Вы, мальчики, возвращайтесь в деревню.

— Скажи... — я поймал Блоя-2 за плечо. — Какой он величины?

Он заморгал.

— Не помнишь, — сказал я, — Тогда идите.

Они посмотрели на меня, на Ло Ястреба, оглянулись на лес, откуда прибежали, и побрели к деревне.

В молчаливом согласии мы с Ястребом повернулись и пошли по следу ребятишек, отмеченному сломанными ветками и сбитыми листьями.

Бревно, раздробленное с одного конца, лежало поперек тропинки. Мы перешагнули его и, продравшись сквозь кустарник, вышли на поляну.

Тут валялось множество разбитых в щепки досок. Пятифунтовые балки дома тоже были разбиты, и только одна из четырех выдержала.

Соломенная крыша была сорвана и отброшена на ярд в сторону. Когда-то давно Кэрол выращивала в этом саду цветы; ей тогда пришлось покинуть деревню. Мы шли вниз, к ее бревенчатому дому, который был настолько уютным, что... да, она там вырастила живую изгородь из таких пушистых оранжевых цветов, ну, вы знаете...

Я остановился возле бычьего следа, впечатавшего в землю ветки и листья. Моя нога свободно поместилась в оттиске. Два дерева на поляне были вырваны с корнями. А другие два, побольше, — сломаны; оставшиеся от них «пни» были гораздо выше меня.

Путь быка на поляне можно было легко определить по вывороченным и разбросанным кустам и виноградным лозам.

Ло Ястреб легкой походкой расхаживал по поляне, беззаботно размахивая арбалетом.

— Надо бы держаться поосторожней, — я рассматривал следы разрушения.

— Бык, кажется, огромен.

— Ты же не первый раз охотишься со мной.

— Да, конечно. Но разъяренного быка нельзя надолго терять из виду.

Ло Ястреб направился к лесу, и я пошел за ним.

Пройдя десять шагов вглубь леса, мы услышали, как где-то с грохотом упало дерево — тишина — потом снова упало дерево.

— Конечно, если зверь такой большой, то он себе спокойно разгуливает по лесу, — сказал я.

Снова затрещали деревья.

Потом раздался душераздирающий рев. В нем звучал металл. Ярость, пафос и гром вырывались из бычьих легких с такой силой, что дрожали деревья.

Мы крались под серебристо-зеленой листвой по прохладной и опасной прогалине, шаг за шагом, осторожно переводя дыхание.

Потом слева, среди деревьев...

Он двигался скачками, сотрясая землю так, что с деревьев осыпались листья и ветки.

Бык уставил на нас мутные, бурые, налитые кровью глаза. Из мокрых черных ноздрей вырывался пар. Глазные яблоки громадины были больше моей головы.

Он был очень величественен.

Потом бык опустил голову, мотнул ею, сломал ветку и опустил свои руки на землю — у него было две руки с ороговевшими пальцами, каждый толщиной с мою руку — замычал, снова поднялся и запрыгал прочь.

Ло Ястреб выстрелил. Стрела пролетела между деревьями и попала животному в бок. И великан с ревом умчался.

— Бежим! — крикнул Ястреб и побежал за быком.

И я помчался за этим сумасшедшим стариком, побежал убивать прекрасного зверя. Мы карабкались по раздробленным камням ущелья (они были целыми совсем недавно, когда я бродил здесь в послеполуденное время. Дул ветерок, и в моей руке — рука Челки... на моем плече, на моей щеке). Я спрыгнул вниз на дорогу и, поскользнувшись, растянулся на заросших мхом кирпичах, которыми была вымощена дорога. Мы побежали вперед и...

Некоторые вещи настолько малы, что их трудно увидеть. Другие настолько велики, что нужно отойти, удалиться, чтобы понять, что это такое.

* * *

Мы наткнулись на дыру в земле, отверстие около двадцати метров в диаметре. Под ним, вероятно, находилась пещера. Я не знал, что и здесь появился такой пролом.

Бык внезапно заревел из него, выдав свое местонахождение.

Когда эхо затихло, мы подползли к осыпающемуся краю и заглянули в пещеру. Внизу я увидел солнечные пятна на шкуре быка, вертящегося в яме.

Внезапно он выпрямился, ворочая глазами и размахивая волосатыми руками.

Ло Ястреб отпрыгнул назад. Когти были всего в пятнадцати футах от нас.

— Похоже, этот тоннель ведет в пещеры, из которых вытекают родники, — прошептал я. Перед чем-нибудь величественным — только шепотом.

Ло Ястреб кивнул:

— Говорят, некоторые тоннели ведут на сотни метров вглубь, некоторые — на тысячи. А этот — один из самых больших.

«Может ли он вылезти из ямы?» — глупый вопрос.

С другой стороны дыры показалась рогатая голова и плечи быка. Там пол пещеры был повыше, и бык надеялся выбраться наружу. Он посмотрел на нас, пригнулся, замычал, высунув длинный красный язык, покрытый пеной, и попытался прыгнуть.

Он не мог достать нас, но мы отбежали назад. Над краем провала появилась рука и стала шарить в поисках, за что бы зацепиться.

Я услышал, как сзади закричал Ло Ястреб (я бегал быстрее, чем он).

Обернувшись, я увидел, что рука поднялась над ним!

Хлоп!

Ястреб лежал на земле. Рука пошлепала его немножко (Бум! Бум! Бум!), и пальцы заскользили вниз, обрушивая за собой камни, кирпичи и три маленьких деревца, вниз, вниз, вниз.

Ло Ястреб не погиб. (На следующий день мы обнаружили, что у него трещина в ребре, но тогда было не до этого.) Он попытался приподняться. Я испугался за этого придавленного жука, за этого пострадавшего, пострадавшего ребенка.

Я схватил его за плечи.

— Ястреб! Ты...

Он не слышал меня из-за рева быка в яме. Но поднялся, хлопая глазами.

Из его носа хлынула кровь, а руку он прижимал к раненой груди. Ло Ястреба просто отбросило ударом и, к счастью, важнейшие органы не пострадали; его только контузило.

— Пойдем отсюда! — и я потащил его к деревьям.

— ...нет, подожди, Чудик... — прозвучал его хриплый голос во время какого-то короткого затишья между ревом.

Когда я подтащил его к дереву и прислонил к стволу, Ястреб схватил меня за руки.

— Надо торопиться, Ястреб! Сможешь идти? Мы должны уходить. Я понесу тебя...

— Нет, — дыхание с клекотом выходило из его легких.

— Ну, пойдем, Ястреб. Шутки шутками. Но ты уже поохотился и бык этот намного больше, чем другие. Он, наверное, мутант, родившийся в пещере с высоким уровнем радиации.

Он снова схватил меня за руку.

— Мы должны остаться и убить его.

— Ты думаешь, что он сможет вылезти наверх и причинить вред деревне? Он сидит в слишком глубокой яме.

— Нет... — Ястреб закашлялся. — Да где бы он там не сидел... Я охотник, Чудик...

— Посмотри на себя...

— И я буду учить тебя охотиться, — он попытался сесть. — Только тебе придется выучить первый урок самостоятельно.

— Ха?

— Ла Страшная говорила, что ты готовишься к путешествию.

— О, ради бога... — я искоса посмотрел на него: возраст, самоуверенность и страдание отражались на этом лице. — Что я должен делать?

Из ямы опять раздался протяжный рев.

— Спускайся туда, выследи зверя и убей его.

— Нет!

— Это ради Челки.

— Как это? — требовательно спросил я.

Он пожал плечами.

— Это знает Ла Страшная. Она сказала, что ты должен научиться хорошо охотиться.

Потом он еще раз повторил эту фразу.

— Я уже проверял свою смелость. Но...

— Тут другие причины, Чудик.

— Но...

— Чудик, — он повысил голос. — Я старше тебя и знаю об этом больше, чем ты. Бери арбалет и иди в пещеру. Иди.

Я сел и решил все обдумать. Храбрость — очень глупая вещь. И удивительно, как это я боялся и уважал Ло Ястреба с самого детства.

Снова раздался рев. Я встал, взял арбалет в руку, а мачете засунул за пояс. Если совершать что-нибудь глупое, — а мы все это когда-нибудь совершаем, — то надо делать это смело и безрассудно.

Я похлопал Ло Ястреба по плечу и направился к яме. С той стороны, куда я подошел, стены провала были слишком крутыми. Я обошел яму и стал спускаться там, где спуск казался более пологим.

В высоком потолке тоннеля было много трещин. Сквозь них на пол падал свет, там же, на полу, валялись ветви, сухие листья и все, что могло упасть через щели в несколько дюймов шириной или просочиться из пещер с родниками, которые были на несколько футов ниже.

Я подошел к развилке тоннеля, свернул налево, прошел в темноте футов десять и споткнулся. Удерживая равновесие, пробежал вперед на цыпочках (вытянув руки вперед), по лужам и сухим листьям (они шелестели у меня под ногами), попал в луч света и приземлился ладонями и коленями на гравий.

Грохот!

Грохот!

Немного ближе.

Грохот!

Я вскочил на ноги и выбежал из предательского потока света, подняв столб пыли. Кружась, она медленно осела.

Я затаил дыхание. Вообще-то, пойти туда, на этот шум — а он утих было несложно. Подними ногу, наклонись вперед, опусти ногу вниз. Хорошо.

Теперь подними другую, наклонись...

Неожиданно впереди, ярдах в ста от меня, показался еще один просвет; до этого что-то очень большое заслоняло его.

Треск!

Треск!

Треск!

Храп!

Ему хватило и трех шагов, чтобы оказаться рядом со мной.

Оглушительный треск!

Я отскочил к стене и вжался в землю и корни. Но звук стал отдаляться.

Я проглотил комок, подступивший к горлу и отошел от стены. Быстро пошел вслед за ним под осыпающимся сводом. А потом и побежал. Шум раздался справа.

Я свернул в опустевший тоннель. До меня доносился скрежет: тоннель был таким низким, что рога быка задевали за потолок. При каждом движении неповоротливых плеч громадины на пол сыпались камни и старые прогнившие листья.

Вдоль стены тянулся каменный желоб, покрытый фосфоресцирующим илом. И на спуске струйка воды превращалась в пенящийся поток, который обгонял меня слева.

Наверное, на одном из копыт быка была металлическая подкова; при беге из-под его ног вылетали оранжевые искры, высвечивая мощную мохнатую грудь и живот.

Нас разделяло всего метров тридцать.

Искры взметнулись снова — он свернул за угол.

Я почувствовал под ногами камень, а потом холодный гладкий металл.

Я прошел по сухим, занесенным сюда какими-то ветрами листьям, загоревшимся от искр из-под копыт быка. Они корчились в огне, вспыхивая вокруг моих ног. И темнота на миг слилась с запахом осени.

Я подошел к следующему повороту и заглянул за угол.

Повернувшись ко мне, он мычал.

Его нога била о землю в метре от моих ног. Искры из-под копыт освещали его влажные глаза, его ноздри.

А на меня надвигалась рука. Она опускалась, падала. Я отскочил назад и выхватил мачете.

Его ладонь — как в замедленной съемке, Ястреб, — лязгнула по металлической плите, на которой я только что был. И тут же опустилась снова — прямо на меня.

Я лежал на спине. Рядом на полу — мачете, острием вверх. Очень немногие люди, а тем более быки, могут ударить ногтем (с десятипенсовую монету) и попасть при этом в рукоятку ножа. Повезло.

Он рванул меня с пола, и я оказался зажатым в его ладони (отбиваясь руками и ногами и визжа во всю глотку), как в тисках. И все же я умудрился воткнуть мачете в его руку.

Он тоже завизжал, подпрыгнул, ударился головой о потолок; сверху посыпались земля и камни. Через двадцать футов он ловко сбросил меня.

Мачете свободно вышло у него из раны — моя флейта наполнилась его кровью.

Я метнулся к стене и покатился куда-то вниз.

Он зашатался: ударился плечом об одну стену, потом о другую. Его тень, колеблющаяся под потолком, была огромной.

Он спускался ко мне, а я полз на коленях (я растянул сухожилие на ноге) по острым камням и оглядывался при каждом его шаге.

В стене возле меня оказалась ржавая решетка около трех футов высотой с разошедшимися прутьями. Похоже, дренажная труба. Я пролез внутрь, пролетел около четырех футов и упал на мокрый пол.

Непроглядный мрак... и рука, хватающая и хватающая в темноте. Я слышал, как она царапает стену. Я взмахнул мачете над головой и лезвие впилось во что-то движущееся.

— Роааааааа...

Сквозь камень рев звучал приглушенно. А ладонь захлопала по стене.

Я бросился вглубь, в темноту.

Уклон все рос, и внезапно я поскользнулся и полетел вперед, сильно исцарапавшись. Упал, поднялся и полез вверх по крутым трубам.

* * *

Я лежал с закрытыми глазами. Арбалет давил в плечо, лезвие мачете кололо бок; затекшее тело ныло.

Если вы действительно ослабли, глаза у вас закрываются и веки поднять очень тяжело. Когда я впал в полузабытье, какой-то свет брызнул мне в глаза и полился, как молоко на дно кубка.

Свет?

Я заморгал. Тусклый серый свет проникал через решетку. Я очутился на два этажа ниже, на решетке дренажной канавы, такой же, как и первая, в которую я пролез.

Где-то заревел бык, и сквозь мрачные камни эхо донесло до меня его приглушенный рев.

Я вскочил, больно ударился локтями, набил на плечах синяки, поцарапал обо что-то ноющий бок и заглянул вниз. Подо мной был пол из решетки, но большей частью она прогнила и обвалилась, и получилась как бы одна комната, но в два раза выше; до другого решетчатого пола было по меньшей мере футов пятнадцать.

Комната была круглой, семнадцать-восемнадцать метров в диаметре.

Кое-где стены были украшены драгоценными камнями. Сводчатые входы, — а их были много, — вели в темные тоннели.

В центре находилась машина. Пока я все рассматривал, она печально загудела, и несколько волн света пробежало по морозному узору, покрывающему корпус машины. Это был компьютер старого времени (когда-то вы владели этой Землей, вы — воспоминание, вы — призраки). Немногие уцелевшие компьютеры трещали и кудахтали в пещерах. У меня хранились их обломки, но целый компьютер я видел впервые.

Меня разбудил... (я уснул? Да, задремал с волнующим образом перед глазами. Челка?) ...вопль зверя.

В соседней комнате был бык. Капли воды, падающие с потолка серебрились на его шкуре. Опустив голову и сгорбившись, он брел, волоча одну руку; другую — которую я дважды ранил — зверь прижимал к животу. И он прихрамывал.

Бык остановился и снова взвыл, яростно и гневно. Замолчал и стал озираться... и тут он увидел меня.

О, как я захотел, чтобы меня на этом месте не было.

Я съежился за решеткой и стал лихорадочно осматриваться в надежде найти выход, но лазейки нигде не было. «Иди, охоться», — так, кажется, сказал Ло Ястреб.

Охотником могло стать хорошенькое трогательное создание.

Он качнул головой, втянул воздух, и его поврежденная рука на животе судорожно сжалась.

Компьютер просвистел несколько нот древней мелодии — что-то из «Кармен». Скотина-бык непонимающе посмотрел на меня.

Как я должен охотиться на него?

Я поднял арбалет и прицелился. Нужно было попасть в глаз, но бык на меня не смотрел. Тогда я опустил арбалет и взял мачете. Поднес рукоятку ко рту и дунул. Бычья кровь забулькала в отверстиях, брызнула во все стороны, и вслед за ней прорвались и закружились по комнате ноты.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

Подняв арбалет, я прицелился сквозь решетку и нажал на спусковой крючок...

Бык в ярости бросился вперед, потрясая рогами. Он становился все больше и больше, вырастая в каменной раме двери. Я упал на спину, рев накатывался на меня и ослеплял. Из бычьего глаза хлестала кровь. Он схватился за прутья разделявшей нас решетки.

Металл заскрежетал, с грохотом посыпались камни. Зверь смял решетку, пронесся по комнате и врезался в стену, вызвав целый камнепад. Метнулся ко мне, и пол провалился.

Бык потянулся и схватил меня: ноги оказались зажатыми в его кулаке. И я повис вниз головой, раскачиваясь высоко в воздухе над его мычащей головой с вытекшим левым глазом. Комната вертелась подо мной, а голова болталась от плеча к плечу. Я попытался навести арбалет — одна стрела раздробила камень под его копытом и отлетела в сторону. Другая вонзилась рядом со стрелой, которую выпустил Ло Ястреб. Не дожидаясь, пока от стены вот-вот отлетит камень и размозжит мне голову, я нашарил в колчане последнюю стрелу.

Морду быка заливала кровь. Последний выстрел — и кровь хлынула потоком. Стрела пробила второй глаз и проникла в мозг.

Он выронил меня. Не бросил, просто выронил.

Уже в воздухе я схватился за его запястье, но не удержался и соскользнул вниз на согнутый локоть.

Его рука начала падать, я попытался удержаться. Рука ударилась о пол, задние ноги животного подогнулись.

Бык захрипел, и я стал сползать вниз, цепляясь за щетину. Увернувшись от огромной ладони, я, пошатываясь, отошел в сторону.

Поврежденное бедро ныло.

Я сделал еще шаг и остановился, не в силах идти дальше. Он покачивался надо мной, устремив на меня ослепшие глаза, и тряс головой. И он был величественен. И умирая надо мной, он был все еще силен. И он был огромен. В исступленном неистовстве я раскачивался в такт ему, сжав кулаки и стиснув зубы.

Он был огромен. И он был прекрасен. И он все еще бросал мне вызов — умирая, он насмехался над моими синяками.

Одна его рука подогнулась, и бык с грохотом рухнул.

Что-то заклокотало внутри его — тише... тише. Ребра тяжело вздымались. Опираясь на арбалет, я захромал к его голове, вытащил стрелу из левого глаза и выстрелил прямо в мозг.

Руки быстро задергались (Бум! Бум!) и замерли.

Когда он окончательно затих, я подошел к компьютеру, сел и склонился над металлическим ящиком. Внутри его что-то щелкнуло.

Все тело у меня болело. Я закрыл глаза.

— Это было очень выразительно, — произнес кто-то у моего правого уха.

— Мне понравилось смотреть, как ты работаешь мулетой. Оле! Оле! Сначала вероника, затем двойной проворот.

Я открыл глаза.

— Нет, я не смеюсь над вашими уроками мастерства.

Я повернул голову. Возле моего уха был маленький репродуктор.

Компьютер произнес утверждающе:

— Но вы ужасно искушены в жизни. Все вы. Молодые. Но чрезвычайно очаровательны. Ты хорошо сражался. Не хочешь ли о чем-нибудь спросить у меня?

— Да, — я перевел дыхание. — Как мне выбраться отсюда?

На стенах поблескивали циферблатами древние приборы.

— Позволь мне посмотреть, — надо мной зажглись огни, осветив колени.

— Я могу выпустить наружу компьютерную ленту, а ты возьмешься за ее конец и выберешься отсюда. Но взамен ты иногда будешь приходить сюда побеседовать со мной — уже после того, как совершишь свой путь к сердцу своей возлюбленной. Чего ты больше всего желаешь, герой?

— Я хочу домой.

— Тск-тск-тск, — защелкала машина. — А что еще?

— Ты действительно хочешь знать?

— Я сочувственно киваю.

— Мне нужна Челка, но она умерла.

— Кто такая Челка?

Я задумался. Попытался что-то сказать, но все, что шло на язык, застревало в горле и получались только всхлипывания.

— Ох, — через секунду она заговорила помягче. — Ты знаешь, что ты попал в неправильный лабиринт?

— Я? Тогда что здесь делаешь ты?

— Много лет назад меня сюда посадили люди, которым и не снилось, что когда-нибудь сюда придешь ты. Психическое Гармоническое Заграждение и Ассоциация Бредовых Ответов. Это было моей отраслью. И ты пришел и спрашиваешь мою память о потерянной девушке.

Да, я вполне мог разговаривать сам с собой. Я настолько устал и так был всем измучен.

— Как там наверху? — спросила ФЕДРА.

— Где?

— На поверхности. Я помню, что там было, когда здесь были люди. Они сделали меня, потом все ушли, а нас бросили здесь. А потом вместо них пришли вы. Это, наверное, трудно идти по городам и джунглям, сражаясь с мутировавшей флорой и фауной, заколдованными духами миллионолетней фантазии.

— Мы стараемся.

— Вы, по существу, не снаряжены для этого, — произнесла ФЕДРА. — Но я предполагала, что вы разрушите старые лабиринты, прежде чем сможете двинуться к новым. Это трудно.

— Если речь о посредственном сражении с этим... — я кивнул в сторону бычьей туши. — То да.

— Было довольно забавно. Я пропускаю метания, девичьи прыжки над рогами, барахтанье в воздухе с приземлением на потную спину и прыжок в песок. Человечество обладало вкусом. Ты еще можешь этого добиться, но пока ты слишком юн.

— Куда ушли все эти люди, ФЕДРА?

— Я полагаю, туда же, куда и Челка.

Что-то музыкальное звучало внутри металлической коробки у моей головы.

— Но ты не совсем человек и ты не сможешь оценить этого. И не пытайся. Мы здесь внизу несколько поколений стараемся следить за вами и отвечаем на вопросы, которые сами никогда и не подумали бы задать. С другой стороны, мы веками выжидаем крупицы информации о вас, которая может показаться наиболее очевидной и основополагающей: откуда вы и что вы делаете здесь. Тебе не приходило в голову, что ты можешь ее себе вернуть?

— Челку? — я вскочил. — Где? Как? — я вспомнил загадочные слова Ла Страшной.

— Ты в неправильном лабиринте, — повторила ФЕДРА. — А я не настолько ориентируюсь, чтобы указать тебе правильный путь. Кид Смерть прошел здесь совсем недавно, и, может быть, ты сможешь приблизиться к ней и успеешь просунуть ногу в дверь, а палец в пирог.

Я встал на колени.

— ФЕДРА, ты сбила меня с толку.

— Беги.

— Куда? Какой путь правильный?

— Опять заводишься. Я же уже говорила, что ты обращаешься не по адресу. Я хочу помочь, но я не знаю куда тебе идти. Но лучше отправляйся побыстрее. Когда садится солнце и наступает прилив, здесь собираются и кричат привидения.

Я вскочил и взглянул на несколько темнеющих входов. Ну, чуть-чуть логики... Зверь пришел оттуда. Что если я пойду именно в эту дверь?

Долго в темноте слышалось только мое дыхание и дробь капель. Я споткнулся о ступеньку первой лестницы, вскочил и стал подниматься. Опять жестоко набивая шишки на голове и плечах, я на ощупь обошел всю лестничную площадку и наконец понял, что вокруг много маленьких проходов, которые, кажется, никуда не ведут.

Я взял мачете и выдул из него остатки крови. Мелодия поплыла над камнями, кружась, как хлопья слюды в солнечном свете.

Что-то ударило по пальцу на ноге.

Я подпрыгнул, выругался и, продолжая играть, пошел дальше с милыми, любимыми звуками.

— Эй...

— ...Чудик...

— ...это ты? — детские голоса проникали ко мне сквозь камни.

— Да! Конечно я! — я повернулся и уперся руками в стену.

— Мы прибежали назад...

— ...смотрели и Ло Ястреб...

— ...он велел нам идти вниз, в пещеру, искать тебя...

— ...потому что думает, что ты заблудился...

Я засунул мачете в ножны, висящие за спиной.

— Прекрасно!

— Где ты?

— Напротив вас, с другой стороны.

Я снова ощутил, что окружен каменными стенами.

Мои пальцы нащупали какой-то проем. Он был около трех футов в ширину.

— Подождите!

Я подтянулся, вскарабкался на край и увидел слабый свет в конце тоннеля. Я пополз по нему, высунул голову и посмотрел вниз на троицу братьев Блой. Они стояли в пятне света, проникающего в подземный лабиринт сквозь провал.

Блой-2 шмыгнул носом и утерся кулаком.

— О, — сказал Блой-1. — Ты уже здесь.

— Более или менее, — я прикинул высоту и спрыгнул к ним вниз.

— Черт побери, — сказал Блой-3. — Что с тобой случилось?

Я был с ног до головы в бычьей крови, исцарапанный, в синяках и кровоподтеках и еле держался на ногах.

— Пошли. Куда идти?

Мы выбрались на поверхность и увидели Ло Ястреба.

Ло Ястреб стоял (помните, он сломал ребро, и это выяснилось только на следующий день) возле дерева, обхватив его рукой. Он вопросительно посмотрел на меня.

* * *

— Да, — сказал я. — Я убил его. Дело сделано, — я был ужасно измучен.

Ло Ястреб послал детей вперед. Мы пробирались сквозь высокую траву, как вдруг раздался треск ломающихся ветвей.

Я присел.

Это был просто кабан. До него можно было дотянуться рукой. Вот и все.

— Пойдем, — усмехнулся Ло Ястреб, поднимая свой арбалет. Больше не было сказано ни слова. У Ло Ястреба не хватило силы оглушить его, и мне самому пришлось заколоть зверя. После предыдущей корриды? Пустяк.

Продираясь сквозь колючки, мы пошли в сторону деревни.

Голова кабана весила пятнадцать фунтов. Ло Ястреб тащил ее на спине.

Тушу мы разделали на четыре окорока, и я, связав их, тащил по два на каждом плече. Мы уже подходили к деревне, когда встретили Увальня. Он пошел вместе с нами, и уже у самой деревни он сказал:

— Ла Страшная предупредила нас о Челке и о животных. Она видела кое-что о тебе и о других жителях деревни.

— Как? Обо мне? Что обо мне?

— О тебе, Челке и Навознике, стороже клетки.

— Глупости, — я заморгал, шагая позади него. Потом поравнялся.

— Вы все родились в один год, — хмыкнул Увалень.

— Но мы все — разные...

Ло Ястреб посмотрел вверх, потом вниз на реку. На меня он не взглянул.

— Я ничего не умею делать с животными или с галькой, как Челка.

— Ты умеешь делать другие вещи. Ле Навозник тоже.

Он так и не взглянул на меня. Солнце наполовину исчезло за медными горами. Река стала коричневой. Он шел молча. Как облачко, несущееся по небу, я побежал к воде, опустился на колени, положил мясо рядом с собой и умылся илистой водой.

Вернувшись в деревню, я сказал Кэрол, что если она приготовит для меня окорок, то, получит половину моей доли.

— ...будь уверена.

Но она продолжала рассматривать найденное ею птичье гнездо:

— Подожди минутку.

— Поторопись, а?

— Хорошо, хорошо. Куда ты так спешишь?

— Послушай, я отполирую для тебя кабаньи клыки, сделаю наконечник для копья ребенку или еще что-нибудь, только чтобы ты ко мне больше не приставала.

— Хорошо, я... слушаю, да и вообще это не твой ребенок. Это...

Но я уже бежал, ноги прямо сами несли меня туда.

Было темно, когда я подошел к клетке. За оградой, поверх которой проходила проволока, было тихо. Потом к проволоке, спотыкаясь и хныча, кто-то подошел. Полетели искры и тень быстро отскочила.

Я не знал, с какой стороны подойти. Может быть Навозник находится внутри и чем-нибудь занимается. Бывает, что обитатели клетки спариваются между собой и даже производят на свет потомство. Иногда их отпрыски рождаются работоспособными. Например, три брата Блой родились здесь. У них почти нет шей, а руки длинные. Но они проворные и смышленые ребятишки.

Блой-2 и Блой-3, так же как и я, умеют ловко орудовать ногами. Я даже дал Блою-3 пару уроков игры на мачете, но ему это быстро наскучило (все-таки ребенок) и он умчался вместе с братьями рвать фрукты.

Постояв около часа в темноте, обдумывая то, что происходит в клетке, я пошел обратно, свернул и улегся в стоге сена позади кузницы. Лежал и слушал гудение энергетической хижины, пока не заснул.

На рассвете я вылез из сена, протер глаза и пошел в загон для скота.

Через несколько минут подошли Увалень и Маленький Джон.

— Вам помочь с овцами? — спросил я.

Маленький Джон почесал щеку языком.

— Подожди минутку, — и пошел за угол.

Увалень неуклюже топтался. Вернулся Маленький Джон.

— Да, — сказал он.

— Нам нужна помощь, — он усмехнулся, и Увалень подхватил его усмешку и тоже заулыбался.

Удивительно! Внутри — комок страха. Удивительно! Они улыбаются!

Увалень поднял первую деревянную решетку загона, и овцы, заблеяв, подбежали ко второй. Удивительно!

— В самом деле, — сказал Увалень. — Ты нужен нам. Мы очень рады, что ты вернулся.

Он шлепнул меня по затылку, а я дал ему пинка под зад, но промазал.

Маленький Джон оттащил вторую решетку, и мы погнали овец через площадь по дороге вверх на луг. Как прежде. Нет. Не так.

Увалень первым заговорил об этом. Когда дневное тепло прогнало утреннюю прохладу, он сказал:

— Сегодня не так, как раньше, Чудик. Ты что-то утратил.

Я стряхнул росу, блестевшую на низкой иве. Росинки посыпались мне на лицо и плечи.

— Разве что аппетит и, может, пару фунтов веса.

— Нет, не аппетит, — сказал Маленький Джон, слезая с пня. — Что-то другое.

— Другое? — повторил я. — Скажите, Увалень, Маленький Джон, что другое?

— А? — переспросил Маленький Джон. Он бросил вниз палку, пытаясь привлечь внимание овцы к сочной траве. Промахнулся. Тогда я поднял камешек, валявшийся под ногами, прицелился и швырнул. Овца обернулась, посмотрела на меня синими глазами, заозиралась, и запрыгала от радости, что ей показали такую сочную траву.

— Ты очень изменился.

— Нет, — сказал я. — Ла Страшная говорит, что я чем-то очень важным отличаюсь от других людей. Так же как и... Челка. Мы — другие, иные.

— Ты можешь играть, — сказал Увалень.

Я посмотрел на мачете.

— Не думаю, что поэтому. Я могу научить играть и тебя. Она увидела во мне что-то другое.

Позже, после обеда, мы погнали овец назад. Увалень предложил пообедать всем вместе. Я отрезал окорок, а потом мы атаковали тайник Маленького Джона с фруктами.

— Хочешь приготовить ужин?

— Нет, — отказался я.

Увалень зашел за угол силовой хижины и закричал на всю площадь:

— Эй, кто хочет приготовить ужин для джентльменов, которые хорошо поработали и снабжают вас пищей? А также обслужить и развлечь беседой? Нет, вы уже готовили для меня обед. Не надо толкаться, девушки! Нет, не ты, другая. Ты умеешь готовить приправу? Ах-ах, я помню тебя, Стрихнин-Лиззи. О'кей! Да, ты. Пойдем.

Он вернулся в сопровождении милой плешивой девушки. Я раньше видел ее, но никогда с ней не разговаривал, и не знал как ее зовут.

— Это Маленький Джон, Чудик, а я — Увалень, — представил всех Увалень.

— А как зовут тебя?

— Зовите меня Родинка.

Нет, я никогда раньше с ней не разговаривал. Какой позор — эта ситуация не менялась в течении двадцати трех лет. Ее голос шел не из гортани. Не думаю, чтобы она вообще была у Родинки. Звуки рождались где-то глубже.

— Меня ты можешь называть, как только захочешь, — сказал я.

Она засмеялась и смех ее, похожий на перезвон колокольчиков, тоже звучал необычно.

— Давайте еду и нужно найти очаг.

Внизу, возле ручья, мы сложили из камней очаг. У Родинки была с собой большая сковородка, так что нам пришлось занять только соль и корицу.

— Пойдем, — сказал Маленький Джон, — прогуляемся вдоль берега. — А ты, Чудик, пока развлек бы гостью. Побеседуйте.

— Нет, эй... погодите, — я лег на спину и заиграл. Ей понравилось, потому что она улыбнулась мне, продолжая готовить.

— У тебя есть дети? — спросил Увалень.

Родинка смазала сковородку куском жира, отрезанного от окорока.

— Один в Вересковой клетке. Двое с мужчинами в Ко.

— Ты много путешествовала, да? — спросил Маленький Джон.

Я заиграл потише, и она улыбнулась мне, складывая кости в кастрюлю.

Жир шипел и трещал на раскаленном металле сковороды.

— Я путешествую, — улыбка, дыхание и насмешка в голосе Родинки были прелестными.

— Ты найди мужчину, который тоже путешествует, — посоветовал Увалень.

У него всегда имелся для каждого совет на все случаи жизни. Иногда это действовало мне на нервы.

Родинка пожала плечами.

— Я так однажды и сделала, мы с ним, наверное, больше не встретимся. Это его ребенок в клетке. Парня звали Ло Анджей. Прекрасный мужчина. Он никогда не задумывался, куда идти. И всегда шел туда, куда я не хотела. Нет... — она помешала в кастрюле. — Я мечтаю о постоянном решительном мужчине, который бы ждал моего возвращения.

Я заиграл старый гимн «Билли Байли, вернись, пожалуйста, домой». Я выучил его с сорокапятки, когда еще был ребенком. Родинка, похоже, тоже знала его, потому что засмеялась, разрезая персики.

— Точно, — сказала она. — Билли Ла Байли. Это прозвище дал мне Ло Анджей.

Она разложила мясо по краям сковороды, а в середину положила орехи и овощи, посолила и налила немного воды.

— И далеко ты заходила? — спросил я, положив мачете на грудь и потягиваясь. Сквозь кленовые листья над нашими головами проглядывало небо.

На западе оно алело в свете заходящего солнца, а на востоке уже взлетало ночное темно-синее покрывало, расшитое звездами.

Родинка разложила фрукты на листе папоротника.

— Однажды я дошла до города. И не раз бывала под землей, исследуя пещеры.

— Ла Страшная говорила, что мне тоже надо отправиться в путешествие, потому что я иной.

Она кивнула.

— Поэтому и Ло Анджей путешествует, — сказала Родинка и закрыла сковородку крышкой. Из-под крышки начали вырываться струйки вкусно пахнущего пара. — Большинство путешественников — иные люди. Ло Анджей говорил мне, что я слишком иная, но не говорил в чем.

Увалень и Маленький Джон притихли.

Теперь Родинка посыпала сковородку корицей. Несколько крупинок попало в огонь, лижущий края сковородки, и, затрещав, они разлетелись разноцветными искрами.

— Да, — сказал я. — Ла Страшная мне тоже не объяснила, почему я иной, чем я отличаюсь от других.

— Ты не знаешь? — удивилась Родинка. Я покачал головой.

— О, но ты же можешь... — она прикусила язык. — Ла Страшная — одна из ваших старейшин?

— Да.

— Может быть, у нее есть причины не говорить тебе? Я поговорю с ней немного позже. Она очень мудрая женщина.

Я подкатился к ней.

— Если ты знаешь, то расскажи мне.

Родинка смутилась.

— Хорошо. Только что тебе говорила Ла Страшная?

— Она сказала, что мне нужно готовиться к путешествию, что я должен убить убийцу Челки.

— Челки?

— Челка тоже была иной, — я начал рассказывать ей о Челке.

Через минуту Увалень, голодно рыгнув, забарабанил по груди и пожаловался, что он зверски голоден. Похоже, Увалень ничего не понял.

Маленький Джон поднялся и пошел по берегу.

Увалень последовал за ним, проворчав:

— Позовите меня, когда все закончите. Я подразумеваю ужин.

Родинка внимательно выслушала меня и задала несколько вопросов о смерти Челки. Когда я сказал, что перед путешествием должен зайти за Ле Навозником, она кивнула:

— Хорошо, теперь я догадываюсь... Обед готов.

— Ты не объяснишь мне...

Она покачала головой.

— Ты не должен этого знать, тебе не нужно понимать всего этого. Поверь, я путешествовала гораздо больше тебя. Много иных людей погибло так же, как и Челка. Я слышала, что это происходит последние три года. Что-то ищет их и убивает. По-видимому, нам лучше уходить куда-нибудь.

Она приподняла крышку и из-под нее вылетело облако пара.

Увалень и Маленький Джон, возвращавшиеся по берегу, побежали.

— О, Элвис Пресли! — воскликнул, переводя дыхание Маленький Джон. — Какой приятный запах! — Он стоял над огнем и облизывался. Увалень энергично раздувал ноздри.

Мне еще нужно было расспросить Родинку, но я не хотел злить Маленького Джона и Увальня и решил спокойно поесть вместе с ними.

Вид окорока, овощей, фруктов и приправ, разложенных на листьях, быстро поставили точку на моих размышлениях, и я понял, что причиной моей метафизической меланхолии был голод.

Много разговоров, пищи, шуток. Мы улеглись спать прямо здесь, на папоротниках. Около полуночи, когда стало прохладно, все сбились в кучу.

За час до рассвета я проснулся.

Я высвободил голову, она покоилась под мышкой у Увальня (плешивая голова Родинки тоже приподнялась), и встал. В звездной темноте я заметил, как под головой Маленького Джона, возле моей ноги, что-то блеснуло. Это было мое мачете. Маленький Джон пристроил его вместо подушки. Я осторожно вытащил мачете из-под щеки друга и направился к клетке.

Шагая, я посматривал вверх, на ветки, по которым от силовой хижины к ограде клетки тянулась проволока. С полпути я заиграл, и кто-то стал мне подсвистывать. Я замолчал. Но насвистывать не перестали.

Глава 4

Где он был потом? В песне?

Жан Жене

«Экраны»

Бог сказал Аврааму:

— Убей мне сына.

Авраам сказал:

— Боже, пощади меня!

Боб Дилан

«Проверьте 61 шоссе»

Любовь это то, что умирает и умерев, оживает и превращается в душу новой любви... Таким образом на самом деле она бессмертна.

Пер Лагерквист

«Карлик»

— Ле Навозник? — позвал я. — Навозник?

— Я здесь, — донесся из темноты голос. — Это ты, Чудик?

— Ле Навозник, где ты?

— В клетке.

— О! Что это за запах?

— Беленький, — сказал Навозник. — Брат Увальня. Он умер. Я копаю ему могилу. Ты помнишь, брат Увальня...

— Помню. Я вчера видел его у изгороди. Он выглядел очень больным.

— Он не долго мучился. Входи и помоги мне копать.

— А изгородь...

— Выключена. Перелазь через нее.

— Мне не нравиться бывать там, внутри.

— Когда мы были детьми, ты ни о чем подобном не заикался, пробираясь ко мне. Иди сюда, я хочу вытащить этот камень, помоги.

— Это было, когда мы были детьми. А в детстве мы делали очень многое из того, чего ни за что в жизни не сделаем сейчас. Это твоя работа, ты и копай.

— Челка приходила и помогала мне, она мне всегда о тебе все рассказывала.

— Челка приходила... — переспросил я. — Рассказывала???

— Хорошо, некоторые из нас могли ее понимать.

— Да. Некоторые из нас могли...

Я взялся за проволоку возле столба, но перелезать не стал.

— Действительно, — сказал Навозник. — Я все время огорчаюсь, что ты не заходишь ко мне. Мы бывало веселились. И я очень рад, что Челка не забывала сюда дороги. Мы бывало...

— ...делали массу вещей, Навозник. Да, я знаю. Послушай, до четырнадцати лет мне никто не говорил, что ты не девушка. Извини, если я тебя обидел.

— Да, нет. А Челке никто не рассказал, что я не мальчик. Я отчасти рад этому, хотя и не думаю, что это оттолкнуло бы ее.

— Она часто приходила сюда?

— Когда не была с тобой.

Я влез на изгородь и спрыгнул с другой стороны.

— Где этот проклятый камень?

— Здесь...

— Не прикасайся ко мне. Покажи.

— Здесь, — повторил из темноты Навозник.

Я обхватил камень и потащил его из грязи. Корни затрещали, чмокнула грязь, и я выкатил глыбу на ровное место.

— Кстати, как ребенок?

(Я замер. Проклятый Навозник, я надеялся услышать вовсе не это. Почему твои слова меня так задели?) Возле столба лежала лопата, я поднял ее и стал выбрасывать из ямы гравий. Проклятый Навозник.

— Мой и Челкин... — он на секунду замолчал. — Я собираюсь где-то на следующий год показать девочку докторам. Ей необходима специальная подготовка, воспитание и обучение, но она вполне работоспособна. Вероятно, она никогда не будет Ла, но, по крайней мере, она не останется здесь, в клетке.

— Я имел в виду не этого ребенка.

Лопата лязгнула о камень.

— Ты же не уточнил, а здесь они все мои, — в его тоне прозвучали ледяные нотки. Потом Навозник слегка, явно нарочито, толкнул меня в бок. — А... ты имел в виду твоего и моего. (Ах ты гермафродитный ублюдок, как будто ты не понимаешь о ком идет речь, как будто ты не в курсе...) Он живет здесь, но он счастлив. Хочешь пойти посмотреть на него...

— Нет, — ответил я, с ожесточением выбросив из ямы лопаты три грязи. — Давай поскорее похороним Беленького.

— Куда?

— Ла Страшная, это она сказала... мы должны побыстрей отправиться в путешествие, чтобы найти и уничтожить того, кто убил Челку.

— Ох, — вздохнул Навозник, — да. — Он подошел к изгороди и нагнулся. — Помоги.

Мы подняли распухший мягкий труп и подтащили его к яме. С глухим стуком он скатился в могилу.

— Ты собирался подождать, пока я сам приду за тобой? — спросил Навозник.

— Да. Но я не могу больше ждать. Надо отправляться прямо сейчас.

— Если мы идем вместе, тебе придется подождать.

— Почему?

— Чудик, я же сторож клетки и должен ее охранять.

— Да пусть она хоть заплесневеет и сгниет, эта ваша клетка. Меня это не волнует. Я хочу идти!

— Мне надо обучить нового сторожа, инвентаризовать пищу и разработать специальное меню. Подготовить убежище для...

— К черту, пошли...

— Чудик, у меня здесь три младенца. Один из них твой, от девушки, которую ты любил раньше. И все они мои. Двое из них — если терпеливо заботиться о них, уделять побольше времени, окружить любовью и вниманием через некоторое время могут выйти отсюда.

— Двое из них, да? — у меня перехватило дыхание. — Но не мой. Я пошел.

— Чудик!

Вскарабкавшись на изгородь, я остановился.

— Послушай, Чудик. Мир, в котором ты живешь — реален. Он идет откуда-то, он идет куда-то, и он — изменяется. Но все получается правильно и неправильно, независимо от того, хочешь ты этого или нет. Ты никогда не хотел этого принять, даже когда был ребенком. Но пока ты не изменишь своего отношения, ты не будешь счастлив.

— Ты рассказывал мне об этом, когда мне было четырнадцать лет.

— Я рассказываю тебе теперь. Челка рассказывала мне множество...

Я спрыгнул и пошел к деревьям.

— Чудик!

— Что? — я продолжал идти.

— Ты испугался меня?

— Нет.

— Я покажу тебе...

— Ты прекрасно показываешь кое-что в темноте? Это то, чем ты отличаешься, да? — крикнул я через плечо.

Я пересек ручей и полез на скалы, не хуже самого Элвиса. На луг я заходить не стал, а обошел его поверху, натыкаясь в темноте на ветки деревьев и кустарников. Потом я услышал, как кто-то, насвистывая, идет сквозь сумрак.

Глава 5

Там не было никого, кроме сумасшедшего; и те немногие, знающие этот мир и то, что это он пытался пробить пути в другие миры, но ничего не добился, потому что никогда ничего не имел, кроме лишений, не были уверены, что он, мудро рассуждающий днем, не поддастся безумству ночью.

Николо Макиавелли

«Воспоминания о Французской победе».

Эксперимент показал, что во всех объектах присутствует что-то еще.

Жан-Поль Сартр

«Святой Жене-мученик»

Я остановился. Шорох шагов приблизился и утих.

— Это ты, Чудик?

— Ты изменил свои намерения?

Вздох:

— Да.

— Тогда пойдем. — Мы зашагали. — Почему?

— Кое-что случилось. — Навозник не сказал, что именно, а я не стал расспрашивать.

— Навозник, — сказал я немного погодя. — Я чувствую по отношению к тебе что-то очень близкое к отвращению. Это настолько близко к ненависти, как то, что я испытывал к Челке, было близко к любви.

— Сейчас незачем об этом беспокоиться. Ты слишком эгоцентричен, Чудик. Надеюсь, пройдет время — и ты повзрослеешь.

— И ты пришел показать мне, как это делается? — спросил я. — В темноте?

— Я показываю тебе сейчас.

Пока мы шли, заалел рассвет. Глаза мои слипались, веки набухли и стали тяжелыми, а голова — просто чугунной.

— Ты работал всю ночь, — обратился я к Навознику, — да и я сам поспал только пару часов. Почему бы нам не прилечь чуток поспать?

— Подожди до тех пор, пока не будет достаточно света, чтобы ты убедился в том, что я здесь.

Это был странный ответ. Серый силуэт Навозника вырисовывался впереди меня.

Когда восток сплошь закраснел, не затронув синевы в остальной части неба, я стал высматривать место, куда бы упасть. Я был совсем измучен и прикрывал глаза от солнца; все начинало плыть у меня перед глазами.

— Здесь, — сказал Навозник. Мы подошли к неглубокому оврагу у скалы, на дне которого лежал плоский камень. Я спрыгнул на него. Навозник за мной. Мы легли, мачете я положил между нами. Я запомнил, что перед тем как я заснул, золотой лучик успел перебраться с моей руки на спину.

Я поднял руку и протер глаза. Они опять слипались.

— Навозник?..

Ко мне подбежала Родинка.

Я попытался дотянуться до подола ее платья. Она испуганно посмотрела на меня.

— Увалень! — крикнула она вверх. — Маленький Джон! Он здесь!

Я сел:

— Куда ушел Навозник?

К нам спускался Увалень, а за ним бежал Маленький Джон.

— Ла Страшная, — приблизившись, сказал Увалень, — хочет поговорить с тобой... перед твоим уходом. Она и Ло Ястреб хотят поговорить с тобой.

— Эй, никто не видел Ле Навозника? Странно, убежал...

Тут я увидел выражение лица Маленького Джона.

— Ле Навозник умер, вот поэтому-то они и хотят поговорить с тобой.

— Что?

— Перед восходом, внутри клетки, — сказал Увалень. — Он лежал возле могилы моего брата Беленького. Помнишь моего брата?..

— Да, да, — сказал я. — Я помогал его хоронить... Перед восходом? Это невозможно. Когда мы с ним легли здесь спать, солнце уже взошло. — Потом я переспросил с сожалением. — Умер?

Маленький Джон кивнул.

— Так же, как Челка. Это сказала Ла Страшная.

Я вскочил, сжимая мачете.

— Но это невозможно! Ведь кто-то говорил мне: «ПОДОЖДИ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ БУДЕТ ДОСТАТОЧНО СВЕТА, ЧТОБЫ ТЫ УБЕДИЛСЯ, ЧТО Я ЗДЕСЬ». Ле Навозник был вместе со мной после восхода. Потом мы легли спать.

— Ты спал с Ле Навозником после того, как он умер? — изумленно спросила Родинка.

Сбитый с толку, я пошел в деревню. Ла Страшная и Ло Ястреб встретили меня возле пещеры с родником. Мы заговорили о мелочах; я смотрел на них, глубоко задумавшись о явлениях, которых не понимал, обо всей творящейся неразберихе. Потом мы заговорили о быке, убитом мною.

— Ты хорошо поохотился Ло Чудик, — сказал наконец Ло Ястреб. — И хотя при дележе мяса мне достался кусок поменьше, ты — образец честного мужчины. Тебя кругом подстерегало множество опасностей. Я все-таки многому научил тебя. Помнишь, как ты удивлялся зарождению утра среди ночи?

(Очевидно, смерть Ле Навозника убедила Ло Ястреба, что подозрения Ла Страшной о смерти Челки обоснованы, правда, я не понимал, что связывает эти две смерти. А они так и не просветили меня.)

— Используй то, чему я тебя учил, когда будешь странствовать. Постарайся выжить и вернуться.

— Ты иной, — сказала Ла Страшная. — Ты видишь, что это очень опасно и это очень важно. Я пыталась расширить твой кругозор. И ты должен будешь еще многому научиться. Пусть тебе пригодятся знания, которые я тебе дала.

Не имея ни малейшего представления, куда идти, я повернулся и зашагал прочь, все еще не придя в себя после смерти Ле Навозника. По-видимому, тройняшки Блой почти всю ночь провели в этой пещере, ловя в ручье слепых раков. Они возвращались, когда еще было темно. Размахивая палками, мальчишки брели по берегу реки. Они-то и увидели — Ле Навозник лежал за изгородью клетки в круге света, уткнувшись лицом в кучу гравия. Это, похоже, было как раз тогда, когда я только ушел.

Я продирался через ежевику, по направлению к солнцу, и в моем сознании, как изображение на незамутненном дне родника, вырисовывалась одна единственная мысль: «Если Навозник умер, и в то же время шагал вместе со мной через дрок, огибая камни („Я показываю сейчас, Чудик“), то, наверное, и Челка сможет вернуться ко мне. Если бы мне удалось обнаружить того, кто убивает нас, иных... но чье иное возвращает нас к жизни после смерти...»

Из мачете полилась медленная мелодия для умершего Навозника; и глухие удары моих ступней о землю поддерживали ритм. Примерно через час такого своеобразного похоронного танца в невыносимой жаре, я весь блестел от пота.

Солнце уже клонилось к закату, когда я наткнулся на красные цветы, громадные — величиной с мое лицо, похожие на кровавые капли, разбрызганные между шипов. Они часто растут на голых камнях. Возле них нельзя останавливаться. Плотоядны.

Чуть позже я присел отдохнуть на плоский, покрытый трещинками, кусок гранита. Улитка шевелила рожками — глаз в крохотной лужице величиной с мою ладонь. А через полчаса я пробирался по каньону. Небо стало темнеть. Уже в глубоких сумерках я увидел в скале вход в пещеру и, решив тут переночевать, нырнул в нее.

Особый запах человека и смерти. К лучшему. Хищные животные избегают таких мест. Пол, покрытый землей, заросший мхом. Снаружи наступила ночь, затрещали сверчки и завыли осы. Я не стал играть, мне было хорошо в темноте. Тут же я обнаружил рельсы и пошел по ним, нащупывая металл рукой среди мусора, рассыпанных листьев и веток. Потом стал спускаться вниз по длинному тоннелю. Я хотел уже остановиться, откатиться к стене, где было посуше, и заснуть... Но рельсы вдруг оборвались.

Я вскочил.

Свистнул в мачете. И долгое эхо отозвалось справа: там был бесконечный тоннель. Слева звук отражался быстрее: что-то вроде комнаты. Я пошел налево и через минуту ушибся о дверной косяк.

В комнате передо мной внезапно вспыхнул свет. Сенсорные датчики до сих пор были чувствительны. Решетчатые стены, синий стеклянный пульт, медные провода освещения, кабинеты и телевизионный экран на стене. Когда здесь спокойно работали люди, цвета обстановки были приятными для глаз и складывались в узоры. От этих узоров во мне звучала музыка. Люди, исследовавшие подобные пещеры, рассказывали мне об этом. Два года назад я ходил в одну из пещер и научился слушать эту музыку.

Цветное телевидение было определенно веселее нашего ужасно раскованного генетического метода репродуцирования. Эх, хорошо. Это любимый мир.

Я сел за пульт и стал нажимать клавиши, пока одна из них не щелкнула.

Экран замигал, засветился и брызнул цветами.

Потом все на экране замерло. Я нашел массу кнопок и стал нажимать на все подряд... так я мог слушать музыку меняющихся цветов. И только я поднес мачете ко рту, как что-то произошло.

Смех.

Сначала я подумал, что это мелодия. Но это был человеческий смех. И на экране, из хаотического мерцания цветов выплывало чье-то лицо. Это была картина. Не замечая остального, я смотрел, как из отдельных точек и оттенков, переплетений мелодии рождалось лицо. Среди этого визуального буйства — лицо Челки.

Но смеялся другой человек.

Челка растворилась. На экрана возникло другое лицо: Навозник. Снова странный смех. Неожиданно на одной стороне экрана появилась Челка, а на другой — Навозник. В центре появился смеющийся юноша, и смеющийся явно надо мной. Картина очистилась и заполнила всю комнату. Позади юноши были разукрашенные улицы, блестящие развалины стен, заросшие травой. И все это освещало бледное солнце на сетчатом небе. На фонарном столбе сидело какое-то создание с плавниками и белыми жабрами и красной ногой царапало ржавчину.

Юноша, красноволосый — краснее, чем братья Блой, краснее, чем насыщенная кровь — смеялся, потупив глаза. Его ресницы были золотистыми.

Прозрачная зеленая кожа фосфоресцировала, но я знал, что при нормальном освещении она должна быть бледной, как у умершего Беленького.

— Чудик, — при смехе у него показывались мелкие зубы — много, слишком много для него. Похоже на рот акулы, ее я видел в книге у Ла Страшной. Ряд за рядом — игольчатые зубы. — Чудик, как ты собираешься отыскать меня?

— Что?.. — сказал я, надеясь, что иллюзия исчезнет, как только я заговорю.

Но все осталось по прежнему. Юноша по-прежнему стоял там, одной ногой в водосточной канаве, заросшей травой. С экрана исчезли только Челка и Навозник.

— Где ты?

Он поднял глаза. Белков в этих глазах не было, они сверкнули коричневым и золотым. Попробуйте представить собачьи глаза на человеческом лице.

— Мать называла меня Бонни Вильямс. Теперь меня все называют Кид Смерть. — Он сел на траву, положив руки на колени. — Ты хочешь отыскать меня и убить, как я убил Челку и Навозника?

— Ты? Ты, Ло Бонни Вильямс...

— Не Ло. Кид Смерть. Не Ло Кид.

— Ты убил их? Но... зачем? — прошептал я в глубоком отчаянии.

— Потому что они иные. Я сам иной, еще больше, чем некоторые из вас. Вы пугаете меня, а когда я пугаюсь, — он опять засмеялся, — я убиваю. — Он заморгал. — Ты знаешь, что на самом деле ты не видишь меня. А я тебя вижу.

— Что ты собираешься делать?

Он затряс огненной копной волос.

— Я поведу тебя вниз, сюда, ко мне. Если я не захочу, ты никогда не сможешь найти меня. Не найдешь дороги. Я смотрю через глаза всех живых существ этого мира и того мира, где были наши предки. Я знаю многое о многом. Ты пойдешь, не зная дороги, и прибежишь ко мне. В конце концов, он поднял голову, — ты, Ло Чудик, прибежишь ко мне, в мой зеленый дом и будешь царапать песок, как овца, которая пытается удержаться на краю обрыва...

— ...как ты узнал...

— ...ты упадешь и сломаешь шею.

Он покачал пальцем, когтистым, как у Маленького Джона.

— Приходи, Ло Чудик.

— Если я найду тебя, сможешь ли ты вернуть мне Челку?

— Я уже возвращал тебе Ле Навозника на короткое время.

— Можешь ли ты вернуть мне Челку?

— Всех убитых мной я охраняю. В моей частной клетке, — его сырой смех, как мне кажется, походил на бульканье холодной воды в трубе.

— Кид Смерть?

— Что?

— Где ты?

Он оскалил свои акульи зубы.

— Откуда ты, Кид Смерть? Где ты?

Его длинные пальцы переплелись, как льняные веревочки. Он отбросил ногой траву.

— В далеком детстве я жарился на песке пустыни экваториальной клетки. Как и вас, живущих в джунглях, меня часто посещали воспоминания о тех, кто жил под этим солнцем до того, как сюда пришли наши прапрадеды, о тех, кто любил и боялся здесь. Большинство обитателей клетки вокруг меня умирали от жажды. Сначала я спасал некоторых моих товарищей, принося воду так же, как Челка швырнула камень — да, я это видел. Потом я стал убивать всех живущих со мною в клетке и брать нужную для меня воду прямо из их тел. Потом я перелез через изгородь и отправился в оазис, где обитало мое племя. До этого я не хотел покидать клетки, так как видел весь мир через глаза его обитателей — я видел то, что видели ты, Челка, Навозник. Когда то, что я вижу, пугает меня, я закрываю эти глаза. Вот что произошло с Челкой и Навозником. Когда же мне любопытно, что же происходит перед этими глазами, любопытство пересиливает страх, я открываю эти глаза снова. Как сделал это с Навозником.

— Ты сильный.

— Вот откуда я пришел — из пустыни, где смерть перемещается с волнами раскаленного песка. А сейчас? Сейчас я ухожу все глубже и глубже в море, — он поднял глаза и откинул со лба свои красные волосы.

— Кид Смерть, — снова окликнул я его — он уже удалялся. — Почему ты находился в клетке? Ты выглядишь намного работоспособнее, чем половина людей из моей деревни со званиями Ло и Ла.

Он обернулся и посмотрел на меня краем глаза.

— Работоспособнее? Родился в пустыне и был белокож, красноголов, с жабрами?

Акулий рот окончательно захлопнулся. Видение исчезло.

Я заморгал. Больше я не мог ни о чем думать, поэтому набрал в ближайшей комнате кучу бумаги, расстелил возле пульта и лег, усталый и сбитый с толку.

Я помню, как подобрал страницу и по буквам прочитал один параграф. Ла Страшная научила меня читать, во всяком случае, я без труда мог читать этикетки, когда перебирал деревенский архив.

«...эвакуировать верхние этажи в наикратчайшие сроки. Индикационные системы должны показывать радиацию на стандартном уровне. Глубинные детекторные устройства сосредотачиваются...»

Большая половина слов была мне непонятна. Я взял мачете, поиграл и заснул.

Глава 6

Что значит прекрасная абстракция? Первым делом она охватывает самые существенные элементы представляемой вещи, остальное — по мере того, насколько оно важно (так что, на чем бы мы не остановились, мы будем иметь больше, чем то, что дальше) и использует любую уловку, чтобы показать, чем мы хотим нагрузить свою голову, не заботясь о сухой педантичности этой уловки.

Джон Раскин

«Камни Венеции»

Поэма — это механизм, позволяющий делать выбор.

Джон Кьярди

«Как делается поэма ума»

Через некоторое время — часа через два, как мне показалось, а может быть и через двадцать — я встал, зевая и почесываясь. Когда я шагнул внутрь зала, свет померк.

Возвращаться прежним путем я не стал, а отправился по многочисленным тоннелям, ведущим наверх. Я шел, пока не увидел утренний свет, падающий откуда-то сверху, и стал выбираться. Через полтора часа добрался до прикрытого листьями отверстия в потолке и выпрыгнул через него навстречу утру.

Я вылез на мягкую землю, поросшую земляникой, и споткнулся о виноградную лозу, но в общем все было достаточно хорошо. На поверхности оказалось холодно и туманно. В пятнадцати ярдах от меня поблескивала гладь озера. Я пошел по берегу, покрытому комками спутанных водорослей.

Постепенно камни сменились песком и галькой. Это было большое озеро. С одной стороны оно переходило в болото, поросшее камышом.

Бах! Трах! Щелк!

Я остановился.

Бабах! В джунглях кто-то дрался. Бой достиг определенной точки: один из противников, по-видимому, несколько выдохся и затих. Любопытство и жажда приключений потащили меня вперед с высоко поднятым мачете. Я влез по каменистому склону холма и с его вершины увидел поляну.

Там, в джунглях, атакованный цветами, погибал дракон. Шипы, сверкающие как драгоценные камни, переплетали его ноги.

Я заметил, что он пытался перегрызть путы зубами, но плотоядные растения снова набрасывались и вонзались в кожу несчастного животного и хлестали усиками по желтым драконьим глазам.

Ящер (величиной вдвое больше Увальня, и с клеймом в виде креста на задней лапе) пытался защитить свои жабры-легкие, отверстия которых то открывались, то закрывались на длинной шее. Растения уже почти полностью оплели его тело, но когда цветок попытался впиться в отверстия жабер, дракон рванулся и заколотил по противнику освободившейся когтистой лапой.

Несколько покалеченных цветков отлетели в сторону, и их лепестки усыпали землю.

По клейму я понял, что ящер безобиден (даже сошедшие с ума драконы редко бывают опасны) — и спрыгнул вниз.

Цветы метнули свои воздушные пузыри к моей ноге.

— Ззззззз, — зажужжали они в удивлении, когда им не удалось проколоть мою кожу.

Я разрубил их, и нервная жидкость брызнула на землю. Я вам уже рассказывал, какая у меня кожа на ногах — ноги мои прекрасно защищены. Мне нужно было следить только за животом и ладонями. Ногой я стал рвать и отшвыривать побеги, безжалостно опутавшие плечи ящера. А пятнистые зубы зверя защелкали, разгрызая стебли в тех местах, куда он мог дотянуться дракон изогнулся... и... прорыв!

Нервная жидкость стекала по его шкуре.

Эти цветы общались между собой (каким-то особым способом). Один цветок внезапно приподнялся и метнул в меня усик, — зззззз, — я вонзил мачете прямо в мозговой отросток.

Ободряюще кивнув дракону, я еще раз атаковал храбрый оскал цветка.

Ящер застонал. Если бы Ло Ястреб меня видел, он бы гордился моим мастерством.

Грива дракона хлестала меня по руке; зверь ожесточенно разгрызал усики, попадающие в пасть. Я дважды напал — и его нога освободилась.

— Зззззз, — я посмотрел направо.

Это было ошибкой: звук шел слева. Длинный и колючий лепесток схватил мою лодыжку и попытался дернуть за ногу. Вы не испытывали ничего подобного и не поймете, что это такое. Потом цветок вонзил в ногу массу своих мельчайших зубов и принялся жевать. Я завертелся и рванул белый лепесток (это был единственный лепесток-альбинос), мягко опустившийся на мою руку. Хруст, хруст — моя лодыжка. Я замахнулся и направил острие вниз, но запутался в сети ежевики. Сзади что-то царапало мою шею, а кожа там была не такой толстой, как на ногах.

Потом колючая поросль скользнула по плечам, начала раздирать кожу под подбородком, между ног, под мышками — я остро ощущал все эти места, перечислял их про себя, но пошевелиться уже не мог. Проклятые цветы двигались достаточно медленно, и времени на размышления было предостаточно.

Вдруг что-то длинное хлестнуло, чуть не задев мою голень. Цветок перестал грызть и отпрянул от ноги.

Свииииист у руки — и рука свободна. Пошатываясь, я пошел вперед, на ходу кромсая цветки и стебли. Сникший цветок соскользнул с драконьей лапы и пополз, пытаясь укрыться. Они общались друг с другом... да, и в этом безмолвном сообщении было: страх и отступление.

Музыку! Маэстро, музыку!

Я обернулся и посмотрел на неожиданного помощника. Занимался рассвет, на фоне розоватого утреннего неба стоял незнакомец. Он щелкнул кнутом, сбивая с дракона последний цветок, — ззззз... — и свернул его в кольцо. Я потер щиколотку. Дракон застонал.

— Ваш? — я неуклюже кивнул на дракона через плечо.

— Был, — он дышал глубоко и свободно, на костлявой груди при вдохе проступали ребра. — Если пойдешь с нами — будет твоим.

Дракон потерся жабрами о мое бедро.

— Умеешь управлять драконами с помощью кнута? — спросил незнакомец.

Я пожал плечами:

— Однажды я видел, как это делают пастухи. Это было лет шесть назад.

Мы взобрались на Берилловое Лицо и увидели, как внизу стадо ящеров переходит Зеленое ущелье. Как-то раз я уже видел этих клейменных и кротких монстров... когда однажды увязался за идущим к пастухам Ло Ястребом.

Незнакомец усмехнулся.

— Значит, это произошло снова. По моим подсчетам, мы в двадцати пяти километрах от цели. Хочешь поработать вместе с нами, верхом на ящере?

Я посмотрел на разрубленные цветы.

— Да.

— Хорошо, он будет твоей верховой лошадью, и для начала твоя работа заставить его встать, оседлать и доставить к стаду.

— О... (сейчас посмотрим: я вспомнил, что пастухи влезают на драконов, ставя ноги в складки чешуйчатой кожи. Мои ноги... так? И держатся за два белых уса, растущих позади жабер: Голо... Так? Головокружение!)

Минут пятнадцать мы по грязи спускались к озеру, выкрикивая вниз погонные команды. Я упорно заучивал все эти слова, никогда раньше мне не доводилось их слышать. А потом мы оба рассмеялись: когда доехали до берега, дракон случайно столкнул меня в воду.

— Эй, ты думаешь, что я смогу управлять им?

Незнакомец протянул руку и вытащил меня из воды, другой рукой он придерживал моего дракона, а остальными почесывал покрытую шерстью голову.

Его волосы были такого же цвета, как и у Маленького Джона.

— Не отказывайся. Я начинал не лучше. Пойдем.

Я поднялся и, пошатываясь, пошел, а потом и побежал по берегу. Думаю, что это выглядело достаточно грациозно.

— Возьми удила для дракона.

— Спасибо. Откуда это стадо и кто ты?

Он стоял на берегу, погрузив ноги глубоко в песок. Уже совсем рассвело, и в лучах солнца на его груди и плечах драгоценными огнями сверкали капли воды (я окатил его, падая в озеро) Он улыбнулся и вытер лицо.

— Меня зовут Паук. Я не расслышал твоего имени.

— Ло Чудик, — я похлопал дракона по чешуйчатому горбу.

— Не называй Ло никого из пастухов, — сказал Паук. — Не надо.

— У меня и в мыслях такого нет, если человек не из нашей деревни.

Он вскочил на дракона, устроившись за моей спиной.

Отсвечивающие янтарем волосы, четыре руки и небольшой горб. У Паука было семифутовое туловище, передвигающееся на шести ногах. И все тело было переплетено мускулами. Он был обжигающе красным, красно-коричневым и весь переливался. А смех Паука был похож на шелест сухих листьев.

Озеро мы объехали в полном молчании. И... человек, музыку!

* * *

Сотни три громко стонущих драконов (Паук объяснил, что так они выражают свое удовольствие), толкались неподалеку от озера. Не зря молодежь считает, что пасти драконов — очень романтичное занятие: они были разноцветными. Я понял, почему Паук запретил мне называть пастухов Ла, Ло или Ле. До сих пор не понимаю, как двоим из них удавалось удерживаться на драконьих спинах. Но я сразу почувствовал к ним расположение.

Один юноша обладал живым умом: вы можете долго рассказывать, какие у него зеленые глаза, и как они сверкают, когда он смотрит на вас, и как хорошо он владеет кнутом и управляется с драконами.... Только он был мутант. Огорчило меня это и заставило подумать о Челке? Ваша работа....

Тут был и другой парень, по сравнению с которым Беленький выглядел почти нормальным. Все тело его было усыпано язвами и нарывами, и от них шел нездоровый плохой запах. И он сразу же захотел рассказать мне свою историю. Его звали Вонючка. (Его словесное недержание вызывало интерес, когда он выходил.) Но мне хотелось поговорить с Зеленоглазым. Расспросить, где он был и что видел. И ко всему прочему, он знал несколько хороших песен.

Драконы по ночам терялись и их надо было отлавливать и возвращать в стадо. Меня послали объехать стадо и найти отбившихся животных.

За завтраком я узнал от Вонючки, что я буду заменять пастуха, которого вчерашним вечером постигла беда — ужасный и грустный конец.

— Необычные люди здесь выживают, — задумчиво сказал Паук. — Необычные — нет. Она выглядела более «нормальной», чем ты. Но сейчас ее здесь нет. Она только идет...

Зеленоглазый подмигнул мне, откинув со лба черную прядь, перехватил мой взгляд и отошел, сворачивая кнут.

— Когда, наконец, испекутся яйца? — спросил Ножик и протянул к очагу серые руки.

Паук пнул его и пастух торопливо отскочил.

— Подожди, пока не поедим мы.

Но через пять минут Ножик подполз обратно и потер рукой камень очага.

— Теплый, — извиняющимся тоном пробормотал он, когда Паук его снова пнул. — Я люблю это тепло.

— Бери еду.

— Где вы их берете? — я указал на стадо. — И куда гоните?

— Драконы рождаются на Горячем Болоте, в двухстах километрах отсюда. Мы гоним их через Великий город к Браннингу-у-моря. Там животных режут, яйца отнимают от родителей, оплодотворяют, а потом мы отвозим эти яйца назад в Болото.

— Браннинг-у-моря? Что там с ними делают дальше?

— Пускают на мясо, большей частью. Других используют для работы. Это почти фантастическое место для того, кто родился в лесу. Я мотаюсь взад-вперед все время и мне приходится иметь два дома — в Браннинге и возле Болота. Дом, жена, трое детишек — в городе, а другая семья — на Болоте.

Мы ели драконьи яйца, драконье же сало с кусочками хлеба, обильно посыпанное солью и перцем. Наевшись, я поднес мачете к губам и заиграл.

Это музыка!

Это была мелодия со множеством ритмов. Я выбрал один и продолжал играть. Проиграв еще пять нот, я заметил, что Паук удивленно таращит на меня глаза.

— Где ты это слышал?

— Думаю, что мелодия пришла откуда-то свыше.

— Не прикидывайся дурачком.

— Музыка рождается в моей голове.

— Сыграй ее снова.

Я заиграл. Паук засвистел и наши мелодии слились.

Когда песня закончилась, он сказал:

— Ты знаешь, что ты иной?

— Мне об этом говорили. Скажи, как называется эта песня? Это совсем не похоже на ту музыку, которую я играл раньше.

— Это соната Кодали для виолончели.

Дрок закачался от утреннего ветра. «Что это?» — спросил я. Позади нас застонали драконы.

— Ты услышал ее из моей головы? — спросил Паук. — Ты не мог слышать ее раньше, разве только я, сам того не замечая, напевал ее про себя. И я не мог напевать крещендо с тройными паузами.

— Значит я получил ее от тебя?

— Эта музыка звучит у меня в голове несколько недель. Я слышал ее прошлым летом на побережье, за ночь до того, как отправился в путешествие к Болоту с оплодотворенными яйцами. Тогда я откопал часть музыкальной секции в развалинах античной библиотеки в Хайфе.

— Так значит, этой музыке я научился у тебя? — внезапно все стало ясно... все разговоры с Ла Страшной, встреча с Родной, когда я заиграл «Билли, Билли». — Музыка. Так вот откуда я получаю музыку, вот чем я отличаюсь от остальных, вот почему я иной, — я воткнул мачете в землю и присел рядом.

Паук пожал плечами.

— Я не знал, что получаю ее от других людей, — я нахмурился и пробежал пальцами по отверстиям рукоятки.

— Я тоже иной, — сказал Паук.

— Как?

— Вот так, — он закрыл глаза и на всех его плечах вздулись бугры мускулов.

Мачете вылетело из моей руки, протащилось по земле и завертелось в воздухе. Потом оно вонзилось в бревно и задрожало.

Я захлопнул в прямом смысле отвисшую челюсть.

Все это было настолько захватывающим...

— То же самое я могу проделывать и с животными.

— С какими?

— С драконами. Я могу успокаивать их, сгонять вместе, отгонять от них опасных зверей.

— Челка, — сказал я. — В этом вы похожи на Челку?

— Кто это?

Я посмотрел на мачете. Мелодия, которой я оплакивал ее, была моя собственная.

— Никто. Не спрашивайте меня о ней.

(Мелодия была моя собственная). Потом я спросил:

— Вы что-нибудь слышали о Киде Смерть?

Паук отложил еду, сложил руки на груди и склонил голову. Длинные ноздри раздувались. Я отвернулся, чтобы не спугнуть его. Но остальные смотрели на меня так, что я снова перевел взгляд на Паука.

— Зачем тебе Кид Смерть?

— Я хочу найти его и... — я подбросил мачете и завертел его, как Паук, но только руками. — ...я хочу найти его. Расскажи мне о нем.

Они засмеялись. Сначала Паук, потом Вонючка и Ножик, а потом и Зеленоглазый.

— Ты отправился в трудное время, — в конце концов сказал Паук, — но, — он поднял вверх палец, — идешь в правильном направлении.

— Расскажи мне о нем, — еще раз попросил я.

— Минуты на это не хватит, а нам сейчас нужно работать.

Он встал, порылся в холщовом мешке и бросил мне кнут. Я поймал его за середину рукоятки.

— Отложите мачете, он будет петь потом, — над моей головой свистнул кнут.

Он подошел к своему верховому дракону и из мешка, висящего на чешуйчатом горбе, достал узду и стремена. Потом я понял, почему Паук не заставил меня садиться на неоседланного дракона. Это было трудно, а полуседло и ножные ремни делали верховую езду на драконе почти приятной.

— Направляй его за нами, — крикнул Паук, и я стал подражать движениям пастухов, двигавшихся рядом со мной.

Драконы толпились в солнечном свете.

Над горбами заблестели и защелкали смазанные жиром кнуты, и весь мир сосредоточился для меня в покачивающемся подо мной звере. Деревья, холмы, можжевельник, валуны и земляника — все было в движении.

Драконы стонали. Это значило, что они счастливы.

Иногда свистели. Это значило, что надо быть поосторожней.

Ворчанье, проклятия и крики. Это значило, что пастухи тоже счастливы.

Этим утром, носясь взад-вперед среди драконов, я научился невероятному количеству вещей. Пять или шесть драконов были вожаками, а остальное стадо следовало за ними. Главной задачей было — направлять вожаков. Драконы свернули вправо. Ими легко управлять, пощелкивая кнутом по заднему бедру — этому я научился позднее — там находятся нервные узлы, превосходящие величиной даже мозговой центр.

Один из вожаков все время норовил вернуться, беспокоясь о своей самке (она была отягощена неоплодотворенными яйцами, как объяснил Паук) и мы делали все, что могли, чтобы удерживать этих животных порознь. Я потратил кучу времени (подражая Зеленоглазому), помогая пастухам следить за драконами, которых волновали совсем другие вещи.

Я начал понимать, что мне, например, надо делать, когда двадцать драконов попадут в мятное болото (болота из сыпучего песка зарастали громадными кустами мяты. Поэтому их и называют «мятными», верно? Мятное болото). Паук объезжал стадо, хлопая тремя кнутами, и следил, чтобы ящеры не проваливались в зыбучие пески.

Наконец, мы вывели драконов из болота.

— В этих местах болот не очень много, — заметил Паук, когда мы выбрались на твердую землю. — Скоро доберемся до города, если, конечно, не собьемся с пути.

Рука болела от постоянных взмахов кнутом.

Некоторое время я ехал, слушая Зеленоглазого: «Не это ли самый глупый способ потратить свою жизнь, парень?»

Он усмехнулся.

Потом два очень дружелюбных дракона запрыгали между нами. Пот заливал мне глаза, тело ныло, хотя упряжь несколько смягчала тряску. Неожиданно меня окликнул Паук.

— Смотри, Город над головой!

Я посмотрел наверх, но глаза залил свежий пот, а воздух рябил от жары.

Я подстегнул дракона. Заросли дрока стали пореже, и мы начали спускаться.

Земля крошилась под ногами ящеров. Солнце вонзало золотые иглы в наши шеи, от земли веяло жаром. Начался песок. Драконы пошли медленнее. Паук остановился возле меня и тыльной стороной ладони вытер пот с глаз.

— Мы обычно останавливаемся на Мак-Клеллан-авеню, — сказал он, взглянув на дюны. — Но сегодня, я думаю, мы дойдем до Майн-стрит, это в пяти километрах от Мак-Клеллан. Остановимся на перекрестке и отдохнем до сумерек.

Драконы шипели в песках Города. Болотные создания, они не переносили сухости. Когда мы проходили по этому древнему месту, я вдруг с ужасом ощутил себя окруженным толпой. Узкие улицы, сажа, дым, странный шум погибшей планеты старой расы.

Я пару раз хлестнул кнутом, чтобы избавиться от наваждения.

Солнце спускалось к горизонту. Два дракона стали кусать друг друга, и мне пришлось пощелкать кнутом, чтобы разогнать их в разные стороны. Ящеры в негодовании попытались вырвать его и погрызть. Горячий воздух царапал горло. Когда драконы отбежали, я заметил, что усмехаюсь. В этот день мы остались довольны своей работой.

Глава 7

Выскользнув из ночных вод Адриатики, мы устремились по узкому проливу к Пирею. На горизонте, слева и справа, прекрасные исполинские горы заслоняли небо. По утру корабль идет легко. Из колонок звучит французская, английская и греческая поп-музыка. Солнце серебрит еще мокрую, надраенную палубу, пылает над трубой с клочками дыма. Я купил билет на палубный проезд, но, набравшись наглости, в первую же ночь, забрался в пустую каюту и прекрасно выспался. Сидя на палубе сегодня утром, я размышлял, какое влияние Греция окажет на Пересечения...

Эта музыка так подходит к миру, по которому я плыву. Я осознавал, насколько она подошла бы для замкнутой жизни Нью-Йорка. Ее мчащиеся гармонии даже больше сочетаются с покоем. Как я смогу взять Чудика в центр этого блестящего, движущего звуками хаоса? Прошлой ночью пил с греческими матросами. На ломаном итальянском и еще худшем греческом мы говорили о мифах. Таики узнал историю Орфея не в школе и не из книг, а от своей тети. Матросы моего возраста хотели послушать по транзисторному приемнику английскую или французскую поп-музыку. А кто постарше — греческие народные песни.

— Традиционные песни — заявил Демо. — Все молодые парни мира хотят побыстрее умереть, потому что им не повезло в любви. — Все, но не Орфей, — сказал Таики, немного таинственно и немного возвышенно. Хотел ли Орфей жить дальше после того, как во второй раз потерял Эвридику? Он поступил очень современно, когда он решил оглянуться. Какова музыкальная сущность этого поступка?

Дневник автора.

Коринфский залив.

Ноябрь 1965 года.

Я мчусь на великолепных драконах,

Как их чудесный господин,

Господин замечательных драконов,

Целого драконьего стада.

Зеленоглазый тихо запел, когда мы ехали на наших драконах. Впервые я понял слова так же хорошо, как и мелодию. Это удивило меня и, повернувшись, я посмотрел на него. Но он замолчал и поправил упряжь на своем звере.

Небо потемнело, и напоминало синее стекло. На западе клубились грязно-желтые облака. От драконов по песку потянулись длинные тени. В тут же сооруженном камине пылали угли, Волосатый уже готовил еду.

— Это перекресток Мак-Клеллан-авеню и Майн-стрит, — сказал Паук. — Здесь мы и остановимся на ночлег.

— Откуда вы знаете?

— Я здесь не первый раз.

— А...

Наконец мы согнали более ли менее всех драконов. И остановились.

Многие драконы легли.

Мой верховой дракон (по небрежности, я еще не дал ему клички, поэтому про себя называл его: Моя Лошадь — МЛ) нежно потерся о мою ногу, опустил меня на землю, согнув передние лапы, потом уткнулся подбородком в песок и подогнул ноги. Обычно драконы так и делают. Садятся, я имею в виду.

Мне удалось сделать не более десятка шагов. Отекшие ноги гудели и не слушались меня. Стремена и другое снаряжение я положил рядом с собой. Паук улегся на вожаке и свесил вниз одну из рук. Я рассматривал ее в свете пламени, падающего от очага, и кое-что понял о Пауке.

Рука была широкой, с запястьями, покрытыми шишечками. Кожа между большим и указательным пальцами потрескалась, а в бороздках под костяшками скопилась размякшая от пота грязь. На пальцах и на ладони от тяжелой пастушьей работы вспухли мозоли. На среднем пальце тоже была мозоль, но такие мозоли образуются при частом использовании пишущих инструментов.

Такую мозоль я видел однажды у Ла Страшной. А на кончиках пальцев, за исключением большого, кожа была задубевшей и гладкой до блеска — такие отполированные пятна бывают от игры на струнном инструменте — гитаре, скрипке или, может быть, виолончели. Я замечал такие же пятна и на руках у других музыкантов.

Значит, Паук пасет драконов. И он пишет. И он играет на музыкальных инструментах...

Пока я так сидел, размышляя обо всем этом, дыхание мое становилось все размеренней и глубже.

Я начал думать о деревьях.

Тут вдруг меня на минуту одолел ночной кошмар, будто бы Волосатый притащил нам гору каких-то несъедобных крабов и пышущих паром артишоков.

А потом, привалившись к плечу спящего Зеленоглазого, я тоже заснул.

Проснулся я, когда Волосатый снял крышку с котелка, где тушилось мясо. Аромат защекотал ноздри, я невольно открыл рот, втягивая дурманящий запах — и желудок свело спазмами. Я приподнялся, наклонился вперед, оперся на песок и так заработал челюстями, что у меня заболело горло.

Волосатый зачерпывал ложкой мясо и раскладывал его по нашим кастрюлям, тряся волосатой головой. Я заметил, что в мясе много волос, но не стал обращать на это внимания. Он передал всем костяные кастрюли, от которых валил пар. Я сидел скрестив ноги — оптимальная поза для отдыха.

Ножик взял буханку хлеба, надрезал его, и мягкий аромат мякиша хлынул из рыхлой полоски в золотистой корочке. Я был слишком утомлен ожиданием еды и отчаянно хотел спать. Парадоксально, но сон и еда перестали быть приятными занятиями, а превратились в тяжкую необходимость. Я обмакнул кусок хлеба в подливку и затрепетал.

Половину порции я проглотил до того, как заметил, что еда слишком горячая. Ножик запихивал куски мяса в рот большим пальцем.

Получив второе, я огляделся и стал есть медленнее. Смогли бы вы описать, как выглядят люди во время еды? Я вспомнил обед, приготовленный для нас Родной, тогда мы ели совсем по другому. Когда же это было?

— Имейте в виду, — сказал Волосатый, наблюдая за тем, как мы поглощаем его стряпню, — что еще будет десерт.

— Где? — спросил Ножик, дочавкивая второе с куском хлеба.

— Вы слишком увлеклись первым, — продолжил Волосатый, — я прокляну каждого, кто откажется от десерта. — Он огляделся и долил бульон в опустевшую кастрюлю Ножика. Серые руки жадно схватились за край кастрюли и вместе с нею исчезли в темноте. Послышалось чавканье.

Паук, сидевший до этого молча, оглянулся, и сверкнув глазами, подмигнул Волосатому.

— Отлично приготовил мясо, кок.

Волосатый искоса посмотрел на него.

Паук, который пасет драконов; Паук, который пишет; Паук, который носит в сердце музыку Кодали — хороший человек похвалил.

Я взглянул на Паука и снова перевел взгляд на Волосатого. Я сам хотел похвалить стряпню Волосатого, потому что она заслужила этого и потому, что этим я заставил бы Волосатого хоть чуть-чуть улыбнуться, но Паук опередил меня, поэтому я только спросил:

— Что на десерт?

Я предполагал, что Паук более важная персона, чем я, и робел.

Волосатый взял тряпку и снял блюдо с огня.

— Ежевичный пудинг. Ножик, подай мне ромовый соус.

Зеленоглазый учащенно задышал. Сглатывая слюну, я с жадностью наблюдал, как Волосатый раскладывает по кастрюлям политый соусом пудинг.

— Ножик, убери лапу!

— ...я хотел только попробовать.

Но серая рука уже отодвинулась. В неярком свете было видно, как Ножик облизывается.

Волосатый поставил перед ним кастрюлю. Мы подождали, пока не начнет есть Паук.

— Ночь... песок... и драконы, — пробормотал Вонючка. — Да... — (очень к месту).

Я взял мачете и заиграл, но Паук неожиданно спросил:

— Ты утром спрашивал о Киде Смерти?

— Верно, — я положил мачете на колено. — Вы можете что-нибудь рассказать о нем?

Остальные молчали.

— Одно время я относился к Киду доброжелательно, — задумчиво сказал Паук.

— Когда он жил в пустыне? — спросил я, удивляясь, как этот человек, так отличающийся от Кида, мог доброжелательно относиться к нему.

— Когда он пришел из пустыни в Город.

— Какой город?

— Ты знаешь, что такое деревня?

— Да. Я сам из деревни.

— И ты знаешь, что есть города, — Паук обвел вокруг себя рукой. — Деревни становятся все больше и больше, растут, пока не превращаются в города. Города тоже растут, пока не становятся большими городами, центрами, мегаполисами. Но Кид пришел в призрачный город. Это значит, что город был очень старым. Город старых людей планеты, город Старой Расы.

Город остановился в своем развитии. Здания были разрушены, заброшены энергетические станции, канализация осела, мертвые этажи возвышались над вымершими улицами, обломки светильников валялись на тротуарах заброшенные здания, крысы, змеи, склады, в которых хранилось множество вещей. Древние люди были созданиями, которых вы не поместили бы даже в клетку.

— Что вы для него сделали?

— Я убил его отца.

Я нахмурился.

Паук скрипнул зубами:

— Он был отвратительным трехглазым трехсотфунтовым червем. Я узнал, что он убил, по меньшей мере, сорок шесть человек. Он три раза пытался убить и меня, когда я был в городе. Один раз с помощью яда, другой раз пытался свернуть мне шею, а третий раз — с помощью гранаты. Каждый раз он промахивался и убивал других. Он породил пару дюжин отпрысков. Однажды, когда мы еще не враждовали, он угостил меня одной из своих дочерей, убив и приготовив ее на обед. Свежее мясо тогда было редкостью в городе. Он не считал количества своих детей, которых покинул в клетке, за сотни миль от города, в пустыне. Он не предполагал, что его дети станут гениями преступности, психотиками и существами ужасающе различных форм. С Кидом мы встретились в этом городе — в навозной куче, где обитал его отец. Кид, кажется, лет на десять моложе меня.

Я сидел в баре, слушая состязание хвастунов. Проигравший должен был угостить победителя обедом. Тощий путешественник, зашел в бар и сел на кучу тряпок. Он большую часть времени смотрел вниз, но его глаза можно было увидеть через прозрачные золотистые веки. Кожа была ослепительно белой. Он сидел и смотрел на огонь, слушая речи состязавшихся, и один раз что-то начертил пальцем на земле. Слушая длинную и скучную историю одного из хвастунов, он почесывал локоть и кривился. Когда рассказ был увлекательным, диким и очаровательным, он замирал, переплетая пальцы, и наклонял голову. Как только состязание закончилось, этот странный юноша вышел из бара. Кто-то прошептал: «Это был Кид Смерть» — и все замолчали. У него уже тогда была определенная репутация.

Зеленоглазый подвинулся ко мне; становилось прохладно.

— Попозже, когда я вышел из города прогуляться по окрестностям, — продолжил Паук, — я увидел Кида, плавающего в озере Городского Парка.

— Эй, Паук! — позвал он меня из воды. Я подошел к берегу и присел на корточки.

— Привет, Кид!

— Ты должен убить моего старика, для меня, — он высунул руку из воды и схватил меня за лодыжку. Я попытался вырваться. Кид извивался в воде, так чтобы его лицо оставалось над водой и пускал пузыри.

— Ты должен оказать мне эту небольшую услугу.

Лист вонзился ему в руку.

— Это ты так говоришь, Кид.

Он встал в воде, лицо в обрамлении длинных волос, тощий, бледный и мокрый:

— Да, я так говорю.

— Ты не возражаешь, если я спрошу зачем? — я протянул руку и откинул волосы с его лба, желая убедиться, не иллюзия ли все это.

Он улыбнулся, бесхитростный, как труп:

— Не возражаю, — губы его пересохли. — В этом мире существует масса отвратительных вещей, Паук. Ты сильней меня, ты более восприимчив к воспоминаниям об этих горах, реках, морях и джунглях. И я силен! О, мы не люди, Паук. Жизнь и смерть, действительность и иррациональность никогда не станут для нас такими, какими они были для бедной расы, завещавшей нам этот мир. Они рассказывали мне, что задолго до наших прапрадедов владели этим миром и что мы не имеем ровно никакого отношения к любви, жизни, делу и движению. Но мы завладели этим новым домом, и их прошлое утомит нас прежде, чем мы успеем покончить со своим настоящим. Мы выживем, если только будем двигаться в свое собственное будущее. Прошлое ужасает меня. Вот почему мне нужно убить отца — поэтому ты должен убить его для меня.

— Ты связан с прошлым древних людей через мозг своего отца?

Он кивнул:

— Освободи меня от него, Паук.

— Что случится, если я не сделаю этого?

Он пожал плечами.

— Я убью вас всех, — он вздохнул. — В море так тихо... так тихо, Паук. Убей его, — прошептал Кид.

— Где он?

— Он появляется на улице ночью, когда освещенные лунным светом комары кружатся над его головой. Его пятна скользят в струйке воды водосточной канавы, проходящей под старой церковной стеной. Он останавливается, наклоняется, пыхтит и снова...

— Он умрет, — сказал я. — Я уберу из под бетонной стены балку и она соскользнет вниз...

— Оглядывайся иногда, — Кид улыбнулся и погрузился в воду. — Может быть, когда-нибудь я смогу помочь тебе, Паук.

— Может быть.

Он погрузился и исчез, а я вернулся в город и вошел в бар. Там ели жареное мясо.

* * *

Через некоторое время я спросил:

— Ты, наверное, долго жил в этом городе?

— Больше, чем мне этого хотелось бы. Если только это можно назвать жизнью.

Паук присел на корточки и стал смотреть в огонь.

— Чудик и Зеленоглазый, вы первыми будете стеречь стадо. Через три часа разбудите Вонючку и Ножика. Мы с Волосатым будем дежурить последнюю смену.

Зеленоглазый поднялся с земли. Я тоже встал, а остальные начали укладываться спать. Мой дракон дремал, на небе светила луна. Прозрачный свет лился на горбатые спины зверей. С болью в руках и ногах я вскарабкался на дракона и стал объезжать стадо.

— Почему они не смотрят на нас?

Вместо ответа Зеленоглазый погладил рукой живот.

— Голодны? Да, здесь нет для них ничего — один песок, — я посмотрел на стройного, грязного юношу, покачивающегося за огромным горбом.

— Откуда ты? — спросил я его.

Он улыбнулся:

— Одинокой матерью был я рожден.

Не имел ни отца я,

Ни братьев-сестер...

Я удивленно слушал его.

— Ждет меня у моря

Моя мама,

В Браннинге-у-моря,

Моя мама...

— Так ты из Браннинга?

Он кивнул.

— Возвращаешься домой?

Он снова кивнул.

Тишина. Я нарушил ее, заиграв на мачете усталыми пальцами. Он запел.

Так мы и ехали, покачиваясь под луной.

Я понял, что его мать — довольно значимое лицо в Браннинге, родственница многих видных политических деятелей этого города. А Зеленоглазого на год послали с Пауком пасти драконов.

Теперь он возвращался к матери после года работы, якобы традиционной в его семье. Косматый мальчик был наделен множеством талантов: он так искусно управлялся со стадом, что я просто не понимал, как ему это удается.

— Я? — переспросил я, когда его глаза, отливая зеленью в лунном свете, вопросительно уставились на меня. — Я не могу представить Браннинг таким, каким ты его описываешь. Я бы очень хотел побывать там. Но у меня есть очень важное дело.

Вопросительное молчание.

— Я ищу Кида Смерть, чтобы вернуть Челку и прекратить убийства всех тех, кого считают иными. Вероятно, мне придется убить Кида.

Зеленоглазый кивнул.

— Ты же не знаешь, кто такая Челка. Почему же ты киваешь?

Он странно задрал голову, потом оглядел стадо:

— Я иной, и я слова несу, они поют, когда я сам пою.

Я кивнул и задумался о Киде.

Я ненавижу его. Я даже не подозревал, что во мне может быть столько ненависти. Я убью его.

— Смерти нет, есть только любовь.

Мы стали объезжать стадо.

— Повтори, что ты пел.

Но он не повторил. Это заставило меня задуматься. Грязное лицо Зеленоглазого было печальным. Полную луну на горизонте затянуло облаками.

Тень от волос скрывала половину лица пастуха. Он подмигнул и повернул обратно. Мы закончили объезд и пригнали назад двух драконов. На небе, сияя как отполированный таз для варенья, снова появилась луна. Мы разбудили Ножика и Вонючку, они встали и отправились на своих драконах охранять стадо.

Угли в очаге покрылись пеплом. Когда Зеленоглазый наклонился, чтобы поближе рассмотреть затейливый узор из тлеющих углей и пепла, огонь вдруг вспыхнул и метнулся вверх, прямо ему в лицо. Но Зеленоглазый успел отпрянуть.

Я сразу же заснул, но перед самым рассветом пробудился. Луна исчезла за горизонтом, звезды побледнели. Угли в кострище потухли и почернели.

Зашипели и застонали драконы. Ножик и Вонючка возвратились, Паук с Волосатым поднимались им на смену.

Я снова задремал и проснулся, когда небо на востоке было еще синим.

Вокруг очага бродил дракон Волосатого. Я приподнялся на локтях.

— Помочь тебе встать? — спросил Паук.

— А?

— Я снова вспоминаю сонату Кодали.

— О, — я слышал знакомую мелодию, как будто она шла из прохладного песка. — Сейчас.

Я вскочил на ноги. Остальные еще спали.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал я. — Я хочу кое-что спросить, это ненадолго.

Ему не хотелось слазить с дракона, и я подошел к своему и тоже взгромоздился на него.

Паук мягко рассмеялся, когда я приблизился:

— Еще пару дней, и ты не будешь с такой готовностью отказываться от нескольких минут сна.

— Я тоже плохо выспался, — сказал я.

— О чем ты хотел спросить?

— О Киде Смерти.

— Что именно?

— Ты говорил, что знаешь его. Где я могу найти Кида?

Паук молчал. Мой дракон поскользнулся, но восстановил равновесие еще раньше, чем пастух ответил:

— Даже если бы я мог сказать тебе... и даже если это хоть чем-нибудь поможет, то почему я? Кид в любой момент может избавиться от тебя вот так, — он хлопнул по щеке бичом и прихлопнул муху. — Думаю, что Кид невысоко ценил бы меня, если бы я указывал к нему дорогу людям, желающим его убить.

— Я не считаю, что это так важно, если он так уж силен, как ты говоришь. — Я погладил мачете.

Паук пожал плечами.

— Может быть, нет. Но, как я уже говорил, Кид — мой друг.

— Ты тоже в его власти, а?

Это было сложно представить. Я вздохнул.

— Почти.

Я щелкнул кнутом своего дракона, выглядевшего так, как будто он задумался о жизни. Ящер зевнул и потряс гривой.

— Может быть, он завладеет мной. Он говорил, что я буду искать его, пока он сам не приведет меня к себе.

— Кид играет с тобой, — сказал Паук. — Он дразнит тебя и насмехается.

— Он в самом деле всех нас связал.

— Почти, — еще раз подтвердил Паук.

Я нахмурился.

— Но не всех.

— Хорошо, — сказал Паук, направляя дракона в другую сторону, — есть пару людей, которых он не может тронуть. Таким был его отец. Вот почему Кид просил меня его убить.

— Кто они?

— Один из них Зеленоглазый. Мать Зеленоглазого — еще один такой человек.

— Зеленоглазый? — но Паук, как будто, не слышал вопроса. Тогда я спросил о другом. — Почему Зеленоглазый уехал из родного города? Он немного объяснял мне это сегодня ночью, но я не понял.

— У него нет отца, — сказал Паук. Он, казалось, был готов поддержать разговор на эту тему.

— У вас что, не контролируется отцовство? Народные лекари постоянно занимаются этим вопросом в моей деревне.

— Я не сказал, что его отец неизвестен. Я говорю, что отца нет и не было.

Я нахмурился.

— Какова твоя генетическая схема? — спросил Паук.

— Я могу начертить...

Большинство людей, даже в самых отдаленных деревнях, знали свою генетику. Система человеческих хромосом так беззащитна перед радиацией, что знание собственной генетики стало жизненно важной необходимостью. Я часто удивляюсь, почему мы не избрали более удобного способа изображения того, что происходит с нашими, как я бы назвал, сексуальными экспериментами. Все из-за лени.

— Продолжай, — попросил я Паука.

— Зеленоглазый не имел отца, — повторил он.

— Партеногенез? — спросил я. — Это невозможно. Половые хромосомы для рождения мужчин и женщин имеются только у мужчин. Женщина имеет хромосомы, из которых может родиться только женщина. Зеленоглазый, по идее, должен был родиться девочкой, с гаплоидным набором хромосом и, кроме того, стерильным. Но он, определенно, не девушка. Конечно, если бы он был птицей, тогда — другое дело. У птиц и самцы и самки имеют по два набора половых хромосом. — Я посмотрел на стадо. — Или ящерицей...

— Но он человек.

— Это-то и удивительно, — согласился я и оглянулся туда, где спал удивительный юноша.

Паук кивнул.

— Когда он родился, мудрецы полностью изолировали его. Он гаплоид. Но он не импотент и вполне мужчина, если так можно выразиться, хотя и ведет целомудренную жизнь.

— Очень плохо.

Паук снова кивнул.

— Да. Если бы он присоединялся к оргиям летнего солнцестояния или делал бы некоторые успокаивающие жесты на праздниках урожая, это помогло бы ему избежать многих неприятностей и беспокойств.

Я приподнял брови.

— А кто знает, что он не участвует в оргиях? Вы же не держите его на привязи в Браннинге?

Паук засмеялся.

— Да. Но в Браннинге это формальность. Рождаемость поддерживается искусственным осеменением. Предоставление семени — в особенности, если мужчина из важной семьи — обычное дело.

— Звучит очень сухо и безлично.

— Да, но это эффективно. Когда в городе больше миллиона человек... Раньше, когда Браннинг был поменьше, так делалось и у нас. Потом результаты...

— Миллион человек? — перебил я. — В Браннинге живет миллион человек?

— По последней переписи в нем живет три миллиона шестьсот пятьдесят тысяч человек.

Я присвистнул:

— Это много.

— Да уж, даже намного больше, чем ты можешь себе представить.

Я посмотрел на стадо драконов, в нем было не больше трехсот голов.

— А кому нужны эти оргии искусственного осеменения? — спросил я.

— В огромном обществе все должно происходить так: пока общее равновесие удерживается за счет генетического запаса, единственное, что может сохранить гены — это смешивать их, смешивать, смешивать. Но мы стали семейными, клановыми, и в этом плане с Браннингом не сравниться никакое другое место, тем более деревня. Как добиться того, чтобы люди имели не более одного ребенка от одного партнера. В глубинке это достигается за счет нескольких ночей вседозволенности. А в Браннинге этому служат математические расчеты. И семьи должны быть вполне довольны, что имеют возможность завести, скажем, второго ребенка таким способом. Во всяком случае, то, что Зеленоглазый иногда говорит не те вещи не тем людям, то, что он действительно иной и не восприимчив к Киду, и то, что он из уважаемой семьи и несколько осторожен в обрядах осеменения беспокоит многих горожан. Все обвиняют в этом его партеногенетическое рождение.

— Значит, его структура одинакова со структурой его матери, — сказал я. — Это бывает очень редко. Если это будет происходить чаще, мы возвратимся в великий рок и великий ролл раньше времени.

— Ты рассуждаешь, как один из напыщенных дураков Браннинга, — раздраженно сказал Паук.

— Что? Это то, чему меня учили.

— Думай немного больше. Каждой минутой таких изречений, ты приближаешь Зеленоглазого к смерти.

— Что?

— Его уже пытались убить. Подумай, почему он был вынужден уехать. Потому, что некоторые, как и ты, решили, что он представляет собой генетическую опасность для общества.

— О, но почему он возвращается назад?

— Он так захотел, и все... — пожал плечами Паук. — Я не могу его удержать.

— По вашим словам, Браннинг — очень приятное место, — проворчал я. — Слишком много людей, половина из них — сумасшедшие — и они даже не умеют заниматься оргиями. — Я поднял мачете. — У меня нет времени для подобного вздора.

Музыка погребла Паука. Я играл светлую, радостную мелодию, а от Паука исходила мрачная музыка.

— Чудик.

Я обернулся.

— Что-то происходит, Чудик, что-то, что случилось раньше, когда здесь обитали другие. Многие из нас обеспокоены этим. Мы знаем истории о том, что в итоге случилось с древними. Это может быть очень серьезно. И это может коснуться всех нас.

— Мне надоели старые истории, — сказал я, — их истории. Но мы — не они, мы — новые, этот мир новый и жизнь наша — новая. Я знаю истории о Ло Орфее и Ло Ринго. Только они меня и заботят. Я отправился искать Челку...

— Чудик...

— Остальное меня не касается, — я извлек из мачете пронзительную ноту. — Буди пастухов, Паук. Пора искать драконов.

И погнал своего МЛ вперед.

Когда солнечный шар достиг апогея, город стал исчезать за горизонтом.

Помахивая бичом, я пропускал сквозь мозг слова Зеленоглазого: если была смерть, как я могу вернуть Челку? Любви достаточно, если она огромная, чистая и отважная. Я подумал о Ла Страшной. Она бы сказала так: «Смерти нет, есть только ритм».

Когда красноватый песок остался позади (по более твердой земле дракон пошел быстрее), я взял мачете и заиграл. Город тоже остался позади.

Драконы теперь легко перескакивали дрок. По равнине лентой извивался ручей. Животные остановились и погрузили головы в воду, поскребывая задними ногами отмель, траву, песок и черную землю. Вода стала мутной. На ветке подпрыгивала муха, чистила лапками крылышки (каждое крылышко величиной с мою ногу) и противно жужжала. Я заиграл для своего МЛ, он скосил на меня красный шар глаза и прошептал похвалу.

Смерти нет. Есть только музыка.

Глава 8

— Теперь это имеет забавный вкус, — сказал Дурсэ. — Кавел, что ты об этом думаешь?

— Изумительно, — ответил Президент, — вы имеете дело с индивидуумом, который желает поближе ознакомиться с идеей смерти и следовательно ее не боится, и поэтому он не нашел ничего лучшего, как связать ее с распутной идеей...

Ужин был закончен, как обычно за ним последовала оргия.

Домочадцы разошлись по кроватям.

Ле Маркиз де Сад

«120 дней Содома»

...каждый пузырь содержит полный глаз воды.

Сэмюэль Гринберг

«Стеклянные пузыри»

Продвигаться по такой местности (Это, — сказал Паук, остановив своего дракона и бросил в каньон камешек, — пересеченная местность. Драконы с любопытством заглядывали в пропасть, вытянув шеи. Гранитные утесы с проступающими рудными жилами и пропасти окружали нас) было гораздо сложнее. Солнце спряталось за облаками. Горячий туман расстилался вокруг скал. Тело при малейшем физическом усилии мучительно ныло, сказывалось напряжение предыдущего дня. Мы пробирались через легендарные скалы.

Драконы решили сделать здесь привал.

Паук сказал, что мы находимся в сорока километрах от Браннинга.

Горячий ветер обжигал лицо. Местами скалы были покрыты обсидиановой коркой. Пять драконов начали драться на площадке из глинистого сланца.

Среди них была и распухшая от бремени самка. Мы с Зеленоглазым бросились их разнимать. Паук был занят работой в голове стада, а мы были в его конце. Что-то испугало драконов, и они побежали вверх по склону. Что-то угрожало нам и стаду. И это что-то было как раз из разряда тех вещей, с которыми бы Паук (и Челка) спокойно справились бы и, более того, могли бы их предотвратить. (О, Челка, я найду тебя за эхом всех надгробных камней, всех скорбных деревьев.) Мы помчались за драконами.

Они увертывались от нас, прыгая между валунами. Я кричал. Щелкали бичи. Мы уже не могли догнать их. Единственной надеждой было, что ящеры снова начнут драться и остановятся. На несколько минут мы потеряли драконов из виду, и уже только их шипение слышалось где-то за скалами, далеко внизу.

Грозовые тучи затянули небо. Камни были мокрые, скользкие, и мой дракон поскользнулся. Не удержавшись на спине ящера, я упал, поцарапав плечо, и услышал, как отлетевшее в сторону мачете зазвенело по камням. Бич обвил шею. Я покатился по склону, пытаясь за что-нибудь зацепиться, но только еще больше поцарапался. Тут я понял, что я — на краю обрыва, и изо всех сил вцепился в то, что попалось под руки и ноги. Грудью и животом прижимаясь к камню, я никак не мог сделать вдоха. Когда я наконец перевел дыхание, сырой воздух ворвался в одеревеневшее горло и забился в израненной груди. Целы ли ребра? Болят. Каждый вдох причиняет невыносимую острую боль. Слезы затуманили глаза.

Левой рукой я держался за камень, правой — за какое-то ползучее растение, левая нога вцепилась в корень молодого деревца, а правая просто висела в воздухе.

Я знал, что если сорвусь, падать придется долго.

Протерев глаза плечом, я посмотрел вверх.

Надо мной виднелся край тропы.

А над ним — разгневанное небо.

Звук? Где-то в дроке шелестел ветер. Нет, не музыка.

Начался дождь. Да, иногда происходят мучительные катастрофы. И что-нибудь незначительное или даже приятное сопровождает их, и вы плачете.

Как дождь. Я заплакал.

— Чудик.

Я огляделся вокруг.

Справа, в пяти футах надо мной, коленями на каменном выступе стоял Кид Смерть.

— Кид?..

— Чудик, — сказал он, откидывая со лба мокрые волосы. — Я думаю, что ты еще сможешь продержаться двадцать семь минут. Так я подожду двадцать шесть, прежде чем сделаю что-нибудь для спасения твоей жизни. Хорошо?

Разглядывая его, я предположил, что на вид ему можно дать лет шестнадцать-семнадцать, или, может быть, двадцать (просто, он очень молодо выглядит). Кожа на запястьях, руках и шее была морщинистой.

Дождь продолжал заливать мне глаза, ладони саднили, вот-вот — и они соскользнут.

— Ты когда-нибудь попадал на вестерны? — он покачал головой. — Плохо. Ничто мне так не нравиться, как вестерны. — Кид шмыгнул носом и вытер его указательным пальцем. Он наклонился ко мне, и струи дождя затанцевали на его плечах.

— Что такое вестерн? — спросил я. Грудь продолжала болеть. — Ты уверен, — я закашлялся, — что действительно сможешь что-нибудь сделать через двадцать шесть минут?

— Это одна из форм искусства Старой Расы, человечества, которое было до нас, — ответил Кид. — Да, смогу. Пытки тоже были одной из форм искусства. Я хочу спасти тебя в последнюю минуту, а пока я буду ждать, я тебе кое-что покажу. — И он указал вверх, на тропу, по которой я катился.

Челка смотрела вниз.

Я затаил дыхание. Боль в груди усилилась, а глаза обжигал дождь.

Смуглое лицо, хрупкие плечи, ее поворот головы (гравий посыпался из-под живота. Бич все еще висел на моей шее, а его рукоятка покачивалась где-то на боку). Она посмотрела назад и я увидел (или услышал?), как она удивляется возвращению к жизни и в каком она недоумении от этого дождя, скал, туч. Потом ее глаза остановились на мне. Она позвала меня; я видел как шевелятся ее губы — она произносила мое имя: посмотрела на меня, сейчас, порывисто протянула руки (я слышал ее страх?).

— Челка!!!

Это был вопль.

Мы с вами, конечно, знаем, что я могу кричать. Но никто еще не слышал такого звука, который вырвался тогда из моей груди.

Но представьте, как это все происходило: дождь идет вам прямо в глаза, заливает лицо — вкус дождя на ваших губах, вы сквозь пелену слез и дождя пытаетесь рассмотреть, кто же это перед вами, а это — ваша умершая возлюбленная. Она стоит на краю тропы и пытается прокричать ваше имя. Ведь на тропе стояла Челка!

И я кричал.

Кид хихикал.

Челка стала искать тропку, чтобы спуститься ко мне. Она исчезла, через минуту вернулась и нагнула вниз молодое деревце.

— Нет, Челка!

Но она уже спускалась, мусор и маленькие камешки вырывались и катились из-под ее ног. Потом она повисла почти на самом конце дерева и схватилась за рукоятку бича — но не руками, а используя свою способность (как Паук когда-то оторвал кусок цемента). Челка потащила рукоятку, отпустила, напряглась и потянула к себе. Тело ее блестело и сверкало в струях дождя. Она стала карабкаться вверх, таща за собой бич. На один короткий миг прекрасная Челка пробудилась от смертельного сна, чтобы спасти мою жизнь. Она хотела вытащить меня. Я крепко ухватился за бич.

Кид Смерть продолжал хихикать. Он протянул руку к вершине согнутого дерева.

— Сломайся! — прошептал он.

Оно сломалось.

Челка покатилась вниз, цепляясь за камни. Схватилась за конец бича, потом выпустила его, чтобы не увлечь за собой и меня.

— Бееее... бееее... — проблеял Кид, имитируя овцу. И захохотал.

Я прижался лицом к скале.

— Челка!!!

Нет, вам не понять, почему я стонал.

Музыка ее мозга, грохочущая во мне, доносившаяся из каньона, смолкла.

Скалы. Камень. Мне хотелось стать скалой, камнем, на котором я опять повис. Она погибла, пытаясь спасти меня. Я должен был погибнуть вместе с ней. Но я не должен был допустить этого.

Мое сердце окаменело. Мое сердце колотилось.

Оцепеневший, я повисел еще немного, и руки стали соскальзывать...

— Все в порядке, вылезай!

Что-то схватило меня за запястья и потащило наверх. В плечах запульсировала боль. Я сидел на гравии, пытаясь перевести дыхание. Кид Смерть как-то вытащил меня наверх, на уступ, где он сидел.

— Я спас твою жизнь. Разве плохо, что ты знаешь меня?

Я задрожал, теряя сознание.

— Сейчас ты будешь кричать, что я убил ее. Да, я снова ее убил. И могу снова сделать это, и еще раз, пока у тебя не возникнет идея...

Я метнулся, пытаясь вырваться и спрыгнуть вниз. Но он крепко схватил меня, мокрой рукой, и шлепнул другой. Дождь прекратился.

Может быть, он сделал что-то большее, чем просто шлепнул.

Кид повернулся и стал карабкаться вверх, к тропе. Я отправился за ним.

Я выбрался.

Все пальцы были в грязи. Хорошо, что я обгрызал ногти, иначе бы я сорвал их, когда летел вниз. Кид прыгал и скакал. А я полз.

Забыв обо всем; такие состояния бывают. Вы движетесь — вдох остановились — отдохнуть — опять вперед с одной единственной мыслью «доползти». Этим я сейчас и занимался. В основном — на животе. Задерживая дыхание. Я уже не понимал, куда и зачем я ползу. Вдруг впереди я увидел две фигуры — влажную белую красноволосую и... черные волосы... это был Зеленоглазый.

Кид стоял над пропастью, положив руки на плечи Зеленоглазого. Небо над ними бурлило.

— Смотри, — говорил Кид. — Мы сошлись, чтобы заключить соглашение. Вряд ли ты думаешь, что я проделал такой длинный путь, чтобы украсть пяток драконов у моего друга Паука. Пусть он думает, что я где-то до сих пор бегаю. Мы с тобой имеем кое-что общее. Мы — гаплоиды! Ты вне сферы моего восприятия. Ты нужен мне. Очень нужен, Зеленоглазый.

Грязный пастух пожал плечами.

— Смотри, — сказал Кид и обвел руками безумствующее небо.

На небе вспыхнула картина и повисла среди туч. Равнина, огороженная колючей проволокой (клетка?). Внутри ограды вздымалась металлическая игла с подпорками. Я осознал, как она огромна, когда понял, что каменные блоки у ограждения — это дома, а крошечные точки между ними — это люди.

— Звездолет, — сказал Кид. — Эти люди открыли то, с помощью чего человечество может достигнуть звезд и попасть на другие планеты. Они разыскали в старых развалинах чертежи, немного проволоки и металла и работали почти десять лет. Ракета почти закончена.

Кид махнул рукой. Картина сменилась. Теперь на ней был океан. На воде находилось плавучее поселение, расположенное на металлических понтонах, между которыми сновали лодки. Краны сбрасывали в воду металлические ящики.

— Замеры глубины, — объяснил Кид. — Вскоре мы сможем не только мечтать об иле океанского дна.

Опять взмах — и мы увидели подземелье. Сегментными металлическими червями управляли женщины в касках.

— Скальный бур, движется сейчас в то место, которое люди Старой Расы называли Чили.

Последний взмах — и мы увидели миллиарды людей, занятых разнообразнейшей работой. Кто-то молол зерно, кто-то управлялся с какими-то блестящими инструментами...

— Все эти люди, — сказал Кид Смерть, — создают огромные богатства. Я могу вручить их тебе, Зеленоглазый.

Глаза Зеленоглазого были широко открыты.

— Я могу тебе гарантировать это. Ты же знаешь, что я это могу. Тебе просто нужно присоединиться ко мне.

Зеленоглазый снова пожал плечами.

— Какой силой ты сейчас обладаешь? — спросил Кид. — Как ты сможешь использовать то, что ты иной? Разговаривать с мертвыми, проникать в мысли идиотов? — я внезапно понял, что Кид очень расстроен. Он очень хотел, чтобы Зеленоглазый заключил с ним соглашение.

Зеленоглазый отвернулся от него и пошел прочь.

— Эй, Зеленоглазый! — окликнул Кид. Он задыхался, сжав когтистые пальцы.

Зеленоглазый обернулся.

Кид шел к обрыву.

— Ты уже год пасешь драконов. Ты спишь, положив под голову бревно вместо мягчайших подушек во дворце твоей матери. Ты принц Браннинга, а воняешь драконьим пометом. Моешься в грязной луже вместо ониксовой ванны с пятью регуляторами температуры. Ты заработал мозоли на ладонях, а ноги твои стали кривыми от верховой езды. Где танцовщицы, пляшущие для тебя на нефритовых террасах? Где музыканты, каждый вечер убаюкивающие тебя музыкой? Вернись на место, достойное тебя.

Тут Зеленоглазый посмотрел вверх и увидел меня, лежащего на каменном уступе тропы. Он взобрался ко мне и наклонился, чтобы подобрать мачете.

На краю пропасти остался стоять только Кид Смерть. Он дрожал от ярости, стиснув зубы и сжав кулаки. Внезапно Кид свистнул и что-то прокричал.

Загрохотал гром.

Меня ударило и отбросило в сторону. Зеленоглазый, не обращая никакого внимания на взбесившуюся природу, пытался помочь мне подняться.

Кид потрясал кулаками. Тучи полыхали огнем, черные листья лаванды в камнях, побелели от молний. Потом снова громыхнуло, и послышался всплеск, как будто кто-то бросился в воду.

Зеленоглазый помогал мне спускаться по тропе. А внутри меня что-то происходило. Дождь был холодным. Я дрожал. Как-то все это расслабило меня, и мир неудержимо понесся...

Зеленоглазый тряс меня за плечо. Я открыл глаза и первое, что увидел, это мачете. Зеленоглазый держал его и пристально смотрел на меня.

— А?.. Что?.. — онемевшие пальцы покалывало. — Что случилось?

Дождь хлестал по губам.

Зеленоглазый кричал, губы его двигались, обнажая белые зубы. Дождь вымыл светлые дорожки на его грязном лице и пригладил волосы. Он продолжал трясти мое плечо, несчастный и разъяренный.

— Что случилось? — снова спросил я. — Я потерял сознание?

— Ты умер! — Зеленоглазый сердито и изумленно смотрел на меня. — Черт побери, Лоби! Почему ты умер! Ты позволил сердцу остановиться, а мозгу опустеть! Ты умер, Лоби! Ты умер!

— Но я сейчас жив...

Да. Он помог мне подняться. И снова музыка. Пойдем.

Я взял у Зеленоглазого мачете. С ним я чувствовал себя лучше. Вода заполнила всю рукоятку и сейчас на нем нельзя было играть. У несущегося по камням потока мы нашли наших драконов и, обрадовавшись, бросились к ним.

Остальное стадо двигалось выше, по потоку.

К нам подскакал Паук.

— Где вы были? Я уже думал, что потерял вас! Езжайте по краям стада и следите, чтобы драконы не забредали в заросли колючих груш. Они тогда опьянеют и станут неуправляемыми.

И мы поскакали в разные стороны стада. Я обдумывал, как рассказать Пауку о том, что произошло. Когда мне стало невмоготу сдерживать напряжение, я повернул дракона и направил его через грязный поток к Пауку.

— Босс, Кид Смерть появился с...

Я ошибся. Обернувшийся был не Пауком. Красные волосы обвивали белый лоб. Он оскалил свои игольчатые зубы и захохотал. Голый, верхом на драконе, он размахивал над головой черной, с серебром, шляпой. Два древних пистолета, с блестящими белыми рукоятками, висели у него на поясе. Когда его дракон встал на дыбы (мой тоже запрыгал), я смог рассмотреть его голое тело, обвитое ремнями. Когтистые ноги — в металлических стременах, к пяткам привязаны вращающиеся металлические шипы, которыми он безжалостно, как хищные цветы, колол бока своего дракона.

Ошеломленный, я потер глаза. Но иллюзия (с исчерченным жилками виском, светящимся в дожде) исчезла. Онемев от изумления, я поскакал назад, через поток, к стаду.

Глава 9

Джин Харлоу? Христос, Орфей, Билли-Кид — этих троих я могу понять. Но зачем рядовые молодые писатели, как вы, делают все, чтобы догнать Великую Белую Суку. Конечно, я полагаю, это вполне очевидно.

Грегори Корсо

«Беседы»

Дело не в том, что любовь иногда совершает ошибки, а в том, что она неотъемлема от них. Мы загораемся любовью, когда наше воображение наделяет несуществующими достоинствами другую персону. Однажды фантасмагория исчезает, и любовь умирает.

Ортега Гассет

«О Любви»

Усталость сковала меня; однообразная изнуряющая работа полностью вымотала. Дождь закончился где-то за час до того, как я это понял. И рельеф изменился.

Слева тянулись скалы. Драконы с треском продирались через мокрые кусты. Справа — какая-то ровная голая серая земля. Я спросил Вонючку:

— Мы будем спускаться здесь, по этому серому камню?

Он хихикнул и ехидно спросил:

— Держу пари, Чудик, что это первая вымощенная дорога, которую ты видел. Правда?

— Да. Что значит вымощенная?

Ножик, скакавший рядом с нами, заржал. Вонючка отъехал от меня, ему нужно было еще что-то сделать. И больше я об этом ничего не слышал. На дороге неожиданно, одна за другой, появились три или четыре повозки. Меня это поразило. Очень ловко. Это было после полудня. Но я был так утомлен, что если бы даже все чудеса мира предстали передо мной, мой мозг бы их все равно не воспринял.

Большинство повозок тащили четырех или шестиногие животные, смутно знакомые мне. Я редко пугался новых животных, потому что в моем собственном стаде часто рождались чудовищные монстры. Но при виде одного я вздрогнул от страха.

Оно было огромно, из черного металла, совсем не похожее на других животных, бегущих рядом. Мчалось оно быстрее всех и было почти неразличимо в черном дыму. Некоторые драконы, не обращавшие ровно никакого внимания на другие повозки, при виде этой отскочили и зашипели.

Едва я оправился от изумления, меня окликнул Паук.

— Это одно из чудес Браннинга.

Я стал успокаивать своего дракона, своего МЛ.

А когда снова взглянул на дорогу, увидел картину, нарисованную на широкой подставке, установленной возле дороги, чтобы все, кто проезжал мимо, могли ее хорошо рассмотреть. На картине было изображено лицо молодой женщины, с льняными белыми волосами, с детской улыбкой на губах. У нее был маленький подбородок, широко раскрытые и несколько удивленные зеленые глаза, а улыбка обнажала маленькие ровные зубы.

ГОЛУБКА ГОВОРИТ: «БУДЕТ ЛИ ПРИЯТЕН ОДИН? ДЕВЯТЬ ИЛИ ДЕСЯТЬ БУДУТ НАМНОГО ПРИЯТНЕЕ!»

Я по буквам прочитал заголовок и нахмурился! Я окликнул Волосатого, скакавшего неподалеку.

— Эй, кто это такая?

— Голубка, — крикнул он, откидывая волосы на плечи. — Чудик хочет знать, кто такая Голубка!

Остальные захохотали. Чем ближе мы приближались к Браннингу, тем больше и больше шуток сыпалось в мой адрес. Я старался держаться поближе к Зеленоглазому: он один не смеялся надо мной. Первый вечерний ветерок, подувший в спину и шею, высушил пот. Я наблюдал, как драконы спускаются по дороге, когда Зеленоглазый остановился и указал вперед. Я посмотрел вверх.

Точнее, вниз.

Мы находились на вершине горы. Если то, что я видел, находилось в двадцати метрах от нас — это была огромная игрушка. Если же в двадцати километрах, то это было что-то грандиозное. Дорога вела прямо к этому белокаменному и алюминиевому сверкающему клубку над багряной водой. Кто-то задумал и начал строить город, но потом он рос сам по себе и жил своею собственной жизнью. Там было множество парков, украшенных кактусами и пальмами. Деревья и ряды газонов возле одиноких зданий покрывали случайно уцелевшие холмы зеленой шапкой. Многочисленные маленькие дома сливались в извивающиеся улицы. Вдали из застекленных зданий выплывали корабли и становились в гавани на якоря.

— Браннинг-у-моря, — сказал Паук. — Это он.

Я заморгал. Солнечные лучи игрались на земле с нашими тенями, согревали спины и отсвечивали в громадных окнах города.

— Он огромен, — сказал я.

— Посмотри направо, — указал Паук, — туда мы гоним стадо. Вся эта сторона города живет пастушьим бизнесом. На побережье занимаются рыболовством и торговлей с островами.

Мы проехали еще несколько плакатов. Снова показался плакат с Голубкой, подмигивающей сквозь сумерки:

ГОЛУБКА ГОВОРИТ: «ХОТЯ ДЕСЯТЬ ПРИЯТНЫ, ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ ИЛИ СТО БУДУТ НАМНОГО ПРИЯТНЕЕ!»

Когда я взглянул на него, плакат осветился. Наверное, у меня был удивленный вид, потому что Паук сказал:

— Плакаты освещаются всю ночь, чтобы любой прохожий мог прочесть, что говорит Голубка, — он усмехнулся так, как будто сказал что-то очень смешное, и свернул бич в кольцо. — Мы переночуем здесь, на плоскогорье, а в Браннинг въедем на рассвете.

И через двадцать минут мы уже сгоняли драконов, а Волосатый готовил ужин. Над океаном небо стало черным, а над нашими головами оставалось еще темно-синим. Над городом вспыхивали огни фейерверков и, рассыпавшись, падали на землю, на берег. То ли местность была такой спокойной, то ли Паук позаботился (вы же помните, он умел), но драконы вели себя совершенно тихо.

Позже, я прилег, но заснуть не мог. Скоро нужно было подниматься на дежурство с Ножиком. Подошел Зеленоглазый, пнул меня ногой в плечо, и я тут же вскочил: пережитое возбуждение все еще не отпускало меня. Я должен буду покинуть пастухов, куда мне идти дальше?

Мы стали объезжать стадо с разных сторон. Как я уже говорил, я размышлял: остаться одному в лесу — это вполне приятная ситуация. А вот остаться одному среди стекла, бетона и нескольких миллионов людей....

Четыре пятых стада спало. Несколько драконов стонало, повернув головы к Браннингу, в котором светилось все меньше огней. Я натянул вожжу и пристально посмотрел...

— Эй, наверху! Пастух!

Я посмотрел вниз, на дорогу. На ней остановилась двухколесная повозка, которую тащила собака. В повозке сидел горбун.

— Гоните ящериц в Браннинг? — он усмехнулся, потом откинул клеенку, которой была накрыта повозка, покопался внутри и вытащил дыню.

— Ты голоден, пастух? — он разрезал дыню пополам и хотел уже бросать мне половину.

Но я слез с МЛ и спустился вниз. Он подождал.

— Спасибо, Ло-незнакомец.

Горбун засмеялся.

— Не называй меня Ло.

Собака впереди повозки завыла.

— Мне. Мне. Мне голодная. Мне.

Он протянул мне половину дыни и потрепал собаку за ухо.

— Ты же уже обедала.

— Я дам ей половину своей доли, — сказал я.

Горбун покачал головой.

— Она работает на меня, и кормить ее обязан я.

Он отрезал кусок от своей доли и бросил собаке.

— Откуда ты, пастух?

Я назвал свою деревню.

— Ты будешь в Браннинге впервые?

— Да. Что вы можете рассказать о нем?

— О! — горбун засмеялся, показав желтые зубы. — Я сам там был очень давно. В тебе есть то, что отличает тебя от горожан, да и вообще от всех пару штрихов, которые делают тебя иным...

— Иным?

Он поднял руку.

— Не в обидном смысле.

— Да я ничего и не...

Я прикусил сладкую и мокрую от дыни губу, и горбун захихикал еще больше.

— В навозе встречаются алмазы, — произнес он поговорку. — Не сомневайся в том, что говорит Голубка.

— Голубка, — сказал я. — Она Ла Голубка или нет?

— Ла, Ло или Ле перепутаны там, — он отшвырнул дынную корку. — Алмазы и навоз. Я собираю алмазы в городах так, как это делается в рудниках. Ло, Ла и Ле — вы называете так тех, кто нормален или нет?

— Так принято.

— Было. Так же было и в Браннинге. Но сейчас по-другому. Очень мало, кто знает, про то, как принято в деревне, и никто не сердится, когда его так называют.

— Я сам иной. Почему же я буду сердиться? Просто, так принято.

— Ну вот, опять. Я повторяю, так было и в Браннинге. Но сейчас все по другому. Сейчас третья стадия — алмазы и навоз. Надеюсь, что твоя неотесанность не доставит тебе особого беспокойства. Мне-то самому несколько раз досталось, когда я впервые посетил Браннинг, лет пятнадцать назад. Тогда город был намного меньше, чем теперь.

Он посмотрел на дорогу.

Я вспомнил, что Паук рассказывал мне о пастушьем бизнесе.

— Как сейчас обстоит дело с пастушьим бизнесом? Я имею в виду здесь. В Браннинге.

Горбун сцепил пальцы на животе.

— В Браннинге пять семей контролируют все, что поступает в город, владеет всеми кораблями и сдает в аренду половину домов города. Вероятно, они и купят всех ваших драконов. Из этих семей выделилось пятнадцать или двадцать знаменитостей, таких как Голубка, которых ты с полным правом можешь называть Ла или Ло. И среди них можно найти и неработоспособных с такими же званиями.

— Как я могу узнать таких людей?

— Ты узнаешь их, если попадешь в их круг — но вряд ли ты этого захочешь. Ты можешь всю жизнь прожить в Браннинге и не встретить человека, достойного звания Ло или Ла. Но, если ты будешь так называть каждого встречного, или дергаться, когда тебя так называть не будут, то тебя просто сочтут дураком, помешанным, грубияном или, в лучшем случае, деревенщиной.

— Я не стыжусь своей деревни!

Он пожал плечами.

— Я этого и не говорил. Просто я пытался ответить на твои вопросы.

— Да, я понимаю. Но что же все таки с иным?

— В Браннинге иное — частное дело. Иное в основаниях зданий, оно нагромождается в доках, запутывается в корнях деревьев. Половина города построена на нем. Другая половина может жить без него. Но не рассуждай об этом вслух, иначе тебя назовут невоспитанным и вульгарным.

— Но они говорят об этом свободно, — я показал на стадо. — Я имею в виду пастухов.

— И они вульгарны. Но с пастухами ты можешь беседовать на любые темы.

— Но я иной... — начал я снова.

Но его это явно больше не интересовало.

— ...но я думаю, что мне лучше не говорить об этом никому.

— Неплохая идея, — строго ответил он.

Мог ли я рассказать ему о Челке? Как я смогу вести поиски, если из наша принадлежность к иному — тайна?

— Вы, — спросил я после непродолжительного молчания. — Чем вы занимаетесь в Браннинге?

Вопрос, судя по всему, был ему приятен.

— Я еду в то место встреч, где уставший может отдохнуть, голодный наесться, жаждущий — напиться, а человек, которому скучно — развлечься.

— Я нанесу вам визит.

— Хорошо, — задумчиво сказал горбун. — Немногие пастухи приходят ко мне. Но ты впервые в Браннинге и думаешь, что сумеешь обойти все с несколькими серебряными монетами в кошельке? Хотя, если я помогу тебе, ты хорошо проведешь время.

— Будьте уверены, я приду, — я подумал о Киде Смерти. Я странствовал по бесконечной ночи. Я искал Челку. — Как ваше имя и где я смогу найти вас?

— Мое имя — Пистолет, но ты можешь забыть его. Найти меня можно в «Жемчужине», там я занимаюсь своим бизнесом.

— Жемчужина... звучит зачаровывающе.

— Многие изумительные и зачаровывающие вещи хороши только на первый взгляд, — скромно ответил он.

— Что ты так поздно делаешь здесь, на дороге?

— То же самое, что и ты — направляюсь в город.

— А откуда ты едешь?

— Мой странный друг, у тебя невероятные манеры. Я еду от друзей. Я привозил им подарки, а они в свою очередь тоже сделали мне подарки. Но это не твои друзья и ты не должен расспрашивать о них.

— Извини, — я слегка обиделся на эту формальность, такого я не понимал.

— Ты не понимаешь всего этого? — спросил он мягче. — Но когда тебе придется одеть ботинки и прикрыть пупок, ты получишь гораздо больше ощущений. И еще, скажу тебе по секрету, что через год жизни в Браннинге ты позабудешь мою болтовню.

— Я не собираюсь оставаться там на год.

— Ты можешь остаться там на всю жизнь. В Браннинге много чудес и они могут захватить тебя.

— Я уйду, — настаивал я. — Смерть Кида Смерти завершит мое путешествие.

Пистолет бросил на меня странный взгляд.

— Я уже советовал тебе, парень, — наставительно сказал он, — забыть грубые пастушеские разговоры. Лучше не божись ночными кошмарами.

— Я вовсе не божусь. Красноголовый паразит скачет за этим стадом, навлекая беды на меня и Зеленоглазого.

Горбатый Пистолет решил, что учить дурака (которым был я) бесполезно.

Он засмеялся и хлопнул меня по плечу:

— Желаю удачи, Ло Грязнолицый. И, может быть, этот иной, этот дьявол, в самом деле скоро умрет от твоей руки.

— От моего мачете, — сказал я и показал ему нож. — Напойте про себя песню.

— Что?

— Вспомните, какую-нибудь мелодию. Какая музыка играет в вашей «Жемчужине»?

Он нахмурился, а я заиграл.

Глаза у него натурально полезли из орбит, потом он засмеялся. Горбун раскачивался в своей повозке, хлопая себя по коленям. Музыка внутри меня смеялась и шутила. Я играл. Когда его юмор стал выше моего понимания, я опустил мачете.

— Пастух, — проговорил он сквозь смех, — у меня только два выбора: посмеяться над твоим невежеством или заявить, что ты обманул меня.

— Как вы говорили мне, не в обидном смысле слова. Но объясните, что означает ваша шутка?

— В другой раз. А ты настойчив. Держи свое иное при себе. Оно должно быть только твоим достоянием и ничьим больше.

— Но это только музыка.

— Дружище, что ты подумаешь о человеке, который встречается тебе и после трехминутной беседы рассказывает, что у тебя происходит внутри.

— Не понял.

Пистолет постучал указательным пальцем по лбу:

— Я должен был вспомнить, как начинал сам. Я был невежественен, как и ты, и тоже божился, — он, кажется, начал раздражаться.

— Послушайте, я не вижу никакой связи...

— Это не для твоих суждений. Ты можешь согласиться с этим или убираться прочь. Но нельзя жить, пренебрегая обычаями других людей, непристойно шутить и щеголять ругательствами.

— Скажите мне пожалуйста, на какие обычаи я не обратил внимания и что за ругательства я произнес? У меня что в голове — то и на языке. Я говорю только то, что думаю.

Его деревенское лицо посуровело (суровые деревенские лица — к ним я должен был привыкнуть в Браннинге).

— Ты говорил, что Ло Зеленоглазый скачет вместе с тобой среди ящеров. Ты осыпал Кида Смерть проклятиями, как будто бы сам глядел в дуло его револьвера.

— И где же ты думаешь, — я разозлился, — находится Зеленоглазый

— Он спит у камина, вон там, наверху, — и указал на плоскогорье. — И Кид Смерть...

Позади нас полыхнул огонь. Мы оцепенели. В пламени стоял ОН и улыбался. Дулом пистолета он сдвинул шляпу на затылок, из-под нее выбились красные волосы.

— Как дела, приятели? — захихикал Кид. Его тень в отблесках пламени металась по скалам. И от мокрой кожи, там, где ее лизали огненные языки, валил пар.

— Ааааааа-ааааа-ааааа-ииииии! — заорал Пистолет. Он рухнул в свой экипаж с отвисшей челюстью. Замолчал, попытался сглотнуть, но рот так и остался открытым. Собака зарычала. Я замер.

Огонь замигал, заколебался и потускнел — только несколько язычков пламени в листве. От ярости в моих глазах запульсировала кровь. Я попытался осмотреться. Но в глазах рябило — сплошной пульсирующий мрак.

Свет... с плоскогорья, по дороге, освещенной фонарями спускался Зеленоглазый. Кид исчез, как будто бы его и не было.

Повозка позади меня тронулась.

Пистолет пытался усесться и взять на себя управление; собака неслась сломя голову. Я подумал, что вот-вот, и горбун выпадет, но он удержался.

Они быстро скрылись из виду. Я направился к Зеленоглазому. Он посмотрел на меня с... досадой?

В свете фонарей заостренные черты его лица с юношеским пушком на щеках немного смягчились. Тень от него на земле была громадной.

Мы пошли назад. Я лег у костра. Сон смежил мои веки, и мне приснилась Челка.

Глава 10

Вернулся домой рано. Они принесли вина для встречи Нового года. Там, внизу, в белом городе, они были музыкантами. Я помню, как полтора года назад, когда я закончил «Падение Башен», я говорил себе: тебе двадцать один, скоро будет двадцать два: ты слишком стар для вундеркинда; твои свершения более важны, чем возраст, в котором они были сделаны; все таки образы юности до сих пор преследуют меня. Четтертон, Гринберг, Редигет. С окончанием работы над «Пересечением... « я надеюсь избавиться от них. Билли Кид идет последним. Он проходит через этот абстрактный роман, как один из безумных детей Критских холмов. Чудик настигнет тебя, Билли. Завтра, если позволит погода, я вернусь в Делос, чтобы осмотреть развалины вокруг Трона Смерти в центре острова с видом на некрополь и на воды Рении.

Дневник автора.

Муконос, декабрь 1965 г.

На протяжении почти всей истории человечества осознавалась важность ритуала, поскольку именно через ритуальные акты человек устанавливает свою идентичность с восстановительными силами природы, и это способствует и облегчает его переход на более высокие стадии личного развития и опыта.

Мастерс и Хьюстон

«Разнообразие психологических опытов»

Огни Браннинга потускнели в предрассветном тумане. Повеяло прохладой.

На востоке загоралась алая полоса, а на западе еще светились звезды.

Волосатый раздувал огонь. Три дракона бродили внизу, на дороге, так что мне пришлось спуститься и пригнать их обратно. Мы молча поели.

Засерело утро. Было видно, как вдали, от Браннинга к островам, как бумажные кораблики, плывут лодки. Мой МЛ мягко следовал за мной. Мы стали пинками поднимать драконов, и отовсюду слышалось их недовольное шипение.

Но вскоре драконы успокоились, и стадо тронулось в путь.

Паук увидел их первым.

— Кто это?

По дороге бежали люди, за ними шла целая толпа. Фонари погасли.

Подстегиваемый любопытством, я поскакал впереди стада.

— Они поют, — крикнул я назад.

Паук выглядел обеспокоенным.

— Ты отсюда слышишь их музыку?

Я кивнул.

Он ехал с высоко поднятой головой, но было видно, как его пробивает дрожь. Он перебрасывал бич из руки в руку; думаю, так Паук сдерживал свое нервное возбуждение. Я заиграл мелодию, неслышную для остальных.

— Они все поют?

— Да, нараспев.

— Зеленоглазый, — позвал Паук. — Встань позади меня.

Я опустил мачете.

— Что-то не так?

— Может быть. Это гимн семьи Зеленоглазого. Они узнали, что он здесь.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Мы хотели вернуться в город незаметно, — Паук похлопал своего дракона по жабрам. — Удивляюсь, откуда они узнали, что он прибудет сегодня?

Я взглянул на Зеленоглазого, но он не смотрел на меня. Все его внимание было направлено на толпу. Делать было нечего, и я снова заиграл.

Очень не хотелось рассказывать Пауку о моей ночной встрече с человеком в повозке.

Голоса уже доносились до нас.

И я решил, что лучше, все таки, рассказать. Но он так ничего и не сказал мне по этому поводу.

Неожиданно Зеленоглазый направил своего дракона вперед. Паук попытался задержать его, но было поздно. Тревога забилась под янтарными бровями. Дракон Зеленоглазого мчался к толпе.

— Он не должен был этого делать? — спросил я.

— Он знает, что делает, — людей становилось все больше, они шли плотной толпой. — Надеюсь на это.

Я следил, как они приближаются, вспоминая Пистолета. Его ужас, должно быть, ночью расползся по всему Браннингу, как нефть по воде. Пастухи стали спускаться вниз по склону, а навстречу нам поднимались люди.

— А что может произойти?

— Сейчас они будут возносить ему хвалу, а позднее — кто знает?

— Ко мне... Я имею в виду, что происходящее имеет отношение ко мне.

Паук был удивлен.

— Я ищу Челку. Ничего не изменилось. Я хочу уничтожить Кида. А пока все на месте.

Я вспомнил лицо Пистолета, когда он убегал от Кида. Я был потрясен на лице Паука тоже отразился страх. Но на его лице было еще множество выражений. Да, Паук — сложный человек.

— Меня не касаются дела Зеленоглазого или кого-нибудь еще. Я пришел сюда за Челкой. И уйду, когда найду ее.

— Ты... — начал Паук. Потом он утвердительно кивнул головой, как бы соглашаясь со мной. — Желаю тебе удачи, — и снова посмотрел вслед Зеленоглазому, скачущему к толпе. — Когда мы будем в Браннинге, заходи ко мне домой за своим жалованием, — он остановился.

— К тебе домой?

— Да, домой... в Браннинге, — Паук щелкнул бичом, подгоняя дракона.

Мы проехали мимо нового плаката. Беловолосая Голубка приветливо смотрела на меня.

ГОЛУБКА ГОВОРИТ: «ЗАЧЕМ ИМЕТЬ ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ, КОГДА ЕСТЬ ДЕВЯТЬ ТЫСЯЧ?»

Я отвернулся от нее и удивился тому, как увеличилась толпа. Люди выстроились на дороге в два ряда. Увидев молодого пастуха, они захлопали.

Мы подъехали поближе.

Джунгли состоят из миллиарда отдельных деревьев, но вы воспринимаете их, как единую зеленую массу. Восприятие толпы идет так — сначала одно лицо, здесь (старая женщина, размахивающая зеленой шалью), другие — там (моргающий мальчик, улыбающийся, показывающий острые зубы) и несколько лиц по порядку (три зевающие девушки, заслоняющие друг друга). Потом множество локтей, ушей, ртов: Двигай!.. Я не вижу... Где он? Что с ним?..

Да!.. Нет...

Спины драконов продвигались по морю голов. Люди приветливо кричали.

Люди махали руками. Я подумал о том, что моя работа закончена. Они толкали моего дракона: «Это он? Это?..» Драконы были несчастны. Только спокойствие Паука, его невидимое воздействие на них, позволяло стаду мирно шествовать через толпу. Мы въехали в Браннинг через ворота. И в это время совершилось очень много всего.

Я не понимал их всех. Первые несколько часов со мной было то, что было бы с любым человеком, который никогда не видел более пяти человек вместе, и вдруг попал на узкие улицы, проспекты и парки, запруженные многочисленными толпами. Стадо драконов покинуло меня (или я его), и я шел с открытым ртом, пошатываясь и спотыкаясь. Голова кружилась. Люди налетали на меня и кричали: «Смотреть надо!» — что я и делал, только некоторое время я пытался смотреть на все сразу.

А это было фактически невозможно, даже если бы все вокруг было неподвижным. Пока я смотрел на что-то одно, другое тут же исчезало из поля зрения, и я толком ничего не успевал рассмотреть в этой бешеной суете городской жизни.

Миллионы человеческих мелодий сливались в моих ушах в сплошной звон.

В деревне я видел лицо человека и знал, кто это — его мать, отца, работу, как он ругается или смеется, какие выражения предпочитает, а каких избегает. Здесь же: одно лицо зевает, другое жует, одно перепугано, другое хохочет, на одном сияет любовь, а другое... — их тысячи, и ни одно из них не видишь больше одного раза. И ты пытаешься уместить все это в своей голове, начинаешь лихорадочно искать место для всех этих лиц, для этих обрывков эмоций. Если вы побывали в Браннинге, а сами вообще-то живете в деревне и собираетесь туда вернуться, то описать Браннинг вам поможет такой словарик: реки мужчин, потоки женщин, буря голосов, ливень пальцев и джунгли рук. Но это будет не совсем честно по отношению и к Браннингу и к деревне.

Я ходил по улицам Браннинга, с болтающимся на боку замолкнувшим мачете, глазел на пятиэтажные здания, пока не увидел двадцатипятиэтажные дома. Я рассматривал их, пока не увидел дом с таким числом этажей, что не смог их сосчитать; проносящиеся мимо люди задевали меня, толкали, и я сбился на полпути (где-то на девяностом). Кто бы мог подумать, что существуют дома такой высоты.

Попадались прекрасные широкие улицы, где над домами шелестела листва.

Встречались и такие улицы, где на тротуарах валялся мусор, и коробки домов стояли вплотную, не оставляя пространства для движения воздуха, для людей.

Воздух стоял, и люди стояли. И то и другое было грязным.

На стенах попадались изорванные плакаты с Голубкой. Тут были и другие плакаты. Я прошел мимо нескольких подростков, расталкивающих друг друга локтями, чтобы получше рассмотреть плакат на заборе. Протиснулся между ними.

Из вихря красок смотрели две женщины с идиотическими лицами. Надпись гласила:

«ЭТИ ДВА БЛИЗНЕЦА НЕ ОДИНАКОВЫ»

Мальчики хихикали и подталкивали друг друга в бок. Очевидно, я чего-то в этом не понимал. Я повернулся к одному из них.

— Не понимаю.

— Что? — на носу у подростка были веснушки, а вместо одной руки протез. Он почесал голову пластмассовыми пальцами. — Что ты имеешь в виду?

— Что смешного в этой картине?

Он недоверчиво посмотрел на меня и рассмеялся.

— Если они не одинаковы, — выпалил он, — то они разные; они иные!

И все мальчишки засмеялись. Их сдавленные смешки были недобрыми.

Я отошел от них. Я искал музыку, но ее нигде не было. Ты один, а все эти тротуары и толпы не выносят твоих вопросов — вот, что такое одиночество, Челка. Сжимая мачете, я шел через вечер, одинокий, как будто совсем заблудился и потерялся в городе.

* * *

Ноты сонаты Кодали! Я завертелся на пятке. Здесь каменные плиты тротуара были чистыми. На углах домов росли деревья. Здания стояли за высокими каменными воротами. Мелодия продолжала звучать у меня в голове. Я переводил взгляд от одних ворот к другим, пытаясь найти, откуда же она идет. Нерешительно поднявшись по мраморным ступенькам, я постучал рукояткой мачете по засову ворот.

Грохот разносился по всей улице, но я продолжал стучать.

В доме за воротами распахнулась обитая медными гвоздями дверь. Потом щелкнул замок, и ворота со скрежетом раскрылись. Я зашагал к дому, заглянул в темный дверной проем и вошел, ничего не различая со света.

Музыка продолжала звучать в моей голове.

Вскоре мои глаза привыкли к полутьме. Высоко над головой отсвечивало окно. Над черным камином была мозаика, изображающая дракона.

— Чудик?

Глава 11

Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою.

«Откровение Иоанна».

Глава 2, стих 4

Меня беспокоит, что такой объект нельзя серьезно рассматривать без того, чтобы не сосредоточиться на самой его сути, которая лежит за пределами моих или чьих-нибудь еще писательских способностей... Пытаться писать об этом только в терминах моральных проблем — это превыше моих сил. Моя главная надежда — изначально сформулировать суть предмета, и мое невежество...

Джеймс Эйджи

«Письмо отцу Флаю»

Где эта страна? Как туда попасть? Если иметь врожденную склонность к философии, то туда попасть можно.

Плотин

«Разум, Идея и Бытие»

За столом сидел Паук и, оторвавшись от чтения, смотрел на меня.

— Так и думал, что это ты.

В тени, за ним, я увидел книги. У Ла Страшной их было несколько сотен. А у Паука книжные полки высились до потолка.

— Мне нужны... я зашел... за деньгами.

— Присаживайся. Я хочу поговорить с тобой.

— О чем? — спросил я. Нашим голосам отвечало эхо. Музыка почти стихла. — Я продолжаю свой путь к Челке, еще нужно отыскать Кида.

Паук кивнул.

— Вот поэтому я и предлагаю тебе присесть.

Он нажал на кнопку, и перед столом, в конусе света с кружащимися пылинками, неожиданно появился табурет. Я осторожно присел, поглаживая мачете. Паук стал перебрасывать из руки в руку белый хрупкий череп какого-то грызуна, как однажды перебрасывал из руки в руку рукоять бича.

— Что ты знаешь о мифологии?

— Я знаю только истории, которые рассказывала Ла Страшная, одна из старейшин моей деревни. Она рассказывала их, когда мы были детьми, некоторые истории — по несколько раз. Потом мы пересказывали мифы друг другу, пока они не засели в нашей памяти.

— Повторяю, что ты знаешь о мифологии? Я не спрашиваю, какие легенды ты знаешь и кто тебе их рассказывал. Я спрашиваю, откуда мы их знаем и для чего используем?

— Я... не знаю. Когда я покидал деревню, Ла Страшная рассказала мне миф об Орфее.

Паук отложил череп и наклонился вперед.

— Зачем?

— Я не... — потом я задумался. — Это был совет? — Я больше ничего не мог придумать.

Паук спросил:

— Ла Страшная иная?

— Она... — в уме у меня пронесся грохочущий смех подростков у плаката, я не понимал, над чем они смеялись и до сих пор чувствовал, как горят мои уши. Я вспомнил Увальня, Маленького Джона, Ло Ястреба, пытающихся развеять мою тоску по Челке, и Ла Страшную, ее попытку помочь мне — да, она иная.

— Да, — признался я. — Она иная.

Паук кивнул и стал постукивать костяшками пальцев по столу.

— Ты понимаешь, Чудик, что такое иное?

— Я живу в мире, где многие обладают этим, а многие нет. В самом себе я обнаружил исключительные способности несколько недель назад. Я знаю, что мир движется к этому с каждым биением великого рока и великого ролла. Но я не понимаю этого.

На вытянутом лице Паука появилась улыбка.

— В этом ты похож на остальных. Все вы знаете то, чего нет.

— Чего нет?

— Это не телепатия и не телекинез, хотя число таких феноменов растет, как растет и иное. Чудик, Земля, мир, пятая планета от Солнца биологический род, странствующий на двух ногах по влажной земной коре все это изменяющееся. Это не одно и то же. Одни люди живут под солнцем и допускают то, что мир изменяется, другие закрывают глаза, топают ногами, затыкают уши и отрицают мир. Большинство обычно насмехается и тычет пальцем в тех, кто имеет другие взгляды, кто думает и видит не так, как все — это сейчас, и точно так же люди поступали на протяжении всей своей истории. Мы унаследовали их заброшенный мир, и в нем происходит что-то новое; мы даже не можем дать этому определение с помощью бедного человеческого словаря. Ты должен принять это именно так: это неопределенный процесс; ты вовлечен в него; это удивительное, страшное, глубокое, и не поддающееся толкованию, непроницаемое для твоих попыток разглядеть что-нибудь; и требует, чтобы ты путешествовал, определяет твои остановки, задержки и отправные точки, может подгонять тебя с любовью и ненавистью, даже искать смерти для Кида Смерти...

— ...или дает мне музыкальные способности, — закончил я за него. — Что ты можешь еще рассказать мне, Паук?

— Если бы я мог тебе рассказать, или если бы ты мог понять что-нибудь из моих выводов, Чудик, то это бы потеряло всякую ценность. Много войн, хаосов и парадоксов назад два математика закончили одну эру и начали другую... для наших хозяев, наших привидений по имени Человек. Одним был Эйнштейн, который в Теории Относительности определил пределы человеческого восприятия мира и выразил математически, насколько условия наблюдателя влияют на наблюдаемый предмет.

— Я знаком с этим.

— Другим был Гедель, современник Эйнштейна. Он первым дал математически точные формулировки более широкой области, лежащей за пределами, которые определил Эйнштейна.

«В любых замкнутых математических системах» — ты можешь прочесть это так: «Реальный мир с его непоколебимыми законами логики», — «существует бесконечное число истинных теорем» — ты читай так: «...явлений, поддающихся постижению и измерению», — «которые, хотя и содержатся в исходной системе, не могут быть выведены из нее», — читай: «доказаны ординарной и сверхординарной логикой». То есть, на небесах и на земле, мой друг Горацио, есть многое, что и не снилось вашим мудрецам. В мире существует бесконечное множество истинных вещей, истинность которых никак нельзя доказать. Эйнштейн определил степень рационального, а Гедель воткнул булавку в иррациональное и пригвоздил его к стене вселенной; и оно висит там достаточно долго, чтобы люди знали о том, что оно есть. С тех пор и мир, и человечество стали изменяться. С другой стороны вселенной нас мало-помалу перетянуло сюда. Видимые последствия теории Эйнштейна устремились вверх по выпуклой кривой, и рост их был невероятно мощным в первый век после открытия, потом стал выравниваться. Результаты Геделевского закона поползли по вогнутой кривой, микроскопические сначала, они затем устремились вровень с кривой Эйнштейна, пересекли ее и превзошли. В точке пересечения действия законов человечество было способно достичь пределов известной вселенной с помощью космических кораблей и проецируемыми силами, которые до сих пор имеются в нашем мире для тех, кто захочет их использовать...

— Ло Ястреб, — перебил я. — Ло Ястреб посетил другие миры...

— ...и когда линия закона Геделя взлетела над линией Эйнштейна, ее тень упала на опустевшую Землю. Человечество затерялось где-то, в мире не из этого континуума. Пришли мы и взяли их тела и души — заброшенная шелуха умершего человечества. Города — суматошные центры межзвездной торговли рассыпались в песок, который ты видишь на их месте сегодня. А они были больше Браннинга-у-моря.

Я на минуту задумался.

— Тогда с тех пор должно было пройти очень много времени.

— Правильно. Городу, через который мы проезжали, тридцать тысяч лет. Солнце приобрело еще две планеты с тех пор, как прекратил существовать Старый Мир.

— А подземные пещеры? — внезапно спросил я. — Что находится в них?

— Ты никогда не спрашивал об этом ваших старейшин?

— Как-то не приходилось.

— Эта сеть пещер опутывает всю планету и на самых нижних ее уровнях содержатся источники радиации, с помощью которой в деревнях, когда их население вырождается, можно вызвать управляемое смешивание случайных вариаций генов и хромосом. Хотя мы не используем это уже тысячу лет. Хотя радиация все еще существует. Мы, сначала смоделированные по образцу и подобию людей, постепенно становимся более сложными созданиями. И чем сложнее мы становимся, тем сложнее нам оставаться совершенными: среди «нормальных» становится все больше и больше вариаций — и клетки переполнены забракованным человеческим материалом.

— Какое отношение все это имеет к мифологии? — мне надоел его монолог.

— Вспомни мой первый вопрос.

— Что я знаю о мифологии?

— Мне нужен геделевский, а не эйнштейновский ответ. Меня не интересует ни их содержание, ни то, что кроется за ними, ни то, как они взаимодействуют; меня не интересуют блестящие повороты их сюжетов, их пределы и происхождение. Мне нужна их форма, их структура; что с ними твориться, когда ты прошмыгиваешь мимо них на темной дороге, когда они рассеиваются в тумане; их вес, когда они хлопают тебя сзади по плечу.

Хотел бы я знать, каково тебе будет взвалить на себя третий, если ты и так уже несешь два. Кто ты, Чудик?

— Я... Чудик? — спросил я. — Ла Страшная называла меня как-то Ринго и Орфеем.

Паук приподнял подбородок, и подпер голову руками.

— Да, я это предполагал. Ты знаешь, кто я?

— Нет.

— Я — Искариот Зеленоглазого. Я Пат Гаррет Кида Смерти. Я Судья Минос у врат ада, которого ты должен был очаровать своей музыкой. Я все предатели, которых только можно представить. И я повелитель драконов, пытающийся содержать двух жен и десяток детей.

— Ты большой человек, Паук.

Он кивнул.

— Что ты знаешь о мифологии?

— Ты уже третий раз спрашиваешь об этом, — я поднял мачете и приставил ко рту; переполнявшая меня любовь хотела озвучить (а вся музыка утихла) тишину.

— Проникни в смысл моих слов, Чудик. Я знаю гораздо больше, чем ты. Эти знания облегчат вину, — он бросил череп на стол, как будто (мне так показалось) предлагая мне, — Я знаю где искать Челку. Я могу пропустить тебя через ворота. Хотя Кид Смерть может убить меня; я хочу, чтобы ты это знал. Он моложе, безжалостней и сильнее меня. Ты хочешь продолжать поиски?

Я опустил мачете.

— Это предопределено! Я потерплю неудачу! Ла Страшная говорила, что у Орфея ничего не вышло. Ты пытаешься рассказать мне, что эти истории рассказывают нам, что должно случиться. Ты рассказывал мне, что мы гораздо старше, чем думаем. Все это много значит для реальности, которую я не могу изменить! Сейчас ты говоришь, что я потерпел неудачу, как только начал.

— Ты уверен?

— Но ты сам только что это сказал.

— Поскольку мы можем сохранять все больше и больше нашего прошлого, мы все медленнее и медленнее стареем, Чудик. Лабиринт теперь не такой, каким он был на Кноссе пятнадцать тысяч лет назад. Ты сможешь быть Орфеем, осмелившимся бросить вызов смерти и победить. А Зеленоглазый сегодня вечером может попасть на крест, будет висеть и гнить, и никогда не вернется. Мир уже не тот. Он изменился. Он стал другим.

— Но...

— Сейчас вокруг нас столько всего происходит... как тогда, когда первый певец, пробудившись от своей песни, осознал, чего стоила принесенная жертва. Ты не знаешь, Чудик. Все это потом может оказаться фальшивой нотой, ложным диссонансом случая в гармонии великого рока и великого ролла.

На некоторое время я задумался, потом сказал:

— Я хочу уйти.

Паук кивнул:

— Некий каменщик испробовал двухлезвийную секиру на камнях Феста. Ты несешь обоюдоострое, с двух сторон отточенное, поющее мачете. Интересно, изменил ли Тесей что-нибудь в лабиринте.

— Не думаю, — сухо сказал я. — Мифы дают тебе закон, которому нужно следовать...

— ...который ты можешь или нарушить или подчиниться.

— Они ставят перед тобой цель...

— ...и ты можешь или потерять эту цель, или достичь, или добиться большего, превзойти самого себя.

— Почему? Почему ты не можешь плюнуть на эти древние истории? Я погружусь в море и найду Кида без твоей помощи. Мне плевать на эти басни!

— Ты сейчас живешь в реальном мире, — печально сказал Паук. — Он идет откуда-то и уходит куда-то. Мифы всегда затрагивают то, на что сложнее всего закрывать глаза. В них перемешаны любовь и ненависть. И ты робеешь, ты не решаешься проникнуть в них.

Он положил череп на стол.

— Знаешь ли ты, почему ты нужен Киду, так же как ему нужен и Зеленоглазый?

Я покачал головой.

— А я знаю.

— Я нужен Киду?

— Как ты думаешь, почему ты здесь?

— Причина... в ином?

— В основном. Сиди и слушай, — Паук откинулся на спинку стула. — Кид может изменять любые материальные тела во все, что угодно, в сфере действия своего мозга. Он может превратить дерево в камень, мышь в кучку мха. Но он не может создать что-нибудь из ничего, из пустоты. И он не может взять этот череп и превратить его в вакуум. А Зеленоглазый может.

Вот поэтому-то он и нужен Киду.

Я вспомнил неожиданную встречу в горах, когда злобный красноголовый демон пытался соблазнить принца-пастуха.

— Другое, что ему нужно — музыка, Чудик.

— Музыка?

— Поэтому он и преследует тебя — или заставляет тебя преследовать его. Он хочет знать, что происходит, когда шесть нот предвосхищают седьмую, когда три ноты, переплетаясь друг с другом, задают тональность, мелодия — гамму. Музыка — это чистый язык временных и пространственных связей. Он ничего не знает об этом, Чудик. Кид Смерть может управлять, но не может создавать. Вот почему ему нужен Зеленоглазый. Он может управлять, но не умеет приказывать, а музыка повелевает человеческой душой и подчиняет ее себе. Поэтому ему нужен ты.

— Но как...

— Ни в твоем, ни в моем словаре для этого нет слов. Это все не то, Чудик, это иное. Все, что происходит в мире иного, имеет сюрреалистические последствия в настоящем.

Зеленоглазый создает, но это косвенный эффект чего-то еще, заложенного в нем. Ты улавливаешь и зачинаешь музыку, но это только дополнительная черта того, кем ты являешься на самом деле.

— Кто я?

— Ты... что-то еще... — я спрашивал требовательно, а в его ответе прозвучала насмешка, — но Кид нуждается в вас обоих, — продолжил Паук. Что ты будешь делать, когда настигнешь его?

— Своим ножом я продырявлю весь его живот, я выпущу из него всю кровь. Я буду гнать его по дну моря. Я... — я запнулся на полуслове.

Судорожно втянув воздух так, что заныли ребра, я прошептал:

— Я боюсь. Паук, я боюсь.

— Почему?

Я заглянул в его прикрытые подергивающимися веками глаза.

— Потому что я не понимал, что я в этом одинок, — я погладил рукоять мачете, — Если мне и суждено найти Челку, дальше я должен буду идти в одиночку — без ее любви. Ты не на моей стороне, ты не со мной, — я почувствовал, как охрип мой голос. Но не от страха — это была грусть, которая застревает в горле, першит, когда вы вот-вот заплачете. — Если я найду Челку... я не знаю, что со мной будет... даже если я вновь обрету ее.

Паук ждал, что я заплачу. Но я не доставил ему такого удовольствия. И он, выдержав паузу, сказал:

— Тогда я думаю, что пропущу тебя, если ты действительно это знаешь.

Я посмотрел на него.

Он кивком ответил на мой немой вопрос.

— Ты еще кое-кого должен увидеть. Здесь, в Браннинге.

Он встал. В одной руке у него оказался небольшой мешочек. Он потряс им, и внутри зазвенели монеты. Паук кинул мешочек мне, и я поймал его.

— Кого?

— Голубку.

— Ту, которая нарисована на плакате? Но кто...

— Кто такая Голубка? Голубка — это Елена из Трои, Стар Антим, Марио Монтез, Джин Харлоу, — он остановился.

— И ты? Иуда и Минос, и Пат Гаррет? Кто ты для нее?

Паук фыркнул от смеха.

— Если Голубка — Джин Харлоу, то я Поль Берн.

— Но почему?

— Ступай, Чудик. Иди.

— Иду, — пролепетал я, — иду, — я был смущен. Тем же, чем и вы. Но не совсем. Я продолжал внимательно смотреть на Паука. Неожиданно он швырнул череп. Череп полетел ко мне, на мгновение задержался в воздухе, упал на пол и разлетелся. Паук засмеялся. Смех был дружественным, без шуршанья рыбьей чешуи и мушиных крыльев, затмевающего смех Кида, без злой насмешки.

Но этот смех испугал меня до смерти. Я выскочил за дверь. Осколки черепа хрустели под ногами. Дверь тут же захлопнулась за мной. А в глаза ударил солнечный свет.

Глава 12

Покинув Крит, отправляйся в святой храм.

Сапфо.

Фрагмент

Этим утром я укрылся от небольшого дождя в чайной вместе с докерами. Желтые облака плыли над Босфором. Нашел одного человека, который говорит по-французски и двух других, говорящих по-гречески. Мы говорили о путешествиях и согревали пальцы о стаканы с чаем. Мы, все четверо, попутешествовали по земному шару. Радио над камином перемежало повторяющиеся турецкие мелодии с Азнавуром и Битлами. Чудик начинает последний этап своего путешествия.

Я не могу последовать за ним. Когда дождь прекратился, я прошел по прибрежному рыбному базару; жабры у серебристых рыбок были вырваны, и казалось, что каждая голова увенчана кровавым цветком. Улица с деревянными домами поворачивала в город вверх по холму. Здесь недавно бушевал огонь.

Несколько домов фактически сгорели дотла, но высокие сверкающие обугленные плиты нависали над булыжной мостовой, где в грязи играли апельсиновой кожурой дети. Я наблюдал, как несколько ребят гнались за рыжеволосым мальчиком. Его лицо было мокрым, споткнувшись, он упал в грязь, потом побежал впереди меня. Каблуки его башмаков были стоптаны. Возможно, сопереживая этому мальчику, я изменю цвет волос Кида Смерти, с черного на рыжий. Прошел вдоль стены дворца, топча и расшвыривая серые листья по мостовой. Я остановился на Султанахмет Джамми. Голубые узоры поднимались по куполу передо мной. Это действительно успокаивало. Через неделю еще один день рождения, я снова смогу начать скрупулезный процесс накладывания другого слоя словесной вязи на вновь ободранный скелет романа.

Камни были холодны под моими босыми ногами. узоры продолжали подыматься, увлекая глаза вверх и по другую сторону купола. Снаружи я обулся и пошел по двору. На втором этаже старой чайханы я сел в углу, подальше от плиты и попытался подвести своих героев к концу романа.

Скоро я начну снова. Чтобы окончания были полезными, они должны быть незавершенными.

Дневник автора.

Стамбул, март 1966 г.

Каковы ваши достижения? Осмелитесь ли вы жить на Востоке, где живем мы? Боитесь ли вы солнца? Если вы услышите, что новая фиалка прокладывает себе путь, расталкивая богов, будете ли вы решительны?

Эмили Дикинсон.

Письмо К. С. Тернеру

«Жемчужина» поразила меня. Миллион людей — это слишком много для вылезшего из трущоб. Но горожане все-таки более централизованы.

В этот бурный вечер в конце улицы я увидел эмблему «Жемчужины». Я заглянул в кошелек. Пауку все же нужно было дать мне денег побольше.

Черные двери плавились в темно-красных лучах заходящего солнца. Я пошел вверх по ступеням лестницы, освещенной оранжевыми огнями. В воздухе витали ароматы. Было шумно. Я крепко сжимал мачете. Посетители совершенно истоптали ворс ковра своими бесчисленными ногами. На левой стене кто-то изобразил натюрморт: фрукты, перья, всякая посуда на фоне мятой кожи.

Голоса, да. Но там, где звук становиться музыкой, там была тишина.

* * *

— Ло? — спросила собака, сидевшая наверху лестницы.

Я был сбит с толку.

— Ло Чудик, — ответил я и улыбнулся собаке. Но ее морда осталась холодной.

И на балконе, где веселилась Ее компания, встала Она, наклонилась и спросила:

— Кто ты? — и ее слова рассыпались смехом.

Она была прекрасна. На ней было серебристое платье с глубоким вырезом, из которого выглядывали маленькие прелестные грудки. Ее рот, казалось, был создан для того, чтобы смеяться. Волосы, густые и блестящие, как у Маленького Джона. Оказалось, что она обращается ко мне:

— Да-да. Ты, глупенький. Кто ты?

Я забыл, что когда к вам обращаются, нужно отвечать. Если бы к вам обратилась такая красавица, вы тоже не сразу бы ответили.

Собака кашлянула и объявила:

— Это... Ло Чудик.

Все в зале притихли. В наступившей тишине я понял, как здесь было шумно. Шепот, смех, разговоры, стук ног по полу, скрип стульев — мне захотелось, чтобы шум возобновился. В дверном проеме, где две змеи обвивали рукоятку двери, я увидел знакомую жирную фигуру Пистолета. Он увидел меня, затаил дыхание и прислонился к косяку.

Потом Голубка сказала:

— Ну, ты вовремя, Ло Чудик. Думаю, ты никогда здесь не был. Пистолет, принеси стул.

Я удивился. Пистолет был поражен. Не сразу справившись с в очередной раз отвисшей челюстью, он все-таки принес стул.

Я направился к Голубке, пробираясь между столов, цветов, свечей и наполненных бокалов; мимо мужчины с собакой на золотой цепочке, женщины с украшенными драгоценными камнями веками и грудью, чуть-чуть прикрытой сеткой из серебряной и латунной проволоки. Все они обернулись посмотреть, как я иду.

Я остановился у лестницы, ведущей на балкон Голубки. Она стояла, прислонившись к перилам балкона, и протягивала мне руку.

— Ты друг Паука, — сказала она, улыбаясь. Когда она заговаривает с вами, вы чувствуете себя великолепно. — Пистолет, — она оглянулась; ее платье сверкало и переливалось. — Поставь стул возле меня.

Пистолет тут же выполнил ее требование, и мы сели.

Я видел только ее. Она прильнула ко мне, учащенно дыша. Думаю, что это так и называлось.

— Мы должны поговорить. Что тебе рассказать?

Изумительное дело наблюдать, как дышит женщина.

— Э... о... хорошо, — я попытался сосредоточить все внимание на ее лице. — Девять тысяч действительно приятнее, чем девяносто девять? (Вы думаете, я знал, о чем спрашиваю?)

Она беззвучно засмеялась. Это было обворожительно.

— Ах! Ты должен сам попробовать и испытать это.

В зале снова зашумели. Голубка продолжала смотреть на меня.

— Чем ты занимаешься? — спросил я. — Паук говорил, что ты можешь помочь мне найти Челку.

— Я не знаю, кто такая Челка.

— Она... тоже была прекрасна.

На ее лице промелькнуло глубокое сочувствие:

— Да, — сказала Голубка.

— Думаю, здесь нам поговорить не удастся, — я бросил взгляд на Пистолета, вертящегося возле нее.

— Проблема не в том, в чем ты думаешь, — Голубка приподняла черные брови.

— Это часть...

— О, — сказала она и вскинула подбородок.

— А ты? — спросил я. — Что здесь делаешь ты? Кто ты?

Дуги ее бровей приподнялись еще выше:

— Ты это серьезно?

Я кивнул.

Она смущенно, как бы ища поддержки, повернулась к окружающим ее людям. Когда никто не попытался ответить на мой вопрос вместо нее, она снова взглянула на меня. Ее губы приоткрылись и задрожали.

— Они говорят, что я — то, что позволяет им всем продолжать любить.

— Как это? — спросил я.

Кто-то позади нее спросил:

— Он действительно не знает?

С другой стороны раздался еще голос:

— Не знает о поддержке и необходимости смешивания?

Голубка приложила пальчик к губам, и они замолчали.

— Я сама расскажу ему. Чудик — кажется, так тебя зовут?

— Паук сказал мне, чтобы я поговорил с тобой, — я хотел закрепиться в ее мире информационными крючками.

— Ты хочешь, чтобы все было просто. — Она иронически усмехнулась. — Паук. Великий Бог Ло Паук? Предатель, лжедруг, один из тех, кто уже подписал смертный приговор Зеленоглазому. Не интересуйся теперь судьбой этого обреченного человека. Занимайся своими делами, Чудик. Что ты хочешь знать?

— Смертный приговор?..

Она прикоснулась к моей щеке.

— Будь эгоистом. Что тебе нужно?

— Челку! — я вскочил со стула.

Голубка продолжала сидеть.

— Теперь я задам тебе вопрос, не ответив на твой. Кто такая Челка?

— Она была... — я запнулся, — она была прекрасна, как ты.

Она опустила голову. Светлые, светлые глаза потемнели, и она их тоже опустила.

— Да, — это слово она не сказала, а выдохнула. Ответ я скорее увидел, чем услышал. И постепенно вопросительное выражение на ее лице сменила ирония.

— Я... — неправильное слово. — Она...

Невидимый кулак забарабанил по моим ребрам. Остановился, раскрылся, «рука» дотянулась до моей головы и процарапала лицо под кожей. Лоб и щеки горели как от огня. Глаза жгло.

Голубка перевела дыхание.

— Понимаю.

— Да нет, ты не... — вырвалось у меня. — Ты не понимаешь.

На нас снова смотрели. Она тоже осмотрелась и прикусила губу:

— Ты и я... не совсем похожи.

— Что?.. О. Но — Голубка...

— Да, Чудик?

— Где я? Я пришел из деревни, из диких пустынь, через драконов, через цветы. Я бросил звание Ло, ищу свою погибшую девушку и охочусь на голого ковбоя. И где-то грязный принц идет к... смерти, пока я болтаюсь здесь. Где я, Голубка?

— Ты у древнейшего места, которое называется Ад, — быстро заговорила она. — Ты умеешь проходить сквозь смерть или песнь. Тебе может понадобиться помощь, чтобы найти путь отсюда.

— Я взглянул на свою смуглую девушку и нашел тебя, серебряную.

Голубка встала, и свет, исходивший от ее платья ослепил меня. Ее гладкая рука скользнула по бедру, и я схватил эту ручку в свою шершавую, грубую руку.

— Пойдем, — сказала она.

Спустившись с балкона, она наклонилась ко мне.

— Мы будем прохаживаться по комнате. Думаю, у тебя есть выбор, одно из двух — или слушать, или смотреть. В том, что ты сможешь и то и другое, глубоко сомневаюсь. Я не смогла, но ты попробуй.

Мы прохаживались по комнате, и мачете постукивало по моей ноге.

— Мы устали, пытаясь быть людьми, Чудик. Для того, чтобы выжило еще хотя бы двенадцать поколений, мы должны перемешивать, перемешивать и перемешивать гены.

Старик, навалившийся животом на стол, изумленно смотрел на девушку, сидящую напротив. Она облизывала губы. У нее были огромные глаза, синие и прекрасные. Девушка передразнивала старика.

— Мы не можем заставить людей иметь больше детей. Но мы можем сделать идею сексуальных отношений настолько привлекательной... — она опустила глаза, — как только можно.

За другим столом сидела женщина, кожа на ее лице настолько обвисла, что сложно было даже представить, что же скрывается под этой маской. Но она смеялась. Ее морщинистая рука лежала на руке молоденького мальчика.

Своими густо накрашенными глазами женщина завистливо смотрела на его подвижные веки, прикрывающие темные, как оливы, глаза. И его волосы блестели сильнее, чем у нее, и были густыми и буйными, а ее бесформенную голову украшала прилизанная лаком прическа.

— Кто я, Чудик? — вопрос прозвучал (скорее предположила, чем спросила) как риторический. — Я — главный образ в рекламной кампании секса. Я хорошая-плохая вещь для каждого желающего, для каждого, желающего быть любимым, — та, которая предпочитает девяносто девять одному. Я та, кого страстно желают осеменить все мужчины. Я та, кому подражают все женщины, я диктую моду. Мир подхватывает мои остроты, жесты и даже мои ошибки.

Пара за следующим столом позабыла обо всем. Они выглядели счастливыми, богатыми и довольными. Я позавидовал им.

— Было время, — говорила Голубка, сжимая мою руку, — когда оргии и искусственное осеменение проводились тайно. Теперь же это пропагандируется. Этим я и занимаюсь. Вот я и ответила сразу на несколько твоих вопросов.

Двое подростков, сидящих за столом неподалеку от нас, сжимали руки друг друга и хихикали. Прежде я думал, что двадцать один — ответственный возраст: он должен быть таким, потому что наступит так не скоро. Эти малолетки могли здесь делать все, что угодно; и они учились этому на ходу, причиняя друг другу боль, удивлялись и были до беспамятства счастливы тем, что открывалось перед ними.

Я посмотрел на Голубку.

— Ответ заключается в моем особенном таланте, который облегчает мою работу.

Пальцы, сжимавшие мою руку, притронулись к моим губам, призывая к тишине. А второй рукой она коснулась мачете.

— Сыграешь, Чудик?

— Для тебя?

Она обвела рукой комнату.

— Для них, — она повернулась к людям. — Эй, вы! Успокойтесь и слушайте! Молчите!

Люди заулыбались.

— ...и слушайте!

Они слушали. Голубка повернулась ко мне и кивнула. Я посмотрел на мачете.

Пистолет схватился за голову. Я улыбнулся ему, присел на край пустого стола и пробежался пальцами по рукоятке.

Я сыграл одну ноту. Взглянул на людей. Потом другую. И засмеялся.

Подростки тоже засмеялись.

Я сыграл еще несколько нот, снизил, потом поднял их до пронзительного вопля.

Я захлопал рукой по столу в такт мелодии. Музыка ожила, понеслась.

Дети думали, что дальше тоже будет весело. Я раскачивался на краю стола, закрыв глаза, хлопал и играл. Сзади кто-то тоже захлопал вместе со мной. Я усмехнулся в флейту (трудно), и музыка засверкала. Я вспомнил мелодию, полученную от Паука. Тогда я решил сделать то, чего прежде не делал. Я позволил одной мелодии плыть без моего участия и заиграл другую. Тона и полутона сливались и подталкивали друг друга в гармонию, когда неожиданно налетали на мои хлопки. Я вкладывал музыку в каждое движение своего тела, в каждый хлопок ногой, в каждый нажим пальца. Я играл, поглядывая на людей, обрушивая на них музыку, придавливая их ее весом, и, когда ее стало достаточно, я затанцевал на столе. Движения повторялись: танцевать самому — это совсем не то, что наблюдать за танцующими. Я танцевал на столе. Изо всех сил. Я хлестал их музыкой. Звуки наталкивались друг на друга, взрывались. Аккорды распускались, раскрывались, как насытившиеся хищные цветы. Люди кричали, я пронзал их стремительными ритмами. Они тряслись и не могли усидеть на своих стульях. Я повел четвертую линию, добавляя в диссонанс все больше и больше новых нот. Трое начали танцевать со мной. Я стал играть для них. Ритм поддерживал их подергиванья. Старика трясло возле синеглазой девушки. Хлоп. Подростки тряслись, плечо — Хлоп — о плечо. Престарелая пара крепко держалась за руки. Хлоп. Звук сделал мертвую петлю, — Хлоп — затронув всех и каждого. Мгновение тишины. Хлоп. И растекся по всей комнате; и как драконы в пустыне, люди, все вместе, застонали и застучали по животам в такт мелодии.

На возвышении, где стоял стол Голубки, кто-то распахнул широкие окна.

Ветер, налетающий на мою потную спину, заставил меня закашляться. Кашель загрохотал в полости моей флейты. Теперь я почувствовал, как шумно и душно было в замкнутой комнате. Танцующие двигались к балкону. Я продолжил играть и последовал за ними. Пол был выложен красной и голубой плиткой. В золотистых сумерках заструились голубые раны. Двое танцоров прислонились к перилам балкона, отдыхая. Мачете затихло, когда я оглянулся...

Ветер развевал серебряное платье. Но это была не Голубка. Она отняла смуглые пальцы от смуглых щек, припухшие губы прощались со вздохом. Она пригладила волосы, заморгала, высматривая кого-то среди людей. На некоторое время исчезла среди толпы, снова появилась.

Смуглая Челка...

Челка вернулась и вращалась среди танцующих...

Прекрасная и желанная...

Однажды я был так голоден, что когда поел, испугался. Теперь — тот же страх, только сильнее. Музыка играла сама по себе, мачете выпало из моей руки. Однажды Челка швырнула гальку...

Я побежал по лабиринту танцующих, всех расталкивая.

Она увидела меня. Я схватил ее за плечи, она стиснула меня, прижалась щекой к моей шее, грудью к моей груди, рука на моей спине. Ее имя плыло в моей голове. Я знал, что делаю ей больно. Ее кулаки вдавились в мою спину.

Глаза мои были мокры и широко открыты. Я хотел открыть в ней все. Я стиснул хрупкое тело, ослабил хватку и снова сжал руки.

В парке, под балконом, выделялось одно дерево, над которым висело безумное солнце. На дереве, наклонив голову так низко, как бывает, когда у человека сломана шея, привязанный руками к ветвям, висел Зеленоглазый. По его рукам стекала кровь.

Она повернулась в моих руках посмотреть, что я там увидел, и тут же закрыла ладонями мои глаза. Я почувствовал, как из ее рук заструилась музыка. Это была траурная песнь девушки, закрывавшей сейчас мои глаза, и звучала она для распятого принца.

И сквозь музыку я различил шепот.

— Чудик, будь осторожен. — Это был голос Голубки. — Хочешь рассмотреть это внимательно?

Пальцы у моего лица замерли.

Я могу заглядывать вглубь. Где-то в скалах скал, под дождем, ты умер.

Хочешь посмотреть на это внимательнее?..

— Я не привидение!

— О, ты реален, Чудик. Но возможно...

Я повертел головой, но темнота не отступила.

— Ты хочешь узнать о Киде?

— Я хочу знать, что поможет мне убить его.

— Тогда слушай. Кид Смерть может возвращать жизнь только тем, кого убил он сам. Он властен только над теми цветами, которые собрал сам. Но ты же знаешь, кто возвратил ее тебе...

— Убери руки.

— У тебя есть выбор, Чудик, решай, быстрее, — прошептала Голубка. — Ты хочешь увидеть, что тебя ждет впереди? Или только то, что было прежде?

— Твои руки. Я не могу сквозь них ничего увидеть впереди... — я остановился, ужаснувшись тому, что сказал.

— Я очень талантлива, Чудик, — свет проник ко мне, когда она чуть-чуть отняла ладони. — Мне пришлось отточить этот талант до совершенства, чтобы выжить. Ты не можешь отказываться от законов мира, который сам выбрал...

Я сжал ее запястья и оторвал руки от своего лица. Несколько секунд Голубка сопротивлялась, потом опустила руки. Зеленоглазый все так же висел на дереве.

Я схватил руки Голубки.

— Где она?

Я оглядел террасу. Потом встряхнул Голубку и прижал к перилам балкона.

— Я превратилась в ту, которую ты любил, Чудик. Это часть моего таланта. Вот поэтому-то я и могу быть Голубкой.

— Но ты...

Она пожала плечами, ее рука скользнула по серебристой ткани. Ткань изменилась.

— И они, — я обвел людей рукой. Подростки, все еще держась за руки и хихикая, направлялись в парк. — Они зовут тебя, Ла Голубка.

Голубка вскинула голову, отбросив назад волосы.

— Нет, Чудик, — она покачала головой. — Кто тебе это сказал, Чудик? Кто тебе это сказал? Я Ле Голубка.

Меня знобило. Голубка протянула мне тонкую руку.

— Ты не знаешь, Чудик? Ты и вправду не...

Я отступил назад, поднял мачете.

— Чудик, мы не люди! Мы живем на их планете, потому что они истребили себя. Мы попытались взять их форму, их память, их мифы. Но все это не пригодно для нас. Это иллюзия, Чудик. Довольно. Тебя возвратил к жизни Зеленоглазый. Он был одним из тех, кто действительно мог вернуть твою Челку.

— Зеленоглазый?

— Мы не такие, какими были древние люди, мы...

Я повернулся и выбежал с балкона.

В комнате я опрокинул стол и пронесся мимо залаявшей собаки.

— Ло Чудик! — она сидела на возвышении возле стены. — Подожди. Тебе будет интересно, если ты увидишь то, что находится под «Жемчужиной»?

Прежде, чем я успел ответить, собака нажала носом кнопку на стене.

Пол начал вращаться. Почти в истерике я понял, что происходит. Полом служили две панели поляризованного пластика, лежащих одна на другой. Когда они стали прозрачными, я увидел фигуры, движущиеся в расщелинах между камней, под креслами и ножками столов.

— «Жемчужина» построена над одним из коридоров клетки Браннинга.

Смотри, они бродят там, цепляются за стены. Нам не нужен сторож клетки.

Старая компьютерная система людей для Физических Гармонических Заграждений и Ассоциаций Бредовых Ответов заботится об этих иллюзиях. Внизу целый ад, наполненный удовлетворенными желаниями...

Я упал на пол и прижался лицом к пластику.

— ФЕДРА, — закричал я. — ФЕДРА, где она?

— Привет, мальчик, — в темноте засверкали огоньки. Пара существ с многочисленными, слишком многочисленными руками, стояла, обнявшись, над мигающей машиной.

— ФЕДРА!..

— Это не тот, это неправильный лабиринт, мальчик. Здесь, внизу, ты можешь найти другую иллюзию. Она последует за тобой к двери, но когда ты обернешься, чтобы убедиться, что она здесь, она исчезнет и ты уйдешь сам.

Так зачем пытаться?

Голос был еле слышен сквозь пол.

— Здесь за все отвечает мать. Не приходи сюда играть на своем кровавом мачете. Ты пытаешься получишь ее и ты вернешь ее назад другим путем. Ты — пучок психических проявлений, многосексуальности и бесплотности, и ты — ты пытаешься на все это надеть ограничивающую человеческую маску. Ищи где-то за рамой зеркала...

— Где...

— Ты умолял дерево?

Подо мной проходило множество иллюзий клетки, они шли, шатаясь и толкаясь, под мигающими огнями ФЕДРЫ. Я вскочил и бросился бежать. Собака залаяла мне вслед, когда я захлопнул дверь.

Я пробежал по лестнице и вылетел в парк, с трудом удержавшись на ногах. Вокруг металлических башен и на террасах плясали толпы, из окон доносилось пение.

Я остановился возле дерева и заиграл для него, умоляя. Я пустил аккорды по течению, уповая на счастливый случай, и молил о решении. Начал я смиренно, и песнь опустошала меня до тех пор, пока не осталась яма. Ад, в который я погружался. Там была ярость. Это была моя ярость, и я передал ее ему. Там была любовь. И она пронзительно кричала, не слыша пения, доносившегося из окон.

Руки Зеленоглазого были разбиты в тех местах, где их привязали к ветвям. Одна рука соскользнула вниз по коре...

...И ничего. Я вскрикнул, как от смертельной раны. И сжимая рукоять мачете двумя руками, продырявил его бедро, вогнав острие в дерево. Снова вскрикнул и, дрожа, выдернул обратно.

Глава 13

Ушел он, как к себе домой,

О человеке возроптав.

Был галилейский день кровав

Под вавилонскою звездой,

Одевший мир вселенской тьмой.

Уильям Батлер Йетс

«Песнь из пьесы»

Я слышал, что вы даете тысячу долларов за мое тело, которое, как я понимаю, интересует вас в качестве свидетеля... в таком случае, если бы я появился в суде, я дал бы выгодные вам показания. Но против меня выдвинуты обвинения за события, произошедшие в войне в округе Линкольн, и я боюсь появляться там, поскольку мои враги наверняка постараются убить меня.

Уильям Х. Бонни (Билли Кид).

Письмо Губернатору Уоллесу

Я искал с венками, исправляющими эту ошибку.

Эндрю Марвел

«Венец»

Море штормило. Утро неслось над водой. Я шел вдоль морского берега, сплошь усыпанного ракушками. Я вспомнил тот день, когда мы въехали в Браннинг на драконах. Теперь Его жизнь и мои иллюзии были утрачены. Чем дальше от Браннинга я отходил, тем меньше он становился. Я шел, при каждом шаге вонзая мачете в песок.

Так прошла вся ночь, но я не устал. Что-то подталкивало меня, подгоняло, так что я не мог остановиться. Пологий берег был прекрасен. Я поднялся на дюну, гребень которой порос высокой шелестящей травой.

— Эй, Чудик!

Что бы это ни было, я вскинулся, как от звона неожиданно сработавшего будильника.

— Как живешь?

Он сидел на бревне, вдавленном в сырую землю у подножия дюны. Он откинул волосы, и снизу вверх искоса посмотрел на меня. Солнце отражалось в кристалликах соли, покрывающих его плечи и руки.

— Я долго ждал, очень долго, — сказал Кид, почесывая колено. — Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю. Устал.

— Не сыграешь? — он указал на мачете. — Спускайся вниз.

— Не хочу.

Песок посыпался из-под моих ног. Я смотрел на Кида, и вдруг кусок дюны подо мной обвалился. Я пошатнулся, страх гнал меня прочь, подальше от этого места. Но я упал и под хихиканье Кида покатился вниз по песчаному склону. Дно. Я еще несколько раз перевернулся. Кид все так же сидел на бревне и смотрел теперь на меня сверху вниз.

— Чего ты хочешь? — прошептал я. — Ты потерял Зеленоглазого. Что тебе надо от меня?

Он поковырялся в ушах и улыбнулся массой мелких зубов.

— Мне нужно это, — и указал на мачете. — Ты думаешь, что Паук действительно... — он остановился. — Паук решил, что Зеленоглазый, ты и я не должны жить в одном мире. Это слишком опасно. Тогда я подписал смертный приговор и повесил Зеленоглазого, ты играл для него, а я плакал в море, в котором ты не сможешь увидеть слез. Ты веришь этому?

— Я не... Я не знаю.

— Я верю, что Зеленоглазый жив. Не знаю. Я не могу проследить за ним, как за остальными людьми. Он мог умереть, — он наклонился вперед и обнажил свои зубы. — Но он жив.

Я сидел на песке, пристально глядя на него.

— Дай мне свой меч.

Я приподнялся. Помедлил, а потом стремительно замахнулся и ударил.

Кид уклонился. Мачете раскололо бревно.

— Если ты ударишь меня, — начал Кид, — думаю, что все это будет неприятно. Я истеку кровью. Но если я смогу сказать о чем ты думаешь, ну тогда, все попытки избавиться от меня будут просто бесполезными.

Он пожал плечами и мягко улыбнулся. Потом протянул руку к мачете.

Я разжал пальцы. Он взял нож, погладил лезвие.

— Нет, — вздохнул он, — Нет, мне от этого никакой пользы, — и возвратил мачете. — Покажи, как ты играешь.

Я забрал мачете; оно было мое, и мне не хотелось, чтобы он его держал.

Кид почесал правую пятку левой ногой.

— Покажи мне. Мне не нужен твой меч, мне нужна музыка, которая в нем. Сыграй, Чудик, — он кивнул.

Я в ужасе поднес мачете ко рту.

— Давай.

Прозвучала дрожащая нота.

Кид слегка наклонился, опустил золотистые ресницы.

— Сейчас я хочу забрать все, что осталось, — он сцепил пальцы рук. И стал отбивать ногой такт, царапая землю когтями.

Еще нота.

Я стал выводить третью...

Это был и звук, и движение, и чувство одновременно. Это было громкое «щелк!»; Кид изогнулся дугой и схватился за шею. На его лице отразился ужас. Паук, стоя на гребне дюны, крикнул мне:

— Продолжай играть, черт побери!

Мачете пронзительно кричало.

— Пока ты играешь, он не может использовать свой ум для чего-нибудь еще!

Кид вскочил с бревна. Бич хлестнул над моей головой. Кровь потекла по груди красноголового. Он отступил на шаг, споткнулся о бревно, упал. Я отскочил в сторону, ухитрившись удержаться на ногах — такие пустяки мне даются проще, чем другим людям. Я все еще извлекал какие-то звуки из мачете.

Паук, щелкая бичом, соскользнул вниз. Кид, прикрывая живот, пополз.

Жабры под красными волосами раздувались на всю шею. Паук повернувшись ко мне закричал:

— Не останавливайся, Чудик!

Кид зашипел и стал грызть землю. Он перевернулся на бок, все его лицо было в песке... рот, подбородок...

— Паук... ой, Паук. Прекрати! Не надо, пожалуйста... не надо... не... — бич хлестнул по щеке, и Кид схватился за лицо.

— Играй, Чудик! Или, черт побери, или он убьет меня!

Музыкальная буря поднялась на октаву выше, ноты пронзило утро.

— Ааааа... нет, Паук! Не бей меня! — закричал Кид окровавленным языком. — Не надо... аааааа! Это больно! Больно! Ты же мой друг, Паук!.. Нет! Ты же вроде бы как мой... — он зарыдал. Бич стегал Кида снова и снова.

По плечам Паука стекал пот.

— Ладно, — сказал он. И начал сворачивать бич, тяжело дыша.

Язык мой болел, руки онемели. Паук смотрел то на меня, то на Кида.

— Вот и все.

— Это... было необходимо? — спросил я.

Паук смотрел на землю.

Там среди мусора, выброшенного морем, что-то зашевелилось. Длинные шипы растения сворачивались в кольцо, ложились и на них появлялись цветы.

— Пойдем, — сказал Паук и полез наверх. Я последовал за ним, на вершине дюны я оглянулся. На голове трупа копошился букет цветов, впиваясь в глаза и рот. Мы спустились с дюны.

Внизу он повернулся ко мне и нахмурился.

— Я просто спас твою жизнь, мальчик. Вот и все.

— Паук?..

— Что?

— Зеленоглазый... Я думаю, что я кое-что понял.

— Что? Пойдем. Нам надо возвращаться.

— Как Кид... я могу возвращать к жизни тех, кого сам убил, задумчиво сказал я.

— Да, как в том ущелье, — сказал Паук. — Ты можешь возвращаться и сам. Ты позволишь себе умереть и снова вернешься. Зеленоглазый единственный, кто может вернуть твою Челку — теперь.

— Зеленоглазый. Он умер.

Паук кивнул.

— Ты убил его. Это был последний удар твоего... — он указал на мачете.

— О, — выдохнул я. — Что происходит в Браннинге?

— Беспорядки.

— Почему?

— Люди жаждут собственного будущего.

На мгновение я представил лицо Кида. Это причинило мне боль.

— Я возвращаюсь, — сказал Паук. — Ты пойдешь со мной?

Волны накатывались на песок.

Я задумался.

— Да, но не сейчас.

— Думаю, что Зеленоглазый, — Паук раздавил ногой что-то на песке, — подождет. И Голубка тоже. Сейчас она ведет в танце и не совсем готова простить тебе выбор, который ты сделал.

— Что за выбор?

— Между реальным... и всем остальным.

— Что же я выбирал?

Паук усмехнулся и хлопнул меня по плечу.

— Может быть, ты узнаешь это, когда вернешься. Куда ты направляешься? — он повернулся, собираясь уходить.

— Паук?

Паук оглянулся.

— В моей деревне жил человек, который был неудовлетворен своей жизнью. Тогда он покинул этот мир, побывал на Луне и на других планетах, потом посетил другие далекие звезды. Я могу попасть туда?

Паук кивнул.

— Я тоже однажды так сделал. Но когда я вернулся, все то, что я оставил, поджидало меня.

— И на что же это вообще будет похоже?

— Там будет совсем не то, чего ты ожидаешь, — он усмехнулся и отвернулся.

— Это будет... иное?

Паук продолжал шагать по песку. Утро разливалось над морем, и темнота отступала вдоль берега, все дальше и дальше. Я повернулся и пошел за ней.

Драгоценности Эптора

Багровый бред бессонницы двойной,

Прибой, вернулись в гавань корабли

Из моря, ну а мне идти сквозь строй

Двойных огней и страхов там, вдали.

Так полог ночи подними скорей

Веревками ветров, потом узрей

Картину пред собой и молви:

— Вот

Я со скалы увидел небосвод.

Начальные строки эпической поэмы

о борьбе между Лептаром и Эптором

Однорукого поэта Гео.

* * *

После этого он привел ее к морю.

Ей было не по себе, она села, ссутулившись, на обломок скалы и задумчиво водила пальцами ног по мокрому песку. Ее взгляд отрешенно скользил по поверхности воды.

— По-моему, это было просто ужасно! По-моему, это было просто жутко! Зачем вы мне это показали? Ведь это был мальчик. Почему они сделали это с ним, как они могли это сделать с ребенком!?

— Это был всего лишь фильм. Это был учебный фильм.

— Но этот фильм о том, что было на самом деле!

— Да. Это было. Но было давно, несколько лет назад, далеко отсюда, в нескольких сотнях миль.

— Но это было! Вы выследили их с помощью лазера, а когда на экране появилось изображение, вы сняли об этом фильм, и... О боже! Зачем вы показали его мне?

— Подумай сама: чему же мы хотели тебя научить?

Но девушка потеряла способность рассуждать спокойно: перед ее глазами неотступно стояла жуткая картина.

— Он был еще совсем ребенком, — сказала она. — Ему лет двенадцать, не больше!

— Ты сама еще ребенок. Тебе еще нет шестнадцати.

— Ну так что же я должна понять из этого фильма?

— Посмотри вокруг. И подумай.

Но картина, запечатленная в мозгу, заслоняла все вокруг. Она была слишком живой, слишком яркой, в ней преобладал красный кровавый цвет...

— Ты достаточно способна, чтобы найти причину прямо здесь, на этом пляже, в деревьях позади, в скалах внизу, в раковинах у твоих ног. Ты смотришь, но не видишь. — Его голос зазвучал мягче. — Ты действительно прекрасная ученица. Ты всему быстро учишься. Припомни что-нибудь из урока телепатии, который был месяц назад.

— Метод, аналогичный радиопередаче и приему, — процитировала она, — позволяет считывать синаптические структуры сознательной мысли с коры головного мозга одного человека и дублировать в коре мозга другого, что приводит к дублированию полученных сенсорных впечатлений... Ну и что! Я не могу применить этого! Я ничего с собой не могу поделать!

— Тогда обратимся к истории. Ты великолепно ответила на все вопросы. Может быть, тебе поможет знание истории мира до и после Великого Огня?

— Ну, это... это интересно.

— Фильм, который ты смотрела, — тоже своего рода история, то есть это произошло в прошлом.

— Но это было так... — ее взгляд блуждал в сверкающих волнах, — ужасно!

— История захватывает тебя только потому, что она интересна? А тебе никогда не хотелось докопаться до причин, которые стоят за поступками людей в жизни и в твоих книгах?

— Ну конечно, хочется! Я хочу знать, зачем пригвоздили того человека к дубовому кресту. Я хочу знать, что заставило одних людей причинить невероятные мучения другому человеку.

— Хороший вопрос... Кстати, примерно в то же время, когда его распяли на кресте, в Китае додумались изобразить силы Вселенной в круге, наполовину черном, наполовину белом. Однако, чтобы не создавалось впечатление, что может существовать однородная сила — только черная или только белая — на черном поместили белую точку, а на белом черную. Интересно?

Она нахмурилась, удивленная таким неожиданным переходом. А он продолжал:

— Помнишь ли ты тот фрагмент из мемуаров ювелира, в котором он вспоминает, как в возрасте четырех лет ему довелось вместе с отцом наблюдать сказочную саламандру в очаге у огня, и как отец внезапно отпустил ему затрещину настолько сильную, что мальчик пролетел через всю комнату и врезался в посудную полку. Свой поступок отец объяснил тем, что Челлини был слишком маленьким, чтобы запомнить это чудо, если его не сопроводить болью.

— Я помню его рассказ, — сказала девушка. — И помню, что Челлини сомневался, была ли затрещина причиной того, что он запомнил саламандру, или саламандра была причиной того, что он запомнил затрещину.

— Да, да! — вскричал учитель. — Вот она, причина!

В возбуждении он откинул на спину капюшон, и она увидела его лицо в медно-красном свете уходящего дня.

— Разве ты не находишь закономерности? — Изрезанный морщинами лоб, паутина прожилок в глазах — ей стало неловко разглядывать эти признаки старости и она опустила глаза.

— А я не знаю, что такое саламандра.

— Она напоминает голубых ящериц, которые поют за твоим окном, — объяснил он. — Только она не голубая и не поет.

— Тогда зачем ее запоминать? — с вызовом проговорила юная слушательница и усмехнулась. Учитель не обратил на это внимания.

— А еще художник, — продолжал он, — который, как ты помнишь, был другом Челлини, из Флоренции. Он писал портрет Джоконды. Между прочим, чтобы писать с нее портрет ему приходилось выкраивать время, отрываться от работы над другой картиной. Она предупреждает о большом несчастье, несущем в себе много горя для всего человечества. Ее название «Тайная вечеря» и изображает она того самого человека, которого распяли на дубовом кресте.

Какие чувства терзали художника, когда он брал кисть, чтоб изобразить Грядущую Муку? Наверное, тяжелые. А вспомни теперь портрет Джоконды! Он написал ее с улыбкой на лице, но улыбка не столько радует, сколько удивляет. И уже не одно столетие зрители в недоумении спрашивают: «Почему она так странно улыбается?» А причина вполне понятная. Ты только внимательней отнесись к тому, что окружает любой вопрос.

— А Великий Огонь? — спросила она. — Когда с неба обрушилось пламя, и закипела вода в гаванях, это же был чистый абсурд. Какие причины могут быть у такого события? По-моему, невозможно объяснить каждый случай. Тем более оправдать, как в примере с тем мальчиком.

— О, нет, — возразил он, — это не абсурд. Действительно, когда Великий Огонь начал уничтожать все вокруг, люди кричали: «За что? За что?» Так и ты сейчас спрашиваешь: «Как может один человек поступать так с другим человеком?» А надо спросить: «Почему?» и ответить самой прямо сейчас, прямо здесь! Здесь, на пляже ты найдешь причину!

— Я не могу, — грустно ответила девушка. — Перед моими глазами стоит только то, что сделали с ребенком, а это было ужасно.

— Хорошо. — Он поправил капюшон. — Возможно, ты поймешь причину, когда немного успокоишься. А теперь нам пора возвращаться.

Она соскользнула с валуна и пошла рядом с ним, босиком по песку.

— Тот мальчик... Я не обратила внимания — он был связан? Кажется, у него было четыре руки, так ведь?

— Так.

Ее передернуло еще раз.

— Знаешь, я не могу просто так ходить и говорить, как это было ужасно. Я должна что-то сделать. Написать стихи, или что-нибудь разрушить, или построить... Иначе я сойду с ума!

— Неплохая идея, — пробормотал он, когда они подходили к деревьям у реки. — Очень даже неплохая.

А несколько дней спустя, за несколько сот миль от этого пустынного пляжа...

Глава 1

На берег с шорохом накатывали волны. В синеве вечера тускло мерцали огни на кораблях, плавно скользящих мимо замшелых свай в направлении доков.

Грязные потоки воды омывали подножье грязного каменного города.

С корабля, только что вставшего на якорь, спустили трап, подвешенный на цепях. Матросы, вслед за медлительным Капитаном и высоким Помощником, бегом устремились по заскрипевшему трапу. Доски прогибались под тяжестью их тел, когда босые ноги тяжело зашагали на берег. Шумными компаниями, парами и поодиночке они разбрелись по портовым улицам к призывным желтым огням таверн, на запах опия в прокуренных, полных дыма помещениях, к публичным домам с их весельем и блеском.

Капитан, положив ладонь на рукоятку меча, спокойно сказал:

— Вот они и ушли. Следовало бы набрать новых матросов на место тех десятерых, которых мы потеряли на Эпторе. Десять надежных матросов, Джордде. Мне не по себе, когда я вспоминаю то месиво из костей и мяса, в которое они превратились.

— Десять на место мертвых, — съязвил Помощник, — и двадцать на место живых, которых нам больше не видать. Сомневаюсь, что многие захотят продолжить с нами это плавание. Хорошо, если мы потеряем только не больше двух десятков.

В отличие от капитана, его помощник был невероятно худ. Любой костюм висел на нем бесформенным мешком.

— Я никогда не прощу ей плаванья на этот чудовищный остров, — сказал Капитан.

— Я бы поостерегся говорить так громко, — пробормотал Помощник. — И вообще, она не нуждается в вашем прощении. К тому же, она пошла с ними и подвергалась той же опасности, что и они. Чудо, что она уцелела!

Понизив голос, Капитан спросил:

— Скажите, а вы-то сами верите слухам в ее сверхъестественные способности?

— Странный вопрос! — протянул Помощник. — А вы?

— Я — нет, — поспешил заверить капитан. — И все же, из тринадцати остались в живых только трое, но и из трех — она одна без единой царапины...

— Может быть, они не трогают женщин, — предположил Джордде.

— Может быть, — ответил Капитан.

— После возвращения она ведет себя очень странно. Бродит по ночам. Я сам видел, как она ходит вдоль борта и подолгу смотрит то на воду, то на звезды.

— Десять здоровых мужчин, — в задумчивости проговорил Капитан. — Изрублены на кусочки, разорваны в клочья. Я бы не поверил в такое варварство, если бы сам не видел эту руку, плавающую в воде. Мороз по коже, когда вспомнишь, как люди столпились у борта, пораженные этим зрелищем. А рука просто поднялась, как шлагбаум, и исчезла в набежавшей волне.

— Да хватит вам! — сказал Помощник. — Надо думать, где мы наберем столько людей.

— Интересно, она сойдет на берег?

— Если захочет, Капитан. Это не ваше дело. Ваше дело — корабль и точное исполнение ее приказаний.

— Я не согласен с этим, — он окинул взглядом свой корабль. Помощник похлопал Капитана по плечу:

— Если захотите выговориться в таком духе, говорите тише и только со мной.

— Я не согласен с этим, — повторил Капитан. Затем он резко повернулся и зашагал прочь. Помощник поспешил вслед за ним. На пристани было тихо.

Однако совсем недолго — вскоре тишину нарушил грохот бочки, скатившейся откуда-то. За ней на мгновение мелькнула фигура и скрылась.

* * *

В то же самое время по улице, ведущей к порту, шли двое мужчин. Тот из них, который был побольше, отбрасывал на тесно прижавшиеся друг к другу здания большую тень, повторявшую по-обезьяньи его жестикуляцию. Он шлепал босиком по мостовой, и его огромные ступни напоминали окорока. Голени его были обернуты кусками кожи и обмотаны ремнями. Свою речь он сопровождал взмахами одной руки, а тыльной стороной другой руки поглаживал короткую бороду цвета красного дерева.

— Значит, ты хочешь наняться на корабль, друг мой? Думаешь, там потребуется умение слагать стихи и подбирать рифмы вместо мускулов и умения натягивать паруса?

Его спутник, хрупкий юноша в белой тунике, перехваченной кожаным поясом, засмеялся в ответ:

— Четверть часа назад это казалось тебе неплохой идеей, Урсон. Ты говорил, что именно плавание на корабле поможет мне стать мужчиной.

— О, эта жизнь либо превращает в мужчину... — рука Урсона взметнулась вверх, — либо ломает мужчину. — Рука упала. Юноша остановился, откинул со лба прядь черных волос и, глядя на корабли, сказал:

— Ты так и не объяснил мне, почему за последние три месяца тебе не удалось наняться ни на один корабль. — Он рассеянно разглядывал черные силуэты мачт на фоне темно-синего неба.

— Год назад ты был на берегу не более трех дней подряд.

Гигант вдруг перестал жестикулировать, обнял своего друга за талию и подбросил вверх кошелек.

— А ты уверен, друг Гео, что нам нельзя истратить хотя бы часть этого серебра на вино, прежде чем мы отчалим? Если хочешь соблюсти обычай, то следовало бы поступить именно так. Когда нанимаешься на судно, подразумевается, что у тебя не звенит в кармане. Это главное доказательство того, что ты готов терпеть лишения.

— Урсон, убери свою лапу. — Гео схватил кошелек.

— Ну-ка, ну-ка! — возмутился Урсон, пытаясь вырвать кошелек из рук Гео. — Отдай!

— Слушай, я поил тебя пять ночей подряд, пора протрезвиться. Если нас не возьмут, кто же будет...

Но Урсон, смеясь, сделал еще один выпад. Гео с кошельком отскочил назад:

— Хватит, прекрати! — но при этом он налетел на валявшийся бочонок и очутился на мокрой мостовой, лежа на спине. Кошелек, поднимая брызги и звеня, отлетел в сторону.

Пока юноша поднимался с земли, среди нагромождений грузов стрелой промелькнула птичья тень; стройная фигурка бросилась вперед, подхватила кошелек одной рукой, оттолкнулась от бочки другой, и еще две руки заработали у боков, когда их обладатель пустился наутек.

— Что за черт, — начал было Урсон, и еще раз:

— Что за черт!

— Эй, ты! — Гео с трудом поднялся на ноги. — Стой!

Урсон уже сделал пару прыжков вслед за удирающим четырехручкой, который был уже на полпути из дока, как случилось неожиданное. Над затихшим портом откуда-то сверху раздался голос, напоминающий звон хрусталя:

— Стой, воришка. Остановись.

Бегущая фигура с размаху замерла, словно наткнулась на невидимую преграду.

— Теперь назад. Назад.

Он повернулся и покорно двинулся назад. Его движения, до этого такие ловкие, стали механическими.

— Да это же еще ребенок! — воскликнул Урсон.

Действительно, он оказался темноволосым мальчишкой, одетым только в рваные бриджи. Его взгляд был прикован к чему-то позади рассерженных друзей. Его четыре руки нелепо замерли в воздухе. Мужчины проследили направление его взгляда и обернулись.

На трапе стояла женщина. Ее силуэт возвышался на фоне темнеющего неба.

Одной рукой она придерживала что-то у горла, и только ветер, играя вуалью, нарушал ее неподвижность.

Мальчик приблизился к ней, как робот.

— Дай это мне, воришка, — негромко сказала она.

Он протянул ей кошелек. Женщина взяла его. Затем она отняла руку от шеи. И как только она сделала это, мальчик отпрянул, повернулся и попал прямо в объятия Урсона, у которого вырвалось:

— Уууф, — а потом:

— Проклятый ворюга!

Мальчик исступленно вырывался, как гидра, не издавая ни звука. Урсон не выпускал его.

— Ты никуда не уйдешь... Уууу!.. пока я тебя не выпорю... здесь же... сейчас же...

Урсон обхватил мальчика одной рукой. Другой рукой он поймал все четыре запястья и, крепко сжав поднял вверх. Худое тельце дрожало, как натянутая струна, но мальчик продолжал молчать.

Женщина спустилась с трапа и подошла к ним.

— Это принадлежит вам, джентльмены? — спросила она, протягивая кошелек.

— Спасибо, мэм, — буркнул Урсон, подставив руку.

— Это мне, мэм, — сказал Гео, перехватывая кошелек. Затем он улыбнулся и прочитал нараспев:

— И тают тени под священною улыбкой,

Дома и руки единятся в миге зыбком.

— Благодарю вас, — добавил он.

Брови под вуалью изогнулись, выражая изумление.

— Тебя обучали ритуалам вежливости? Уж не учишься ли ты в Университете?

Гео улыбнулся:

— Учился, до недавнего времени. Но с финансами плоховато, поэтому мне придется что-нибудь придумать. Я решил отправиться в плавание.

— Похвально, но довольно глупо.

— Я поэт, мэм, а говорят, все поэты — глупцы. Кроме того, мой друг утверждает, что море сделает из меня мужчину. Чтобы стать хорошим поэтом, надо быть настоящим мужчиной.

— Еще более похвально и не так глупо. Что за человек твой друг?

— Меня зовут Урсон. — Гигант сделал шаг вперед. — Я был лучшим матросом на любом корабле, на котором мне доводилось плавать.

— Урсон? Медведь? А я-то думала, медведи не любят воды. За исключением белых медведей. Всех остальных одни брызги способны довести до бешенства.

Если я не ошибаюсь, сохранилось древнее заклинание, которое усмиряет разъяренных медведей...

— Спокойно, брат медведь, — начал нараспев читать Гео.

Спокойно, брат медведь,

Спокоен зимний сон,

Огнем не обожжет,

Водою не зальет.

Пока поток растет,

Янтарный мед течет,

Прыгает лосось.

— Э-э, — сказал Урсон. — Я не медведь!

— Твое имя означает «медведь», — успокаивающе пояснил Гео, и обращаясь к женщине, сказал:

— Как видите, я получил неплохую подготовку.

— В отличие от меня, — ответила она. — Я увлекалась изучением ритуалов и поэзией, когда была моложе, но скоро это прошло. Вот и все.

Затем она посмотрела на мальчика.

— Как вы похожи! Темные глаза, темные волосы. — Она засмеялась. — А что еще есть общего между поэтами и ворами?

— Есть, есть общее, — подхватил Урсон, — этот тип, любитель поэзии, не пожертвует несколько серебряных монет, чтобы его друг смог промочить горло хорошим вином, а это, если хотите знать, тоже воровство!

— Я спрашивала не тебя, — остановила его женщина.

Урсон обиженно надулся.

— Воришка, — сказала женщина, — Маленький Четверорук. Как тебя зовут?

В ответ последовало молчание, темные глаза сузились.

— Скажи лучше сам. Иначе я заставлю тебя говорить, — она снова поднесла руку к горлу.

Глаза мальчика в ужасе широко распахнулись, и он попятившись, вдавился в живот Урсона.

Гео протянул руку к кожаному ремешку на шее мальчика. На ремешке был подвешен керамический диск: на белой эмали — черная волнистая линия с маленькой зеленой точкой вроде глаза на одном конце.

— Это вполне сойдет за имя, — примиряюще предложил он.

— Змей? Ну что ж, забавно. — Женщина опустила поднятую с угрозой руку. — Ты хороший вор?

Затем, не глядя на Урсона, приказала:

— Отпусти его.

— А как же порка!? — возмущенно закричал тот.

— Он не убежит.

Урсон отпустил мальчика.

Освобожденный пленник вытащил из-за спины все свои четыре руки и принялся растирать запястья одной пары рук пальцами другой пары. Его темные глаза продолжали неотступно следить за женщиной, и когда та повторила свой вопрос:

— Ты хороший вор? — он порылся в лохмотьях своих брюк и достал оттуда что-то, зажатое в кулаке. Ремешок, подобный тому, что висел у него на шее, высовывался между пальцами. Ребенок вытянул кулак перед собой и медленно разжал ладонь.

— Что это? — Урсон заглянул через плечо Змея.

Женщина тоже нагнулась над раскрытой рукой и вдруг резко выпрямилась.

— Ты... — в замешательстве произнесла она.

Кулак Змея сомкнулся.

— Ты и в самом деле хороший вор, — овладев собой, спокойно продолжила женщина.

— Что это? — спросил Урсон. — Я и не рассмотрел.

Змей разжал кулак. На грязной ладони, опутанный ремешком лежал молочно-белый камень величиной с человеческий глаз, в грубой проволочной оправе.

— Искусный вор, — подтвердила женщина голосом, который казался надтреснутым по сравнению с прежней звенящей ясностью. Она откинула вуаль, снова поднесла руку к горлу, и Гео увидел, что кончиками своих изящных пальцев она сжимает точно такой же камень, но только в платиновой оправе и на золотой цепочке.

Она подняла глаза, и, не прикрытые вуалью, они встретились взглядом с Гео. На губах ее появилась легкая усмешка.

— Нет, — сказала она. — Не такой искусный, как я предполагала. Сначала я подумала, что этот воришка обокрал меня. Но я ошиблась. Поэт, обученный премудростям древних ритуалов Лептара, ты можешь сказать, каково назначение этих безделушек?

Гео отрицательно покачал головой.

Вздох облегчения вырвался из ее груди, напряженный взгляд потеплел, стал задумчивым и она, продолжая смотреть прямо в глаза Гео, сказала:

— Да, ты не можешь это знать. Все забыто или уничтожено древними жрецами и поэтами. Послушай.

Льдом стань капля в горсти,

Лопни земля от песни.

Слава величью мужчин,

Слава величью женщин.

Глаза заключили виденье...

— Тебе знакомы эти стихи? Можешь сказать, откуда они?

— Только одна строфа, — ответил Гео, — и то в слегка измененной форме. Я знаю вот так:

Спали зерно в горсти,

Разбей созвездия песней.

Слава величью мужчин,

Слава величью женщин.

— Молодец! — удивилась она. — Ты справился с этим лучше, чем все жрецы и жрицы Лептара. Откуда этот отрывок?

— Это строфа из преданных забвению ритуалов Богини Арго, из тех, что запрещены и уничтожены пятьсот лет назад. Остальное стихотворение полностью утрачено, — объяснил Гео. — Вполне понятно, почему Ваши жрецы и жрицы не знают о нем. Я наткнулся на эту строфу, когда менял бумажную обложку на одной старинной книге. В качестве обложки для древней книги использовали страницу из еще более древней книги. Смешно! Но благодаря человеческой глупости я прочел уникальные стихи! И даже сделал вывод, что это фрагмент ритуала, которому следовали до того, как Лептар провел чистку своих библиотек. По крайней мере, я знаю, что мой вариант строфы относится к тому времени. Может быть, до вас дошла искаженная версия; за подлинность своей строфы я ручаюсь.

— Нет, — сказала она снисходительно. — Это моя версия подлинна. Так что ты тоже не так умен.

Она снова повернулась к мальчику:

— Мне нужен хороший вор. Пойдешь со мной? И ты, Поэт. Мне нужен человек, который может мыслить своеобразно и способен погружаться в сферы, недосягаемые для моих жрецов и жриц. Ты пойдешь со мной?

— Куда?

— На этот корабль. — Она загадочно улыбнулась и кивнула в сторону судна.

— Хороший корабль, — вмешался Урсон. — Я был бы счастлив плавать на нем, Гео.

— Капитан состоит у меня на службе, — сказала она Гео. — Он возьмет тебя. Может быть, у тебя будет шанс увидеть мир и стать настоящим мужчиной, к чему ты так стремишься.

Гео заметил растерянный вид Урсона, после того как в очередной раз на его слова не обратили никакого внимания.

— Мой друг должен идти со мной, на какой бы корабль я ни нанялся. Мы пообещали это друг другу. К тому же, он хороший моряк, а я совсем не знаю моря.

— Ну что ж. Во время нашего последнего путешествия, — сказала жрица, — мы потеряли людей. Думаю, у твоего друга не будет проблем с получением места.

— Это большая честь для нас, — сказал Гео, — но кому мы будем служить? Мы до сих пор не знаем, кто вы.

Вуаль снова упала на ее лицо.

— Я верховная жрица Богини Арго. А ваши имена?

— Меня зовут Гео, — сказал ей Гео.

— Я приветствую тебя на борту нашего корабля.

В этот момент из переулка вышли Капитан и Джордде. Капитан вглядывался в горизонт. В темноте его лицо казалось моложе и мягче. Жрица повернулась к ним:

— Капитан, вот три человека, которых я нашла в качестве замены тех, кого мы потеряли по моей глупости.

Урсон, Гео и Змей переглянулись между собой и посмотрели на Капитана, который промолчал в ответ.

Ответил Джордде:

— Вы справились с этим не хуже, чем мы, мэм.

— Да и те, которых нам все же удалось завербовать... капитан покачал головой. — Матросы не того калибра, который нужен для такого путешествия. Далеко не того.

— Я! Я гожусь для любого путешествия, — вмешался Урсон, — хоть на край земли и обратно!

— Похоже, ты сильный и опытный моряк. Но этот... — Капитан взглянул на Змея, — он же из Странных...

— Я совершенно с вами согласен! Безумство брать его на корабль! Они приносят несчастье! — горячо заговорил Помощник. — Зачем он нам? На большинство кораблей их вообще не берут. А этот еще совсем мальчишка. Он хоть и жилистый, но не сможет натянуть канат или зарифовать парус. Он нам совсем ни к чему. Разве мало несчастий свалилось на нас?

— Он здесь не для того, чтобы тянуть канаты, — проговорила Жрица. Маленький Змей будет моим гостем. Других можете назначать на корабельную работу. Я знаю, что людей вам не хватает. Но на этого у меня другие виды.

— Как прикажете, мэм, — сказал Капитан.

— Но, Ваше Святейшество, — не успокаивался Джордде.

— Как прикажете, — повторил Капитан, и Помощник молча отступил на шаг назад.

Капитан повернулся к Гео:

— А ты кто?

— Я Гео, был и остаюсь поэтом. Но готов выполнять любую работу, какую вы мне поручите.

— На сегодня, молодой человек, ограничимся беседой. Проходите. Койки вы найдете внизу. Пустых много.

— А ты? — спросил Джордде Урсона.

— Я — настоящий морской волк! Могу отстоять три вахты подряд не падая от усталости, и многое другое! Так что я уже принят!

Он взглянул на Капитана.

— Как тебя зовут? — опять спросил Джордде. — Мне кажется, что я тебя уже где-то видел. Может быть, ты уже плавал со мной?

— Меня называют справным матросом, самым быстрым разматывателем канатов, самым скорым натягивателем линя, самым проворным рифовальщиком...

— Имя! Назови свое имя!

— Ну, некоторые зовут меня Урсоном.

— Да, да! Это имя, под которым я знал тебя раньше! Правда, тогда у тебя не было бороды. Ты что же, думаешь, я возьму тебя в море? После того, как я собственноручно занес твое имя в черный список и сообщил об этом всем капитанам и помощникам в этом порту? Я еще не спятил, чтобы надеть себе на шею такой хомут! Ты без работы месяца три? О-о-о, будет вполне справедливо если ты не получишь ее еще триста лет!

Джордде повернулся к Капитану.

— Это смутьян, сэр, он постоянно затевает драки. Да, он обладает энергией волн и силой бизань-мачты. Но в человеке главное — сила духа, при котором одна-две драки не имеют значения. Но этого, хоть он и хороший матрос, я поклялся не брать к себе на корабль, сэр. Он едва не убил нескольких человек, а, может, и в самом деле убил. Ни один помощник, знающий людей в этой гавани, не возьмет его.

Жрица Арго рассмеялась:

— Возьмите его, Капитан. — И посмотрела на Гео. — Он уже выслушал слова для укрощения бешеного медведя. Теперь, Гео, мы узнаем, чего ты стоишь как поэт, и проверим силу заклинания.

Наконец она повернулась к Урсону.

— Ты действительно убил человека?

Урсон молчал.

— Я хочу знать — ты убил кого-нибудь?

— Да, — с трудом разлепил губы Урсон.

— Если бы ты сказал мне это раньше, — сказала жрица, — я бы взяла тебя первым. Мне нужен такой, Капитан. Вы должны принять его. Если он хороший матрос, мы не можем упустить его. Что касается его... особых талантов, то я займусь ими сама. Гео! Поскольку ты произнес заклинание и, к тому же, его друг, я поручаю тебе присматривать за ним. А сейчас я хочу поговорить с тобой, Поэт, знаток ритуалов. Идем. Капитан! Прикажите сегодня ночью всем оставаться на корабле.

Она жестом приказала им следовать за собой, и они поднялись по сходням на палубу. При пожелании говорить с Гео Урсон, Змей и Джордде обменялись взглядами, но теперь, когда они направлялись к люку, все молчали.

Глава 2

Желтый свет масляной лампы просачивался на деревянные стены. Гео неприятно поразил запах несвежих простыней и пота. Он поморщился, но тут же независимо дернул плечом.

— Ладно, — сказал Урсон, — нора ничего себе.

Он забрался на верхний ярус койки и похлопал по матрасу.

— Для себя я выбираю эту, Многорукий! Тебе качка нипочем, ты займешь среднюю. А ты, Гео, вались на самую нижнюю, вот сюда.

Он тяжело спрыгнул на пол.

— Чем ты ниже, — объяснил он, — тем лучше спишь, из-за качки. Ну, как вам нравится ваш первый кубрик?

Поэт молчал. Два лучика света отразились желтыми точками в его темных глазах и исчезли, когда он отвернулся от лампы.

— Я не случайно отвел тебе место внизу, друг! Если слегка заштормит, а ты под самым потолком — у тебя с непривычки очень скоро может расстроиться желудок, — продолжал Урсон, положив тяжелую руку на плечо Гео. — Я обещал присмотреть за тобой, ведь правда?

Но Гео молчал. Его мысли, казалось, были заняты совсем другим.

Урсон посмотрел на Змея, который наблюдал за ним, прислонившись к стене. Во взгляде великана появилось недоумение. Змей молча отвел глаза.

— Послушай, — снова обратился Урсон к Гео, — давай-ка прошвырнемся с тобой по кораблю да осмотримся хорошенько. Бывалый матрос всегда начинает с этого, конечно, если он не слишком пьян. Тогда Капитан с Помощником сразу видят, что глаз у него наметан, кроме того, он подмечает что-нибудь полезное для себя. Что ты скажешь...

— Не сейчас, Урсон, — прервал его Гео. — Ты иди один.

— Не будешь ли ты так добр объяснить, с каких это пор моя компания вдруг перестала устраивать тебя!? Твое молчание — не лучший способ обращаться с человеком, который поклялся сделать все, чтобы твое первое плавание окончилось наилучшим образом. Так вот, я думаю...

— Когда ты убил человека?

В кубрике воцарилась тишина, еще более ощутимая, чем плеск волны за бортом. Урсон замер на месте со сжатыми кулаками. Потом кулаки разжались.

— Может быть, год назад, — сказал он мягко. — А, может быть, год, два месяца и пять дней, в четверг, в восемь часов утра, в арестантской рубке при сильной вертикальной качке. Если быть совсем точным, это случилось год, два месяца, пять дней и десять часов назад.

— Значит это правда? Как ты мог находиться рядом со мной все это время и молчать, а потом ни с того, ни с сего признаться первому встречному! Мы были друзьями, укрывались одним одеялом, пили вино из одной кружки. Ну, что ты за человек?

— А ты что за человек, — передразнил гигант. — Да просто любопытный ублюдок, которому я переломал бы все кости, если бы...

Он набрал в легкие воздух.

— ...Если бы я не пообещал, что от меня не будет неприятностей. Я еще ни разу не нарушил своего слова, данного живому или мертвому.

Кулаки его снова сжались и разжались.

— Урсон, я не собираюсь судить тебя. Пойми это. Но расскажи об этом. Мы же были, как братья. Нельзя утаивать такое от...

Урсон продолжал тяжело дышать.

— Надо же, как хорошо ты знаешь, что мне следует делать и чего не следует! — с издевкой ответил он.

Резко подняв руку, он отвел ее в сторону и плюнул на пол.

Развернувшись к выходу, собрался шагнуть, как вдруг...

Раздался крик. Нет, это не был привычный звук со стороны — нечто невообразимое взорвало их головы изнутри. Гео закрыл уши руками и резко повернулся к Змею. Две искорки в глазах мальчика метнулись к Урсону, затем к Гео и снова к Урсону.

Странный крик повторился, на этот раз тише, и в нем можно было различить слово «помогите». Как и сам звук не состоял из голоса, так и само слово не состояло из букв. И то и другое друзья почувствовали.

Рожденная непосредственно внутри их черепов, потрясающая гамма чувств и информации не нуждалась в традиционном способе передачи. Друзья замерли, внимая непривычному ощущению — словно затихающее звучание камертона доносило до них боль, надежду, просьбу.

— Вы... помогите... мне... вместе... — улавливали они слова, непонятно откуда появляющиеся в их голове.

— Эй, — сказал Урсон, глядя на Змея — это ты?

— Не... сердитесь... — явились слова.

— Мы не сердимся, — сказал Гео. — Только объясни, что ты делаешь?

— Я... думаю...

— Как ты можешь думать так, что всем слышно? — потребовал ответа Урсон.

Лицо у мальчика напряглось и в сознании мужчины появились беззвучные слова:

— Не... всем... только... вам... вы... думаете... а я... слышу... мысли... я... думаю... вы... слышите... меня...

— Да уж знаю, что слышим, — сказал Урсон. — Только непонятно, как ты говоришь.

— Он хочет сказать, что слышит наши мысли так же, как мы слышим его. Правильно, Змей? — помог Гео.

— Когда... вы... думаете... громко... я... слышу...

— Хм! А я как раз очень громко думал, — сказал Урсон. И если я подумал что-нибудь не так... что ж, я извиняюсь!

Змей, казалось, оставил без внимания его извинения и стал просить снова:

— Вы... помогите... мне... вместе...

— Какая помощь тебе нужна? — спросил Гео.

— Интересно, в какую передрягу ты попал, что просишь помощи? — добавил Урсон.

— У... вас... плохие... умы... — сказал Змей.

— Еще чего! — возмутился Урсон. — Наши умы ничуть не хуже других в Лептаре. Ты слышал, как Жрица говорила с моим другом-поэтом?

— Мне кажется, он имеет в виду, что мы не умеем слушать, предположил Гео.

Змей кивнул.

— Ах, вот в чем дело! — сказал Урсон. — Ладно, потерпи немного и нам ведь тоже надо попривыкнуть к твоим штучкам!

Змей затряс головой:

— Ум... грубый... когда... кричите... так... громко...

Затем, чтобы сделать свою мысль яснее, он подошел к койкам:

— Вы... слышите... лучше... видите... лучше... если... спите...

— У меня сна ни в одном глазу, — сказал Урсон, потирая бороду тыльной стороной запястья.

— Мне тоже не уснуть сейчас, — признался Гео. — Может, придумаешь что-нибудь другое?

— Спите... — сказал Змей.

— Это все, конечно, забавно, но почему бы нам не поговорить, как нормальным людям? — предложил Урсон, все еще недоумевая.

— Раньше говорил... — уловили друзья ответ Змея.

— Так, раньше мог разговаривать? — спросил Гео. — А что случилось?

Мальчик открыл рот и указал пальцем внутрь.

Гео шагнул к мальчику, взял его за подбородок, осмотрел лицо и заглянул в рот.

— Святая Богиня!

— Что там? — спросил Урсон.

Гео отошел, с выражением страдания на лице.

— Ему отрезали язык, — сказал он гиганту, — причем довольно грубо.

— Кто на семи морях и шести континентах посмел сделать это с тобой, мальчик? — возмущенно спросил Урсон.

Бедняга отрицательно покачал головой.

— Нет, ты скажи, Змей! — настаивал он. — Нельзя утаивать такое от друзей и надеяться, что они спасут тебя неизвестно от чего. Так кто же отрезал тебе язык?!

— Какого... человека... ты... убил... — появилось у них в голове.

Урсон засмеялся.

— А, — сказал он. — Понял.

Затем он снова повысил голос:

— Но если ты можешь слышать мысли, ты его уже знаешь. И знаешь причину. А вот имя твоего мучителя мы из тебя вытащим, ради твоей пользы!

— Вы... знаете... того... человека...

Гео и Урсон недоуменно переглянулись.

— Спите... — сказал Змей. — Вы... спите... сейчас...

— Может быть, нам и в самом деле попытаться уснуть? — сказал Гео. Тогда выясним, в чем дело.

Он подошел к койке и скользнул в нее. Урсон вскарабкался на верхнюю койку, опершись ногами о деревянную подпорку.

— Долго же придется ждать, прежде чем я усну, — сказал он. — Ты, Змей, маленький Странный, — засмеялся он. — И откуда вы только беретесь?

Он взглянул на Гео.

— Их встречаешь по всему городу. Одни с тремя глазами, другие с одним. Знаешь, говорят, в Доме Матры держат женщину с восемью грудями и двумя еще кое-какими штучками. — Он захохотал. — Ты знаешь ритуалы и имеешь представление о магии. Странный народ — это не от магии?

— Существует единственное упоминание о них в ритуалах, где говорится, что они — пепел Великого Огня. Великий Огонь был задолго до чисток в библиотеках, поэтому до нас почти ничего не дошло.

— У моряков свои предания о Великом Огне, — сказал Урсон. — Рассказывают, что море закипело, когда огромные птицы плевались с неба пламенем, а из пучин поднялись металлические звери и уничтожили гавани. Чистки говоришь? А что это такое?

— Около пятисот лет назад, — объяснил Гео, — Тогда ритуалы Богини Арго были уничтожены. Вместо них в храмовую практику был введен совершенно новый свод правил. Все ссылки на прежние обряды тоже были уничтожены, а с ними и большая часть истории Лептара. Говорят, в ритуалах и заклинаниях была заключена огромная сила. Но это только догадки, и мало кто из жрецов согласится говорить об этом.

— Это было после Великого Огня? — спросил Урсон.

— Да, почти тысячу лет спустя, — ответил Гео.

— Да, велик же был огонь, если его пепел все еще сыплется из чрев здоровых женщин! — Он посмотрел на Змея. — Это правда, что капля вашей крови излечивает подагру? А если один из вас поцелует новорожденную девочку, у нее родятся только девочки?

— Ты же знаешь, что это сказки, — сказал Гео.

— Я знал одного коротышку с двумя головами, он весь день сидел у входа в Голубую Таверну и крутил волчок. Этот был идиот. А вот карлики и безногие, что колесят по городу и показывают фокусы, они хитрые. Но как правило, странные и молчаливые.

— Ишь ты, какой умный! — поддразнил его Гео, — а может, ты один из них? Прикинь — многих ли ты знаешь, кто достигает такого роста и силы, как у тебя, в результате естественного развития?

— Врешь без стыда, — отмахнулся Урсон, но нахмурив брови, задумался на несколько минут. — Ну, как бы там ни было, а я впервые слышу, чтобы кто-то мог читать мои мысли. Ничего приятного в этом нет, скажу я тебе.

Он посмотрел на Змея.

— Эй! А вы все так можете?

Змей, лежа на средней койке, покачал головой.

— Ну что ж. Это меня утешает, — сказал Урсон. — У нас на корабле тоже был один. Некоторые капитаны таких берут. У него была маленькая головка, размером с мой кулак, или даже меньше. Но во-о-от такая мощная грудная клетка, и вообще — мужик что надо во всех остальных отношениях. Ха-ха-ха!

А глаза у него, нос, рот — ну, лицо — было не на наросте, который-то и головой не назовешь, а на груди, вот здесь. Однажды он подрался, и голову ему разрубили свайкой пополам. Кровь хлещет, а он ничего — сам пошел к корабельному хирургу, и тот ему эту штуку вовсе отрезал! Когда он вернулся, на том самом месте, где должна быть шея, огромная повязка, а его зеленые глазища моргали из-под ключиц.

Урсон растянулся на спине, но вдруг перегнулся через край койки и посмотрел на Гео.

— Послушай, Гео, а что это за безделушки, которые висели у нее на шее? Что это за штуки?

— Не знаю, — ответил Гео. — Но она так беспокоилась о них!

Он выглянул из-за средней койки.

— Змей, дай мне взглянуть на эту штуку еще раз!

Змей протянул руку с камнем на ремешке.

— Слушай, а где ты его взял? — спросил Урсон. — Ах да, мы узнаем это, когда заснем.

Гео протянул руку к камню, но пальцы Змея сомкнулись, а три других руки обхватили кулак с камнем со всех сторон.

— Что ты! Я и не собирался брать его, — сказал Гео. — Я только хотел посмотреть.

Внезапно дверь кубрика распахнулась, и в дверном проеме на фоне ночного неба вырос темный силуэт высокого Помощника.

— Поэт! — позвал он. — Она хочет видеть тебя.

И исчез.

Гео посмотрел на товарищей, пожал плечами, и, спрыгнув с койки, поднялся по трапу в коридор.

На палубе было совершенно темно. Только по сияющим звездам можно было понять где кончалось небо и начиналось море. Кроме небесных светил в кромешной тьме только окна каюты слабо освещали палубу. Гео заглянул в первое, но ничего не разглядел и направился ко второму.

На полпути перед ним распахнулась дверь, и луч света рассек темноту.

От неожиданности он вздрогнул.

— Входи, — раздался голос Жрицы.

Он вошел в каюту без окон и остановился у порога. Стены каюты были украшены ярко-зелеными и алыми гобеленами. Золоченые жертвенники на сужающихся кверху треножниках, окутанные голубым дымом, распространяли по каюте тонкий аромат, незаметно проникающий в ноздри, и ощутимо кружащий голову. Свет отражался на полированных деревянных балясинах большой кровати, убранной шелком, камчатным атласом и парчой. На огромном столе с деревянными орлами по углам были разложены бумаги, картографические инструменты, секстанты, линейки, компасы; в углу возвышалась стопка потрепанных книг большого формата. К потолку, ярко освещенному красным, светло-зеленым и желтым светом, на толстых цепях был подвешен причудливый петролябр с масляными чашами, то вложенными в руки демонов, то выполненными в виде обезьяньих ртов, или устроенных в животах нимф. Самые нижние помещались между рогами на головах сатиров.

— Входи, — повторила Жрица. — И закрой дверь.

Гео повиновался.

Она села за стол и сплела пальцы перед закрытым вуалью лицом.

— Поэт! — сказала она. — У тебя было время подумать. К какому выводу ты пришел? Согласен ли ты совершить со мной путешествие, не требуя никаких объяснений? Кроме одного — это дело огромной важности для всего Лептара. Осознаешь ли ты значение этого плавания? — спросила она.

— Видимо, она достаточно велика, чтобы не оставить равнодушным ни одного мужчину, ни одну женщину, ни ребенка в Лептаре, от Верховной Жрицы до последнего калеки из Странных.

— До сих пор сферой твоей деятельности был мир слов, эмоций и интеллекта, Поэт. А что ты знаешь о реальном мире за пределами Лептара?

— То, что там много воды, мало земли и царит невежество.

— Какие истории ты слышал от своего друга-медведя? Он много путешествовал и должен знать кое-что из того, что происходит на земле.

— В рассказах матросов, — сказал Гео, — обитают звери, которых никто не видел, существуют земли, которых нет на картах, и живут люди, с которыми никто не встречался.

Она улыбнулась:

— О, да. С тех пор, как я поднялась на этот корабль, я выслушала много сказок от матросов и узнала от них больше, чем от всех моих жрецов.

Но в отличие от немногих пьяных матросов, с трудом припоминавших старые небылицы, ты сегодня вечером был единственным, кто загадал мне еще одну загадку.

Она помолчала.

— Что ты знаешь о драгоценных камнях, которые увидел сегодня вечером?

— Ничего, мэм.

— Один у меня, другой у воришки из дока, а если бы третий оказался у тебя, ты, возможно, с легкостью променял бы его на поцелуй какой-нибудь девки из таверны. А что ты знаешь о темном Боге Хаме?

— Я не знаю такого бога.

— Ты, — сказала она, — который впитал в себя все ритуалы и заклинания Белой Богини Арго, не знаешь даже имени Темного Бога Хамы! А об острове Эптор ты что-нибудь слышал?

— Ничего, мэм.

— Наш корабль уже побывал у берегов Эптора и снова отправляется туда. Попроси своего неученого друга Медведя рассказать тебе сказки об Эпторе и, о, слепой мудрый Поэт, — ты рассмеешься. Но я скажу тебе: его сказки, легенды и небылицы не составляют и десятой доли истины, даже десятой доли. Странно, почему мне кажется, что ты будешь необходим в этом плавании? Возможно, от тебя не будет толку. Я думаю, не отпустить ли тебя?

— Разрешите, мэм...

Жрица подняла глаза от какой-то работы, за которую готова была приняться.

— Извините, а вы не можете рассказать мне что-нибудь еще? Вы лишь намекнули о том, что всегда интересовало меня. Я кое-что знаю из поэзии, магии, знаю заклинания и думаю, что это имеет прямое отношение к Вашему путешествию. Поделитесь со мной своим опытом и тогда я смогу, наконец, в полной мере воспользоваться своими знаниями. Я выслушал немало матросских рассказов. Это, правда, не об Эпторе и не о Хаме, но наверняка они как-то связаны с тем, что рассказывали вы! Я бы попробовал соединить фрагменты. Я молод, но повидал достаточно. Мне знакома жизнь воровского мира, их язык и нравы. Как знать, это может оказаться полезней, чем мудрость всех Ваших жрецов. Я читал книги, которые боялись открыть мои учителя. И у меня хватит мужества взвалить на свои плечи Вашу тайну. Если в опасности весь Лептар, каждый гражданин имеет право сделать все возможное для спасения своих братьев. Я прошу для этого дать мне возможность сделать то, что в моих силах.

— Хорошо, что ты не испугался, — благосклонно произнесла Жрица. — Ты благороден, глуп... но к тому же Поэт... Надеюсь, первое и третье качество со временем вытеснят второе. Тем не менее, я не стану ждать и расскажу тебе кое-что сейчас.

Она встала и достала карту.

— Здесь Лептар, — указала она на один остров. Затем ее палец пересек море и остановился у другого острова. — Это Эптор. Пока ты знаешь о нем ровно столько, сколько положено знать каждому человеку в Лептаре. Это нецивилизованная варварская страна. И все же иногда там проявляются признаки какой-то коварной организации. Скажи мне, какие легенды о Великом Огне ты слышал?

— Я слышал, что из моря вышли звери и разрушили гавани, а птицы плевались огнем с неба.

— Самые старые из матросов, — сказала Жрица, — расскажут тебе, что это были звери и птицы Эптора. Разумеется, надо учесть, что эти легенды передавались из уст в уста пятнадцать столетий и достаточно искажены временем. Эптор просто стал синонимом зла, и все же, эти рассказы дают некоторое представление. В записях, к которым имели доступ лишь три-четыре человека, говорится, что когда-то, пятьсот лет назад, силы Эптора, действительно, совершили попытку захватить Лептар. Упоминания о вторжении слишком туманны. Я даже не знаю, как далеко они продвинулись и насколько успешными были их действия. Известно только одно — их методы ведения боевых действий отличались редким вероломством. Поэтому они и были преданы забвению, и упоминания о них нет даже в школьном курсе истории. И вот недавно я сама убедилась в жестокости и вероломстве обитателей этого острова. И у меня есть все основания полагать, что силы Эптора собираются снова. Неповоротливая, огромная масса ужаса. Пока она раскачивается, но совсем скоро начнет действовать, и остановить ее будет невозможно. Уже давно с этого острова к нам тянутся щупальца, проверяя нашу готовность к защите, прощупывают нас и выжидают, выжидают... Мы ничего не могли сделать, а они успевали причинить достаточно ощутимый ущерб и власти и религии Лептара. Все это являлось строжайшей государственной тайной. Мы не решались обнародовать эти факты, чтобы не стало очевидным наше полное бессилие. Меня послали в надежде, что удастся сбросить хотя бы один покров с неизвестности. Если ты считаешь, что можешь помочь мне, твое присутствие желательно более, чем я могу выразить словами.

— А какая связь между камнями и Хамой? — спросил Гео. — Он бог Эптора, и под его знаменами эти силы? А камни — их святыни?

— И то, и другое верно, но не совсем, — ответила Жрица.

— И еще одно. Вы говорите, последняя попытка вторжения Эптора в Лептар была предпринята пятьсот лет назад. Именно пятьсот лет назад религия в Эпторе претерпела изменения. Существует ли какая-нибудь связь между вторжением и чисткой?

— Я уверена в этом, — ответила Жрица. — Связь есть, но не знаю, какая. Я хочу рассказать тебе историю камней. Их всего три штуки. Тот, который я ношу на шее, был захвачен у воинов Эптора во время первого вторжения. Возможно, то, что он у нас, и есть причина многолетней мирной передышки. Хранился он всегда в Храме Богини Арго, тщательно оберегаемый, и о его свойствах не знал никто. Так же тщательно скрывались записи о вторжении, которое, кстати, закончилось провалом буквально за месяц до чисток. И вот, примерно год назад, немногочисленные силы врагов достигли берегов Лептара. Сама я тех событий не видела и не могу описать. Знаю только, что они проникли в глубь острова и ухитрились похитить саму Арго.

— Вы имеете в виду Арго Воплощенную? Верховную Жрицу?

— Да. Как известно, этот божественный сан передается при каждой смене поколений. Дочь Верховной Жрицы избирается как живущее воплощение Белой Богини Арго. Ее воспитывают и обучают мудрейшие жрецы и жрицы. Ее окружают роскошью, поклоняются ей. Она олицетворяет собой Арго до тех пор, пока не выйдет замуж и не родит дочь, которая со временем сама станет Арго Воплощенная. И продолжается это бесконечно. Так вот, мою дочь похитили.

Одного из похитителей убили в стенах монастыря, и он тут же, прямо на глазах, начал разлагаться. Когда от него почти ничего не осталось, мы увидели второй камень. Он по-видимому, был спрятан где-то внутри тела и именно он помог им пробраться так далеко на наш остров. Это не все. С последним вздохом это гнусное существо прочитало строки стихотворения, которые ты недавно услышал от меня. Вот таким образом появилась острая необходимость в нашем путешествии. Если мы не сможем действенно повлиять на враждебный силы, то хотя бы узнаем о судьбе юной Арго.

— Я сделаю все, что в моих силах! — воскликнул Гео. — Все, что поможет спасти Лептар и найти вашу сестру-жрицу.

— Это не сестра, — мягко сказала женщина, — а моя родная дочь, так же как и я — дочь предыдущей Арго. Вот почему выбор пал на меня. А до тех пор, пока она не найдена, живой или мертвой, — тут она поднялась со скамьи, — я снова Белая Богиня Арго Воплощенная.

Гео опустил глаза, когда Арго приподняла вуаль. Ее рука бережно дотронулась до украшения на шее.

— Их должно быть три, — сказала она. — Знак Хамы — черный диск, удерживающий три белых глаза. Каждый глаз сделан из драгоценного камня. Во время первого вторжения они, вероятно, несли с собой все три камня, так как в них заключена их главная сила. Без камней они беззащитны и слабы.

Только с ними они чувствуют себя непобедимыми. Мы разгадали секреты этих камней, когда один из них попал к нам. Ты видишь, со мной нет охраны. Пока этот камень у меня, я неуязвима. Должна сказать тебе, что этот камень способен не только защищать, но и разрушать! Я могу уничтожить любое препятствие на своем пути!

Второй камень мы получили год назад, как я уже говорила, когда они явились похитить мою дочь. Наверняка они прихватили с собой оба оставшихся у них камня в надежде присоединить третий. Во всяком случае, у них было два против нашего одного. Но теперь у нас два, а у них один. Ваш воришка сумел украсть у меня один камень два месяца назад, когда я собиралась отправиться в первое плавание. Сегодня он, видимо, узнал меня и решил получить за него выкуп, наивный. Но теперь перед ним поставлена задача, достойная хорошего вора. Он должен украсть для меня третий и последний священный камень Хамы, что бы получить вознаграждение. Тогда Эптор будет в нашей власти и больше не сможет причинить нам зло.

— А где этот третий камень? — спросил Гео.

— Наверное, сияет во лбу главной статуи Темного Бога Хамы, которая находится в охраняемом дворце в глубине Эптора. Как ты думаешь, ваш вор примет эти условия?

— Думаю, да, — подумав, ответил Гео.

— Где-то в том же самом дворце находится моя дочь или ее останки. Вы должны разыскать ее следы и если вам повезет, привезти ее с собой назад.

— Но мы можем надеяться, что вы научите нас пользоваться камнями? Иначе нам не под силу будет пробраться в храм Хамы.

— О, да. Я покажу вам их возможности, — сказала Арго, улыбаясь.

Одной рукой она подняла карту, которая лежала перед ней. Другую руку она поднесла к камню и постучала по нему бледным ногтем. Карта вдруг начала чернеть с одного конца и вспыхнула. Арго подошла к жертвеннику и бросила туда горящую бумагу. Затем она снова повернулась к Гео.

— Я могу влиять на мозг одного человека — помнишь, как я поймала Змея? Но могу подчинить своей воле и сотню воинов. И так же легко, как я подожгла старую потертую карту, я могу стереть с лица земли город.

— С такими штучками, — улыбнулся Гео, — у нас, по-моему, будут неплохие шансы добраться до этого Хамы и вернуться обратно.

Но ответная улыбка была странной, а затем и вовсе исчезла с ее лица.

— Не думаешь ли ты, — высокомерно сказала она, — что я вложу в ваши руки такое искушение? Вас могут схватить, и камни снова будут во власти Эптора.

— Но с ними мы были бы неуязвимыми...

— Однажды они попали в наши руки; мы не можем допустить, чтобы они ушли от нас. Если вы доберетесь до дворца, если вы украдете третий камень, если моя дочь жива и вы спасете ее, она сможет воспользоваться его силой, чтобы вывести всех невредимыми. Но если хотя бы одно из условий не будет выполнено, все предприятие окажется бессмысленным. Тогда вам лучше умереть, чем лицезреть по возвращении Арго в ярости перед смертельной схваткой. Погибну не я одна, вы тоже умрете в мучениях больших, чем даст самая жестокая пытка, учиненная силами зла Эптора.

Гео не проронил ни слова.

— Почему ты так изменился в лице? — спросила Арго. — У тебя есть твоя поэзия, твои заклинания, твоя ученость. Черпай силу оттуда. Я сообщила все, что считала нужным сообщить тебе. Можешь идти. И пошли ко мне вора.

Тон Верховной Жрицы не допускал возражений. Гео молча шагнул из каюты в темноту. Свежий ветерок пахнул ему в лицо. На мгновение он остановился, оглянулся на дверь, перевел взгляд на море и поспешил в кубрик.

Глава 3

Гео спустился в кубрик, где, кроме Урсона и Змея, все еще никого не было.

— Ну? — спросил Урсон, устраиваясь на краю койки. — Что она тебе сказала?

— Почему ты не спишь? — угрюмо ответил Гео.

Он тронул Змея за плечо.

— Теперь она хочет видеть тебя.

Змей встал и уже направился к двери, но вернулся.

— Что еще? — спросил Гео.

Змей порылся в лохмотьях и вытащил ремешок с драгоценным камнем. В нерешительности он подошел к Гео и повесил ремешок Поэту на шею.

— Хочешь, чтобы я сохранил его для тебя? — спросил Гео.

Но Змея в каюте уже не было.

— Ну, вот, — сказал Урсон. — Теперь и у тебя есть такой. Интересно, что могут эти камни? Или ты уже выяснил? Давай, Гео, выкладывай, что она тебе рассказала.

— Змей ничего тебе не говорил, пока меня не было?

— Ни словечка, — ответил Урсон. — Ко сну я не ближе, чем к луне. Ну, давай, к чему все это?

Гео все ему рассказал.

Когда он замолчал, Урсон сказал:

— Ты сошел с ума. И ты, и она. Вы оба сошли с ума.

— Не думаю, — возразил Гео и рассказал в завершение, как Арго продемонстрировала силу камня.

Урсон взялся за камешек, который висел на груди у Гео, и повертел его в руке, разглядывая.

— И все это в такой маленькой штучке? Послушай, а ты не смог бы разгадать, как он действует?

— Не знаю, даже если бы и хотел, — сказал Гео. — Не по душе мне все это.

— Иди ты к черту, «не по душе ему это», — передразнил его Урсон. Что толку посылать нас туда без всякой защиты и надеяться, что мы сделаем то, чего не сможет и целая армия. Что она имеет против нас?

— Не думаю, что она против нас что-то имеет, — сказал Гео. — Урсон, какие истории об Эпторе ты знаешь? Она говорила, что ты можешь мне кое-что рассказать.

— Я знаю, что с ним нет торговли, даже само слово звучит как проклятие, а остальное — чепуха, не стоящая упоминания.

— Например?

— Поверь мне, это всего-навсего трюмная водичка, — настаивал Урсон. Как ты думаешь? Ты сможешь вычислить этот камешек, если, конечно, он будет у тебя достаточно долго? Она говорила, что жрецы пятьсот лет назад смогли, а тебя она, по-моему, считает таким же умным, как некоторых из них. Я не сомневаюсь, что ты мог бы обделать это дельце.

— Сначала выдай какие-нибудь истории, — сказал Гео.

— Рассказывают о каннибалах, о женщинах, пьющих кровь, о существах, не похожих ни на человека, ни на животного, и о городах, населенных только смертью. Да, это местечко не назовешь дружелюбным, судя по тому, как избегают его матросы и поминают только в ругательствах. Но что бы они там ни рассказывали, все это глупости.

— Знаешь еще что-нибудь?

— Тут и знать больше нечего. — Урсон пожал плечами. — Эптор считается родиной всех человеческих пороков, будь то чудовища, вызвавшие Великий Огонь, или пепел. Я там ни разу не был, да и не стремился туда. Но теперь я рад возможности побывать там и все увидеть своими глазами, чтобы при случае пресечь какую-нибудь глупую болтовню, которая всегда возникает по этому поводу.

— Она говорила, что твои рассказы не составят и десятой доли всей правды.

— Должно быть, она имела в виду, что в них не содержится и десятой доли правды. И я уверен, что она права. Ты просто неправильно ее понял.

— Я все хорошо расслышал, — настаивал Гео.

— Тогда я просто отказываюсь верить. Во всей этой истории концы не сходятся с концами. Во-первых, как это наш четырехрукий приятель ровно два месяца назад оказался на пирсе именно в тот момент, когда она поднималась на корабль. И за это время он не променял камень, не продал...

— Может быть, — предположил Гео, — в момент кражи он прочитал ее мысли, так же как наши.

— Если так, то он должен знать, как обращаться с этими вещичками.

Говорю тебе, давай выясним, когда он вернется. И еще меня интересует, кто вырезал ему язык. Кто-нибудь из Странных или нет? Мне от этого как-то не по себе, — проворчал здоровый детина.

— Кстати, — начал Гео. — Помнишь? Он сказал, что ты знаешь этого человека.

— Я знаю многих, — сказал Урсон, — но который из них?

— Ты и в самом деле не знаешь? — ровным голосом спросил Гео.

— Странный вопрос, — нахмурившись, ответил Урсон.

— Тогда я скажу его словами, — продолжал Гео. — «Какого человека ты убил?».

Урсон посмотрел на свои руки так, будто видел их впервые. Он положил руки на колени ладонями вверх, распрямил пальцы и стал рассматривать, как бы изучая. Затем, не поднимая глаз, он стал рассказывать:

— Это случилось давно, друг мой, но перед глазами у меня стоит такая четкая картина, как будто это было вчера. Да, я должен был рассказать тебе раньше. Но часто это приходит ко мне не воспоминанием, а чем-то, что я могу ощущать, — твердым, как металл, острым на вкус, как соль, и с ветром доносятся мой голос и его слова, такие отчетливые, что я дрожу, как поверхность зеркала, по которой одновременно колотят кулаками человек и его отражение, и каждый пытается освободиться.

Это началось, когда мы брали на рифы паруса под дождем, от которого вскакивают волдыри. Его звали Кот. Мы двое были самыми большими на корабле, и то, что нас обоих назначили в команду рифовальщиков, означало, что работа была важная. Вода заливала лицо, мокрые канаты скользили в руках. Неудивительно поэтому, что с порывом ветра парус вырвался из моих рук, провис под напором дождя и забился о переплетения полудюжины канатов, сломав при этом два маленьких штага.

— Неуклюжий ублюдок, — завопил с палубы Помощник. — Что ты за рыбой тронутый сукин сын?

А сквозь шум дождя до меня донесся смех Кота, который работал на другой перекладине.

— Не везет, так не везет, — закричал он, удерживая свой парус, который тоже грозил высвободиться.

Я натянул свой и крепко его привязал. Состязание между двумя отличными матросами, не содержащее само по себе ничего плохого, породило в моей душе ярость, которая готова была прорваться крепким словечком или ответной колкостью, но из-за шквала я привязал парус молча.

Конечно, я спустился последним. А когда я спускался — на палубе были люди — я понял, почему мой парус вырвался. Стертое мачтовое кольцо сломалось и выпустило главный канат, вот поэтому-то мой парус и упал. Но это же кольцо ко всему прочему скрепляло почти расколотую кормовую мачту, и трещина длиной в две моих руки то и дело распахивалась и захлопывалась на ветру, как детская хлопушка. Поблизости от меня оказался свернутый в бухту канат толщиной в дюйм. Удерживаясь на выбленках почти исключительно пальцами ног, я закрепил канат и обвязал основание сломанной мачты. Каждый раз, когда трещина закрывалась, я набрасывал петлю и крепко затягивал мокрый канат. Это называется «стегать» мачту, и я стегал ее снизу вверх до тех пор, пока фланец каната не достиг трех футов в длину, и трещина не могла больше раскрыться. Затем я повесил сломанное кольцо на крюк, оказавшийся под рукой, чтобы потом показать корабельному кузнецу и заставить его заменить канат цепью.

Вечером того же дня, когда я, уже обо всем позабыв, уплетал в столовой горячий суп и смеялся, слушая рассказ одного матроса о любовных похождениях другого матроса, в зал вошел Помощник.

— Эй, вы, морские негодяи! — прорычал он.

Наступило молчание, а он продолжил:

— Кто из вас перевязал эту сломанную кормовую мачту?

Я хотел крикнуть:

— Да, это я.

Но кто-то опередил меня:

— Это Большой Матрос, сэр!

Этим именем часто называли и меня, и Кота.

— Что ж, — проворчал Помощник, — Капитан считает, что такая сообразительность в трудную минуту должна быть вознаграждена.

Он достал из кармана золотую монету и швырнул ее через стол Коту.

— Держи, Большой Матрос. Хотя на твоем месте каждый должен был бы сделать то же самое. — И он вышел из столовой.

Кота шумно поздравляли. Я не видел выражения его лица, когда он клал монету в карман.

Меня обуял гнев, не находящий выхода. На кого я должен был его выплеснуть? На матроса, который выкрикнул имя героя? Нет, ведь он стоял на палубе и мог спутать меня с моим соперником, тем более, с такого расстояния. На Кота? Но он уже вставал из-за стола. А Первый Помощник, тот самый Первый Помощник, того самого корабля, дружок, на котором мы сейчас находимся, — его тяжелые шаги уже раздавались где-то на палубе.

Может, поэтому меня и прорвало на следующее утро, когда погода немного успокоилась. Небрежная острота, отпущенная кем-то в проходе, так подействовала на мои нервы, что я буквально взорвался. Мы схватились, тузили друг друга, чертыхались, катались по полу и подкатились прямо под ноги Помощнику, который в это время спускался по лестнице. Он запустил в нас своим сапогом и осыпал проклятиями, а когда узнал меня, с ухмылкой сказал:

— А, это тот неуклюжий.

Я уже заработал себе репутацию драчуна, а драка на корабле — это нарушение, которое немногие капитаны потерпят. У меня же была третья, а это слишком. По настоянию Помощника, у которого сложилось обо мне определенное мнение, Капитан приказал меня высечь.

И вот на рассвете следующего дня меня вывели и привязали к мачте, чтобы располосовать, как кусок мяса, на виду у всей команды. Мне казалось, что вся моя ярость направлена теперь против Первого Помощника. Но белое обернулось черным в моем представлении, мне хотелось рвать и метать, когда он швырнул хлыст и крикнул:

— Ну, Большой Матрос, ты уже сделал одно доброе дело для своего корабля. Стряхни с себя сонливость и сделай еще одно. Я хочу, чтобы у него на спине осталось десять полос, достаточно глубоких, чтобы их легко можно было пересчитать пальцем, смоченным в соленой воде.

Пока сыпались удары, я не дышал. Десять ударов — это порка, от которой отходят неделю. В большинстве случаев матрос падает на колени после первого, если позволяет веревка. Я не упал, пока веревки на руках не обрезали. Более того, я не проронил ни звука до тех пор, пока не услышал, как вторая золотая монета брякнулась о палубу, и слова Старшего Помощника, обращенные к команде:

— Смотрите, как богатеет хороший матрос.

Мой стон потонул в криках ликования.

Кот и еще кто-то уволокли меня в арестантскую. Когда я упал, зарываясь руками в солому, я услышал голос Кота:

— Ну, братишка, не везет, так не везет.

И тогда я потерял сознание от боли.

На следующий день я смог доползти до оконной решетки. Выглянув на кормовую палубу, я понял, что мы попали в жесточайший шторм. Такого я еще не видел никогда. Раны на спине усугубляли мое безвыходное положение.

Гвозди готовы были выскочить из гнезд, дощатые сооружения — развалиться.

Волной смыло за борт четырех человек, а когда другие бросились их спасать, новая волна смела еще шестерых. Шторм налетел так неожиданно, что не успели спустить ни одного паруса, и теперь вся команда повисла на выбленках. Из окна арестантской я увидел, как начала падать мачта, и завыл, как животное, пытаясь вырвать прутья решетки. Но в окне мелькали лишь ноги бегущих, и никто не остановился. Я взывал к ним снова и снова, надрываясь от крика. Корабельный кузнец так и не заменил мой импровизированный крепеж на кормовой мачте цепью. Я не успел еще даже сказать ему об этом. Она не выдержала и десяти минут. Когда она поддалась, раздался треск, подобный громовому раскату. Рванулись наполовину убранные паруса — и веревки лопнули, как ниточки. Люди разлетелись в разные стороны, словно капли воды с мокрой руки, когда ее стряхиваешь. Мачта накренилась, описав в небе дугу, и упала на высокую бизань, обрывая канаты и соскребая людей с перекладин, как муравьев с дерева. Численность команды уменьшилась наполовину, а когда мы кое-как выползли из-под шторма с одной мачтой, и то сломанной, искалеченных телец, в которых еще теплилась жизнь, насчитывалось одиннадцать. Корабельный лазарет вмещает десятерых, остальные идут в арестантскую. Выбирать, кого поместить со мной, пришлось между человеком, который более других подавал надежду выжить — ему легче было перенести суровые условия, чем другим, и человеком, который был обречен — ему, возможно, было уже все равно. И выбор был сделан — в пользу первого. На следующее утро, когда я еще спал, ко мне втащили Кота и положили рядом со мной. Его позвоночник был сломан у основания, а в боку у него была такая дыра, что в нее можно было засунуть руку.

Когда он пришел в сознание, он только и делал, что плакал. Это был не звериный рык, который я издавал накануне при виде падающей мачты, а такой тоненький вой сквозь стиснутые зубы, как у ребенка, который не хочет показать, что ему больно. Он не прекращался. Часами. Это слабое стенание засело у меня в кишках и навязло на зубах хуже, чем какие-нибудь дикие вопли.

Восход солнца затянул окно медно-красной фольгой, и красная полоска света упала на солому и грязное одеяло, в которое его завернули. Плач теперь сменился удушьем. Он то и дело задыхался, и так громко. Я думал, что он без сознания, но когда наклонился над ним, его глаза были открыты и он смотрел прямо мне в лицо.

— Ты... — произнес он. — Больно... Ты...

— Тише, — сказал я. — Ну, тише!

Мне показалось, что он хотел выговорить слово «вода», но в нашей конуре не было воды. Я догадывался, что корабельные припасы по большей части пошли за борт. Поэтому, когда в семь утра нам наконец-то принесли ломоть хлеба и воду в жестяной кружке и в неловком молчании поставили перед нами, я, голодный и изнывающий от жажды, воспринял это не иначе как шутку.

Тем не менее, я открыл ему рот и попытался влить немного ему в глотку. Говорят, губы и язык чернеют от лихорадки и жажды через некоторое время. Неправда. Они становятся темно-багровыми — цвет гнилого мяса. И каждый вкусовой пупырышек был покрыт таким белым налетом, который появляется на языке после двухдневного запора. Он не мог проглотить воду.

Она вытекала из уголка его губ, покрытых коростой.

Его веки задрожали и он снова выдавил из себя:

— Ты... ты прошу... — И снова заплакал.

— Чего тебе? — спросил я.

Он вдруг заворочался, с трудом засунул руку в нагрудный карман разорванной рубашки и вынул оттуда что-то в кулаке. Он протянул руку мне и сказал:

— Прошу... прошу...

Пальцы разжались, и я увидел три золотых монеты. Истории двух из них всплыли в моей памяти как истории людей.

Я отшатнулся, как ужаленный, затем снова наклонился над ним.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— ...Прошу... — сказал он, пододвигая ко мне руку. — Убей... убей... меня, — и снова заплакал. — Так больно...

Я встал. Отошел к противоположной стене камеры. Вернулся обратно.

Потом я сломал ему шею о колено.

Я взял предложенную мне плату. Через некоторое время я съел хлеб и выпил остатки воды. Затем уснул. Его унесли, ни о чем не расспрашивая. А через два дня, когда снова принесли еду, я отрешенно подумал, что без хлеба и воды я бы умер с голоду. В конце концов меня выпустили, потому что им были нужны рабочие руки. И единственное, о чем я иногда размышляю, единственное, о чем я позволяю себе размышлять — заслужил ли я свою плату.

Думаю, две из них так или иначе предназначались мне. Но иногда я достаю их и смотрю, и гадаю, как ему досталась третья. — Урсон засунул руку в рубашку и достал три золотых монеты. — Так и не смог их истратить, однако. — Он подкинул монеты, поймал их на лету и засмеялся. — Так и не смог их истратить ни на что.

— Извини, — сказал Гео после минутного молчания.

Урсон поднял глаза.

— За что? Будем считать, что это мои драгоценные камни, разве нет? Может быть, у каждого должны быть свои? Но не думаешь ли ты, что этот старый Кот, в то время как я был в арестантской, вырезал язык этому маленькому четырехрукому ублюдку, зарабатывая третью монету? Что-то я сомневаюсь.

— Урсон, я же сказал, «извини».

— Знаю, — сказал Урсон. — Знаю. Я, конечно, встречал черт знает сколько людей за всю свою беспокойную жизнь, но это мог быть кто угодно. Он вздохнул. — Хотел бы я знать, кто. Но где ответ? — Он поднес руку ко рту и начал грызть ноготь на большом пальце. — Надеюсь, этот парнишка будет не таким нервным, как я. — Он засмеялся. — Много же ногтей ему придется погрызть.

И в этот момент внутри их черепов взорвалось.

— Эй, — сказал Гео, — это Змей!

— И к тому же в беде! — Урсон спрыгнул на пол и пустился бегом по коридору.

Гео побежал за ним.

— Пусти меня вперед, — сказал Гео. — Я знаю, где он.

Они добежали до палубы, промчались мимо кают.

— Дорогу, — потребовал Урсон и всей тяжестью своего тела навалился на дверь — она распахнулась.

Арго, стоя за своим столом, резко обернулась. Руку она держала на своем камне.

— Что за...

Но воспользовавшись моментом, когда ее концентрированная воля изменила направление, Змей, прижатый к стене неведомой силой и лишенный возможности двигаться, прыгнул через скамью к Гео. Гео подхватил мальчика, и одна из рук Змея быстро протянулась к груди Гео, где висел камень.

— Глупцы... — прошипела Арго. — Неужели же не понимаете? Он шпион Эптора!

Наступило гробовое молчание.

— Закройте дверь, — сказала Арго.

Урсон закрыл. Змей все еще держался за Гео и камень.

— Но, — сказала она. — Теперь уже поздно.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил Гео.

— Что если бы вы не ворвались, еще один шпион Эптора раскрыл бы свои карты и превратился в пепел. — Она тяжело дышала. — Но теперь у него свой камень, а у меня свой. Ну, воришка, ничья. Силы теперь равны. — Она посмотрела на Гео. — Как, по-твоему, он узнал, когда я сойду на берег? О, он действительно хитер, раз весь разум Эптора стоит за ним. Возможно, это он, незаметно для вас, внушил вам намерение помешать нам именно сейчас.

— Нет, он... — начал было Урсон.

— Мы проходили мимо вашей двери, — прервал его Гео, — услышали шум и решили, что здесь, наверное, что-то случилось.

— Ваша забота может стоить всем нам жизни.

— Если он шпион, то он знает, как обращаться с этой штукой, — сказал Гео. — Позвольте нам с Урсоном взять его...

— Забирайте его, куда хотите! — прошипела Арго. — Вон!

Но открылась дверь и вошел Первый Помощник.

— Я слышал шум, Жрица Арго, и подумал, что вы в опасности.

Богиня Воплощенная глубоко вздохнула.

— Опасности нет, — сказала она ровным голосом. — Пожалуйста, оставьте меня все.

— А что здесь делает Змей? — вдруг спросил Джордде, увидев Гео и мальчика.

— Я сказала «оставьте меня»!

Гео отвернулся от Джордде и прошагал мимо него на палубу, Урсон последовал за ним. Пройдя шагов десять, он оглянулся и, когда убедился, что Джордде вышел из каюты и направился в другую сторону, опустил Змея на ноги.

— Ладно, Малыш, вперед!

По пути в кубрик Урсон спросил:

— Слушай, что происходит?

— Так вот, во-первых, наш маленький друг не шпион.

— Откуда ты знаешь? — спросил Урсон.

— Потому что она не знает, что он может читать мысли.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Урсон.

— Я начал догадываться, что происходит что-то неладное, когда вернулся от Жрицы. Ты тоже. И мы рассуждали примерно одинаково. Почему наше задание может обернуться полным провалом, если не будут выполнены какие-то его части? Разве не имеет самостоятельного значения возвращение и восстановление в правах ее дочери, законной властительницы Лептара? А ту информацию, которую ее дочь вполне могла бы собрать, можно было бы использовать против Эптора. Разве этого мало, даже если бы мы не нашли камня? Это как-то не по-матерински — бросать на произвол судьбы юную жрицу, если не будет найден драгоценный камень для матери. И этот ее тон, с каким она называет камень своим. Недаром гласит поговорка, ходившая в народе еще до Великого Огня: «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Мне кажется, у нее немало небожественной жажды власти, и она для нее значит больше, чем достижение мира.

— Но это еще не доказательство того, что Змей не шпион Эптора, — сказал Урсон.

— Минутку. Доберусь и до этого. Видишь ли, я и сам сначала думал, что он шпион. Эта мысль впервые пришла мне в голову, когда я разговаривал со Жрицей и она обмолвилась, что знает о существовании шпиона из Эптора.

Во-первых, его появления в такие моменты, когда он ухитрился стащить камень, а потом представить его ей таким образом, — все это казалось до того странным, что сразу же возникала мысль о шпионе. Она пришла к такому же выводу. Но она не знала, что Змей может читать мысли и передавать их.

Неужели ты не понимаешь? Неосведомленность о его способности к телепатии и породила такое объяснение столь странных совпадений. Урсон, почему он оставил камень нам, когда пошел к ней?

— Потому что думал, что она попытается отнять его.

— Правильно. Когда она велела мне послать его к ней, я был совершенно уверен, что он ей нужен именно для этого. Но если бы он был шпионом и знал, как обращаться с камнем, то он бы взял его с собой, чтобы предстать перед Арго во всеоружии и противопоставить себя как равную силу. Потом он мог бы спокойно вернуться сюда, оставив ее в замешательстве, а мы бы продолжали оставаться на его стороне, поскольку после того, как он раскрыл бы себя как шпион, о чем она на девять десятых была уверена, она стала бы следить за ним более тщательно, чем прежде.

— Ну, ладно, — перебил его Урсон, — почему?

— Потому что он не был шпионом и не знал, как использовать камень, хоть однажды испытал на себе его действие. Может быть, он хотел сделать вид, что камень спрятан где-то на нем. Но он не хотел, чтобы она отправила его на тот свет, руководствуясь какой-то корыстной целью. Итак, Змей, — Гео повернулся к мальчику. — Теперь ты знаешь, как управлять камнем, не так ли? Ты узнал это только что от Арго.

Мальчик кивнул.

— Так вот он. Что ж ты его не берешь?

Гео снял ремешок с шеи и протянул ему. Змей отшатнулся и неистово замотал головой.

— Так я и думал.

Урсон был озадачен.

— Змей наблюдал людские мысли, Урсон. Он мог непосредственно видеть такие вещи, о которых мы узнаем только опосредованно. Он знает, что эта бусинка таит в себе больше опасности для ума человека, который обладает ею, чем для городов, которые с ее помощью можно стереть с лица Земли.

— Ну, что ж, — сказал Урсон, — пока она думает, что он шпион, у нас, по крайней мере, будет одна из этих бусинок и человек, который знает, как ее использовать... При случае, я хотел сказать.

— Не думаю, что она продолжает считать его шпионом, Урсон.

— Э?

— У нее не отнимешь способности рассуждать, во всяком случае, не хуже меня. Как только она обнаружила, что у него нет с собой камня, она поняла, что он так же ни в чем неповинен, как ты или я. Но ее единственной целью было заполучить камень любым способом. Мы вошли как раз в тот момент, когда она намеревалась подвергнуть Змея действию камня. Чувство вины заставило ее ухватиться за первое подвернувшееся логичное объяснение, чтобы оправдаться перед нами. Зло любит рядиться в добро.

Они спустились в кубрик. К этому времени там уже собралась горстка матросов. Почти все они были пьяны и храпели на койках у стены. Один, завернувшись в одеяло с головой, лежал на койке, которую Урсон выбрал для Змея.

— Ну, — сказал Урсон, — кажется, тебе придется переезжать.

Змей вскарабкался на верхнюю койку.

— Э, нет, это моя!

Змей жестом пригласил его подниматься за ним.

— Не понял? Двое в одной? — возмутился Урсон. — Послушай, если боишься замерзнуть, иди вниз к Гео. Там больше места, и он не расплющит тебя о стенку. Я пинаюсь и храплю.

Змей не сдвинулся с места.

— Может, лучше сделать так, как хочет он? — сказал Гео. — У меня идея...

— Еще одна идея? — спросил Урсон. — Черт с ним. Я слишком устал, чтобы спорить.

Он растянулся на койке, и худенькое тельце Змея было полностью скрыто.

— Эй, убери-ка свои локти, — услышал Гео бормотание Урсона.

И вскоре оттуда доносилось только его шумное дыхание...

* * *

— Туман окутал корабль и мокрые лини светились фосфоресцирующим серебром. Небо приобрело бледность льда, но чаша небосвода по-прежнему была усеяна колючками. Зеленое море обесцветилось до волнующей белизны.

Пепельно-серая дверь каюты без окон отворилась и оттуда вырвалась сначала белая вуаль, подхваченная ветром, а затем появилась фигура Арго в серебристом сиянии. Вся сцена, казалось, происходила за полупрозрачным занавесом, колеблемым ветром. Темная точка на шее Арго пульсировала, как сердце, вспыхивая черным пламенем. Она подошла к фальшборту, перегнулась через него и стала всматриваться в воду. Из белой пучины показалась рука скелета. Согнувшись в локте, она снова ушла под воду. Чуть поодаль поднялась другая рука, изгибаясь и жестикулируя, за ней одновременно целых три, и еще две.

Прозвучал голос, такой же обесцвеченный, как все видение:

— Я иду. Я иду. Мы отплываем через час. Помощник приказал сниматься с якоря до рассвета. Ты должно сказать мне теперь, дитя моря. Ты должно сказать мне.

Из моря выросли две светящиеся руки, затем показалось безобразное лицо. Вынырнув из воды по грудь, фигура наклонилась назад и затонула.

Из Эптора вы или из Лептара? — вопрошала призрачная фигура Арго лишенным жизни голосом. — Кому вы служите? Арго или Хаме? Я проделала большой путь. Вы должны ответить мне, прежде чем я последую дальше.

Возник звуковой вихрь, в котором можно было различить лишь: море... море... море...

Сцена сместилась к двери, ведущей в кубрик. Дверь открылась, и по мере продвижения сцены по коридору и дальше стены из мореного дуба приобретали цвет березовой коры или платана. Масляная лампа в кубрике искрилась подобно горящему магнию.

На сцену выдвинулась трехъярусная койка. На нижней лежал... Гео! Но с изможденным, бледным лицом. Копна его волос стала белой. На груди у него пульсировала точка, вспыхивая чернотой абсолютной тени. На верхней койке горой возвышалось чье-то тело, словно раздувшийся труп. Урсон! С койки свесилась его рука, дряблая, отекшая, без намека на силу.

На средней койке под грудой одеял лежал неизвестный. Сцена зафиксировалась на нем и... видение исчезло.

* * *

Гео сел и протер глаза.

Темнота слегка рассеивалась светом горящей лампы. Выглянув из-под нависающей над ним койки, он увидел, что в кубрике стоит сухопарый Помощник.

— Эй, ты, — обратился Джордде к одному из матросов, — подъем. Снимаемся с якоря.

Тот встал со смятой постели.

Помощник подошел к другому.

— Подъем, песья морда! Подъем, рыбий корм! Отплываем.

Повернувшись, он встретился глазами с Гео.

— А ты чего? — спросил он. — Отплываем, не слышишь? Хотя нет, ты спи. До тебя очередь еще дойдет, а сейчас нужны опытные.

Он ухмыльнулся и перешел к другому.

— Э, да от тебя прет, как от винной бочки! Ну-ка, очнись. Отплываем! Отплываем!

Глава 4

— Этот сон, — сказал, обращаясь к Урсону, Гео, как только Помощник ушел.

Урсон посмотрел со своей койки вниз.

— Ты его тоже видел?

Оба повернулись к Змею.

— Твои проделки, а? — спросил Урсон.

Змей слез с верхней койки.

— Ты что, бродил ночью по палубе и шпионил? — спросил Гео.

К этому времени большинство матросов в кубрике было уже на ногах, и один из них встал между Урсоном и Гео.

— Извини, приятель, — сказал он и потормошил спящего на средней койке.

— Эй, Вайти, вставай. Не может быть, чтобы прошлой ночью ты так нализался. Вставай, а то проспишь завтрак.

Молодой матрос-негр потряс спящего снова.

— Эй, Вайти.

Вайти, укрытый одеялом, не отвечал. Матрос еще раз тряхнул его хорошенько, но тот не пошевелился, только одеяло сползло с его светлой головы. Глаза Вайти были широко раскрыты и ничего не выражали, рот был тоже раскрыт.

— Эй, Вайти! — снова позвал чернокожий матрос и медленно отступил назад.

* * *

Через три часа после выхода из порта корабль попал в сильный туман.

Урсона вызвали на вахту сразу после завтрака, но никто в это первое утро не побеспокоил ни Змея, ни Гео. Змей куда-то ускользнул, и Гео не оставалось ничего другого как бродить по кораблю в одиночестве. Когда он проходил под шлюпками, тяжелый топот босых ног по мокрой палубе материализовался в Урсона.

— Эй, ухмыльнулся гигант. — Что ты здесь делаешь?

— Ничего особенного, — ответил Гео.

Урсон тащил на плече бухту каната. Он надел ее на руку, прислонился к опорному столбу и стал вглядываться в туман.

— Плохое начало для плавания. С кем ни говорил, никому это не нравится.

— Урсон, — спросил Гео, — у тебя есть какие-то догадки о том, что произошло утром?

— Может, есть, а может, и нет, — ответил Урсон. — А что у тебя?

— Помнишь сон?

Урсон поежился, как от холода.

— Да.

— Такое впечатление, будто все мы видели чьими-то глазами.

— Наш маленький четырехрукий друг видит мир довольно странно, если ты об этом.

— Урсон, Змей здесь ни при чем. Я спрашивал его перед тем, как он ушел осматривать корабль. Это был кто-то другой. Он лишь воспринимал образы и передавал их в наши головы. И что ты видел последним?

— Если честно, — сказал Урсон, поворачиваясь, — мне кажется, он смотрел на койку Вайти.

— А кто должен был спать на койке бедного Вайти?

— Змей?

— Правильно. Как ты думаешь, может быть, Вайти убили по ошибке вместо Змея?

— Может быть. Но как, и зачем, и кто?

— Тот, кто хотел убить Змея. Не исключено, что он же и вырезал ему язык полтора года назад.

— По-моему, мы так и не выяснили, кто это был.

— Человек, которого ты знаешь, Урсон, — сказал Гео. — С кем ты раньше плавал на этом корабле?

— Думаешь, я не присматривался? — спросил Урсон. — Только лица все незнакомые, кроме одного, которое я вроде бы видел в портовом буфете, и совсем нет таких, кого бы я знал по имени.

— Вспомни, Урсон, с кем на этом корабле ты плавал раньше, — снова спросил Гео более настойчиво.

— Джордде! — Урсон резко повернулся. — Ты имеешь в виду Помощника?

— Вот именно, — сказал Гео.

— Ты думаешь, это он пытался убить Змея? Почему же Змей не сказал нам?

— Потому что боялся вовлечь нас в неприятности. Может быть, он и прав.

— Как это? — спросил Урсон.

— Послушай, Арго у нас под подозрением. Чем больше я об этом думаю, тем меньше понимаю. Но если и Помощник вызывает подозрение, то, может быть, они заодно? Зачем ему тогда нужно было являться в каюту Арго вчера вечером, когда там были мы?

— Так, может, с ним случилось именно то, что мы придумали о себе: проходил мимо и услышал шум. Если ночью мы смотрели его глазами, то он видит мир ужасно забавно.

— Может быть, он тоже из Странных, как Змей, который «забавно» слышит? Не всякая странность лежит на поверхности, — напомнил ему Гео.

— Может быть. Может быть. — Урсон оттолкнулся от шлюпочной подпорки.

— Ладно, у меня работа, не могу же я стоять здесь весь день. А ты поразмышляй об этом еще, друг мой, и я буду счастлив выслушать тебя. Пока. — Он снова подбросил свой канат на плечо и исчез в тумане.

Гео походил еще немного и решил искать Змея. Лестница вела на верхнюю палубу, и, поднимаясь по ней, он увидел в тумане очертания высокой фигуры.

На мгновение он замер, затем двинулся дальше.

— Эй, — позвал он.

Человек, стоящий у фальшборта, повернулся, и Гео узнал Капитана.

— Доброе утро, сэр, — сказал Гео. — Я думал, это Помощник.

Не сразу Капитан ответил:

— Доброе утро. В чем дело?

— Я не стану вас беспокоить, если вы...

— Говори. Что там у тебя?

— Сколько времени нам понадобится, чтобы доплыть до Эптора?

— Две с половиной недели. Меньше, если ветер не изменит направление.

— Понятно, — сказал Гео. — У вас есть какое-нибудь представление о географии Эптора?

— Помощник — единственный человек на борту, который побывал там и вернулся живым. Если не считать Жрицы Арго.

— Помощник, сэр? Когда?

— Во время кораблекрушения его выбросило на берег. Но он сделал плот и дрейфовал в открытом море, где ему улыбнулось счастье — его подобрал корабль.

— Значит, он и поведет отряд по Эптору?

— Только не он, — сказал Капитан. — Он поклялся, что ноги его там не будет. Даже не заикайся об этом при нем. Вообрази, что это за местечко, если почти неминуемая смерть в море кажется более привлекательной, чем существование на этом острове. Нет, он проведет наше судно через залив к устью реки, но не более того.

Были еще двое, кто отправился туда и вернулся. Они поплыли со Жрицей Арго в лодке, всего тринадцать человек. Десятерых там постигла страшная участь: они были разорваны на куски и сброшены в море. Двое на веслах остались в живых. Они и переправили Жрицу назад. Одного матроса звали Вайти. Это его нашли сегодня утром в кубрике мертвым. А второй матрос — не прошло еще и получаса, как мне доложили об этом — упал за борт и утонул. Плохое плавание. Нельзя терять людей, как монеты в игре. Жизнь слишком дорога.

— Понятно, — сказал Гео. — Спасибо за объяснение, сэр, и за то, что уделили мне время.

— Пожалуйста, — ответил Капитан и отвернулся.

Гео спустился по лестнице и медленно пошел по палубе. Кто-то тронул его за плечо, и он резко повернулся.

— Змей, черт возьми, больше не делай так!

Мальчик смутился.

— Я не хотел орать, — сказал Гео, положив руку на плечо мальчика. — Ну, давай, выкладывай. Что тебе удалось выяснить? Обменяемся новостями.

— Ты... спи... — передалось от Змея.

— Извини, друг, — засмеялся Гео. — Я не смог бы вздремнуть сейчас ни за какие деньги. Тебе придется самому грубо «орать», чтобы прояснить ситуацию. И пусть твои признания навлекут на наши головы неприятности, отвечай честно. Во-первых, чье видение того, что происходило на корабле ночью, ты передавал нам? Капитана?

Змей покачал головой из стороны в сторону.

— Помощника.

Змей кивнул.

— Так я и думал. Так, он хотел убить... минуточку, — сказал Гео. — Помощник может читать мысли? Ты поэтому все таишь от нас?

Змей пожал плечами.

— Ну-ка, давай, — сказал Гео, — покричи немножко и растолкуй.

— Не... знаю... — громко подумал Змей. — Могу... видеть... что... он... видит... слышу... что... он... слышит... но... не... слышу... мысли...

— Понятно. Послушай, давай будем считать на свой страх и риск, что он не может читать мысли, и скажи: это он убил человека на той койке, где должен был спать ты?

После минутного молчания Змей кивнул.

— Думаешь, он пытался убить тебя?

Змей снова кивнул.

— И еще одно. Тебе известно, что человек, которого убили утром вместо тебя, был одним из тех двоих, что вернулись с Эптора вместе со Жрицей во время предыдущей экспедиции?

На лице Змея появилось выражение удивления.

— А другой утонул сегодня утром — упал за борт и пропал?

Змей подпрыгнул.

— Что такое?

— Ищу... его... все... утро... он... не... мертвый... слышу... мысли... смутно... плохо...

— Кто не мертвый? — спросил Гео. — Который из них?

— Второй... человек...

— Ты нашел его? — спросил Гео.

— Не... могу... найти... — сказал Змей. — Но... живой... я... знаю...

— Еще один вопрос. — Гео приподнял камешек со своей груди. — Как ты управляешь этой дурацкой штукой?

— Думаю... через... нее... — сказал Змей.

Гео нахмурился.

— Что это значит? Можешь сказать, как она действует?

— У... тебя... нет... слов... — сказал Змей. — Радио... электричество... диод...

— Радио, электричество, диод? — повторил Гео, тщательно выговаривая непривычные звуки. — Что это?

Змей пожал плечами.

В тридцати футах от них открылась дверь каюты Арго, и оттуда вышла сама Жрица. Лицо ее было закрыто вуалью. Увидев их, она машинально поднесла свою руку к шее и — уронила ее. Змей и Гео не двигались.

На верхней палубе, над каютами, показалась фигура Помощника, но Гео не мог с уверенностью сказать, смотрел ли Джордде на них или стоял к ним спиной.

Жрица постояла и вернулась в каюту.

Помощник тоже отошел от фальшборта.

* * *

Гео смог рассказать Урсону все, что он узнал, только вечером. Большой Матрос был озадачен.

— Ничего не можешь добавить? — спросил Гео.

— Я только и делал что работал, — проворчал Урсон.

Они стояли у фальшборта, за которым сплошной стеной поднимался туман, соединяющий море и небо в одно целое.

— Эй, Четыре Руки, — спросил вдруг Урсон, — что ты там увидел?

Змей уставился на воду и не отвечал.

— Может, он слушает, — предположил Гео.

— Мне кажется, для подслушивания можно найти более подходящий объект, чем рыбы, — сказал Урсон. — Наверное, Арго отдала специальное распоряжение не привлекать вас двоих к работам. Кто-то идет. Идемте есть.

Когда они подошли к собранию матросов у входа в столовую, Урсон остановился.

— Вы оба ходите с какими-то побрякушками, вот и я отнес свои монеты к кузнецу и заставил его навесить их на цепь. Теперь вид у меня будет поважнее вашего. — Он засмеялся.

С толпой матросов они прошли через узкий проход в широкий зал.

* * *

Ночи без снов недолго беспокоили их. Скоро их судно вышло из тумана.

Рассвет был серым, но ясным. Еще до завтрака на горизонте показался неровный клочок земли. В разгар трапезы вода выплеснулась из кувшинов сначала в одну сторону, оставляя темные пятна на столе, а затем, повторяя движение судна, в другую.

На палубе рубки матросы сгрудились у фальшборта. Они разглядывали скалы, торчащие из воды, словно обломки зубов. Урсон в своем ожерелье из трех монет присоединился к Змею и Гео.

— Ого! Вот будет потеха продираться через них.

Вдруг все дружно повернули головы в обратную сторону — по ступенькам на капитанский мостик поднималась Арго. Темная вуаль, надутая бризом, образовала колокол вокруг ее лица. Она медленно прошла сквозь расступившуюся толпу матросов и остановилась у фальшборта. Обхватив рукой канат, она стала вглядываться в темную полоску земли.

Капитан, стоя у штурвала, отдал приказ:

— Джордде, распредели людей и возьми штурвал.

— Есть, сэр, — сказал Помощник. — Ты, ты и ты — на стеньги.

Он показал на матросов.

— Еще ты и ты. Эй, ты что, не слышишь?

— Я, сэр? — повернулся Гео.

— Да, ты. На стеньгу!

— Его нельзя посылать наверх! — выкрикнул Урсон. — Он первый раз в плавании. Это слишком опасно в первый раз для любого парня. Он даже не знает...

— А тебя кто спрашивает? — заорал Помощник.

— Никто, сэр, — сказал Урсон, — но...

— Тогда убирайся вниз, пока я не арестовал тебя за нарушение субординации и не оштрафовал тебя на три твоих золотых побрякушки. Думаешь, я не узнал золото мертвеца?

— Слушай, ты! — проревел Урсон.

Гео переводил взгляд с Арго на Капитана и обратно. Капитан был озадачен, это верно, но замешательство, отразившееся на лице Жрицы, шокировало его.

Вдруг Джордде схватил свайку и закричал, замахиваясь на Урсона.

— Убирайся вниз, пока я не проломил твой череп!

Урсон выставил вперед кулаки.

— Спокойно, брат медведь, — начал Гео.

— Суке в зад! — прорычал Урсон и выбросил одну руку вперед.

Кто-то прыгнул на Джордде со спины — Змей! Кофельнагель пролетел всего в нескольких дюймах от плеча Урсона. Его кулак пришелся Помощнику прямо в живот, и тот подался вперед вместе со Змеем, который все еще висел у него на спине. Тогда он приблизился к фальшборту, резко наклонился, и ноги Змея замелькали в воздухе. Когда Помощник выпрямился, он был свободен от бремени.

Гео бросился к фальшборту и увидел голову Змея, показавшуюся из морской пены. Сзади раздался крик Урсона:

— Берегись!

Гео нырнул в сторону и свайка Джордде на три дюйма вошла в толстую доску, о которую он только что опирался.

— Только не его! — крикнула Арго. — Нет, нет! Только не его!

Но Джордде схватил Гео за плечо и бросил его на фальшборт. Гео видел, как Урсон ухватился за свисающий трос и качнулся вперед, намереваясь на лету сбить Джордде с ног. Но Арго шагнула к нему и, подняв руки, оттолкнула его в сторону, так что он описал в воздухе крюк и опустился у фальшборта в ярде от схватки.

В это мгновение ноги Гео заскользили на мокрых досках, он не удержался и шлепнулся спиной в воду.

Когда он выплыл на поверхность, Урсон крикнул ему:

— Держись, друг Гео, я иду!

Урсон взмахнул руками назад, затем вперед и нырнул.

Теперь в поле зрения Гео были только Арго и Джордде у фальшборта. И они боролись!

Урсон и Змей были рядом, в воде.

Дальше произошло следующее: Джордде сорвал цепочку с шеи Арго и бросил ее в море. Арго завизжала, а ее руки потянулись за цепочкой, повторяя траекторию ее падения. Это было последнее, что видел Гео. В тот же миг тело его обхватили чьи-то руки. Гео извернулся в воде и увидел, как Змей исчез под водой, затем он услышал крик Урсона. Те же самые руки подхватили Гео под локти, когда он пытался набрать воздуха. Теперь исчез и Урсон.

Руки тянули его вниз.

* * *

Гео ощущал жесткость песка одним боком и палящие лучи солнца другим.

Глазам было горячо, а веки, прикрывавшие их, казались оранжевыми. Затем повеял бриз. Он открыл глаза и зажмурился от яркого света. Он перевернулся на живот. На ум пришла мысль о подушках и жесткости новых простыней.

Потянувшись, он зачерпнул рукой песок.

Он открыл глаза и приподнялся. Его руки утонули в теплой мягкой рыхлости. Над ним возвышались скалы, а за ними виднелась густая растительность. Он поднялся на колени — в подколенных впадинах заскрипел песок. Он рассмотрел на солнце свою руку, усеянную песчинками, затем прикоснулся к груди. Рукой он нащупал бусинку, чуть-чуть подвинул руку и обнаружил еще одну! Тогда он посмотрел: на шее у него висели ремешок с проволочной клеткой и цепочка с платиновой клешней. В замешательстве он поднялся на ноги. Но ему пришлось сесть снова, потому что кровь прилила к глазам и пляж окрасился в красный цвет. Потом он снова встал, но медленно.

Песок был едва теплым — это означало, что тучи, густо нависавшие на рассвете, рассеялись совсем недавно.

Гео пошел по пляжу, настороженно поглядывая в сторону суши. Взгляд, брошенный на море, заставил его остановиться.

На горизонте, за скалами, стояло судно с опущенными парусами. Значит, они еще не отплыли. Он снова посмотрел на пляж — в пятидесяти футах от него на солнце лежал человек.

Он побежал вперед, загребая пальцами песок и увязая в нем, так что это напоминало замедленный бег во сне. На расстоянии десяти футов от человека он остановился.

Это был молодой негр с кожей цвета чернозема. Его вытянутый череп был обрит. Как и Гео, он был почти голым. К его запястью прилип сгусток водорослей, а серые пятки и перевернутая ладонь были такими сморщенными, как будто он слишком долго сидел в ванне, — так подумалось Гео.

Он нахмурился и простоял так целую минуту. Потом он еще раз окинул взглядом пляж. Больше на нем никого не было. В этот момент человек пошевелил рукой, как делают спящие.

Гео тут же опустился перед ним на колени, перевернул его и приподнял ему голову. Человек открыл глаза, но сразу зажмурился от яркого света.

Затем он спросил:

— Кто ты?

— Меня зовут Гео.

Незнакомец сел и, чтобы по инерции не упасть вперед, уперся руками в песок.

Он потряс головой и снова открыл глаза.

— Да, — сказал он, — я тебя помню. Что случилось? Мы затонули? Корабль пошел ко дну?

— Помнишь меня? Откуда? — спросил Гео.

— На корабле. Ты был на корабле, да?

— Был, — сказал Гео. — Но меня вышвырнул за борт этот проклятый Помощник во время драки. А с кораблем ничего не случилось. Он стоит на прежнем месте, можешь убедиться сам.

Гео помолчал и воскликнул:

— Ты тот самый парень, который тогда первым обнаружил, что Вайти умер!

— Верно. — Он снова потряс головой. — Меня зовут Йимми.

Он посмотрел на горизонт.

— Вижу их, — сказал он. — Вот корабль. Но где же находимся мы?

— На пляже Эптора.

Лицо Йимми исказилось настолько, что стало напоминать маску суеверного ужаса.

— Нет... — тихо произнес он. — Не может быть. Мы же были в нескольких днях пути от...

— Как случилось, что ты упал?

— Когда я был на парусах, дул легкий ветерок. Вдруг меня как будто что-то толкнуло в спину, и я полетел вверх тормашками. Я подумал, что какой-нибудь рангоут ослабился и сбил меня. Я был уверен, что в таком тумане меня не заметят, да и течение слишком сильное, и...

Он осекся и посмотрел по сторонам.

— Ты ведь был на этом пляже раньше? — спросил Гео.

— Один раз, — ответил Йимми. — Да, один раз...

— Понимаешь теперь, как долго ты пробыл в воде? — спросил Гео.

Йимми поднял глаза.

— Больше двух недель! — сказал Гео. — Поднимайся, посмотрим, сможешь ли ты идти. Я постараюсь тебе все объяснить, насколько это будет в моих силах, а потом мы отправимся на поиски.

— Здесь есть вода? — спросил Йимми. — У меня такое чувство, будто я высохший листок и меня вот-вот унесет ветром.

Он встал на ноги, покачнулся, выпрямился.

— Найти воду, — сказал Гео. — Прекрасная идея. Может, даже большую реку. А когда мы найдем ее, мне бы хотелось держаться к ней как можно ближе и как можно дольше, потому что где-то там должны быть наши друзья.

Йимми принял устойчивое положение, и они пошли по пляжу.

— Что ты здесь высматриваешь? — спросил Йимми.

— Друзей, — сказал Гео.

В двухстах футах от них пляж обрезали скалы и чахлая растительность.

Карабкаясь по валунам и продираясь сквозь лианы, они поднялись на вершину скалы, которая с противоположной стороны пятнадцатифутовой стеной обрывалась в широкое устье реки. Ее изгибы хорошо просматривались среди джунглей. Поверхность воды в реке была на двадцать футов ниже берега. Они припали к скале и стали всасывать прохладную влагу, рассматривая под водной рябью подрагивание голубых камешков и гальки белого и красного цвета.

Послышался шорох. Они отскочили от воды и залегли в камнях.

— Эй, — выкрикнул из листвы Урсон. — Все гадал, когда найду вас.

Проникавший сквозь ветви свет золотил и без того золотое ожерелье на его волосатой груди.

— Видели Змея? — спросил он.

— Я был уверен, что он с тобой, — ответил Гео. — Урсон, это Йимми, второй матрос, который утонул две недели назад!

Что Йимми, что Урсон — оба выглядели озадаченными.

— Попей воды, — сказал Гео, — а я в меру своих способностей постараюсь все объяснить.

— Не возражаю, — сказал Урсон.

Пока человек-медведь пил, лежа на животе, Гео начал рассказывать Йимми об Эпторе и Лептаре. Когда он закончил, Йимми спросил:

— По-твоему, нас перетащили сюда эти существа, живущие в воде, словно рыбы? На чьей они стороне?

— Этого не знает даже Арго, — сказал Гео. — Возможно, они нейтральны.

— А Помощник? — спросил Йимми. — Ты думаешь, это он спихнул меня за борт после того, как убил Вайти?

— Мне кажется, ты говорил, что он хотел убить Змея, — сказал утоливший жажду Урсон.

— Так оно и было, — начал объяснять Гео. — Он хотел избавиться от всех троих. Вероятно, в первую очередь от Змея, а затем от Вайти и Йимми. Но он не принял в расчет наших рыбьих друзей. Я думаю, только по счастливому стечению обстоятельств он убил Вайти вместо Змея. Если он не умеет читать мысли, в чем я совершенно уверен, то он, наверное, подслушал, как мы распределяли койки, Урсон. Когда выяснилось, что убит Вайти, он лишь поторопился убрать с дороги Йимми.

— Кто-то пытался избавиться от меня, — согласился Йимми. — Но я все равно не понимаю, почему.

— Если на корабле есть шпион Эптора, то это Джордде, — сказал Гео. — От Капитана я узнал, что он уже был на Эпторе раньше. Должно быть, тогда его и завербовали. Йимми, вы с Вайти тоже были на берегу Эптора, неважно, что это продлилось всего лишь несколько часов. На острове Джордде узнал нечто такое, что могли узнать и вы, что-то, что вы могли увидеть. Этого он и боялся. Это то, что представляет большую опасность для Эптора, но что можно увидеть даже на пляже. Возможно, вы просто не распознали бы это, не поняли бы его значения до поры до времени. Но, вероятно, это было что-то очень очевидное.

Вопрос задал Урсон:

— Что случилось, когда вы были на Эпторе? Как погибли те десять человек?

По телу Йимми, несмотря на зной, пробежала дрожь. Он помолчал немного и начал рассказывать:

— Мы спустили шлюпку на воду и каким-то образом пробрались сквозь скалы. Когда мы отправились, был вечер. Луна, помнится мне, только поднялась над горизонтом, хотя небо было еще голубым. «Полнолуние благоприятно для Белой Богини Арго», сказала она, стоя на носу шлюпки.

Когда мы пристали, небо за ее спиной было черным, а пляж казался серебряным. Вайти и я остались охранять шлюпку. Мы сидели на планшире, потирая руки от холода, и наблюдали, как остальные поднимаются по пляжу: две группы по пять человек и Арго позади.

И вдруг раздался визг. Они налетели, как стервятники. Луна уже стояла над головой, и своими крыльями стая заслонила белый диск. Они устремились вслед за убегающими людьми, летя низко над землей. Потом мы наблюдали только темную свалку на серебряном песке. В белом свете луны сверкали мечи, раздавались визг, вой. Мы не замедлили стащить лодку в воду. Арго и горстка оставшихся в живых побежали к лодке. Но их преследовали до самой воды — кто прыжками, кто бегом, кто паря над землей — и разрубали одного за другим. Я видел, как один матрос упал, и его голова откатилась от туловища, а кровь брызнула на десять футов, оставляя черные пятна на песке, очень отчетливые в лунном свете. Одному удалось даже ухватить Арго за вуаль, но она взвизгнула и выскользнула в воду. Она забралась в лодку совсем запыхавшаяся. Можно было ожидать от женщины, что она свалится с ног, но нет. Пока мы гребли, она стояла на носу. Они не полетели над водой. Кое-как мы ухитрились доставить шлюпку к кораблю, не разбившись о скалы.

— Может быть, наши водяные друзья имеют к этому какое-то отношение, — сказал Гео. — Йимми, ты говоришь, она потеряла вуаль. Вспомни, на ней были украшения?

— Нет, — ответил Йимми. — Она стояла там в темном одеянии, и ее шея была гладкой, как слоновая кость.

— Она не хотела брать с собой камень на Эптор, где эти чудовища могли снова наложить на него свою лапу, — сказал Урсон. — Но, Гео, если Джордде шпион, то зачем он бросил камень в море?

— Из каких бы соображений он не сделал это, — сказал Гео, — наши друзья отдали мне оба.

— Ты говоришь, Арго не знает, за кого эти морские существа — за Эптор или за Лептар, — сказал Йимми. — А Джордде, пожалуй, знает, поэтому он и бросил им камень.

Он сделал паузу.

— Друг, я думаю, ты допустил ошибку. Ты говоришь, что ты поэт, и это поэтическая ошибка. Ты делаешь вывод, что Змей не шпион, только на том основании, что сомневаешься в искренности Арго, которая дает вам почти невыполнимое задание, лишая вас всякой защиты, да еще ставит условие, чтобы все было сделано в точности во избежание полного провала. Как это честная женщина, рассуждал ты, может жертвовать жизнью дочери ради камня?

— Не просто дочери, — прервал его Гео, — но самой Богини Арго Воплощенной.

— Но выслушай меня, — сказал Йимми. — Ты рассуждал так: раз она ставит такую невыполнимую задачу, то она хочет закрепить навсегда свой временный возврат к власти. В том, что ты говоришь, может быть доля истины. Но ведь сама она тоже не взяла камень на берег Эптора, хотя бы для своей собственной безопасности. Теперь все три камня на Эпторе, и, если верить ей, Лептар в это время подвергается большей опасности, чем за последние пятьсот лет. У тебя два камня, и ты не можешь ими воспользоваться. И Змей, и Джордде вполне могут быть шпионами, а вражду между собой они разыграли, так что пока вы подозревали одного, другой обвел вас вокруг пальца. Вы утверждаете, что он может передавать слова и образы в головы других людей? Так вот, он заморочил вам ваши.

С минуту они сидели молча.

— Может быть, Арго раздирают противоречия, — продолжал Йимми. — Но пока вы наблюдали за ней, вас сбили с толку другие.

Свет, отражаясь от поверхности воды в реке, подрагивал на нижней стороне листьев.

Теперь заговорил Урсон:

— По-моему, он говорит более убедительно, чем ты, Гео.

— Что же нам делать? — тихо спросил Гео.

— А то, о чем просила нас Богиня, если это будет в наших силах, сказал Йимми.

— Найти храм Хамы, захватить камень, спасти юную Богиню и умереть, но не допустить, чтобы камни снова перешли к Эптору.

— Из твоего описания этого местечка, — пробормотал Урсон, — следует, что этого придется недолго ждать.

— И все же, — задумчиво проговорил Гео, — здесь что-то не сходится. Зачем было спасать тебя, Йимми? Зачем нас вообще сюда перенесли? И зачем Джордде нужно было убивать тебя и другого матроса?

— Возможно, — сказал Йимми, — Бог Хама обладает странным чувством юмора, и нам позволят донести камни до ворот храма, чтобы возложить их к его ногам, а потом казнят.

Он улыбнулся:

— С другой стороны, может быть, правота на твоей стороне, Гео, а я шпион, которого послали, чтобы направить вас по ложному пути.

Урсон и Гео переглянулись.

— Для объяснения любого набора фактов можно привести бесконечное число теорий, — наконец сказал Гео. — Правило номер один: выбирайте для начала простейшую, включающую в себя все известные условия, и придерживайтесь ее до тех пор, пока не появятся другие условия, которых не выдерживает самая простая теория. Правило номер два: тогда и только тогда ищите другую.

— Тогда мы отправляемся в джунгли, — сказал Йимми.

— Я за, — сказал Урсон.

Гео встал.

— До сих пор, — сказал он, — водяные существа спасали нас от смерти.

Есть предложение продвигаться в глубь острова по берегу реки. Этот путь не хуже других, к тому же, он может быть более безопасным.

— Возражений нет, — сказал Йимми.

— А как же камни? — спросил Урсон. — Может, закопать их, чтобы никто не нашел. Ведь если они не будут участвовать в...

— Возможно, я допускаю еще одну «поэтическую ошибку», — сказал Гео, но я бы оставил их у себя. Хоть мы и не умеем обращаться с ними, но вдруг с их помощью нам удастся взять кого-то на пушку.

— Я тоже за то, чтобы взять их с собой, — сказал Йимми.

— Однако я уже начинаю сомневаться в непогрешимости своих выводов, признался Гео.

— Давай-ка без этого, — польстил ему Урсон. — Раз уж на нашу долю выпала эта работенка, мы должны доверять друг другу. Увидим, сможем ли мы повесить еще одну такую штучку тебе на шею, прежде чем все будет закончено.

Он показал на два камня, висящих на груди Гео, и засмеялся:

— Еще один, и у тебя будет столько же, сколько у меня.

Он побренчал своим ожерельем из трех монет.

Глава 5

Солнце спускалось все ниже, пока они шли вдоль реки. В пути держались скалистого берега, и им то и дело приходилось раздвигать лианы, которые тянулись к воде, зацепившись за нависающие ветви. Урсон отломил ветку толщиной с руку и длиной со свой рост и играючи ударил по воде.

— Это поцарапает каждого, кто осмелится побеспокоить нас.

Он поднял палку, и по коре побежали и заискрились, задерживаясь на концах темных линий желобков, капли.

— Скоро нам придется либо свернуть в лес, чтобы добыть пищу, — сказал Гео, — либо ждать здесь, пока на водопой придут животные.

Урсон с силой рванул другую ветку, и она поддалась, обнажив белые волокна.

— Держи, — он вручил ее Гео. — Сейчас будет и тебе, Йимми.

— А заодно попробуем кое-что разведать, пока не стемнело, — предложил Йимми.

Урсон вручил ему третий посох.

— Я бы предпочел вовсе не видеть этих мест, — пробормотал он.

— Но нельзя же спать на берегу. Надо найти укромное местечко среди деревьев.

— Смотрите, что это там? — обратил их внимание Гео.

— Где? — спросил Йимми. — А?

За деревьями поднималась какая-то тень.

— Скала или утес?

— Может быть, — задумчиво произнес Урсон, — но удивительно правильной формы.

Гео шагнул в заросли, они последовали за ним. Цель оказалась дальше и больше, чем они предполагали, находясь у реки. В одном месте они наткнулись на участок, где большие камни были подогнаны друг к другу, как на мостовой. Кое-где между камнями проросли маленькие деревца, но расстояние в тридцать футов, пока плитняк не утонул в мягких джунглях, они преодолели без труда.

Через некоторое время лес снова поредел, и они оказались в относительно свободном пространстве. Перед ними возвышалось разрушенное здание. Самая высокая стена покоилась на шести фермах. Первоначально здание, должно быть, состояло из восемнадцати-двадцати этажей. Одна стена обвалилась полностью, и ее обломками была усеяна земля. Разрушенные комнаты и рассеченные коридоры напоминали разбитый гранитный улей. Они медленно приблизились к зданию.

С одной стороны на куче мусора валялся большой металлический цилиндр.

Поперек него лежало плоское металлическое лезвие, одним концом вросшее в землю. Здесь же из-под сорванных листов обшивки торчали фермы каркаса.

Окна, как темные глазницы, рядами располагались вдоль корпуса, а посередине зиял идиотский овал дверного проема.

Завороженные, они повернули к развалинам. Когда они подошли поближе, из-за двери донеслись какие-то звуки. Они остановились и подхватили свои дубинки в защитном движении так, что те подскочили на дюйм от земли. В тени за дверью на уровне десяти футов от земли шевельнулась другая тень, постепенно приобретая форму звериной морды, серой, вытянутой. Потом показались передние ноги. Животное, подобно собаке, тащило в пасти какого-то мелкого зверька, явно мертвого. Завидев их, животное замерло и стало наблюдать.

— Обед, — тихо напомнил Урсон. — Пошли.

Они продвинулись еще немного и остановились.

Зверь выпрыгнул из дверного проема. Тень и дистанция между ними не позволили им точно оценить его размеры. Но по дуге прыжка можно было определить собачье тело длиной почти в пять футов. Урсон ударил его палкой еще в полете. Когда животное приземлилось, Йимми и Гео принялись колотить его по груди и голове. После шестого удара оно зашаталось и свалилось с ног. Затем, когда оно попыталось подняться, Урсон нанес ему колющий удар посохом прямо в грудь — и кости захрустели, разрывая коричневую шкурку, и их голубизна мгновенно покрылась кровью. Животное завыло, лягнуло задними ногами кол, которым Урсон прижимал его к земле, но тут же конечности его стали вытягиваться, и оно задрожало всем телом. Передние лапы продолжали вытягиваться, а торс стал сжиматься в предсмертной агонии. Животное замотало головой из стороны в сторону и раскрыло длинную пасть, выпустив добычу. Из пасти, судорожно сокращаясь, вывалился розовый язык.

— Боже мой! — выдохнул Гео.

Острая морда стала плоской, когтистые лапы с подушечками разжались в пальцы. Безволосость подбрюшника распространилась на все тело. Задние ноги удлинились и приобрели форму человеческих, потом согнулись в коленях и заскребли по коричневому настилу из листьев. Бедро дернулось в последний раз и застыло, а одна нога снова вытянулась. На земле лежал человек с растрепанными черными волосами и кровавой раной в груди. В агонии он сделал последнее усилие вырвать кол из груди, но его ослабевшие руки соскользнули вниз. Губы его разжались и обнажили безупречно белые плоские зубы.

Урсон сделал шаг назад, еще один. Кол выскочил из легких с сосущим взрывным звуком. Человек-медведь поднял руку с собственной груди и потрогал талисман из трех золотых монет.

— Святая Богиня! — наконец прошептал он.

Гео подошел, поднял тело маленького зверька и отвернулся.

— Что ж, — сказал он, — просто обед будет не таким обильным, как мы предполагали.

— Пожалуй, что так, — сказал Йимми.

Они вернулись к разрушенному зданию, подальше от трупа.

— Эй, Урсон, — прервал молчание Гео. Великан все еще держался за свои монеты. — Очнись, что с тобой?

— Я уже видел однажды человека, тело которого было искалечено подобным образом, — медленно произнес он, — ему проткнуло бок корабельной мачтой.

* * *

Они решили устроиться на ночь в углу, образованном двумя разрушенными стенами. Осколком скалы они высекли огонь из секции ржавой фермы.

Воспользовавшись зазубренным металлическим лезвием, торчащим из кучи мусора, они долго пилили животное и, наконец, четвертовали его и содрали с него большую часть шкуры, обнажив красные мышцы. Нанизав мясо на тонкие ветви, они сносно его поджарили. И хотя оно получилось отчасти горелым, отчасти сырым, они съели его без приправ, и голод прошел. Пока они сидели у огня рядом со стеной, отщипывая красные сочные волокна от костей, ночь заполнила джунгли, заточив людей в клетку оранжевого мерцания.

— Оставим так? — спросил Урсон. — Огонь отгонит хищников.

— Если здесь есть хищники, — ответил Гео, — и они голодны... что ж, они смогут поживиться тем, что мы оставили недалеко отсюда.

Они улеглись на кучу листьев у стены. Стояла тишина: ни жужжания насекомых, ни щебетания неизвестных птиц, только успокаивающий плеск реки за деревьями.

Гео проснулся первым, его глаза заливало серебром. Ему приснился тот же странный сон, который он видел раньше... Нет. Он сел: все свободное пространство было затоплено белым светом поразительно огромного диска луны, зависшего над вершинами деревьев. Оранжевое пламя побледнело рядом с ним, что было приятно для глаз. Йимми и Урсон до ужаса походили на мертвецов. Он уже хотел потянуться и дотронуться до вытянутой руки Йимми, но в это время за спиной послышался шум. Полощется ткань на ветру? Он резко повернул голову и уставился на серую стену. Он вглядывался в бетон, неопрятно разрывавший ночь. Но кроме камней и темноты с зубчатой каемкой, он не увидел ничего. Давала знать себя усталость, но внутри у него все перевернулось, что нельзя было объяснить только усталостью. Он снова вытянул руку в ворохе листьев и опустился щекой на прохладную кожу плеча.

В течение нескольких секунд хлопанье продолжалось снова. Он повернул голову и уставился в небо. Что-то промелькнуло на фоне лунного диска. Еще раз раздалось хлопанье. Он поднял глаза выше. Какая-то... нет, несколько теней расположились на уступе разрушенной стены. Одна из теней зашевелилась и проковыляла несколько шагов по стене. Расправила крылья, сложила снова.

Его шея, спина, грудь похолодели, и на коже появился зуд. Он протянул руку, шурша листьями, и схватил Йимми за черное плечо. Йимми заворчал, вздрогнул, перекатился на спину, открыл глаза — Гео видел, как опустилась в выдохе его грудь. Только несколько секунд спустя грудь поднялась снова.

Йимми повернул лицо к Гео, но тот приложил палец к губам и обратил свое лицо к ночи. Еще три раза сзади раздавалось хлопанье — за стеной, догадался Гео. Краем глаза он увидел, что Йимми поднял руку и прикрыл ею глаза.

Так прошло несколько лет...

Вдруг стая спрыгнула со стены, стала падать на них, но забарахталась в лавине крыльев на фоне лунного диска. Потом они сделали круг, вернулись на стену и через некоторое время снялись снова. Некоторые опустились в свободном падении на двадцать футов, прежде чем паруса их крыльев наполнились и они снова начали подъем. На этот раз их круги были шире, и не успели они вернуться, как новая стая появилась в ночи.

Тогда Гео схватил Йимми за руку и отвел ее от глаз. Силуэты продолжали снижаться, как разбитые воздушные змеи: шестьдесят футов над землей, сорок, тридцать. Раздался пронзительный визг. Гео вскочил на ноги, Йимми встал рядом с ним. В руках они сжимали свои посохи. Тени надвигались с криками, но вдруг бешено захлопали крыльями и снова поднялись в воздух, удаляясь от стены. Потом они повернули назад.

— Вот оно, — прошептал Гео.

Он пнул ногой Урсона, но Большой Матрос уже был на коленях и вставал на ноги. Крылья забились перед ними, настойчивые и темные, приблизились к ним, но на угрожающем расстоянии в пять футов, повернули назад.

— Кажется, они опасаются закрытого пространства, — с расстановкой проговорил Гео.

— Надеюсь, черт возьми, — сказал Урсон.

В двадцати футах от людей они стали приземляться, складывая крылья в лунном освещении. Во все увеличивающейся орде теней блеснуло на свету металлическое лезвие.

Две твари отделились от остальных и бросились вперед. Над их головами неожиданно взметнулись мечи в серебряном сиянии.

Урсон выхватил посох из рук Гео, швырнул его изо всех сил, и оба чудовища получили удар в грудь. Они упали навзничь, взмахнув крыльями, как будто запутались в простынях из черного холста.

Трое других прыгнули с криками, чтобы занять место павших. Пока они приближались, Урсон взглянул вверх и воткнул свой посох в живот четвертому, которое уже приготовилось броситься на них сверху. Одно из них увернулось от просвистевшего посоха Йимми, и Гео поймал мохнатую руку. Он дернул ее в сторону, лишив равновесия крылатую тварь. Та уронила меч и упала на спину, силясь встать. Гео подхватил меч и прямо от земли нанес удар в живот другой, и она расправила крылья и попятилась назад. Тогда он выдернул лезвие и вонзил его в тело упавшей. При этом раздался звук, характерный для сдавливаемой губки. Выдернув лезвие, он вонзил его в тень слева. И вдруг голос, но изнутри...

— Камни...

— Змей! — рявкнул Гео. — Черт, где же ты?

Он все еще держал в руках посох и теперь метнул его, как копье, в лицо подступающего чудовища. От удара его крылья раскрылись, как черный шелковый парашют, и, падая, он сбил с ног троих своих собратьев. На мгновение пространство перед Гео очистилось, и в поле его зрения попала фигурка мальчика, совсем белого при лунном освещения. Он выбежал из джунглей. Гео сорвал с шеи цепочку и ремешок с камнями, собрал их в кулак и швырнул через головы визжащих чудовищ. В самой верхней точке траектории бусины сверкнули двумя глазами на свету и упали в листву за спинами нападавших. Змей бросился к камням, подобрал их и поднял над головой.

Из рук мальчика вырвалось пламя двумя молниями, сошедшимися в гуще темных тел. В красном свете обозначился силуэт зубчатого крыла. Раздался пронзительный визг, запахло жженой шерстью. Еще одна молния ударила в темную орду. Крыло загорелось, размахивая пламенем. Чудовище попыталось взлететь, но упало, рассыпая искры. Пламя в сочетании с тенью вылепило коричневое лицо, выхватило испуганную красную бусину глаза, осветило пару клыков.

Сгоревшие покоробившиеся крылья валялись на земле, но теперь вспыхнули опавшие листья, и по площадке побежали языки пламени. Чудовища отступили, а люди стояли у стены, тяжело дыша. Вдруг двое уцелевших упали сверху на Змея, который все еще стоял, подняв руки.

— Берегись! — крикнул ему Йимми.

Змей взглянул вверх, но крылья уже упали на него и моментально скрыли его от глаз. Внутри полыхнуло пламя, и они отпали, сметая листья. Чем они были гонимы, ветром или жаждой жизни, Гео не смог бы сказать. Крылья поднялись к луне, сделали круг в отдалении и исчезли.

— Давайте убираться отсюда! — сказал Урсон.

И они подбежали к Змею.

— Рад тебя видеть, как никогда! — сказал Гео.

Урсон посмотрел вслед исчезающим тварям.

— Уберемся отсюда.

Оглянувшись, они увидели, что огонь угасает, наткнувшись на стену.

Тогда они быстро зашагали к лесу.

— Змей, — сказал Гео, когда они остановились, — это Йимми. Йимми, мы тебе рассказывали о нем.

Йимми протянул руку:

— Приятно познакомиться.

— Послушай, — сказал Гео, — он читает мысли, так что, если ты все еще считаешь его шпионом...

Йимми широко улыбнулся:

— Помнишь свое общее правило? Если он шпион, будет слишком сложно объяснить, почему он нас спас.

Урсон почесал затылок.

— Если выбирать между Змеем и кем-то еще, лучше взять Змея. Эй, Четыре Руки, я должен задать тебе трепку. — Он помолчал и засмеялся. Надеюсь, у меня еще появится такая возможность. Иногда ты доставляешь больше хлопот, чем ты того стоишь.

— Кстати, где ты был? — спросил его Гео. Он положил руку на плечо мальчика. — Ты весь мокрый.

— Снова наши водные друзья? — предположил Урсон.

— Возможно, — сказал Гео.

Змей протянул свою руку Гео.

— Что такое? А, ты не хочешь держать их у себя?

Змей закивал головой.

— Ладно, — сказал Гео. Он взял камни и снова повесил их себе на шею.

— Так вот какая сила заключена в наших камнях, — сказал Йимми.

— Гораздо большая, — сказал ему Гео. — Почему бы тебе не взять один из них, Йимми. Может, лучше не хранить их вместе.

Йимми пожал плечами.

— Пожалуй, для тебя это многовато. Я понесу один.

Гео снял с себя цепь с платиновой клешней и повесил ее на шею Йимми.

Когда они пересекали пятна света, каменный глаз мигал на его черной груди.

Змей кивком пригласил их следовать за ним. Они задержались лишь для того, чтобы подобрать мечи среди испепеленной тьмы. Когда они обогнули угол разрушенного здания, Гео поискал глазами труп, который они там оставили, но он исчез.

— Куда идем? — спросил Урсон.

В ответ Змей только сделал знак идти дальше. Они приблизились к сломанному цилиндру, и Змей вскарабкался по куче мусора к черной дыре, той самой, из которой выпрыгнул оборотень. Остальные с опаской последовали за Змеем.

У двери Змей приподнял камень с шеи Гео и подержал его на весу.

Камень засветился, зелено-голубой свет проник во все уголки и щели разрушенного входа. Войдя, они оказались в коридоре с рядами металлических остовов двойных сидений, обивка которых либо сгнила, либо ее растащили звери в свои норы. Клочья ткани свисали с окон, большинство из которых было разбито. На металлическом полу валялись ветки и прочий мусор. Они прошли между сидениями в дальний конец и оказались у двери. На стенах кое-где сохранились еще полустертые надписи. В одном месте Гео различил лишь несколько букв на белой эмали изъеденной ржавчиной таблички:

N.. SM..K....G

— Тебе знаком этот язык? — спросил Йимми.

— Не могу понять, — ответил Гео.

Дверь, у которой они остановились, была приоткрыта, и Змей распахнул ее.

Что-то проскочило сквозь разбитое окно. Свет камня проник в соседнее помещение, и они увидели два сидения, выдернутые из креплений. Лианы затянули переднее окно, в раме которого сохранилось лишь несколько осколков стекла. Два скелета, одежда на которых давно истлела, но сохранились серебряные шлемы и металлические кольца на ногах и запястьях, упали с сидений... возможно, пятьсот лет назад. Змей обратил их внимание на ряд разбитых стеклянных дисков перед сломанными сидениями.

— Радио... — услышали они мысленно.

Он нагнулся и извлек из хаоса, царившего на полу, кусок ржавого металла.

— Пистолет... — сказал он, показывая его Гео.

Спутники Змея стали изучать его.

— Для чего это? — спросил Урсон.

Змей пожал плечами.

— Здесь есть где-нибудь электричество или диоды? — спросил Гео, вспоминая услышанные ранее слова.

Змей снова пожал плечами.

— Зачем ты показываешь нам все это? — спросил Гео.

Мальчик не ответил и направился к выходу.

У овального выхода, перед тем как спуститься, Йимми показал на руины здания, лежащие перед ними:

— А ты знаешь, как называлось это здание?

— Казармы... — ответил Змей.

— Мне знакомо это слово, — сказал Гео.

— Мне тоже, — сказал Йимми. — Оно обозначает место, где держали солдат, и принадлежит одному из старых языков.

— Правильно, — сказал Гео. — Тех времен, когда были армии.

— Так это там скрываются армии Эптора? — спросил Урсон. — В том аду, из которого мы только что вышли?

— Там? — спросил Гео. Неровные края стен теперь посветлели, сглаженные бледнеющей луной. — Может быть. Похоже, вначале они появились именно оттуда.

— Куда теперь? — спросил Урсон Змея.

Мальчик повел их в густой лес, где россыпи световых пятен облепили стволы деревьев. Из леса они вышли к реке, широкая лента серебра которой исчезала в скалах.

— Да, вначале мы были на верном пути, — сказал Гео. — Надо было оставаться здесь.

Журчание и плеск воды, шорох листьев на опушке леса — все это окружило их, когда они улеглись на сухой мох под прикрытием огромных валунов. Ветви, поросшие мхом и увитые лианами, служили им хорошей защитой от лунного света. С чувством облегчения они провалились, словно камни в колодец, в ясный бассейн сна...

* * *

Ясный бассейн сна, растущий, расширяющийся, в нем уже ясно угадывались мачта, фальшборт, белое, как пудра, море за бортом. На палубе появилась еще одна фигура, костлявая, как скелет. Черты, искаженные белизной и доведенные до уровня карикатуры, принадлежали Капитану.

— А, Помощник, — сказал Капитан.

Последовал ответ Джордде, недосягаемый для их слуха.

— Да, — ответил Капитан. — Я тоже не понимаю, чего она хочет.

Его голос был гулким, лишенным оттенков, словно цветок, выросший в темноте. Капитан постучал в дверь каюты Арго. Она отворилась, и они вошли.

Рука Жрицы, открывшей дверь, была такой тонкой, что напоминала зимнюю ветвь. Стены были задрапированы тонкой, словно слой пыли, тканью. Бумаги на столе были не толще паутины и грозили рассыпаться от одного выдоха.

Канделябр испускал скорее вялый белый дым, чем свет, а руки, ветви и резные чаши с маслом походили на скопище пауков.

Бесцветный голос Арго прозвучал, как звук раздираемой паутины.

— Итак, — сказала она. — Мы остаемся по крайней мере еще на семь дней.

— Но почему? — спросил Капитан.

— Я получила знак с моря.

— Я не хотел бы подвергать сомнению ваше право отдавать приказы... начал было Капитан.

— И не надо, — прервала его Арго.

— Мой Помощник выдвинул возражение...

— Ваш Помощник однажды поднял на меня руку, — заявила Жрица. — Только из снисходительности, — здесь она сделала паузу, и ее голос зазвучал неуверенно, — я не... уничтожаю его на месте.

Ее лицо под вуалью походило на череп.

— Но... — начал Капитан.

— Мы будем ждать здесь, у острова Эптор, еще семь дней, — повелительным тоном сказала Арго.

Она отвела взгляд от Капитана и посмотрела прямо в глаза Помощнику.

Сквозь вуаль ненависть била ключом из ее черных глазниц.

Они повернули к выходу. На палубе они остановились и посмотрели на море. Волны бежали прочь, словно серый дым. Вдали, у самого горизонта, острый язык суши лизал темные горы. Утесы были белыми, как мел, с одной стороны и с красно-голубыми прожилками с другой. За одним из пиков виднелось красноватое свечение, напоминающее вспышки вулкана. Из-за этого, как бы ни были они темны, черное было подбито пурпуром, или оттенялось теплым серым цветом отдельных скал. И даже в ночи, несмотря на значительное расстояние, за серебряным полумесяцем пляжа, джунгли смотрелись густыми, зелеными, пьянящими, полными жизни...

И вдруг слабые крики...

Глава 6

Гео перевернулся на другой бок и проснулся. Камешки и мох кололи ему плечо.

Он схватил меч и вскочил на ноги. Йимми уже стоял с поднятым лезвием.

Сквозь деревья брезжил рассвет. Было слышно, как плещутся холодные волны в реке. Веяло прохладой.

Снова послышался слабый визг, напоминающий шипение раскаленной проволоки, опущенной в студеное утро. Теперь уже встали и Змей с Урсоном.

Звуки доносились со стороны разрушенных казарм. Гео осторожно пошел вперед, движимый любопытством, да и страх толкал с относительно незащищенного берега в лес. Остальные последовали за ним.

Так они дошли до опушки леса, с которой открывался вид на разрушенное здание и площадку перед ним. Как по команде, они припали к земле и стали наблюдать.

Существо, представляющее собой нечто среднее между обезьяной и человеком, рыскало в тени, отбрасываемой стеной. Ростом оно было со Змея, а сложением напоминало Урсона. У него были толстые ступни и огромные ладони. Через его плечо была переброшена шкура животного, прикрывающая и бедра, так что в таком виде оно выглядело более одетым, чем любой из наблюдавших за ним людей. Существо прошлось по площадке, пронзительно завизжало и набросилось на тело одного из чудовищ, спустившихся с ночного неба. Мотая головой вперед и назад, оно стало рвать это тело зубами.

Оторвавшись от него на мгновение с набитым мясом ртом, оно снова принялось пожирать свою добычу.

Вдруг из леса выскочило еще одно такое же существо. Буквально в десяти футах от того места, где укрывался Гео, оно остановилось и присело перед трупом ночной твари. Им было хорошо видно, как огромные пальцы с бронзовыми когтями то и дело вонзались в тело, а клыкастые зубы отрывали куски мяса. Вскоре из леса медленно вышел их третий собрат. Размерами он был меньше других. При виде мертвого тела, оставшегося после ночной схватки, он остановился, наклонился и, обнажив зубы, впился ими в шею. И в это время — был ли то бриз или остаточный рефлекс, Гео не мог понять одно крыло расправило свои мембраны, поднялось грозно и ударило забывшее обо всем обжирающееся существо.

— Хватит, — прошептал Урсон. — Пошли.

Раздался тонкий вскрик, заставивший их вздрогнуть.

Первое из появившихся на площадке существ по-обезьяньи присело перед ними, склонив голову набок и моргая удивленными глазами из-под нависающих бровей. Во всклокоченных волосах на голове запутались комочки грязи и мелкие веточки. Когтистые пальцы сжимались и разжимались ритмично, в такт свистящему дыханию, проникающему сквозь постоянно движущиеся толстые губы.

Рука Урсона потянулась к мечу, но Гео заметил это и прошептал:

— Не надо.

Гео вытянул руку и медленно двинулся вперед. Неуклюжая человекоподобная обезьяна отступила назад и мяукнула.

И тут до Йимми дошло. Он стал рядом с Гео, быстро защелкал пальцами и заговорил голоском, каким обычно успокаивают детей:

— Ну, ну, ну.

Гео мягко рассмеялся через плечо, обращаясь к Урсону:

— Оно нас не тронет.

— Если мы его не тронем, — добавил Йимми. — Это разновидность некрофага.

— Что? — спросил Урсон.

— Он ест только мертвечину, — объяснил Гео. — О них упоминается в некоторых древних легендах. После Великого Огня, говорится там, этих существ было великое множество. Правда, на Лептаре они вымерли.

— Иди ко мне, крошка, — сказал Йимми. — Хорошенький, миленький, красивенький.

Оно снова мяукнуло, наклонило голову, подошло и потерлось о бедро Йимми.

— Ну и запах, — заметил чернокожий матрос, почесывая у него за ухом.

— Эй, осторожнее, парень! — воскликнул он, когда зверь потерся особенно нежно, чуть не уронив Йимми.

— Оставь свою зверюшку в покое, — сказал Урсон, — и двинемся в путь.

Гео потрепал обезьяну по голове:

— Пока, красавчик.

Они снова повернули к реке.

* * *

Когда они вышли на скалистый берег, Гео сказал:

— По крайней мере, теперь мы знаем, что у нас есть семь дней, чтобы добраться до Храма Хамы и вернуться обратно.

— А? — спросил Йимми.

— Помнишь сон про корабль?

— Ты его тоже видел?

Гео обнял Змея за плечи:

— Наш друг может передавать тебе во сне мысли других.

— Так чьи же это были мысли? — спросил Йимми.

— Джордде, Первого Помощника.

— У него все выглядят мертвецами. Это какой-то кошмар. Я едва узнал Капитана.

— Как ты теперь понимаешь, это еще одно доказательство того, что Джордде шпион.

— Из-за особенностей его видения? — Йимми снова улыбнулся. — Боюсь, в тебе снова говорит поэт. Но я понял.

За их спинами раздался тонкий визг, и обернувшись, они увидели на скале, нависшей над ними, неуклюжую фигуру своего нового знакомого.

— Ого, — сказал Урсон, — а вот и ваш красавчик.

— Надеюсь, этот хвост не потянется за нами до конца прогулки, сказал Гео.

«Красавчик» запрыгал по камням и остановился прямо перед ними.

— Что это у него? — спросил Йимми.

— Не знаю, — ответил Гео.

Сунув руку за шкуру, переброшенную через плечо, человекообезьяна достала оттуда большой кусок мяса серого цвета и протянула им.

Йимми засмеялся:

— Завтрак, — сказал он.

— Это! — возмутился Урсон.

— Можешь предложить что-нибудь получше? — спросил Гео. Он принял мясо из когтей получеловека. — Спасибо, великолепный.

Тот повернулся, оглянулся на прощание и затопал по берегу обратно в лес. Гео повертел мясо в руках, изучая.

— В нем совсем нет крови, — озадаченно сказал он. — Оно высушено.

— Значит, дольше сохранится, — сказал Йимми.

— Я такое не ем, — заявил Урсон.

— Как, по-твоему? Это можно есть, Змей? — спросил Гео.

Змей сначала пожал плечами, а затем кивнул.

— Будешь?

Змей потрогал живот и снова кивнул.

— Меня устраивает и это, — сказал Гео.

С помощью драгоценных камней они развели огонь, принесли из леса палки для вертелов и стали жарить мясо. Скоро оно зашипело и зарумянилось.

Жир запузырился по бокам и с шипением стал капать на раскаленные камни, которыми они обложили огонь. Урсон, сидя в стороне, повел носом, потом придвинулся ближе и, наконец, запустив свои большие пальцы в растительность, покрывавшую его брюхо, проворчал:

— Черт с ним, я хочу есть.

Остальные потеснились у костра.

Солнце осветило верхушки деревьев, в первый раз за это утро, а через мгновение свет отразился на воде, распространяясь концентрическими кривыми все дальше и дальше.

— А время не ждет, — сказал Урсон, отрывая жирный кус мяса. Он наклонил голову, чтобы слизать жир, текущий по его руке.

— Но теперь мы, по крайней мере, знаем, — сказал Гео, — что у нас есть два друга.

— Кто это? — спросил Урсон.

— Там наверху, — Гео показал назад, в направлении леса, где скрылся обезьяночеловек. — И внизу. — Он показал на реку.

— Похоже, что так, — сказал Урсон.

— Кстати, — продолжал Гео, повернувшись к Змею. — Где ты был до того, как очутился здесь прошлой ночью? Устрой-ка небольшое кричание в уме.

— Пляж... — сказал Змей.

— И наши рыбные друзья подняли тебя сюда за нами по реке?

Змей кивнул.

— Как же случилось, что мы не нашли тебя на пляже раньше, когда Урсон, Йимми и я собрались вместе?

— Еще... не... попал... туда... — сказал Змей.

— Да, где же ты был?

— Корабль...

— Ты снова попал на корабль?

— Не... на... корабле... — сказал Змей и затряс головой. — Слишком... сложно... объяснить...

— Но не настолько же, чтобы было вовсе невозможно, — сказал Гео. — К тому же, несмотря на то, что ты оказал нам помощь, на тебе все еще лежит тяжелое подозрение.

Вдруг Змей встал и жестом пригласил их следовать за ним. Все поднялись и пошли, Урсон при этом продолжал жевать. Когда они вскарабкались на крутой берег и снова оказались в лесу, Урсон спросил:

— Куда мы идем?

В ответ Змей едва кивнул и знаком попросил молчать. Через минуту они были на той же площадке у казарм. Там от убитых тварей не осталось даже костей.

На глаза Гео попалась дубинка Урсона, темная от крови с одного конца.

Змей подвел их к основанию разрушенных казарм. Солнце стояло достаточно высоко и успело позолотить острые края длинных стеблей травы, колеблющейся на ветру у стены. Змей приостановился, снял драгоценный камень с Йимми и зажег свет. Еще раз он показал, что следует хранить молчание, и переступил порог казармы.

Они прошли по растрескавшемуся цементному полу к черному прямоугольнику проема, ведущего в следующее помещение, недосягаемое для солнечных лучей.

Змей шагнул туда первым. Они последовали за ним. Сразу же за порогом при искусственном освещении, создаваемом камнем, они увидели огромные черные смятые мешки, свисающие с потолка тесными рядами вдоль голых труб водопровода. Они прошли вперед и остановились у мешка, висящего несколько в стороне от других. Змей поднес к нему светящийся камень и помахал им.

— Он что, хочет сказать, что они не видят? — прошептал Урсон.

Они резко повернулись к Большому Матросу, прижав пальцы к губам. В этот же момент в мешке началась возня, напоминающая шуршание мокрой бумаги, расправилось одно крыло, и показалось перевернутое лицо. Мигнул слепой глаз красного цвета... и закрылся. Крыло сложилось, и они на цыпочках вышли из комнаты на солнечный свет. Никто не проронил ни слова до тех пор, пока они снова не вышли к реке.

— Что ты... — начал было Гео.

Его голос прозвучал неприятно громко. Потише он сказал:

— Что ты нам хотел сказать?

Змей показал на Урсона.

— Что он сказал? Что они не видят, только слышат?

Змей кивнул.

— Ха, спасибо, — сказал Гео. — Это я понял еще ночью.

Змей пожал плечами.

— Это все равно не ответ на его вопрос, — сказал Йимми.

— Тогда еще один, — сказал Гео. — Зачем ты показываешь нам все это? Кажется, ты неплохо знаешь окрестности. Ты был на Эпторе раньше?

Змей замер на мгновение, затем кивнул.

Они помолчали.

Наконец, Йимми сказал:

— Почему ты спросил его об этом?

— Это вытекает из моей первой теории, — сказал Гео. — Я думал об этом некоторое время. По-видимому, Змей знал, что я думаю об этом. Джордде хотел избавиться от Йимми, Вайти и Змея, и только по чистой случайности он первым достал Вайти вместо Змея. Он хотел избавиться от Вайти и Йимми, потому что они видели нечто или могли видеть, когда были на Эпторе с Арго.

И тогда я подумал, что, может быть, он хотел избавиться от Змея по той же причине. Значит, он тоже мог побывать на Эпторе раньше.

— Джордде тоже был на Эпторе раньше, — сказал Урсон. — Ты предположил, что именно тогда он и мог стать шпионом.

Все снова посмотрели на Змея.

— Думаю, что не следует больше задавать ему вопросы, — сказал Гео. Его ответы ничего нам не дадут, и что бы мы ни выяснили, у нас есть задание и семь... нет, шесть с половиной дней, отпущенных на него.

— Пожалуй, ты прав, — сказал Йимми.

— Ты и в самом деле доставляешь больше хлопот, чем ты того стоишь, заметил Урсон мальчику. — Пошли.

Змей вернул металлическую цепочку с подвеской из драгоценного камня Йимми. Чернокожий юноша снова повесил ее себе на грудь, и они двинулись дальше вверх по реке.

* * *

К двенадцати солнце расплавило небо. Они остановились, чтобы окунуться и освежиться. Их тела легко скользили в прохладной воде. Они даже ныряли в надежде столкнуться со своими водными друзьями, но вслепую лишь зарывались пальцами в каменистое дно реки и выныривали, сжимая в руках ветки и камни, с которых стекала вода. Вскоре они затеяли соревнование по плесканию, в котором, надо отдать ему должное, победил, не прилагая усилий, Змей.

Потом они лежали на замшелых камнях, загорали и сбивали с себя жучков. Солнце золотыми монетами лежало на их веках.

— Я хочу есть, — сказал Урсон, переворачиваясь.

— Только что ели, — садясь сказал Йимми. — ...Я тоже хочу.

— Мы ели пять часов назад, — сказал Гео. Солнце разлилось жидким металлом по водной ряби.

— Но нельзя же лежать здесь весь день, — продолжал он. — А не попытаться ли нам найти такого зверька, какой достался нам вчера от... волка?

— Или какого-нибудь милого дружелюбного некрофага, — размечтался Йимми.

— Фу, — передернуло Урсона.

— Эй, — обратился Йимми к Гео, — если Змею нельзя задавать вопросы, то значит ли это, что его нельзя спросить, где находится этот Храм?

Гео пожал плечами.

— Мы либо доберемся туда, либо нет. Если бы мы двигались не в том направлении и он знал об этом, он бы поправил нас, если бы хотел.

— Черт бы побрал это хождение вокруг да около, — воскликнул Урсон. — Эй, ты, маленький четырехрукий ублюдок, ты был когда-нибудь там, куда мы идем?

Змей закивал головой.

— А знаешь, как туда попасть?

Змей снова закивал.

— Прекрасно! — Урсон щелкнул пальцами. — Вперед, друзья, мы снова устремляемся в неизвестное.

Он ухмыльнулся, прибавил шагу, и все последовали за ним.

Когда еще одна миля была позади, голод снова запустил свои когти в их кишки.

— Наверное, надо было оставить что-нибудь от завтрака, — пробурчал Урсон. — Ты говорил, что без крови оно бы не испортилось.

Гео свернул с берега в лес.

— Пошли, — сказал он. — Найдем что-нибудь съедобное.

Лианы были здесь даже толще, и им приходилось прорубать себе дорогу мечами. Там, где лианы были высушены солнцем, идти было легче. Близ реки воздух был раскаленным, здесь же царили прохлада и влага, и мокрые листья задевали их руки и плечи. Болотистая почва подавалась под ногами.

Они вышли к зданию. Языки мха в двадцать-пятьдесят футов длиной лизали слабо скрепленные известью камни стен. В этом месте джунгли отходили от воды всего на двадцать ярдов и подбирались прямо к фундаменту здания. С одной стороны здание слегка осело в болотистую почву. Это было значительно более прочное и примитивное сооружение, чем казармы. Они расчистили себе путь к входу, где две каменные колонны поддерживали свод.

Толщина колонны у основания равнялась шести футам, а высота достигала пятидесяти футов.

Колонны были обработаны грубо и не до конца.

— Это храм! — вдруг осенило Гео.

Ступени храма были завалены мусором, а свет, проникавший сквозь покров джунглей, был бессилен перед сплошной тенью, царившей под большим сводом. Черная линия над одной из створок базальтовой двери свидетельствовала о том, что она неплотно прикрыта. Они стали подниматься по ступеням, убирая с дороги ветки. Листья шуршали под их ногами. То и дело они пинали мелкие камешки, выкрошившиеся из трещин. Гео, Йимми, за ними Змей и, наконец, Урсон протиснулись в дверь.

Их глазам предстала следующая картина: балки обрушились с высокого потолка, и в столбах солнечного света медленно плавала пыль.

— Думаете, это Храм Хамы? — спросил Урсон.

Его голос загудел под каменными сводами, многократно усиленный.

— Сомневаюсь, — прошептал Гео. — По крайней мере, это не тот, который мы ищем.

— Возможно, это заброшенный, — вставил Йимми, — и мы сможем узнать что-нибудь интересное.

Вдруг что-то большое и темное захлопало крыльями и пронеслось сквозь столб света в дальнем конце. Они подняли мечи и отступили назад. После непродолжительного молчания Гео вручил Змею свой драгоценный камень.

— Сделай здесь свет. Быстро.

Камень, поднятый рукой Змея, стал излучать зелено-голубое свечение.

Колонны вдоль стен храма поддерживали обвалившийся потолок. Когда свет разгорелся ярче, они увидели, что крыльями хлопала птица, безобидно сидящая на архитраве между колоннами. Она склонила голову набок, громко каркнула и вылетела через отверстие в потолке. Шум крыльев отозвался эхом через несколько секунд после того, как она улетела.

Алтаря не было видно, но на этом месте между колоннами были двери.

Когда их глаза привыкли к темноте, они увидели, что часть стены не выдержала давления времени. Большая дыра была почти сплошь заплетена лианами.

Местами сквозь листву пробивался зеленоватый свет.

Они пошли вперед, к алтарю, подталкивая пальцами ног камешки, разбросанные по храму.

За поврежденной изгородью на каменных ступенях возвышалась огромная, сильно разрушенная статуя. Из черной скалы была высечена фигура человека, который, скрестив ноги, восседал на возвышении. Рука и плечо отвалились и разбились вдребезги о ступени алтаря. Кисть с пальцами такой толщины, что каждый мог сравниться с бедром Урсона, валялась за пределами алтаря. У идола не было головы. Уцелевшая рука, лежащая на ступенях, имела такую форму, будто она должна была удерживать какой-то предмет, который, по-видимому, был изъят.

Гео прошел вдоль решетки к стене алтаря, где, подобно столбам, стояли каменные ящики.

— Сюда, Змей, — позвал он. — Давай-ка сюда свет.

Змей повиновался, и втроем они сдвинули крышку ящика.

— Что там? — спросил Урсон.

— Книги, — ответил Гео, вынимая пыльный том.

Йимми протянул руку через его плечо и перелистнул несколько страниц своими темными пальцами.

— Древние ритуалы, — сказал Гео. — Посмотри-ка. — Он отодвинул руку Йимми. — Они еще вполне пригодны для чтения.

— Дай посмотреть, — сказал Йимми. — Я учился у Эадне в Университете Олксе Олвн.

Гео взглянул на него и рассмеялся.

— Значит, не случайно некоторые твои идеи казались мне знакомыми. Я был учеником Уэлиса. Наши учителя даже слышать не хотели друг о друге. Вот это сюрприз. Так ты тоже был в Олксе Олвн?

— Ага, — сказал Йимми, переворачивая страницу. — Я нанялся на корабль только на лето. Если бы я знал, где мы окажемся, я бы, наверное, не пошел.

Нужды желудка были моментально забыты, когда эти двое принялись листать ритуалы Хамы.

— Они совсем не похожи на ритуалы богини Арго, — заметил Йимми.

— Разумеется, нет, — согласился Гео. — ...Подожди!

Йимми переворачивал страницы наугад.

— Смотри сюда! — показал Гео.

— Что это? — спросил Йимми.

— Стихи, — ответил Гео. — Те самые, что цитировала Арго...

Он прочитал вслух:

Двойное сердце дубовой рамы

Пояском, кольцом, ободком

Там, где грозно ударил глаз Хамы

Дымом, пеплом, огнем.

Льдом стань капля в горсти,

Лопни земля от песни.

Слава величью мужчин,

Слава величью женщин.

С краешка моря возьми

Травы, злато и соль,

Мозг, пронзенный стрелой,

Древний ужас времен.

На стенах сердца соль,

В извилинах мозга соль,

Корни пускает трава,

С золотом возвратясь.

Глаза заключили виденье.

Кровью ясень истек.

Выйди из врат темницы,

Вымажь грязью тис.

— Это другая версия стиха, который я обнаружил в предчисточных ритуалах Арго. Интересно, существовали ли еще другие стихи в древних ритуалах Лептара, имеющие аналоги в ритуалах Эптора и Хамы?

— Возможно, — сказал Йимми. — Особенно, если принять во внимание, что первое вторжение Эптора произошло незадолго до чисток, а, может, и вызвало их.

— А как же насчет пищи? — неожиданно спросил Урсон. Он сидел на ступеньках алтаря. — Вы, два филолога, можете спорить все оставшееся время. Но мы же умрем с голоду, прежде чем вы придете к какому-нибудь заключению.

— Он прав, — сказал Йимми. — К тому же, пора двигаться.

— Не сочтете ли вы за непосильное бремя направить ваши мозги на поиски способов добывания пищи? — спросил Урсон.

— Минутку, — сказал Гео. — Вот отрывок о похоронах. Да, так я и думал.

И он громко прочитал:

Мертвых предайте тризне

Со знаками сумрачной жизни.

— Что это значит? — спросил Урсон.

— Это значит, что мертвых хоронят со всеми атрибутами живых. Я и так знал, но хотел удостовериться. Это значит, что они клали пищу в могилы.

— Во-первых, где это мы найдем могилы, а во-вторых, с меня довольно мертвечины и полумертвечины. — Урсон встал.

— Здесь, — выкрикнул Гео.

За колоннами вдоль стены шел ряд плотно закрытых дверей. Они подошли к ним. Змей топтался сзади. Гео взглянул на надпись.

— Могилы, — доложил он. Он повернул ручки в виде сдвоенных колец в противоположных направлениях. — В таком древнем запущенном храме механизмы замка могли и заржаветь до сих пор. Если, конечно, эти могилы устроены по образцу могил Лептара.

— Ты изучал древние могилы? — взволнованно спросил Йимми. — Профессор Эадне всегда считал это пустой тратой времени.

— Уэлис же только об этом и говорил, — засмеялся Гео. — Ну-ка, Урсон, приложи сюда свою силу.

Урсон подошел с ворчанием, взялся за кольца и повернул. Одно осталось у него в руке. Другое со скрипом поддалось.

— Вот и все, — сказал Гео.

Потом они все вместе потянули дверь на себя, и она вдруг отошла, всего лишь на дюйм, а затем, при следующем рывке, распахнулась.

Змей впереди всех вошел в каменную келью.

На каменном столе лежало ссохшееся тело с лысым черепом. Сухожилия топорщились под коричневой кожей на руках и ногах. В некоторых местах сохранились клочки ткани. На полу стояли запечатанные кувшины, лежали груды пергамента, кучи украшений.

Гео прошелся среди кувшинов.

— В этом зерно, — сказал он. — Помоги.

Йимми помог ему дотащить большой глиняный кувшин до двери.

И в этот момент тонкий визг пронесся через пыльное помещение храма.

Оба студента как будто споткнулись на ровном месте. Кувшин ударился оземь, и зерно кучей высыпалось на пол. Снова раздались крики.

Гео увидел на пятнисто-зеленом фоне растительности силуэты пяти обезьяноподобных существ, восседающих на разрушенной стене. Одна из обезьян спрыгнула вниз и с воплями побежала по усеянному мусором полу прямо к двери могилы. За ней бросились две другие, затем еще две. А на развороченной вершине стены их место сразу же было занято множеством других.

Добежав до кельи, эти несуразные животные ворвались в нее, сначала одна, потом две других. Когтями и зубами они вцепились в сморщенную кожу.

Другие верещали у входа. Тело мертвеца завертелось в руках этих обжор и в конце концов распалось на части. Одна рука взлетела вверх над склоненными головами и спинами, упала на край каменного стола и переломилась на середине предплечья, а кисть упала на пол и рассыпалась.

Люди попятились к выходу, пораженные зрелищем осквернения. Затем они повернулись и бросились вниз по ступеням храма. Они бежали, не останавливаясь, и вздохнули с облегчением только у реки, где их обласкали солнечные лучи. После этого они пошли медленнее. Постепенно вернулось чувство голода. Время от времени они поглядывали друг на друга, чтобы удостовериться, что пережитый ими ужас оставляет их.

Глава 7

На их тропу выскочил какой-то зверек. Змей в мгновение ока схватил острый камень, запустил им в зверька и угодил ему прямо в голову. Они расчленили его мечом Йимми и почти насытились мясом, поджаренным на огне от драгоценных камней. Шагая по пятам за своими тенями под полуденным солнцем, они молча продолжали свой путь вверх по реке.

— Посмотрите на тот берег, — первым обратил их внимание Урсон.

Река здесь становилась шире, и течение ее замедлялось. На противоположной стороне реки, несмотря на расстояние, они смогли различить набережную, созданную руками человека.

Через несколько сотен метров Йимми увидел над деревьями за рекой шпили. Но пока деревья на другом берегу не поредели, они не смогли найти этому объяснения. Когда деревья совсем исчезли, небо взломали здания и башни огромного города. Многие из них были совсем разрушены или сильно повреждены. Сквозь переплетения арматуры, там, где оболочка зданий отвалилась, проглядывали желтые облака. Воздушные эстакады петляли между башнями, многие из них тоже были разрушены и их концы устрашающе спускались в улицы. Набережные города были пустынными.

— Возможно, Храм Хамы здесь, — предположил Гео. — В конце концов, самый большой храм Арго расположен в самом большом городе Лептара.

— Но разве самый большой город на Лептаре может сравниться с этим? — в изумлении проговорил Урсон.

— А как мы переберемся? — спросил Йимми.

Но Змей уже направился к реке.

— Думаю, надо идти за ним, — сказал Гео, спускаясь по камням.

Змей нырнул в воду. Йимми, Гео и Урсон последовали его примеру. Не успел Гео сделать и двух гребков руками, как почувствовал знакомые руки, подхватившие его тело снизу. На этот раз он не сопротивлялся. Внезапно появилось ощущение скорости и он стал погружаться в свое подсознание.

Следующим было ощущение, что он всплывает на поверхность в прохладной воде. С одной стороны поднималась каменная набережная, с другой стороны простиралась водная гладь. Он откинул мокрые волосы с глаз и поплыл к набережной. Змей и Урсон вынырнули справа, а секундой позже Йимми — слева.

Гео перешел с баттерфляя на кроль, раздумывая, как взобраться наверх, и тут он увидел ржавую металлическую лестницу, спускающуюся к воде. Он ухватился за ее концы и подтянулся. Первая перекладина обломилась под тяжестью его тела, и он снова по пояс ушел в воду, больно проехавшись руками по ржавой поверхности. Но он снова подтянулся, поставил ногу на утолщенный край сломанной перекладины, и она выдержала. Добравшись до верха, он повернулся и начал давать указания:

— Ставьте ноги у края.

Стал подниматься Змей, за ним Урсон. Еще одна перекладина сломалась под босой ногой великана, когда он был уже на середине. Он качнулся назад, затем восстановил равновесие, крепления лестницы при этом вышли из своих гнезд в камне еще на один дюйм, но выдержали тяжесть. Йимми присоединился к ним, когда они уже стояли на парапете набережной. Собравшись вместе, они пошли в город.

Перед ними предстала картина разрушения. Ближние здания выглядели так, будто их сбросили с неба и они разбились об асфальт, а не были построены здесь. Искореженная арматура с торчащими ржавыми концами просматривалась в тех местах, где штукатурка обвалилась.

Они вышли на проспект, затем свернули в узкую улицу и стали пробираться между нагромождениями обломков двух зданий, располагавшихся выше по проспекту. Через несколько кварталов стены зданий поднялись до высоты каньона.

— Как вы собираетесь отыскать здесь Храм? — спросил Урсон.

— Может, заберемся на крышу какого-нибудь здания и осмотрим город с высоты, — предложил Гео.

Они подняли глаза и увидели, что небо затянуто желтыми тучами. В просветах проглядывало сумеречное небо.

Они свернули к одному зданию, выбранному наугад. Металлическая плита вывалилась из стены, и они прошли сквозь дыру в пустую комнату с высоким потолком. Белые трубки вдоль стен излучали тусклый свет. Только четвертая часть их функционировала, одна лампа беспрерывно мигала. Через середину комнаты тянулась вывеска:

НЬЮ ЭДИСОН ЭЛЕКТРИК КОМПАНИ

А ниже, буквами помельче было написано:

«свет навеки»

Огромные цилиндры в четыре или пять человеческих ростов высотой уходили под потолок, а у их оснований переплетались трубы, провода, были проложены мостки. Вся четверка прошла по одному из мостков к спиральной лестнице, ведущей на следующий этаж.

— Слышите? — вдруг сказал Урсон.

— Что это? — спросил Гео.

Гудел один из цилиндров.

— Вот этот, — показал Урсон.

Они послушали и пошли дальше. Когда они поднимались по лестнице, большая комната вращалась вокруг них, опускаясь все ниже. Наконец, они вышли в темный коридор, в конце которого горела красная лампа с надписью:

ВЫХОД —>

В красноватой полутьме коридора виднелись прямоугольники дверей. Гео открыл одну из них, и навстречу им хлынул естественный свет. Они вошли в комнату с обвалившейся внешней стеной. В полу были пробоины, под которыми виднелись несущие балки.

— Что здесь произошло? — спросил Урсон.

— Видишь, — начал объяснять Йимми, — по-видимому, эстакада врезалась в здание и разрушила стену.

Лента дороги в двадцать футов шириной, повернутая под безумным углом, обрывалась прямо в комнате. Ограждения по бокам дороги были покорежены, но столбы уличных фонарей остались неповрежденными.

— Как, по-вашему? Сможем мы туда забраться? — спросил Гео. — Вроде бы, не очень круто.

— Зачем? — захотелось узнать Урсону.

— Чтобы добраться до такого места, откуда можно было бы посмотреть, нет ли поблизости чего-нибудь похожего на Храм.

— А-а, — сказал Урсон, удовлетворившись ответом.

Когда они сделали несколько шагов по комнате, Гео вдруг крикнул:

— Бежим!

И как только они запрыгнули на перекошенную бетонную плиту, в полу, по которому они только что прошли, образовалась трещина. Цемент и кафельные плитки посыпались на улицу с высоты третьего этажа. Конец дороги, на котором они стояли, закачался вверх и вниз с амплитудой в добрых три фута.

Когда покачивания прекратились, Гео с облегчением вздохнул и посмотрел вниз. Там плавало облако пыли.

— Нам надо вверх, — напомнил ему Урсон.

Они пошли. В целом дорога не пострадала. Были повреждены отдельные участки ограждения, но сама дорога уверенно поднималась между зданиями навстречу приближающемуся закату.

Они дошли до развилки и свернули налево. На следующей развилке они снова проигнорировали правое ответвление. На здании, которое выросло над ними, была покосившаяся вывеска в половину длины трехмачтового корабля, гласившая:

Ц М Н К Р

ЦЕНТР МИРОВЫХ НОВОСТЕЙ, КОММУНИКАЦИЙ И РАЗВЛЕЧЕНИЙ

Когда они обогнули угол здания, Змей вдруг остановился и приложил руку к голове.

— Что такое? — спросил Гео.

Змей сделал шаг назад и показал на ЦМНКР.

— Больно...

— Почему больно? — спросил Гео.

Змей снова показал на здание.

— Что, там кто-нибудь слишком громко думает?

— Мыслящая... машина... — ответил Змей. — Радио...

— Радио — это думающая машина, и из-за нее у тебя болит голова? — интерпретировал его слова Гео, обращаясь к Змею за подтверждением.

Змей кивнул.

— Что «да»? — спросил Урсон.

— Да, там есть радио, и от него у Змея болит голова, — сказал Гео.

— Почему же раньше, когда он нам что-нибудь показывал, ему не было больно? — поинтересовался Урсон.

Йимми посмотрел на внушительное здание Ц М Н К Р.

— Может, имеют значение размеры?

— Послушай, — сказал Гео Змею, — оставайся здесь, а если мы что-нибудь увидим, то вернемся и расскажем тебе, хорошо?

— А может, он как-нибудь перетерпит? — сказал Урсон.

Змей взглянул на Ц М Н К Р, закусил губу и решительно зашагал вперед. Они посмотрели ему вслед: через десять шагов он сжал голову руками и покачнулся назад. Гео и Йимми бросились к нему. Когда они вышли за пределы влияния Ц М Н К Р, лицо Змея было смертельно бледным.

— Оставайся здесь, — сказал Гео. — Мы вернемся. Не беспокойся.

— Может быть, дальше это прекратится, — сказал Урсон, — и ему стоит бегом перебежать на другую сторону. Может, это прекратится футов через сто.

— Что ты так беспокоишься? — спросил Гео.

— А камни-то, — сказал Урсон. — Кто нас вызволит из переделки, если мы столкнемся с чем-нибудь таким?

Они помолчали. Их тени на тротуаре исчезали всякий раз, когда желтый цвет неба уступал место синему.

— Это решать Змею, — сказал Гео. — Как, по-твоему? Сможешь ты это сделать?

Змей подумал и отрицательно покачал головой.

Гео сказал остальным:

— Пошли.

Вдруг раздался щелчок — и вдоль дороги зажглись фонари.

Функционировала почти треть фонарей, и две линии их огней убегали вдаль и там соединялись в одну.

— Пошли, — повторил Гео.

При свете фонарей их тени на дороге удваивались и утраивались. На следующем повороте, ведущем еще выше, Гео оглянулся. Миниатюрная фигурка Змея смутно виднелась в отдалении. Он сидел на ограждении, поставив ноги на нижнюю перекладину. Одну пару рук он сложил на груди, а другой уперся в колени — и так он сидел, склонившись над лужей тени.

— Надеюсь, кто-то запоминает, куда мы идем, — сказал Гео, когда они прошли несколько сотен ярдов.

— Я могу привести вас обратно к Нью-Эдисон, — сказал Йимми. — Если от этого будет толк, — добавил он.

— Просто считай повороты, — сказал Гео.

— Считаю, — заверил его Йимми.

— Пока мы доберемся до самого верха, мы уже ничего не сможем увидеть, — проворчал Урсон. — Будет слишком темно.

— Так давайте поторопимся, — сказал Гео.

Закат окрасил башни в медно-красный цвет с одной стороны, а синие тени окутали их с противоположной стороны. Ответвления дороги поуже вели к близлежащим зданиям. По крытой пластиком лестнице они поднялись еще на восемьдесят футов и вышли на еще более широкую магистраль, откуда они могли обозревать ожерелье огней, вдоль которых они только что проходили.

«Нью-Эдисон» и Ц М Н К Р все еще нависали над ними сзади. А впереди поднималось еще более высокое здание. Крыши зданий пониже остались уже под ними.

На этой дороге горящие фонари встречались реже. Часто попадалось пять-шесть погасших фонарей подряд, и тогда они пользовались освещением соседней дороги, которая пролегала в двадцати ярдах. И только они собрались войти в очередной затемненный участок, как на другом конце показался силуэт человеческой фигуры.

Они остановились.

Силуэт исчез.

Решив, что их подвело воображение, они пошли дальше, всматриваясь в полутьму на другом конце. Немного погодя Гео вдруг остановился.

— Там...

Впереди, на расстоянии двухсот футов, возникла фигура обнаженной женщины и стала удаляться от них, пока совсем не скрылась из виду в следующем затемненном участке дороги.

— Вы думаете, она убегала от нас? — спросил Йимми.

Урсон притронулся к камню на груди Йимми.

— Хорошо бы сделать здесь побольше света.

— Да, — согласился Йимми, и они пошли дальше.

В начале следующей протяженности функционирующих фонарей лежал скелет.

Его ребра четко вырисовывались на темном бетоне. Руки были вытянуты над головой, а одна нога, согнутая до невозможности, была переброшена через другую.

— Что за чертовщина? — спросил Урсон. — И как это здесь оказалось?

— Похоже, он пролежал здесь уже довольно долго, — сказал Йимми.

— Повернем назад? — спросил Урсон.

— Скелет тебя не тронет, — ответил Гео.

— А та живая, которую мы только что видели? — возразил Урсон.

— ...А вот и она, — прошептал Гео.

И в самом деле, к ним приближались две фигуры. Когда Урсон, Гео и Йимми подошли поближе, те остановились, одна несколько впереди другой. И вдруг фигуры резко опустились. Гео не понял, упали они или быстро легли на дорогу.

— Вперед? — спросил Урсон.

— Вперед.

Они помедлили.

— Вперед, — повторил Гео.

* * *

На том месте, где с минуту назад исчезли из виду фигуры, лежали два скелета.

— Кажется, они не опасны, — сказал Гео. — Но что с ними происходит?

Умирают они что ли всякий раз, когда нас видят?

— Эй, — сказал Йимми. — Что это? Послушайте.

До их слуха донеслись вызывающие неприятные ассоциации звуки. Было такое впечатление, будто порции жидкой грязи валятся сверху одна на другую в кучу.

Что-то падало с неба. Нет, не с неба, а с верхней дороги, которая проходила поперек их дороги на высоте пятнадцати футов. И на дороге перед ними, всего в десяти футах от них, стала расти какая-то студенистая масса округлой формы.

— Пошли, — сказал Гео.

Они обошли эту жижу и пошли дальше. На дороге им попалось еще четыре скелета. Капель позади превратилась в хлюпанье.

Когда они оглянулись, то увидели в сиянии белых ламп нечто. Оно скользнуло вперед по дороге, к скелетам, потряхивая прозрачными пузыристыми внутренностями. Навалившись на кости, оно обволокло их, затянуло и стало обретать форму. Последнее волнообразное движение — и из этой бесформенной массы стали возникать руки, голова, ноги. Наконец, что-то напоминающее человека во плоти поднялось на колени, встало во весь рост. На лице углубились глазные впадины. На черепе прорезался рот, и грудь начала подниматься и опускаться. Во время дыхания из его груди вырывались булькающие звуки.

Потом оно стало приближаться к ним, расставив руки в стороны. А сзади к нему присоединилось много других, подобных ему.

— Черт, — сказал Урсон. — Что они?..

— Либо одно из двух, либо и то, и другое вместе, — ответил Гео, пятясь назад. — Чем больше масса, тем больше костей.

— Ух ты, — сказал Йимми. — А сзади-то!

И действительно, за его спиной выстроилось еще семеро, а передние все приближались. Урсон вытащил меч из-за пояса. Отблески фонарей пробежали по лезвию. Вдруг он бросился к передней фигуре, рубанул по поднятой руке и отскочил назад. Из раны, нанесенной у локтя, потекла, скатываясь по бедру, густая масса. Рука шлепнулась на асфальт, как пузырь, наполненный водой.

Дрожащая, желеобразная масса стекла с кости. Когда Урсон отбежал, другая фигура, напиравшая на раненую сзади, вступила ногой в отвалившийся комок, и тот прилепился к лодыжке и был снова поглощен.

Рядом оказался вход в крытый пролет лестницы, ведущей на следующий уровень дороги. Они нырнули туда и побежали вверх по ступенькам. Только раз Гео оглянулся. В этот момент передняя фигура достигла входа. Гео и его друзья поднялись уже достаточно высоко, и имели некоторое представление об устройстве города. За прозрачными стенами крытой лестницы город раскинулся паутиной огней, которые поднимались, петляли, опускались, как американские горки. Его внимание привлекли два свечения: одно, мерцающее в красноватой дымке, отражалось в реке среди джунглей, другое, бледно-оранжевое, гнездилось между зданиями в черте города.

Он успел окинуть это одним взглядом, пока бежал по ступенькам.

Бульканье, катившееся за ними сзади, превратилось в рев водопада, когда они были почти наверху. Как только они выскочили из прохода, Гео крикнул:

— Бежим!

Но им не оставалось ничего другого как отскочить в сторону: в этот момент студенистая масса размерами с двухэтажный дом ударилась в двери выхода. Они проскочили мимо ее пульсирующих боков. При свете лампы под ее прозрачной оболочкой показался череп: завертелся волчком, приближаясь к поверхности, и снова исчез в глубине.

— Ах... Арго, — чертыхнулся Урсон.

— Не вздумай рубить снова, Урсон, — сказал Гео, — оно поглотит нас!

А между тем масса оторвалась от входа и тяжело затряслась. Что-то происходило с ее передней частью. В результате с полдюжины фигур оторвалось от родителя и двинулось вперед.

— Они не могут быстро бегать... — догадался Гео.

— Сматываемся отсюда куда угодно, хоть к черту на рога! — воскликнул Урсон.

Они побежали вверх по дороге и неожиданно оказались на затемненном участке. Впереди было сильное свечение.

— Осторожно! — крикнул Урсон.

Дорога в этом месте обрывалась. Они замедлили бег и приблизились к краю. Покрытие дороги разрушилось и несущие части, лишенные опоры, провисли над разрушенным зданием, в котором находился источник оранжевого свечения. Одна стена сохранилась, и на ее вершине перекрещивалось несколько балок, вонзающихся своими концами в темноту. Казалось, свечение исходит из самого сердца руин.

— Что там, как ты думаешь? — спросил Гео.

— Не знаю, — ответил Йимми.

Живая масса неотступно шлепала за ними. Оглянувшись назад, они увидели в тени бесчисленное множество приближающихся фигур. Вдруг все они повалились на дорогу, и с теми же булькающими звуками плоть скатилась с костей, стала заметно уплотняться и поднялась, дрожа на свету.

Гео первым начал спускаться по искореженным фермам, уходящим прямо в светящуюся воронку.

— С ума сошел, — сказал Йимми.

Но когда масса приблизилась еще на метр, он забеспокоился:

— Скорее.

Он пропустил Урсона вперед, и они стали спускаться по двадцатидюймовой балке. Балка защищала их от света, и только руки, вытянутые в стороны для равновесия, пылали бледно-оранжевым огнем.

На разрушенной стене была надпись с орнаментом в виде трилистника:

АТОМНАЯ ЭНЕРГИЯ ДЛЯ УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕКА

В этом месте балки изгибались в разные стороны и своими концами соединялись с другими балками. Гео прошел поворот и, опустившись на четвереньки, начал перелезать на пятачок бетона, уцелевшего чуть пониже.

Мельком он увидел что-то, присвистнул, но продолжал спускаться, чтобы встать на неискривленную балку. Когда Урсон понял, в чем дело, его рука рванулась к груди Йимми и ухватилась за камень. Йимми отстранил ее.

— Сейчас он нам не поможет, — сказал он. — Что там?

Урсон резко выдохнул и, не проронив ни слова, снова стал осторожно спускаться. Йимми на мгновение оглянулся и тоже увидел...

Весь путь, состоящий из балок, который они только что преодолели, был покрыт толстым дрожащим слоем студня. Гигантские капли, свисающие со стальных столбов, были освещены снизу, дымились и капали в темноту. То здесь, то там масса приобретала человекоподобную форму, чтобы осмотреться и двинуться дальше, но затем снова опадала и растекалась. Пыхтящую, жирную, ее распирало, она провисала между балками, горела бледным пламенем, дымилась, ее оболочка морщилась и то и дело от нее отваливались целые куски. Гео уже собрался пойти дальше, но задержался:

— Минутку.

Масса больше не продвигалась вперед. Она докатывалась до определенной точки, окрашенная в цвет шербета, провисала, дымилась и опадала. Дымилась.

И опадала.

— Оно не может двигаться дальше? — спросил Урсон.

— ...Вроде бы нет, — ответил Гео.

Из массы поднялся скелет, и с него стекла оранжевая плоть. Он зашатался и, дымясь и издавая чмокающие звуки, упал в темноту на сотни футов вниз. Гео обнял рукой ближайшую балку. Его рука до локтя оказалась освещенной, но сам он был в тени.

То, что произошло после, бросило его в пот и заставило вцепиться в балку еще сильнее: гаргантюанская масса, которая до сих пор лишь выпускала отдельные щупальца, запульсировала на неровной поверхности и кинулась на металлические переплетения. Она приближалась к ним. Они отпрянули. Но тут масса остановилась.

Она кипела, бурлила, корчилась и, дымясь, соскользнула с обнаженных ферм. Потом она пыталась отползти назад. Человекоподобные фигурки прыгали назад, к дороге, но безуспешно. Словно налитые свинцом, они сваливались вниз подобно дымящимся снарядам. Наконец, масса выбросила огромную ложноножку к безопасной зоне, но не дотянулась и шлепнулась вниз, содрогаясь. Пролетая, она задерживалась на балках, скользила щупальцами по стальным поверхностям, рассекала воздух. Затем она рассыпала с на десяток частей, и они потеряли ее из виду.

Гео убрал руку с балки.

— Рука болит, — сказал он.

Они вылезли на дорогу.

— Что же это было? — спросил Йимми.

— Что бы ни было, я рад такому концу, — сказал Урсон.

Что-то загремело у них под ногами в темноте.

— Что там? — спросил Урсон, останавливаясь.

— Ногой что-то задел, — сказал Гео.

— Что? — спросил Урсон.

— Неважно, — ответил Гео.

Через пятнадцать минут они были у лестницы, ведущей на нижнюю дорогу.

Память у Йимми оказалась хорошей, и в течение часа они шли не останавливаясь: Йимми уверенно вел их от поворота к повороту.

— Боже, — сказал Гео, потирая предплечье. — Кажется, я растянул руку. Болит чертовски.

Урсон посмотрел на свои руки и потер ладони.

— Какое-то странное ощущение в руках, — сказал Йимми. — Как будто они обветрены.

— Подумаешь, обветрены, — сказал Гео. — Вот у меня болит так болит.

А через двадцать минут Йимми сказал:

— Ну, теперь я, кажется, начинаю понимать, каково тебе.

— Смотрите, — сказал Урсон. — А вот и Змей!

Они пустились бегом, а Змей спрыгнул с ограждения. Он обнимал их и широко улыбался. Потом он начал тянуть их вперед.

— Счастливчик ты эдакий, — сказал Урсон. — Хотел бы я видеть тебя там рядом с нами.

— Возможно, он и был с нами, но только ментально, а не физически, засмеялся Гео.

Змей кивнул.

— Куда ты нас тянешь? — спросил Урсон. — Ты бы лучше научил нас обращаться с этими бусинками. — Он показал на камни, которые были на груди у Йимми и Гео. — На случай, если у тебя снова в самый неподходящий момент начнется мигрень.

Но Змей тянул их и тянул.

— Он хочет, чтобы мы поторопились, — сказал Гео. — Давайте трогаться.

Из-за обрушившегося пола спуск через «Нью-Эдисон» оказался невозможным. Но дорога вела все дальше вниз, и они пошли по ней. В двух местах зияли огромные дыры, поэтому пришлось перелезать по ограждениям.

Фонари там не горели, зато светила луна, и им хорошо было видно реку в просветах между зданиями. В конце концов дорога оборвалась, и провалилась в улицу, которая выходила на набережную. Расстояние до земли не превышало четырех футов.

Змей, Йимми, за ними Урсон спрыгнули вниз. Урсон потряс руками от боли, когда приземлился.

— Подай руку, а? — попросил Гео. — Моя, кажется, совсем отказала.

Урсон помог другу слезть.

И в этот момент, как будто она их только и дожидалась, совсем рядом забулькала маслянистая жидкость. Тотчас же из-под разрушенной дороги выкатилась пострадавшая масса, и свет заиграл на складках ее сморщенной мембраны.

— Бежим! — рявкнул Урсон.

Они припустили по улице. Перед ними в обе стороны раскинулась набережная, освещенная луной.

Оттуда им было видно, как она раздула с на всю улицу и потекла по мостовой, переваливая через обломки разрушенных зданий.

У самой воды они оглянулись: теперь она тряслась, распространяя свои щупальца влево и вправо. Одно из них преобразилось в человекоподобную фигуру, и в лунном свете хорошо было видно, как она, стоя впереди всей массы, призывно махнула им рукой.

Гео прыгнул в воду, где его поймали знакомые руки, и в его сознании запечатлелось два момента. Во-первых, с его шеи сдернули ремешок.

Во-вторых, руку пронзила такая боль, как будто нервы и жилы на ней превратились в стальные струны, раскаленные добела. Каждая жилка, каждый капилляр стал частичкой огненной паутины.

Прошло много времени, прежде чем сознание вернулось к нему. Когда его подняли еще раз, он открыл рот и испугался, что захлебнется, но лишь вдохнул прохладный воздух. А когда он открыл глаза, то увидел, как белая луна проплыла над ним к верхушкам деревьев и скрылась за ними. Значит, его несут?

И рука... Полубессознательное состояние, и вдруг резкая боль. Он открыл рот, чтобы закричать, но тьма затекла туда, обволокла язык, и он проглотил тьму. Она проникла во все клетки его тела и мозга. И название этому — сон...

* * *

Размотанные кольца медной проволоки на черных плитах. Поскорее смотать ее. Черт, как бы выбраться отсюда. Бегом, скрываясь за черными колоннами.

Мимолетный взгляд в разверзающееся пространство зала, на черную статую в другом конце — огромную, поднимающуюся в полумраке до потолка.

Ходят люди в черных рясах. Как не хочется молиться сегодня днем!

Останавливаюсь перед дверью — над ней диск с тремя белыми глазами.

Открываю дверь и спускаюсь вниз по ступеням из черного камня. А вдруг там кто-то есть? Считай, повезло, если наткнусь только на Старика. Еще одна дверь с черным диском.

Толкаю и медленно открываю с дрожью в руках. В комнате стоит человек и смотрит на широкий экран. На экране движутся фигурки. Невозможно разглядеть — он все заслоняет. Ого, тут еще один. Ах, черт возьми!

— Не знаю, считать это успехом или провалом, — говорит первый.

— Камни... в сохранности или пропали?

— Как сказать, — отвечает первый. — Я даже не знаю. — Вздыхает. — Я наблюдал за ними, не отрываясь, в течение двух часов, с того момента, как они оказались на пляже. И по мере того как они продвигались, миля за милей, кровь стыла у меня в жилах.

— Что же мы доложим Хаме Воплощенному?

— Было бы глупо теперь рассказывать ему об этом. Мы ведь ничего не знаем.

— Но, — говорит второй, — по крайней мере, мы можем заняться Городом Новой Надежды, раз уж они избавились от этой сверхамебы.

— А ты уверен, что избавились?

— После того, как она получила такие ожоги над открытым реактором? Да она едва доползла до берега. Она почти что поджарена и разнесена в клочья.

— А сами-то они в безопасности? — спрашивает второй.

— Именно сейчас? Отнюдь нет.

На столе у двери какой-то блестящий предмет. Да, вот оно. В куче использованного оборудования U-образный кусок металла. Как раз то, что надо. Ах черт, еще изоленту. Быстро туда, пока они не видят. Прекрасно.

Закроем дверь, медленно. Оп! Щелкнул замок. Теперь быстрей отсюда, примем невинный вид на случай, если они выйдут. Надеюсь, старик не заметил, и они не выйдут. И снова по ступенькам вниз. Мимо проносятся черные каменные стены. Через другую дверь в сад, где темные цветы, пурпурные, темно-красные, некоторые с голубым отливом, и большие каменные вазоны. Ох, жрецы спускаются по тропе, и с ними Болванчик. Он заставит меня идти на молитву.

Спрячемся за вазон. Вот так. Что делать, если он меня поймает?

Правда, сэр, под форменным платьем у меня ничего нет. Выглянем.

Еле слышный вздох облегчения. Здесь нельзя громко дышать. Ушли.

Рассмотрим добычу. У вазона есть ручка на самом верху. Его высота около восьми футов. Раз, два, три — и прыжок, и... держись, и... подтягивайся.

Попробуем забраться наверх... Вот так. Пальцы ног уже на холодном камне вазона, уже на самой кромке, а в вазоне земля. Уф, уф, уф.

Где-то здесь, если мне не изменяет память. Приятно зарываться руками в сырую землю. А! Мой палец. Вот оно. Коричневый бумажный мешок под слоем земли.

Поднимаем. Все здесь? Откроем, посмотрим. На самом дне, завернутые в бумагу — мелкие кусочки меди, несколько длинных железных стержней, дощечка, штифтики. К содержимому мешка моя маленькая ручка добавляет катушку медной проволоки и U-образный кусок металла. Теперь прячем все это в платье и... после того как сюда заберешься, как же спуститься? Всегда забываю.

Повернуться, спустить ноги, вот так, и повиснуть... Черт, платье зацепилось за ручку.

И отпуститься.

Снова содрала кожу на голени. Когда-нибудь научусь. Охо-хо, у Болванчика полетит конденсатор, когда он увидит дыру на платье. Ну, что ж, sic vita est. Теперь посмотрим, можно ли будет все это собрать. Присядем и за работу. Вот так. Открываем сумку, вываливаем содержимое в подол и начинаем рыться грязными руками.

U-образная железка, медная проволока, прекрасно. Прикрепим конец проволоки к железному стержню и будем вращать вокруг него катушку. Один оборот, другой, третий. Спляшем вокруг парового котла, парового котла, парового котла. Спляшем вокруг парового котла, а утром получим монетку.

Строгий голос:

— Что ты тут делаешь?

Это Болванчик.

— Ничего, сэр, — лихорадочно швыряя металлические предметы и проволоку в бумажный мешок.

Голос:

— Все послушники до двадцати лет, без исключений, должны присутствовать на дневной службе.

— Да, сэр. Иду, сэр, — так же поспешно маскируя бумажный мешок в складках платья.

Ни минуты покоя. Ни минуты! С опущенными глазами через сад, мимо жреца с суровым видом и мягким брюшком. В зеркалах вестибюля отражаются желто-голубые витражи. Я вижу в зеркале: проходит суровый жрец, за ним детская фигурка с коротко остриженными рыжими волосами и брызгами веснушек вокруг носика. Когда мы шествуем в молельню, меня сводит с ума еле слышное побрякивание металла, слегка приглушенное складками темного платья...

Гео проснулся — все вокруг сверкало белизной.

Глава 8

Над ним склонилась женщина с бледным лицом. Ее волосы струились по плечам тяжелыми белыми прядями.

— Ты проснулся? Ты слышишь меня? — спросила она.

— Где я? В храме Хамы? — с трудом спросил Гео. Тяжелое забытье заволакивало его разум. — Мои друзья... где они?...

Женщина рассмеялась:

— За друзей не беспокойся. С ними все в порядке. Тебе не повезло больше всех. — Гео опять услышал негромкий смех.

— Ты спрашиваешь, где ты. Но у тебя есть зрение. Есть глаза. Разве ты не узнаешь цвет Белой богини Арго?

Гео осмотрел комнату. Она была из белого мрамора, и в ней не было видимого источника света. Стены сами излучали свет.

— Мои друзья... — снова сказал Гео.

— С ними все в порядке. Нам удалось полностью вернуть им здоровье. Наверное, они подставили руки под прямое излучение лишь на несколько секунд. Но твои руки, должно быть, лежали в его лучах несколько минут. Тебе повезло меньше.

Теперь Гео пришла в голову другая мысль.

— Камни... — хотел сказать он, но вместо слов потянулся к горлу обеими руками.

Одна упала на голую грудь, а с другой было что-то не так. Он быстро сел в кровати и посмотрел вниз.

— Моя рука...

Забинтованная в белое, его рука была гораздо короче, чем должна быть.

— Моя рука?.. — спросил он снова с каким-то детским удивлением. — Что стало с моей рукой?

— Я пыталась сказать, но ты, видимо, не понял меня, — мягко сказала женщина, — нам пришлось ампутировать предплечье и большую часть бицепса. Иначе бы ты не выжил.

— Моя рука... — простонал Гео, опускаясь на спину.

Он лег и закрыл глаза.

— Я понимаю, насколько тебе тяжело. Мы все прошли через подобное. Может быть, тебе станет легче, если ты узнаешь, что все, обитающие здесь, слепы? То, что сожгло тебе руку, отняло у нас зрение.

Тогда, много поколений назад, радиация была гораздо сильнее. Сейчас мы не так беспомощны и умеем бороться со многими ее последствиями, но даже сейчас, пробудь вы в реке чуть дольше, наши усилия были бы напрасны.

Успокойся. Вы знаете религию Арго и верны ей. Так будьте же благодарны, что снова попали под крыло Богини-Матери. Здесь невозможно поддаваться чувствам. Нас окружает враждебная страна.

Она сделала паузу.

— Ты хочешь что-то сказать? — Гео помотал головой.

— Я слышу, как шуршит простыня, — с улыбкой сказала женщина, — это значит, ты помотал головой либо в стороны, либо вниз. Из истории древних обычаев я знаю, что одно означает — «нет», другое — «да». Но, извини, я не могу видеть твоих движений и, значит, не могу понять. Так ты хочешь что-то сказать? — повторила она.

— О-О-О, — простонал Гео. — Нет. Не хочу.

— Ну хорошо.

Она встала, все еще улыбаясь.

— Я приду попозже.

Дверь бесшумно скользнула в сторону и так же неслышно закрылась за вышедшей женщиной. Гео долго лежал не двигаясь. Потом осторожно подтянул обрубок к груди и здоровой рукой потрогал повязку. Испугавшись нахлынувших чувств, он почти откинул то, что когда-то было его рукой, и снова замер.

Успокоившись, опять пододвинул культю и с ужасом стал рассматривать ее.

Когда улеглось самое острое волнение, он осторожно прикрыл ее белой простыней и больше не трогал.

Прошло немало времени, пока обессиленный Гео нашел в себе силы сесть в кровати и оглядеть комнату.

Она была совсем пуста, без окон. Непонятно, где находилась дверь, через которую вышла женщина. Гео даже подошел к тому месту, откуда она выходила, и все равно не увидел ни замка, ни щели.

В изголовье кровати лежала его туника, выстиранная и выглаженная. С трудом, помогая себе одной рукой, он неловко одел ее.

Затянуть пояс оказалось трудней, но он зацепил пряжку одним пальцем и протолкнул через нее конец пояса остальными пальцами. Также трудно оказалось приладить сбоку опустевший теперь кожаный кошель. Меча не было.

Чувство нереальности не покидало его. Он снова обошел комнату по периметру в поисках хоть какой-нибудь щели. Неожиданно Гео почувствовал, что в комнате кто-то есть. Обернувшись, он увидел треугольный проем в стене, в котором стояла женщина в белых одеяниях.

— Ты оделся, — улыбнулась она. — Хорошо. Как ты себя чувствуешь? Сможешь пойти со мной, чтобы принять пищу? Там ты увидишь своих друзей. Но если ты слишком слаб, еду принесут сюда.

— Я пойду сам, — ответил Гео.

Они вышли в коридор, стены и потолок которого светились неярким приятным светом. Женщина двигалась совершенно бесшумно, поэтому Гео казалось, что его шаги раздавались слишком громко.

Прислушиваясь к своему топоту, он и не заметил, как они оказались в большой комнате со скамьями.

По-видимому, это была молельня Арго. Но алтарь в дальнем конце комнаты чем-то озадачил Гео.

Все вокруг было устроено с простотой, которой и следовало ожидать от людей, для которых ничего не значило видимое. В комнате совершенно отсутствовали радующие взгляд цвета и украшения.

— Жди здесь, — услышал Гео за спиной и опять почувствовал, что остался один.

Вскоре женщина вернулась, но не одна, а со Змеем. Пока Гео и четырехрукий мальчик молча смотрели друг на друга, женщина снова вышла. В груди у Гео, как живое существо, запульсировало желание, чтобы мальчик что-нибудь сказал. Сам он не мог выдавить из себя ни слова.

Женщина снова вернулась, на этот раз с Урсоном. Большой Моряк вошел в молельню и, увидев Гео, воскликнул:

— Друг! Наконец-то! — и замотал головой, глядя на перевязанный обрубок. — Как же...

Гео усмехнулся и погладил культю здоровой рукой.

— Похоже, Студенистому Брюху все же удалось кое-что от меня заполучить.

Урсон взял здоровую руку Гео и стал внимательно ее рассматривать.

Затем вытянул свою и сравнил. Обе руки удивляли нездоровым цветом.

— Думаю, ни один из нас не вышел из этой передряги невредимым. Один раз я проснулся, когда они удаляли мне коросту. Гнусное зрелище, скажу я вам! Поэтому я поторопился уснуть снова.

В комнату стремительно вошел Йимми.

— Ну вот, а я-то гадал... — оживленно начал он, увидев Гео и остановился, упершись взглядом в забинтованный обрубок.

— Похоже, тебе и вправду досталось, брат, — пробормотал он.

Его собственные руки выглядели тоже очень странно — словно их окунули в белила до середины предплечья. Дальше, постепенно розовея, цвет восстанавливался и переходил в нормальный фиолетово-коричневый у локтей.

— Как это случилось? — спросил Урсон, кивая на бинты.

— Когда мы, как канатоходцы, ходили по этим проклятым балкам, — объяснил Йимми, — тела были под их прикрытием и только руки, которыми все равно приходилось размахивать, попали под облучение. По-видимому, это направленная форма радиации, которую может остановить металл вроде стали...

— Направленное что чего? — переспросил Урсон, но ему никто не ответил.

— Мне тут прочитали целую лекцию, — Йимми усмехнулся. — И у меня есть кое-что, что тебя заинтересует, Гео.

— Ради бога, скажи только, где мы?! — прервал его Урсон.

— Мы в монастыре, посвященном Арго, — сказал ему Йимми. — Он находится через реку напротив Города Новой Надежды, это там, где мы были.

— Знакомое название... — начал Урсон, но осекся, встретив напряженный взгляд Змея.

— Мы знали о вашем присутствии в Городе Новой Надежды, — спокойно сказала слепая жрица, — и не случайно нашли вас у берега после того, как вы переплыли реку. Мы думали, что вы умрете, но, очевидно, ваш организм крепче, чем у жителей Эптора. Вы цеплялись за жизнь достаточно долго, чтобы мы успели доставить вас в монастырь и вылечить ожоги от смертельных лучей.

Посмотрев на шею Йимми, где тоже не было драгоценного камня, Гео вновь ощутил, как чьи-то руки срывают его с шеи в воде.

Почувствовав взгляд, Йимми бессознательно поднял руку к горлу.

— Джентльмены, — сказала слепая жрица Арго, — в течение двух дней вы питались только внутривенно. Теперь вы можете поесть как привыкли. Пойдемте со мной.

Она повернула в другой коридор, они последовали за ней. Вскоре их взору открылся большой зал.

— Это главная столовая монастыря, — объяснила провожатая. — Для вас приготовлен специальный стол. Есть вы будете отдельно.

— Почему? — удивленно спросил Йимми.

По слепому лицу пробежала гримаса.

— Вы мужчины, — сказала она сухо.

Они остановились у стола с вином, мясом и чашами, наполненными странными плодами. Мужчины сели к столу, и она опять исчезла.

По привычке Гео хотел протянуть руку, чтобы взять нож. На мгновение за столом воцарилась тишина, когда обрубок руки повис над пустой тарелкой.

— Видимо, мне придется долго привыкать, — неловко сказал Гео и взял нож левой рукой.

После долгой паузы первым заговорил Урсон:

— А как насчет камней? Их взяла жрица?

— Они потерялись в воде, — ответил Йимми. Гео подтвердил его слова кивком.

— Ну вот, глупее ситуации не придумаешь! — воскликнул Урсон.

— Да, жаль. Мы добрались, наконец, до храма Арго и могли бы достать недостающие камни, чтобы вернуться на корабль! А вместо этого потеряли то, что уже было.

— Кроме того стало ясно, что наши речные знакомые на самом деле друзья Хамы, — задумчиво произнес Гео.

— И нас попросту использовали, чтобы доставить камни обратно в Храм Хамы! — добавил Урсон. — Когда они увидели, что с нами стало после той штуки в проклятом городе, то просто забрали у нас камни и бросили нас на берегу!

— Да, так, наверное, все и было, — согласился Йимми.

— Ну что ж, — сказал Гео, — тогда Хама вернул себе камни, а мы выбыли из игры. Может быть, он и отдал нас Арго в благодарность за то, что мы так далеко занесли их.

— Да нет! Он был уверен, что мы все равно умрем, поэтому и позволил нам спастись!

— Это может означать только одно... — сказал Гео, пристально глядя на Змея.

— А? — вопрос замер на губах Урсона, но, подумав, он перевел взгляд с Гео на Змея:

— Э, да пусть парень сам скажет! Ну ладно, Четыре Руки, признавайся ты шпион Хамы или нет?

Гео не понял выражения, появившегося на лице Змея. Мальчик помотал головой не просто в отрицании, выпад был совершенно неожидан для него.

Внезапно он вскочил из-за стола и выбежал из столовой. Урсон поглядел на остальных.

— Только не говорите, что я оскорбил его чувства своим вопросом!

— Ты — нет, — ответил Гео, — виноват, наверное, я. Всегда забываю, что он умеет читать мысли!

— Что-что? — переспросил Урсон.

— Когда ты спрашивал Змея, мне вспомнилось кое-что, очень обидное для него.

— Э-Э-Э, — соображая, протянул Урсон.

— Кажется, я знаю, что ты имел в виду, — сказал Йимми.

— Да, все говорит за то, что он шпион Хамы. И среди прочего он солгал там, в городе, насчет радио. Это стоило мне руки.

Они кончили есть. Чувство сытости немедленно сказалось на Урсоне — он захотел спать и отправился в свою комнату. При выходе из столовой их встретила слепая жрица.

— Скажите, пожалуйста, я могу показать своему другу то, что вы показывали мне? — спросил ее Йимми. — Он тоже изучает ритуалы и обычаи.

— Ну конечно, — улыбнулась женщина, — однако сам ты продемонстрировал удивительное невежество, недопустимое для исследователя истории.

— Я же объяснял, мы из страны, где ритуалы очень изменились со временем!

— Но не настолько же! — последовало мягкое возражение.

— О-О! Вы поднимаете столько шума из-за каких-то пустяков! То были наши ежедневные, самые обычные молитвы. Они даже не затрагивают магию.

Ничего не ответив, женщина повела их по коридору. Лишь у самой двери, которая бесшумно растворилась перед ними, задумчиво сказала:

— Вы удивляете меня бурным проявлением чувств. Ваш народ, должно быть, молод и полон энтузиазма.

Видя, что она собирается уходить, Йимми сказал:

— Подождите. Не могли бы вы показать, как нам самим выйти отсюда?

— Зачем вам выходить?

— Прогуляться, — предположил Гео, — у нас, видите ли, есть такая привычка. Кроме того, нам интересно понаблюдать за жизнью монастыря. Поверьте нам! Мы верные последователи религии Арго.

— Нажмите на стену рукой на уровне пояса и дверь откроется. Но я не советую вам бродить по монастырю. Здесь проводятся обряды, предназначенные не для ваших глаз. Не для ваших глаз... — задумчиво повторила она. — Странно, эта фраза не исчезла из нашей речи. Только встретившись с людьми, которые видят, я поняла, что эти слова как-то... — она замялась на мгновение, но закончила фразу обычным ровным голосом. — Ну что ж, как выйти из комнаты, вы теперь знаете. — И шагнула в коридор. Дверь закрылась.

— Смотри, вот что я хотел тебе показать. Когда они привели меня в эту комнату, меня удивили книги, которые я нашел на своей кровати. Они, конечно очень старые, но читать их можно. — И он протянул несколько книг.

Гео перелистнул пару страниц и удивленно взглянул на Йимми:

— Слушай, а откуда у них печатные книги?

— Вопрос номер один, — ответил Йимми. — А теперь к вопросу номер два.

— Гляди! — он протянул руку через плечо Гео и ткнул пальцем в страницу.

— Но это же... — начал Гео.

— Вот именно! «Гимн Богини Арго», — продолжил Йимми.

Гео начал читать вслух:

Из ясеня в глазу двойном

Разбилось сердце Арго,

И рука богини мелькнет

Сквозь огонь и дым в голове.

Спали зерно в горсти,

Разбей созвездия песней.

Слава величью мужчин,

Слава величью женщин.

С краешка моря возьми

Травы, злато и соль,

Мозг, пронзенный стрелой,

Древний ужас времен.

Соль, чтобы чистить язык,

В храме соль на полу,

Трава для подвязки волос,

И снова за золотом в путь.

Глаза заключили виденье.

Кровью ясень истек.

Выйди из врат темницы,

Вымажь грязью тис.

— Да это полный вариант стиха, который я нашел в библиотеке Лептара! — воскликнул Гео.

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно проговорил Йимми. — Итак, вопрос номер два: какая связь между ритуалами Хамы и древними обычаями Арго? Очевидно, это направление религии Богини не претерпело никаких изменений?!

— Если бы библиотекарь Олксе Олвн увидел это, он бы скорее всего взял их длинными щипцами и, закрыв глаза рукой, отправил их в печку.

Йимми удивился:

— Почему?

— Не помнишь? Эх ты! Они же запрещены. Никто не должен знать о том, что они сообщают.

— Но почему же? — повторил Йимми.

— Это уже вопрос номер три. Как ты их вообще заполучил?

— Ну, — сказал Йимми, — я почему-то сразу подумал, что они должны быть здесь, и просто попросил показать их.

— Мне кажется, я смогу ответить на эти вопросы, — задумчиво проговорил Гео.

— Прекрасно. Выкладывай.

— Начну с третьего, потом первый, и затем вернемся ко второму.

Значит, так.

Почему никому нельзя было знать о ритуалах? Просто потому, что они действительно очень похожи на ритуалы Хамы. Помнишь нашу находку в брошенном храме? Вспоминай: Две группы ритуалов следуют почти параллельно, меняется только имя, цвет с черного на белый, и растительная символика.

По-моему, когда силы Хамы вторглись на Лептар пятьсот лет назад, схожесть их обрядов обнаружилась сразу. Судя по Городу Новой Надежды, можно заключить, что когда-то давно, ну пусть пятьсот лет назад, цивилизация Эптора была гораздо выше, чем на Лептаре, и легко победила его.

Так что, когда Лептар овладел первым камнем и ухитрился отразить натиск Эптора, жрецы Лептара решили оградить свою религию от влияния захватчиков. Они выбрали самый простой путь — изменили ритуалы Арго настолько, чтобы о схожести не было и речи. Кроме того, на Лептаре до вторжения были небольшие группы последователей Хамы, но их следы были уничтожены вместе с ритуалами.

— Откуда ты это взял?

— Ну, здесь, на Эпторе, есть небольшая группа мирных последователей Арго. Между островами даже была торговля. С тех времен и пришли к нам рассказы матросов. Пожиратели трупов, летающие существа, — слишком явные параллели к матросским рассказам, чтобы быть случайным совпадением. Много ли человек было выброшено на берег Эптора и пробралось достаточно далеко, чтоб увидеть то, что видели мы? Да еще потом вернуться, чтобы все это рассказать?

— Могу назвать двоих. Это Змей и Джордде, — ответил Йимми. — Помнишь, Арго говорила, что и раньше существовали шпионы Эптора. Джордде, без сомнения, шпион, да и Змей, по-видимому, тоже.

— Ну что ж, это соответствует Правилу Номер Один, — Гео встал с кровати. — Пойдем, прогуляемся. Хочу увидеть солнечный свет.

Они подошли к стене. Гео нажал на нее и треугольная панель скользнула назад.

Пройдя четыре или пять поворотов, он спохватился и спросил Йимми:

— Слушай, а мы найдем дорогу назад?

— Не волнуйся, у меня хорошая память на направления.

Очередной поворот неожиданно привел их к большому залу, куда вели, спускаясь вниз, мраморные ступени. По ним, друг за другом, неестественно подняв слепые лица, спускались жрицы. Правая рука каждой женщины лежала на плече идущей впереди. Их было больше ста, но ряды не сталкивались. Один ряд пропускал другой, и продолжал плавно продвигаться вперед. Необычайная тишина и белизна движущихся фигур поражали своей нереальностью. В глубине зала виднелось возвышение с колоссальной статуей женщины из мерцающего камня.

— Слушай, откуда берутся эти женщины? — прошептал Йимми, — и куда они прячут своих мужчин?

Гео пожал плечами. Зал пересекла женщина, одетая как и все в белое.

Когда она достигла нижних ступеней, мужчины узнали свою провожатую. Она поднялась прямо к ним, остановилась и сказала, глядя мимо их лиц.

— Джентльмены, вы нарушаете час медитации. Я просила вас не бродить беспорядочно по монастырю. Прошу вас, возвращайтесь к себе. Я проведу вас.

Она неслышно проскользнула мимо них, Гео и Йимми мрачно переглянулись и последовали за ней. Некоторое время все шли молча. Наконец первым заговорил Гео:

— Извините, мэм, мы не хотели бы показаться невежливыми, но дело в том, что нам тяжело так долго находиться в помещении. Мы привыкли к естественному дню и ночи. Нам необходим свежий воздух, солнце и хоть какая-то растительность. Эта подземная белизна угнетает и нервирует нас. Не могли бы вы показать выход наружу?

— Нет, — спокойно ответила жрица. — К тому же наступает ночь, а вы не из тех, кто созданы для нее.

— Ночной воздух и вечерний покой освежают нас, — возразил Йимми.

— Что вы можете знать о ночи? — проговорила жрица с оттенком презрения в голосе. К этому времени они достигли молельни, где впервые встретились после спасения.

— Возможно, вы и правы, — сказал Гео, — но тогда хоть поговорите с нами! Мы хотели бы о многом узнать.

Жрица обернулась, вздохнула и спросила:

— Ну хорошо. О чем вы желаете говорить?

— Например, о Темном Боге Хаме! Вы можете что-нибудь рассказать о нем?

Пожав плечами, слепая жрица села на одну из скамей.

— О чем тут говорить? Его уже нет, он превратился в вымысел, канул в прошлое. Есть только Арго, Единственная Белая Богиня.

— Но мы слышали, что...

— Вы были в его заброшенном храме, — сказала Жрица. — Вы видели все, что осталось от него. Трупоеды пожирают прах его святых.

Йимми и Гео удивленно переглянулись.

— Вы уверенны в этом? — хором спросили они.

— Не исключено, что где-то за горящей горой осталось несколько его последователей. Но на Эпторе Хама мертв. Вы видели остатки его города, Города Новой Надежды. И вы же были первыми за пятьсот лет, кто, увидев это, вернулся назад живым.

— Значит, город находился в развалинах пять веков?

— Да.

— Вы не расскажете нам хоть что-нибудь об этом городе?

Жрица снова вздохнула.

— Было время, — начала она, — много поколений назад, когда Хама был высшим божеством на Эпторе. У него было много храмов и монастырей. У нас же, последователей Богини Арго, не было почти ничего. За пределами этих святых убежищ любого поджидала опасность. Никто не мог жить отдельно на этих необитаемых землях.

Когда-то, еще раньше, на Эпторе были города, но Великий Огонь уничтожил их. Все, что мы знаем о том времени, мы почерпнули из записей, хранившихся в монастырях. Древние легенды рассказывали об удивительной жизни наших предшественников, которые достигли колоссальной мощи благодаря разумному применению науки. Это была цветущая, хотя и вымирающая цивилизация. За стенами монастырей царил хаос. Дети рождались либо мертвыми, либо неполноценными. Вид этих мутантов подсказал нам, что в записях скрыта магия и нельзя выпускать их за пределы монастыря. Однако жрецы Хамы считали по-другому. Они думали что, открыв народу древние рукописи, тем самым спасутся от ошибок, когда-то вызвавших Вечный Огонь.

Служители открыли книги, и со страниц восстала мечта, материализовавшаяся в виде Города Новой Надежды. Да-да! Именно этот город лежит теперь в развалинах на далеком берегу. Многого смогли достичь эти мечтатели. Они сделали гигантские летательные машины, построили огромные подводные корабли, которые могли нырнуть в море в одном месте, а вынырнуть в сотнях миль, в какой-нибудь гавани другой земли. Эти безумцы даже покорили для своих нужд огненный металл уран.

— Но они сделали ту же ошибку, что и люди до Великого Огня? — предположил Йимми.

— Не совсем, — ответила жрица. — В том смысле, что они не были так глупы, чтобы использовать не по назначению огненный металл, который опустошил мир так беспощадно. История — циклический процесс, а не повторяющийся. Была открыта новая энергия, которая свела на нет значение огненного металла. Она могла все, что мог огненный металл, и даже с большим эффектом. Кроме того, она могла влиять на людей, на их мысли и настроения. Уран никогда не был так послушен — говорят, что люди до Великого Огня боялись ходить по улицам городов, потому что на них каждую минуту могло упасть пламя и уничтожить. Они легко поддавались панике и везде носили с собой бесполезную защиту от огня.

Джентльмены! Можете себе представить, как это было ужасно — идти спокойно по улице и знать, что в любой момент ваш разум могут похитить, вмешаться в ваши мысли и заставить делать, то, что вам и не снилось!

Вообще существовало только три инструмента воздействия. Но в тот момент, когда об их существовании благодаря публичным демонстрациям стало известно народу, Город Новой Надежды покатился под уклон по дуге самоистребления.

Общий психоз длился всего год, но этого хватило, чтобы от дерзкой мечты остались одни руины. За этот год были совершены агрессии против отсталых народов за морями, с которыми еще совсем недавно процветала дружественная торговля. Внутри города началась гражданская война, и чтоб погасить ее, пришлось отозвать войска из захваченных стран, но это внесло еще больший беспорядок. Инструменты были потеряны, а еще раньше летающие машины уничтожили сам Город Новой Надежды. Во время атаки на город был разрушен Дом Огненного Металла и смерть вырвалась из него. Даже через сто лет после конца, так говорят наши книги, город излучал странный свет. И до сего дня наши приборы говорят, что фонари вдоль поднятых дорог мерцают, словно заряженные той страшной энергией. Мы рождались слепыми из-за этого, проникающего всюду, света. Мы решили переселиться под землю, но было уже поздно.

Женщина встала с места.

— Итак, теперь вы понимаете — Хама уничтожил сам себя. Сегодня Арго верны все существа воздуха, земли...

— И вод, — подхватил Йимми.

Собеседница улыбнулась:

— Опять-таки не совсем. У нас были неприятности с кое-какими водными жителями, как, впрочем, и с невежественными трупоедами. Сразу после Великого Огня эволюционные процессы перекосились, и эти существа выросли мутантами. Поэтому они не подчиняются нам. Исследователи пришли к выводу, что их разум примитивен и не реагирует даже на боль. Так что они не подвластны нам. Но все остальные — верны и послушны, — торопливо добавила она. — Все. Все до одного, — жестко повторила женщина.

— А как насчет трех инструментов? — спросил Гео. — Что с ними случилось?

Слепая повернула к нему лицо:

— Нам остается только гадать, как и тебе, — проговорила она и вышла из комнаты. Когда они осталось одни, Гео сказал:

— Здесь что-то не так.

— Что тебя взволновало?

— Во-первых, мы-то знаем, что здесь есть действующий храм Хамы. Судя по сну, я бы сказал, что его размеры и организация примерно такие же, что и в этом храме.

— А насколько велико это святилище Арго?

— Хочешь опять заняться исследованием?

— Ну, этого наверняка хочешь и ты! И вообще, мне показалось, что она все прекрасно знает о Хаме, но перед нами притворялась.

— Возможно, возможно, — ответил Гео. Переговариваясь таким образом, они вышли из молельни и пошли по коридору.

— А как тебе сообщение о воздействии на мозг людей с помощью камней?

— Да просто мороз по коже!

— Мы же видели это. Помнишь, Арго продемонстрировала подобное на Змее! Оказывается, это очень просто — из человека сделать автомат.

— Да... А говорила она именно о наших камнях!

В боковом проходе неожиданно открылись ступени, ведущие вверх, в белый туннель. Поднявшись, они оказались в новом, незнакомом коридоре, по обе стороны которого располагались самые обычные двери.

— О! — воскликнул Гео, — может быть, одна из них ведет наружу!

— Было бы прекрасно. Это местечко начинает действовать мне на нервы и я с радостью распрощаюсь с ним! — Йимми толчком открыл дверь, но вместо ожидаемого простора перед ними оказалась миниатюрная копия цокольного этажа в здании «Нью-Эдисон».

Жужжали похожие друга на друга динамо-машины, а по стенам змеились провода и трубы.

— Здесь ничего нет, пойдем дальше, — сказал Йимми.

За дверью налево находился фарфоровый стол и шкафы, до потолка уставленные сверкающими инструментами.

— Держу пари, здесь и отняли у тебя руку.

— Не исключено.

Следующая комната отличалась от первых двух. Стены излучали совсем слабое мерцание, везде лежал толстый слой пыли. Гео провел пальцем по стене и посмотрел на испачканный палец.

— Сердце радуется, до чего по-человечески, уютно!

— Ну это-то ты не назовешь милым дополнением к уюту, — Йимми показал на стену напротив. С металлической панели на них смотрели два экрана.

Матовые стекла тоже были покрыты слоем пыли. Под каждым из них находилось несколько дисковых переключателей и датчиков. Чуть ниже, на специальном столике, лежали наушники и окуляры.

— Держу пари, что этим местом не пользовались с тех пор, как эти девочки ослепли!

— Похоже на то, — сказал Йимми.

Гео шагнул к одному из экранов, на котором было меньше приборов и повернул выключатель.

— Стой, зачем, зачем! — Йимми схватил друга за плечо.

— А почему бы и нет? — ответил Гео, не отрывая взгляда от экрана, по которому пробежало мигание цветных огоньков, синие, зеленые, красные кривые. — Ух! Первые цвета, которые я вижу в этом склепе! — Разноцветные вспышки становились реже, поблекли, и на экране появилось изображение пустой белой комнаты. Не убирая руки с пульта, Гео снова и снова щелкал переключателем, а на экране одна пустая комната сменяла другую. Вдруг на экране появилось изображение столовой. Сто или больше женщин сидели за столами, склонив белые лица над тарелками красного супа. В углу пустовал стол, за которым не так давно ели они.

— Спорим, что так можно наблюдать любую комнату?! — он снова переключил диск. — Может, найдем Урсона и Змея?

Еще две необитаемые комнаты, затем пустой храмовый зал с коленопреклоненной статуей Арго. Когда показалась третья комната, Йимми воскликнул:

— Стой! Смотри!

В помещении находились три женские фигуры. На одной стене был небольшой экран, подобный тому, на который смотрели сейчас Йимми и Гео.

Слепые жрицы стояли спиной к нему, хотя он работал и лицо на экране активно открывало рот. Звука не было. Одна из женщин, с наушниками на голове, что-то говорила в маленький металлический стержень, но ее слов тоже не было слышно.

— Лицо! Смотри на экран! Неужели не узнаешь? — возбужденно проговорил Гео.

— Да, это Джордде!

— Наверное, они связались с кораблем и договариваются о нашем возвращении.

— Ага! Но неплохо бы послушать, о чем они говорят! — Гео нерешительно взял в руки наушники.

— Кажется, через эту штуку она слушает, — одел на уши и замер, прислушиваясь.

— Да-да, мы согласны, — говорила жрица.

— Она приказала остаться в гавани еще на три дня, до конца недели, доложил Джордде. — Я уверен, что дольше она не задержится. Она не раскусила меня еще, да и люди могут поднять бунт, если корабль останется дольше.

— Мы избавимся от пленников этим же вечером, можешь не опасаться их. У них нет шансов вернуться назад.

— Задержите их на три дня. И меня не волнует, каким образом вы это сделаете. У нее нет камней, она не знает моих... наших возможностей. Так что в конце недели корабль отплывет точно.

— К сожалению, камней нет и у нас, несмотря на все наши старания, — ответила жрица. — Утешает только то, что все три находятся на Эпторе и рано или поздно попадут к нам в руки.

Джордде засмеялся:

— Похоже, Хама просто не в состоянии удержать камни дольше, чем на десять минут!

— Не тебе судить ни Хаму, ни Арго, — строго прервала его жрица, — все, что требуется от тебя, — хорошо выполнять свою работу. Делай ее, докладывай и не обременяй ни себя, ни нас своими рассуждениями. Им грош цена.

— Да, госпожа, — ответил Джордде.

— В таком случае, прощай до следующего доклада. — Она щелкнула выключателем и экран погас.

Гео отвернулся от экрана и уже собирался снять слуховой аппарат, когда услышал слова Жрицы:

— Когда взойдет луна, пленники должны быть готовы к жертвоприношению. Они видели слишком много.

Женщина вышла из комнаты, Гео снял наушники, Йимми смотрел на него в упор.

— В чем дело?

Гео повернул выключатель, и экран потемнел.

— Когда они придут за нами? — радостно спросил Йимми.

— Вероятно, прямо сейчас, — с горечью ответил Гео и наскоро пересказал другу все, что слышал. Выражение лица Йимми становилось все более растерянным.

К концу рассказа недоумение сменилось вспышкой ярости.

— Почему? Почему они хотят принести нас в жертву? Что такого мы увидели, что узнали? Второй раз меня хотят убить, и, черт возьми, я хочу знать, за что?

— Нам надо срочно найти Урсона и удирать отсюда! — Неожиданно Гео замер, закрыв глаза и сжав зубы.

— Эй, не пугай меня! Что с тобой?

Так же неожиданно Гео расслабился.

— Я подумал как можно сильнее сообщение Змею, чтобы он нашел Урсона и шел сюда.

— Но Змей — шпион Хамы!

— Мне все равно. У нас нет выхода, — ответил Гео и снова закрыл глаза. — Если он услышал меня, значит, уже идет сюда. Пошли.

— И все-таки, почему ты позвал этого... — начал Йимми.

— Потому что у меня предчувствие, что чтение мыслей нам может очень пригодиться.

Они поспешили по коридору, взбежали по ступеням, нырнули вниз и побежали по нижнему коридору. Завернув за второй угол, они вошли в маленькую молельню одновременно с Урсоном и Змеем.

— Все-таки я достал до тебя, — быстро проговорил он Змею, — куда идти?

— Джентльмены! Джентльмены! — прозвучал голос позади.

Змей вышел в один из проходов, они поспешили за ним. Урсон двигался как во сне, с выражением полного недоумения на лице.

Жрица торопливо шагала позади, мягко взывая:

— Друзья мои, пожалуйста, вернитесь! Вы мне нужны, джентльмены!

— Вытяни из ее головы, как к черту убраться отсюда! — рявкнул Гео на Змея.

Крик словно подтолкнул четырехрукого мальчика и он пулей рванулся по коридору, повернул за угол и побежал по другому. Пленники не отставали от него ни на шаг.

Четыре руки мальчика взлетели к дверной ручке, осторожно повернули ее в одну сторону, затем в другую.

Секунды тянулись мучительно долго.

Гео оглянулся и увидел, что жрица уже показалась из-за угла.

Ее белые одежды вздувались, задевая стены.

Дверь распахнулась и мужчины выскочили на свежий воздух, оказавшись на широком поле, окруженном лесом. Небо было бледно от лунного света.

Метрах в ста пятидесяти от края поля высилась белая статуя Арго. Пока они бежали по серебристой траве, в основании пьедестала открылась дверь и оттуда выскочила толпа женщин, бросившихся наперерез бегущим. Гео оглянулся. Слепая жрица замедлила бег, повернув лицо к луне. Ее руки двинулись к горлу, что-то отстегивая в одежде. Складка материи, получившая свободу, затрепетала за спиной. На ходу начал разворачиваться второй слой, влажный, упругий, плотно сросшийся краем с руками. Все вместе превратилось в крылья. Раздался пронзительный крик, жрица оттолкнулась от земли и поднялась в воздух, молотя белыми крыльями.

Они бежали без оглядки.

Темные фигуры заслонили луну. Остальные жрицы тоже взлетели в воздух бледно-лунной ночи. Первая жрица обогнала бегущих мужчин, развернулась и устремилась вниз. Лунный свет блеснул на оскаленных зубах. Бриз шевельнул легкую шерсть на белой груди, наполнил крылья, тоже ослепительно белые.

Только крохотные слепые глаза сверкали красным, как рубины на снегу.

Змей круто сменил направление и кинулся к деревьям. Гео бежал тяжело.

Равновесие с трудом давалось ему. Дважды он чуть не упал, пока добежал до кустов, с треском вломившись в них. Крылатые существа не могли преследовать их в густых зарослях. Ветки хлестали его по лицу, когда Гео метался в поисках товарищей. В какой-то момент ему показалось, что он потерял их, но секундой позже он налетел на Йимми, который стоял рядом со Змеем и Урсоном. Над верхушками деревьев парил незатихающий непривычный звук, словно кто-то хлопал влажной материей. Когда они двинулись вперед, хлопанье крыльев передвинулось вместе с ними.

— Черт... — вздохнул Йимми через минуту ходьбы.

— Кое-что становится ясным, — сказал Гео, держась за плечо Йимми, — помните того человека-волка, и ту штуку в городе? Единственными существами, которые не меняют облика, оказались трупоеды. Я думаю, что большинство живущих здесь подвержены подобным превращениям.

— А как же те первые летающие существа, которых мы встречали? — прошипел Урсон. — Они тоже ни в кого не превращались!

— Просто мы были в гостях у самок этого вида, — ответил Гео, — наверное, об этом-то и предупреждал нас Змей, когда показывал их нам. Он пытался сказать, что мы можем встретить их снова.

— Хочешь сказать, что они тоже могли бы превратиться в людей, если бы захотели? — спросил Урсон.

— Если бы захотели, — подтвердил Гео. — Но, возможно, было удобней оставаться такими вне стен монастыря. Скорее всего, они сходятся только для спаривания.

— Наверняка церемония Восходящей Луны и существует для этого, — заметил Йимми. — Те, что летели на фоне луны, были другого пола, мужского. Знаешь, на Лептаре есть секты, где последовательницы Арго совершенно изолированы от мужчин.

— Я об этом тоже подумал, — подхватил Гео, — первый раз меня осенило, когда они не позволили есть вместе с женщинами.

В просветах между деревьями появились водные блики. Через несколько минут беглецы прижались к земле у опушки, глядя со скал вниз на мерцающую реку.

— В воду? — спросил Гео.

Змей помотал головой. «Ждите» — раздалось у них в голове.

Из воды поднялась рука. Мокрая и зеленая, она призывно размахивала в лунных бликах. Мужчины увидели, что на запястье поблескивала цепочка и мокрый кожаный ремешок: на нем покачивались две яркие бусины.

Йимми и Гео застыли. Урсон растерянно протянул:

— Камни... — и через секунду темная фигура Большого Моряка спрыгнула со скалы и побежала к берегу.

Три тени — одна белая и две темные закружились над ним, закрывая лунный свет. Если Урсон и увидел их, то все-таки не остановился.

Йимми и Гео встали, не отрывая взгляда от бегущей фигуры.

Урсон достиг берега, бросился плашмя на землю и потянулся к зеленой руке. В то же мгновение тени камнем рванулись сверху вниз и все оказалось скрыто под хлопающими крыльями. Перепончатые крылья плескались в воде, раздался пронзительный визг, потом еще один, все смешалось в шумный, бьющий по воде клубок. Через две секунды Урсон выкатился из-под чудовищ и под яростное хлопанье крыльев по воде встал на четвереньки. Потом с трудом поднялся, и, шатаясь, побрел к зарослям.

Несколько раз упав, он все же дошел до стоящих наготове Гео и Йимми и упал им на руки.

— Камни, — выдохнул он.

Борьба на воде продолжалась. Что-то тянуло чудовищных белых птиц вниз, в воду, и не давало взлететь. Неожиданно шум борьбы стих. Как огромные распластанные листья три белые фигуры понесло вниз по течению. А на том месте, где только что кипел бой, тяжело колыхались две зеленые фигуры. Они неподвижно лежали в воде лицом вниз и только волны слегка приподнимали и опускали их.

— Но это же те, которые... — начал Гео. — Они мертвы? — Он вдруг почувствовал легкое пощипывание в носу, словно при приближении слез.

Змей кивнул.

— Ты уверен? — спросил Йимми. Его голос прозвучал непривычно глухо.

— Их... мысли... прекратились... — передал четырехрукий мальчик.

Урсон, сидящий на корточках у их ног, казалось, ничего не заметил. Он разжал исцарапанные кулаки. На ладони блеснули шарики.

Цепочка и мокрый ремешок свисали до земли.

— Они у меня... — прошептал он, — камни...

Глава 9

Змей взял бусины с мозолистой ладони, повесил одну на шею Гео, другую на шею Йимми. Урсон внимательно смотрел на это. Стояла тишина. Шума крыльев не было слышно даже вдалеке.

— Куда мы теперь? — спросил Урсон.

— Последуем правилу номер один, — ответил Гео. — Поскольку мы знаем, что у Хамы есть здесь храм, попробуем найти его, взять третий камень и спасти Арго Воплощенную. Потом вернемся на корабль.

— За три дня? — недоверчиво протянул Урсон. — Ну и где же мы будем искать?

— Жрица что-то говорила о кучке последователей Хамы за огненной горой. Это, наверное, вулкан, который мы видели со ступеней в Городе Новой Надежды. — Гео повернулся к Змею. — Ты читал ее мысли. Она говорила правду?

Мальчик кивнул.

Йимми немного подумал.

— Если река там, нам надо, — он повернулся и показал рукой, — идти в том направлении. — И они зашагали сквозь жемчужные листья.

— Я до сих пор не понял, что же произошло в монастыре, — говорил Йимми на ходу. — Они действительно были жрицами Арго? И какое отношение к ним имел Джордде?

— На первый вопрос я отвечу — да, а на второй — предположу, что Джордде — их шпион.

— Но как же Арго... то есть Арго на корабле? — не унимался Йимми. — И как же насчет Змея?

— Возможно, Арго на корабле не знает об Арго на Эпторе, — ответил Гео. — Именно это Джордде и имел в виду, когда докладывал жрицам, что Арго на корабле не может понять, кто он такой. Она, вероятно, считает его, как и мы считали, шпионом Хамы. А насчет Змея... Даже не знаю, что и сказать.

Когда стемнело, они решили отдохнуть. Легли на землю, прижавшись друг к другу и попытались уснуть. Но через несколько минут, после того, как они устроились, и белый диск окончательно исчез за горизонтом, Гео вдруг позвал их. На фоне темного неба ясно вырисовывался в красном свечении конус вулкана.

Отдых решили отложить. Змей сделал камнями свет, и они начали пробираться дальше. Растительность становилась все реже и реже, хилые искривленные деревья опирались на огромные валуны.

Ноги то и дело спотыкались о наросты застывшей лавы. В воздухе носились едкие частички пепла.

Скоро красный обод кратера был совсем рядом.

— Мы близко? — спросил Урсон.

— По-моему, у самого подножия, — ответил Гео. — Может быть, остановимся и подождем утра?

— Здесь нельзя спать, — с усилием проговорил Урсон, расталкивая ногой куски шлака. — К тому же у нас нет времени на сон.

Гео поднял голову и посмотрел на красную дымку:

— Интересно, как она выглядит вблизи? — и первый зашагал дальше.

Все двинулись следом. Футов через двадцать Змей лучом высветил лавовый утес, нависший над ними. Обойдя его, путники нашли сбоку выступ, диагонально поднимавшийся вверх по скале.

— Ну не будем же мы карабкаться туда в темноте? — воскликнул Йимми.

— Все лучше, чем при свете, — упрямо проворчал Урсон, — по крайней мере, не видно, с какой высоты ты свалишься вниз!

Йимми стал подниматься по выступу, втайне надеясь, что вскоре дорога перекроется каким-нибудь препятствием и им придется вернуться назад.

Однако через некоторое время узкая тропинка превратилась в широкое плато и они снова смогли идти прямо к красному свету над ними.

— Эта страна превращений... — пробормотал Урсон.

— Люди превращаются в зверей, джунгли переходят в горы... — продолжил Йимми.

Гео в темноте потрогал обрубок руки:

— Кажется, я тоже изменился!...

Он прочитал:

Все в мире перемены унесут,

Немилостив, неправеден их суд.

Так Леонардо краскам вверил труд —

И «Тайная вечеря» стала прахом.

— Откуда это? — спросил Йимми.

— Это результат моих собственных исследований, — объяснил Гео, — отрывок из стихотворения, которое относится к временам до прихода Великого Огня. Я нашел эту запись, когда исследовал гробницы.

— А кто такой Леонардо да Винчи? — спросил Йимми.

— Человек искусства. Поэт или художник, я точно не знаю.

— А кто такой Христос?

— Еще один бог.

На пути чаще стали попадаться скалы и Гео опирался культей на выступы в скале, помогая себе здоровой рукой. Ладонь горела от ссадин. Когда Змей, шедший впереди, и освещавший дорогу, перекладывал камни из руки в руку, свет колебался. В ночи луч то терял резкость, то становился цветным или совсем на мгновение затухал. Из-за этого тени от скал постоянно двигались, меняли свои очертания.

Добравшись до очередного выступа, они оглянулись назад. Там, где кончалась сила луча, царила непроглядная тьма. Они стояли на маленьком островке света. И только высоко в небе, словно продолжение их света, сияли звезды.

Отдышавшись, они двинулись дальше.

Подул легкий ветер, который засыпал их волосы серой и запорошил глаза.

— Придется обойти вокруг и идти с другого бока, — предложил Гео, тогда ветер не будет так досаждать.

Пока они карабкались вверх по другой стороне, ветер утих и они смогли снова идти прямо.

Земля под ногами стала слоистой и гнилой. Голод и усталость давали себя знать, шагать становилось все трудней.

— Я сразу и не понял, что кратер такой большой, — сказал Йимми. В непосредственной близости красное свечение занимало четверть неба.

— Как бы извержение не началось, — пробормотал Урсон и добавил. — Я после всего пережитого очень хочу пить. Если Хама за вулканом, зачем надо было лезть непременно вверх?! Можно же обойти этот проклятый вулкан и не рисковать!

— Но мы уже далеко, не поворачивать же теперь! — ответил Йимми.

Из-под ноги у него выскользнул кусок сланца. Опять поднялся ветер и им пришлось снова свернуть с прямого пути.

— Надеюсь, ты следишь, насколько мы отклонились от курса? — спросил его Гео.

— Не волнуйся, все в порядке.

Свет камней высветил на скале бледно-желтые выросты, похожие на маленькие луковичные кактусы. Некоторые из них издавали свист.

— Что это? — раздался голос Урсона.

— Серные конусы, — пояснил Йимми. — Если отложение серы близко к поверхности и нагревается, то из него получается маленький вулканчик.

Закончился последний ровный участок на их пути. Впереди им предстояло преодолеть крутой подъем по гранитным жилам и извилистым тропам длиной примерно футов сто. Силы были на исходе и люди двигались вперед с трудом, молча, не глядя по сторонам. После очередного поворота Урсон почувствовал за собой пустоту и оглянулся. Гео не было. Большой Матрос повернул назад и слез вниз. В одной из ниш он нашел юношу, который сидел на корточках, бессильно уронив руки. На изможденном, поднятом кверху лице блестели капли то ли пота, то ли слез.

— Так... — сказал Урсон, — дай руку.

— Не могу, — прошептал Гео. — Я упаду.

Урсон нагнулся, обхватил обессиленного друга и поднял на скалу.

— Спокойно. Тут никто не соревнуется в скорости, — и не отпуская его, побрел за остальными.

Йимми и Змей первыми поднялись на изрытый ямами уступ. Они рассматривали раскинувшийся перед ними вулкан. Там, по внутренним стенам кратера, сочилось золото. Кипел расплавленный базальт и изрыгал бурые клубы дыма, которые рассеивались, не доходя до дальних скал. Белые взрывы гремели вдали. Взметались столбы голубого пламени и оседали вниз. Местами в скале виднелись эбеновые полости.

Тишина и безлюдье царили здесь и только ветер шевелил волосы незваных гостей.

* * *

Неожиданно Гео увидел женщину. Она шла метрах в шестидесяти от огненной кромки. Ее вуаль, освещенная всполохами огня, развевалась, пока она приближалась. Подойдя, она молча остановилась.

Женщина стояло неестественно прямо и неподвижно. Только белые волосы бились за спиной по ветру. Свет огня высвечивал глубокие морщины на ее лице. Подойдя еще на несколько шагов, она улыбнулась и протянула к мужчинам руку.

— Кто ты? — спросил Гео.

— И тают тени под священною улыбкой, — продекламировала женщина низким, уверенным голосом. — Дома и руки единятся в миге зыбком.

Она сделала паузу.

— Я — Арго Воплощенная.

— Но я думал, — начал Йимми и замолк.

— Что же ты думал? — доброжелательно осведомилась женщина.

— Ничего, — буркнул Йимми и опять замолк.

— Видите ли, он думал, что вы гораздо моложе, — как можно любезней пояснил Гео. — Нас просили забрать вас домой. — И не сдержавшись, спросил о том, что обеспокоило его. — Скажите пожалуйста, тот странный свет в кратере не опасен? Может быть, это он сжег нам руки в старом городе и состарил вас?

Она посмотрела в направлении его руки.

— Это природный огонь, — успокоила она их. — Просто разрезанная артерия горящей земной крови. Но и он может быть опасен, как и любой другой огонь.

Гео переступил с ноги на ногу и потрогал культю.

В разговор вступил опять Йимми.

— Нас просили забрать дочь нынешней Арго Воплощенной и вернуться с ней на Лептар, — пояснил он.

— Есть много Арго, — улыбнулась женщина. — У богини много лиц. Вы уже видели несколько с тех пор, как прибыли на эту землю.

— Да уж, — ехидно протянул Урсон.

— Вы узница Хамы? — спросил Йимми.

— Я с Хамой.

— Мы должны добыть третий драгоценный камень и отнести его на корабль. У нас мало времени, потому что...

— Я знаю.

— Э! А как насчет того миленького гнезда внизу? Они говорили, что поклоняются Арго! Хорошенькое гостеприимство! Это ваши последовательницы, да? Я не собираюсь верить кому-либо еще на чертовой планете! — неожиданно закричал Урсон.

— Природа Богини — изменение. — Она печально посмотрела вниз. — От рождения через жизнь к смерти, чтобы родиться снова. Как я сказала, Арго многолика. Как сама жизнь. Но вы после трудного подъема, наверное, устали?

— Да, — ответил кто-то.

— Тогда идите за мной. — Она повернулась и пошла вдоль кромки назад.

Змей и Йимми пошли следом, за ними поплелись Гео и Урсон.

— Не нравится мне все это, — прошептал Большой Матрос. — В этой стране Арго значит совсем не то, что на Лептаре. Чует мое сердце, она ведет нас в ловушку. Говорю тебе — лучшее, что мы можем сделать — это взять наши камушки и дать деру. Говорю тебе, Гео!

— Урсон.

— А?

— Урсон, я очень устал.

Несколько шагов они прошли в молчании. Наконец Урсон издал тяжелый вздох и обнял Гео за плечи.

— Пошли, — проворчал он, поддерживая Гео, и дальше они шли молча, стараясь не потерять из виду Арго.

Она свернула за выступ, осторожно ступая по узкой тропке, которая спускалась в кратер.

— Здесь осторожней, — предупредила она.

Урсон, глядя на крутой спуск, ведущий в темноту, опять нахмурился.

— Здесь что-то не так! — снова начал уговаривать он Гео. — Это наверняка ловушка, говорю тебе! Как там говорилось в стихах?.. Мне сейчас это пригодится. Спокойно, брат-медведь...

— Огонь не ужалит, — продолжил Гео.

— Смотря кого, — проворчал Урсон, поглядывая в чашу пламени внизу.

Гео читал дальше:

Спокойно, брат медведь,

Спокоен зимний сон,

Огнем не обожжет,

Водою не зальет.

Пока поток растет,

Янтарный мед течет,

Прыгает лосось.

— Как я однажды говорил, — бормотал Большой Моряк. — В...

— Сюда! — прервала Арго его предупреждения. Они свернули в пещеру, вход в которую отлично скрывал гранитный выступ.

— Нет, нет, — сказала она, увидев, что Змей собирается камнями освещать дорогу. — Их и так слишком часто использовали не по назначению, — добавила женщина.

Она достала откуда-то из складок одежды небольшую палочку и, резко стукнув ею по скале, зажгла ее. Путники увидели, что с потолка свешивается причудливо украшенный ветвистый петролябр. Несколько фигурок, расположенных одна под другой, имели незаметные углубления для масла. Арго поднесла горящую палочку и пламя стало плавно перетекать из руки демона в рот обезьяны, из живота нимфы на голову сатира. В масло, по-видимому, были добавлены какие-то вещества: огонь каждой из фигурок отличался цветом.

Зеленый, красный, голубой и оранжевые блики заполнили небольшую молельню и играли на отполированных скамьях. Был здесь и алтарь. Две великолепные статуи равной величины украшали его: сидящий мужчина и коленопреклоненная женщина.

Гео и Урсон уставились на петролябр.

— Вы чего? — недоуменно спросил Йимми, проследив их взгляд.

— На корабле, в каюте Арго есть такая же штука, — устало проговорил Гео, — и посмотри сюда. Припоминаешь, где мы видели точно такую же?

Матово поблескивая, на них смотрел стеклянный экран, словно перенесенный из монастыря слепых жриц.

— Присаживайтесь, — пригласила их Арго. И видя, что они даже не пошевелились, повторила, — садитесь, пожалуйста!

Мужчины сели на скамьи. После долгого и трудного подъема мышцы их ног нестерпимо ныли, болели спины и плечи.

— Удивительно, что Хама позволил вам иметь собственную молельню. Правда, я вижу, что вы вынуждены делить с ним алтарь.

— Но я мать Хамы, — улыбнулась женщина.

Гео и Урсон насторожились.

— Вы же знаете, что Арго — мать всего сущего, родительница всего живого. Я мать не ему одному, а всем богам, которые существуют.

— А те слепые женщины? — вмешался Урсон. — Разве они ваши жрицы? Они же хотели убить нас! Держу пари, что они просто одурачены Хамой и...

— Все не так просто, — остановила его Арго, — они действительно поклоняются мне, но, как я уже сказала, у меня много лиц. Смерть, как и жизнь — моя суть. Обитательницы монастыря, из которого вы бежали — это... как бы сказать... тупиковая ветвь религии. Они действительно были ослеплены падением Города Новой Надежды и с тех пор Арго для них олицетворение смерти, жестокой властительницы людских жизней. Все, все сложнее, чем вам казалось. Арго не только мать Хамы, она его жена и дочь.

— Тогда вроде кое-что сходится, — сказал Гео. — Джордде не шпион Хамы, он работает на отступивших от веры жриц Арго.

— Да, ты прав, — согласилась Арго, — только слово «вероотступницы» сюда не подходит. Они фанатично преданы своей вере, не ведая, что она лжива.

— Так, значит, это они в ответе за все, что происходило на Лептаре, а свалили вину на Хаму? — размышлял вслух Гео. — Вероятно, они тоже охотятся за камнями. А вы совсем не похожи на пленницу Хамы. Наверное, вы заключили договор с Хамой, чтобы не дать слепым жрицам захватить Лептар?

— О! Это было бы слишком просто, если бы все обстояло именно так. К сожалению, ты ошибаешься.

— Но почему Джордде выбросил камень вслед за нами в воду? Я имею в виду тот камень, который он сорвал с шеи Арго... в смысле, другой Арго?

— Когда он сорвал камень с шеи моей дочери, — объяснила женщина, — он бросил его обитателям моря, зная, что они доставят его обратно на Эптор.

Появись он на острове снова, жрицы смогли бы вернуть себе камень. Моя дочь, исполняющая обязанности Арго Воплощенной в отсутствие своей собственной дочери, тоже не догадывается, что борется с незнакомым проявлением Арго. Она считает, что ее усилия направлены против зла, посеянного Хамой. Действительно, Лептару нанесен огромный вред. Но не этими слепыми существами. Вы и не подозреваете, кто же настоящий враг, кого вы должны победить.

— Хама?.. — опять повторил Йимми.

— Страшнее Хамы, — сказала печально старая Арго. — Она сама. Мне трудно руководить ею и не назвать случайно путеводное слово. Но я должна сдерживать себя. До сих пор она действовала правильно: помогла вам, верно определила задачи. И до сих пор вы отлично справлялись с ними.

— Она сказала, что мы должны выкрасть третий камень у Хамы, найти вас и вернуться на корабль всем вместе. Вы не поможете нам хоть в чем-то?

Арго рассмеялась.

— Вы полностью нарушили мои планы! Сначала я хотела наговорить вам комплиментов, затем объяснить, что делать дальше. Когда вы украдете камень, кого надо доставить на корабль?

— Арго Воплощенную, — ответил Урсон. — Вы сказали, что Арго на корабле — ваша дочь. Но она сказала что ее дочь — это вы!

Женщина снова рассмеялась.

— Когда мою внучку... похитили и привезли на корабль, я уже ждала ее. Смотрите, — и она повернула переключатель под экраном. На стекле замерцали огоньки, превращаясь в силуэт спящей девочки. Короткие рыжие волосы разметались по подушке, курносый нос усыпан веснушками. Маленький кулачок засунут под щеку. На столике возле кровати лежало непонятное приспособление из U-образного куска металла, прикрепленного к дощечке и обмотанного проволокой.

— Вот это моя внучка. Ее вы и должны забрать на корабль.

— А как мы выкрадем камень?

Арго повернулась к Змею.

— Кажется, это было твоей задачей.

Затем посмотрела на остальных.

— Вам нужно отдохнуть. И только потом вы будете в состоянии двинуться дальше. Пойдемте со мной. Для вас приготовлены соломенные матрасы. Думаю, они покажутся вам мягче перины. Там же, в углу стоит мешок с фруктами. Подкрепиться вам тоже не помешает, — и она повела их в глубь пещеры.

Увидев одеяла на охапках соломы, Урсон с наслаждением потянулся, зевнул и почти простонал:

— Спа-а-а-ть!

Они почти устроились на мягкой траве, когда Арго, склонившись над Гео, тихо спросила:

— Поэт ты?

— Да.

— Я понимаю, ты очень устал. Но нам надо поговорить наедине. Найди силы встать и иди за мной.

Гео с трудом встал, держась за каменную стену.

Урсон тоже приподнялся на своем ложе.

— Послушайте, куда вы его опять зовете? — сказал он. — Ему надо отдохнуть больше, чем кому-либо! Если вас интересуют ритуалы и заклинания, возьмите Йимми. Он знает не меньше.

— Мне нужен поэт, — мягко остановила его Арго, — а не ученый. Кроме того, мне нужен тот, кто пострадал сильнее других. Я жду, Гео.

— Э-э-э, нет! Подождите! — не успокоился Урсон. Он показал на камень, висящий на груди юноши. — Оставь-ка это у меня.

Гео нахмурился.

— Мало ли что может случиться! — многозначительно проговорил Большой Моряк.

— Оставь камень ему, — мягко предложила женщина, — чтоб он не волновался.

Гео молча наклонил голову и позволил большим рукам осторожно снять с шеи ремешок.

— Ну, а теперь пойдем со мной, — опять сказала Арго.

Пройдя через молельню, они подошли к выходу. Женщина посмотрела вниз на раскаленную лаву. Отблески огня высвечивали темный силуэт в развевающихся одеждах. Не оборачиваясь, она сказала:

— Огонь — великий символ жизни, не правда ли?

— И смерти. Один из огней Эптора сжег мне руку.

Женщина плавно повернулась к нему.

— Тебе и Змею пришлось хуже всех. Вы оба оставили часть своего тела гнить на Эпторе. Но, может быть, это как-то сроднит вас с чужой землей? — она помолчала.

— Но Змею было гораздо больнее, чем тебе. Знаешь, как он потерял язык? На этом экране я видела все, от начала до конца, — и не могла помочь несчастному.

Джордде зажал его лицо руками и заставил открыть рот. Потом щипцами поймал язык и вытянул его, насколько мог. Надев на язык петлю из тонкой проволоки, он повернул выключатель. Ты же знаешь, что такое электричество, да? Ну так вот. Если много электричества пропустить через тонкую проволоку, она становится горячей, раскаляется до белого цвета. И раскаленная петля на языке сжималась, пока не прожгла мышцы насквозь. Во рту уже был не язык, а поджаренный обрубок.

Бедный мальчик! Он потерял сознание почти в самом начале пытки, но и это было слишком страшным испытанием для него. Наверное, его спас только возраст — как ни чудовищно, но дети могут вынести то, что не под силу взрослому.

— Так это сделал Джордде и слепые жрицы?

— Джордде и те люди в лодке, которые подобрали двух беглецов на плоту.

— А кто такой Джордде? Урсон знал его раньше, как первого помощника, но больше ничего не смог сообщить о нем.

— Если б ты захотел, поэт, ты бы услышал кое-что и в рассказе Урсона. Скажи, насколько хорошо ты знаешь себя?

— Извините, я не понял вас. Что вы имели в виду?

— Я хочу знать, насколько глубоко ты понимаешь человеческую сущность. Например, о чем ты будешь петь, если твоим песням будет суждено бессмертие?

— Да, но я...

— Погоди и выслушай меня. Если я задам тебе одну поэтическую задачу, постараешься ли ты ее решить?

— Если и вы ответите на мой вопрос.

— Ты приложишь все силы, чтобы ответить на мой вопрос?

— Да.

— В таком случае, и я сделаю все, чтобы ответить тебе. Что тебя интересует?

— Кто такой Джордде и почему он так поступает?

— Когда-то давно он был многообещающим последователем религии Арго на Лептаре, известным исследователем мифов и ритуалов, как Йимми и ты. Он тоже ушел в плавание посмотреть мир. Его корабль разбился, вместе с оставшимися в живых он оказался на Эпторе. Как и вы, они сражались с ужасами Эптора и многие погибли в этих битвах. Двое из всех — Джордде и Змей — прошли испытания Хамой и Арго. Каждый выбрал своего бога и поклялся в верности. Из единомышленников они превратились в противников, как противоположны оказались силы, выбранные ими.

Второй частью твоего вопроса было «почему». Если разгадаешь мою задачу, сам ответишь на него. Я твердо знаю, что они были единственными, кто спасся. Также мне известно, что Змей не сказал Джордде о своем выборе.

Он упорно молчал каждый раз, когда Джордде пытался склонить его на свою сторону. Он все понимал, этот мальчик, благодаря умению читать мысли.

Когда их спасли, противоборство продолжалось. Всего за год Джордде сделался грозным Первым Помощником, а Змей за этот год превратился в портового вора. Даже страшное испытание не сломило мальчика. Кстати, раскаленную проволоку господин Первый Помощник позаимствовал у слепых жриц. Она могла бы принести много пользы, но до сих пор этот жестокий человек использовал ее только во зло людям. Почему все сложилось именно так? Может быть, ты скажешь мне, поэт?

— Как много я узнал. Спасибо. Каким же будет ваш вопрос?

Арго взглянула еще раз на пламя и продекламировала:

У темной комнаты двойник,

Потоки тела там текут;

И двое двойники опять

В движении туда-сюда.

А в светлой комнате бежит

Решения серебряная нить,

По тропам памяти виясь

К знамению внутри.

Палату затопляет страх,

В горящий дом врывается любовь.

— Такого я еще не слышал, — пробормотал Гео, — и, боюсь не понял, в чем состоит ваш вопрос. Я не знаком с этим размером, да и стиль мне не знаком.

— Я очень сомневалась, что узнаешь эти стихи.

— Это часть предчисточных ритуалов Арго?

— Ты и не мог их узнать. Это написала моя внучка. Моя просьба и заключается в том, чтобы ты разъяснил мне смысл.

— О, — сказал Гео. — Я и сам не очень-то понял... Как там: «и двое двойники опять». Сердце? Четырехкамерное человеческое сердце? Оттуда начинаются течения тела.

— Очень может быть. Это сойдет за часть ответа.

— Решения серебряная нить, — размышлял дальше Гео. — Человеческий разум, я полагаю. Пограничная линия, идущая по аллеям памяти... Я не уверен.

— А мне кажется, у тебя неплохо получается. Однако более всего меня озадачили две последние строки, — повторил Гео. — По-моему, это снова ум и сердце. Обычно думаешь о любви сердцем, а боишься умом. Может быть, она имела в виду, что оба они — и ум и сердце управляют и любовью и страхом?

— Может быть, — улыбнулась Арго. — Ты сам спросишь ее об этом, когда вы спасете ее из когтей Хамы.

— Ваша внучка хочет быть поэтом?

— Она и сама не знает, кем хочет быть. Благодарю тебя за помощь. А сейчас пора спать. Завтра для вас решительный день.

— Ну и хорошо, что действовать придется только завтра. Я валюсь с ног и очень, очень хочу спать.

Он повернулся под ласковым взглядом женщины и ушел в темноту.

Глава 10

Лучи восходящего солнца лежали поперек гребня кратера. Арго указала вниз на противоположный склон. У его основания среди деревьев и лужаек возвышались черные силуэты больших и маленьких домов, окруженных садом.

— Храм Хамы, — сказала Арго. — Свои задачи вы помните. Удачи вам.

Кивнув на прощанье, мужчины начали осторожно спускаться вниз по засыпанному пеплом шлаковому склону. Полчаса ушло у них на дорогу до первых деревьев, которые окружали темные здания и обширные сады. Когда они ступили на траву, с дерева разлилась певучая трель.

— Птица, — сказал Йимми. — Какое блаженство! Я не слышал птиц с тех пор, как покинул Лептар, — и стал вглядываться в ветки деревьев.

Ярко-синяя, длиной с указательный палец, по стволу дерева пробежала ящерица. Ее сапфирное брюшко вздымалось в утреннем свете; она открыла красный рот, в ее красной глотке затрепетал язычок, и снова послышалось пение.

— Ну что же, — весело сказал Йимми. — Я почти угадал.

Они пошли дальше, и Гео задумчиво сказал:

— Странно, почему человек всегда ожидает увидеть вещи такими, какими он привык их видеть? И совсем не готов к неожиданному.

— Потому что когда кто-то выпускает такие трели, — упрямо сказал Урсон, — это должна быть птица и ничто другое! — Его передернуло. — Чушь какая-то: поющие ящерицы!

— А она ничего, забавная, — сказал Гео.

— Бр-р-р! — отозвался Урсон.

— Ну знаешь ли... Ожидать, что на этом острове все будет таким, как тебе хочется, просто опасно.

Неожиданно из рощи, совсем рядом с ними, раздался громкий хлопок. Они посмотрели в направлении звука и увидели мужчину, который поднял руку и крикнул:

— Стойте!

Все остановились.

На незнакомце была темная ряса, отчего его белые волосы казались еще светлей. Они обрамляли волевое смуглое лицо.

Урсон положил руку на меч. Змей отвел руки от боков.

— Кто вы? — требовательно спросил мужчина.

— А вы кто? — не менее вызывающе парировал Урсон.

— Я Хама Воплощенный.

На минуту все онемели. Наконец Гео сказал:

— Мы путешественники. Мы никому не хотим зла.

Внимательно окинув взглядом каждого из стоящих перед ним, Хама развернулся и пошел вперед, бросив через плечо:

— Идите за мной, — солнечные лучи, пробившиеся сквозь густую листву заскользили по его развевающемуся плащу. Он уверенно зашагал вперед.

Друзья пошли следом.

Вскоре они вошли в храмовый сад. Было еще раннее утро, и солнечный свет робко золотил гигантские урны вдоль обочин. Они и не заметили, как достигли стен Храма.

Внутри вестибюля зеркала на стенах многократно повторили их отражения, когда они проходили мимо. За столбами из оникса был виден великолепный мозаичный пол. На огромном алтаре возвышалась колоссальная фигура мужчины со скрещенными ногами. В одной руке он держал серп, в другой, доставая до самого потолка, колосился сноп. На лице величественной статуи выделялись три глаза. Из них два дремали, прикрытые веками и лишь средний грозно смотрел перед собой.

Когда вереница притихших гостей проходила мимо подножия статуи, Хама бросил взгляд на шеи Йимми и Гео, где покачивались камни, а потом вверх, на открытый глаз каменного бога.

— Утренняя служба еще не началась, — сказал он. — Она начнется через полчаса. К тому времени я надеюсь понять, зачем же вы сюда явились.

Они поднялись по лестнице и остановились перед дверью. Вход украшал черный круг с тремя глазами. Когда они уже собрались войти, Гео незаметно оглянулся и одними губами спросил Йимми: «Змей?» Йимми тоже оглянулся и пожал плечами. Мальчика с ними не было.

В комнате, куда они вошли, были экраны, как в молельне вулкана и в монастыре слепых жриц. Но было и что-то новое: большой верстак и в одной стене окно, за которым шумел храмовый сад.

Хама обернулся к ним, по-видимому, не замечая исчезновения Змея.

Закрыв дверь, он отошел к окну и проговорил, утверждая:

— Вы явились, чтобы противостоять силам Эптора, правильно? Вы пришли похитить камень Хамы. Вы явились, чтобы увезти Арго Воплощенную. И вы не станете отрицать, что ваши цели другие. Оставь меч в покое, Урсон! Это бесполезно. Я могу убить тебя мгновенно.

* * *

А в это время девушка открыла глаза и потянулась:

— Йяхххххвошангннн, черт! — И снова:

— Черт! Хочу спать.

Она перевернулась на живот и обняла подушку. Поморгав, потерла сначала один глаз, потом другой и лежа осмотрела комнату. Около кровати лежал почти собранный мотор. Задержавшись на нем на секунду, ее глаза снова закрылись.

И открылись опять.

— Сегодня я не могу позволить себе проспать! — сонно пробормотала она и резким движением скинула простыни.

— Раз, два, три! — и села, свесив ноги. Помедлив секунду, решительно поставила ноги на холодный каменный пол и выпрямилась, вытаращив глаза от неприятного холода каменных плит. Она стиснула зубы, громко сказала:

— Гнннннннннн, — и встала на цыпочки.

Но призыв теплой постели оказался сильнее благих намерений. Девушка проворно прыгнула под простыню и, свернувшись калачиком, стала размышлять.

«С помощью медной трубки, тридцать футов в длину и полтора дюйма в диаметре, я смогу провести сюда тепло от тепловой централи под полом. Это составит достаточную поверхность нагрева, чтобы эти камни стали теплее.

Прикинем: тридцать футов полуторадюймовой трубки имеют площадь поверхности 22/7 умножить на 3/2 умножить на тридцать (22/7*4*6), это будет 990 деленное на 7, это будет...» Тут она спохватилась. «Думаю черт знает о чем, только не о подъеме!» Она еще раз открыла глаза, поставила ноги на камень и держала их там до тех пор, пока они не привыкли к холоду.

Достав из шкафа белую тунику, девушка натянула ее и завязала кожаный поясок вокруг талии. Потом посмотрела на часы.

— Ой! — тихо сказала она. Дверь неслышно захлопнулась за стремительной тоненькой фигуркой.

— Не суетись! Хочешь, чтобы тебя поймали? — тихо бормотала она, идя на цыпочках к следующей двери.

Она открыла ее и осторожно выглянула. «Ах, каким же умным выглядит Болванчик, когда спит», подумала она. На полу лежала веревка, тщательно повторяя очертания трещин. Один конец лежал в углу порога, другой тянулся под кровать жреца. Она была совсем незаметна на неровном полу. Именно на это и рассчитывала девушка, когда вчера вечером укладывала ее здесь до того, как жрецы вернулись с вечерней службы. Дальний конец был завязан особенным узлом, секрет которого знала только она, на вилке будильнике Болванчика. У него была неприятная привычка каждый вечер подводить свои дребезжащие часы, в этом она убедилась за три вечера, которые провела вниз головой, повиснув на массивной каменной решетке и наблюдая за его распорядком дня.

Она осторожно потянула за веревку, внимательно наблюдая за тем, как она постепенно натягивается. Когда она потянула сильнее, веревка приподнялась от пола. Вилка с тихим писком вывалилась из розетки на каменные плиты, веревка ослабла.

Она натянула веревку снова, и приподняла конец на несколько дюймов над полом. Свободной рукой она тряхнула веревку, наблюдая, как вибрация пробежала по ней вверх и вниз. Этот узел был ее тайной гордостью. Она сама придумала его. При вибрации две крайние петли стряхивались с третьей, и четырехмиллиметровая резиновая ленточка, вшитая в веревку, растягивалась, выпуская четвертую петлю с небольшим грузом в 3/4 грамма. Возвращение отраженной вибрации опускало точно такой же набор петель на другой стороне вилки. Узел спал, девушка быстро смотала веревку на руку и выскользнула из комнаты. Смазанный заранее замок был безупречно беззвучен. Однако, заметила она, дверная ручка все еще была немного жирная от смазки.

Недосмотрела.

Девушка вернулась к себе в комнату. Солнечный свет из высокого окна падал на столик. Взглянув на свои часы, она увидела, что время еще есть.

Она подняла детали мотора.

— Ну что, дружок! Сегодня мы тебя испытаем? Или обойдется? — Озорная улыбка осветило курносое лицо:

— Да уж, наверно, придется попробовать!

Она положила части в бумажный мешок, широкими шагами вышла из комнаты, в последний момент локтем придержав готовую хлопнуть дверь.

— Растяпа, — прошипела она сама себе. — Ты что, и вправду хочешь, чтобы тебя поймали?

Поймали, поймали... — бездумно стала припевать девушка и вдруг нахмурилась.

«Вот именно, поймают! И без всяких шуток. Все очень серьезно. И это дело я должна сделать сегодня. Или никогда».

Уже в коридоре, когда она проходила мимо открытого окна, раздалось чириканье голубой ящерицы в саду. «Отлично! Как раз то, что я хотела услышать». Ее рот опять расплылся в неудержимой улыбке. «Хорошая примета. Все будет в порядке!»

Повернув в Храм, она стремительно шагала мимо больших черных колонн.

Внезапно она остановилась. Что-то быстрое, как птичья тень, шевельнулась между каменными столбами и исчезло. Хотя, может быть, ей и показалось.

«Конечно, — начала рассуждать девушка сама с собой, — у тебя чувство вины из-за этого побега, и подсознательно ты хочешь, чтобы тебя вернули. Поэтому вполне возможно, что ты выдаешь желаемое за действительное, видишь то, чего нет, чтобы найти причину и отступить от задуманного». Она миновала еще две колонны — и снова что-то мелькнуло за колоннами. «Или возможен и такой вариант, — продолжила она, — чтобы ничего не отвлекало тебя от цели, ты намеренно уходишь от очевидного факта, что там кто-то есть. Так что гляди в оба».

И тут она ясно увидела то, что тенью мелькало у нее на пути: мальчик почти без одежды крался между столбов. Девушка с удивлением отметила, что у него было четыре руки. Какое-то воспоминание мелькнуло у нее в голове, но тут же исчезло, словно изъятое неведомой силой. Вместо собственных мыслей в ее сознание ворвались чужие образы — испуг и растерянность.

«Если он пойдет ко мне, — подумала она, — я умру со страха. Уж лучше я сама подойду. И вообще, мне интересно, как он выглядит вблизи». Сделав шаг к незнакомцу, девушка оглянулась по сторонам. Кроме них в Храме никого не было.

«Совсем ребенок! — отметила она, пройдя три четверти пути. — Нет, постарше, примерно моего возраста», — добавила она, сделав еще несколько шагов, и снова ощущение вторжения чужой мысли испугало ее. Четырехрукий молодой человек шагнул навстречу. Они остановились, незаметно рассматривая друг друга. Жилистое смуглое тело удивляло худобой; отросшие густые черные волосы спускались на лоб, темные, глубоко посаженные глаза блестели под черными кустиками бровей.

Она облизнула пересохшие губы.

— Ты что тут делаешь? Если кто-нибудь застанет тебя здесь, хорошего не жди! Еще подумают, что ты хочешь стащить глаз Хамы!

«Эх, не следовало мне этого говорить, он так странно дернулся», подумала она, а вслух сказала:

— Уноси-ка ноги отсюда поскорее, пока все на утренней службе. Они придут через полчаса.

При этом сообщении он вдруг, не говоря ни слова, рванулся мимо нее к алтарю.

— Эй! — закричала она и побежала за ним.

Юноша перепрыгнул медное ограждение алтаря.

— Да погоди немного, — звала она, догоняя. — Погоди же!

Незнакомец обернулся, когда она перебросила ногу через медную перекладину.

— Послушай! Я все поняла! Я выдала себя, а ты — себя! Нам нужно одно и то же в этом храме, ведь правда?

Четырехрукий похититель нахмурился, склонил голову набок, и неожиданно широко улыбнулся.

— Ладно, мы поможем друг другу. Тебе ведь тоже надо его, да?

И она указала на голову статуи, возвышающейся над ними.

— Давай договоримся. Я его ненадолго возьму. Потом отдам тебе.

Видя, как внимательно он слушает, девушка поняла, что ее предложение принято.

— Мы поможем друг другу. По рукам? — Она подала правую руку. Все четыре руки протянулись вперед и четыре ладони обхватили тонкие пальцы. От неожиданности она вздрогнула. «Ух, надеюсь, он не заметил...»

Четыре руки держали ее руку, и левой рукой сверху девушка накрыла их.

— Вот и хорошо. Пошли. Смотри, я все просчитала вчера вечером. У нас мало времени. Сначала мы обойдем...

Но одна из рук сняла у нее с пояса моток веревки, и он молча подошел туда, откуда начинались колосья, тянущиеся от основания алтаря через кулак Хамы к самому потолку. Тремя свободными руками он обхватил стебель и, подтягиваясь, поднялся до того места, где от стебля отходили первые широкие металлические листья. Девушка смотрела снизу, как по-лягушачьи дергались его грязные ноги. Затем он зацепился за черешок пальцами ног и влез на лист.

Он посмотрел вниз, на нее.

— Я не могу забраться, — сказала она. — У меня не хватит сил!

Юноша пожал плечами.

— Ничего! Я сделаю по-своему! — сказала она, и побежала вокруг алтаря к гигантской ступне статуи. Поскольку Хама сидел со скрещенными ногами, его ступня была сбоку. Пользуясь пальцами его ног как ступеньками, она вскарабкалась на темную выпуклость большого пальца божества. Пробравшись вверх по лодыжке и голени, а затем вниз по черному бедру, проворная альпинистка уперлась в узел набедренной повязки статуи. Из-за большого колена Змей наблюдал за ней с середины желтого листа. Теперь они были на одном уровне.

— Эгей, — она весело помахала рукой. — До встречи у ключицы! — и начала новое восхождение. От усердия она высунула язык. Складки в набедренной повязке Хамы помогли ей подняться еще футов на десять.

Неожиданным препятствием оказался живот бога, выросший покатым выступом у нее на пути. По нему она ползла с большой осторожностью, преодолевая дюйм за дюймом, пока не добралась до большого, как пещера, пупка. Глянув в сторону, она увидела, что юноша тоже продвинулся вверх — он сидел уже на следующем пучке листьев.

Кнопка божественного пупка с такого близкого расстояния оказалась круглой дверью около пяти футов в диаметре. Девушка вытерла вспотевшие руки о тунику и, прижавшись к камню перед дверью, начала набирать код. От волнения первую цифру она сумела набрать только с третьей попытки. Она прекрасно понимала, что ее жизнь зависела от того, насколько быстро откроется дверь. Там дальше была лестница, которая вела вверх, к заветному глазу. Когда она дошла до второй цифры и повернула наборный диск в другую сторону, послышался щелчок сигнализатора. После третьей неподвижная раньше ручка плавно сдвинулась вниз, и дверь открылась. Несмотря на то, что она ждала этого, створки двери распахнулись как-то неожиданно для нее и девушка получила сильный удар. Падая, чувствуя, что ноги соскальзывают с камней, она чудом успела уцепиться за ручку, как раз в тот момент, когда окончательно перестала чувствовать под собой какую-либо опору.

Она висела в воздухе, поднятая на высоту в пятьдесят футов над полом.

Сначала она попыталась, закрыв глаза, раскачиваться, чтобы дверь захлопнулась. Однако когда она качнулась назад, дверь чуть прикрылась; а когда она качнулась обратно, открылась снова. Некоторое время она просто висела. И радовалась, что тщательно вытирала ладони перед тем, как набирать шифр. Вскоре руки заныли и через некоторое время боль стала нестерпимой. Тогда она пожалела, что так тщательно вытерла руки и они не могут сами соскользнуть с этой проклятой ручки и кончить ее мучения.

Мысленно она перебрала в уме все варианты падения, вспомнила, чему ее учили на занятиях по дзюдо. Чтобы отвлечься от боли, она закрыла глаза и попыталась прочитать старинный стишок о молодой леди, которая закончила подобным образом, с рефреном после каждого куплета:

— Сегодня вечером не должно быть вечернего звона...

Девушка даже не почувствовала, что дверь закрылась, и кто-то схватил ее за талию. Лишь прижавшись всем телом к камню, она поняла, что спасена.

Уронив вдоль тела горящие руки, обессиленная фигурка замерла без движения.

Связки ныли от боли. Затем, утихая, боль сменилась бешеной пульсацией крови в кончиках пальцев, и она, наконец, открыла глаза.

— Черт побери, как ты добрался сюда? — спросила она склонившегося над ней юношу. Ничего не отвечая, он помог ей пролезть в открытую дверь. Она остановилась, растирая горящие руки. «И откуда он узнал про лестницу?»

Они стояли на дне глубокой шахты. Лестница рядом с ними почти вертикально уходила в темноту.

Она поймала вопросительный взгляд.

— Ты чего? В чем дело? А-а-а, не волнуйся, подняться я смогу. Слушай, а почему ты все время молчишь? Говорить-то ты можешь?

Незнакомец покачал головой.

— Э-э-э, — растерянно протянула девушка. И тут же почувствовала неприятное, инородное ощущение, которое пришло неизвестно откуда.

Четырехрукий спаситель полез вверх по лестнице, по которой минуту назад спешил ей на помощь. Она выглянула из двери, увидела, что Храм пуст, закрыла дверь и последовала за ним.

Они погружались в темноту. Пропало ощущение времени, и девушка не знала — десять минут, две или двадцать она поднимается по этой бесконечной лестнице. Один раз она потянулась к перекладине, но промахнулась, и ее рука упала в пустоту. Сердце на мгновение замерло, чтобы сразу забиться в неистовом ритме. Руки, не отдохнувшие после страшных нагрузок, снова начали побаливать. Она неуверенно потянулась к следующей перекладине и нашла ее на месте. И следующую. И следующую.

Она начала считать шаги, но на счете «семьдесят шесть», ее рука опять уперлась в пустоту. Она пошарила выше, там ничего не было. Ощупывая вокруг себя стену, она вдруг поняла, что лестница неожиданно изгибалась и упиралась в глухую стену.

— Эй, ты! — прошептала она в темноте.

Что-то дотронулось до ее талии.

— Гнннннггггг! — выдавила она из себя. — Не смей!

Но это «что-то» тронуло ее за ногу, схватило за лодыжки и потянуло.

— Поосторожней, — только оставалось ей сказать, чувствуя как плавно поднимается вверх тело.

Неожиданно ее дернуло в сторону на добрые полметра и поставило на твердый пол. Затем рука — ее ногу так и не отпустили — взяла ее за локоть, еще рука обхватила за талию и пододвинула. На мгновение она оцепенела, но сразу вспомнила, сколько конечностей у ее спутника. Она плотнее прижалась спиной к каменной стене, боясь неверно ступить и упасть вниз головой в семидесятифутовую шахту.

Спасенная уже второй раз от смертельной опасности, она послушно пошла за своим спасителем по темному туннелю.

«Наверное, мы идем через плечо», — подумала она, вспоминая план. Идти стало трудней — туннель пошел резко под уклон. «А теперь вниз по руке», отметила она. Идти в темноте под гору без малейшей ориентации оказалось очень тяжело — слегка кружилась голова. Девушка провела пальцами вдоль стены. Это немного помогло, даже вернуло способность шутить.

— Я чувствую себя Эвридикой, — театрально сказала она вслух.

— Ты... смешная... — прозвучало у нее в голове эхо.

— Ой, что это? — Но эхо не повторилось. Стена, по которой она вела пальцем, резко повернула, и пол выровнялся. Теперь они были примерно у лучевой артерии. В запястье пробивался свет. Поднявшись еще немного, они вышли из люка и очутились под потолком Храма. Внизу перед ними простирался огромный зал — широкий, глубокий и пустой. Рядом с ними высились стебли бронзовых колосьев пшеницы, тянущиеся вверх еще футов на пятнадцать, не считая высоты тяжелых колосьев. С другой стороны статуи, в тени терялась в вышине гигантская коса.

— Значит, так, — решительно сказала лже-Эвридика. — Теперь иди за мной и не вздумай отставать.

Она прошла назад по предплечью и взобралась на покатый бицепс.

Добравшись до плеча, они быстро пересекли ямку над ключицей, пока не остановились прямо под мочкой уха.

— Веревку не потерял? — спросила она своего спасителя.

Юноша протянул ей моток.

— Вот пригодился и мой мешок! Правда, пока как груз. — Она взяла бумажный мешок, который прятала за пазухой, обмотала одним концом веревки, перебросив другой через ухо каменного бога. Поймав свободный конец, завязала узлом насколько могла высоко и дернула.

— Это должно сработать, — сказала она. — Вчера я все рассчитала. Предел прочности этого джутовых волокон при растяжении около двухсот пятидесяти фунтов, нам с тобой этого должно хватить.

Упираясь ногой в изгиб шейного сухожилия, девушка в семь прыжков достигла мочки уха. Она забралась внутрь, используя извилины ушной раковины в качестве опоры. Уже сидя в слуховом проходе, посмотрела вниз.

— Давай, — сказала она. — Поторапливайся!

Через мгновение они были вместе.

Ухо тоже было полым. Оно вело в помещение цилиндрической формы, которое проходило через голову бога. Архитектор, который проектировал статую, для удобства сделал люк в ее голове. Они поднялись по боковой лестнице и вылезли среди волос божества, вблизи оказавшихся сплетением труб. Оттуда, где лоб становился опасно покатым, они видели укороченный нос и бровь среднего глаза статуи над ним.

— Теперь все зависит от тебя, — сказала она ему. — Держи меня покрепче и опускай вниз. Только как можно медленней. Я возьму камень.

Они надежно переплели руки, а остальные три других руки Змея, и его ноги, обхватили основания труб, торчащих вокруг них.

Тоненькая фигурка размеренно и медленно заскользила вниз, но неожиданно свободная рука, на которую девушка опиралась, сорвалась со скользкого камня, и она повисла, раскачиваясь, прямо над носом статуи.

Перед ней был открытый глаз. Над ней нависала массивная дуга века. Белок по обе стороны радужной оболочки слабо сиял в полумраке. С этого расстояния все черты статуи утратили свое значение, превратившись в рельефные нагромождения возвышенностей и углублений. В центре радужной оболочки, напомнившей девушке огромное колесо, в небольшом углублении лежал драгоценный камень.

Качнувшись, она протянула к нему свободную руку.

Где-то внизу раздался гонг. На нее хлынул свет. Взглянув вверх, она увидела, что из белых глазниц в Храм полился свет. В панике она чуть не выпустила держащую ее руку. Но в ее голове прозвенело: держись... черт... возьми... скорее...

Она схватила камень. Металлический стержень, на котором он лежал, был не закреплен и опрокинулся, когда она убрала руку с камнем. Его падение, по-видимому, запустило какой-то заводной механизм, и огромное веко медленно опустилось над глазом из слоновой кости и черного дерева. Хрупкая фигурка снова качнулось на сплетении рук; полуослепшая от огней сверху, она через плечо посмотрела вниз. Оттуда донеслось начало молитвенного гимна.

Утренняя служба началась!

Свет заиграл на каменном теле бога. В Храм хлынули фигурки, отсюда, сверху неправдоподобно маленькие. Ее сейчас увидят! Звуки гимна стройные и величественные, нарастали, и девушка вдруг подумала, что если она упадет, то утонет в этом мощном звуке.

Змей тянул ее вверх. Камень царапал ее руку, щеку. На другом боку застыл стиснутый намертво кулак с драгоценной добычей. Вскоре ее подхватила еще одна рука. И еще одна. Потом она лежала среди металлических труб, а юноша отрывал ее пальцы от своего запястья. Затем он рывком поднял ее на ноги, и какое-то мгновение она глядела на заполненный зал.

Внезапно ей стало холодно, и сильнейшее бессилие овладело телом. Она покачнулась. Четыре руки бережно подхватили ее и не отпускали до самой лестницы.

— Слушай, а ведь мы взяли его! — сказала она, поднеся кулак с камнем к лицу.

— Мы сделали то, что хотели. — И поверив, наконец, до конца, воскликнула:

— Камень у нас!

И прежде, чем они стали спускаться, посмотрела на камень еще раз.

Восторг и радость затопили все ее существо и на мгновение уняли боль.

Юноша, держа ее одной рукой за плечо, широко улыбался.

— Ты понимаешь, мы достали его! — снова сказала она.

Они стали спускаться по лестнице внутри головы статуи. Юноша вышел через ухо первым. Он повернулся, поймал веревку и соскользнул на плечо божества. Поколебавшись, девушка сунула камень в рот и последовала за ним.

Стоя рядом с ним, она выплюнула камень.

— Будь добр, отвяжи мой мешок, — и потерла свои плечи. — Ох, что же будет с ними завтра. Придется помучиться, пока все восстановится после таких растяжек! — и получив свой мешок, первая двинулась вниз по бицепсу и по предплечью к открытому люку на запястье.

Она кинула взгляд на молящихся и подумала: «Интересно, где здесь старый Болванчик?» — и удивленно посмотрела на своего спутника: тот осторожно, но настойчиво тянул камень из ее руки. Разжав ладонь, она зачарованно смотрела, как торжественно он поднял его над головой.

Отсюда, сверху, поднятые лица молящихся из-за расстояния и полумрака напоминали жемчужины, но как только четыре руки подняли драгоценную добычу вверх, жемчуг исчез: все словно по команде склонили головы.

— Вот тебе и пропуск! — ухмыльнулось курносое лицо. — Пошли!

Но юноша не пошел в туннель. Вместо этого он обошел вокруг кулака, обнял один из бронзовых стеблей пшеницы и соскользнул по нему вниз через промежуток между большим и указательным пальцами.

— Пойдем здесь? Да, действительно неплохо, — сказала Арго. — Знаешь, когда все кончится, я собираюсь написать об этом эпическую поэму. Аллитерационным стихом. Ты знаешь, что такое аллитерационный стих?..

Но рядом никого уже не было. Она поспешила съехать вниз, тоже обхватив коленями толстые стебли. Он ждал ее внизу на листьях. Устроившись там, они передохнули, понаблюдав несколько минут за загипнотизированным собранием прихожан.

Снова юноша поднял камень, и снова склонились головы. Гимн начал повторяться, отдельные слова терялись в гулком зале. Голоса молящихся становились громче, ритмичней и плотнее заполняли Храм. Теперь им осталось совсем немного, чтобы достичь основания, алтаря. Соскользнув вниз, они стояли за невысоким ограждением алтаря. Прихожане толпились совсем рядом, но она не увидела ни одного знакомого лица. Необъятная и безликая масса людей колыхалась перед ними. Юноша шагнул вперед, подняв камень, люди отпрянули назад. Он перелез через ограждение алтаря, затем помог ей.

У нее опять начали ныть плечи, а от сознания значительности совершенной кражи мурашки бегали по спине. Ужасным холодом повеяло от пола, когда она ступила на каменные ступени.

Они снова пошли вперед в тот момент, когда последняя нота гимна замерла в вышине, уступив место шороху длинных одежд и дыханию сотен людей. Непреодолимое желание оглянуться назад, на опустевший глаз божества, заставило юношу и девушку остановиться на мгновение и поднять вверх головы. Казалось, бог спит. Все три глаза были плотно закрыты. Они снова пошли вперед, и сотни темных ряс шелестели вокруг, никак не касаясь их. Безмолвно расступались перед ними бледные лица, скользили плащи. В ушах у девушки оглушительно пульсировала кровь. Нетерпение заставило ее прибавить шагу.

Когда последняя темная фигура осталась за дверями Храма, и она увидела солнечный свет, то на мгновение растерялась. Остановился и ее спутник, все еще держа камень высоко над головой. И вдруг, не сговариваясь, они бросились вперед по светлым ступеням.

Позади снова начался гимн, словно их уход был сигналом. Им вслед полилась музыка. Уже на последней ступени, дрожа от нервного напряжения они оглянулись, опасаясь, что прихожане хлынут темной толпой за ними в погоню. Однако позади была только музыка. Она плавно лилась на волю, обтекала беглецов, как прозрачная река или море, и успокаивала.

* * *

В музыку вплеталось звонкое чириканье с деревьев. Пригвожденные страхом, они смотрели на дверь Храма. Никто не выходил. Сделав шаг назад, юноша легко прикоснулся к плечу спутницы и улыбнулся.

Она провела рукой по рыжим волосам, по-видимому, расслабилась и посмотрела на Змея.

— Кажется, они и не собираются догонять нас. — Голос звучал почти разочарованно. Затем хихикнула. — А мы его все-таки взяли!

* * *

— Не стоит, — спокойно повторил Хама Воплощенный.

— Послушайте... — начал Урсон.

— Вы в полной безопасности, — продолжил Бог, — если сами не сделаете какой-нибудь глупости. Во время вашего путешествия вы вели себя достойно. Не оступитесь и сейчас. Я должен вам многое объяснить.

— Например? — вызывающе спросил Гео.

— Начну с ящериц, — улыбнулся Бог.

— С чего? — спросил Йимми.

— С поющих ящериц, — пояснил Хама. — Всего несколько минут назад вы проходили через рощу. Только что кончилось самое важное испытание в вашей жизни. И первое, что вы услышали — пение среди ветвей. Так что же это было?

— Я подумал, что птица, — сказал Йимми.

— Но почему именно птица? — спросил Бог.

— Да потому что так поет только птица, — раздраженно заявил Урсон. — Кому нужно, чтобы в такое утро пела какая-то там старая ящерица?

— Из твоих двух аргументов остановимся на втором, — сказал Бог. — Вам не нужна ящерица, вам нужна птица. Она означает весну, жизнь, удачу, веселье.

Поющая птица — символ, проверенный веками. Об этом писали поэты на всех языках: Катулл — на латыни, Китс — на английском, Ли Бо — на китайском, Дарнел — на новоанглийском. Вы ожидали увидеть птицу, потому что после того, как вы преодолели испытания, вам был нужен символ радости, победы — птица. А ящерицы бегают под мокрыми скользкими камнями, по могильным плитам. Ящерица — совсем не то, что вам требовалось.

— И какое же отношение имеют ящерицы к тому, что мы здесь? — перебил Хаму Урсон.

— Почему вы здесь? — повторил Бог, немного изменив вопрос Урсона. — Я уверен, тому множество причин. Расскажите о них сами.

— Во-первых, вы причинили вред Арго... по крайней мере, Арго на Лептаре, — стал перечислять Гео. — Мы должны исправить это. Во-вторых вы похитили молодую Арго, как, впрочем, и ее бабушку. Мы пришли, чтобы вернуть ее назад. В-третьих, вы злоупотребили драгоценными камнями. Мы пришли, чтобы забрать у вас последний.

Хама улыбнулся.

— Только поэт способен увидеть мудрость в такой честности. Я приготовился длинными речами — убеждением и уговорами заставить вас признаться в этом.

— Да вы наверняка все это уже знали, — сказал Гео.

— Да. Я все знаю. — Затем тон его изменился. — Вы хорошо знакомы с действием камней?

Они отрицательно покачали головами.

— Это очень простые механические приспособления, которые сложны в употреблении, но просты по сути. Я объясню. После Великого Огня, в годы процветания Города Новой Надежды, было сделано открытие, которое объясняло, что человеческие мысли не производят волн, подобных радиоволнам; но их электрический рисунок может воздействовать на радиоволны точно так же, как миноискатель реагирует на присутствие металла.

— Радио? — недоуменно спросил Гео.

— Ах, да, я забыл, — сказал Хама. — Вы же ничего этого не знаете. Но не могу же я теперь все это с вами изучать. Ладно, скажем короче. Каждый из камней содержит тщательно ограненный кристалл, который постоянно посылает лучи.

Эти лучи могут обнаруживать рисунки человеческой мысли. Кроме того, кристалл действует одновременно и как увеличительное стекло, и как зеркало, а значит, отражает и увеличивает энергию мозга в тепловой, световой или любой другой род электромагнитного излучения — вот я и дошел до сути — так что, как вы видели, с их помощью можно посылать огромные тепловые разряды. Но не это важно. И их способность посылать тепло — лишь побочный эффект. Главное значение в том, что их можно использовать, чтобы проникать в мозг. Теперь перейдем к ящерицам.

— Минутку, — сказал Гео. — Прежде чем перейти к ящерицам. Вы имеете в виду, что волны камней попадают в мозг так же, как Змей?

Бог продолжал.

— Ты прав, — сказал он. — Но разница все же есть. Змей родился со способностью передавать рисунки своих мыслей другим; в этом его действия похожи на действия камней, но гораздо слабее. Отличие в том, что камни могут глушить сознание человека, создавать помехи у тебя в голове.

— Просто ворваться в ум и прекратить мысли? — спросил Йимми.

— Нет, — сказал Бог. — Сознательная мысль слишком сильна. Иначе вы бы теряли способность мыслить каждый раз, когда Змей говорил с вами. Это действует по-другому. Если подумать, сколько причин надо человеку, чтобы он поступил так или иначе?

Они смотрели на него, не понимая.

— Почему, например, человек отдергивает руку от огня?

— Потому что больно, — сказал Урсон. — А почему же еще?

— И все-таки, почему еще? — спросил Хама.

— Кажется, я вас понял, — сказал Гео. — Он ее отдергивает еще и потому, что знает, что вне огня руке не будет больно. Это совсем как с птицей! Ну, я имею в виду ящерицу. Одна причина, по которой мы так реагировали, — потому что она звучала как птица. Другая причина — потому что мы хотели тогда услышать именно птицу. Человек отдергивает руку от огня, потому что больно (очень) жжет, и потому что не хочет, чтобы болело. Одна причина вне, другая — внутри вас.

— Иными словами, — подвел итог Гео, — во всех случаях есть по меньшей мере две причины.

— Совершенно верно, — одобрил Хама. — Так вот, с помощью камня можно заглушить подсознательную причину. В таком случае, если у человека рука в огне, можно заглушить его подсознательное желание остановить боль.

Несчастный, испытывая страшную боль, будет стоять, пока его ладонь, пальцы не превратятся в дымящийся кусок.

Гео невольно потянулся к своей отрезанной руке.

— Диктаторы в течение всей истории планеты использовали подобную механику. Они всячески изворачивались, чтобы не давая своему народу никаких благ, заставить их самих бороться за то, чтобы оставаться в прежних условиях. Есть древнее изречение: «Убеди раба в том, что он свободен, и он будет сражаться, чтобы сохранить свое рабство». Почему поэт поет? Потому что он любит музыку; и еще потому, что безмолвие его пугает.

Почему вор крадет? Чтобы взять добро у своей жертвы; и еще для того, чтобы доказать, что его жертва беззащитна...

— Теперь я понимаю, как Арго вернула Змея, — сказал Гео Урсону. — Он думал только о том, чтобы убежать, и именно это желание — не быть пойманным — она заглушила. А единственное оставшееся желание уже не могло помочь ему сделать какой-либо поступок. И тогда он сделал то, что решили за него — побежал по ее приказу, прямо к ней.

— Пока вы понимаете верно, — сказал Хама. — Но это не все. Когда изобрели эти камни, выяснилось еще кое-что. Или скорее, урок, который история должна была преподать нам тысячи лет назад, наконец достиг адресата. Благодаря этим камням мы поняли: никто не может владеть абсолютной властью над другими и сохранять при этом свою личность нетронутой. Ибо какие бы намерения ни руководили им раньше, в момент принятия власти его подсознательный мотив — страх. Не удивляйтесь! Лишь человек, страшащийся свободы, захочет этой власти, чтобы представить, что он обладает ею, покорил ее. Ибо неуправляемая свобода — собственная или чужая — пугает его. По этой причине камни — вместилище зла. Вот почему мы вызвали вас, чтобы вы похитили их.

— Похитили у вас? — переспросил Гео. — Вы не можете избавиться от них? В таком случае, почему бы вам просто не уничтожить их?

— К сожалению, мы уже заражены, — улыбнулся Бог. — Здесь, на Эпторе нас слишком мало. Было очень трудно достичь нынешнего уровня организации, собрать рассеянные научные знания времен до Великого Огня тоже было нелегко. Камни много сделали для нас полезного. Но не меньше и плохого, так что теперь мы сами их уничтожить не можем. Это означало бы нашу гибель.

Да, мы спровоцировали вас, похитив Арго и оставив вам как бы случайно второй камень. Наши расчеты оказались верны. Вы пришли, вы здесь, и сейчас третий и последний камень успешно похищается.

— Змей? — спросил Гео.

— Да, — ответил Хама.

— А мы-то думали, что он — ваш шпион, — сказал Гео.

— Можно сказать и так. Это подсознательная причина его действий, желание бороться против зла, которое он видел в Джордде. Шпион — слишком резкое определение для него. Лучше сказать, воришка. Он стал нашим агентом неосознанно, отталкиваясь от внешних причин, не желая следовать поступкам Джордде. Я объяснил вам кое-что из законов мыслительного процесса. Так вот, у нас есть машины, совсем безопасные, которые могут делать то, что делают камни. И со Змеем мы договорились обо всем на расстоянии, он ни разу не видел нас. Слепые жрицы установили контакт с Джордде и сделали его своим шпионом подобным образом — на расстоянии.

— Минутку, — сказал Йимми. — Джордде убил Вайти, хотел убить и меня. А все из-за чего-то, что мы там увидели. Вы не поможете мне понять, чего же он опасался?

Хама улыбнулся.

— Даже если я скажу, это не принесет пользы. Вам лучше узнать это от Змея или от моей дочери, Арго Воплощенной.

— И что же нам делать теперь? — перебил его Гео. — Возвратить камни Арго? Я имею в виду Арго на корабле. Но она использовала камни, чтобы контролировать сознание, по крайней мере один раз, я имею в виду Змея, и это значит, что она тоже «заражена».

— А ведь однажды ты отгадал причину ее «заражения», — сказал Хама. — Мы следили за вами с первого шага на берегу. Ты не помнишь, что говорил однажды...

— Помню, помню! Я тогда подумал, что она завидует своей дочери?

— Да. Опять вернемся к причинам. Как вы помните, их обязательно должно быть две. С одной стороны, ее мотивы были истинно патриотическими.

Опасность острову угрожала и ей. С другой стороны, они были эгоистическими, она жаждала власти. Сочетание этих двух мотивов и толкнуло ее на борьбу. А ваши задачи не изменились: должны вернуть юную Арго и дать заражению возможность выветриться.

— Но как же камни? — спросил Гео. — Все три будут вместе. Слишком велико искушение!

— От этого никуда не уйти — кто-то должен встретить это искушение и преодолеть его, — сказал Хама. — Вы не представляете всю полноту их опасности, пока они остаются на Эпторе.

Хама повернулся к экрану и нажал выключатель. На матовом стекле появилось изображение главного зала Храма. На огромной статуе круг света следовал за двумя микроскопическими фигурками, копошащимися где-то на плече статуи.

Вот они переползли через локоть.

Хама увеличил изображение. Две фигурки продвигались по стеблям с золотистыми колосьями пшеницы в черном кулаке бога. Одна за другой они спустились по ним на землю. Торопливо перелезли через ограждение. Хама снова увеличил изображение.

— Да это же Змей! — воскликнул Гео.

— Смотрите, у него камень! — добавил Урсон.

— С ним Арго, — вставил Йимми. — В смысле... одна из Арго.

Они столпились вокруг экрана, глядя, как прихожане расступаются перед испуганными детьми. Арго держалась за плечо Змея.

Вдруг Хама выключил изображение. В недоумении они посмотрели на него.

— Итак, вы видите, — сказал Бог. — Камень похищен. Во имя Арго и Хамы, несите камень назад на Лептар. Молодая Арго поможет вам. Хоть нам и больно будет расставаться с ней, она подготовлена к путешествию не хуже вас, если не лучше. Вы сделаете это?

— Я да, — сказал Йимми.

— Я тоже, — сказал Гео.

— Ну что ж, ладно, — сказал Урсон.

— Хорошо, — улыбнулся Хама. — Тогда идемте со мной.

Он повернулся и вышел из двери. Они пошли за ним по длинному лестничному пролету. Он шел медленно и улыбался, как человек, получивший долгожданный результат. Они вышли из Храма и спустились по ярким ступеням.

— Интересно, где ребятишки, — сказал Урсон, озираясь.

Хама повел их по саду. На одном из перекрестков их ждала Старая Арго.

Молчаливой улыбкой она заменила приветствие и дальше пошла с ними. Вскоре все свернули с тропы и остановились около больших черных урн. Там, в высокой траве, сидели, склонив головы, Змей и Арго и что-то мастерили.

Девушка соединила вместе два конца проволоки, незаметной в траве.

Змей, сидя на корточках, положил камень на импровизированный термоэлемент.

Две головы столкнулись лбами, наклонившись над своим творением.

Термоэлемент засветился: ток пробежал по медным проволокам, металлическая сердцевина превратилась в магнит, и якорь крутанулся вокруг оси. Щетки зашуршали по вращающимся кольцам. Катушка превратилась в медно-красную дымку.

— Эй! — прошептала она. — Гляди, как крутится! Ты только посмотри, как крутится!

Не замечая старших богов, которые с улыбкой смотрели на них из-за каменной урны, юные воры с упоением рассматривали жужжащий мотор.

Глава 11

Они остановились под деревьями. Привстав на цыпочки, рыжеволосая Арго поцеловала Жреца в лоб.

— Милый, милый Болванчик! Ты очень умный и хороший! — и часто заморгав, потерла ладонью глаза.

— Ой, чуть не забыла! У меня в лаборатории два галлона йогурта. Он стоит под клеткой с тарантулами. Достань, пожалуйста, только не забудь! И еще... хомячки. Будь добр, позаботься о них.

Это было последнее из многих прощаний, выпавших ей сегодня.

Кроме наказов, своему верному стражу девушка оставила коллекцию морских раковин, призналась в авторстве десятка эпиграмм. И в конце концов сочинила еще одну — добрую и грустную.

Мужчины смотрели, как она прощалась со старыми Арго и Хамой и испытывали почти забытое чувство умиления.

Наконец все тронулись в путь. Вскоре темный силуэт Храма скрылся за деревьями.

— У нас осталось два дня, чтобы добраться до корабля, — сказал Гео, глядя на небо.

— И неизвестно, что может случиться за эти два дня. Будет лучше, если камни будут все вместе, — проговорил Урсон, — теперь, когда мы знаем об их могуществе...

— Что-то я тебя не понял, — вмешался Йимми, — собрать камни все вместе?

Урсон молча взял кожаный мешок с пояса Гео, раскрыл его и выжидающе посмотрел ему в глаза.

Гео поколебался, затем снял ремешок с шеи и опустил его в раскрытый мешок.

— Да брось ты, ничего не случится! — недовольно проговорил Йимми, но все же опустил свою цепочку туда же.

— Возьмите тогда и мой, — сказала Арго, стаскивая с шеи маленькую сумочку, которую связала из веревки, так помогавшей ей при похищении.

После того, как все три камня оказались внутри, Урсон завязал мешок и приладил на поясе.

— Ну что ж, — сказал Гео, — сейчас у нас одна забота — поскорей добраться до реки. Там нас ждет твоя мать и Джордде.

— Джордде? — переспросила Арго. — Кто это?

— О-о-о! Это такая личность... Во-первых, он шпион слепых жриц. А во-вторых, это он вырезал Змею язык.

— Вырезал?.. — она остановилась на полном ходу. — Ну конечно! Четыре руки, кровь, язык... Это же в фильме, я вспомнила!

— В чем, в чем? Что ты вспомнила?

Арго повернулась к Змею:

— Я вспомнила, где видела тебя раньше!

— Так ты знаешь Змея? — удивился Урсон.

— Да нет же! Я никогда раньше с ним не встречалась. Но примерно месяц назад я видела кинофильм о том, что случилось с ним. Ах, что они с ним сделали!

— Что такое «фильм»?

— М-м-м, ну это такой экран наблюдения, только там видишь то, что случилось в прошлом. В общем, неважно. Болванчик показал мне это жуткое кино, а потом привел на пляж для того, чтобы выяснить, что же я поняла из всего увиденного. Он говорил, что если я постараюсь, я пойму что-то важное, вспомню то, что пропустила при просмотре.

— Что-то увидеть? Вспоминай! Вспоминай! Что ты видела!? — Гео схватил ее за плечи и тряхнул.

— Почему... — начала пораженная девочка.

— Да потому, что моего друга убили и меня тоже хотели убить только за то, что мы оказались на этом пляже. Но я не знаю, что там было, я не смог ничего увидеть.

— Но я... — начала Арго, — я тоже ничего не знаю. Я так и не смогла ничего увидеть, и Болванчик отвел меня обратно в Храм.

— Змей! — спросил Гео. — Ты знаешь, что они должны были увидеть? Может быть, тебе понятно, почему они привели Арго к морю, после того, как показали ей фильм о тебе?

Мальчик пожал плечами.

Йимми тоже посмотрел на Змея.

— Так ты не знаешь, или просто не хочешь признаваться? Выкладывай! Я попал сюда тоже по этой причине, и хочу знать, в чем дело!

Мальчик помотал головой.

— Пойми, мне надо знать, почему меня чуть не убили! Нет, ты все-таки скажешь!!! — в ярости закричал черный матрос и поднял кулак.

Змей закрыл голову руками и тоненько вскрикнул. Как-то странно согнувшись, он развернулся и бросился бежать. Урсон догнал его в два прыжка и повалил на землю.

— Врешь, не уйдешь! — зарычал гигант. — На этот раз не уйдешь!

— Осторожней! — вскрикнула Арго. — Ты делаешь ему больно! Урсон, отпусти его!

— Эй, вы! — вмешался и Гео. — Потише! Урсон, отпусти его. А тебе, Змей, все равно придется объясниться.

Урсон встал с земли, что-то недовольно бормоча. Гео подошел к мальчику.

— Пожалуйста, ответь мне — ты знаешь, что было там, на пляже?

Змей кивнул.

— А сказать можешь?

Мальчик помотал головой и испуганно взглянул на Урсона.

— Не бойся его. Он больше не станет тебя обижать, я обещаю.

Однако Змей снова помотал головой.

— Ну что ж, заставить мы тебя не можем. Собирайтесь, пора двигаться дальше!

— Всегда так, — ворчал Урсон, — не доверяете мне, а я бы сумел его заставить все выложить!

— Нет, не думаю, — вместо всех ответила Арго. — Я видела, как кое-кто пытался сделать это раньше. Сомневаюсь, что ты бы сумел сделать то, чего не достигли они.

Утро незаметно превратилось в жаркий день, в джунглях становилось душно. Яркие насекомые, голубого и алого цвета, вспыхивали среди влажной листвы. Мокрые ветки касались их груди, плеч и лиц. Вскоре заросли стали реже, и перед путниками выросла каменная гряда. Пробираться между камней было трудно, и за час они прошли совсем небольшой отрезок пути. Там, среди нагромождения скал, Урсону представилась возможность продемонстрировать свою силу и быстроту реакции. Никто не заметил, откуда на них прыгнула большая длинная тень. Большой Моряк выхватил меч и рубанул по ней.

Брызнула кровь. Незнакомый зверь, явно из породы кошачьих, в агонии забил о землю лапами.

Вконец уставшие после внезапного нападения, путешественники решили сделать привал. Располагались в полном молчании.

Теперь, испытывая уважение к безграничным возможностям камней, никто не решился с их помощью добывать огонь.

Йимми молча бил камнями над горсткой сухого мха и вдруг сказал:

— Я все думаю — зачем же все-таки они показали тебе тот ужасный фильм, перед тем, как привести на пляж?

— Меня тоже мучает эта мысль. Может быть, они надеялись таким образом сделать меня более восприимчивой к чему-то? — задумчиво ответила Арго.

— Ну уж если ужас прибавляет чувствительности, то я был бы самим чутким из всех вас!

— Что ты имеешь в виду? — спросил Гео.

— Я видел мучения не одного человека, как Арго, я видел, как десятерых здоровых парней изрубили на куски. Ты что, забыл? — от волнения руки его дернулись и сбили слабый огонь, появившийся в сухом мху.

Когда они наконец сели за еду, девушка знаками поманила Змея в заросли. Вернулись они с огромной багряной лианой.

— Если с нее содрать кору и потереть ею мясо, будет так вкусно! У меня в храме был целый сад диких трав. Там был даже участок с ядовитыми растениями — ангел смерти, аконит, белладонна, борец. А в народе их зовут так интересно — Волчья Смерть, Ночная Тень, Монашеский Клобук, Гебенон, — и она засмеялась. Постепенно смех затих.

— Наверное, я больше никогда не вернусь туда... По крайней мере, очень нескоро. — Она бездумно вертела в руках упругий стебель, сгибая и разгибая его. — А это был прекрасный сад.

С каменистого плато они сошли в нижний лес, более влажный и темный.

Через некоторое время Урсон, постоянно оглядывающийся по сторонам, озабоченно спросил:

— Вы уверены, что мы идем правильно?

— Вроде бы, — ответил Йимми.

— Да, да! — воскликнула Арго. — Мы идем совершенно правильно! Скоро появится река. А перед ней начнется болото, вода из которого питает главное русло.

Быстро темнело. Усталые путники шагали молча, ни о чем не разговаривая. Первым подал голос Гео.

— Я тут подумал кое о чем... — нерешительно начал он.

— О чем? — спросила Арго.

— Хама говорил, если камни хоть раз использованы для контроля над сознанием, то человек, который их использовал, уже заражен...

— Вернее, заражение уже было в нем, — поправила Арго, — и камни только выпустили его на свободу.

— Ну да. Дальше Хама сказал, что сам он уже заражен. Значит, ему уже приходилось использовать камни против людей? Когда?

— О-о-о, много раз. Слишком много. В последний раз не так давно когда меня похищали. Он воспользовался камнями, чтобы контролировать куски того существа, которое вы убили в Городе Новой Надежды. Надо было заставить их явиться на Лептар и похитить меня, «случайно» оставив там камень.

— Кусок того чудовища? — воскликнул Гео. — Теперь понятно, почему оно так быстро разложилось после смерти!

— Что-что? — спросил Йимми.

— Арго — не ты, а твоя мать, рассказала мне, что им удалось убить одного из похитителей, и он мгновенно сгнил, буквально у них на глазах.

— Да, контролировать всю массу невозможно, потому что у нее нет настоящего сознания, только двойной импульс, как у всего живого.

— Но все равно мне непонятно — чего же они достигли твоим похищением? — спросил Йимми.

Арго широко улыбнулась.

— Во-первых, именно это привело вас сюда. И во вторых, вы забираете от нас камни.

— И всего-то?

— Да разве этого мало!? — на мгновение она замолчала.

— Однажды я написала об этом стихотворение — о двойном импульсе и вообще...

Гео продекламировал:

У темной комнаты двойник,

Потоки тела там текут;

И двое двойники опять

В движении туда-сюда.

— А ты откуда знаешь?

— Темная комната — Храм Хамы. Правильно?

— А его двойник — Храм Арго, — продолжила она, — Они и должны быть половинками одного целого, для того, чтобы стать наполовину моложе. Сила молодости в каждом из них должна бороться с силой зрелости, которую дает им совместное существование. Понятно?

— Понятно, — улыбнулся Гео, — а течение тела, которое движется туда и сюда?

— Я имела в виду цикличность человеческой деятельности. И сам человек приходит и уходит, и его идеи умирают и рождаются снова. Все происходит от взаимодействия этих четырех сил.

— Четырех? — удивленно сказал Урсон — Я думал, что их только две.

Арго всплеснула руками:

— Их тысячи!

— Что-то не пойму я вас, — проворчал Урсон. — Слишком сложно для меня. Прибавьте-ка лучше шагу, если и дальше так плестись, не доберемся и к ночи!

— Да не волнуйся, к вечеру мы доберемся! — успокоил Йимми.

— И идем мы совершенно правильно, — поддержала его Арго и посмотрела на Гео. Тот шел, опустив глаза, но почувствовав взгляд девушки поднял голову и улыбнулся.

— А как твоя бабушка попала на Эптор?

— На вертолете.

— ?

— Ну это такая штука, вроде маленького корабля, который может летать по воздуху с огромной скоростью.

Гео улыбнулся.

— Я не имел в виду транспорт.

— А-а-а. Когда она решила, что ей нет места на Лептаре, где правит ее дочь, — я говорю о своей маме — она просто переехала на Эптор. Но я об этом не знала до своего похищения. Я много не знала до своего похищения...

— И мы тоже. Теперь остается узнать только то, что было на пляже.

— Вот я и говорю — поторапливайтесь! Дойдем до этого проклятого пляжа и все узнаем!

Воздух становился все влажней и влажней, затруднялось дыхание.

Если раньше листья только блестели от влаги, то сейчас при малейшем прикосновении на людей брызгали капли воды.

Свет, пробивающийся сквозь ветви, становился тусклее. Под ногами чавкала жидкая грязь.

Дважды Урсон хватался за свой меч: какое-то неведомое животное, ломая ветки, подбиралось к ним, но так и не решилось напасть.

— Того и гляди, кто-нибудь цапнет из засады! — мрачно пробормотал Большой Моряк.

— Я умею оказывать первую помощь, — упокоила его Арго. — Но честно говоря, меня больше волнует то, что я сильно промокла и замерзла!

Урсон повеселел, когда заросли стали пореже. Лесная почва то тут то там была скрыта под водой.

— Будьте внимательней! — предостерег их Гео. — Не наступите на плывун. И держитесь поближе к деревьям.

И, словно иллюстрируя свои слова, внезапно вскрикнул и взмахнул руками. Его ноги по колени провалились в воду. Наклонившись в сторону, он дотянулся до ближайшего дерева и обхватил здоровой рукой кривой черный ствол. Он попытался зацепиться и культей, но только оцарапал ее о кору.

— Держись! — крикнул ему Урсон и рванулся на помощь. Он обогнул большую лужу, и, схватившись одной рукой за ствол дерева, другой за Гео, стал вытягивать его из трясины, помогая себе каким-то звериным рычаньем.

Оказавшись на суше, Гео обессилено прислонился к дереву и тут же отпрянул с криком — накренившись, оно упало, разбрызгивая грязь. Друзья молча смотрели, как болотная жижа засасывала его, и вскоре на поверхности остались только пузыри.

— Ты в порядке? — спросил Урсон у Гео. — Ты точно в порядке?

Юноша кивнул, не в силах произнести ни слова, потирая обрубок здоровой рукой. По пояс в черной грязи, измученный, он ухватился за спасителя и дальше они пошли вместе.

Вскоре деревья кончились. Перед ними расстилалось болото, от которого исходили сырость и зловоние. Неожиданно по спокойной поверхности воды пошла рябь, превращаясь в волны. Земля под ногами задрожала. Гео отступил назад, расплескивая воду, и чуть не упал. Его поддержал Урсон, обняв за плечи. На воде образовались круги, и в центре каждого появилось зеленое тело, безмолвно выпрямившееся во весь рост.

Грязная вода стекала с зеленых лиц, капала с корявых пальцев.

Сначала перед ними встали три фигуры, потом еще три, еще и еще... Гео ощутил легкое головокружение, что-то творилось с его головой.

Оглянувшись, по выражению лиц он понял, что все испытывают примерно то же самое.

— Это те... кто переносил нас... — и вдруг почувствовал непреодолимое влечение к страшным зеленым фигурам. Он шагнул вперед. В его голове появились чужие мысли, вытеснив его собственные.

Приложив руку к голове, рядом, покачиваясь, стоял Йимми.

— Они хотят... чтобы... мы... шли... с ними... — проговорил Гео и пошел вперед, впадая в уже знакомое полуобморочное состояние, как при переправе через реку в Городе Новой Надежды.

Мокрые сильные руки подхватили их и понесли вперед. Мимо пронеслось болото, снова начался лес, опять поредел, и только лунные блики на мокрых валунах слегка будили сознание. Время потеряло свое значение. Неожиданно путников опустили вниз, но под ногами оказалась не почва, а вода. Она поднималась сначала до колен, потом до плеч, дошла до ушей. Смутно понимая, что надо что-то делать, Гео тем не менее не мог шевельнуть и пальцем.

Тяжело дышалось — воздух был неподвижен и наэлектризован как перед грозой. Из голубого он стал черным. Возможно, наступила ночь. В темноте светились красные глаза, и Гео не мог собраться с мыслями, чтобы понять чьи. Через разрыв в облаках виднелась яркая луна. Она посеребрила одинокую скалу, на которой сидела обнаженная, на первый взгляд человеческая, фигура. Голый человек запрокинул голову к луне, раскрыл рот и протяжно завыл. Когда процессия поравнялась с ним, он опустился на четвереньки и тогда стали видны его хвост и короткая шерсть на спине. Легкий бриз шевелил редкие завитки шерсти на подбрюшье и длинных ушах. Неожиданно резко он повернулся и унесся огромными скачками в темноту.

Опять тишина, темнота и зовущие красные глаза впереди. Под ногами заскрипел песок. Знакомые звуки морского прибоя будили неясные образы.

Луна снова выплыла из-за облаков и высветила скалистый берег со множеством зияющих пещер. В самую большую и направилось шествие.

Глаза, привыкшие к темноте, сразу различили водоросли, свисающие из трещин в камнях, молчаливые фигуры, окружившие каменный трон в котором сидел Древний. Перед троном горел неяркий костер. Цепкие руки отпустили их, и наступило облегчение, а с ним вернулись все чувства и мысли.

Глядя на каменное возвышение, люди ждали слов Древнего. Его костяные шипы были соединены сморщенными темными перепонками. Капли воды стекали по бородавчатому лицу, выпуклым глазам и широким вывернутым ноздрям.

За пещерой шел дождь, захвативший их у самого входа. Рыжие волосы Арго потемнели от воды до темно-каштанового цвета, прилипли к лицу и шее.

Гулкий голос, усиленный акустикой, обрушился на них сверху:

— Носители камней! — начал он, и Гео подумал, что при разговорах со Змеем он испытывал примерно те же ощущения эха в голове.

— Мы доставили вас сюда, дабы предупредить. Вы мало знаете о нас. Мы знаем все и о вас и обо всем на свете. Мы — древнейший вид разума на этой планете. Мы наблюдали из дельты Нила за возведением пирамид; мы видели убийство Цезаря с берегов Тибра, и наблюдали, как испанская Армада была потоплена Англией. И накануне Великого Огня мы следовали за металлической рыбой Человека через весь океан. Никто не близок нам за пределами водной стихии, никто не может похвалиться нашей поддержкой — ни Арго, ни Хама.

Людей мы касаемся только тогда, когда их тела разбухают от смерти. Вы несли и использовали драгоценные камни Эптора, Глаза Хамы, Сокровища Арго, Разрушители Разума, игрушки детей. Неважно, для чего вы их использовали для добывания огня или для контроля над сознанием — как и все носители камней вы стали неполноценны. Вам нанесен ущерб. Но в ваших силах пресечь дальнейшее зло. Мы и раньше предупреждали людей, одни следовали нашим советам, другие нет. Теперь я предупреждаю именно вас — бросьте камни в море!

В море ничего не теряется бесследно и, когда с камней солью и временем будет смыто зло, они вернутся к вам. Ибо тогда время и соль смоют и ваше несовершенство. Никакой живой разум не может быть свободен от их пагубного влияния. Наш народ очень стар и мудр, не подвластны быстрым изменениям, и может держать их не один миллион лет, прежде чем соблазн коснется нас. Ваша молодая раса слишком сконцентрирована и эмоциональна, чтобы терпеть такую власть в бездействии. Кто-нибудь, когда-нибудь воспользуется ими. И снова говорю я вам: бросьте камни в море.

Знания, нужные человеку, чтобы изгнать голод и боль из мира, хранятся в двух храмах на этом острове. В обоих существует наука, способная дать применение драгоценностям, применение во имя добра, которое для них возможно. Но оба они заражены. А на Лептаре, куда вы несете эти сокровища, возможно применять их только во зло. Там слишком сильно искушение разрушать.

— А я? Вы забыли обо мне! — раздался звонкий голосок Арго. — Я могу научить людей на Лептаре всевозможным вещам. — Она взяла Змея за одну из рук. — Мы с ним использовали один в очень полезном моторе!

Огромное тело в складках кожи всколыхнулось.

— Чтобы завести мотор, можно найти что-нибудь попроще. Перед вами стоит еще одна важная задача, которую необходимо разрешить. Вы же до сих пор не знаете, что видели однажды.

— На пляже? — с волнением спросил Йимми.

— Да. — Древний кивнул, и из его груди вырвалось какое-то подобие вздоха.

— На пляже. Наш многовековой опыт позволяет нам совершать деяния, недоступные вам. Помнишь, как мы держали тебя неделями в море, не давая разлагаться твоему телу? Мы можем концентрировать сознание, подобно Змею. Многое доступно нам, наши знания превосходят знания Арго и Хамы на Эпторе. Так бросите ли вы камни в море, доверив их нам?

— Простите, сэр, — раздался, опережая всех, возмущенный голос Урсона, — но я не понимаю вас! Как это так — отдать вам камни?! Во-первых, откуда нам знать, что вы не используете их против Арго или Хамы? Сами же говорите, что никто не может уберечься от соблазна. А слова ваши и есть только слова, и неизвестно, что получится дальше. Сюда-то как нас привели?

Заколдовали, именно на сознание и повлияли! А Хама говорил, что развращают не столько камни, а власть над человеком! «Потребуются миллионы лет, чтобы камни заразили нас...» Слыхали мы такое, не дураки!

— Я хочу кое-что добавить, — вмешался Гео. — Мы не раз оказывались в тяжелом положении только потому, что начинали размышлять, кто прав, кто виноват. Напрашивается один вывод: у нас есть дело и мы должны его выполнить. Мы должны вернуть Арго и драгоценные камни на корабль, и мы это сделаем.

— Он прав, я думаю также, — сказал Йимми. — Как ни крути, а все равно приходишь к Правилу Номер Один: Действуй согласно первой причине, которая содержит всю информацию.

Древний со свистом выдохнул воздух.

— Уф-ф-ф. Однажды, пятнадцать сотен лет тому назад, человек, управляющий одной из металлических птиц пришел к морю. Он думал. Ему тоже было поручено дело. И мы тоже пытались предупредить его, как и вас. Но, засунув руки в карманы, он снисходительно засмеялся и произнес те слова, которые произнесли сейчас вы. Он прогнал тревогу от себя, вскарабкался по песчаным дюнам и насвистывая ушел, не вынимая рук из карманов. Мы наблюдали за ним, и знаем, что дома он опять думал, но в конце концов вернулся к Правилу Номер Один, которое оправдывало его и снимало с него всю ответственность.

Той ночью он выпил на одну чашку кофе больше, чем обычно, и лег спать.

Утром, в пять часов, когда косые лучи солнца окрасили летное поле, Человек взобрался на металлическую птицу и посмотрел вокруг. Все радовало его — и легкий ветерок, и трава, и запахи. Он чувствовал себя покорителем мира.

Взлетев, птица некоторое время неслась над морем, и человек смеялся от удовольствия, любуясь водой, похожей на смятую фольгу в лучах восходящего солнца. Наконец он достиг суши и сделал свое дело — нажал кнопку, которая вытолкнула два черепка огненного металла в кобальтовой оболочке. Земля загорелась. Закипела вода в гаванях. Воздух стал раскаленным и ядовитым. То, что сожгло твою руку, поэт, сожгло все его лицо, сварило легкие в груди и мозг в черепе. Он умер.

На минуту Древний прервал речь, словно сожалея о неразумном существе.

— Да, мы можем контролировать сознание. Ничего не стоит для нас устранить все бессознательные причины ваших поступков и без камней. Но в таком случае исказилась бы человеческая сущность. Все поступки человека должны быть естественны и добровольны. Да, мы можем контролировать сознание, но никогда не делаем этого.

Голос стал громче и строже.

— Но никогда еще после Великого Огня перед человеком не стояло так близко искушение и опасность!!!

Голос опять стал нормальным.

— Возможно, вы и правы, и это искушение слишком велико даже для нас. Вдруг мы и сами не подозреваем о своей слабости, и камни победят нас.

Древний опять замолчал, но ненадолго.

— Ну вот, вы услышали наше предупреждение. Теперь решайте сами. Как я и обещал, выбор остается за вами.

Все замерло в темной пещере, только неяркие блики огня прыгали с одного лица на другое, и тени подрагивали на мрачных камнях. Гео повернулся и посмотрел в темноту за пещерой, где усилился шум дождя.

— Там море, — прозвучал гулкий голос. — Поторопитесь с решением. Скоро начнется прилив.

Им не пришлось что-либо говорить. Они успели лишь подумать — каждый о своем. Арго и Змей вспомнили свой чудесный мотор с камнем посередине, Гео и Йимми мысленно побывали во всех храмах Арго на Эпторе и на Лептаре, где так не хватает этих камней. Урсон не успел ничего вспомнить, как всегда, его чувства слишком медленно превращались в образы. На мгновение все, что было в каждом, вспыхнуло яркими картинами в мрачной пещере. Только тугодум Большой Моряк вместо иллюстрации своих чувств получил темное пятно.

— Мы получили ваш ответ! — прогремел голос. — Храните же их сами!

И с последними словами Древнего в пещеру ворвалась морская вода.

Волна разбилась о пол, словно стекло о камень, и подхватила пылающий плавник.

Последнее, что отметил Гео, был шипящий звук костра, залитого водой.

Обугленные ветки повернулись, пламенея в воде, и погасли.

Сильные руки опять подхватили их и понесли в темноту, дождь хлестал, теплое море, а потом ничто...

Змей думал и видел снова, на этот раз глазами Капитана.

* * *

Корабль покачивался на волнах. Дверь кают-компании распахнулась от сильного толчка. В дверном проеме стояла она, освещенная вспышками молнии, сделавшими вуаль прозрачной. Помощник вскочил со стула и сделал шаг навстречу. Стук захлопнувшейся двери слился с раскатами грома. Капитан тоже встал, когда женщина вошла в каюту.

— Я получила сигнал с моря, — сказала она ему. — Завтра вы заведете корабль в устье реки.

— Но уважаемая Жрица Арго! Я не могу вести корабль на Эптор! Однажды мы уже потеряли там десять человек, и я не имею права вновь подвергать опасности...

Джордде угодливо улыбнулся и подхватил:

— Кроме того шторм, госпожа. Если завтра он не стихнет, как же я смогу провести корабль через скалы?

Тонкие ноздри ее красивого носа затрепетали, губы сжались в тонкую лиловую линию. Она пристально посмотрела на помощника.

Капитан, наблюдая за ними со стороны, думал: «Что связывает их? Мне трудно разговаривать, когда они рядом. Какое-то странное напряжение. О, как я устал...»

— Я повторяю еще раз — завтра вы поведете судно к берегу, туда, куда я укажу. Они вернулись, и у них камни!!!

Старый морской волк задумчиво смотрел на женщину и не находил в себе сил что-либо ответить ей. «Я так устал. А они вдвоем против меня, и я никак не пойму их планов. Моя цель понятна — я должен защитить корабль и людей. Это на моей совести». Арго надоело ждать ответа и она снова заговорила:

— Капитан, я наняла вас, чтобы вы повиновались мне. Это — условие нашего договора, который не исключает опасности, в том числе и на Эпторе.

Вы должны приказать своему помощнику провести корабль к острову завтра утром.

«Она права... Какая усталость и неизвестность... Но я должен выполнить, я должен сделать свое дело...»

— Джордде, — с трудом начал он.

— Да, Капитан, — ответил помощник, опережая события. — Если позволит погода, сэр, я проведу корабль настолько близко к острову, насколько смогу.

Он улыбнулся своей кривой улыбкой и посмотрел на Арго.

Глава 12

Правая нога затекла от неудобной позы и это помогло Гео вернуться в реальность раньше других. Холодный влажный песок под одним боком и жаркие солнечные лучи над другим. Он перевернулся на живот и попытался запустить руки в песок, но лишь одна ладонь ощутила его прохладу. Обрубок беспомощно прочертил глубокую борозду.

Рывком сев, он осмотрелся. Солнце поднялось над горизонтом всего на несколько дюймов — видимо было еще очень рано. И на фоне раскаленного диска Гео увидел корабль.

Корабль направлялся к устью реки вдоль пустынного пляжа. Озираясь, надеясь увидеть кого-нибудь из товарищей, Гео пошел туда, где скалы и растительность отгораживали реку от песка. Через несколько минут он увидел Йимми, направлявшегося туда же.

Запыхавшись, он догнал его и дальше они пошли вместе.

Пробираясь через густые заросли, друзья наткнулись на Арго, которая тоже увидела корабль и торопилась ему навстречу. Не узнав их сначала, она испугалась и вздрогнула от неожиданности, но в следующую минуту, улыбаясь, зашагала рядом. От дождя устье реки превратилось в бушующий поток. Он изрыгал в океан бурую воду, пенившуюся вокруг скал.

Ничто не предвещало непогоды, небо было ясным и ласковым, но море беспокоилось, со злобным рокотом налетая на берег. Судну понадобилось не менее получаса, чтобы осторожно сманеврировать между острых гранитных рифов и приблизиться к скалистому берегу.

Завороженно глядя на беснующиеся волны, Арго растерянно проговорила:

— Такой водоворот... Не дай бог свалишься вниз...

Ей никто не ответил.

С корабля бросили якорь, со скрежетом выдвинули сходни, упершиеся в скалы.

На палубу вышло несколько человек.

— А вон мама! — воскликнула Арго.

— Где же Змей и Урсон? — озабоченно проговорил Йимми.

— Змей вон там, — показал Гео культей в сторону корабля. Мальчик прижался к земле у самых сходней. Скалы скрывали его от людей на корабле, люди на берегу хорошо видели его.

— Я иду туда, а вы оставайтесь здесь, — сказал Гео и, держась за свисающую лиану, осторожно двинулся вперед над ревущим потоком. Он смотрел не под ноги, а на корабль, где у начала сходней стоял Джордде. Из-за сильной качки доски ходили ходуном, и Помощник покачивался вместе с ними, глядя на приближающегося юношу. В руках у него был черный хлыст, конец которого уходил в коробочку, прикрепленную на спине. Гео не успел сообразить, на что же это может быть похоже, как в голове появился ответ с характерным для Змея гулким звуком:

— Это... машина... которой... он... вырезал... мне... язык... только... тогда... вместо... хлыста... была... проволока...

Скорчившийся в укрытии мальчик был всего в нескольких шагах перед Гео, когда произошло неожиданное. Как только Джордде достиг середины качающихся сходен, Змей сильным прыжком выпрыгнул из-за скалы, и метнулся к помощнику, надеясь сбить его с ног.

Джордде опередил его — поднял хлыст и как бы не спеша опустил его на плечо мальчика. Хлыст ударил не сильно, просто упал, но Змей пошатнулся и присел, схватившись за край доски. Гео был достаточно близко, чтобы услышать, как мальчик закричал.

— Когда-то я вырезал тебе язык этой штукой, щенок, — процедил Джордде. — А теперь я изрежу тебя самого на маленькие кусочки!

Он что-то подкрутил в черной коробочке за спиной и снова поднял хлыст. Взрыв ярости и презрения толкнул Гео вперед. Он потерял способность размышлять, гнев затопил его рассудок и он с криком прыгнул на сходни.

Хлыст, нацеленный на Змея, изменил направление и опустился на Поэта.

Удар был слабый, скользнувший по щеке и слегка задевший плечо, но Гео не смог сдержать крика.

Страшная, ни с чем ни сравнимая боль, словно ему выжгло половину лица и прожгло глубокую полосу на спине и плече, потрясла его. Чудовищным усилием воли он удержался, чтобы не спрыгнуть в бушующую воду, но как и Змей, присел, вцепившись в край доски. Когда Джордде отвел хлыст, выступивший пот заливал ему глаза, а здоровая рука дрожала и подгибалась, так что Гео с трудом устоял на шатающихся досках. Змей попятился прямо на него, чуть не сбив с ног. Сморгнув слезы с глаз, юноша увидел две яркие полоски на плечах мальчика — следы от ударов кнутом.

Сходни качнулись сильней — это Джордде, презрительно улыбаясь, сделал шаг к ним.

Взлетевший кверху хлыст не достиг цели — Гео сумел увернуться, а Змей нырнул под доски, повиснув над водой, крутящейся между кораблем и скалами.

Только четыре пятерни намертво вцепились в края сходней. Помощник снова взмахнул кнутом, Гео болезненно вскрикнул и содрогнулся.

Две пятерни исчезли с одного края досок и на другом появились четыре, дюйм за дюймом продвигаясь к ногам Джордде. Когда Помощник поднял хлыст, примериваясь ударить Гео по глазам, из-под сходней появилась рука, схватила ногу Джордде за щиколотку и рванула в сторону. Хлыст дернулся и опустился далеко от юноши. Он все еще дрожал, не в силах прийти в себя, чтобы уйти со сходен или увернуться от очередного удара.

Джордде потерял равновесие, и, чтобы не упасть, схватился за ограждение корабельного входа. А в это время Змей успел забраться наверх и откатиться подальше от врага, прижавшись к доскам. Гео, шатаясь, побрел к берегу. Он сел на первый же камень и, прижав здоровую руку к груди, наклонился вперед, пытаясь унять рвоту.

Джордде, полусидя на доске, хлестнул в сторону. Змей подпрыгнул, растопырив все четыре руки, и хлыст пронесся у него под ногами. Удар пришелся в борт судна, оставив ожог на корпусе, и отлетел обратно.

Неожиданно над Гео выросла огромная тень и краем глаза он увидел, как большая фигура Урсона шагнула мимо него на сходни.

Двигаясь по-медвежьи тяжело, он сжимал в руке меч и не отрываясь смотрел на Джордде.

— Попробуй тронуть кого-нибудь еще, дрянь, — и положив руку на плечо Змея, но не глядя на него, продолжил. — А ты, парнишка, дуй отсюда. Теперь моя очередь.

Но мальчик не уходил. Он за что-то схватился на груди Большого Моряка, но тот грубо оттолкнул его и, рассмеявшись, бросил через плечо:

— Это не для тебя, четырехрукий! Сохрани-ка лучше это! — и бросил кожаный кошель на берег. Мальчик прыгнул за ним и приземлился как раз в тот момент, когда Джордде снова взмахнул хлыстом. Удар, видимо пришелся Урсону в грудь, потому что его спина вдруг окаменела, но лишь на мгновение. Он прыгнул вперед и сделал такой выпад мечом, что попади он в Джордде, наверняка отсек бы ему ногу. Но Джордде отпрыгнул к самому борту и меч вонзился в дерево дюйма на три. Пока Урсон вытаскивал застрявшее лезвие, хлыст засвистел снова и захлестнулся вокруг головы Большого Моряка, запутавшись в волосах.

Урсон взвыл и с силой метнул меч вперед. Сверкающий клинок глубоко вошел в живот Помощника, перегнув его пополам. Джордде с искаженным лицом схватился за хлыст двумя руками и с криком рванул к себе. Потом сделал два шага с открытым ртом и вытаращенными глазами, и боком свалился с досок.

Урсон, не прекращая выть и не выпуская хлыст, тоже упал со сходен, но с другой стороны. На мгновение они повисли на хлысте над бушующей водой.

Сильная волна качнула корабль, он дернулся назад, потом резко вперед, сходни перевернулись, потеряв опору, и рухнули вниз со своим тяжелым грузом. Гео и Змей подбежали к краю скал, сзади подоспели Арго и Йимми.

Все с напряжением смотрели на крутящуюся между рифов пену. Из воды появилась чья-то рука и скрылась. Несколько раз мелькнула доска, бешено вращающаяся в водовороте. Больше ничего не появилось на поверхности.

Корабль, не сдерживаемый сходнями, медленно приближался к берегу. С каждой волной его слегка подталкивало к скале, на которой стояли люди.

Совсем немного и борт судна заскреб по камням. Гео показалось, что он услышал треск разламываемых досок, и действительно, вскоре на волнах закачались щепки — остатки сходен. Воображение нарисовало остальное. Гео сделал два шага вперед, схватившись за ноющий обрубок, наклонился и его вырвало от боли и ужаса.

Словно издалека чей-то голос надрывно кричал:

— Уберите корабль от скал! От скал, пока его не разнесло вдребезги!

Кажется, это был голос Капитана.

Йимми взял юношу за руку.

— Пойдем-ка, дружище.

Поэт не заметил, каким образом очутился на корабле. За ними прыгнули Змей и Арго. Судно медленно, но верно стало отдаляться от берега.

Гео прислонился к фальшборту. Волны у скал, где они только что стояли, разбивались о камни и забегали далеко на песчаный пляж. Остров медленно уплывал вдаль.

Нестерпимо ныла спина, в животе вместо желудка дрожал кусок боли, саднило здоровую руку и болел обрубок. А вот Урсону...

— Капитан, — сказал Гео. Он отвернулся от фальшборта, положив руку на горло.

— Капитан, сюда! — рявкнул он.

Рыжая девочка обняла его за плечи.

— Это... это не поможет.

Гео дернул плечом и опять позвал:

— Капитан!

Пожилой человек с серыми глазами подошел к нему.

— В чем дело?

«Какой усталый вид у него, — неожиданно подумал Гео. — Я тоже очень устал».

Капитан ждал, а Гео смотрел на него.

Йимми встал у плеча друга и ответил за него:

— Ничего, сэр. Не думаю, что мы смогли бы что-то исправить. Полный вперед.

— Вы уверены? — спросил Капитан, глядя на осунувшееся лицо в синяках и ссадинах. — Вы...

— Ничего, — сказал Гео. Он отвернулся снова к фальшборту. Внизу щепки сходней все еще подносило к корпусу корабля и относило прочь. Только щепки. Только...

— Посмотрите на пляж! — воскликнула Арго, и он поднял голову.

Перед ним раскинулась картина, которую можно было охватить одним взглядом. Ревущая полоса прибоя отделяла оазис тишины и покоя. Белый песок, плавное покачивание зеленых веток, неподвижные величественные скалы выглядели как искусный гобелен, подвешенный под солнцем. Он стал внимательно рассматривать скалы, на расстоянии похожие на причудливые скульптуры. Вон та напоминала бычью голову, те две — как распластанные орлиные крылья. Волны набегали на песок ритмично, словно подчиняясь тайной мелодии. «Как изменяющийся, неповторимый ритм хорошего стихотворения», подумал он. Гео попытался не глазами, душой почувствовать величие природы — и ему стало легче. Боль, ужас странным образом вписалась в узор пейзажа, обретя значение составной части человеческой жизни. Тиски, сжимавшие его мозг, ослабли.

Он отвернулся от фальшборта. Мокрая палуба скользила под босыми ногами. Покалеченная рука болталась у бока, когда он шел.

* * *

Снова на палубу Гео вышел поздно вечером. Жрица с развевающейся вуалью стояла у борта. Когда он приблизился, она обернулась и спокойно сказала:

— Я не хотела беспокоить тебя, пока ты не отдохнешь.

— Я отдохнул, — ответил поэт. — Мы вернули вашу дочь, нравится вам это или нет. Она расскажет вам обо всем. Камни можете взять у Змея.

— Мне все доложили, — с улыбкой в голосе сказала Жрица. — Ты сделал все отлично, Поэт, и смело.

— Спасибо, — ответил Гео, повернулся и пошел обратно к кубрику.

* * *

Вскоре туда же спустился Змей. Гео лежал на спине, рассматривая разводы древесных волокон на стене. Здоровая рука лежала под головой. Змей осторожно коснулся плеча юноши.

— Что? — спросил Гео, повернувшись на бок.

Одна из четырех рук протянула кожаный кошель.

— Ты что, еще не отдал его Арго?

Змей кивнул.

— Ну, а почему же она их не взяла? Слушай, я больше ни видеть их, ни слышать о них не желаю! — неожиданно взорвался он.

Змей снова протянул ему кошель и в голове Гео пронеслось: «смотри...»

Неохотно взяв его, Гео пришлось развязать и вытряхнуть на ладонь содержимое: три цепочки, к каждой из которой была приделана золотая монета.

— Как они сюда попали? — нахмурившись, спросил Гео. — Я думал... а где камни?

— В океане... Урсон... переложил... их...

— О чем ты говоришь? Когда переложил?

— Не... хочу... говорить... тебе...

— А меня не интересует, что ты хочешь, шельмец! — Гео схватил его за плечо. — Говори!

— Еще... когда... были... у слепых... жриц... он... спросил... меня... как... использовать... камни... а... потом... все... думал... мысли... плохие... мысли... плохие...

— Да как ты смеешь! Он же спас тебе жизнь!

— Он... умер... не... спасая... нас... так... получилось... была... другая... цель...

— Ты видел его мысли в конце? Говори! О чем он думал?!

— Не... надо... тебе... надо... отдохнуть... спать... там... было... много... ненависти... много... плохой... ненависти...

Голос в голове сделал паузу.

— И... сильной... любви...

Гео заплакал. Не в силах сдержать булькающие звуки, он лег лицом в подушку и прикусил ее зубами. Слезы текли не переставая, и он не мог понять — почему же он плачет? От усталости? От страха? Из-за руки? Из-за Урсона или неизбежного возмужания, которое давалось с такой болью? И он сильней вдавливал лицо в мокрую подушку, сотрясаясь всей спиной.

Расслабление, пришедшее вместе со слезами, незаметно превратилось в сон.

* * *

Проснулся он от скрипа верхней койки, куда забирался Йимми, только что поужинавший.

— Как твой желудок? — спросил он.

— Да ничего.

— Тебе обязательно надо поесть! Пища словно утрамбовывает живот, заземляет, что ли. И чувствуешь себя лучше, уверенней.

— Да, я поем попозже, — вяло ответил Гео, и помолчав, добавил. — А вот что тогда мы увидели на пляже, так и непонятно, и ты никогда не узнаешь, что же сделало тебя таким опасным для них.

К тихому плеску воды за бортом прибавился тихий смех Йимми:

— Я уже узнал, что это было.

— Узнал? Когда? Ну и что же это оказалось?

— Узнал тогда же, когда и ты — я тоже смотрел на остров издалека, а Змей растолковал мне попозже кое-какие детали.

— Ну так что же ты, то есть мы, видели?

— Во-первых: ты помнишь, кем был Джордде, до рокового путешествия на Эптор?

— Арго говорила, что он учился на жреца. Я имею в виду Арго-мать.

— Все верно. А теперь припомни свою теорию насчет того, что же мы видели.

— У меня была теория?

— Ну, об ужасе и боли, которые будят восприимчивость.

— Ах, это-то... Да, было такое.

— И ты был прав! Добавь к своей теории теорию Хамы о двойном импульсе жизни и хорошенько перемешай. Мы искали какие-то конкретные детали в окружающем мире, а надо было прислушаться к своим ощущениям — это и есть разгадка. Не надо привязывать вопрос к чему-то конкретному — к пляжу, например. Действие, неважно какое, могло произойти неважно где. Важен опыт, полученный нами. Мне все здорово объяснили: человек, с его постоянно диаметрально противоположными мотивациями, всегда стремится примирить противоположности. Продвинь теорию Хамы на один шаг вперед: каждое действие человека — попытка соединить противоречия воедино, примирить их.

Да возьми хотя бы наше путешествие. Мы прошли через боль, ужас, несправедливость, предательство и сравни это с великой гармонией, которая существует в природе. Если ты сможешь как-то соединить эти вроде независимые понятия, оценить ту боль и ужас не со своей колокольни, а с точки зрения вечности, величия и так далее, с тобой непременно что-нибудь произойдет. Ты повзрослеешь. Поумнеешь. Сам станешь более величественным!

Гео вспомнил, как совсем недавно, после гибели Урсона, он сумел разделить свою безысходность с беззаботным прибоем и молчаливыми скалами, и согласился:

— Ну ладно, это понятно.

— Так именно это мы и увидели, или испытали, если тебе угодно: хаос, заключенный в порядке, порядок, определяющий хаос.

— Кажется, понимаю, и даже попробую сам продолжить. Если Джордде знал, что два импульса переплелись неразрывно — например, десять изрубленных на кусочки человек, или фильм о мальчике, которому вырезали язык, или путешествие, подобное нашему, с покоем морского прибоя и непреходящей красотой небес — то почему он захотел убить человека, пришедшего всего лишь к осознанию одного из законов жизни?

— Ты совершенно правильно рассуждаешь, — улыбнулся Йимми — Джордде был послушником в одной из самых жестких, консервативных школ последователей религии Арго. И Змей и он сам, по-видимому, прошли на Эпторе примерно через то же, что и мы. И оба выжили. И после всего кошмара оказались на тихом песчаном пляже, где вступал в свои права второй импульс — гармонии. И как раз в этот момент слепые жрицы Арго установили с ним контакт. Голос, раздавшийся ниоткуда, который обрушился на него в момент ощущения истины и объявил себя голосом Богини Арго, сделал свое дело превратил его в слепое орудие. Ты понял меня? Ты понял, что произошло с его сознанием?

— Кажется, понимаю. Один импульс оказался усиленным за счет вмешательства слепых жриц, в сознании у Джордде произошел перекос и он потерял возможность правильно ориентироваться в жизни. Произошла переоценка моральных ценностей.

— Да, да. Джордде и раньше не отличался устойчивостью, а такая раскладка и подавно сдвинула его в худшую сторону. И Змей, который читал в тот момент его мысли, стал свидетелем того, как происходит процесс подмены здорового сознания на больное. Позже он увидел этот процесс у Урсона — как в нем родилась, крепла и созрела мысль о похищении камней. Наверное, это очень тяжело, он же не просто понимает все процессы, а сам участвует в них своими чувствами.

— Но все же неясно — зачем убивать пассивных свидетелей?

— Причина та же, что раньше привела его в религию вообще — одержимость. Все те ситуации, о которых мы говорили — и конкретный пляж, и скалы, и прибой — приобрели для него значение откровения Богини. И сознание того, что кто-то еще испытал такой же экстаз, было невыносимо для него. Это во-первых. А во-вторых, слепые жрицы внушили ему, что Змей установил контакт с другой силой. Для статичного сознания, в котором нарушено соотношение двойного импульса, «другое» значит «зло». И связь Змея с Хамой воспринималась как связь с врагом, дьяволом. Все вместе доводило Джордде до исступления, и в один из таких моментов он вырезал мальчику язык, воспринимая, впрочем свой поступок как ритуал служения Богине.

— Итак подведем итоги. То есть Джордде посчитал, что все, что случилось с ним и Змеем было божественного происхождения и не хотел, чтобы подобное случилось с кем-нибудь еще.

— Все правильно, — Йимми лег на свою койку. — Да это и понятно. Он же не знал о достижениях науки на Эпторе и поэтому обыкновенные технические трюки принимал за чудеса.

Гео тоже лег на спину и закрыл глаза. Засыпая, он слышал, как на самую верхнюю полку забирался Змей. Он встретился с ним во сне, когда мальчик рассказывал ему о последних мыслях Урсона, о ненависти, огромной ненависти и мучительной любви.

* * *

На следующий день рано утром он вышел на палубу и ослеп от солнечного света. Гео прищурился и только тогда заметил Арго-дочь, сидящую в одной из подвесных шлюпок, скрестив ноги.

— Эй, наверху! — позвал он.

— Эй, внизу! — поддразнивая, ответила она, — как себя чувствуешь?

Гео пожал плечами.

Арго перекинула ноги через планшир и спрыгнула вниз, взмахнув бумажным мешком. Она подошла, встала рядом, ее голова оказалась на уровне плеча Гео, и широко улыбнувшись, заговорщицки проговорила:

— Пойдем со мной! Ой, что я тебе покажу!

Он улыбнулся в ответ:

— Конечно, пойдем.

— Ну и видок у тебя! Держу пари, что ты думаешь об учебе! Да не кисни ты! Теперь, когда вы с Йимми подружились, вы сможете заниматься в одном классе, правда?

— Возможно, — ответил Гео.

— Фу, какой зануда! Вот такой, — и она скорчила плаксивую рожицу.

Гео не смог удержаться от улыбки, глядя на забавную девчонку.

— Конечно, это большое утешение — учиться с Йимми в одном классе. Я очень рад.

— Вот так-то лучше!

Вдруг она остановилась и серьезно сказала:

— Тебя беспокоит рука. Почему?

Гео пожал плечами.

— У меня ощущение неполноценной личности. Я не полная личность в прямом смысле этого слова.

— Не глупи! — воскликнула Арго. — Кроме того, Змей вполне может поделиться с тобой! Не смейся, я же серьезно. В каком состоянии медицина на Лептаре?

— В любом случае пересадка конечностей ей недоступна.

— А мы на Эпторе делали это запросто. Так что и с тобой что-нибудь придумаем! Например, вызовем доктора из Храма.

Она повела плечами.

— Хотя, конечно, сейчас это будет сделать труднее...

Гео засмеялся:

— Обязательное дополнение — ложка сомнения в бочке надежд.

Когда они достигли кормы, Арго достала из бумажного мешка свою гордость — мотор, известный давным-давно всей науке, но изобретенный ею самостоятельно в своей лаборатории.

— Я пронесла его в своей тунике через все приключения! Он немного подмок, но за ночь вполне просох.

— Это твой мотор...

— Ага.

— Ну и как ты собираешься заставить его работать? Ему же нужна эта штука, электричество.

— О-о-о, есть немало способов обуть сороконожку! Например, этот.

Она снова засунула руку в мешок и достала странную штуку из стекла и проволоки.

— Линзу я взяла у мамы. Она ужасно милая! Нет, правда. Мы договорились, что она отдаст в полное мое распоряжение лабораторию, а я оставляю ей политику. После того, что случилось, она меня как-то не прельщает...

Рыжая головка наклонилась над мотором.

— Смотри! Вот эта линза фокусирует солнечный свет, сегодня как раз то, что надо, такое солнце! И направляет прямо на эти термопары. Мне пришлось здесь кое-что доделать, я взяла еще металла у корабельного кузнеца. Что он за прелесть, если б ты знал! Нет, все-таки сколько хорошего существует в жизни. Я уверена, ты еще напишешь обо всем стихи, и мы сравним ощущения. Я уже кое-что написала. Так, так, одержи-ка здесь... и теперь соединяй вот эти проволочки... Отлично!

Она соединила проволочки попарно, отрегулировала линзу, и наконечники термопары засветились под солнечным пятном. Якорь дернулся вокруг оси. На них упала тень. Подняв головы, они увидели Змея и Йимми, свесивших головы с крыши каюты и с интересом наблюдающих за ними.

— Эй, — возмущенно закричала Арго. — Не заслоняйте свет!

Улыбаясь, они отодвинулись к краю.

Щетки зашуршали о крутящиеся кольца. Катушка превратилась в медно-красную дымку.

— Он крутится! Смотрите, он крутится! — восхищенно закричала девушка.

Она отступила на шаг, уперши руки в бока, и с гордостью повторила:

— Вы только посмотрите, как он вертится!

1

Darkfeather — в буквальном переводе с английского "Темное Перо"

2

В Соединенных Штатах это презрительное наименование полицейских в среде уголовно-пролетарского элемента.

Content

Сэмюэл Дилэни
Пересечение Эйнштейна

Далгрен

I

Призма, Зеркало, Линза

2

3

4

5

II

Руины утра

2

3

Нова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Пересечение Эйнштейна

Глава 1

* * *

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Драгоценности Эптора

* * *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

1