Олег Таругин

Комбриг из будущего. Остановить Панцерваффе!

© Таругин О. В., 2016

© ООО «Издательство «Яуза», 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

* * *

Несмотря на то что действие книги происходит в годы Великой Отечественной войны, автор из этических соображений и уважения перед памятью павших Героев постарается не описывать конкретные войсковые операции и будет по возможности избегать упоминания вошедших в реальную историю личностей.

Описанные в книге события во многом выдуманы и могут не совпадать с событиями реальной истории. Имена большинства командиров РККА изменены или вымышлены.

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В Вихре Времен» (forum.amahrov.ru).

Спасибо большое, друзья!

Пролог

Москва, Кремль, июль 1941 года

– А вот скажите, таварищ маршал, что ви думаете про боевые действия капитана Минаева, о котором докладывал генерал-лейтэнант Карбышев? Он его очэнь хвалил.

Неожиданный вопрос поставил командующего Западным фронтом в тупик. Нет, Тимошенко прекрасно знал, что, выслушивая доклады подчиненных, Вождь не оставляет без внимания ни одной мелочи. Но обычно это касалось куда более значимых фигур, чем какой-то там командир батальона. С другой стороны, отчего же «какой-то там»? Если верить Карбышеву, именно его информация и решительные действия помогли предотвратить катастрофу наших войск под Белостоком.

– Ну, смэлее, таварищ маршал! Неужэли вам нечего сказать?

Прокашлявшись, Семен Константинович ответил:

– Товарищ Сталин, действия комбата Минаева считаю высокопрофессиональными и правильными.

– Но вэдь он нарушил приказ? – ухмыльнувшись, Иосиф Виссарионович сделал затяжку, на несколько секунд окутавшись густым облаком табачного дыма. – Поддался на правакацию, так получается?

Ну, и что отвечать? Все так и обстоит – этот странный комбат и на самом деле нарушил все мыслимые и немыслимые довоенные приказы, в итоге оказавшись победителем. Значит, придется говорить, как думает – любую, даже самую малую ложь Вождь почувствует мгновенно.

– Товарищ Сталин, разумеется, нарушение приказа есть преступление. Но именно благодаря своим решительным действиям капитан Минаев не только спас батальон, но и оказал противнику серьезный отпор. И существенно помог в сложившейся на этом участке фронта ситуации, так что товарищ Карбышев прав. В конечном итоге на Минском направлении противник понес значительные потери в живой силе и технике и существенно снизил темп наступления. Считаю его поступок оправданным в данной конкретной ситуации.

– Палучается, иногда полезно поддаваться на правакации? – хмыкнул собеседник. – На этот вопрос можете нэ отвечать. Скажите, а как ви думаете, откуда у него настолко точная информация о начале нэмецкого нападэния? По радиосвязи он называл даже точное время артиллэрийского обстрэла.

– Мне кажется, со временем он просто угадал. Прошедший две войны опытный командир не мог не понимать, что рассвет – идеальное время для неожиданного удара. Что же до даты… Во-первых, как вы, товарищ Сталин, прекрасно знаете, в последние недели пограничники часто задерживали перебежчиков с польской стороны. Двадцать второе июня они также называли, и не один раз. Ну а во-вторых, он мог предположить, что для нападения немецкое командование выберет именно самый длинный день в году. В подобном случае я поступил бы так же.

– Харашо, я вас понял. А пачиму другие комбаты так же не паступили, как считаете? Ни один.

– Не могу знать, товарищ Сталин.

– Вот и я нэ знаю… – задумчиво протянул Иосиф Виссарионович, аккуратно кладя трубку на край массивной пепельницы. – Хотя очэнь бы хотэл знать. Где он сэйчас?

– К сожалению, товарищ Сталин, он, вероятнее всего, попал в окружение в последних числах июня. Где он сейчас, я не знаю. Возможно, погиб или попал в плен.

– Что у миня за такие маршалы, которые не толко начало войны праваронили, но еще и про своих падчиненных ничего не знают? – без угрозы в голосе произнес тот, снова усмехаясь. – Нэкомпетентные какие-то, да. Это я так шучу, таварищ Тимошенко, нэ напрягайтесь. Зато таварищ Сталин знает. Он вишел из окружения вместе с сотрудником особого отдела, мне таварищ Михеев[1] доложил. Ступайте, Семен Константинович, ви свабодны. И воюйте изо всэх сил. Изо всэх, харашо? Нам сейчас главное – не допустить захвата противником Смоленска, вэдь оттуда прямая дорога на Москву.

Дождавшись, пока ломающий голову, к чему был весь этот разговор, маршал покинет кабинет, Сталин взял в руку трубку и откинулся на спинку кресла, размышляя. Все же что-то с этим героическим комбатом не так, очень сильно не так. Из окружения-то он вышел, вернее, был выведен повстречавшейся по дороге разведгруппой, вот только на утро следующего дня внезапно потерял память. Причем не полностью, а, так сказать, избирательно, напрочь позабыв все, что происходило начиная с рассвета двадцать второго. Правда, за пару дней до того его контузило, но Иосиф Виссарионович отчего-то всем своим существом ощущал, что все не так просто. Непонятно, совсем непонятно. А подобного привыкший знать все и про всех Вождь очень не любил. Нет, определенно что-то тут не так! И потому не стоит оставлять все в ведении Третьего управления. У него найдется кому заняться подобными… загадками. Меркулова[2] подключить? Нет, тоже не тот уровень. Грамотный товарищ, спору нет, бывший зам Лаврентия, и все же что-то подсказывало Вождю, что и этот выбор неверен. А собственным чувствам Иосиф Виссарионович привык доверять. Были в прошлом, знаете ли, прецеденты.

Докурив, товарищ Сталин аккуратно положил потухшую трубку в пепельницу, чтобы горячий пепел впитал влагу из мундштука, и приказал соединить его с наркомом внутренних дел…

Глава 1

Земля, далекое будущее

На этот раз Кобрин в бар не пошел – просто не хотелось. Побродив до темноты в городском парке, Сергей вернулся в комнату офицерского общежития. Особого волнения не было, скорее наоборот: ему хотелось поскорее снова отправиться в прошлое. За прошедший год воспоминания о проведенных в сорок первом днях так и не стерлись из памяти, лишь стали менее острыми, будто окатанная морскими волнами галька. Уже не ранили гранями, оставляя на душе кровоточащие раны, как первые месяцы, но по-прежнему лежали тяжким грузом. Где-то рядышком с теми воспоминаниями, что он привез с Терры-3 и Вирджинии.

Но было и еще кое-что. То, о чем он не рассказал на обязательном собеседовании штатному психологу академии, старому знакомцу с общевойсковыми майорскими погонами и холодным взглядом сотрудника спецслужб. Хоть тот и настойчиво интересовался, не замечал ли Кобрин за прошедший год чего-нибудь необычного.

Спустя несколько месяцев после возвращения в свое время ему неожиданно стали сниться сны, чего в прошлой жизни практически не наблюдалось. И снилась ему война. Нет, не боевые действия на колонизированных планетах – Великая Отечественная. Иногда он видел во сне комбата Минаева, но гораздо чаще – особиста. В основном сновидения воспроизводили пройденные им бои, однако порой он разговаривал с Виктором. Увы, напрочь забывая к утру, о чем именно. Оставалось лишь эдакое размытое послевкусие; невнятное ощущение того, что Зыкин всерьез на него обижен. Эх, если б не это проклятое «ответвление от основного потока»! Он мог бы попытаться найти Витьку, все-таки уровень командира бригады куда как повыше простого комбата! Но, увы, шансов ничтожно мало. Вряд ли научники ошибаются и он снова попадет в реальное прошлое…

А с Витькой они так, по сути, и не договорили. Даже попрощаться толком не успели. Встреченные в лесу – точнее, бесшумно подобравшиеся со спины, так что минус тебе, товарищ командир штурмовой роты! – разведчики проводили их до своих. Не в полном составе, разумеется. Основная часть группы продолжила выполнять задание, а один из ребят довел их до безопасного коридора. Уже через полтора часа товарищи были в расположении готовящихся к обороне советских войск. У местного контрразведчика они практически не задержались: ежедневно из окружения выходило множество красноармейцев, почти все с оружием и документами, так что опрос в особом отделе оказался чисто формальным. Да и наличие рядом Зыкина свою роль сыграло. Замотанный лейтенант ГБ с красными от усталости глазами молча выслушал рассказ Сергея, уточнив, может ли подтвердить его слова генерал-лейтенант Карбышев, и дал на подпись протокол. Виктора к этому времени уже отправили с попуткой в госпиталь – местный «молчи-молчи», как выяснилось, оказался очередным его знакомцем, так что тут лишних вопросов не возникло. В итоге Кобрину вернули оружие, командирскую книжку и отпустили отдыхать. Спать пока еще комбат ложился в самом мрачном расположении духа, прекрасно понимая, что пробудиться в этом времени ему уже не суждено.

Как, собственно, и вышло.

А потом, примерно через месяц, его начали посещать эти неожиданные сны…

Особенно запомнился один – когда ему, впервые в жизни, приснился пропавший без вести прапрадед, лейтенант-разведчик Федор Кобрин, сгинувший где-то в белорусских лесах в июне сорок первого года. Как ни странно, это оказался единственный сон, содержание которого он более-менее запомнил. Предок трясся в кузове полуторки по очередной пыльной грунтовке, каких Сергей за проведенные в прошлом дни перевидал великое множество, баюкая на груди раненую руку. Отчего-то капитан точно знал, что ранение неопасное, немецкая пуля пробила бицепс навылет, не задев кость, но разведчика, несмотря на протест, все равно отправили в госпиталь вместе с другими ранеными.

Сидящих рядом красноармейцев Кобрин не запомнил, хоть один из них, тот, что сидел к прапрадеду вполоборота, и показался подозрительно знакомым. В том, что это именно предок, Сергей отчего-то нисколько не сомневался. Сначала Федор равнодушно смотрел поверх дощатого борта куда-то вдаль, коротко морщась от боли в раненой руке, когда грузовик особенно сильно подбрасывало на дорожных неровностях. Затем, словно почувствовав что-то, чуть повернул голову, безошибочно найдя взглядом глаза Кобрина. Едва заметно улыбнувшись, произнес, не раскрывая губ, – слова будто отпечатывались в разуме:

– Ну, здоро́во, внук! Ничего, что я эдак, запросто? А то пока все эти «пра-пра-пра» выговоришь, язык сломаешь…

– Здорово… дед, – так же безмолвно ответил капитан. – Ничего, конечно. Э-э… как сам?

– А чего мне сделается? Живой, как видишь. А рана – пустяк, заживет как на собаке. Обидно даже, что в госпиталь определили, мог бы и дальше бегать. В прошлый раз хуже вышло, осколком мне бедро аж до самой кости разворотило, пришлось остаться, чтобы отряд не задерживать. Так и помер в лесу без вести пропавшим да непохороненным.

– В прошлый раз? – искренне не понял Сергей. – Это как так?

– А сам разве не понимаешь? Эх, молодежь… Ладно, объясню. В прошлый раз моя разведгруппа на немцев напоролась, когда мы лазейку к нашим из Белостокского котла искали. Там я свой осколок и словил. Пока мои ребята уходили, сдерживал немцев, сколько мог. Потом патроны кончились, да и крови много потерял. Но сейчас никакого котла не случилось, вот и судьба моя по другой колее пошла-поехала. Так что спасибо, внук, подмог. Повоюю еще. Вот руку чуток подлечу и обратно на фронт. И недели-другой не пройдет, как добьюсь выписки, верно тебе говорю! Нечего мне попусту на койке валяться, когда вокруг такие дела творятся.

– Так… – Сергей попытался собрать в кучу скачущие стреляными гильзами мысли. – Так значит, теперь ты, э-э, без вести не пропадешь? Правильно понимаю?

– Может, и не пропаду, – невозмутимо пожал здоровым плечом разведчик. – А может, и вовсе наоборот, кто ж его знает? То мне неведомо, это ж ты из будущего, не я.

– Дед, а как же…

– Все, – неожиданно резко отрезал тот. – Большего ни тебе, ни мне знать не положено. Иди и сражайся, не посрами ни меня, ни других предков. И знай, Сережа, я тобой горжусь. Правильную ты профессию выбрал, мужскую. Так держать. Родину защищать всегда почетное дело, где бы она, Родина та, ни находилась.

Прапрадед весело подмигнул и отвернулся. Кобрин растерянно поглядел на его короткостриженый затылок и перевел взгляд на сидящего рядом командира, неожиданно узнав в том Витьку Зыкина. Ну да, точно он, как же сразу-то не понял?! Радостно вскинувшись, хотел было окликнуть товарища, познакомить его с неожиданно нашедшимся прапрадедом, но, как водится, не вовремя зазуммеривший будильник мгновенно разорвал не существующую в реальности связь…

На следующий день пребывающий в спутанных чувствах капитан отправил новый запрос в объединенный банк данных архива Минобороны. Полученный ответ ничем порадовать не мог: лейтенант Федор Андреевич Кобрин по-прежнему числился пропавшим без вести в ходе боевых действий. Вот только дата изменилась, сместившись на два месяца, – согласно новым данным, это произошло не в июне, а в августе сорок первого…

Невесело усмехнувшись, Сергей закрыл присланный файл. Вот, значит, как – своим вмешательством в историю он подарил прапрадеду два лишних месяца жизни. Негусто, увы. С другой стороны, получается, посещающие его сны – не плод фантазии или бред уставшего за учебный день разума, а нечто в какой-то мере реальное, несущее в себе определенную смысловую нагрузку, которую можно проверить. Интересно, даже очень. Вот только что это означает? Некую остаточную ментальную связь с тем миром? Но в этом случае ему, скорее, должен сниться бывший реципиент, комбат Минаев, а не Зыкин. И уж тем более не прапрадед, от которого в оцифрованном лет сто назад семейном альбоме не осталось даже фотографии. Значит, что? Да только то, что он ровным счетом ничего не понимает! Но рассказывать об этом никому нельзя, особенно особисту-психологу, иначе, чего доброго, может и от прохождения следующего «Тренажера» отстранить. Тем более еще неизвестно, КАКОЙ ИМЕННО вариант прошлого ему снится…

Отогнав невеселые мысли, Кобрин принял душ и завалился в койку. Завтра будет непростой день, и нужно как следует выспаться. Пройти вторую в жизни тренировку будет никак не проще первой, скорее наоборот: все ж таки у командира бригады и ответственность повыше, чем у обычного комбата, и людей в подчинении куда больше. Так что воевать снова придется всерьез, поскольку капитан отчего-то нисколько не сомневался, что и на этот раз окажется в сорок первом. С другой стороны, можно подумать, в прошлый раз вполсилы воевал! Интересно, он опять примет под командование родную пехоту или кураторы тренировки придумают что-то новенькое? Да, наверняка так и будет, в конце концов, штурмовые роты будущего – прямые потомки легендарной «царицы полей» двадцатого века. С этой мыслью Кобрин и заснул.

Еще не зная, что ошибается…

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Никакого страха не было. Вообще не было. Сергей просто очнулся, уже почти привычно вынырнув из темного омута недолгого беспамятства, как-то сразу и полностью завладев сознанием реципиента. Ни малейшего сопротивления, как в прошлый раз. Всего лишь одно бесконечно долгое мгновение, и его собственное «я» заполнило чужой разум, словно вода – пустую емкость. Еще миг – и он окончательно осознал себя, причем сразу в обеих ипостасях: и как капитана штурмовой роты 42-го МПП Сергея Владимировича Кобрина, курсанта-второкурсника ВАСВ. И как подполковника Сергея Васильевича Сенина, командира танковой бригады 101-й ТД, в срочном порядке переброшенной под Смоленск для организации контрудара и обеспечения выхода из оперативного окружения попавших в кольцо советских войск. Ого, вон оно, значит, как? Аж целый подполковник? Неплохо он поднялся, можно сказать, через звание прыгнул. А то, что они еще и тезки, даже хорошо, проще привыкнуть. Так, не отвлекаться, продолжаем анализ. Кстати, легкость пси-ассоциации тоже нашла свое объяснение: реципиент настолько устал, что разуму донора даже не пришлось прилагать дополнительных усилий для подавления чужого сознания. Подобное могло произойти еще и в том случае, если бы Сенин накануне всерьез напился. Но комбриг был абсолютно трезв. Просто нечеловеческая усталость после нервотрепки нескольких крайних дней.

Короткие сборы в ППД, погрузка в эшелон техники и матчасти, поездка под непрекращающимися бомбежками, когда из-за разбитых в очередной раз путей приходилось подолгу стоять, порой в буквальном смысле в чистом поле, гадая, кто успеет первым – прибывшие на ремпоезде с ближайшей станции путейцы или немецкие пикирующие бомбардировщики. Наконец, стоившая комбригу доброй кучи нервов спешная выгрузка – ночью, в жуткой суматохе и неразберихе, с соблюдением светомаскировки (просто удивительно, что обошлось без серьезных ЧП) – и многокилометровый марш-бросок в темноте по незнакомой местности, подальше от станции… да уж, было от чего вымотаться до предела! С этим понятно, поехали дальше.

Временная привязка? Август сорок первого, Смоленское сражение. Восьмое число. Так, стоп. Почему август, ведь Смоленск был полностью захвачен гитлеровцами еще 28 июля?! Кобрин потратил почти минуту, мысленно сравнивая собственную информацию с тем, что знал реципиент. Ага, вот оно что! Белостокского котла в этой реальности не было, с Минским у гитлеровцев тоже не слишком заладилось. Большая часть войск успела организованно отступить, так что никаких трехсот тысяч пленных и кучи военной техники в окружении не осталось. В результате столица Белоруссии пала почти на неделю позже, оттого и даты сместились. Да и не только даты – многое пошло не так, как было в реальности. Молодцы наши, притормозили фрица! Пусть ненамного, но притормозили…

С другой стороны, отчего ж не намного? Целая неделя в условиях лета сорок первого – это весьма и весьма неплохой результат. ЧТО?! До Сергея внезапно дошло, что все это означает: получается, он снова попал в тот же самый мир! Нет никаких «ответвлений» и «параллельных реальностей»! Их и на самом деле отправляют в реальное прошлое! Значит, он сможет отыскать Витьку Зыкина. Узнать, как сложилась судьба капитана Минаева и генерала Карбышева. Продолжить то, что начал на рассвете двадцать второго июня. И все его непонятные сны – не просто сны, а нечто гораздо большее!

«Успокойся, капитан, – с холодным скепсисом произнес внезапно проснувшийся внутренний голос. – Означает это исключительно то, что ничего не означает. Если бы «Тренажер» проводился в реальном прошлом, будущее – твое будущее! – просто не могло так или иначе не измениться. Но пока из всех видимых изменений – только сместившаяся на два неполных месяца дата гибели твоего прапрадеда. Это раз. Но самое главное, что тренировку не ты один проходил. И не ты один мог переиграть ход приграничного сражения. Помнишь, как говорил генерал-лейтенант: больше суток продержались трое курсантов, включая тебя самого? Значит, это, скорее всего, и есть одна из трех измененных параллельных реальностей, вот и все. Это два. Ну, и последнее – кончай дурью маяться и займись делом. Разберись, кто ты и что вообще вокруг творится».

Кобрин мысленно вздохнул, признавая убийственную правоту второго «я»: и на самом деле, незачем себя обнадеживать. И другие занятия имеются, поважнее. Расслабившись, провел окончательную ассоциацию, в первую очередь прогнав в памяти предыдущую жизнь сорокалетнего комбрига. Бывший кавалерист, в Гражданскую воевал в Первой конной под началом Буденного. Конфликт на КВЖД, ранение, полгода в госпитале. После окончания танкового училища принял под командование сначала взвод, затем роту. Служил на Дальнем Востоке. В тридцать восьмом арестован по оговору сослуживца, полностью оправдан в связи с отсутствием состава преступления, восстановлен в звании и должности. Доносчика, кстати, вскоре арестовали, после недолгого следствия и суда приговорив к высшей мере социальной защиты по «58–1б» – оказался самым настоящим японским шпионом.

Дальше – бои на озере Хасан, спустя год – Халхин-Гол, где он воевал в составе 11-й бригады легких танков 57-го особого стрелкового корпуса. Там и познакомился с нынешним комдивом, полковником Григорием Михайловичем Михайловым. Снова ранение, на сей раз легкое – небольшой ожог рук, когда выбирался из подбитого японцами горящего танка, – две боевые награды и очередное повышение в звании. До сентября тридцать девятого служил в Монголии, в родной бригаде. Весной сорок первого по ходатайству Михайлова переведен в 52-ю ТД СКВО[3], получил под командование полк. Семейный, жена и двое детей, но родных до начала войны перевезти так и не успел, остались в Хабаровске. В конце лета дивизия переименована в сто первую танковую, пополнена новыми боевыми машинами и спешно переброшена на Западный фронт, в район Смоленска. Тогда же – несколько раньше, чем в известной ему истории, – решено заменить танковые полки бригадами. Ладно, с этим все. Теперь нужно определиться, где он конкретно находится, и «вспомнить» события нескольких ближайших дней. Подчиненные, особенно командный состав, техническая оснащенность, топливо и боеприпасы, силы и средства противника, ближайшие планы командования.

Итак, согласно нынешнему штату бригада включает три батальона, всего девяносто три танка. Первый батальон – две роты средних танков («Т-34», отлично!) и роту тяжелых «КВ». Второй и третий укомплектованы легкими «БТ» и «двадцать шестыми» разных модификаций. Моторизованный стрелково-пулеметный батальон – тоже весьма недурно. Правда, насчет «моторизированного» – это, мягко говоря, несколько преувеличено, с транспортом имеются проблемы, и серьезные, зато со стрелковкой все в порядке, пулеметы согласно штату, больше трети бойцов успели перевооружиться самозарядными винтовками. Ну да ничего, советская пехота к особому комфорту не приучена, больше привыкла ножками топать. Воздушное прикрытие – зенитно-артиллерийский дивизион, оснащенный в основном скорострельными автоматическими пушками. Совсем хорошо. Подразделения обеспечения…

– Товарищ подполковник, подъем! – решительно отрывая Сергея от размышлений, раздался над ухом негромкий голос. – Просили в четыре разбудить, сейчас как раз без трех минут. Светает уже.

Вздрогнув от неожиданности, Кобрин торопливо раскрыл глаза, старательно делая вид, что только проснулся. Над ним стоял, как предусмотрительно подсказала память реципиента, лейтенант Малеев, делопроизводитель при штабе бригады.

По-своему истолковав реакцию командира, тот виновато улыбнулся:

– Простите, товарищ подполковник, знаю, что не выспались, но сами разбудить приказали. Сейчас Ваня завтрак принесет и горячей воды, побреетесь. Через сорок минут соберу остальных в штабной избе.

– Добро, – хриплым ото сна голосом ответил капитан. – Благодарю. Свободен.

– Так точно, тарщ подполковник! – Лейтенант козырнул и торопливо ретировался. Побаивается он его, что ли? Кстати, похоже, да – подполковник Сенин имеет репутацию весьма резкого командира, всерьез подвинутого на справедливости. Видать, сказываются последствия того давнего ареста.

Присев на скрипнувшей под его весом кровати, Сергей прокашлялся, прочищая горло, – на самом-то деле голос хрипит не столько после сна, сколько из-за того, что он не овладел в полной мере моторикой комбрига. Просто времени не было, то ли дело прошлый раз: можно было спокойно прийти в себя, походить по комнате, привыкая к «новому» телу, – и все такое прочее. Кобрин мысленно ухмыльнулся – интересно, это так задумано или просто случайность? С целью, так сказать, усложнения задачи тренируемого? Если специально, то прохождение следующего «Тренажера» начнется с того, что он придет в себя непосредственно во время боя! И дальше выкручивайся как хочешь. Шутка, конечно, но не зря ж в старину говорилось, что в каждой шутке есть доля шутки… или правильно говорить, «доля правды»? Никак не вспомнить…

Отогнав несвоевременные мысли, капитан поднялся на ноги, натянул пропахший соляркой и маслом комбинезон и обулся – накрытые несвежими портянками сапоги обнаружились возле койки. Осмотрелся: самая обычная изба, не особенно и большая. Потемневший от времени низкий потолок, незатопленная печь в углу, распахнутые по летнему времени окна, завешенные вылинявшими занавесками, колышимыми легким ветерком. В красном углу – пустая полочка-иконница, застеленная вышитым рушником. Насколько Кобрин знал реалии времени, отсутствие образо́в могло означать только одно: жители ушли, оставив деревню. Деревню? Покопавшись в памяти реципиента, Сергей нашел нужную информацию – ну да, именно деревню со вполне предсказуемым названием Лесухино, расположенную меньше чем в десяти километрах от окраины Смоленска, в которой после ночного марша расположилась танковая бригада.

Немного походив по комнате, Кобрин пару раз присел и сделал руками несколько энергичных пассов, словно выполняя разминочный комплекс. Тело слушалось отлично, с мелкой моторикой тоже все оказалось в полном порядке. Жаль, зеркала в пределах досягаемости нет, интересно, как он теперь выглядит. Хотя лейтенант насчет бритья упоминал, значит, найдется зеркало, не вслепую ж ему морду лица опасной бритвой скоблить?

Перепоясавшись потертой портупеей, автоматически проверил наличие пистолета в кобуре. Пока никто не видит, провел ревизию карманов, изучая личные вещи. Вот те на, подпол Сенин, как выяснилось, курит. Неприятное открытие – сам Кобрин никогда дурным делом не баловался. Да и вообще, в его времени эта вредная и опасная привычка окончательно сошла на нет еще лет сто пятьдесят назад. Придется и ему дымить, иначе спалится мгновенно. Но вот как на это отреагирует его сознание? Смешно будет, если привыкнет!

– Разрешите, товарищ подполковник? – Дождавшись кивка обернувшегося в сторону сеней командира, в избу бочком пробрался ефрейтор с котелком в одной руке и закопченным чайником в другой. Грюкнув посудой о поверхность стоящего по центру комнаты стола, танкист поставил рядом пустую алюминиевую кружку и вытащил из кармана комбеза чистую тряпицу с несколькими ломтями сероватого хлеба и завернутым в марлю неровно наколотым сахаром. От котелка доносился умопомрачительный аромат чуть подгоревшей гречневой каши с тушенкой, и Сергей непроизвольно сглотнул заполнившую рот слюну.

– Приятного аппетита, тарщ командир. Чайник полный, и чаек заварить хватит, и побриться. Заварка вон тута, в марлечке, вместе с сахарком. Вы кушайте, покудова не остыло. Разрешите идти?

– Иди, – махнул рукой Кобрин, у которого от щекочущего ноздри аппетитного запаха ощутимо забурчало в животе. Ну да, поужинать вчера реципиенту толком не удалось, перед сном сгрыз пару сухарей с кружкой остывшего чая – и все.

Пока завтракал и неумело брился – опасная бритва и небольшое зеркальце в дерматиновом футляре нашлись в полевой сумке, так что зря переживал, – успел разложить «по полочкам» всю известную как Сенину, так и ему самому информацию относительно недавнего прошлого и ближайших планов. Ни то, ни другое откровенно не радовало. Проблема крылась в том, что всей полнотой информации о нынешнем состоянии дел на фронте комбриг, по вполне понятным причинам, не владел. «Принесенные» же из будущего знания, как выяснилось, к этому моменту практически полностью обесценились в результате произошедших изменений реальности. Какая польза знать, как все обстояло в той истории, где Смоленск пал в конце июля, если сейчас уже вторая неделя августа, а бои за город продолжаются? И РККА, и вермахт неоднократно меняли планы, несли потери, получали подкрепление, что может означать только одно: события ныне развиваются по некоему новому сценарию, о котором Кобрин просто-напросто практически ничего не знает. Только то, что известно его реципиенту, разумеется… который, так уж выходит, всего второй день на фронте…

Печально, конечно, но с другой стороны, ему никто и не обещал легкой прогулки в прошлое. В прошлый раз он точно знал, что станет предпринимать противник, какими силами и средствами он располагает, сейчас же – весьма и весьма приблизительно. Возможно, в этом и есть глубинный смысл «Тренажера»: больше никакой форы, никакого глобального послезнания, теперь думай исключительно сам? Шевели мозгами, импровизируй, учись мыслить стратегически, имея лишь общие представления о происходящем на огромном фронте. Зря, что ли, в академии два года казенные штаны просиживал? Кстати, на этот раз и выдергивать курсанта до полного завершения тренировки, каким бы оно, это самое завершение, ни оказалось, никто не станет – по той же озвученной выше причине. Никаких подсказок и предварительных «разборов полетов», как в первый раз. Сказано же: «думай сам»…

И все же самым главным, с точки зрения Сергея, оказалось как раз то, что ход исторических событий все-таки начал меняться, пусть и неторопливо, с отставанием в неделю-две, но начал! Впрочем, последнее как раз вполне объяснимо – слишком невелики пока внесенные «гостями из будущего» изменения. Нет, недопущение окружения в Белостокском выступе войск 3-й и 10-й армий и разрушение замыслов Оберкомандования относительно Минского котла – огромное достижение для июня сорок первого. Спасены сотни тысяч бойцов и тысячи единиц техники; гитлеровцам пришлось спешно пересматривать первоначальные планы «Барбароссы», что в любом случае играет против них.

Но германская военная машина, на которую работает промышленность практически всей Европы, пока еще слишком сильна и прекрасно организована. Первые потери – весьма, между прочим, существенные, в разы большие, чем предполагалось изначально! – еще никак не отразились на общем положении дел на фронте. Да и немецких генералов, к сожалению, так просто из седла не выбьешь – старая школа. Не вышло так – попробуют эдак. Хаоса же в управлении войсками РККА если и стало меньше, то, увы, ненамного. Так что подождем. И поможем, разумеется. Иначе, собственно, зачем он тут? Если теория постепенного нарастания темпоральных изменений (та самая достаточно популярная «теория внутренней кумуляции», согласно которой привнесенные извне изменения накапливаются до достижения некой «точки невозвращения», после чего будущее начинает меняться лавинообразно) верна, то с каждым новым «Тренажером», с каждым успешно прошедшим курс обучения курсантом эта самая точка все ближе и ближе!

Допивая остывший чай, успевший подернуться темной пленочкой, Сергей уже привычно порылся в памяти реципиента, выясняя, как обстоят дела с матчастью, в первую очередь горючим и боеприпасами. С удивлением выяснил, что с этим все более-менее нормально – куда лучше, чем было в том прошлом, о котором он знает. Ну, по крайней мере касаемо его бригады. К примеру, с горючим оказалось неплохо: трехтонные «ЗИСы»-«наливняки» успели затемно выгрузиться на соседней станции и шли следом за танками. Уже хорошо, не придется бросать исправные боевые машины только потому, что в баках не осталось ни капли солярки или бензина. С боеприпасами тоже терпимо, на первое время точно хватит, а там, будем надеяться, и еще подбросят: тылы прибывали разными эшелонами, порой идущими со значительным запозданием. Выгрузятся и подвезут, лишь бы под авианалет не попали, охотиться на беззащитные колонны немцы большие мастаки. Да и танки из дивизии, как частенько случалось в начале войны, никто для затыкания очередного прорыва не выдергивал. То ли не успели, поскольку они только вчера на фронт прибыли, то ли не было в этом варианте истории ничего подобного. Скорее первое, конечно… Пушкари тоже не подкачали – входящий в состав дивизии гаубичный артполк не отстал, не растянул и не растерял тылы. Недурно, даже очень недурно. Боеприпасов у них, правда, мизер, от силы на полчаса нормальной артподготовки, но и на том спасибо. Глядишь, тоже подвезут.

И все же в целом ситуация оставалась критической. Как ни пытался Кобрин «притереть» знания реципиента к собственным данным, как ни переставлял даты с учетом временно́го сдвига, выхода найти не мог. Смоленск уже не удержать. Притормозить фрицев еще на недельку – возможно, но город рано или поздно придется сдать. Причем скорее рано, чем поздно, увы. Так что насчет недели он определенно погорячился. Причем сильно. С другой стороны, в стратегическом смысле блицкриг уже практически выдохся. И, прежде чем падет Смоленск, выдохнется еще больше. Да и решение Гитлера развернуть часть войск на Ленинград и Киев, как и в прошлый раз, свое влияние оказало. А это – лишние недели, а то и месяцы, столь необходимые для подготовки сначала обороны, а затем и контрудара под Москвой. Который, как ему кажется, окажется куда как более сокрушительным, чем в известной ему истории. И лишние же гирьки на чашу весов той самой теории внутренней кумуляции – ведь никто не знает, когда суммарный «вес» изменений переборет естественную инерцию времени.

Отставив в сторону опустевшую кружку, Кобрин расстелил на столе карту, всматриваясь в нанесенные рукой реципиента условные обозначения. Перед тем как идти к своему штабу, нужно прикинуть диспозицию и собственные планы на сегодняшний день. Точнее, утро. Ну, а относительно финала Смоленского сражения в целом? Будем надеяться, на этот раз все будет по-другому! Пусть не стратегически, так хоть в тактическом плане.

Города сдавать тоже по-разному можно. Равно как и отступать.

В том числе и так, чтобы аналитики гитлеровского генштаба впоследствии пришли к мнению, что потери наступающих войск оказались слишком велики…

Глава 2

Ретроспектива. 29 июня 1941 года

В кузов отправляющейся в тыл полуторки мамлей Зыкин забирался в самом мрачном расположении духа. Даже со Степанычем толком попрощаться не дали! Нет, оно понятно, что ему в госпиталь поскорее нужно – в ране все больше свербит, кожа вокруг пулевых отверстий подозрительно покраснела, да и температура, похоже, начала подниматься, – но все равно, нехорошо как-то вышло. Ладно, хоть начальника местного особого отдела, лейтенанта Макарычева, он более-менее знал – пересекались пару раз до войны. Так что тут никакой волокиты не возникло, мурыжить его Ванька не стал, проверил документы и отпустил. Обидно, конечно, в госпитале время зазря терять, но тут уж ничего не поделаешь. Подлечиться ему определенно нужно, вон как колотит, несмотря на жаркий день…

Забравшись при помощи приданных в помощь медикам бойцов в кузов, Виктор уселся на лавку рядом с раненным в руку лейтенантом, судя по видавшему виды камуфляжному костюму – разведчиком. Повозившись, устроился поудобнее, опершись здоровой половиной спины о борт. Невежливо, конечно, сидеть к товарищу по несчастью боком, вроде как отвернувшись, но иначе станет на каждой колдобине больным местом о доски ударяться. Дождавшись, пока погрузят остальных эвакуируемых, шофер грузовика поднял борт и, проверив замки, полез в кабину.

Фыркнув пару раз, мотор завелся, и полуторка тронулась с места. Вырулив на дорогу, шофер рывком прибавил скорости. Сидящего рядом с Зыкиным бойца кинуло на мамлея, раненую грудь прострелило короткой болью, и он сдавленно зашипел, стравливая воздух сквозь плотно сжатые губы. Зар-раза! Бросив на него быстрый взгляд, разведчик стукнул кулаком здоровой руки по пыльной жестяной крыше:

– Эй, братишка, впервой за баранку сел, что ль? Не дергай так, людей везешь, не дрова! Тут раненые, ежели ты не в курсе! Правильно, тарщ младший лейтенант госбезопасности? – последнее относилось к Виктору.

Взглянув на ухмыляющегося разведчика, тот вымученно улыбнулся в ответ, внезапно припомнив, как несколько дней назад сам сел за руль трофейного «Опеля». Сперва вышло не шибко удачно – трогаясь с места, так газанул, что едва не протаранил корму стоящего впереди грузовика. Повезло, что тормознуть вовремя успел.

– Да нормально все, сами видите, какая тут дорога после того, как танки прошли. Не дорога, а одно сплошное направление.

– Тоже верно, – согласился тот, протягивая руку. – Да вы не вертитесь, сидите, как удобно, а я вас плечом подопру, всяко помягче, чем на доски опираться. Познакомимся?

– Можно. Младший лейтенант Зыкин, Виктор. Особый отдел.

– Лейтенант Кобрин, фронтовая разведка. Федором кличут.

– Очень приятно. – Контрразведчик вяло пожал грязную ладонь разведчика. Тот тоже особо не усердствовал, боясь доставить товарищу боль.

В следующий миг до него дошло:

– Постой, как ты сказал?! Кобрин? Федор Андреевич? Так?

– Ну да… – удивленно подтвердил тот, непонимающе глядя в лицо Зыкина. – Все верно. А в чем дело-то, тарщ младший лейтенант? Мы вроде раньше не пересекались, у меня память на лица стопроцентная. Профессиональное, так сказать.

– Да нет, ничего, прости, лейтенант. Просто ты мне одного доброго знакомца напомнил, его в точности так же звали. Мы с ним давно… гм… потерялись, еще на Финской. Погиб он, скорее всего. А тут услышал знакомое имя да и подумал, что ошибаюсь, что нашелся товарищ. Извини, лейтенант, показалось, сейчас пригляделся – не особо ты на него и похож. Ошибочка вышла…

И торопливо отвернулся, до боли закусив губу, чтобы не выдать себя выражением лица. Вон оно как вышло: просил Степаныч имя предка запомнить, он и запомнил. Как там он говорил – «пропал без вести в конце июня сорок первого»? Угу, именно так. Ну, ситуация… не рассказывать же ему, что в полукилометре его собственный праправнук сидит? Да и какой он ему праправнук, если для всех он – комбат Минаев?

– Не, на Финскую не попал, – покачал головой разведчик, задумчиво глядя в короткостриженый затылок особиста. – А что ошибся – так всякое бывает, мало ли похожих людей на свете. Ты вот что, братишка, давай привались ко мне, ехать нам долгонько, не ровен час растрясет…

* * *

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Командирский танк Кобрину понравился. Практически новенькая харьковская «тридцатьчетверка», еще с «лысой» гусеницей старого образца, но зато уже с нормальной пушкой длиной в сорок один калибр, что капитана порадовало особо. Радиостанция на борту тоже, разумеется, имелась – да и как иначе? Танк-то командирский. Правда, особых надежд на «71-ТК-3» Сергей не возлагал. Поскольку из очередного загруженного во время подготовки инфопакета прекрасно знал, как часто радиостанции выходили из строя даже из-за банальной вибрации, вызванной движением танка по пересеченной местности или выстрелами башенного орудия. Не говоря уж о чем-то более серьезном, вроде ударов в переднюю броневую проекцию вражеских болванок. Порой после серьезного боя приходилось даже лампы менять, поскольку бились, заразы, нещадно, не выдерживая запредельных нагрузок. Собственно говоря, танк редко выдерживал без ремонта больше трех-пяти боев: что-то да обязательно ломалось, если не ходовая, то движок или трансмиссия. Да и в атаку мехводы шли, как правило, на второй передаче, регулируя скорость только газом, что, понятное дело, ресурса двигателю вовсе не добавляло…

В принципе, Сенину как комбригу полагался тяжелый танк, но подполковник выбрал более маневренную «тридцатьчетверку». В чем Кобрин оказался абсолютно согласен с реципиентом: он бы поступил точно так же. Пусть броня и пожиже, зато скорость и соответственно маневренность – куда как выше. Да и пушка мощнее, чем устаревшая «Л-11». «КВ», по меркам сорок первого года, конечно, машина практически не убиваемая имеющимися у немцев огневыми средствами, но и проблем с ним немало, что в бою, что на марше. Особенно у механика-водителя, который порой передачу совместными со стрелком-радистом усилиями переключал, ага…

Экипаж, который, как подсказала память, подполковник Сенин подбирал сам, ему тоже пришелся по душе. Нормальные ребята и, что особенно важно, успевшие повоевать. Механик-водитель Виктор Цыганков управлял «Т-28» на Финской. Стрелок-радист Гриша Божков и командир башни, попросту – заряжающий Степан Анисимов – прошли Хасан и Халхин-Гол в составе родной для подполковника 11-й бригады. На легком танке, конечно, но сейчас это не имело никакого значения. Рация практически однотипная, разве что унитар потяжелее. Зато места внутри больше да броня куда серьезнее.

Ответив на приветствие выстроившихся перед боевой машиной подчиненных, Кобрин вкратце сообщил им, что предстоит делать, и скомандовал «по местам!».

Первым в танк забрался, как того и требовало наставление, радиотелеграфист-пулеметчик, ногами вперед скользнув в люк, следом погрузился механик. Ухватившись за ствол опущенной в горизонталь пушки, залез на броню и Кобрин. Вышло на удивление ловко: помогли рефлексы реципиента, проделывавшего подобное не раз и не два. В принципе, он помнил, что согласно тому же самому наставлению командиру положено грузиться с левого борта, однако на ранних «тридцатьчетверках» еще не имелось десантных поручней на корпусе и башне, так что так было удобнее. Устроившись на своем месте, капитан подключился к ТПУ. Вот, кстати, и еще один местный супердевайс, выполнявший свои функции, мягко говоря, не слишком хорошо – неспроста же в начале войны командиры танков больше полагались на жесты да упертый в спину мехвода сапог.

Незаметно для боевых товарищей огляделся, заново привыкая к машине, внутри которой он ни разу в жизни не был. Допущенных к прохождению «Тренажера» курсантов, правда, возили в крупнейший на планете танковый музей в Кубинке, позволяли посидеть внутри исторических боевых машин и даже обучали азам вождения. Но именно эту модель Сергей не знал, хоть «тридцатьчетверку» пару раз по полигону и погонял – послевоенного выпуска, разумеется, специально восстановленную для подобных целей. Поговаривали, что в ангарах медиаконцерна «Мосфильм» имеется еще несколько машин в ходовом состоянии, но Кобрин в подобное не слишком верил. Зачем, если уже которую сотню лет всю боевую технику отлично заменяет высококлассная компьютерная графика или выполненные с высочайшей исторической точностью реплики? Хотя кто их, киношников, знает? Ребята те еще ретрограды. Вон, стрелковое же оружие не заменяют репликами, используя на съемках вполне реальные образцы, выпущенные еще в двадцатом веке. Тем более фильмы о Великой Отечественной до сих пор востребованы зрителем, и не только на Земле.

Ага, он не ошибся, танк и на самом деле недавно с завода. И дерматиновые сиденья еще не потерлись, и выкрашенная белой краской внутренняя поверхность брони почти не изгваздана вечно грязными танкистскими ладонями и пропитанными соляром комбинезонами, не потемнела от пороховой гари. Даже штатный брезентовый мешок для стреляных гильз новехонький, ни в одном месте не прожженный, что понимающему человеку о многом способно сказать. Боекомплект полный, и «чемоданы» основной укладки, и «хомутики» на обоих бортах. Что ж, неплохо, будет чем воевать. Хотя если бой будет по-настоящему серьезный – а других в это время и не бывало, – унитары быстро к концу подойдут.

– Тарщ командир, – подал голос устроившийся на своем месте механик-водитель. – Заводить?

– Заводи, – ответил Кобрин, следом обратившись к радисту: – Гриша, связь с комбатами и ротными есть? Добро, передай приказ начать движение.

Подключив при помощи радиста массу, Цыганков завозился с топливным краном и ручным насосом, повышая давление в топливной системе. Выключив главный фрикцион, притоптал педаль подачи топлива и нажал кнопку стартера. Движок подхватил со второго раза, могуче взревев всеми своими пятьюстами «лошадками». Патрубки пыхнули дымом, пронзенным искрами недогоревшего соляра.

– Готово, – отчитался мехвод, втыкая передачу. – Можем ехать.

Высунувшись из люка, Кобрин вытянул руку с желтым сигнальным флажком, что означало «Внимание. Подготовиться к движению». Убедившись, что комбаты заметили и отрепетовали команду ротным, несколько раз дернул флажком вверх-вниз, приказывая строиться в походную колонну. Скомандовал механику:

– Витя, давай помаленьку вперед. Пойдем сразу за второй ротой, а «ворошиловы» пусть следом прут, авось не отстанут.

Дождавшись своей очереди, «Т-34» плавно качнулся и начал движение, постепенно набирая скорость. Сергей оглянулся, убеждаясь, что остальные боевые машины также тронулись, сбрасывая под гусеницы нарубленную в лесу маскировку и выстраиваясь в колонну. В башенных люках торчали с поднятыми в руке флажками командиры танков. Вот и ладненько. Пока все идет более-менее. Кто-то, разумеется, заглохнет, не проехав и сотни метров, кто-то отстанет на марше, но это уже ничего не сможет изменить. Ни для них, ни для немцев. Поскольку возврата не будет. Теперь только вперед и…

«…и можно без песни, – припомнив невесть откуда взявшееся в памяти выражение, невесело усмехнулся про себя капитан. – Какая уж тут, на хрен, песня, если впереди бой не на жизнь, а на смерть? Те, что до войны пели, уже неактуальны, поскольку «малой кровью» да «на чужой земле» не получилось. А новые, которые и через двести лет петь будут, еще не написаны. Ни «смуглянка», ни «Бьется в тесной печурке огонь»…»

Спустившись вниз – заряжающий потянулся было к стопору башенного люка, но Кобрин решительно мотнул головой, – капитан уселся на свое место. Мотало на лесной грунтовке просто-таки нещадно, и ему понадобилось несколько минут, чтобы приноровиться к этому. Все оказалось не столь и сложно – главное, ухватиться за что-нибудь неподвижное и поймать ритм, слившись с боевой машиной в одно целое. Но вот с оглушительным, несмотря на наглухо застегнутый танкошлем, ревом дизеля сделать ничего не удавалось. Странно, когда в будущем по полигону круги наматывал, такого грохота не было? Впрочем, понятно, в чем дело: тогда курсантам выдали современные шлемофоны с несравнимо лучшей шумоизоляцией. Перебедуем…

Остановились спустя полтора часа марша, когда до цели оставалось не больше трех километров. Дальше начинались практически открытые места, соваться куда без разведки было полным идиотизмом. Это если не помнить про вражеские противотанковые батареи, размещенные и замаскированные, нужно полагать, со всей тщательностью и прочей немецкой педантичностью. Благо местность для этого, к сожалению, была практически идеальной, со множеством топких низин, неглубоких, но извилистых оврагов и прочих геодезических прелестей, которые любой военный фортификатор с легкостью превратит в артпозицию. Начинать наступление без разведки и артподготовки, коль уж артиллеристы ухитрились не отстать и не растянуть тылы, Кобрин не собирался. Даже если в штабе дивизии и будут считать иначе.

– Товарищ комбриг, комбат-раз докладывает, что разведка вернулась! – запыхавшимся голосом доложил подбежавший Малеев. – Я провожу, разведбат вон там обосновался.

– Добро, идем. – Кобрин бросил шлемофон высунувшемуся из люка мехвода Божкову (командирскую «танкошапку» тот поймал) и пригладил ладонью потные, липнущие ко лбу волосы. – Гриша, экипажу от машины не отходить. И вражеский эфир слушай, вдруг чего интересного будет.

– Так я ж по-ихнему почти не понимаю, – озадачился танкист. – Так, десяток слов, ежели частить не станут. Чего я там разберу?

– Значит, уроки в школе прогуливал, – беззлобно ухмыльнулся Сергей. – Видать, батя мало порол, двоечник. Приказ старшего по званию слышал? Слышал. Вот и выполняй по мере сил и со всем пролетарским старанием.

– Есть… – кисло протянул радист, торопливо скрываясь, от греха подальше, в танке. Торчащий из башни заряжающий, не скрываясь, заржал. Но, наткнувшись на быстрый взгляд командира, мигом нырнул вниз, со скрипом захлопнув массивную крышку. Простукивавший пальцы траков Цыганков ошибки товарища повторять не стал, вовремя скрыв улыбку за пышными усами, пожелтевшими от табачного дыма, и с удвоенным усердием заработал молотком.

– Разболтались… – осуждающим тоном начал было лейтенант, но Сенин, подтверждая строгий нрав реципиента (нужно ж соответствовать, ага), коротко буркнул:

– Вперед, лейтенант, некогда языками трепать. Немец ждать не станет. Со своим экипажем сам разберусь, без подсказчиков…

* * *

– …Вот такая, значится, у них диспозиция, товарищ подполковник, – устало закончил командир разведроты, на полшага отодвинувшись от карты-«трехверстки», расстеленной на танковом крыле.

Кобрин помолчал несколько секунд, переваривая информацию, взял у него из рук карандаш и, легонько постукивая по бумаге, обвел торцом указанные квадраты:

– Значит, вы засекли всего четыре батареи ПТО? Причем три из них – малокалиберные, не больше тридцати семи миллиметров? И только одна, вот эта, калибром предположительно в семьдесят пять? Маловато что-то… Точно не ошибаешься, капитан?

– Никак нет, не ошибаюсь. А зачем им больше при такой-то ширине фронта? Тут болото, там и там – минные поля, время установить и замаскировать свои сюрпризы у немцев имелось. Ну, и те гаубицы, о которых третья группа доложила. Они сюда вполне себе добьют, это даже не предельная дистанция для ихних стопяток. Плюс авиация, сами же знаете, как они, твари, работают…

– Добро, разведка, спасибо. – Капитан крепко пожал загрубевшую от грязи и оружейного масла ладонь разведчика. – Отдыхайте пока, но ты уж не обессудь, капитан, понадобиться можете в любую минуту.

– Да разве ж я против? – обиделся тот. – Понятное дело. Нужно будет, снова пойдем.

Поколебавшись, Кобрин отвел капитана в сторонку от остальных командиров штаба. Особого удивления это ни у кого не вызвало: похоже, пока поведение Сергея мало чем отличалось от «прежнего» комдива.

– Слушай-ка, капитан. Очень мне твои слова про гаубицы покоя не дают. Видал я, что бывает, когда наши «коробочки» под их огонь попадают. А еще есть у немца крайне скверная привычка в случае чего выкатывать их на дистанцию прямого выстрела и долбить, словно из противотанковых. Вот и ответь: если наши боги войны их позиции не подавят – а в этом я, скажу откровенно, практически не сомневаюсь, – есть шанс твоим бойцам туда пробраться да хорошенечко пошалить? Так, чтобы больше уже ничего и никуда не стреляло? Или стреляло, но немножечко в другом направлении?

Разведчик чуть удивленно взглянул на комбрига, затем обветренные губы растянулись в понимающей улыбке. Похоже, идея Кобрина пришлась ему по душе:

– Во-он вы о чем, тарщ подполковник… А чего ж, и пробраться можно, есть там проход, аккурат вдоль разбитой железки очень подходящий овраг идет, и пошалить тоже. Нам бы только наводчика с собой взять. Ну, так, на всякий, как говорится, пожарный…

– Подумай об этом, капитан. – Сергей легонько сжал его предплечье. – И подбери на всякий случай группу из ребят понадежней да поопытнее.

Капитан криво ухмыльнулся:

– Обижаете, товарищ комбриг, ненадежных не держим. Неопытных – тем более. В нашем деле без опыта и товарищей подведешь, и первым на тот свет отправишься. Разведчик – он ведь как сапер, один раз ошибается. Сделаю. Срок?

– Не знаю пока. Думаю. Все, свободен, капитан. Отдыхай.

– Товарищ комбриг, так это – а зачем ждать-то? Уж больна идея хорошая, ничего подобного немцы точно не ждут. – Разведчик не сводил с Кобрина внимательного взгляда. – У нас и координаты целей имеются, полевой склад ГСМ, а в паре километров севернее – пункт боепитания всей ихней дивизии. Ребята туда тоже ползали. Вплотную, конечно, не подбирались, чтобы не нарваться, но на карту аккуратненько занесли. А наши гаубицы дотудова никак не добьют – в отличие от германских. Обидно такой шанс упускать, а? Можно несколькими залпами их и без горючки оставить, и без снарядов! Вы только лично приказ отдайте да пушкарям скажите, чтобы по нам, когда работать начнем, не пальнули сдуру. И наводчик грамотный нужен, а то и парочка, я ж говорил. Желательно, чтоб еще и трофейную технику немного знали, но это я уж так, слишком много прошу.

Сергей размышлял почти минуту, затем медленно кивнул:

– Добро, капитан, готовь две группы, основную и резервную. Насколько вижу по карте, стрелять придется с закрытой позиции, так что понадобится еще и корректировщик, я распоряжусь. Захватишь батарею и развернешь орудия – сообщишь по рации, это и станет сигналом к началу нашей артподготовки. Начнете вместе, тогда фрицы точно не сразу разберутся, кто и куда стреляет. Через полчаса – на дольше у нас просто боеприпасов не хватит – пошлю в атаку танки с пехотой, поскольку ждать больше не смогу. Крайний срок еще оговорим, но если сигнала от тебя не поступит, наши гаубицы начнут работать и по вашей позиции. Тогда уж не обессудь.

– Дык оно понятно, – понимающе кивнул капитан. – Будет сигнал, не переживайте даже. А ежели напортачим – так и утюжьте фугасками на здоровье, нам уже все одно будет. Так я пошел готовиться? Нам много не нужно – с часок отдохнем, перекусим – и можем выдвигаться.

– Иди, капитан. И – спасибо. Очень неплохо с этой батареей может сложиться, и немцам хороший сюрпризец будет, и нам здорово поможете…

Глядя вслед разведчику, Кобрин задумчиво хмурился. Вот так оно и бывает: ну, заметили ребята немецкую батарею, доложили. Мало ли их в прифронтовой полосе, подобных батарей? Иной командир и внимания бы особого не обратил: нанес координаты на карту, передал начштабу, чтобы тот в свою очередь связался с артполком. Те и долбанули бы, когда время придет, а уж попали или нет? Как повезет. А так очень даже интересная штука может выйти. Без бензина и снарядов много не навоюешь. Сейчас фрицы абсолютно убеждены, что их складам ничего не угрожает: русские гаубицы не добьют, а с авиацией у большевиков и вовсе беда. И тут вдруг… да, интересно выходит, весьма интересно…

Глава 3

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Расположенную в низине четырехорудийную гаубичную батарею взяли легко. Можно даже сказать, образцово-показательно взяли: ну не ожидали немцы от русских подобной наглости, просто не ожидали! Да и как ожидать, если позицию расположили глубоко в тылу, где угрожать артиллеристам могли разве что советские штурмовики, которых вот уж которую неделю в воздухе не видно? Теоретически их могли накрыть артогнем, дистанция, пусть и на пределе дальности, позволяла, но откуда у большевиков точные координаты? Так что командир батареи, гауптман Крауфф, был абсолютно спокоен. Получат команду, отстреляются, а затем, если придет новый приказ, передислоцируются поближе к линии фронта, где советы готовят очередной контрудар, наверняка столь же провальный, как прежние. А уж как горят и взрываются их хваленые танки от попаданий тяжелых фугасных «чемоданов», он видел. Хорошо горят и взрываются – аж башни на полсотни метров улетают!

Но реальность оказалась гораздо более непредсказуемой. И печальной.

Без единого звука сняв охранение – нападения немцы не ожидали, оттого и расслабились, так что удалось взять их в ножи по-тихому, – разведчики атаковали одновременно обеими группами, ударив с флангов. Приданных артиллеристов – не обманул комбриг, прислав аж троих, двух наводчиков и корректировщика, – до окончания атаки спрятали в зарослях, от греха и прочей шальной пули подальше. Собственно, в кустах укрывали только наводчиков, поскольку корректировщик в сопровождении двух бойцов с рацией ушел своим маршрутом еще глубже в тыл, на заранее присмотренную высотку, откуда можно было оценить точность огня.

Много времени стремительная атака не заняла. Перебив офицеров и унтеров, не слишком успешно пытавшихся организовать оборону (большинство гитлеровцев даже не успели добраться до карабинов, а пулемет на командирском броневике подавили гранатами еще до того, как он успел открыть огонь), красноармейцы заставили обескураженную столь неожиданным изменением обстановки обслугу разворачивать двухтонные пушки. Что оказалось, к удивлению командира разведроты капитана Никифорова, довольно-таки непростой задачей. А он-то думал, что будет примерно как с родными полковушками: навалились разом, развернули с веселым матерком, воткнули в землю сошники – и пали сколько влезет…

Пока наводчики колдовали с прицелами, немцы таскали поближе к гаубицам боеприпасы. О сопротивлении никто из сотни пленных даже не помышлял – да и какое сопротивление, когда работать приходится под прицелом двух пулеметов и полудесятка автоматов? Только дернись – мигом попадешь под перекрестный огонь. Свободные от присмотра за артиллеристами разведчики оцепили низину поверху и наскоро окопались, готовясь, возникни такая необходимость, сдерживать атаку противника до тех пор, пока не отгремит последний пушечный выстрел. Или пока не закончатся патроны в магазинах и гранаты в поясных подсумках. Поскольку сдаваться разведчики не собирались.

Но все было тихо, и разгоряченный недолгим боем Никифоров понемногу успокоился. Может, и сладится все; получится, как товарищ подполковник задумал… Отстреляются, взорвут пушки и тягачи с грузовиками да уйдут тихонечко, как и пришли. Главное, чтобы связь была, чтоб радисты не напортачили, ни тот, ни другой. Если вовремя не передадут сигнал комбригу, их родными же снарядами с землей перемешает (если попадут, конечно, в чем товарищ подполковник, помнится, сомнения испытывал). Ну, а не будет нормальной связи с наблюдателем – так далеко не факт, что уже они свои цели накроют. Что, если так рассудить, даже более обидно…

«Эх, жаль все-таки, что Федька Кобрин так не вовремя со своими ребятами сгинул! Очень бы сейчас его помощь не помешала – толковый разведчик, очень толковый. Когда его после госпиталя в наш разведбат определили, сколько радости было – обстрелянный командир, не раз к немцу в гости ходил, одних только «языков» пять штук лично приволок, – неожиданно подумал капитан, вспомнив о пропавшем во время рейда в немецкий тыл товарище. – Ну, да не стоит заранее хоронить, в нашем деле всякое бывает, глядишь, и вернутся еще мужики, выберутся…»

А затем настало оговоренное с комбригом время. И капитан, в очередной раз взглянув на наручные часы и убедившись, что никакой ошибки нет, что пора, молча пихнул в бок радиста, кивнув на радиостанцию. Нацепив наушники, тот вызвал абонента и, дождавшись ответа, трижды четко произнес слово «утро». Выслушав ответ, повернулся к командиру и широко улыбнулся, сверкнув выделявшимися на чумазом лице белоснежными зубами:

– Подтвердили, тарщ капитан! Начинаем через пять минут. Отсчет пошел.

– Вызывай корректировщика, – буркнул Никифоров, не спеша радоваться. Да, теперь по ним не долбанут, но это только полдела… пожалуй, что и не самая важная половина.

– Есть связь! – снова обрадовал радист. – Все в порядке! Просят, чтобы радиостанция поближе к наводчикам находилась, чтобы те не бегали тудой-сюдой.

– А то мы не знаем, – фыркнул капитан, именно поэтому и устроившийся в небольшом окопчике неподалеку от пушек, где до того сидел немецкий телеграфист. – Ладно, надевай обратно «уши», через три минуты начинаем наши половецкие пляски.

– Что еще за пляски такие? – поинтересовался радист.

– Опера такая была, про древнерусского князя Игоря. Про оперу-то слыхал, Сережа?

– Обижаете, тарщ командир, – без особой обиды в голосе пробурчал тот, возясь с настройкой. – Бывать, правда, не приходилось.

– Дело наживное, разобьем немца – сходишь, с любимой женщиной под ручку и в лаковых ботинках. Еще и в буфете грузинским коньячком остограммишься. Все, отставить разговоры, минута…

Терпеливо дождавшись назначенного времени, Никифоров приподнялся в тесном окопе и резко рубанул рукой, отдавая приказ временно переквалифицировавшимся в артиллеристов бойцам, дожидающимся команды со спусковыми шнурами в руках. Основную часть пленных, закончивших разгрузку боеприпасов, к этому времени уже отогнали в сторонку, заставив сесть на корточки и заложить руки за голову; их контролировали оба пулеметчика. Возле пушек остались лишь подносчики и заряжающие.

Но прежде чем по ушам ощутимо долбанул грохот первого залпа, капитан успел расслышать донесшийся с востока гул начавшейся советской артподготовки. Вот бывает же такое в жизни: вроде и часы не сверяли, а начали секунда в секунду!

Полетели на землю горячие закопченные гильзы, ноздри уловили кислый запах сгоревшего кордита. Отопнув латунные цилиндры в сторону, чтобы не мешались под ногами, немцы сноровисто перезарядили гаубицы. Капитан криво усмехнулся, наблюдая за стараниями гитлеровцев: ишь как работают, любо-дорого поглядеть! И ведь понимают, гады, что пушки по своим бьют, не могут не понимать! Неужто так смерти боятся, собственную жизнь ценой чужой выторговывая?..

Радист передал поправки, и спустя пару минут, потребовавшихся наводчикам для внесения необходимых изменений, батарея дала второй залп. А затем третий, четвертый и пятый, поскольку корректировщик запросил беглый огонь по последним координатам.

– Ну, чего там, Серег? – проорал полуоглохший Никифоров, до сего момента даже не представлявший, что гаубицы стреляют настолько громко. Аж в ушах звенит. Хотя, конечно, ежели рядом снаряд ахнет, так еще громче выходит…

– Так это… все… – Обернувшийся к нему радист выглядел несколько обескураженным, но весьма довольным. – Накрыли. Передают, чтобы переносили огонь на вторую цель. Да вон, и отсюда видать. – Повернув голову в указанном направлении, капитан разглядел затянувший дальний горизонт черный дым. – Горит бензинчик-то, тарщ капитан! Как мы их, а?!

– Не отвлекаться! – рявкнул разведчик, хоть ему самому хотелось плясать от радости. Вот тебе и половецкие пляски, угадал, стало быть…

И отдал распоряжение подбежавшему от орудий наводчику.

Склады боепитания нащупали только с третьего залпа: сказывалось почти в два раза большее расстояние. Но когда корректировщик заметил поднявшийся в небо клуб дыма, подсвеченный снизу всполохами новых разрывов, слишком мощный для гаубичной гранаты любого калибра, сомнений не осталось. Потратив еще несколько снарядов на окончательную пристрелку, батарея вновь перешла на беглый огонь. Спустя четыре залпа ожившая рация передала приказ уходить – задание было выполнено.

И вот тут встал вопрос, над решением которого Никифоров старался заранее не думать, суеверно решив сначала выполнить задание, а уж потом… Сейчас это самое «потом» настало. И теперь ему предстояло решить, что делать с немецкими артиллеристами. С одной стороны, фронтовая разведка пленных берет только по приказу, а сегодня приказа не имелось. Но с другой… был бы их десяток, даже два, он ни секунды б не сомневался. Война – она такая штука, подлая да жестокая, тут не до сантиментов. Но сотня с лишним рыл… Неохота как-то в расстрельную команду превращаться. Перебить-то их можно, конечно, дело нехитрое, пулеметы имеются. Бойцы тоже спорить не станут, коль приказ будет. Вот только неохота как-то такой приказ отдавать, муторно на душе. Да и слова политрука то ли к месту, то ли совсем наоборот вспомнились, когда тот насчет угнетаемого буржуазией и обманутого Гитлером немецкого пролетариата рассказывал. Мол, воюют с вами такие же простые рабочие да крестьяне, все дела… правда, что-то не особенно эти самые пролетарии спешат штыки против угнетателей поворачивать, ну да не о том сейчас разговор. И чего делать? Не оставлять же их тут – и пары дней не пройдет, как они снова по нашим позициям своими фугасками швыряться станут.

Решение пришло неожиданно. Услышав краем уха брошенную кем-то из разведчиков фразу: «Эх, братва, жаль грузовики палить, столько добра пропадет. У нас в колхозе до войны аж полторы полуторки было – пока одна ездила, вторая на ремонте стояла, и наоборот, а тут цельных четыре трехтонки. Нам бы такие, хошь зерно вози, хошь еще что», – Никифоров только хмыкнул. А и на самом деле, чем не выход? Погрузить германцев в кузова – и по прямой к передку. С минуты на минуту комбриг свои танки вперед двинет, такая неразбериха начнется – мама не горюй. Вполне реально под шумок проскочить, есть тут неплохая дорога, не на каждую карту нанесенная. Часть, правда, через болотину идет, но лето жаркое было, обмелело поди. Танк точно не пройдет, бронетранспортер тоже вряд ли, а вот грузовик – вполне вероятно, даже загруженный. А и застрянут – немцы на плечах вытолкнут, коль жить хотят. Зато, ежели все грамотно срастется, они не только с ветерком до своих доберутся – тут по прямой от силы час пути, – но и пленных привезут. Главное, объяснить им вдумчиво, что либо тихо-смирно ехать в плен, либо – расстрел, чтоб особых иллюзий не испытывали. Вон, Антоха Дорошин знатно по-ихнему шпарит, до войны немецкий в школе-семилетке преподавал, пусть займется. Ну, а несогласных можно прямо тут и оставить, патронов хватит.

Гм, так, может, тогда и пушки с собой прихватить? Прицепить, вон, к транспортерам – и вперед. Нашим такой подарочек очень даже понадобится, гаубицы у немца хорошие, а снаряды всегда раздобыть можно. И товарищ комбриг оценит. Поразмыслив, взвешивая все «за» и «против», с минуту, капитан вынужден был с тяжким вздохом признать, что ничего путного из этого не выйдет. Не пройдут тягачи, еще и с орудием на прицепе, по болотине, тяжелые больно. Сядет хоть один на брюхо – и все, приехали, придется и остальной транспорт бросать. Как ни смешно, таскай немцы свои пушечки лошадками, как обычно и делали с легкими гаубицами, – могло и получиться, а так – увы… Поскольку так уж вышло, что захватили они именно мобильную механизированную батарею. Видать, и на самом деле немцы собирались пушки быстренько поближе к передку перекинуть да по нашим танкам ударить, как товарищ комбриг и опасался. Значит, вдвойне приятно, что опередили гадов, поломали их планы фашистские… А пушки? Да и хрен с ними, у самих не хуже имеются. Главное, чтобы немец из них уже стрелять не смог.

Взорвав пушки принесенной с собой взрывчаткой – тротил брали с запасом, так что разворотило гаубицы на славу, теперь только на переплавку, – и подпалив облитые газойлем из запасных канистр тягачи, разведчики погрузили гитлеровцев в кузова грузовых машин и ушли к линии фронта. Спустя полтора часа заляпанная болотной жижей по самые тенты и крыши кабин (несколько раз автомобили и на самом деле застревали, и пленным приходилось выталкивать их на твердую почву, отчего сейчас они выглядели еще более впечатляюще) небольшая колонна наткнулась на советский передовой дозор. Обошлось без стрельбы, и вскоре и разведчики, и немцы оказались в расположении бригады.

Еще один крохотный эпизод большой войны завершился успешно для одной из противоборствующих сторон. На сей раз повезло тем, кто вот уже третий месяц оборонял, обильно поливая кровью и потом, свою родную землю.

И пока никто не знал, окажет ли это хоть сколько-нибудь значительное влияние на развитие ситуации на фронте в целом. Возможно – да. А возможно – и нет…

* * *

Первоначальный план подполковника Сенина был в целом неплох. Но с точки зрения Кобрина излишне прямолинеен. Плюс ко всему комбриг знал будущий ТВД исключительно по карте и, что куда более важно, не имел свежих разведданных. «Несвежих», впрочем, тоже. Кроме того, в нем не хватало, так сказать, творческого подхода и знания того, как на самом деле воюют гитлеровские командиры и чего от них можно ожидать. Опыт войны с наследниками легендарных самураев – здорово, конечно, но сейчас им противостоят отнюдь не японцы с их легкими танкетками и устаревшими ПТО, а самая сильная армия порабощенной Европы. На которую эта самая порабощенная Европа, «стонущая под фашистским сапогом», как наверняка патетично высказался бы политрук Аршенич, окажись он в пределах досягаемости, с превеликим усердием трудится не в одну смену в поте лица и не покладая мозолистых трудовых рук.

Короче говоря, план комбрига Кобрин изменил. Не радикально, конечно, – что можно перекроить, когда до начала контрудара остались считаные часы и войска уже на позициях? – а, так сказать, творчески переработал исходя из новых условий, собственного понимания ситуации и, спасибо капитану Никифорову и его бойцам, разведданных. Нельзя сказать, что его решение было принято начштабом со товарищи так уж на ура, но тут сыграл свою роль непререкаемый – в отличие от того же комбата Минаева – авторитет прежнего Сенина. Так что повезло, на этот раз обошлось без размахивания табельным оружием и прочих «непопулярных мер». Да и кто б ему дал пистолетом-то размахивать? Сейчас отнюдь не раннее утро двадцать второго июня, а совсем даже начало августа. Год, правда, тот же…

Цель атаки – с ходу завладеть мостом и расположенной неподалеку железнодорожной станцией, перед которыми фрицы за пару суток возвели этакий противотанковый укрепрайон, благо болотистая местность позволяла, и закрепиться там, – разумеется, осталась прежней. Равно как и основное задание: перерезать и удерживать главное шоссе, по которому смогут отступить для перегруппировки и пополнения сил уже почти запертые гитлеровцами советские войска. Продержаться приказывалось не больше суток, максимум двух, после чего должны были подойти свежие силы (в чем Кобрин, откровенно говоря, особой уверенности не ощущал). Вполне выполнимая задача. Вот только переть в лоб Сергей не собирался.

Сначала артподготовка, в ходе которой, хотелось бы надеяться, пушкари вынесут обнаруженные ребятами из разведбата батареи ПТО и ближние тылы. Незадолго до этого две пехотные роты скрытно выдвигаются через болота, вполне проходимые по летнему времени – все ж таки август на дворе, а лето жаркое было, при определенной удаче можно и минометы протащить, и легкие пушки, – и занимают позицию с левого фланга, в полукилометре от станции, где и ждут своего часа. Третья рота идет десантом на танках первого батальона – «тридцатьчетверках» и «КВ», поскольку гробить бойцов, сажая на легкие жестянки с противопульной броней, капитан не собирался.

Затем – имитация подготовки лобовой атаки вторым и третьим батальонами, которые должны убедить гитлеровских наблюдателей, что русские, разумеется, попрут именно туда, куда и планировалось: в узкое дефиле между болотами и минными полями, выводящее прямиком к мосту. Причем вперед – по дурости, разумеется, – пошлют свои легкобронированные быстроходные танки, надеясь задавить противника числом. Вот только вместо встречного боя с началом артподготовки оба батальона внезапно уйдут в сторону, освобождая дорогу более серьезным танкам, для которых немецкие орудия в лоб практически не опасны. На самом же деле наступать им предстоит с правого фланга, со стороны минных полей, откуда фрицы их уж точно не ждут. А уж в борт им и «сорокапяток» «БТ» и «двадцать шестых» за глаза хватит, главное, поближе подобраться да стрелять поточнее.

Больше всего времени Кобрин потратил, прикидывая, как проделать достаточной ширины проходы в утыканной минами луговине. Саперы не справятся – во-первых, просто не успеют, во-вторых, местность открытая, просматривается на добрый километр. Немцы заметят – из пулеметов перебьют или минами накроют. Хоть про минометные батареи Никифоров ничего не говорил, Сергей прекрасно знал, что этого добра у противника – как грязи. А времени, чтобы развернуться, нужен сущий мизер, несколько минут. Учитывая расстояние – и пятидесятимиллиметровыми добьют, не говоря уж о более серьезных калибрах. Еще и всполошатся раньше времени, а это никому не нужно.

Поначалу наиболее подходящей виделась возможность расстрелять противотанковые сюрпризы в полосе наступления минометным огнем. Если наводчики не напортачат, обеспечив должную плотность огня, вполне реально организовать «дорожку» в двадцать-тридцать метров шириной. Учитывая прямые попадания, осколки и ударную волну, вполне реально выбить процентов восемьдесят мин. Остальные, увы, сработают под гусеницами, но это уже неизбежные потери, без которых невозможен ни один бой. Особенно тот, когда приходится штурмовать позиции подготовившегося к обороне противника.

Но затем на помощь снова пришла память подполковника Сенина – еще в прошлый раз Сергей заметил, что часть воспоминаний реципиента «проявляется» не сразу, а, так сказать, по мере необходимости. Оказалось, что еще весной в дивизию отправили для полевых испытаний десяток противоминных тралов нового образца. Когда после начала войны танкистов перебрасывали на фронт, пылящиеся на складе тралы, разумеется, забрали с собой. Об использовании их по основному назначению тогда никто особо не думал, поскольку предназначались они исключительно для легких танков. Но вот сейчас неожиданно настал срок проверить их в боевых условиях.

Идея, конечно, была достаточно авантюрная – но, по трезвом размышлении, ничуть не более невыполнимая, нежели пытаться захватить мост лобовым ударом, лавируя танками между трясиной и минами. Кстати, касаемо этих самых мин: обследовавшие луг разведчики сообщили, что немцы использовали не слишком мощные противогусеничные теллермины «T.Mi.35», при подрыве способные разбить несколько траков или повредить опорный каток. Так что оставалась серьезная надежда, что тралы продержатся достаточно долго, прежде чем придут в негодность. Разумеется, Кобрин не надеялся, что батальоны доберутся до рубежа атаки в полном составе: все мины не протралишь. Да и фрицы рано или поздно (причем, скорее, первое) поймут, что к чему, развернув навстречу часть своих «коробок». Но на то и расчет – оттянуть часть их сил, распылить. И «БТ», и «двадцать шестые» – достаточно опасный противник для панцерваффе образца лета сорок первого. Если воевать умеючи, по-максимуму используя преимущество в маневренности, и немцам в прицел не лезть, конечно.

Инструктаж с командирами танков, начиная от комбатов и заканчивая взводными, Кобрин провел лично. Уложившись буквально минут в десять. Как наверняка сказал бы с ухмылкой Витька Зыкин: «Ты был очень эмоционален и убедителен, Степаныч». А может, и не сказал бы, кто его знает?..

Суть короткой речи комбрига сводилась всего к нескольким нехитрым правилам: на рожон не лезть, противника глупее себя не считать, как можно больше маневрировать, стрелять только с коротких остановок и желательно наверняка, попусту не геройствовать; если разбита ходовая, повреждено орудие или начался пожар, машину немедленно покинуть, поскольку экипаж важнее железа. Мол, толкового танкиста Родине обучить сложнее и дольше, чем новый танк построить. Последнее вызвало у начальника особого отдела короткую гримасу, однако перебивать командира он не стал, хоть и сделал, по лицу видно, зарубку на память.

Командиров танков-тральщиков Кобрин проинструктировал отдельно, поскольку именно от них во многом и зависел успех атаки. Тралы навесили только на «БТ», способные худо-бедно продолжить движение, даже раскатав гусеницу. Механиков-водителей ротные отбирали из числа тех, кто успел весной покатать по полигону противоминные железяки, и Сергей надеялся, что и сейчас у них все выйдет не хуже.

– Значит так, товарищи танкисты. Двигаетесь на малой скорости, по сторонам не рыскаете, объезжаете только значительные препятствия, которые могут повредить трал. Ваша задача – очистить «дорожку», по которой смогут пройти два танка. При срабатывании мины – не тормозить, продолжать движение. Если все же разобьет гусеницу – быстренько сбрасываете вторую и тралите дальше на колесах. Гусеницы на танк не грузите, оставляете на месте, потом подберете. В случае серьезной поломки ходовой или, допустим, двигателя – уводите машину на несколько метров в сторону, уступая путь идущему следом танку. Не сумеете сами – товарищи помогут, спихнут с дороги. Помните, главное – не терять ни минуты, темп, темп и еще раз темп! Немцы быстро разберутся, что к чему, поэтому для нас важно пройти минные поля как можно скорее и выйти на оперативный простор. С этим понятно?

– Так точно! – вразнобой ответили танкисты, судя по нахмуренным лицам, не испытывающие ни малейшего оптимизма от того, что им предстоит.

– Боитесь, орлы?

– Никак нет…

– А зря. Я бы боялся. Не до усрачки, конечно, до такой степени красный командир бояться просто не умеет, но опасался б всерьез, – усмехнулся Кобрин, вызвав на чумазых лицах робкие удивленные улыбки. Ага, не ожидали подобного от строгого и немногословного комдива? Вот и хорошо. – Совсем смерти не боится или дурак, или фанатик. А мы, бойцы Красной Армии, понятное дело, ни то, ни другое. Главное, товарищи, научиться свой страх контролировать, не позволяя ему ни на мгновение, ни на долю мгновения взять верх над разумом! Нужно бояться подвести боевых товарищей или погибнуть глупо, безо всякого смысла голову сложив! Что же до тех немецких мин, по которым вы свои тралы покатите, – так ведь не зря они противогусеничными зовутся. Максимум, на что способны, – два-три трака разбить или опорный каток повредить. Понятно? – На этот раз бойцы ответили куда слаженнее, да и лица больше не выглядели такими мрачными. – Вот и хорошо. Тогда заканчиваю…

Оговорив напоследок условные сигналы, как флажками, так и ракетами – особых надежд на бортовые радиостанции Сергей не испытывал, – Кобрин распустил подчиненных, оставив при себе только командиров батальонов. Взглянул на наручные часы: что ж Никифоров-то молчит, зараза? Договорились же, что начинают по его сигналу. Вроде пора уж разведке с гаубицами разобраться…

Словно услышав мысленный призыв, к комбригу подбежал запыхавшийся радист, судя по петлицам – командир роты связи:

– Тарщ подполковник, разрешите обратит…

– Обращайся. Коротко и по делу.

– Разведгруппа вышла на связь в условленное время. Сообщают, что все в порядке, готовы начать по приказу.

– Отлично! – Не сдержавшись, Кобрин хлопнул лейтенанта по плечу, отчего у того едва не слетели с носа круглые очочки совершенно цивильного вида. – Радируй Никифорову и в артдивизион, чтобы начинали через пять минут от получения приказа. Давай, родной, давай, танки, вон, уж заждались, копытом бьют…

Развернувшись к застывшим комбатам, махнул рукой:

– Ну, чего застыли, славяне? Все слышали? К машинам, заводи! Тральщики начинают одновременно с артиллеристами, пока немцы от наших снарядов будут прятаться, глядишь, полдороги незамеченными разминируют. Остальным – атака по команде…

Глава 4

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Артиллеристы не подвели, и гаубицы артдивизиона старательно перепахали снарядами позиции разведанных противотанковых батарей. Насколько успешно, Кобрин со своего НП – или, если попросту, с башни родной «тридцатьчетверки», куда он забрался с биноклем в руках, – судить пока не мог. Но выглядело достаточно обнадеживающе: вздымающиеся на добрых полтора десятка метров могучие кусты взрывов, затянувшие все пространство перед мостом дым и пыль, подброшенные высоко в воздух обломки бревен и еще чего-то, вовсе уж неопределяемого, екающие в груди толчки акустического удара. В какой-то миг он даже решил, что и мосту тоже хана, уж больно близко легла очередная серия разрывов – а много ли ему нужно? Пожалуй, что и парочки попаданий хватит, чтобы обрушить ажурные фермы или раздолбить к херам один из несущих «быков». Обошлось, корректировщики вовремя внесли необходимые поправки, и дивизион перенес огонь в глубину вражеской обороны.

Теперь стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы лупили по железнодорожной станции, разметывая по кирпичику стены потерявших крыши пакгаузов, разнося в щепки штабеля запасных шпал, разрушая подъездные пути, чудом нетронутые немецкими бомбами, превращая в груды искореженных, перекрученных обломков остовы сгоревших вагонов и грузовых платформ. Из-за приличного расстояния Кобрин понятия не имел, насколько эффективен обстрел – немцы станцию по прямому назначению не использовали, поскольку сами же и разбомбили еще в июле. Однако утром разведка засекла на территории какую-то подозрительную активность, потому и внесла ее в список целей.

Наконец грохот взрывов стих («Ровно тридцать четыре минуты», – автоматически отметил капитан продолжительность артподготовки), и затянутая пыльным маревом перспектива погрузилась в тишину. Ненадолго, впрочем: зарокотали, набирая обороты, десятки моторов, и боевые машины тронулись с места. Никогда не имевший отношения к бронетанковым войскам стопроцентный «пехотинец», пусть и из далекого будущего, Кобрин на миг даже замер в башенном люке, очарованный пришедшей в движение мощью. Нет, разумом он прекрасно понимал, что по меркам ЭТОЙ войны и против ЭТОГО противника его неполная сотня танков, из которых почти семь десятков – легкие, не столь уж и несокрушимая силища. Но вот ведь залюбовался…

Досадливо сплюнув, Сергей затянул ремешок танкошлема и нырнул в полутьму башни, уже почти привычно пахнущую солоноватым солярным духом и горячим маслом. Захлопнул люк: нечего зря пыль глотать, через десяток минут и без того нечем дышать будет. Вот когда до немцев доедут, тогда и откроет. Поскольку не настолько дурак, чтобы в бой наглухо задраенным идти…

Первой атаковала рота тяжелых танков, которые Кобрин специально поставил в авангард, – если немецкие ПТО хотя бы частично уцелели, пусть демаскируют себя огнем, «ворошиловым» их снаряды все равно не опасны практически на любой дистанции. Именно поэтому комбриг запретил брать на броню «КВ» десант – если попадут под обстрел, шансов выжить у пехотинцев будет мало. Обе роты «тридцатьчетверок», несмотря на преимущество в скорости и маневренности, двигались следом, готовясь при необходимости обогнать тихоходных собратьев.

Пока все шло – тьфу-тьфу через левое плечо – неплохо: командиры второго и третьего батальонов доложили, что минные поля пройдены и они ждут сигнал к атаке. Прошли, разумеется, не без потерь. На минах подорвались четыре тральщика и почти десяток легких танков: неплохо себя показавшие тралы окончательно вышли из строя еще до окончания разминирования. И последние полкилометра пришлось пройти «на живую», благо плотность установки противогусеничных «подарков» ближе к мосту оказалась не столь высокой. Танкисты даже пытались разминировать дорогу огнем курсовых пулеметов, но быстро убедились в невысокой эффективности подобного ноу-хау: диска хватало на обезвреживания от силы одной-двух «T.Mi.35», третья же гарантированно разбивала гусеницу. Впрочем, с точки зрения Сергея потери оказались не столь и велики – если начистоту, он ожидал худшего. А так в строю осталось больше полусотни «бэтэшек» и «Т-26», вполне серьезная сила для неожиданного – будем надеяться – флангового удара. Чуть раньше доложились и пехотинцы, благополучно форсировавшие болото и сейчас расположившиеся в прямой видимости станции. Их время пока не пришло: сначала танкисты захватят мост, а уж после вместе с ними ударят дальше.

– Гриша, комбатам два и три – атака! – Дождавшись подтверждения того, что радиотелеграфист его услышал и понял, Кобрин распахнул люк и выпустил в зенит ракету тройного зеленого огня, дублируя приказ. Высунулся, ища среди облепивших танк пехотинцев ротного. Бойцам приходилось нелегко: по неведомой капитану причине конструкторы первых модификаций «Т-34», даже тех, что выпускались в первые месяцы войны, отчего-то не предусмотрели десантных скоб ни на башне, ни на корпусе. Удержаться можно было только за рым-болты башни, срез незадраенного люка да заброшенные крест-накрест на крышу моторного отсека буксировочные тросы – это уж Сергей вовремя придумал, к удивлению экипажей и благодарности пехоты.

– Лейтенант! – перекрикивая рев дизеля, проорал Кобрин, найдя ротного взглядом. – Как по нам начнут лупить, сигайте вниз. Держитесь позади, укрывайтесь за корпусом, помнишь, я говорил? Мы постараемся сильно не газовать да от вас не отрываться, но сам понимаешь, ничего не обещаю. Если что – действуй по своему усмотрению, главное, под гусеницу не лезьте, нам отсюда ни хрена не видно. Давай, удачи.

И все же гитлеровцы, как в который раз вынужден был признать капитан, даже после артобстрела оставались весьма серьезным противником. Когда наблюдал с башни за взрывами шестидюймовых фугасных гранат, перемешивающих с землей вражеские позиции, казалось, что здесь просто никто и ничто не уцелеет. Хоть разумом понимал, конечно, что это не так – артдивизион с боекомплектом на полчаса стрельбы просто физически не создаст необходимой для полного подавления обороны плотности огня. Окажись тут всего одна батарея РСЗО из его времени – тогда да, тогда его танки просто прокатились бы до самого моста по спекшейся в стекло почве, поднимая гусеницами невесомый пепел того, что до взрыва первой боеголовки объемно-детонирующего действия было вражескими солдатами.

Так и вышло: когда до цели атаки оставалось не больше нескольких сот метров, перепаханная, казалось, на метр в глубину земля огрызнулась выстрелами противотанковых пушек и пулеметов. К счастью, совсем нечастыми. По броне идущего первым «ворошилова» звонко ударил бронебойно-трассирующий, выбросив сноп фиолетовых искр и уйдя в рикошет. Танк даже не стал поворачивать башню – просто изменил направление движения и раздавил орудие вместе с расчетом. То ли артиллеристы оказались упертыми фанатиками, то ли просто не знали, что такое «КВ», и до последнего всерьез надеялись его подбить, но разбегаться они не стали, успев выпалить еще раз, буквально метров с десяти. Безрезультатно, разумеется. В следующий миг бежать стало бессмысленно, и установленная в оплывшем от близких взрывов полузасыпанном капонире пушка со скрежетом скрылась под широкими гусеницами.

Другому «КВ» повезло куда меньше: со второго или третьего выстрела немцы ухитрились-таки разбить гусеницу. Мехвод не успел вовремя среагировать, и тяжеленная махина полностью «разулась», съехав с раскатавшейся по земле ленты. Памятуя наставление комбата, танкисты сдуру наружу не полезли, тем более что по броне прошлась пулеметная очередь. Развернув угловатую башню, наводчик начал размеренно гвоздить куда-то в сторону, нащупывая не то пушку, не то пулеметную точку. Остальные танки первой роты, вовсе не пострадавшие от не шибко плотного артогня, продолжили движение, неширокой дугой расходясь в стороны и охотясь за уцелевшими ПТО.

«Пожалуй, пора, – решил Кобрин. – Хватит за тихоходами телепаться. До моста один рывок, если какая-нибудь пакость не обнаружится, мигом домчим. – И тут же смачно выматерился под нос: – Все, мать твою, сглазил. Обнаружилась…»

Один из тяжелых танков вдруг резко дернулся, словно наткнувшись на невидимую глазу преграду, и густо задымил. «Похоже, в двигатель попали, – отстраненно подумал Сергей, ворочая прикрытым бронеколпаком командирским перископом, – и лупили, увы, из чего-то куда серьезнее «колотушки». Поскольку знаменитой «Pak. 40» здесь и сейчас по определению быть не может, значит, «тридцать восьмая», калибром пятьдесят мэмэ. Насколько помню, с расстояния меньше пятисот метров она вполне могла представлять опасность даже для «ворошилова». В борт, конечно, не в лоб».

– Гриша, ротным два и три – сигнал «атака, действуй, как я!». Витя, обходи «ворошиловых» справа, маневрируй! – проорал Кобрин. – Степан, осколочный в ствол, может, все-таки пушка. – Продублировав последнюю команду адресованным башнеру жестом, капитан выпустил в небо новую ракету. – Вперед! Скорость и маневр!

«Тридцатьчетверка» рванулась вперед, набирая скорость. В панораме привычно – не столько для него, сколько для реципиента – замельтешили, ежесекундно меняясь местами, небо и земля. Оснащенные радиостанциями танки командиров рот повторили маневр, ускоряясь и обходя тихоходные «КВ»; остальные два десятка «Т-34», заметив поданный флажками ротных и взводных сигнал, перестраивались для фронтальной атаки. С брони, верно уловив момент, горохом сыпанул десант.

Замер на месте еще один «ворошилов» – на этот раз дыма Кобрин не заметил, да и ходовая вроде бы цела. Подбили? Или мехвод не сумел воткнуть передачу и благополучно заглох? Похоже, все же первое: одна из «тридцатьчетверок» второй роты, не сбавляя скорости и обогнув замершего товарища, не успевает проехать и десятка метров, как ей в борт втыкается бронебойный снаряд. Короткий высверк попадания – и башня подскакивает на месте, подброшенная ударной волной взорвавшегося боекомплекта. В следующий миг двигающейся по инерции танк – никого из экипажа уже нет в живых – охватывает жаркое пламя загоревшийся солярки из развороченных внутренних баков.

Да что ж за пушка у них такая разволшебная?! Меньше чем за полминуты – два танка в минус? Или она не одна? Ну, не успели б фрицы и перезарядиться, и прицелиться, никак не успели! Точно, не одна: на самом краю левого фланга вспыхивает еще одна «тридцатьчетверка», которую уж точно никак не могло бы подбить одно-единственное противотанковое орудие. Если оно, конечно, не способно в считаные секунды поворачиваться на сто восемьдесят, мать их, градусов! И перезаряжаться, словно зенитный автомат!

Бдз-з-зынь!

Что-то со всей дури лупит в борт башни, и Сергей одновременно слышит и этот оглушительный звон, и ощущает короткую вибрацию принявшего на себя удар металла. Пробития нет, болванка прошла по касательной, оставив на броне глубокую, пышущую жаром отметину. Разумеется, ничего подобного он не видит, но подсознание услужливо показывает ему соответствующую картинку. Крохотный осколок, выбитый с внутренней поверхности брони, больно ожигает щеку, второй впивается в резиновый налобник прицела. Коже сразу становится горячо и щекотно, теплый ручеек стекает вниз, собираясь под боковым клапаном танкошлема. С-сука!

– Витя, разворот влево на треть корпуса и полный газ! – орет Кобрин, дублируя команду пинком сапога.

– Полегче, командир, – зло шипит Цыганков, в последний момент проглатывая готовый вырваться матюг. – Я и так слышу. Чуть по голове не попал.

Танк подворачивает, буквально прыгая вперед. И тут Сергей замечает наконец укрытую в капонире длинноствольную пушку. Ну да, все верно, на месте фрицев он бы именно там ее и расположил. И не ее одну, а всю, мать их, батарею. Чтобы бить прорвавшиеся через «Pak. 35/36» русские панцеры в борт. Судя по изрытой свежими воронками позиции, советские артиллеристы не промахнулись, вот только уничтожить все четыре ПТО им так и не удалось. Что стоило бригаде двух тяжелых танков… А вот сожженные «тридцатьчетверки», похоже, не ее работа.

Приникнув к прицелу – застрявшей в резине осколок впивается в лоб, но это уже неважно, можно и перетерпеть, – Кобрин наводит орудие.

– Короткая!

Танк тормозит, мощно качнувшись взад-вперед. На миг накатывает тошнота, но нет времени обращать внимание на подобные мелочи. Сергей возится с маховичками точной наводки, откуда-то точно зная, что гитлеровский наводчик заметил маневр изменившего направление движения русского панцера и сейчас занимается тем же самым. Наконец прицельная марка застывает на покосившемся щите орудия, и капитан давит на педаль спуска.

Бум-м-м! – танк снова качается, но куда слабее. Отдача швыряет казенник назад, лязгнув об отражатель, улетает в мешок стреляная гильза. В ноздри бьет резкий запах сгоревшего кордита. Башнер выдергивает из хомутиков новый унитар. Взрыв! Есть, попал! Отлетает куда-то в сторону покореженный, изодранный осколками щит; увенчанный грибом двухкамерного пламегасителя ствол описывает дугу, замирая почти вертикально. Капонир затягивает пылью и дымом, толком ничего не разглядишь, но Сергей и без того понимает, что из обслуги никто не уцелел. Не дожидаясь команды, понимающий, что к чему, Цыганков трогает боевую машину с места, двигаясь змейкой.

Так, ладно, с пушкой разобрались. Но какая ж сука с левого фланга-то лупит?! И где, спрашивается, наши легкие, мать их, танки? Чего тормозят-то? Приказ пропустили? Глупости, как его пропустишь, если атака уже несколько минут как в полном разгаре? Такую движуху не то что с километра – с орбиты видно. Кобрин вертит перископом, вжимая окровавленный лоб в резину, – нужно бы выдернуть осколок, да времени нет.

Ага, начали наконец: второй и третий батальоны начинают атаку, растянувшись широким фронтом. Впереди быстроходные «БТ», следом – «двадцать шестые». Лупят осколочно-фугасными с коротких остановок, отчего немецкие позиции потихоньку затягивает дымом и пылью. Снарядики, конечно, отнюдь не гаубичного калибра, примерно соответствуют пятидесятимиллиметровому миномету, но при подобной плотности огня – сущий артобстрел.

Звука взрыва Кобрин по понятной причине не слышит, но прекрасно видит результат: одной из идущих в первой волне атаки «бэтэшек» сносит башню. Овальная железяка плюхается кверху погоном в нескольких метрах, и боевая машина превращается в высоченный огненный факел: бензин – не солярка, от одной искры вспыхивает. Еще буквально десяток секунд – и горят уже три танка. Нет, уже четыре… С-суки! Да где ж вы, где?!

Да, собственно, вот где… заметивший боковым зрением подозрительное движение, Сергей подворачивает панораму. Ну, конечно, как он и боялся. И разведка их, разумеется, благополучно прошляпила. Маскироваться фрицы умеют, нужно признать. Приземистая угловатая самоходка неторопливо выползает задом из накрытого масксетью капонира; в двух десятках метров – еще две. Первая «StuG-III» останавливается, и спустя несколько секунд короткий «окурок» семидесятипятимиллиметровой пушки окутывается всполохом выстрела, стоившего бригаде еще одного легкого танка. Ну да, окурок-то он окурок, вот только в лоб любой легкий танк возьмет даже с предельной дистанции. При должном везении и «тридцатьчетверку» может подбить, в борт, разумеется, что панцерманы и доказали. А вот «КВ» короткоствольной «KwK 37 L/24» однозначно не по зубам ни в лобовой, ни в боковой проекции. У нее даже со ста метров – по меркам танкового боя, считай, в упор – бронепробиваемость меньше сорока миллиметров. Разве что кумулятивным, хотя тоже далеко не факт.

Опасность замечают и другие танки батальона, – и ближайшая к мосту самоходка взрывается, получив в борт сразу две болванки. Взлетают вышибленные ударной волной люки; боевая рубка раскрывается сюрреалистическим бутоном из вывороченных наружу бронелистов: влепили прямиком в боеукладку. Второй САУ разбивают ходовую – Сергей видит, как сползает, скручиваясь перед катками причудливой змеей, гусеница, и обреченная «Штуга» застывает на месте. Бум! Над приземистым угловатым корпусом вспухает дымный султан. Взрыва нет, но и наружу никто не лезет. Все, отвоевалась.

Кто упокоил третью «Штурмгешютц», выбросившую в утреннее небо столб черного дыма, Кобрин уже не видел, вернувшись к командованию танком. Но сожгли самоходку быстро, и минуты не прошло – уж больно велик был перевес в силах. Дорога к мосту оказалась расчищена.

Линию немецких траншей прошли с ходу, останавливаясь лишь для того, чтобы подавить замеченные пулеметные гнезда, укрепленные шпалами и рельсами. Пару минут спустя в окопы посыпалась нагнавшая вырвавшиеся вперед танки пехота. Деморализованные артобстрелом и танковой атакой гитлеровцы тем не менее сопротивлялись отчаянно, но устоять в рукопашной против разгоряченных боем и гибелью товарищей красноармейцев шансов у них не было. Завершившие фланговый маневр легкие танки первыми добрались до моста, сметя огнем последнюю линию обороны – несколько пулеметных точек, укрепленных мешками с песком и штабелями шпал.

Прикинув диспозицию, Кобрин оставил второй батальон, понесший от огня «StuG» наибольшие потери, охранять переправу и зачищать захваченные позиции, а третий вместе с оставшимися на ходу «КВ» и всеми «тридцатьчетверками» развернул в сторону станции. Сейчас главное, не снизить темп, не дать фрицам опомниться. Станцию, будь она хоть трижды разбомбленная, нужно брать с наскока, а то у него та самая отмеченная разведкой «подозрительная активность» из башки не идет. Да и фрицевским танкам уж пора бы появиться – в то, что у них всего три самоходки было, как-то слабо верится. В смысле, совсем не верится. А где их укрыть? Правильно, только там, благо мест среди руин хватит на добрый полк… Ну, положим, насчет полка это он лишку хватил, но пару танковых рот – вполне. Опять же, если немцы все-таки вызовут авиаподдержку, лучше смешаться с противником, вряд ли «лаптежники» своих станут утюжить…

На миг неприятно кольнуло в груди навязчивое ощущение дежавю: а ведь нечто подобное в его жизни уже было! Вот только где и когда? «На Терре-3, где же еще», – услужливо подсказала память, и Сергей пару раз торопливо сморгнул, прогоняя не вовремя вставшие перед внутренним взором воспоминания. Ну да, разумеется. Перепаханный ударами штурмовиков пригородный промсектор, руины складов, погрузочно-разгрузочных терминалов и каких-то построек – и его рота, идущая в атаку при поддержке пяти танков. Три из которых оказываются уничтоженными вместе с экипажами в первые же минуты боя. И кружащие в поднебесье «Ми-50КА» огневой поддержки.

Похоже, даже очень похоже. Вот только роли, по воле судьбы и руководства «Тренажера», поменялись, и сейчас он не пехотинец, а вовсе даже наоборот, танкист. И самолеты, если прилетят, станут охотиться исключительно за его бойцами…

Глава 5

Окрестности Смоленска, железнодорожная станция N, август 1941 года

Первыми Кобрин снова послал «КВ» с десантом на броне – тяжелые танки, несмотря на две уничтоженные машины (танк с порванной «колотушкой» гусеницей он в потери не записывал, максимум за полчаса экипаж справится с ремонтом), зарекомендовали себя более чем хорошо. Оставалось надеяться, что у противника больше нет проклятых «Panzerabwehrkanone 38». Башенные же орудия немецких танков и САУ, как показала атака, им практически не опасны: разве что снова гусеницу разобьют или влупят метров со ста кумулятивным. Но на такую дистанцию еще подобраться нужно; да и вовсе не факт, что у фрицев имеются эти самые «Gr.38», способные прожигать до семи сантиметров брони. Следом, прикрывая «ворошиловых» с флангов, но вперед пока не вырываясь, шли обе роты средних танков, тоже с десантом.

Легкие танки заходили на территорию затянутой дымом станции двумя группами, третья рота вдоль разрушенных железнодорожных путей, первая и вторая – со стороны города. По замыслу комбата, быстроходные танки в любом случае опередят «коробочки» первого батальона и, ворвавшись с двух противоположных направлений, обеспечат окружение противника, буде такой обнаружится. Да и вообще, «БТ» и «двадцать шестым» всяко проще маневрировать между руинами, чем средним или тяжелым танкам. Броня у них, конечно, аховая, да и ходовую можно развалить простой связкой из нескольких осколочных гранат, но это уж проблема пехотного прикрытия – недаром же Кобрин придал им целую роту из числа тех, кто перед началом атаки форсировал болото. Промокли ребята, пока через трясину шли, – вот пускай и согреваются.

На господствующих над станцией высотах, которыми с некоторой натяжкой можно было назвать пару пологих холмов, изрезанных дождевыми промоинами и поросших поверху жиденьким кустарником, остались только минометчики и расчеты трех «сорокапяток», которые удалось протащить через трясину. Одну пушку то ли утопили с концами, то ли не сумели вытянуть вручную, когда всерьез завязла, – в подробности Кобрин не вдавался, не до того. Боеприпасов у артиллеристов, правда, с гулькин нос, только то, что на плечах пронесли, но минут на десять боя всяко хватит. Не столько, чтобы всерьез поддержать танковую атаку, сколько показать противнику, что какая-никакая огневая поддержка у русских тоже имеется…

Впрочем, до самой станции по танкам не прозвучало ни одного выстрела. И капитан, с минуту похмурив окровавленный лоб, распорядился пропустить вперед «тридцатьчетверки». Все-таки скорость сейчас важнее, чем броня. Да и тяжелые танки никуда не делись, просто поотстали немного. Будет необходимость – снова вперед пропустят.

Под гусеницами заскрежетал сминаемый металл, и танк грузно перевалился через раму сгоревшей полуторки, застывшей поперек дороги. Идущая правее «тридцатьчетверка» командира второй роты, не снижая скорости, с ходу отпихнула в сторону лежащий на боку порыжевший от огня санитарный автобус. Бронемашина снова качнулась и просела вниз, сплющивая в блин покореженный близким взрывом корпус легковой «эмки». Застрявшая в ходовой дверца проскрипела по надгусеничной полке и скрылась под траками, впечатавшими ее в черную от гари землю.

Насколько Сергей понимал, когда немцы начали одну из бомбежек, у выезда со станции скопилась целая колонна автотехники – грузовики, многие с противотанковыми пушками на прицепе, автобусы с ранеными, немногочисленные легковые автомобили, гужевой транспорт. Которую «птенцы Геринга» с удовольствием и накрыли бомбами. Кто-то выезжал, загрузившись боеприпасами или армейским имуществом, кто-то, наоборот, вез к эшелонам эвакуируемых. И сейчас советским танкам приходилось пробираться сквозь это жуткое черно-рыжее месиво обгоревшего, рваного металла.

О том, что санитарные машины, как и часть грузовиков, наверняка были битком набиты ранеными, Кобрин старался не думать. Хорошо хоть расположенная на крыше башни панорама просто не позволяла разглядеть мелкие подробности… Впрочем, после того как тут несколько часов полыхал бензин, разлившийся из раскуроченных цистерн, – вон они, так и стоят на путях, и полсотни метров не будет, – никаких особенных подробностей просто не могло остаться. Все сгорело до пепла, до черных, иссушенных жаром головешек, уже ничем не напоминавших людей…

Угол ближайшей постройки с провалившейся крышей неожиданно брызнул битым кирпичом, скрывшись в клубах дыма и пыли; по броне дробно затарахтели обломки. Ого, нехило долбанули, определенно не малокалиберная пушка осколочно-фугасным жахнула, как минимум семьдесят пять мэмэ! Метра на три правее – и точнехонько в переднюю проекцию б прилетело! Без особого вреда, конечно, но по ушам бы ощутимо врезало, особенно Цыганкову. С-суки! Они ж с десантом шли, наверняка и кого-то из бойцов камнями и осколками побило. Надеюсь, у мужиков хватит ума покинуть броню?

И почти сразу же попали в соседнюю «тридцатьчетверку». На сей раз лупили бронебойным – Кобрин успел заметить короткий высверк рикошета на скошенной лобовой броне. Сбросив скорость, танк резко вильнул в сторону – от неожиданности мехвод автоматически попытался отвернуть, – но тут же снова рванул вперед. Значит, повезло, ни пробития, ни сколов брони, неминуемо доставшихся бы водителю или стрелку-радисту. И кто ж это такой меткий? Ага, вон кто…

Разглядев выползшую навстречу угловатую «четверку», до того прятавшуюся за порушенным штабелем потемневших от мазута шпал, Сергей скомандовал «короткую». Торопливо приник к прицелу, отсчитывая про себя необходимые противнику для перезарядки секунды. Резиновый налобник все еще противно лип к коже, хоть осколок он успел выковырять, выбросив под ноги. Наконец прицельная марка наползла на цель, и на счете «ноль» капитан выстрелил.

Ба-бах! Прицел заволокло дымом, в нос шибануло кордитной тухлятиной. Справа под рукой звякнула стреляная гильза, судя по мату заряжающего, угодившая куда угодно, только не в мешок. Подсвеченный донным трассером снаряд преодолел три сотни разделяющих противников метров, воткнувшись в точности туда, куда он и целился – под срез граненой башни. Короткая, практически неразличимая в солнечном свете вспышка… и ничего. Но ведь не промазал же, никак не мог промазать с такого расстояния?! Что за…

Ту-д-дух… Кобрин не столько услышал, сколько ощутил взрыв. Из башенных люков, и командирского, и обоих боковых выметнулся столб пламени. Подскочившая на полметра башня плюхнулась обратно и, замерев на миг, словно бы нехотя сползла на землю, тяжело грохнувшись слева от танка кверху погоном. Над корпусом поднялся могучий костер, пронизанный искрами взрывающихся пулеметных патронов. Готов.

Изображение подпрыгнуло, Сергея мотнуло взад-вперед – Цыганков рывком тронул машину с места, набирая скорость. Комбриг чуть растерянно сморгнул, не совсем к месту подумав, что это второй его выстрел в этом бою – да и вообще в жизни, поскольку до сего момента из орудия как-то пулять не доводилось. Вроде неплохо выходит, сначала пушка, теперь танк. Кстати, уже второй, собственноручно подбитый в этом времени. Прошлый он, правда, гранатой рванул, ну да не суть важно. Главное результат…

Додумать он не успел, поскольку в следующий миг за них взялись всерьез. Насколько понимал Кобрин, немецкие командиры вполне допускали, что русские могут с ходу захватить мост, и основной ловушкой должна была стать именно разрушенная станция. Тем более разведке сюда проникнуть так и не удалось, а время, чтобы подготовиться, у фрицев имелось.

Три танка они потеряли практически сразу. Кто и откуда стрелял, капитан не заметил, но зато отлично видел результат: одной «тридцатьчетверке» разбили двигатель, другой влепили в борт, с пробитием и детонацией боекомплекта. Облепивших броню десантников буквально смело, изломанными куклами раскидав в стороны, – никто из восьмерых не уцелел. Еще один «Т-34» раскатал гусеницу, превратившись в неподвижную мишень. Наученные опытом пехотинцы торопливо порскнули с брони, отбегая от подбитой машины. А вот экипаж, в нарушение недавнего приказа, покидать машину не стал и даже успел сделать пару выстрелов, прежде чем в борт воткнулся бронебойно-трассирующий. После чего спасаться, по понятной причине, стало просто некому.

Одновременно, казалось, сразу со всех сторон заработали пулеметы и захлопали карабины: фрицы открыли огонь по прикрывавшим танки пехотинцам, отсекая их от бронемашин и заставляя залечь. Но проинструктированные командирами красноармейцы отреагировали быстро, укрываясь в развалинах, среди порушенных взрывами штабелей и за обломками сгоревшей техники, и открыли ответный огонь.

«Что ж, вполне предсказуемо, – хмыкнул Кобрин, не отрываясь от панорамы. – Никто и не думал, что тут нас не ждут. Ну, и что делать? Вызвать артиллеристов, чтобы помогли минами? Им с господствующей высоты хоть что-то видно. Нет, пожалуй, рано. Пока пристреляются, могут и своих задеть, через пару минут тут будет сущая солянка из своих и немцев. Обождем».

Перед танком встал дымный куст разрыва, в лобовую броню с визгом ударили осколки. Не дожидаясь приказа, умница Цыганков резко бросил машину в сторону, уходя из пристрелянного сектора, и Сергей болезненно влепился плечом в борт башни. Справа коротко выругался башнер Анисимов, тоже не ожидавший от боевого товарища столь неожиданного маневра. Скошенный лоб переломил, словно спичку, покосившийся электрический столб с обвисшими до земли проводами. Несколько метров «тридцатьчетверка» протащила его за собой, затем пропитанное мазутом бревно зацепилось за корпус все еще дымящегося чешского танка, напрочь развороченного прямым попаданием, и осталось за кормой. «Все-таки накрыли наши гаубицы кого-то, – автоматически отметил Кобрин. – Жаль, единичный случай, большинство снарядов зря пропало, стреляли-то без корректировки, по площадям. Хотя нет, вон еще один стоит, без башни и на дуршлаг похожий – фугас в нескольких метрах рванул».

– Короткая! – На этот раз с сапогом он был куда аккуратнее.

Танк замер, и приникший к прицелу комбриг навел пушку на замеченную цель, пулеметную точку, обложенную шпалами и даже с грунтовой засыпкой поверх настила из обрезков рельс, практически полноценный ДЗОТ. Выстрел. Попал – взрыв раскидал обломки искромсанного дерева, куски досок перекрытия и какие-то ошметки. Судя по вспыхивавшим над самой землей огонькам выстрелов, в обе стороны от огневой точки шли линии окопов, замеченные командирами сразу нескольких танков. Две сотни метров боевые машины преодолели за считаные секунды, лупя из курсовых и спаренных пулеметов длинными очередями. Еще на инструктаже Кобрин предупредил, что патроны, если встретились с пехотой противника, можно особо не экономить, поскольку прицельно стрелять из движущегося на высокой скорости танка практически невозможно, а так есть шанс создать достаточную плотность огня. Откуда-то с фланга звонко гавкнула «Pak. 35/36», снаряд высек сноп искр из борта ближайшей «тридцатьчетверки», не причинив ей ни малейшего вреда. Механик-водитель лишь немного подвернул, с ходу подмяв установленную в неглубоком капонире пушчонку – даже скорость сбавлять не пришлось.

Остальные танки прошлись вдоль окопов, долбя из «ДТ» и заваливая наспех отрытые и оттого неглубокие траншеи гусеницами. Последнего немцы уже не выдержали, в панике бросая оружие и разбегаясь, чем только приблизили свой бесславный конец. Поскольку спрятаться от танка еще можно, а вот убежать – нет. Что и доказали стрелки курсовых пулеметов и механики-водители «тридцатьчетверок» и «КВ». Экипаж комбрига в стороне тоже не остался: заметивший, как трое гитлеровцев юркнули через пролом в стене в какой-то полуразрушенный склад, да еще и пулемет с собой уволокли, Цыганков резко бросил танк в сторону и с ходу протаранил ближайшую стену. По броне затарахтели кирпичи, триплекс заволокло пылью, на башню посыпались обгорелые стропила и какой-то мусор. Истошно заорал кто-то из попавших под гусеницу фашистов, свирепо зарычал дизель, и машина, пройдя строение насквозь и окончательно его развалив, в облаке битого кирпича вырвалась наружу.

Дольше задерживаться не стали, продолжив атаку: с немногими уцелевшими разберется пехота. Их задача – выбить фрицевскую бронетехнику и поскорее выйти к шоссе, где и закрепиться, дожидаясь соединения с танками «соседа». А брони, особенно той, что представляет хоть какую-то опасность средним и тяжелым танкам, у противника просто не может быть много. Насколько знал Кобрин – точнее, его реципиент Сенин, – «троек» и «четверок» в противостоящей им моторизованной дивизии от силы рота, самоходок – и того меньше, причем три из них уже вышли в минус. Основная масса – легкие танки, как немецкие, так и трофейные (а на самом деле вполне себе активно производимые) чешские. Да и не могли они согнать сюда всю свою броню, это уж и вовсе глупости. Просто места бы не хватило.

В этот момент с противоположной стороны станции загрохотали выстрелы и взрывы: батальон легких танков, обойдя ее с флангов, ударил по противнику с тыла. Танкистам приходилось нелегко, для «БТ» и «Т-26» практически любое попадание грозило смертью, но и уцелеть после выстрела сорокапятимиллиметровой пушки не мог ни один легкий панцер противника. Да и не только легкий, разумеется, – главное, знать, куда стрелять, да подобраться на подходящую дистанцию. Подобное для гитлеровцев, ожидавших исключительно фронтальной атаки, оказалось крайне неприятным сюрпризом.

Первый немецкий танк, утыканную заклепками «Прагу», спалили сразу: ошарашенный неожиданным появлением русских экипаж даже не успел развернуть башню, когда в борт воткнулся бронебойный, превратив машину в огненный факел. Почти сразу же полыхнула прячущаяся за углом приземистого пакгауза «двойка», получившая гостинец в корму. Спешившийся после первых выстрелов десант рванул следом за танками, укрываясь за броней от огня понемногу приходящих в себя гитлеровцев. Которые, к сожалению, приходили в себя куда скорее, чем хотелось бы: пехотинцев почти сразу же отсекли от танков плотным ружейно-пулеметным огнем. Тот самый пакгауз, каждое узкое оконце которого представляло собой самую настоящую амбразуру, буквально взорвался огнем.

Заметивший неладное экипаж одного из «Т-26» попытался помочь, но сорокапятимиллиметровые осколочно-фугасные снаряды не могли не то что пробить толстенные, чуть ли не в метр шириной, кирпичные стены сложенного еще до революции здания, но даже всерьез их повредить. Подавить один из пулеметов удалось только с третьего выстрела. Воспрянувшие духом красноармейцы изготовились к броску, но «двадцать шестой» неожиданно содрогнулся от удара и взорвался, разбросав в стороны искореженные бронелисты развороченного детонацией боеприпасов корпуса. Подминая узкими гусеницами покореженные огнем листы кровельного железа, которыми он был замаскирован, из укрытия выполз «Pz-38 (t)». Протянув товарищу винтовку, к танку метнулся боец в потемневшей от пота гимнастерке, занес руку с увесистым цилиндром «РПГ-40» и бросил на выдохе, плюхаясь на землю и прикрывая руками голову. Позади башни коротко сверкнуло, и танк вспыхнул: восьмимиллиметровая броня крыши корпуса и пятнадцатимиллиметровая – кормы башни не могли противостоять взрыву более чем килограммовой гранаты. Полезших из распахнувшихся люков панцерманов в облитых горящим бензином комбинезонах добили несколькими выстрелами пехотинцы.

Комвзвода мамлей Патрушев, прекрасно понимающий, что в сложившейся ситуации самое глупое и даже преступное – оставаться на месте (и без того отстали от танков, которые по понятным причинам просто не могли ждать), отдал приказ к атаке. По окнам ударили оба дегтяревских ручника и винтовки красноармейцев, заставив гитлеровцев прекратить огонь и на несколько секунд укрыться за стенами. Этих мгновений хватило, чтобы рывком подобравшиеся к самому зданию бойцы забросили внутрь несколько оборонительных гранат. Внутри пакгауза гулко бухнули взрывы, из окон выметнулись бурые дымно-пыльные султаны, захлебнулся криком кто-то из гитлеровцев. Подорвав металлические ворота противотанковой гранатой, пехотинцы, подбадривая себя многоголосым «ура» и матом, ворвались внутрь. Полутемное помещение наполнилось криками атакующих и умирающих, выстрелами, лязгом сталкивающейся стали, звуками ударов и всем тем, что испокон века сопровождает русскую рукопашную. В ноздри шибал запах сгоревшей взрывчатки, пороха, поднятой подошвами застарелой пыли и свежей крови. Времени перезаряжать винтовки не было ни у тех, ни у других, и бойцы били штыками, прикладами, пехотными лопатками и просто валявшимися под ногами кирпичами, после бомбежек и артобстрела во множестве усеивавшими захламленный пол. Все заняло не более пяти минут. Взвод Патрушева при штурме потерял семерых; немцев перебили всех, затрофеив аж целых три пулемета с боеприпасами. Один, правда, пришлось бросить – осколками побило ствольную коробку и расщепило приклад.

Когда еще не отошедшие от горячки боя красноармейцы потянулись к выходу, возле пакгауза притормозил «БТ-5», судя по тактическому знаку на башне, второй роты. Высунувшийся из башенного люка чумазый танкист с сержантскими петлицами, оглядев развороченный взрывом «двадцать шестой» и жарко горящую «Прагу», только головой качнул, выдав короткую, но емкую матерную конструкцию.

Разглядев среди бойцов младшего лейтенанта, небрежно козырнул, махнул рукой куда-то вперед и вправо и проорал, перекрикивая рев двигателя и грохот выстрелов и взрывов:

– Тарщ лейтенант, тудой двигайтесь, тудой! Тама ваши танки, догоняйте. Мои коробки первыми пойдут, а вы следом. По сторонам поглядывайте, мало ли чего. Я свое прикрытие тоже подрастерял, когда немцы со всех сторон пулять начали. Так что держитесь поближе.

И, не дожидаясь ответа, полез в башню, неплотно прикрыв за собой крышку люка. Фыркнув сизым бензиновым выхлопом, «бэтэшка» лязгнула плоскими траками и двинулась в указанном направлении.

Третья рота атаковала со стороны разбомбленного паровозного депо. Точнее, того, что от него осталось. Разумеется, никаких паровозов внутри огромного здания на четыре колеи с ремонтными ямами, некогда накрытого крышей со стеклянными световыми фонарями, и на подъездных путях не имелось. Как, собственно, и крыши вкупе с одной из стен, вынесенной ударной волной. Если, конечно, не считать локомотивом ту абстрактную конструкцию, в которую превратилась после прямого попадания маневровая «овечка», – развороченный котел с торчащими пучками погнутых дымогарных и жаровых труб, перекрученная взрывом несущая рама, разбросанные далеко в стороны многотонные колесные пары, рессоры с балансирами, тяговые дышла. От кабины и тендера и вовсе ничего не осталось, даже рваного металла. Судя по повреждениям, сюда влепилась фугасная бомба весом никак не меньше двухсот пятидесяти килограммов.

Прилегающая к депо местность представляла из себя труднопроходимый для легких танков хаос: глубокие воронки с торчащими из них измочаленными обломками шпал и согнутыми рельсами. Опрокинувшийся на бок разбитый ремонтный поезд-летучка; сгоревшая теплушка просвечивает ребрами каркаса, ажурная стрела крана нелепо задралась в небо. Горящее с одного края – последствия попадания гаубичного фугаса – угольное хранилище; ветер прибивает шлейф темно-серого дыма к земле. Смятая, словно консервная банка, цистерна с мазутом, который отчего-то так и не загорелся, обильно пропитав землю. Лежащий на крыше вагончик-мотодрезина, отброшенный на несколько метров от разбитых бомбой путей. Рухнувшая колонка для заправки паровозных котлов – воду сразу не перекрыли, и все пространство вокруг превратилось в рукотворное болото, сейчас уже подсохшее. Словно в насмешку точнехонько по центру грязевого «озера» торчал покосившийся семафор с разбитыми стеклами.

Именно поэтому атаки с этого направления гитлеровцы не ждали, не озаботившись никакой обороной.

На малом ходу лавируя между воронками и рискуя порвать гусеницу или сесть на брюхо, перебираясь через завалы обломков, десяток легких танков вышел на рубеж атаки. К чести механиков-водителей, рота не потеряла ни одной машины, хоть парочку танков и пришлось вытаскивать на буксире из осыпавшихся под гусеницами воронок. Впереди, меньше чем в полукилометре, две потрепанные роты завершали фланговый удар. Судя по десятку дымных столбов, товарищам пришлось нелегко, но помощь пришла, пусть и с небольшим запозданием. Да и добрая половина горящих танков оказалась немецкими, сожженными меткими попаданиями советских наводчиков. В развалинах станционных зданий не смолкала стрельба, гулко хлопали «трехлинейки» и самозарядные винтовки, бухали взрывы ручных гранат: пехотинцы продолжали выбивать немцев из руин. Где-то удавалось атаковать с ходу, где-то пулеметы прижимали бойцов к земле, и приходилось искать другое решение, теряя время и темп. У красноармейцев образца лета сорок первого просто не было опыта подобных боев. А до создания первых штурмовых инженерно-саперных бригад еще оставалось два долгих и кровавых года войны. Но они учились, освобождая от противника одну постройку за другой – и расплачиваясь за эту науку погибшими и ранеными товарищами. Танкисты помогали как могли, но не везде удавалось найти подходящую позицию для прицельного, чтобы не задеть своих, выстрела, да и немецкие танки в стороне не стояли, продолжая охоту за соперниками.

За считаные секунды сблизившись с противником, третья рота сбросила с брони десант и вступила в бой. Начавшие спешно разворачиваться в сторону неожиданной опасности «двойки» и «Праги» выбили в течение нескольких минут: шансов у фрицев не было от слова «совсем». Не повернешь – получишь бронебойный в корму от появившихся невесть откуда русских «leichte panzer». Пусть и легкобронированных, но маневренных и куда лучше вооруженных. Начнешь менять позицию – влупят в борт. А на что способны русские башенные «4,5-cm-kanone» даже на максимальной дистанции, они насмотрелись – на многое способны, угу…

Дольше всего гоняли среди развалин и разбитых вагонов приземистую угловатую «тройку» с длинноствольной пятидесятимиллиметровкой. Прежде чем раскатать гусеницу на удачно брошенной пехотинцем гранате, танк с тактическим знаком командира роты на башне успел спалить пару «Т-26» и одну «бэтэшку». Спастись удалось лишь троим танкистам из девятерых – остальные разделили со своими машинами печальную судьбу. Зато после взрыва – семьсот шестьдесят граммов тротила не только разбили несколько траков, но и выворотили второй опорный каток вместе с торсионом – расстреляли, словно в тире, влепив с полусотни метров в борт пару болванок. Рванул панцер красиво, аж башня сальто в воздухе исполнила, на радость немногочисленным зрителям.

Получившие подкрепление пехотинцы, уже порядком озверевшие от потерь и усталости, закидали гранатами последнюю пулеметную точку. Пленных не брали – из командиров рангом от взводного и выше уцелел только раненный в ногу ротный-два и трое старшин, так что сдерживать бойцов было попросту некому. Был бы жив политрук, может, и воззвал бы к пролетарской сознательности, но старлей Кантиков погиб в самом начале боя, когда поднимал в атаку залегших под огнем бойцов. Пробежать он успел метра четыре, а на пятом перетянутую портупеей гимнастерку насквозь прошили пулеметные пули. Гибели Николая Иосифовича красноармейцы гитлеровцам не простили, взяв-таки пулеметное гнездо в штыки. Ну, если уж начистоту, то сначала забросили в амбразуру осколочную гранату, а уж после закололи штыками побитых осколками немцев…

* * *

Быть танкистом Кобрин уже привык. Не то чтобы ему так уж нравилась новая воинская специальность… просто привык. Да и что делать, коль надо? Есть, знаете ли, такое простое русское слово «надо». Не так уж и сложно, если подумать, главное, осознать, что ты больше не пехотинец, а совсем наоборот, танкист. А уж какой там, снаружи, за четырьмя с половиной сантиметрами гомогенной брони, год – не столь и важно. Танк – он всегда танк, что в прошлом, что в будущем. Гусеницы, башня, пушка. И люди внутри. Экипаж машины боевой, как в этом времени пели.

– Витя, короткая!

«Тридцатьчетверка» плавно остановилась, клюнув бронированным лбом. Земля и небо в расчерченном рисками прицеле перестали играть в догонялки.

Ба-б-бах! – это пушка, родная «эф тридцать четыре».

Бдз-з-зинь! – это соответственно зацепившая за отражатель стреляная гильза.

Длинь – упоминание такой-то матери в интересном положении – кланц! – это Степа Анисимов, запихнувший в казенник новый унитар. Краем глаза капитан успевает заметить окраску снаряда – молодец башнер, понимает, что к чему. «Черноголовый» сейчас ни к чему, а вот осколочная граната – самое то.

Подсвеченный донным трассером бронебойный несется к цели, и Сергей провожает его застывшим, неморгающим взглядом – будто это что-то может изменить, подкорректировать ошибку в наводке. Но никакой корректировки не требуется, и болванка под небольшим углом входит в кормовую броню немецкого «Pz-IV». Короткий высверк попадания, сноп неярких в дневном свете искр – и фашистский танк рывком подворачивает влево и тормозит, все сильнее дымя разбитым двигателем. Добить – или загорится? Так ведь унитар менять придется, в стволе осколочный, а это время. Загорелся, выбросив в небо столб жирного, черного дыма. Хорошо ихний европейский бензин горит, куда лучше нашей русской солярки. А главное – вспыхивает мгновенно. Из распахнувшихся люков лезут, перхая от удушливого дыма, панцерманы в дымящихся комбинезонах. Грохочет пулеметная очередь, пули высекают искры из брони, брызгают расплавленным свинцом, и немцы валятся возле гусениц. Один повисает в проеме бокового люка, комбез на спине горит. Готовы…

Танк трогается с места, в панораме видна цель атаки – двухэтажное здание станционной управы. Или это местный железнодорожный вокзал? Память реципиента ничем помочь не может, поскольку Сенин здесь никогда не был. Нет, вокзал вряд ли, он все ж таки должен поближе к путям располагаться. Одним словом, мощный такой домина, явно построенный еще до наступления эпохи исторического материализма. Левое крыло разрушено бомбой, представляя собой сплошной завал из кирпича, перекрученных несущих балок и остатков перекрытий. Часть крыши провалилась, между торчащих ребрами потемневших стропил несколькими жидкими струйками тянется светло-серый дымок. Заложенные мешками с песком окна первого этажа пульсируют фонтанчиками дульного пламени: как минимум два пулемета, остальное – карабины. Залегшие перед фронтоном пехотинцы вперед не лезут, дожидаясь подхода танков, – молодцы, учатся понемногу бою в городских условиях, под пули по дурости не суются. Хотя, конечно, какие уж тут, на фиг, «городские условия»? Единственное двухэтажное здание – вон это самое. Ладно, хватит мыслями по хрестоматийному древу растекаться.

– Короткая. Два выстрела.

Наведя прицельную марку на правое окно, Кобрин без особой спешки давит на педаль. Выстрел – и из превращенного в бойницу окна выметывается мощный султан дыма и кирпичной пыли, разлетаются лохмотья разорванных в клочья мешков. Справа сочно клацает затвор, запирая в каморе новый патрон. Еще один выстрел. Эх, поторопился слегка: осколочно-фугасный ударяет в подоконник, взрыв раскидывает мешки с песком, выбивает из стены целый сноп битого кирпича. Окно затягивает дымом и рыжей пылью. Нормально вышло, пулеметчику однозначно конец.

Верно истолковав происходящее, пехотинцы поднимаются в атаку под прикрытием огня оставшихся на месте товарищей и танковых «ДТ». Летят в окна гранаты, бойцы подсаживают друг друга, скрываясь в курящейся дымом полутьме помещения. Внутри хлопают выстрелы, пару раз гулко бухают ручные гранаты. Из оконного проема сигает гитлеровец, но не успевает пробежать и нескольких метров. Коротко рычит курсовой пулемет, и он падает, выронив карабин. Еще одного Гриша срезает прямо в окне: несколько раз дернувшись, фриц повисает на подоконнике. Сорвавшаяся с головы каска падает кверху дном, и Кобрин видит растрепавшиеся светлые волосы, с одной стороны густо перемазанные ярко-алым.

Выбросив из патрубков клуб дыма, «тридцатьчетверка» неспешно трогается с места, подъезжая поближе. Мало ли что, вдруг махре еще какая помощь понадобится. Следом двигаются еще два танка – «КВ», чья броня испещрена многочисленными отметинами свежих попаданий, и еще один «Т-34» с тактическим знаком комроты-раз на башне. Связи с ним нет и быть не может: вместо антенного выхода на правом борту – продолговатый след от чиркнувшей и ушедшей в рикошет болванки. Надгусеничные полки покорежены, передние крылья и вовсе оторваны, ходовая забита глиной, а на ведущий каток намертво накрутился обрывок не то брезента, не то какой-то ткани. Удивляться тут нечему, когда утюжили окопы, все что угодно могло в ходовую замотать. Да и танк комбрига выглядит не лучше, как и все остальные машины бригады.

Но помощь не требуется, и выскочивший из дверей красноармеец машет каской, разевая в крике щербатый рот. Разумеется, Сергей просто физически не может ничего услышать, но отлично понимает значение этой широкой, вполлица улыбки: противник уничтожен, здание захвачено.

И это означает только одно – они наконец взяли эту проклятую станцию и дорога вперед свободна.

Вот только ничего еще не окончено, поскольку с боем прорваться к шоссе и закрепиться там – это одно. А вот удержать плацдарм до выхода из окружения наших частей – совсем-совсем другое. И Кобрин, если уж начистоту, пока даже предположить не мог, что окажется более сложным. Тем более он до сих пор понятия не имел, как обстоят дела у «соседей» – по понятной причине, было не до связи с 203-й ТБр, атаковавшей захваченный противником поселок несколькими километрами правее, со стороны лесного массива. Согласно первоначальному плану, встретиться предстояло в заранее оговоренном квадрате, наглухо перекрыв шоссе, а как выйдет на самом деле? Нет ответа. Вариантов масса, аж целых два: или встретятся и перекроют, или – нет. Как в том дурацком старом анекдоте про динозавра на улице, выкопанном в архиве кем-то из курсантов и отчего-то ставшем весьма популярным среди второкурсников…

Глава 6

Ретроспектива. Лейтенант Федор Кобрин, август 1941 года

Танк, под которым он схоронился от немцев, заслышав близкий рев автомобильных моторов, подбили совсем недавно. Гитлеровских трофейщиков, активно собирающих после боев поврежденную технику противника, просевшая на превратившихся в белесый пепел бандажах бронемашина не заинтересовала: пробив борт, снаряд разворотил двигатель, вызвав пожар и детонацию боекомплекта. Снарядов в «тридцатьчетверке», видимо, оказалось немного, взрыв даже не сорвал с погона башню, лишь вышиб люки, и башенные, и мехвода. Но горел танк долго и жарко, пламя напрочь слизало всю краску на броне. Прямо над головой, в заляпанном намертво присохшей грязью днище проглядывал контур эвакуационного люка, так и оставшегося наглухо задраенным, – из экипажа никто не спасся. Сильно воняло свежей гарью, соляркой и сырым – накануне прошел дождь – металлом. Ощущать, что над тобой лежат четверо покойников, было страшновато, хоть лейтенант Кобрин прекрасно понимал, что никаких останков внутри нет и быть не может; пока полыхал соляр из пробитых баков, все сгорело до пепла, даже кости. Повидал уже подобного за эти месяцы. И хотел бы забыть, да разве забудешь? А сколько еще впереди такого… незабываемого?..

Со стороны дороги, где остановились немецкий полугусеничный бронетранспортер и несколько грузовиков с пехотой, лязгнул металл десантных дверей, гулко грохнули откидываемые борта, раздались гортанные фразы и смех. Судя по всему, гитлеровцы появились здесь вовсе не по его душу – просто сделали короткую остановку, ноги размять, допустим. Или отлить с обочины, оросив пыльную русскую траву высококачественной арийской мочой. Да хоть просто дать немного остыть перегревшимся моторам – лето же на дворе, самая жара.

Зашуршала трава, посыпались мелкие камушки – кто-то из фрицев спускался с насыпи. Ну, и какого хрена ему тут понадобилось, спрашивается? Посрать в уединении решил, товарищей стесняясь, падла? Федор сжал во внезапно вспотевшей ладони пистолет. Несерьезно, конечно, но что делать? С автоматом, пусть даже и трофейным «машиненпистолем», тут особенно не развернешься.

Под подошвами видимых между опорными катками пыльных сапог захрустела выжженная разлившейся соляркой земля, и остановившийся возле «тридцатьчетверки» немец что-то весело прокричал камрадам. И неожиданно полез на танк: скрипнула надгусеничная полка, раздалось негромкое пыхтение, когда он забирался на башню. Заглянув внутрь, гитлеровец аукнул – эхо, что ли, ожидал услышать, придурок? Рассмеявшись, фриц снова что-то прокричал. Что именно, разведчик, разумеется, не понял, поскольку язык противника знал исключительно в виде нескольких заученных фраз, типа «бросай оружие, руки вверх!» или «сколько солдат в твоем подразделении?». Спрыгнув вниз, немец отер выпачканные копотью ладони прямо о брюки и обошел танк, остановившись с противоположной от дороги стороны. Насвистывая какую-то бравурную мелодию, пристроил к провисшей гусенице карабин и не спеша расстегнул ширинку.

«Да твою ж мать, неужели не мог где-нибудь поближе отлить?! – выругался про себя Кобрин, торопливо отползая в сторонку: не хватает только, чтобы его, советского командира, какой-то фашист обоссал! – С другой стороны, хорошо хоть не по-большому пристроился, мог бы и заметить…»

Покряхтывая от наслаждения, фриц опорожнил мочевой пузырь, закинул за плечо «98К» и, к великому облегчению разведчика, потопал обратно. На этот раз пронесло, но убираться с открытого места нужно поскорее. Вот только дождется, пока фашисты уедут, и снова уйдет в лес. Единственный уцелевший из не выполнившей боевого задания разведгруппы… К утру, если повезет, завершит то, ради чего их отправили в немецкий тыл, и доберется до передка. А там и до своих рукой подать, линию фронта ему переходить не впервой. Перейдет, куда денется.

Тяжело вздохнув, Федор спустил курок с боевого взвода, запихнул пистолет под камуфлированную куртку и перевернулся на спину, устало прикрыв глаза. Вот именно, что единственный уцелевший! А ведь поначалу ничего не предвещало беды…

* * *

На немцев они наткнулись, едва удалившись от похожей на слоеный пирог передовой километров на пять. Ну, как сказать «наткнулись»? Скорее, встретились… неожиданно, что для тех, что для других. К сожалению, гитлеровцы оказались не какими-то там пехотинцами, которым в лесу, по понятной причине, и делать нечего, а самыми настоящими диверсантами, судя по характерной экипировке и обмундированию – парашютистами. Наверное, не торопись они поскорее покинуть район высадки (а советская разведгруппа, в свою очередь, углубиться в тыл противника), ничего бы не произошло. Но и первые и вторые спешили выполнить свою задачу. Вот и столкнулись, одновременно выломившись из зарослей на открытое место буквально метрах в десяти друг от друга.

Идущий в авангарде Санька Болдин среагировал мгновенно, заорал «шухер!» и, припав на колено, вскинул карабин, выжимая спуск. Немец в серо-зеленом комбинезоне, высоких шнурованных ботинках и непривычном шлеме без закраин практически один в один повторил его движение, метнувшись вбок и направляя в его сторону автомат. Гулкий выстрел и торопливый перестук короткой, патронов на пять, очереди прозвучали одновременно. Тяжелая винтовочная пуля угодила гитлеровцу чуть пониже среза каски; позади головы на миг вспухло алое облачко, и он завалился навзничь, широко раскинув руки. Получивший несколько попаданий в грудь Санька со сдавленным стоном мешком осел на землю, роняя карабин и утыкаясь лицом в траву.

А дальше все завертелось в стремительной карусели смерти. Разведчики прыснули в стороны, парашютисты – тоже. И тех и других готовили к подобному, и готовили хорошо. Пятеро оставшихся немцев были вооружены автоматами, четверо русских – двумя карабинами и двумя же «ППД-40». Впрочем, воспользоваться преимуществом в огневой мощи и скорострельности противник не успел. После того как глухо бухнула, раскидывая выдранный взрывом дерн и сравнивая счет выживших, брошенная ефрейтором Лапченко граната, это уже не имело никакого значения. Не прошло и минуты с неожиданной встречи, как началась рукопашная.

Присев, лейтенант Кобрин пропустил над головой зажатый в руках противника автомат, которым тот намеревался нанести ему удар в голову, и сделал короткий выпад. Увесистый приклад «дегтярева» впечатался немцу под дых, и тот, охнув, сдулся, словно проколотый мяч. Не теряя ни мгновения, Федор ударил снова, снизу вверх, одним движением ломая фашисту челюсть и шейные позвонки. Парашютист еще падал, нелепо запрокинув голову, когда разведчик уже вскидывал пистолет-пулемет, переключаясь на новую цель. Со всех сторон доносились резкие выдохи и сдавленные ругательства на двух языках, сопение, короткое звяканье сталкивающейся стали.

Вот сержант Ваня Рохлин подбивает под колено атаковавшего его парашютиста, опрокидывает на спину и наваливается сверху, намереваясь добить выдернутым из ножен штыком. Но немец ожидает чего-то подобного, успевая подставить предплечье под готовую опуститься руку. Другой рукой он торопливо рвет клапан кобуры на поясе. Разведчик резко сгибает ногу в колене, нанося удар в промежность. Сдавленно охнув, гитлеровец на миг теряет контроль, и заточенное до бритвенной остроты лезвие вспарывает плотную ткань прыжкового комбинезона, по самый фиксатор входя ему в бок. И тут же негромко хлопает пистолетный выстрел. И еще один. Рохлин замирает, удивленно глядя на поверженного врага, из тускнеющих глаз которого с каждым мгновением уходит жизнь, приподнимается – и падает рядом с ним. На груди, напротив сердца, дымятся два темных отверстия с опаленными краями.

Вот ефрейтор Лапченко, отбросив заклинивший на третьем патроне автомат, выхватывает нож и замирает в паре метров от противника. Осклабившись, гитлеровец делает то же самое, принимая вызов. Судя по исказившей лицо гримасе, в собственных силах, равно как и в исходе поединка, он нисколько не сомневается. Первые несколько секунд противники прощупывают друг друга, делая ложные выпады, затем парашютист решается атаковать всерьез. Выпад, уход, еще один. Лезвия сталкиваются, раз, другой. Откуда-то сбоку раздается выстрел, и нога ефрейтора подламывается: кто-то из камрадов решает помочь десантнику. Свирепо зарычав, парашютист наваливается на раненого, сбивая его с ног… и натыкаясь на выставленный ефрейтором штык. Закусив от боли в раненом бедре губу, Лапченко, тяжело дыша, отваливает в сторону тело противника. Уперев ладони в землю, с видимым усилием садится. И в этот момент камуфляжную куртку на его спине рвут девятимиллиметровые пули.

Заметив стрелявшего, здоровенного немца, застывшего над последним бойцом его группы, молодым разведчиком со смешной фамилией Брынза, Кобрин срезает фашиста очередью. Вот только ефрейтору это уже ничем не может помочь… Рывком преодолев разделяющие их метры, Федор отпихивает не успевшего упасть немца и склоняется над разведчиком. Гитлеровец еще жив; рухнув на спину, он хрипит, пуская изо рта кровавые пузыри. Руки пытаются разодрать комбез на пробитой пулями груди, а согнутые в коленях ноги конвульсивно подергиваются, скребя по земле ребристыми подошвами ботинок.

Федор отмечает все эти мелкие, никому не нужные детали самым краешком сознания – все его внимание приковано к раненому товарищу. Рядовой Брынза еще жив, но Кобрин прекрасно понимает, что это ненадолго – шансов у парня нет. Он не видел, что именно произошло, но прижатые к животу скрюченные судорогой боли окровавленные пальцы говорили сами за себя. То ли ножом его фриц пырнул, то ли выстрелил. Второе, конечно, вон автомат рядом валяется, а штык так и остался на поясе. Судя по обильно пропитавшейся кровью потемневшей куртке, до своих он его не донесет, раньше помрет. Ранение в живот одно из самых паршивых, а ежели пулевое – так и особенно. А немец в него, похоже, очередью стрельнул, практически в упор.

– Ко… командир… – тяжело прохрипел Брынза, глядя на лейтенанта мутными от с трудом сдерживаемой боли глазами. – Прости, сплоховал… – Букву «л» боец произносил излишне мягко, и Федор не к месту вспомнил, что родом тот из недавно освобожденной Красной Армией братской Бессарабии. Да, не повезло… румынскую оккупацию пережил, в комсомол успел вступить, и вот такой конец…

– Не разговаривай, – буркнул Кобрин. – Сейчас перевяжу, и двинем обратно.

– Зачем? – Боец попытался улыбнуться, но вышло плохо. – Какой из меня ходок? И на себе живым не дотащишь, с такой-то раной. Пистолет оставь и уходи. Не… не теряй времени. Только приподними меня… к дереву оттащи.

Сглотнув вязкую слюну, Кобрин молча кивнул. Вытащив из кобуры затихшего немца «люгер», передернул тугой затвор и вложил оружие в окровавленную ладонь товарища.

– Ты… это, ты иди, командир. Я сам. Не нужно… смотреть. Не мешай мне…

– Добро. Потерпи чуток, я быстро, только наших проверю.

Тот едва заметно кивнул и устало прикрыл глаза.

Уложив погибших товарищей неподалеку от Брынзы (ни документов, ни наград или личных вещей ни у кого из разведчиков, разумеется, не имелось), лейтенант осмотрел немцев. Пятеро уже начали остывать, лишь шестой, последний, еще поскуливал, но все тише и тише. Вытащив пистолет, Федор добил его, не испытав ровным счетом никаких эмоций. Поколебавшись, снял с одного из парашютистов подсумки с запасными магазинами и забросил за плечо ремень одного из трофейных автоматов. В принципе, боеприпасы к «ППД» еще оставались, но, коль уж он собирается в одиночку шастать по вражеским тылам, лучше взять немецкий ствол. И с патронами меньше проблем, и ползать с ним поудобнее, если уж начистоту. Заодно и «парабеллум» вместе с запасным магазином прихватил – уж больно надежная и точная машинка, жаль бросать. Боеприпасы с автоматом, опять же, взаимозаменяемые. Остальное оружие собрал и спрятал в зарослях, замаскировав ветками и дерном. Мелькнула было мысль заминировать захоронку, но Федор лишь криво усмехнулся: зачем, собственно? Если его кто в этой глуши и найдет, так чисто случайно. Место, разумеется, запомнит, как до своих доберется, отметит на карте. Вдруг удастся вернуться с группой да похоронить товарищей, тогда и оружие заберут, жаль оставлять. Вот и все, можно уходить.

Бросив на сидящего у комля сосны Брынзу прощальный взгляд, лейтенант решительно двинулся прочь. Когда он отошел метров на двадцать, за спиной сухо щелкнул одиночный пистолетный выстрел. Оглядываться разведчик не стал. Прощай, братишка…

А еще примерно часа через полтора, перебираясь через разбитую гусеницами грунтовку (оставшись в одиночестве, Кобрин принял решение идти другим маршрутом, напрямик, срезав несколько километров), едва не напоролся на немцев, в последний момент успев укрыться под сгоревшим советским танком, одним из трех застывших на лесной опушке…

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Авиаподдержку немцы все-таки вызвали. Почему так поздно? В принципе, вполне объяснимо: как и предполагал Кобрин, боялись побить своих, до последнего надеясь, что оные справятся своими силами. А вот как не справились, так и прилетели, суки. Вот только Сергей этого ждал, поскольку сам поступил бы примерно так же. И, едва взяв станцию, отдал приказ машинам бригады взять на броню пехотинцев вместе с легкоранеными и на максимальной скорости уходить в лес. Часть тяжелых отправили в тыл на нескольких подоспевших полуторках, остальных, кому транспорта не хватило, укрыли в подвалах дожидаться эвакуации – комбриг надеялся, что налет долго не продлится, да и вряд ли фрицы станут утюжить бомбами и без того разрушенные постройки. Заодно – припомнив, как воевал в теле комбата Минаева, – он распорядился в случае опасности палить в небо трофейными ракетами. Разумеется, оговоренных сигналов капитан не знал, но сбить немецких летунов с толку – точно собьют. Наверняка решат, что спрятавшиеся в руинах уцелевшие камрады просто что-то напутали, и с большой долей вероятности не станут швыряться бомбами. За оставшийся за спиной мост Кобрин особо не переживал: успевший занять позиции зенитно-артиллерийский дивизион сумеет прикрыть переправу.

Когда подошли, завывая моторами, первые тройки «Ю-87», потрепанная бригада уже укрылась под кронами лесной опушки, от которой до шоссе оставалось около километра. До станции – раза в два больше. Глядя на заметные в разрывах ветвей «лаптежники», до последнего выдерживающие строй, Кобрин лишь зло кривил рот: ну, давайте уж, падлы, начинайте. Начали, разумеется: врубив сирены, самолеты один за другим повалились на крыло, с полукилометровой высоты входя в пике. Первый, второй, третий… пятый… девятый. Над и без того затянутой дымом станцией поднялись кусты новых взрывов. Интересно, что именно фрицы бомбят? Во время пикирования тип танка вряд ли разглядишь, так что будем надеяться, что лупят по своим же подбитым «коробкам». Ну, и по нашим, разумеется, ни времени, ни возможности утащить в тыл поврежденные танки не имелось. С другой стороны, горелое железо – оно железо и есть. Новые танки и построить можно.

Одно звено пикировщиков, проигнорировав основную цель, сразу же потянуло в сторону моста – не то бомбить переправу, не то с разведкой. И тут же торопливо затарахтели скорострельные тридцатисемимиллиметровые автоматы зенитчиков: пах-пах-пах! Пах-пах! И снова – пах-пах-пах-пах-пах, на всю пятизарядную обойму. Резким хлопкам «61-К» вторили приглушенные расстоянием очереди счетверенных «максимов», установленных в кузовах грузовиков. Подсвеченные трассерами очереди были заметны даже в дневном свете, короткими искорками взмывая вверх. Первую «Штуку» завалили уже через несколько секунд: полетели в стороны ошметки оторванного крыла, и охваченный пламенем самолет, кувыркаясь вокруг продольной оси, вошел в свое последнее в жизни пике. Даже если пилоты и уцелели, шансов выброситься с парашютами у них не было ни одного.

Остальные два «восемьдесят седьмых» ушли в разворот и, неприцельно сбросив бомбы, попытались уйти.

Пах-пах-пах!

Хвост правого брызнул клочьями дюраля. Несколько секунд самолет еще летел ровно, затем рыскнул из стороны в сторону и пошел к земле, постепенно увеличивая угол атаки.

Пах-пах-пах-пах!

Бум! Бум!

Кобрин удивленно сморгнул. Вот так ни хрена себе, дают зенитчики жару: ухитрились еще дважды влупить в и без того обреченный самолет! Первый снаряд снес выкрашенную в желтый цвет закраину крыла, второй попал в двигатель, мгновенно вспухший огненным шаром. Раздуваемое потоком воздуха полотно бензинового пламени мазнуло по остеклению, проникло внутрь, в мгновение ока превращая внутренность кабины в подобие плавильного горна. Плексиглас тут же потемнел, со стороны места заднего стрелка выметнулся столб пронизанного огнем черного дыма. Несколько секунд – и далеко за мостом, в лесу, гулко грохнул взрыв. Минус два.

Третий «лаптежник» все-таки ушел, хоть и получил в плоскость и фюзеляж пару пулеметных очередей. Даже весьма далекий от авиации капитан заметил, что на запад «юнкерс» потянул тяжело, словно пилоту вдруг стало сложно управлять машиной. Тоже неплохо, есть шанс, что до аэродрома он все-таки не долетит, грохнувшись через полдесятка километров.

– Тарщ подполковник! – Высунувшийся из переднего люка радиотелеграфист, задрав голову, выразительно похлопал рукой по шлемофону. – Связь со штабом дивизии наладилась! Вас просят. Срочно.

– Добро. – Кобрин убрал бинокль в потертый кожаный футляр. Ну, наконец-то! А то впору почтовыми голубями, блин, переписываться. Интересно, что там у соседей? И как долго им еще ждать?

Заметив, что Божков хочет еще что-то сказать, вопросительно кивнул:

– Что еще?

– Так это, тарщ командир, умыться б вам и рану обработать. Пол-лица в кровище. Видок у вас…

– Ах это. – Кобрин осторожно коснулся пальцами стянутого засохшей кровью лба. – Я и позабыл, Гриша. Потом, а то снова кровить начнет. Да и какая там рана, так, пустяки, царапина. Давай свою связь, узнаем, как у «соседей» дела…

Дела у «соседей», как выяснилось спустя несколько минут разговора, почти сразу пошли не очень. Поселок-то они взяли, вот только со второй попытки и потеряв при этом почти половину танков. Подробностей Сергей не знал, поскольку качество радиосвязи оставляло желать лучшего, но основное уловил: сначала ломанувшиеся в лобовую атаку танки практически одновременно попали под фланговый огонь батареи ПТО и замаскированных на лесной опушке самоходок. То ли разведка ушами прохлопала, то ли, что вернее, немцы в последний момент умело сманеврировали. Батарею подавили с ходу, потеряв всего одну машину, раскатавшую гусеницу: фрицам не повезло, на этом направлении атаковала рота тяжелых танков. А вот со «Штурмгешютц» пришлось повозиться, расплачиваясь за каждую сожженную САУ тремя-четырьмя легкими танками. Ситуация изменилась, когда подошли «тридцатьчетверки», добившие уцелевшие САУ, но почти два десятка «БТ» и «Т-26» так и остались догорать вдоль обочин. А перед самым поселком по советским танкам долбанули легкие гаубицы, уничтожив несколько бронемашин и вытеснив остальные на минные поля.

Услышав про гаубицы, Кобрин лишь многозначительно хмыкнул – про себя, разумеется, – смотри-ка, угадал! Ох и повезло ему с тем капитаном-разведчиком, что немецкие пушки захватил! Не то гореть бы и его «коробочкам», разваленным в хлам 10,5-см гранатами!

Пришлось отступить для перегруппировки и атаковать снова. Со второго раза поселок все-таки захватили, выдержав недолгий встречный бой с немецкими панцерами, по счастью, оказавшимися в основном легкими. Еще с час красноармейцы при поддержке танков выбивали засевших в домах фрицев: озверевшие от потерь танкисты сначала разносили очередной огрызавшийся огнем дом осколочно-фугасными, и только после этого вперед шла пехота. Несмотря на это, без потерь все равно не обошлось – постарались немецкие минометчики, батарею которых сразу обнаружить не удалось. Короче говоря, задача была выполнена… с одной стороны. С другой же, существенной помощи от «соседа» теперь ждать не приходилось – слишком серьезными оказались потери в живой силе и особенно технике. Значит, основной удар придется именно на бригаду Кобрина, у которого, так уж выходило, и со снарядами получше, и с топливом, и с количеством боеспособных машин. Хреново… Вот такой вот каламбур – одновременно и «получше», и «хреново», ага…

А тут еще и нежданно-негаданно нашедший комбрига старый знакомец, командир разведвзвода капитан Никифоров, «порадовал», сообщив, что вернулся считавшийся погибшим командир разведгруппы. Согласно информации которого немцы перебрасывают в этом направлении подкрепление силами до моторизованного полка. Судя по условным обозначениям на броне, на них перли механизированные части из состава «2. Panzergruppe» Гудериана, что Сергея нисколечко не радовало…

– Сведения точные? – мрачно буркнул Кобрин, осторожно щупая лоб. Пожалуй, и на самом деле не мешает умыться. А то выглядит он, мягко говоря, своеобразно. Вон, даже разведчик то и дело мазнет взглядом по окровавленной физиономии комбрига и тут же отводит глаза, явно не решаясь задать крутящийся на языке вопрос.

– Абсолютно, тарщ подполковник. Федька – мужик надежный, верю ему, как самому себе. Да он, собственно, еще и пленного с собой приволок, аж цельного ихнего майора! Допросили уже, все подтвердил. Вам просто доложить не успели, вы ж не в штабе отсиживались, а впереди атаки, на, так сказать, боевом коне… – В голосе разведчика сквозило нескрываемое уважение.

– Добро. – Сделав вид, что ничего не заметил, комбриг расстелил на помятом и заляпанном грязью крыле танка карту. – Показывай, откуда гостей ждать?

– А чего тут показывать? – невесело хмыкнул тот. – Вот мы, вот шоссе, а они отсюда идут. Мост хотят обратно отбить, это и ежику понятно. Перед атакой разделятся, это уже пленный напел. Один удар, главный, со стороны вот этого поселка, второй – отсюда, фланговый. Удары, разумеется, сходящиеся, точка сбора – за переправой. Результат – мы в мини-котле, путь отступления для наших, который дивизия и пробивала, – отрезан. Других-то путей для них нету, болота кругом. Так что времени у нас совсем даже немного. Согласны?

– Согласен, – задумчиво кивнул Кобрин, размышляя о своем. – Все верно, это для них единственно возможный вариант. Что ж, капитан, спасибо тебе. Очень вовремя мне сейчас твоя информация, уже во второй раз, кстати! Хорошо у нас разведка работает. Тебе еще за те гаубицы награда положена – орден не обещаю, но медаль точно получишь. И ребята твои тоже.

– Гаубицы-то ладно, разберемся, а в этом какая ж моя заслуга? – внезапно погрустнел Никифоров. – То Федька Кобрин, взводный мой, пленного приволок.

– Как ты сказал? – замер Сергей, ощутив, как горло стянуло невидимым обручем. – Как, ты сказал, твоего товарища зовут?

– Федька… то есть, простите, лейтенант Федор Кобрин, комвзводом в нашей разведроте… был.

– А… почему был? – Капитан понимал, что нужно взять себя в руки, подавить эмоции, – и не мог. ТАКОГО он просто не ожидал.

– Так погиб он, – тяжело вздохнув, ответил разведчик. – Документы и пленного до наших доволок, а тут немцы в аккурат обстрел начали. Ранило его сильно, Ванька Лыков видал, когда с пленным уходил. А следующим снарядом и накрыло. Ребята потом, конечно, в тот овраг сползали, но ничего не нашли, наверное, прямое попадание, там все воронками перекопано… Обидно, совсем недавно из госпиталя вернулся, в нашу роту попал. – Поглядев, хмуря лоб, на комбрига, Никифоров все же решился задать вопрос: – А что, товарищ подполковник? Знакомый ваш?

– Да нет, – чуть помедлив, мотнул головой тот. – Похоже, фамилию перепутал. Ты не удивляйся, капитан, сам видишь, как меня башкой приложило. В общем, благодарю за службу, очень ты нам всем помог. Свободен. Иди, отдыхай, а то сам знаешь, в любую минуту можешь понадобиться…

Глядя вслед уходящему разведчику, комбриг тяжело вздохнул и покачал головой. Да уж, ведь слышал, что на войне всякие чудеса случаются, но чтоб такое? Ведь совсем рядом друг от друга были, может, даже и пересекались, не зная об этом! Впрочем, нет, глупость сморозил, если кто и пересекался, то подполковник Сенин, для которого прадед – всего лишь один из разведчиков. А когда разумом реципиента завладело сознание Кобрина, Федор уже был на задании…

Глава 7

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Пока Кобрин со своим штабом и комбатами планировали оборону и намечали на карте места под позиции для нескольких мобильных засад вдоль шоссе – основную работу должны были взять на себя «тридцатьчетверки» и «КВ», потери которых по сравнению с легкими танками оказались минимальны, – из тыла прибыли колонна грузовиков с боеприпасами, несколько топливозаправщиков и ремонтная летучка из СПАМа. И, что особо приятно, две дымящие трубами полевые кухни. Все потерявшие гусеницы машины к этому времени также вернулись в строй. Следом подтянулись так и не успевшие пострелять минометчики и артиллеристы, которым, ввиду отсутствия транспорта, снова пришлось тащить свои орудия на руках через всю станцию.

Следом подошел и ополовиненный второй легкотанковый батальон, необходимости держать который у моста больше не имелось. Последнее Кобрина приятно удивило: в кои-то веки командование не опоздало с обещанной поддержкой, и к переправе прибыл полнокровный пехотный полк со средствами усиления, в том числе несколькими батареями ПТО, и саперный батальон. Последний прислали, видимо, на всякий случай, подозревая, что мост мог быть поврежден во время атаки или несостоявшегося авианалета. Одним словом, «царице полей» и противотанкистам вдруг нехило повезло, поскольку теперь было кому заняться оборудованием линий обороны и артпозиций. А в нескольких километрах восточнее, примерно там, откуда бригада Кобрина начала контрудар, развернулся полевой госпиталь, готовясь принимать раненых и после оказания первой помощи отправлять их через Соловьевскую переправу дальше в тыл, за Днепр.

Разгрузившись, грузовики сразу же ушли обратно, забрав в медсанбат последних раненых. Танкисты же, закончив мелкий ремонт, занялись заправкой боевых машин топливом и погрузкой боеприпасов. Между прочим, то еще удовольствие, вручную заправить танк (насос в наличии имелся, но в количестве аж целой одной штуки; где остальные, Кобрин даже выяснять не стал, экономя время и нервы). А потом еще и унитары погрузить, оттирая каждый от консервирующей смазки. Поглядев на занятых делом товарищей, Сергей неожиданно подумал, что гордое прозвище «мазута» танкисты получили именно за это: не облить комбез соляркой или маслом и не перемазаться по уши в солидоле практически невозможно. Точнее, абсолютно невозможно. А уж когда начнут руки керосином отмывать, поскольку ничем иным проникающий в каждую пору тавот просто не возьмешь… ну, понятно, одним словом…

Немцы не тревожили, лишь однажды прошел в сторону переправы, поблескивая остеклением угловатой кабины, авиаразведчик. В ответ раздалось знакомое «пах-пах-пах», и летуны торопливо отвернули, обходя мост по широкой дуге и ложась на обратный курс. Успели ли наблюдатели что-то углядеть или нет, Сергей не знал да и не собирался отвлекался на подобные мелочи: своих проблем хватало. «Выше крыши», как предки говорили. Да и погода, к вящей радости комбрига, внезапно начала портиться, небо постепенно затягивали низкие тучи, судя по виду которых, через часок-другой ни о каких авианалетах люфтваффе думать не придется. Конечно, лето есть лето, и хлынувший ливень уже через полчаса вполне может смениться ярким солнцем, но все равно оставалась надежда, что сегодня обойдется без бомбежек. А там и стемнеет потихоньку…

Связавшись, пусть и не с первой попытки, с артдивизионом, Кобрин еще больше воспрянул духом – подтянувшиеся тылы подвезли им боеприпасы. Значит, у них будет серьезная поддержка! А на что способны несколько батарей шестидюймовых «МЛ-20», он видел утром. Заручившись «добром» от полковника Михайлова, отдал им приказ готовить позиции на территории станции, благо там артиллеристам будет где укрыть гаубицы. Впечатленный успешной атакой бригады (и в равной же мере раздосадованный потерями «двести третьей»), комдив не спорил, прекрасно понимая, на кого теперь в первую очередь навалятся фрицы и кому от них отбиваться.

– Командир! – Голос башнера оторвал Кобрина от размышлений. Анисимов стоял перед Сергеем и улыбался. В руке Степана аппетитно дымил помятый с одного бока котелок, накрытый здоровенным ломтем ноздреватого хлеба. Комбриг автоматически подумал, что запах от котелка наверняка просто обалденный, вот только напрочь забиваемый могучим ароматом солярки и керосина. – Вы б того, тарщ подполковник, покушали, что ли! Сколько можно метаться, с утра ж, поди, маковой росинки во рту не было? Вот, я принес.

– А экипаж? – Кобрин только сейчас ощутил, насколько проголодался – аж затошнило, и рот наполнился противной горькой слюной.

– Дык пошамали уже, – еще шире улыбнулся тот, протягивая посудину. – Кушайте, я сейчас за чаем метнусь. Или кофею хотите?

– Кофе-то откуда? – хмыкнул Кобрин, присаживаясь на пустой снарядный ящик.

– От немцев, откуда ж еще? – искренне удивился заряжающий. – Трофейный, стало быть. Мужики из второго взвода на выходе со станции грузовик ихний переехали, а в кузове провиант был. Коньяк, правда, побился, а кофею чего сделается. Поварам снесли, что подсобрали, они и заварили.

– Ладно, тащи свой кофий, – усмехнулся Сергей, намеренно исковеркав слово. – Только на всех. А если и в термос наберешь, совсем здорово будет. Каша с чем?

– С тушенкой, конечно, с чем же еще? – искренне удивился танкист. – Тылы-то нас догнали, так что шикуем. Так я это, побег, пока весь не разобрали?

Махнув рукой, Сергей в два счета уговорил почти полный котелок пшеничной каши, и на самом деле обильно сдобренной тушенкой, дочиста вытерев дно и стенки хрустящей хлебной коркой. Интересно, это только после боя любая, даже самая незамысловатая еда пищей богов кажется или повара и на самом деле сегодня постарались? Тьфу ты, глупости какие в башку лезут… Запив сытный обед кружкой горячего, хоть и не особенно сладкого кофе, насколько он мог понять, отнюдь не натурального, Кобрин почувствовал, как стало не на шутку клонить в сон. Нет, так не пойдет, нужно срочно чем-то заняться…

– Закурите? – Незаметно подошедший Цыганков протянул помятую пачку сигарет с незнакомым названием. – Трофейная, ребята поделились. Никогда такими не дымил.

– Тоже в раздавленном грузовике нашли? – хмыкнул комбриг, но сигарету, внутренне брезгливо поморщившись, взял – не стоило привлекать внимания своим внезапным равнодушием к табаку.

– Наверное, – на долю мгновения вильнул взглядом мехвод. – Я не спрашивал. Дареному коню, как мой батя говорил, в зубы не глядят.

– Ладно, дай огоньку. Попробую твой трофей. Хотя уверен, наш табак лучше. А у фрицев небось эрзац какой.

Прикуривая, Кобрин подумал, что очень уж много всего интересного вез один-единственный грузовик, так вовремя попавший кому-то под гусеницы, но тему развивать не стал. Даже если тот коньяк на самом деле и не побился, не страшно. Прошедшим по самому краешку, в миллиметре и секунде от смерти людям нужно чем-то снимать нервное напряжение, иначе в следующем бою крыша поедет. Тем более у большинства экипажей это первый в жизни бой. А запаха алкоголя сквозь керосино-мазутный духман все равно не учуешь, как ни старайся.

Курить Кобрину, вполне ожидаемо, не понравилось – спасибо, хоть не раскашлялся, к удивлению подчиненных, привыкших к регулярно дымящему комбригу. И что предки в этом находили? Дурость, иначе не скажешь. Сон, правда, прошел, так что хоть какая-то польза.

Домучив вонючую сигарету почти до фильтра, он притоптал окурок сапогом и решительно поднялся на ноги. Все, хватит время терять. Максимум через полчаса нужно начать движение, иначе не успеют нормально замаскировать машины. Да и с артиллеристами стоит еще раз все оговорить, чтобы накладок не случилось. Сейчас ситуация не та, что утром, стрелять без корректировщиков никак не выйдет: цели на месте стоять не станут, это не по неподвижной станции фугасными «чемоданами» кидаться. А по площадям долбить и вовсе не придется. Главное, чтобы радиосвязь не подвела, поскольку сигнальными ракетами много не накомандуешь…

Сидящий в проеме башенного люка Кобрин задумчиво глядел на видимое сквозь разрывы ветвей шоссе, до которого от позиции оставалось не больше трех сотен метров. Облазившие по его приказу округу пехотинцы уверяли, что укрытые под деревьями танки не разглядишь и с десяти шагов, в чем капитан на всякий случай убедился лично. Замаскировались они и на самом деле грамотно, обнаружить боевые машины можно, только подобравшись вплотную.

Да и кто, собственно, их будет обнаруживать? Немецкие разведгруппы? Вряд ли – зря он, что ли, столько секретов по кустам и овражкам распихал? Мимо них никак не пройдут, спалятся. А если и проползут незаметно да чего высмотрят – и что с того? Передадут координаты русских танков летунам? Так вон какие тучищи над головой, кажется, пальцем ткни – и хлынет. Так что не прилетят «лапотники», облом. Вызовут артподдержку? Тоже не вариант, пока станут пристреливаться, он успеет танки из-под удара вывести. Ну, а наши гаубицы, как и было договорено с командиром артдивизиона, мигом ответку пришлют, в качестве бесплатного презента от широкой русской души и прочей контрбатарейной борьбы.

Ну, и где же, спрашивается, гости жданные, да нежеланные? Чего медлят – пора бы уж и объявиться, опаздывать у них не в привычке, поскольку Ordnung и прочая знаменитая германская Pünktlichkeit[4].

Полчаса назад на связь вышли высланные навстречу гитлеровцам разведчики, подтвердив информацию капитана Никифорова об одновременном наступлении с двух направлений. Основная группа двигалась по шоссе, дополнительная – с левого фланга. Как и предполагалось, фрицы решили провести молниеносную, в духе июня-июля, танковую атаку, сжав потрепанную сегодняшними боями дивизию бронированными клещами сходящегося удара. В том, что «сосед» не сумеет сдержать напора фланговой группировки, Сергей практически не сомневался. Собственно, нынешняя задача «двести третьей» как раз и заключалась в том, чтобы как можно дольше задержать и измотать противника, выбивая его бронетехнику, после чего организованно отступить к мосту и занять оборону. А уж у переправы будет кому встретить уцелевшие немецкие танки.

Бригада же Кобрина встречала основную мехгруппу гитлеровцев. «И в лоб, и в бок, да хоть в задницу, только раздолбай их, Серега, останови, на!.. – как эмоционально выразился комдив во время их крайнего разговора. – Знаю, что потери, что люди устали, но все, что мог, я тебе уже дал. На пару боев снарядов и горючки должно хватить. Ты только до утра продержись, Васильич! А может, и того меньше, час назад наши начали прорыв, идут к вам. Но пока тяжко идут, сам понимаешь. Сделаешь?»

Разумеется, комбриг уверил полковника Михайлова, что все будет именно так. Да он и сам не собирался ни отступать, ни проигрывать. Поскольку как-то сразу и окончательно осознал, что сейчас начнется бой, полностью спланированный им лично. Впервые в жизни. Сейчас нет ни послезнания, как было в июне, ни плана подполковника Сенина, который он изменил сегодняшним утром. Информацию о неожиданном ударе гитлеровской механизированной группы принес его прадед. И именно на основе этих данных он и строил план боя.

Который начштаба и двое из четверых присутствующих на совещании комбатов поначалу встретили… ну, не в штыки, конечно, но с некоторой долей сомнения… Ну, как же, не дал долбануть в лоб всеми силами, ага! Маневренные группы какие-то выдумал, силы распыляя! Вот только противник именно такой прямолинейности от них и ждет. Ничего, убедил, согласились. Да и как не согласиться, если Кобрин парочку примеров из недавнего прошлого привел, когда целые полки в горелый хлам превращались. Или замирали, на радость немецким трофейщикам, вдоль дорог, оставшись без топлива и боеприпасов…

– Тарщ командир, связь с «двойкой», – раздался из боевого отделения голос радиотелефониста. – Разведка вызывает. Только громче говорите, атмосферные помехи сильные, похоже, гроза на подходе.

– Гроза – это здорово, – улыбнулся недавним мыслям Кобрин, уже почти привычным движением сползая в башню. Рефлексы реципиента – это, конечно, здорово, но по первости и локти пару раз зашибал, и колени. Хорошо, хоть голова шлемом защищена. Не дожидаясь команды, Анисимов расстопорил и прикрыл люк. – И над головой никто моторами зудеть не станет, и бомбами кидаться, и вообще…

– Что вообще? – автоматически переспросил Божков, возясь с радиостанцией. В наушниках шлемофона шипело и потрескивало. – О, говорите, пока помех почти нету!

– Люблю летний дождь, – докончил фразу Сергей, мельком подумав, что не рассказывать же радисту о родной планете, где ливни, в отличие от пыльных бурь, были редкостью. – «Двойка», слышу тебя, докладывай. Коротко, связь плохая. Что? Повтори! По первым буквам давай… все, понял. Принял, говорю. Отбой.

– Флажками надежнее, верно, тарщ командир? – жизнерадостно гыгыкнул за спиной башнер. – И помехи не мешают…

– Зато пули с осколками мешают, высунул руку – раз! – и инвалид. Витя, заводи, ехать будем.

Кобрин повернулся к улыбавшемуся Анисимову. В тусклом свете электролампы чумазое лицо танкиста казалось почти черным, сверкали только зубы и белки глаз.

– Степа, коль такой умный, флажки в руки и командуй. Заодно погляжу, как у тебя со знанием условных сигналов для управления танковым подразделением. Передавай: «Внимание. Заводи. Приготовиться к атаке. Делай, как я».

– Есть, командир. – Заряжающий вытащил из брезентового чехла красный и желтый флажки и высунулся по грудь из башни. Поднял вертикально вверх правую руку с желтым флагом, передавая первый сигнал.

– Гриша, тебя это тоже касается. Дублируй приказ по радио. И отставить смех, думаешь, если молча хихикаешь, я не вижу, как плечи трясутся? Все, мужики, пошутили – и будет. Скоро не до веселья станет, сами видели, как фриц воевать и танки жечь умеет. У всех нас это не первый бой и даже не первая война, вот и давайте воевать так, чтобы он ни последним, ни предпоследним не оказался. Приказы слушать, за обстановкой следить, быть готовым к любым неожиданностям, если подбили – не суетиться, машину покидать быстро, без суеты и паники, помогая товарищам. А главное – не бояться. Мы на своей земле, так что пусть немец боится.

Закончив недолгий монолог, Кобрин иронически хмыкнул про себя: и с чего это его вдруг на нравоучения потянуло? Экипаж у него опытный, все ветераны. Неужели в нем самом дело? В успехе собственного плана сомневается? Да вроде нет, хороший командир в своих действиях сомневаться не должен. Так, обычный предбоевой мандраж – человек же он, в конце-то концов, а не боевой модуль, управляемый примитивным искусственным интеллектом. Все, отставить, только не хватает, чтобы ребята что-то заметили… солдат, идущий в бой без абсолютной уверенности в командирской правоте, сомневающийся в будущей победе, – наполовину покойник. Или потенциальный военнопленный…

– А мы и не боимся, командир, – за всех ответил механик-водитель, возясь с топливным насосом. – С чего бы? Знамо дело, что все нормально будет.

– Вот и ладненько, – с облегчением согласился капитан. – Заводи, Вить, чего возишься?..

* * *

Похоже, насчет шастающих по лесам разведгрупп Кобрин переживал зря. Гитлеровцы и на самом деле решили повторить финт первых месяцев войны, сделав ставку исключительно на скорость и маневр. Перли вперед без передышек, на предельной скорости, выдерживая минимальную дистанцию между боевыми машинами. Предельной для танков, разумеется. Во главе колонн, с отрывом в добрый километр, двигались передовые дозоры, помимо полугусеничных бронетранспортеров и мотоциклов, усиленные легкими «Pz-II» и чешскими «Прагами».

Имейся под Смоленском достаточное количество советской штурмовой авиации и фронтовых бомбардировщиков, можно было бы просто раздолбать всю механизированную группу еще на марше, как это неоднократно проделывали сами гитлеровцы в июне – начале июля. Тут даже никакой авиаразведки не нужно: растянувшийся на многие сотни метров пыльный шлейф не скроешь, как ни старайся. Как прикинул, невесело усмехнувшись, Сергей, его и из космоса отлично видно, даже с высокой орбиты. Но с авиацией все еще было плохо. Не столь катастрофично, как в конце первого летнего месяца, но сложно. В конце недавнего разговора комдив Михайлов намекнул, что постарается выбить авиаподдержку, но без малейших гарантий. Кобрин его прекрасно понял и больше вопросов задавать не стал. А сейчас это и вовсе отошло на второй план: по такой погоде ни немцы, ни наши не прилетят.

Ну, да и фиг с ним, если честно. Имеется на этот счет у комбрига очень даже неплохая задумка. И если все грамотно срастется, то выйдет нисколечко не хуже, чем полноценный авианалет. Фрицам гарантированно «понравится», так понравится, что аж до самых ихних фашистских печенок проймет…

Задумка комбрига была, в принципе, более чем незамысловата. Поскольку в академии его учили, что наибольшего успеха достигают либо сложные многоходовки с кучей отвлекающих маневров, радиоигрой с передачей противнику дезинформации, ложными ударами и контрударами и прочими хитростями (на подобное у него не было ни времени, ни, если уж начистоту, опыта). Либо простейшие операции, когда враг просто не может поверить, что все настолько элементарно; что нет никакого «двойного дна». Кобрин решил действовать именно так.

Позволив передовым частям безнаказанно вклиниться в оборону, танки бригады быстрыми – «выстрелил – отступил – сменил позицию» – ударами рассекли мехгруппу на три неравные части, напрочь заблокировав дальнейшее продвижение. Тылами занялся сводный батальон легких танков, благодаря высокой маневренности способных постоянно менять позиции и играть на опережение. Несмотря на то что «БТ» и «Т-26» осталось чуть больше четырех десятков из шестидесяти четырех (отчего он и объединил второй и третий батальоны в один), Сергей был уверен, что ребята справятся с задачей. Пушки немцы развернуть не успеют – танки не дадут, поскольку экипажи прекрасно понимают, чем им это грозит. А для тотального разгрома растянувшихся на несколько километров тыловых колонн гусениц и башенных «сорокапяток» хватит с головой.

Вырвавшиеся вперед головные подразделения встретили «КВ», врытые в землю по самые башни. С приказом в любом случае стоять насмерть и отступать только по приказу. Врытые, разумеется, не просто так и не абы где, а в наиболее подходящем месте. Слева – лес, узкий участок между опушкой и дорогой обильно заминирован немецкими же теллерминами, затрофеенными на станции. Даже если пройдут, что крайне сомнительно – тралов у них нет, а саперов наши пехотинцы в два счета покрошат из пулеметов, – упрутся в могучие деревья, которые разве что «ворошилов» с ходу переломит. Справа – неспешно несущая воды в сторону Днепра речушка. Так себе речушка, если честно, в жаркую погоду можно в любом месте по пояс перейти. Вот только берега у нее, несмотря на конец лета, очень даже топкие. Особенно тот, что ближе к шоссе. И тростник кругом, а тростник, кто понимает, абы где не растет. А противоположный еще и крутой, в полтора человеческих роста высотой, если вдруг и переправишься, то дальше хрен взберешься. Плюс – семидесятишестимиллиметровый снаряд в корму или борт, если вдруг все-таки хватит дурости туда попереть…

Основную часть мехгруппы взяли на себя обе роты «тридцатьчетверок» под личным командованием Кобрина. Позиция у них оказалась не столь выигрышной, как у «КВ», но и пропустить фрицев дальше никак нельзя: нужно, кровь из носу, дать тяжелым танкам намертво запереть дорогу. Да и какая там позиция: полтора километра практически прямого шоссе всего с одним поворотом. Правда, сразу за изгибом дороги имелся небольшой деревянный мост над безымянным рукавом той самой речки. Который благополучно и рванули вместе с заехавшим на настил «Pz-IV». То ли минеры с зарядами намудрили, то ли так и планировалось, но вышло эффектно, Кобрину понравилось: «левобережную» часть моста разметало буквально в щепки, а «правобережная» рухнула в воду вместе с танком. Мгновенно погрузившимся в воду и ил по самые люки мехвода и пулеметчика практически вертикально. Экипаж благополучно драпанул, а «четверка», получив в моторный отсек бронебойный, превратилась в высоченный факел вместе с остатками моста и десятком метров полыхнувшей от разлившегося бензина взбаламученной взрывом воды. Колонна встала наглухо.

И тут же в эфир полетел сигнал «Заря», адресованный командиру артдивизиона. Теперь главное, чтобы приданный бригаде корректировщик не подвел, долго немцы на месте стоять не станут. Корректировщик, немолодой старшина, начавший воевать еще в империалистическую, не подвел, равно как и наводчики. И после нескольких пристрелочных залпов, легших с небольшим рассеиванием, вдоль шоссе стали подниматься могучие кусты разрывов.

Бум! – разлетается от прямого попадания немецкий танк. Разлетается в самом прямом смысле: башню отбрасывает в одну сторону, охваченный пламенем двигатель вместе с кормовой бронеплитой – в другую. На месте остается только искореженный, раздутый взрывной волной корпус, разорванный по сварным швам, и остатки ходовой.

Не отрываясь от бинокля, Кобрин пораженно трясет головой: ничего ж себе! Видал он, как танки взрываются, но чтобы так?! Чтобы тяжеленный движок на десяток метров отшвырнуло?! Вот что бывает, когда одновременно и фугасный снаряд, и боеукладка взрываются. Эх, так бы смотрел и смотрел, как ихние «коробки» разносит!

Бум-м! – близкий разрыв переворачивает, словно пустую жестянку, набитый пехотой полугусеничный бронетранспортер. Борт со стороны попадания вмят внутрь и изодран осколками; дорога вокруг усеяна изувеченными телами гитлеровцев. Некоторые еще живы, пытаются ползти, хотя вряд ли осознают, что происходит. Двое тут же попадают под гусеницы танка, попытавшегося обойти внезапно возникшую на пути преграду. Но мехвод этого, похоже, даже не замечает.

Бухает выстрел танковой пушки, и «Pz-III», резко дернувшись, замирает, уткнувшись тупорылым лбом в днище покореженного броневика: уж больно удобно борт подставил, вот кто-то из кобринских танкистов и не выдержал. Впрочем, теперь это уже не важно, маскироваться дальше смысла нет, до атаки остаются считаные минуты. Как только «боги войны» боекомплект отстреляют – так и вперед. Из башни лезут панцерманы, трое успевают выбраться, двое – нет: изо всех люков выметываются полотна черно-оранжевого бензинового пламени, и танк перестает быть боевой единицей.

Бум! Ду-ддух! Бумм! – над затянутым дымом и пылью шоссе поднимается еще несколько взрывов, подбрасывающих вверх какие-то обломки и лохмотья. Загораются еще один танк и самоходка, к низким тучам тянутся шлейфы жирного, траурного дыма. Третья граната легла в стороне от дороги. Бывает.

И еще одна серия, теперь сразу из четырех разрывов, тоже все в цель: браво, артиллерия! Похоже, лупят одновременно со всех орудий батареи. А батарей, между прочим, целых две! А вот третья пока молчит, дожидаясь своего часа: «соседу» тоже помощь потребуется, вот тогда и настанет их время. А Кобрину и двух хватит, при такой-то, спасибо опытному корректировщику, меткости. Нужно будет на него представление написать… если успеет. Тем более комбриг отлично понимает, что боезапас у них не бездонный, не вагон же снарядов им привезли? А ведущая беглый огонь батарея снаряды жрет, только успевай подносить…

Бум! Баб-бах! – один из фугасных «чемоданов» разносит в клочья грузовик с прицепленной противотанковой пушкой. Ехавшие в кузове пехотинцы уже успели выпрыгнуть, а вот отбежать подальше удалось не всем. Самых нерасторопных расшвыривает в стороны ударная волна. Второй снова падает в стороне, метрах в сорока от замаскированных танков, несколько осколков с сухим шелестом рубят ветви в кронах деревьев над головой, и Сергей торопливо ныряет в башню. По металлу крышки звонко щелкает потерявший скорость осколок. Ну вот, сглазил насчет точности! Ладно, переживем, бывает…

И снова взрывы, теперь гранаты ложатся гораздо дальше: батареи переносят огонь вдоль застрявшей колонны, в обе стороны от догорающего моста. Бум! Бумм! Бу-бумм! В груди уже не екает, хоть гул разрывов пробивается даже сквозь толстую броню. Бум! Бум! Томительно тянутся минуты.

Плотность огня постепенно стихает, фугасные снаряды рвутся все реже и реже. В наушниках раздается чуть обиженный голос радиотелефониста (Кобрин запретил высовываться из танка, так что экипаж пропустил все самое интересное):

– Командир, «Заря» передает, что все, «финиш». Принял?

– Понял, Гриша. Передай артиллерии спасибо. Хорошо отработали.

– Много гадов набили?

– Много. Отставить разговоры. Всем нашим – сигнал «атака».

Вот и все, настало их время. Пора.

Хлопает высунутая в проем башенного люка ракетница, над шоссе вспыхивает сигнальная ракета. Комбаты подтверждают, отстреливая такие же.

Па-аехали…

Глава 8

Ретроспектива. Лейтенант Федор Кобрин, август 1941 года

Замаскировавшись в густом подлеске неподалеку от дороги, лейтенант Кобрин уже наблюдал за проходящими мимо колоннами немецких войск, делая в блокноте понятные лишь ему одному пометки. Немцы перли почти непрерывным потоком: фашистское командование стягивало войска для нового штурма Смоленска. Федор старательно отмечал количество танков, самоходных орудий, артиллерии и живой силы, уделяя особое внимание тактическим значкам на броне или автомобильных крыльях, – в штабе дивизии разберутся, кто и откуда. Кобрин знал, что со дня на день планируется контрудар для обеспечения выхода из оперативного окружения наших частей. И потому мог предположить, что спешная переброска немцами войск вполне может быть напрямую с этим связана. Дождутся, пока наши в бой втянутся, да долбанут в бочину неожиданным танковым ударом. Р-раз – и готово очередное колечко. Так что нужно эти сведения как можно скорее комдиву доставить, чтобы наши подготовиться успели да планы свои соответствующим образом подкорректировали. Кровь из носу, нужно…

От количества пылящей мимо его наблюдательного пункта брони и тупорылых грузовиков с пехотой или пушками на прицепе хотелось материться в голос, но разведчик лишь молча скрипел зубами от злости, не забывая меж тем покрывать очередной лист карандашными отметками. Ничего, недолго гадам осталось! Измотаем в обороне, ослабим, танки и живую силу повыбьем – да назад погоним, аж до самого ихнего сраного Берлина!

Один раз на обочину съехал небольшой автомобильчик с брезентовым верхом и запасным колесом на капоте, определенно командирский; позади него остановился угловатый полугусеничный броневик с охраной. Пока двое немецких офицеров справляли в придорожных кустах малую нужду, выбравшиеся из бронетранспортера пехотинцы, громко гогоча на своем языке, разминали затекшие в дороге ноги и перекуривали, чувствуя себя в полной безопасности – даже карабины с плеч не поснимали, вояки. Лейтенанту до одури и боли в сведенных судорогой ненависти пальцах хотелось чесануть по ним парочкой длинных очередей, расплачиваясь за погибших товарищей, но он, разумеется, сдержался. Сейчас его дело маленькое – наблюдать повнимательнее да запоминать. Поскольку собираемые им разведданные – тоже оружие, может, даже и пострашней автомата или гранаты. Да и глупо это, чистое самоубийство: мимо все так же пылят грузовики и бронетехника, начнет стрелять – тут же и ляжет, у немцев на каждом броневике по два-три пулемета.

Гитлеровцы уехали, с громкими сигналами клаксона вклинившись в колонну, и Федор продолжил наблюдение. До темноты полно времени, как минимум еще пару часов можно полежать. Собственно, именно за этим их в немецкий тыл и отправили: собрать информацию о переброске войск противника. Конечно, не напорись разведгруппа на немцев, они бы отработали куда эффективней, взяв под контроль все три находящиеся в этой местности дороги. Но поскольку он остался в одиночестве, пришлось оборудовать лежку возле шоссе республиканского значения Витебск – Смоленск, по которому двигалась основная масса вражеских войск. Как говорится, все лучше, чем ничего…

С наступлением сумерек Кобрин решил, что хорошего понемножку: к рассвету, кровь из носу, нужно быть в расположении, иначе все собранные им разведданные просто обесценятся. Так что пора уходить, тем более что и машины по дороге идут все реже и реже – в основном те, кто отстал от своих колонн и сейчас наверстывает упущенное, стремясь до темноты добраться до своих. Разведчик криво ухмыльнулся. Ну да, два месяца войны немцев кое-чему научили – боятся ночью-то ездить! Они и раньше по темноте не воевали, поскольку не по уставу, а уж сейчас и подавно: в лесах полно вооруженных окруженцев, не упускающих возможности хоть как-то отомстить оккупантам. А для того, чтобы установить в придорожных кустах пулемет да раздолбать к херам собачьим запозднившийся броневик или грузовой автомобиль, никакой особой подготовки не нужно, было б желание. На простреленных скатах далеко не уедешь, а после того, как в кузов или десантный отсек еще и парочка осколочных гранат залетит – и подавно. А желания красноармейцам, до предела обозленным потерей боевых товарищей и разгромом в приграничном сражении, было не занимать, вот и партизанили кто на что горазд. По мере, так сказать, возможности и наличия боеприпасов.

Уже уходя, Кобрин по привычке отметил – следов не оставил, хотя смысла в том никакого не было. Даже доведись ему вновь наблюдать за этим шоссе, возвращаться на прежнюю лежку бы не стал – разведчики не любят так испытывать судьбу. Когда лейтенант удалился от дороги метров на двадцать, за спиной, практически напротив того места, где он лежал в секрете, затарахтели моторы и следом запищали тормоза. Лейтенант замер, решая, как поступить. Уходить, как и планировал? Остаться, выяснив, в чем дело? Судя по звуку, машин было две. Вернее, один автомобиль, определенно легковой, и мотоцикл. Так что точно не облава, от которой стоило бы уходить со всей возможной скоростью. Интересно… Поколебавшись еще несколько секунд, Федор решительно двинулся в обратном направлении. Нет уж, такой шанс упускать не просто глупо, а даже и преступно! Практически полностью стемнело, в такое время немчура даже на броневиках опасается ездить. Значит, появление на шоссе легковушки в сопровождении всего-то одного мотоцикла означает только одно: случилось нечто вовсе уж неожиданное. Значит, нужно как минимум разузнать, в чем дело!

Со всеми предосторожностями подобравшись к шоссе, разведчик аккуратно, не потревожив ни единой ветви, заполз под подходящий куст. Пригляделся. Ага, вон оно что: на обочине застыл запыленный по самую крышу лакированный легковой автомобиль, в моторе которого, откинув вверх боковую створку капота, ковыряется водитель. Метрах в пяти негромко тарахтит работающим на холостых оборотах мотором мотоциклет с коляской; пулемет смотрит вдоль дороги. Пулеметчик остался на своем месте, остальные двое стоят с карабинами на изготовку возле транспортного средства. И самое главное: пассажир авто, коренастый гитлеровец с витыми майорскими погонами, нервно курит, опершись задом о борт и что-то недовольно выговаривая собеседнику в звании лейтенанта, видимо, сопровождающему или адъютанту. Если бы Федор знал немецкий, он бы перевел монолог (лейтенант молчал, виновато глядя себе под ноги) примерно так:

– Проклятый мотор, второй раз за день! Неужели нельзя было заранее решить эту проблему?! Сначала мы задержались на час в той русской дыре, названия которой нормальный человек даже выговорить не в состоянии, и безнадежно отстали от колонны, а теперь и вовсе заглохли посреди этого дикого леса! В котором, ручаюсь, полным-полно озверевших от голода и идиотизма комиссаров большевицких недобитков с оружием в руках. А если они меня убьют? Вот прямо сейчас возьмут и убьют? Что тогда?

Лейтенант наконец решился подать голос:

– Господин майор, если вы помните, я был категорически против поездки на ночь глядя. Но вы сами настояли.

– Настоял, – раздраженно буркнул майор, щелчком выкидывая окурок. – Потому что меня срочно ждут в штабе дивизии. Я не хочу прослыть трусом, боящимся этих диких азиатов, которым мы, по излишней доброте нашего фюрера, зачем-то несем освобождение от коммунистического рабства. Ладно. Курт, – последнее относилось к водителю, – как скоро мы сможем, наконец, ехать?

– Две минуты, герр майор, – не поднимая головы, ответил тот. – Я практически все уже починил. До расположения мы дотянем, ручаюсь, тут всего-то восемь километров, но машину придется отправить на капитальный ремонт. Мотор изношен, просто удивительно, что он еще работает.

– Это тебя придется отправить на фронт, болван, – сварливо пробурчал майор, забираясь обратно в салон. – В боевых частях тебе самое место. Заканчивай, у меня нехорошее предчувствие…

Из недолгого разговора Кобрин понял буквально несколько слов. Но фразу офицера насчет того, что его ждут в «Divisionsstab», и водителя, что поедут они через «zwei minuten», он перевести сумел. И это решило судьбу всех на дороге – упускать шанс захватить в плен высокопоставленного немецкого офицера, зачем-то торопящегося в штаб некой дивизии, он просто не имел права. Конечно, соотношение не самое оптимистичное – один к шести, но он, в конце концов, советский разведчик-диверсант. Справится, куда деваться. Лишь бы трофейный автомат не подвел. Может, и зря он родной «дегтярев» бросил? Все, отставить лирику, работаем. Шо́фер, вон, уже капот опускает, починил, стало быть… не мог, что ли, еще пару минут повозиться, как обещал?

Изготовив к бою пистолет, Федор занялся автоматом. Стараясь ненароком не лязгнуть металлом, снял «машиненпистоль» с предохранителя и разложил приклад. Потверже уперев локти в землю, примерился. Первой очередью нужно срезать мотоциклистов как самых опасных. Вторая – водиле и адъютанту. У одного оружия вовсе не имеется, второй просто не успеет до кобуры дотянуться. Главное, майора не задеть, не на себе ж его потом тащить, раненого? Готов? Готов. Тогда огонь…

Корытообразный затыльник приклада ударил в плечо отдачей, расцветший на конце ствола венчик дульного пламени на миг ослепил, но Федор не напортачил. Первые пули раскидали в стороны стоящих немцев, последние легли чуть пониже среза каски пулеметчика, тут же ткнувшегося в приклад, – аж ствол в сторону повело. Подкорректировав прицел, снова плавно потянул спуск, короткой очередью перечеркивая спину вскинувшегося при звуке выстрелов шофера. Дернувшись несколько раз, тот сполз по капоту и грузно осел на землю. Мгновением спустя к нему присоединился и адъютант, ничком рухнувший в пыль у переднего колеса. Слетевшая с головы приплюснутая фуражка шлепнулась рядом, превратившись в картуз просящего милостыню нищего.

«Герр майор» еще только осознал происходящее, инстинктивно потянувшись к кобуре (одновременно попытавшись, неизвестно зачем – можно подумать, тонкий металл от пули защитит, – захлопнуть дверцу), когда Кобрин уже рванулся вперед. Автомат он с собой не брал, поскольку не настолько хорошо изучил трофейное оружие, чтобы навскидку понять, сколько осталось в магазине патронов. Да и смысл? Пистолет сейчас куда удобнее.

В несколько секунд преодолев отделяющее опушку от обочины шоссе расстояние, Федор рванул на себя дверцу, рывком вышвырнув из машины майора, который тщетно пытался ее удержать, в движении наподдав сапогом под зад. Придавив коленом спину, выдрал из его кобуры пистолет, запихнув за пояс. Рявкнув в ухо мгновенно растерявшего всякую спесь немца одну из немногих заученных фраз «liegen noch, schießen»[5], торопливо проверил пострелянных.

Затрофеенный у парашютистов «люгер» пару раз коротко хлопнул: добивать пришлось только одного из мотоциклистов да водителя. Справившись за несколько секунд, склонился над майором, рывком за поясной ремень поднимая того в вертикальное положение. Собрать трофеи? Нет, слишком опасно. Нельзя терять ни минуты, и без того нашумел. Вот разве что только…

Убедившись, что пленный пребывает в прострации, едва стоя на ногах от шока, и сопротивления оказывать определенно не собирается (равно как и бежать – да и куда, собственно?), метнулся обратно к автомобилю. На ощупь – затянутая маскирующим чехлом мотоциклетная фара практически не давала света – покопавшись внутри, почти сразу же нашел полевую сумку, брошенную на заднее сиденье. Неплохо, наверняка внутри хоть что-то ценное найдется. Карта с важными отметками, например, или какие документы. Не зря ж его в штаб вызывали? Перекинув ремешок через плечо, наспех скрутил немцу руки в положении «за спиной» нашедшейся в кармане бечевкой, приготовленной как раз для подобных случаев, и пихнул в направлении леса:

– Форвертс, шнель! Понимаешь, падаль? Ну, в смысле, ферштейн? Да не крути ты головой, отвалится еще. И без того вижу, что ферштейн. Вот и гут…

Подобрав автомат и на всякий случай сменив магазин – времени определять, остались ли в прежнем патроны, не было, – Кобрин запихнул в полевую сумку майорский «люгер», точную копию его собственного, и погнал немца рысью, подсвечивая дорогу фонариком. Надолго батареи не хватит, но сейчас главное, подальше от шоссе убраться, а уж там можно будет и помедленнее идти. А то сломает ненароком герр майор в темноте ногу, и все труды насмарку, придется добить, поскольку на спине он его до линии фронта не допрет – жирноват фашист. Что будет весьма и весьма обидно. Коль уж такое везение выпало, нужно из кожи вон вывернуться, но до своих его живым довести. Остальное уж не его дело: в контрразведке разберутся. Расколют гада, что тот орех, до самого донышка вывернут. А с пистолетами, кстати, смешно вышло: теперь их у него аж целых три штуки. Нужно будет один из трофеев Пашке Шевцову задарить, он, помнится, все о таком мечтал.

Отогнав несвоевременные мысли, Кобрин подкорректировал курс пленника коротким тычком в бок и затопал рядом, чутко контролируя окрестности…

* * *

По лесу топали практически до самого рассвета. Через каждый час Кобрин позволял небольшой привал минут на пятнадцать – в основном из-за пленного, которому ночной поход давался нелегко. Первое время немец пытался качать права, внезапно останавливаясь, плюхаясь на задницу под ближайшим деревом и что-то гневно выговаривая конвоиру задыхающимся голосом, но Федор его от этого быстро отучил. Буквально в пару несильных, но весьма болезненных ударов – главное, знать, куда бить. Ни малейшего вреда здоровью, даже синяка не останется, но боль такая, что дыхание на несколько секунд напрочь перехватывает. Воспитательные процедуры возымели должное действие, «герр майор» смирился с ролью послушного пленного и дальше безропотно выполнял распоряжения разведчика, хоть порой и бросал на него преисполненные лютой ненависти взгляды. Последнее лейтенанта нисколечко не заботило: пусть себе смотрит, вражина, ему-то что? Красного командира подобные мелочи волновать не должны – на то он и красный командир, чтобы его противник ненавидел и боялся.

Перед рассветом, выйдя в район, где они переходили линию фронта, Федор решился остановиться на отдых. По его расчетам, до передовой оставалось совсем недалеко, и, прежде чем переть вперед, стоило осмотреться, аккуратненько проверив окрестности. Со времени выхода разведгруппы прошли почти сутки, и многое могло измениться. Да и вымотался он, честно говоря, донельзя. Плюс жрать хотелось прямо-таки неимоверно. Поколебавшись, вытащил из внутреннего кармана размякшую от тепла плитку трофейного шоколада и неторопливо сгрыз половину, запив воняющей флягой водой. Остаток протянул немцу, с интересом наблюдая за его реакцией.

Поначалу майор было отшатнулся от «подачки», презрительно вскинув гладко выбритый подбородок. Федор руку не отвел, с легкой усмешкой глядя тому в глаза. Вильнув взглядом, гитлеровец выждал несколько секунд, коротко кивнул, буркнув «danke», и взял шоколад – руки лейтенант ему развязал, чтобы восстановилось кровообращение. Отвернувшись, зашелестел оберткой и зачавкал, торопливо поглощая лакомство. Ну, и то хлеб.

Позволив майору справить нужду, Кобрин снова связал ему руки и, усадив под дерево, примотал к комлю. Вытащив из подсумка «Ф-1», подкинул на ладони, позволяя немцу рассмотреть гранату во всех подробностях, и запихнул ребристое «яйцо» под его ягодицу. Повозившись пару секунд, показал пленному надетое на палец кольцо с болтавшимися под ним усиками предохранительной чеки. Знаками объяснив, что нужно сидеть тихо и, главное, ни в коем случае не двигаться, иначе наступит полный и необратимый «alles kaput».

Судя по округлившимся глазам и мгновенно покрывшим одутловатое лицо крупным каплям пота, подобной подлости он от лейтенанта уж точно не ждал. Ну вот и ладненько, лишь бы со страху не помер. Поскольку больше ему помирать и не от чего: Кобрин вовсе не был настолько идиотом, чтобы и на самом деле запихивать под вражескую задницу взведенную гранату. Еще решит поиграть в героя или просто сознание потеряет – граната и рванет. И все, конец конспирации. И ценного «языка» потеряет, и сам спалится как миленький, поскольку до передка всего ничего. А чека? Ну, а чего чека? Он ее еще с прошлого рейда по тылам в кармане таскал, на всякий случай. Вот и пригодилась…

Убедившись, что побледневший от ужаса майор, боящийся не то что пошевелиться, а даже лишний раз глубоко вздохнуть, верно истолковал его наставления, Кобрин ободряюще похлопал его по пухлой щеке, коротко подмигнул – мол, не переживай, будешь паинькой – поживешь еще, – и скрылся в зарослях. Вернулся Федор уже через полчаса, не обнаружив впереди ничего подозрительного. Значит, можно продолжать движение, тут идти-то осталось не больше километра. Если по пути ничего плохого – тьфу, тьфу – не случится, на рассвете они будут у своих. Или даже раньше, ежели времени зря не терять. Ну, в смысле, это он будет у своих, а вот майор, имени которого он так и не узнал (да и какая разница?), – вовсе даже наоборот. Впрочем, не суть важно.

Извлеченную из-под собственного зада и отправленную обратно в поясной подсумок гранату – хорошо, хоть не обгадился от полноты ощущений, вот это уж точно оказался бы весьма неприятный сюрприз, – гитлеровец проводил долгим и весьма многозначительным взглядом. Аж зенки на миг затуманились, хоть сознание и не потерял, молодец. Влюбился он в нее, что ли? Нет, ну оно понятно, конечно: целых полчаса всерьез думал, что на собственной смерти сидел, есть от чего слегонца мозгами поехать. Наверняка о многом успел передумать – например, о том, что делать, если русский обратно не вернется и он так и останется привязанным к дереву с гранатой под задом. Ну и ладно, лишь бы ноги от испуга не отнялись.

Отвязав пленного от дерева и спрятав бечевку в карман, Кобрин приложил к губам указательный палец, вопросительно мотнув головой. Немец понимающе закивал: мол, понятное дело, буду молчать. На всякий случай показав майору кулак, разведчик легонько подтолкнул его, приказывая начать движение. За то, что пленный повредит ногу, он особо не боялся: ночная тьма уже отступила и окружающие заросли постепенно заливал робкий серый свет зарождающегося утра. Но каждый его шаг разведчик тем не менее контролировал – во избежание, так сказать. Обидно напортачить в самом конце…

Но напортачил не он. И, как ни странно, даже не майор, после эпопеи с гранатой ставший показательно-послушным и просто-таки шелковым. Даже ненависть из взгляда куда-то исчезла, сменившись чуть ли не заискивающим выражением полной готовности выполнять любые приказы.

Они уже шли по заросшему колючим кустарником, топкому дну оврага, когда немцы начали минометный обстрел. Самое обидное, знай гитлеровские наводчики точное расположение советских позиций, скорее всего, ничего дурного бы не произошло. Но Кобрину не повезло, и они с пленным попали под самые первые, пристрелочные залпы, по иронии судьбы пришедшиеся по этому самому овражку. Федор уже видел выглядывающего из зарослей сержанта Лыкова, оставленного в секрете дожидаться возвращения разведгруппы, когда над головой противно завыла первая мина. Пихнув измотанного майора в спину, лейтенант опрокинул его в грязь, навалившись сверху. Мгновением спустя метрах в тридцати поднялся фонтан взрыва. Ощутимо долбануло по ушам, противно екнуло в груди. Посыпались сверху комья влажной земли. Твою мать! Минутой бы позже!

Помотав звенящей головой, Федор рывком поднял пленного на ноги и погнал вперед, прямо сквозь оседающий дымный султан, тухло воняющий сгоревшей взрывчаткой. Под ногами хлюпала, налипая на сапоги, грязь, колючие ветки рвали ткань камуфляжного костюма, коротко ожигали не защищенную одеждой кожу рук и лицо. Майору, судя по хриплому дыханию и болезненным вскрикам, тоже доставалось прилично, но он пер вперед из последних сил, прекрасно осознавая, что тротилу, пусть даже произведенному в фатерлянде, абсолютно все равно, кого рвать в клочья, русского или немца.

Быстрее, еще быстрее! Еще можно успеть!

Вторая мина упала где-то позади. Ударная волна мягко толкнулась в пропотевшую спину, возле виска противно визгнул осколок, еще один рванул рукав куртки, не задев плоть. Нужно успеть!

Кобрин успел. Почти успел. Впихнув вконец обессилевшего пленного в руки обалдевшего от происходящего сержанта, заорал:

– Уходим! Помоги ему, совсем фриц выдохся!

И в этот миг рвануло в третий раз.

По бедру словно со всей дури шарахнули металлическим прутом, правая нога подломилась, и лейтенант, хрипя от заполнившей все тело боли, тяжело завалился на бок. Уже почти теряя сознание, сорвал с плеча ремни обеих полевых сумок – и своей, с драгоценным блокнотом внутри, и трофейной, – швырнул Лыкову:

– Беги… приказ…

– Командир!

– Приказ… быстрее, мать твою… срочно… в штаб, комдиву… важно… Никифорову скажи… группа погибла… геройски…

Последним, что Федор еще успел заметить сквозь затмевающую взор багровую пелену, прежде чем окончательно провалиться в беспамятство, оказались торопливо ползущие вверх по склону оврага сержант с «герром майором». Целые и невредимые, хоть немца Лыкову приходилось практически тащить на себе. Улыбнувшись непослушными губами, Кобрин прохрипел, опускаясь лицом в грязь:

– Хер вам, суки фашистские. Успел…

И тут рвануло еще раз…

* * *

Очнулся Федор от того, что его грубо перевернули на спину. С трудом сфокусировав взгляд, лейтенант разглядел склонившегося над ним немецкого солдата. Заметив, что русский очнулся, пехотинец несильно пихнул его сапогом в бок и произнес короткую злую фразу, обращаясь к кому-то, кого Кобрин не видел. С трудом повернув набок гудящую голову (под щекой противно хлюпнула жидкая грязь, что-то острое больно уперлось в скулу), разведчик заметил еще троих гитлеровцев, судя по всему, только что спустившихся в овраг.

Из-за плеча у немца торчал ствол карабина; в руках же он держал кобринский автомат. Хреново, теперь они его точно пристрелят: ежу понятно, что он этот самый «Maschinenpistole» не на дороге нашел, а в бою захватил, прежнего владельца на ноль помножив. Да и сам он, если подумать, в точности так же бы поступил, наткнувшись на фашиста с советским оружием в руках. Так что все честно. Да и вообще, какая разница? Ему что так, что эдак кранты, не станут же фрицы с раненым возиться. Нужен он им, доходяга.

Угадал, к сожалению: что-то сказав подошедшим камрадам (Федор понял только три слова: «русский», «собака» и «застрелить»), пехотинец вывел затворную рукоятку из паза, ставя оружие на боевой взвод. Ствол чуть приподнялся, уставясь в лицо черным зрачком дульного среза. Ну, вот и все, собственно. Особого страха разведчик, как ни странно, не ощущал. Скорее горькую обиду, что придется умереть вот так, не в бою, как и подобает советскому солдату, а лежа беспомощным у ног врага. Главное, глаза не закрыть, иначе эта сволочь решит, что он испугался. Только бы не закрыть глаза, не потерять не вовремя сознание…

Однако стоящий рядом гитлеровец с лысыми унтерфельдфебельскими погонами внезапно протянул руку и решительно отвел ствол в сторону, бросив короткое и понятное без перевода:

– Nein! Nicht schießen.

Остальную фразу после слов «Нет. Не стреляй» Федор перевести не сумел, но понял, что убивать его, судя по всему, не станут. По крайней мере, пока.

– Er – russischer Spion. Schauen Sie sich seine Kleidung. Vielleicht ist ihre Geheimpolizei. Wir müssen Gefangene. Lassen Lieutenant entscheidet[6].

Смерив разведчика злым взглядом, пехотинец разочарованно пожал плечами, но оружие опустил, поставив обратно на предохранитель и закинув автоматный ремень на плечо. Повинуясь командам унтера, Кобрина обыскали, немилосердно ворочая из стороны в сторону, отчего он разок даже потерял на несколько секунд сознание. Забрав оба пистолета, гранаты из подсумка и нож, Федора наспех перевязали, забинтовав бедро прямо поверх рассеченной осколком штанины, и рывком подняли в вертикальное положение. Раненую ногу пронзило острой болью, но на этот раз сознание он не терял, лишь глухо застонал сквозь зубы и грязно выругался. Немцы заржали и, закинув его руки себе на плечи, потащили безвольно обвисшего пленного наверх.

«Позор-то какой, – мелькнуло в затуманенном болью, готовом снова провалиться в темную бездну беспамятства мозгу. – Советский разведчик-диверсант, лейтенант Красной Армии – и в плен, как распоследний предатель, попал. Знал бы, успел застрелиться. Или гранатой себя подорвал, чтобы и этих сволочей прихватить. Стыдоба-то какая. Сначала всех ребят потерял, теперь – плен. Бежать нужно, бежать при первой же возможности…»

Окончательно Кобрин вырубился, когда его грубо забросили в небольшой полугусеничный бронетранспортер, мерно тарахтящий работающим на холостом ходу движком неподалеку от оврага…

Глава 9

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Все-таки немцы, к глубочайшему сожалению Кобрина, умели приходить в себя практически в любых обстоятельствах. Уж насколько им наваляли артиллеристы, всерьез проредив основную часть группы: ан нет, оклемались, суки, еще до того, как первые «тридцатьчетверки» успели добраться до затянутого дымным пологом шоссе. Не все, разумеется, – главным образом, командиры танков и САУ, которых от осколков и контузии защищала броня.

Пехоте пришлось куда хуже, да и потери оказались просто несопоставимы. Если бронетехники гитлеровцы потеряли не столь и много, от силы десятка два, то число погибших и раненых исчислялось сотнями. С перевесом, как и на любой войне, в сторону последних, разумеется. Что для командования даже хуже: раненый, особенно тяжелый (а среди тех, кто попал под огонь крупнокалиберных пушек на открытой местности, таких всегда подавляющее большинство), – это и необходимость в экстренной медпомощи и срочной эвакуации, и затраты на лечение и реабилитацию, и деморализующее личный состав влияние. Не так-то просто сохранить боевой дух, когда видишь вокруг окровавленные ошметки тел боевых камрадов, с которыми еще утром выстаивался в очередь к полевой кухне. Или пару дней назад, под дружный хохот и скабрезные советы, насиловал смазливую несовершеннолетнюю унтерменшу в одной из безымянных деревень. А потом вырезал у нее на груди штыком пятиконечную звезду…

Танкистам было проще. Значительно проще: знай развертывай «коробки» в сторону невесть откуда появившихся русских панцеров да вступай в бой. Причем безо всякой оглядки на то, что творится кругом. Еще в свою «бытность» комбатом Минаевым Сергей заметил, что в бою гитлеровцы проявляют просто поразительное равнодушие к собственным погибшим и раненым, и сейчас лишний раз в этом убедился. Механики-водители немецких танков даже не пытались объезжать тела камрадов, перли прямо по ним. Даже мысль возникла: интересно, это у них в уставе так написано или командование просто предпочитает закрывать на подобное глаза? После боя списывая погибших от дружественного огня, суть гусениц, в общие потери? Нет, с одной стороны, оно понятно, что в реальном бою, где тебя в любую секунду могут сжечь, из наглухо запечатанной стальной коробки ни хрена толком не разглядишь, но все же?

А потом думать стало некогда, поскольку встречный танковый бой, особенно на столь мизерной дистанции, как-то не способствует пространным размышлениям «о добре и зле». Поскольку действовать приходится исключительно на рефлексах, по принципу «кто первый выстрелил – тот и прав». Ну, в смысле, жив…

Бдз-здынь! – ударившая в лобовой лист болванка, выбросив роскошный сноп искр, благополучно уходит в рикошет. Там, у моста, по ним уже попадали, но сейчас удар куда сильнее – и расстояние до противника меньше, и калибр, судя по всему, серьезнее. Сдавленно матерится Божков, ему вторит мехвод: бронебой долбанул аккурат по центру бронелиста, оглушив обоих. Пробития, разумеется, нет и быть не может – сорок пять миллиметров брони плюс наклон в шестьдесят градусов, увеличивающий толщину защиты почти вдвое, надежно защищают сидящих внизу танкистов. Но все равно неприятно. И в башке звенит, мама не горюй. Да и несколько мелких сколов от удара вполне могли образоваться: до подбоя брони в этом времени пока не додумались.

Танк виляет в сторону, рывком уходя с линии прицеливания, но на сей раз Сергей подсознательно ожидает подобного маневра и ухитряется не врезаться плечом ни в броню, ни в казенник орудия. Торопливо поворачивает панораму, отыскивая цель. Приземистая «Штурмгешутц» тоже меняет направление движения: командир самоходки уже понял, что взять русский танк в лоб не удалось, и маневрирует. Хотелось бы надеяться, что в панике. А вот и хренушки, маневрируй, не маневрируй, но для «Ф-34» твоя броня – не преграда. Даже лобовая. Не веришь? Сейчас убедишься. Лови подарочек, фриц…

– Короткая!

«Тридцатьчетверка» привычно качается, гася инерцию. Вверх-вниз. И еще раз, но уже слабее. Качели, млин! Неужели трудно изобрести двухплоскостной стабилизатор для танковой пушки?! Может, ему попутно прогрессорством заняться? Так, самую малость? Самое смешное, прямого запрета на подобное у проходящих «Тренажер» курсантов нет. Вроде бы… Блин, ну отчего в самый напряженный момент ему всякая хрень в башку лезет? Или не только ему? Нужно будет после боя спросить у мужиков…

– Ба-бах! – получите и распишитесь. Горит, сучка угловатая, и хорошо горит. Слава карбюраторным «Майбахам», или что там у немецких танков в моторном отсеке стоит? Без детонации, правда, но и наружу никто не лезет. Некому? Наверное, поскольку огонь уже изо всех люков прет…

Используя несколько секунд передышки, Кобрин оценивает обстановку. Пока все вроде нормально. Танки первого батальона атакуют с обеих сторон дороги, умело маневрируя и ведя огонь с коротких остановок. Мажут, конечно, но не часто: наловчились уже, все ж таки третий за сегодня бой. Как результат – в небо все чаще поднимаются траурные столбы дыма, обозначая очередной подбитый панцер, бронетранспортер или «Штурмгешутц».

Порой замирают на месте и «тридцатьчетверки»: кому-то сбили гусеницу, кто-то сам заглох, не успев вовремя перекинуть передачу. Там, в будущем, Сергей читал, что опытные мехводы перед боем тупо втыкали вторую передачу, регулируя скорость газом. Ресурса двигателю это, понятное дело, не добавляло, но кого волнуют подобные мелочи, если танк, по суровой фронтовой статистике, живет от двух до четырех боев? Или лучше застрять посреди поля, не сумев воткнуть нужную скорость? А кого-то и подбили – вон, как тот «Т-34», не успевший добраться до невысокой насыпи буквально десятка метров. Комбриг видит приподнявшуюся над погоном башню; сквозь неширокую, в пару ладоней щель выметывается полотно неяркого пламени от взорвавшихся боеприпасов. В воздухе еще кувыркается выбитый ударной волной погнутый люк, когда башня тяжело рушится обратно. Загорается солярка из раскуроченных внутренних баков, хлопают в огне патроны в пулеметных дисках. Прощайте, ребята…

– Короткая.

Выстрел. Промазал. В нос и глаза лезет кислая кордитная вонь. Звяканье стреляной гильзы, сдавленный мат башнера в наушниках. Сергей уже заметил, что ругается Анисимов только во время боя, в другое время не позволяя себе ни единого бранного слова, – защитная реакция психики? Возможно…

– Вперед.

Ненужная, к тому же еще и запоздавшая команда: Цыганков и сам прекрасно знает, что делать. Рывок, подворот на полкорпуса, набор скорости. «Тридцатьчетверка» с разгона взлетает по откосу, под гусеницами скрежещет сминаемый металл. Прямо по курсу – перевернутый грузовик, из расколотого близким взрывом кузова рассыпались укупорки с выстрелами к противотанковой пушке – вон она, сорвалась с прицепа, нелепо задрав в небо упор станины. Сознание отчего-то с особой четкостью фиксирует рассыпавшиеся в пыли цилиндры унитаров: желтая, не успевшая потускнеть, гильза, черная «голова» бронебойного снаряда. Между выстрелами – тела в фельдграу, в разной степени сохранности. Широкие гусеницы расплющивают гильзы, вбивая их в землю. И не только снаряды, разумеется…

– Тарань! – посильнее вцепиться руками, готовясь к столкновению. Мат мехвода. Заполошный треск курсового «ДТ»: Божков кого-то увидел и сейчас поливает его очередями.

Танк прыгает вперед, несильный толчок – слишком велика разница в массе, – и снова противный визг разрываемого металла. Вверх – короткая пауза, скрежет – вниз. Качели, мать их! Смяв покореженную кабину и разметав по доскам кузов, танк сползает с остатков грузовика. Цыганков отрабатывает гусеницами, разворачивая машину вдоль дороги.

Выстрел. Ба-бах. Длинь. Кланц. Попал: утыканная заклепками «Прага» теряет сорванную ударом башню и боком сползает с насыпи. Ни детонации, ни пожара. Помедлив секунду, словно раздумывая, стоит ли это делать, легкий танк внезапно переворачивается, опрокидываясь кверху брюхом. Кобрин видит заляпанное намертво присохшей грязью днище, по сторонам от которого все еще вращаются, подрагивая на замерших катках, узкие гусеницы.

– Вперед.

Еще одна ненужная команда, «тридцатьчетверка» и без того уже набирает скорость. Но молчать во время боя нельзя. Хоть матерись, хоть стихи читай, только не молчи.

По ним снова попали, на этот раз в борт, по касательной. И снова без пробития, только в ушах зазвенело и броня ответила короткой дрожью. Отправить ответку комбриг не успел – обидчика спалил кто-то из товарищей. Хорошо спалил, грамотно, аж угловатая башня с кургузым «окурком» набок сползла. Молодцы, ребята, запомнили его слова насчет «башкой на все триста шестьдесят вертеть, ушами не хлопать, плечо товарищу вовремя подставлять». Эх, ему б хоть недельку с бригадой поработать, поднатаскать мужиков! Но нет времени. Нет – и быть не может. Сейчас ни у кого нет времени, даже у Oberkommando. Блицкриг на последнем издыхании, темп наступления падает каждый день, увязая в русской обороне, тормозясь, казалось бы, бессмысленными контрударами.

– Короткая! – Это мехводу. И сапогом в спину. Легонько, как просил. – Огонь! – А это уже самому себе. Просто чтобы не молчать. Башнер, вон, матерится, а он чем хуже? Материться красному командиру уставом не положено, значит, будет сам себе команды отдавать.

Промах! Зар-раза!

– Витя, стоим, еще раз.

Клацанье затвора, тычок в плечо от башнера: заряжено. Цыганков, молодчина, ждет, сжимая фрикционы побелевшими от напряжения пальцами.

Огонь! Есть, попал! Одной болванкой и направляющее колесо своротил, и двигатель разбил. О, уже и горит, жаль, вяло как-то, дым есть – огня нет. Итого три штуки за несколько минут. Неплохо. Может, предложить ребятам звездочками на башне или стволе количество побед отмечать? Чем танкисты хуже летчиков? Вроде бы в этом времени подобное пока не практикуется: вот и будет, блин, прогрессорство! Минимальное, угу…

Пора отходить? Пожалуй, что и пора, хорошего понемногу. Ошарашенные артналетом, неожиданной атакой и потерями фрицы понемногу приходят в себя, действуя все более организованно. И стреляют, к сожалению, все прицельнее. Значит, командиры уцелели и сейчас занялись тем, чем им и положено – подавлением паники, борьбой с неразберихой и перегруппировкой сил. Фрицы это умеют, у них подобное в крови. Да и опыт французской и польской кампаний никуда не делся. Не говоря уж про два месяца боев с Красной Армией, что на несколько порядков серьезнее. А нам это нужно? Хренушки, нам это совсем даже не нужно. Пусть пока раны зализывают, считая, что русские танки и не собирались ввязываться в долгий бой.

Приоткрыв башенный люк, Кобрин выпускает в низкое небо сигнальную ракету, подавая оговоренный сигнал. Уходим.

Но скоро вернемся, только не здесь и немного позже. Ждите, сволочи, не скучайте…

Интересно, как там тяжелотанкисты поживают? Заперли фрица?

* * *

Укрытые в капонирах и тщательно замаскированные «КВ» немцы до первого их выстрела так и не обнаружили. Местность пересеченная, изрезанная множеством овражков, с невысокими холмами, как тут заподозрить, что полдесятка невесть откуда взявшихся кустов, которых еще утром тут не было, не совсем кусты? Точнее, вовсе даже не кусты, а вкопанные в землю по самые башни русские тяжелые танки? И тот факт, что безобидные заросли вдруг начали прицельно лупить по узкой на этом участке дороге из семидесятишестимиллиметровых орудий, оказался для гитлеровцев полной неожиданностью. Крайне неприятной неожиданностью.

С окопами для размещения пехотной роты прикрытия пришлось провозиться еще больше, маскируя брустверы и пулеметные точки дерном, сухой травой и накрывая ходы сообщения плащ-палатками и срезанными в недалеком лесу ветками, но оно того стоило: просквозивший мимо передовой дозор ничего подозрительного не заметил, хоть фрицы и тщательно пялились поверх бортов. В бой пехотинцы должны были вступить не раньше, чем немцы приблизятся на расстояние прицельного выстрела. Окопы расположили так, чтобы надежно прикрыть с фронта и флангов все пять танков. Запасные позиции отрыли в нескольких сотнях метров восточнее, там же, где и еще одну линию укрытий для «КВ». Отступать дальше уже не собирались. По крайней мере, до получения соответствующего приказа комбрига…

Удара с тыла со стороны промчавшихся мимо разведчиков не боялись: в полукилометре уже ждала засадная команда силами до отделения при двух пулеметах. И когда идущий следом за мотоциклами легкий танк вдруг замер, наскочив на мину, и раскорячился поперек дороги, все было кончено в считаные минуты. Попавшие под перекрестный ружейно-пулеметный огонь мотоциклисты не продержались и нескольких секунд, после чего стрелки перенесли огонь на бронетранспортеры. Бронебойные и бронебойно-зажигательные пули с легкостью дырявили тонкие борта, так что покинуть простреливаемые насквозь машины удалось немногим. Перебив гитлеровцев, успевших сделать буквально несколько выстрелов, подобравшиеся к дороге бойцы закидали оба бэтээра гранатами и подожгли их, предварительно сняв пулеметы. Второй танк развернулся и попытался уйти, но напоролся на метко брошенную под гусеницу «РПГ-40» и тоже замер с разбитой ходовой. Танкисты попытались отстреливаться из пулеметов, но взрыв на крыше моторного отсека еще одного килограммового «подарка» превратил «Pz-I» в пылающий факел: противопульная броня не могла соперничать с фугасным боеприпасом, насквозь пробивающим до двух с половиной сантиметров стали. Взрыв оказался настолько мощным, что даже своротил с погона башню.

Практически одновременно с этим вступила в бой и основная засада. Идущие в авангарде танки вынесли первым же залпом: недаром же «КВ» разместили так, чтобы простреливать шоссе на добрый километр. И не в лоб (что немцев тоже бы не спасло), а одновременно с обоих флангов. Два панцера сразу же полыхнули от попаданий в боеукладку и внутренние баки, одному разбили двигатель, и он тоже задымил. И еще пара завертелась на месте с перебитыми гусеницами, перекрывая дорогу. О продвижении вперед можно было забыть, и танкисты ударили по хвосту колонны, наглухо запечатывая огневой мешок. Несмотря на солидное расстояние и не слишком надежную оптику, вторым залпом сожгли еще парочку танков и угловатый восьмиколесный броневик с антенной над крышей, видимо, машину связи (никто из танкистов подобных еще ни разу не встречал).

Пока перезаряжались и разбирали новые цели, благо радиосвязь работала на удивление сносно, несмотря на далекие зарницы приближающейся грозы, немцы развили бурную деятельность. Водители грузовиков отгоняли транспорт на обочины, танки и САУ начали разворачиваться в сторону опасности, из бронетранспортеров и кузовов горохом посыпались пехотинцы, отбегая от шоссе и залегая. Пулеметные расчеты тащили «МГ» и коробки с лентами, хоть пользы от них пока не было никакой. Расчеты ПТО торопливо отцепляли свои пушки, откатывали их в сторону, выгружали боеприпасы.

«Видать, стрелянные, суки! Опытные! – подумал комроты, старлей Ляликов, зло выматерившись себе под нос. – Вона как торопятся, едва из портков не выпрыгивают. Ну, ловите подарочек, мы не жадные». И приказал заряжать осколочным.

Новый залп пришелся в середину пришедшей в движение после недолгого замешательства колонны. Рванули осколочно-фугасные, затягивая перспективу дымом и поднятой взрывами пылью. Подпрыгнул на месте тупорылый «Опель Блиц», раскидывая в стороны обломки дощатого кузова; из смятой ударной волной, продырявленной осколками кабины вывалился в пыль шофер, зажимая ладонью оторванную по локоть руку. На месте трехосного грузовика взвился высоченный огненный факел – граната попала в кузов, плотно заставленный бочками с горючим. Разорванные и смятые емкости пылающими болидами разлетелись по дороге.

Спасаясь от разливающегося кругом жидкого пламени, окатившего огненными брызгами капот и часть брезентового тента, водила идущего следом «Мерседеса» с противотанковой «Pak 35/36» на прицепе резко сдал назад. Подмяв под себя развернувшуюся поперек движения пушку, грузовик смешно подскочил на месте, сминая набок орудийный щит, и наглухо застрял, впустую вращая зависшими над дорогой колесами. В следующий миг в него влепилась граната, и автомобиль разворотило мощным взрывом: в кузове сдетонировали укупорки со снарядами. Еще один осколочно-фугасный проломил борт полугусеничного бронетранспортера и взорвался внутри, развалив похожий на колун корпус по сварным швам. Который тут же полыхнул: осколки пробили бак и подожгли бензин.

Советские танки снова перезарядились, продолжив обстрел: как оговаривалось перед боем, теперь они стреляли по готовности, самостоятельно разбирая цели. Необходимости тратить драгоценное время на радиопереговоры больше не было: колонна надежно заперта на шоссе, а тех, кто решит обойти их позиции с флангов, ждут сюрпризы в виде противотанковых мин и заболоченного речного берега. Так что «милости просим, граждане фашисты», как сказал бы комбриг.

Потеряв еще один танк (сгорел и взорвался) и самоходку (разбили ходовую, выворотив пару катков и ведущую «звездочку», так что отъездилась, а до рембата еще дожить нужно), гитлеровцы перегруппировались и все-таки решили попробовать обойти засаду с флангов – с дорожного полотна сползло десятка полтора бронемашин. Продолжая осыпать советские позиции градом осколочных снарядов, поперли вперед. Осколочных – поскольку маскировка, как ни странно, продержалась дольше, чем ожидали танкисты, и немцы по-прежнему считали, что попали в артиллерийскую засаду. Вот и пытались подавить несуществующие пушки, искренне недоумевая после каждого близкого попадания, отчего это русские продолжают стрелять как ни в чем не бывало. Неужели азиатских варваров не берет ни ударная волна, ни осколки?!

Потом скрывающие танки ветки и масксети наконец разметало взрывами, и фрицам пришлось срочно менять тип боеприпасов. Без особого, впрочем, успеха: попасть в торчащую над землей относительно небольшую башню не так-то и просто. А если и попадешь, то броню проклятых russische panzer все равно не пробьешь. Советские же танкисты продолжали стрелять по атакующим танкам, дожидаясь, пока те попадут в ловушку. Правда, не слишком успешно: что-что, а маневрировать фрицы умели. Двигались изломанной змейкой, постоянно меняя направление и проходя каждый участок с разной скоростью – пока довернешь башню на нужный угол, цель уже успеет уйти.

Следом за танками, стараясь сильно не отставать, бежали пехотинцы при поддержке полугусеничных бронетранспортеров. Не цепью, конечно, бежали, словно белогвардейцы в довоенном кинофильме про легендарного комдива Чапаева, а двигались небольшими группами, укрываясь за кормовой броней. Пока по ним никто и не стрелял – красноармейцы не демаскировали окопы и пулеметные точки, подпуская ближе. И ждали, пока немцы заедут на мины. Не забывая пробивать шоссе на всем протяжении, добавляя паники и не позволяя гитлеровцам расслабиться.

А затем фрицы заехали на минное поле. Из-под траков идущей первой «тройки» старого образца, с короткой пушкой, выметнулся небольшой клуб дыма, полетели в стороны клочья дерна. И следом поползла и вся гусеница, споро скручиваясь по ходу движения. Бум! Снова несерьезный, казалось бы, взрыв – и еще один танк замер, развернувшись поперек движения. Остальные сбросили скорость, пока еще не понимая, что произошло: то ли мины камрадов разули, то ли русская пушка. Пехота дисциплинированно залегла. Снова ударили орудия «КВ», и потерявшие маневренность танки выбыли из боя. Один – навсегда, теперь только в переплавку, другой… скорее всего тоже, уж больно жарко полыхнул. Намек – «будешь стоять – капут» – немцы истолковали верно, решившись продолжить движение. За что и расплатились еще тремя замершими у опушки боевыми машинами. После чего рванули, не разворачиваясь, в обратном направлении, едва не передавив порскнувших буквально из-под гусениц пехотинцев. Все, с этой стороны безопасно: без саперов не полезут, а их прикрытие в два счета покрошит из пулеметов и самозарядных винтовок.

Со стороны реки тоже никаких проблем не возникло. До самой воды добрался только один легкий танк, где и застрял намертво, сев на брюхо и беспомощно перелопачивая гусеницами песок и ил. Еще два завязли, едва добравшись до камышей, – тупо погрузились выше ступиц опорных катков, немного побрыкались, забрызгавшись грязью по самые башни, после чего получили каждый по болванке, с такого расстояния проломивших лобовую броню. На проторившую дорогу в никуда «Прагу», на половину высоты корпуса скрытую камышом, даже снаряда тратить не стали: без тягача ей отсюда уже не выбраться, а ее тридцатисемимиллиметровая пукалка вкопанным в землю «ворошиловым» не опасна ни с какого расстояния. Пусть поплавает. А полезет кто на помощь – получит гостинец в борт.

Уцелевшие танки без потерь оттянулись обратно к дороге, прячась за корпусами менее удачливых камрадов и обильно затянувшим шоссе дымом. По ним не стреляли: пора начинать экономить боекомплект, поскольку никто не знал, сколько им еще тут торчать. Ветер, как зачастую бывает перед ливнем, практически стих, и густой дым стелился по земле, с одной стороны, укрывая от русских наводчиков, с другой – мешая. Дышать было трудно, чудовищное амбре горящего бензина и масла, резины и пластика, дерева и человеческой плоти забивало ноздри, вызывало рвотные позывы и судорожный кашель. Гитлеровцы, кто поодиночке, кто группами, без приказа отползали подальше от шоссе: некоторые, расчехлив лопатки, начинали окапываться. Простые пехотинцы раньше собственных командиров догадались, что с ходу взять русский заслон не удалось. Командиры, судя по всему, с похвальной быстротой пришли к такому же мнению, и на советские позиции обрушился шквал огня: теперь немцы лупили из всего, что могло стрелять. Существенного вреда танкам это нанести не могло, но снаряды и мины все чаще и чаще ложились вблизи пехотных траншей, срывая маскировку, контузя и раня бойцов. Особенно доставали минометы, нащупать позиции которых не было никакой возможности – поди разберись, где они установлены? Миномет – не пушка, много времени на смену позиции не требует.

Командир роты тяжелых танков, старший лейтенант Ляликов понимал, что если так пойдет и дальше, то вскоре он останется без прикрытия. Значит, пора отходить на запасной рубеж? Вот только не рано ли? А что бы комбриг на его месте сделал? Какой приказ отдал? Как он там говорил, «главное сберечь бойцов, а танки новые построят»? Правда, это касалось экипажей, а тут пехота, но какая разница? Все они – красноармейцы, только один в комбезах, другие – в гимнастерках.

Низкие тучи рассекла ветвистая молния, могучий раскат грома пробился даже сквозь броню и шлемофон. Резко потемнело, словно внезапно наступили сумерки. И начался ливень, да такой, что видимость сразу упала практически до нуля: в лупящих по броне косых струях едва срез орудийного ствола разглядишь. Обстрел со стороны противника практически сразу прекратился: немец – существо экономное аж до жадности, снаряды и мины попусту ни за что жечь не станет. Ну что же, вот и ответ: проходимость у «КВ», конечно, ни в какое сравнение с немецкими «коробками» не идет, но и вес в два раза больший. Если почва всерьез размокнет – при таком-то «дождичке», – застрять не застрянут, но тащиться будут едва-едва. По тонне глины на гусеницы намотают, какая уж тут скорость? Да и пехота по грязи особо не побегает, и окопы мигом подтопит. Решено, отходим.

– «Линейка-один», как слышишь? Ответь «Сталевару».

– «Стале… …лышу плох… повтор…» – захрипела забитая атмосферными помехами радиостанция. Твою ж мать, до них от танков и сотни метров нет, а слышимость – словно с северным полюсом разговариваешь! Свя-я-язь… Проще с башни проорать, на радость немецким снайперам.

– «Линейка-один», отходи на «Линейку-два»! Немедленно, пока дождь. Мы следом. Подтверди прием.

– «…онял, отхож …а линейку-дв… вы …ледом … и минут… и ухож…»

Ну вот и ладно, вроде поняли друг друга. А если нет – увидят отползающие танки, так следом и двинут, это тоже заранее оговорено.

Глухо рыча дизелями, пять испещренных следами попаданий танков задом выползли из капониров. Развернулись, выворачивая широченными гусеницами целые пласты влажной земли, и рванули в сторону запасной позиции. Со стороны шоссе бухнуло несколько не особенно прицельных орудийных выстрелов, за кормой танков поднялись, раскидывая комья липкой глины столбы разрывов. Мимо, разумеется. Хрен вам, стреляйте, коль снарядов не жалко…

Следом за танками небольшими группами, по двое, по трое, двинулись короткими перебежками пехотинцы. Немцы начали было садить из пулеметов и карабинов, но вскоре бросили это занятие как бесперспективное: попробуй попади хоть в кого-то в таких условиях. Да и бегут русские правильно, то и дело падая на землю и замирая на несколько секунд, прежде чем продолжить движение. Плюс один из здоровенных русских панцеров вдруг остановился, развернул башню и дважды выстрелил, показывая, что прикрывает своих. Первый снаряд упал с недолетом, зато второй сбросил в кювет и без того жарко горящий грузовик, на раскалившемся металле кабины которого шипели, испаряясь, дождевые капли. Стрельба со стороны дороги стихла – этот намек тоже был понят должным образом.

Обе противоборствующие стороны взяли недолгую – пока ливень не закончится – паузу…

Глава 10

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Во время обучения в ВАСВ Кобрин, равно как и другие курсанты, вне зависимости от того, допустят ли их к прохождению «Тренажера» или нет, перелопатил горы исторического материала – документов, фотографий, видеофильмов, воспоминаний ветеранов РККА и вермахта. Перелопатил, разумеется, не в прямом смысле: курсанты ВАСВ не сидели, как их далекие предки, в библиотеках, шурша пожелтевшими листами книг, полевых уставов, технических справочников и подшивок газет того времени. Все документы давным-давно оцифровали, фотографии и фильмы – перевели в голоформат. Наиболее важную информацию загружали в память при помощи гипнообучения, называемого в среде слушателей академии «и захочешь – не забудешь», или в виде информационных пакетов, «разархивирующихся» в нужный момент.

Входил туда и курс по истории, концепции и тактике информационно-психологических войн как одной из составляющих гибридной войны. Включал он изучение литературы и видео, как «документального», так и художественного, с говорящими за себя пометками к файлам «информационная война против СССР и СНГ», «прямое и опосредованное психологическое воздействие на массовое сознание», «целевое использование подконтрольных противнику СМИ», «ложь, передергивание исторических фактов» и так далее. Кобрин не пропустил ни одной лекции или семинара: сначала было просто любопытно, затем осознал, насколько подобное важно.

На занятиях подробно разбирали опусы псевдоисториков конца двадцатого – начала двадцать первого столетия, переворачивающих реальную историю Великой Отечественной с ног на голову. Полный, так сказать, набор «развенчивающих» официальную версию «фактов»: тут тебе и тотальная неготовность Советского Союза к войне, и напрочь обезглавленная репрессиями конца тридцатых годов армия. А те, кого не успели расстрелять и сгноить в ГУЛАГе, – бухали в три горла, вместо того чтобы немца останавливать. И «устаревшие, слабовооруженные, картонные» танки, неспособные дать отпор «самым передовым в мире» бронемашинам вермахта. И паршивые самолеты, над которыми до икоты хохотали блестящие асы люфтваффе. И поголовная тупость, недальновидность и пьянство командиров всех уровней, усугубленные поголовной же трусостью бойцов. И горячее желание народа при помощи германской военной машины поскорее «скинуть власть кровавых палачей-коммуняк». Дополнением к последнему пункту, как правило, шли картавые идиоты-комиссары, поголовно мешающие командирам нормально воевать. И принимающий ванны из парного молока после охоты на московских улицах на школьниц-девственниц кровавый палач Берия до кучи. Которому, судя по всему, всяких там артисток уже не хватало.

Самое смешное, одновременно с этим другие «исследователи» (получавшие зарплату из рук тех же самых кураторов-грантодарителей) убеждали, что СССР к войне как раз таки готовился, собираясь опередить Гитлера и самостоятельно захватить всю Европу. А то и не только ее. Да вот только не вышло, совсем чуть-чуть не успели, поскольку разгадал гениальный Гитлер при помощи своей лучшей в мире разведки коварный замысел кремлевского упыря и ударил первым. Превентивно. Ударил, понятное дело, вынужденно. Нехотя. Вот не хотел же, зуб даем, но был вынужден. Просто чтобы защитить от азиатских варваров и разжигателей пожара мировой революции честно захваченные земли старушки Европы. Обстоятельства так сложились, звезды сошлись.

Одним словом, те самые классические «пятьсот миллионов невинно репрессированных» – где именно Сергей наткнулся на эту ерническую фразу, он не помнил, но в память отчего-то запала намертво.

А победил в войне кровавый тиран, разумеется, абсолютно случайно и вопреки воле народа, тупо завалив гитлеровцев трупами. И закидав шапками, поскольку иначе русские воевать просто не умеют. Застряли немецкие продвинутые «панцеркампфвагены» в горах трупов – и все тут. Не сумели перемолоть гусеницами – и завязли, сев на брюхо. А, да – еще про заградотряды забыл упомянуть. Понятно же, отчего «одна винтовка и пять патронов на троих» – все боеприпасы шли заградительным отрядам, которые только тем и занимались, что круглосуточно стреляли из дефицитных пулеметов в спины. А вот рядовым бойцам приходилось черенками от лопат воевать. При помощи доблестных урок с прочими зэками из штрафных рот, без которых ни о какой победе и речи бы не шло – вот уж кто воевал, так воевал…

Читать и смотреть было откровенно противно – особенно после прохождения первого «Тренажера». Поскольку насмотрелся на действия продвинутых еуропейцев по самое не хочу. Например, та девочка-подросток из оставшегося безымянным белорусского хутора. И расползающееся на бриджах возжелавшего плотских утех немецкого лейтенанта мокрое пятно. И короткие толчки отдачи пистолета в руке. Такое не забудешь. Никогда.

Но Кобрин смотрел и читал. Вдумчиво, не пропуская ни одного файла, ни одного видео. Запоминал. Осмысливал. Анализировал. Потому что знал: так нужно, без этого не поймешь эпохи, с которой он теперь намертво повязан кровью; не станешь для нее своим. Не прочувствуешь, под каким чудовищным давлением извне тысячи лет жили и боролись предки. Давлением в том числе и информационным, и психологическим. Ложь ведь тоже оружие, порой куда страшней штыка или гранаты. И, кстати, да, именно что кровью – как собственной, так и своих бойцов. И неважно, что сугубо технически кровь была не его, а реципиента – проливал-то ее он! По собственной воле. И вторгнувшихся на родную землю врагов убивал тоже он. Многих – лично. Ага, именно так, именно «на родную»! И какая разница, что он родился совсем на другой планете и в другом времени? Не зря ведь сказано – «русский – не национальность, а состояние души»? Или вот это: «я – русский человек грузинской национальности»?[7] Вот о том и речь…

Почему все это вспомнилось комбригу именно сейчас?

Да, наверное, именно потому, что «устаревшие, слабовооруженные и картонные» легкие танки только что в хвост и гриву разнесли весь тыл немецкой мехгруппы! Потеряв при этом всего пять машин из четырех десятков. Две из которых еще можно восстановить своими силами, даже не дожидаясь подхода рембатовской «летучки»…

* * *

Появления облепленных десантом танков немцы не ожидали. Когда впереди раздались тяжелые удары гаубичных снарядов и выстрелы башенных орудий, колонна остановилась. Поначалу все казалось понятным: попали в засаду, в последнее время противник частенько использовал подобную тактику. Сейчас боевые части перегруппируются, выдвинут вперед бронетехнику и при поддержке пехоты отбросят обнаглевших русских. А у тыловиков будет очередная отличная возможность сфотографироваться на фоне сгоревших и развороченных взрывами боекомплекта советских панцкеркампфвагенов и раскиданных вдоль шоссе трупов. Почему нет? Нужно же послать в рейх, любимой жене или невесте, письмо с парочкой фотокарточек. Пусть liebe Frau und Fräulein видят, как он героически сражается против орд азиатских дикарей. Пусть даже и не он лично: кто об этом узнает? Поедет на побывку – расскажет, как все обстояло «на самом деле». И что вот конкретно этот панцер сжег именно он. А потом, когда огонь стих, сфотографировался с повисшим из люка обгорелым танкистом, больше похожим на покрытую лаком черную головешку. Ведь вид испуганно закатывающей подведенные по последней моде глазки белокурой любимой так возбуждает. Как и ее жаркий шепот, влажно обжигающий шею:

«Oh, mien lieb, nicht wahr? Sie – ein Held! Fuhrer ist stolz auf dich! Komm zu mir! Ich vermisse dich!..»[8]

Но все вышло совсем не так.

Со стороны леса вдруг рванулись, стреляя с коротких остановок, десятки легких танков. Нескольких залпов осколочно-фугасными, поддержанных массированным пулеметным огнем, хватило, чтобы на дороге воцарился хаос. Взрывы, пламя разлившегося из бочек и канистр бензина, удушливый дым, свистки пытавшихся навести порядок унтеров, крики офицеров, истошные вопли раненых и сгорающих заживо…

Наводчики советских танков безнаказанно расстреливали грузовики с пехотой, топливом и армейским имуществом, тянущие пушки артиллерийские тягачи, полевые кухни и цистерны-водовозки, машины связи, многочисленный гужевой транспорт. Снаряды «сорокапяток», конечно, не могли разнести в клочья броневик или грузовую машину, но на то, чтобы разворотить кабину или продырявить борт, их мощности вполне хватало, порой даже с избытком. Пожалуй, даже удар четырехорудийной гаубичной батареи не был бы столь эффективен, как беглый обстрел из сорока пушек, способных за считаные секунды переносить огонь в любом направлении. Более чем километровый участок шоссе затянуло пылью и дымом, но носящиеся вдоль дороги легкие танки даже не собирались прекращать стрельбу. Или, что скорее, практически безнаказанное избиение, поскольку пока в их сторону звучали лишь единичные винтовочные выстрелы и нечастые пулеметные очереди. Немцам, правда, удалось установить несколько минометов, но попасть в постоянно маневрирующие танки было почти нереально, да и опасности осколки пятидесятимиллиметровых мин для них не представляли.

«БТ» и «двадцать шестые» сталкивали в кювет горящие и просто застывшие на пробитых скатах автомобили, давили гусеницами разбегающихся гитлеровцев и стреляли из всех стволов. С коротких остановок и, войдя в азарт, с ходу. Пусть и не особо прицельно, но как тут промажешь, если бьешь в упор, с какого-то десятка метров? Да и комбриг разрешил не экономить боеприпасы. Скрежетал под траками сминаемый металл, орали попавшие под гусеницы немцы. Рвались в охваченных пламенем кузовах снаряды и минометные мины. Получившие в бок осколок или пулеметную очередь, почти по-человечески кричали умирающие лошади, которых было по-настоящему жалко. В искореженных прямыми попаданиями бронетранспортерах новогодним фейерверком трещали, разлетаясь искрами, взрывающиеся патроны, гулко хлопали детонирующие в огне гранаты…

Спешившиеся перед началом атаки советские пехотинцы вперед, как и оговаривалось, не лезли, чтоб не быть передавленными собственными танками. Организованно залегли, обстреливая шоссе из трех «ДП» и винтовок. Поскольку промазать с такого расстояния было сложно (хоть и промахивались, разумеется, первый день воюют), гитлеровцам стало совсем кисло. Бежишь от танка – получаешь пулю, прячешься от пули – рискуешь попасть под гусеницы или быть разорванным снарядом. Вот и выбирай, какой именно смертью лучше за любимого фюрера погибнуть…

Разгром оказался полным. Полным, неожиданным и быстрым.

А вот по автобусам и фургонам с красными крестами на бортах и крышах не сделали ни единого выстрела. Разумеется, осколкам и рикошетам все одно, в какую сторону лететь, так что стекол те лишились в первые же минуты боя, но прицельно по санитарному транспорту не стрелял никто. Об этом комбриг особо предупреждал утром, перед началом атаки на мост:

– Сегодня у вас будет первый бой. Но все вы читали в газетах и слышали от боевых товарищей о том, что живодеры-фашисты с особым удовольствием убивают наших раненых и медиков. Бомбят, расстреливают с самолетов, давят танками, сжигают из огнеметов. Но мы – бойцы Красной Армии! Мы не воюем с ранеными. Иначе станем такими же убийцами, как эти нелюди! Сами станем нелюдями. Но я убежден, что этого не произойдет, мы останемся людьми, а не скотами! Всем все ясно? Добро, тогда продолжаю…

Прохрипела, донося приказ Кобрина, забитая помехами рация в танке комбата-два; хлопнула в затянутом дымом небе ракета зеленого огня. Разгоряченные боем, вошедшие в боевой раж танкисты не сразу заметили сигнал, что стоило гитлеровцам еще нескольких уничтоженных единиц транспорта и десятка солдат. Над шоссе повисла еще одна ракета, в эфире цветасто заматерился комбриг. Сообщивший, что если некоторые, которые не эти, а совсем даже наоборот, похерят приказ и немедленно не отойдут, то он кое-что и кое с кем сделает в особо извращенной форме (слышать его могли немногие – радиофицированных машин было меньше десятка на оба батальона), и танки начали отходить, сползая с насыпи и перегруппировываясь. Продолжая постреливать в сторону противника, торопливо полезло на броню пехотное сопровождение, первым делом грузя раненых.

Потери оказались минимальны – всего пять машин. Один «БТ-7» сгорел, столкнувшись с бензовозом: танк протаранил груженный бочками и канистрами грузовик, в кузов которого в этот момент влепился снаряд. Волна жидкого пламени накрыла бронемашину, мгновенно превратившуюся в пылающий факел. Если бы мехвод не растерялся и вовремя дал задний ход, отведя танк на десяток метров, экипаж мог уцелеть: люки были задраены по-боевому, и горящий бензин внутрь не попал, хоть боевое отделение и заполнилось сквозь смотровые щели удушливым дымом. Но танкисты запаниковали, распахнув люки и попытавшись покинуть машину… Не уцелел никто.

Еще один танк, на этот раз «Т-26», с наскока подмял под себя противотанковое орудие – и намертво сел на брюхо: просто не хватило боевой массы, чтобы смять пушку. Пока механик отрабатывал гусеницами, пытаясь вырваться из ловушки, немцы забросали танк гранатами, сперва разбив ходовую, а затем взорвав на крыше башни связку из трех «М24». Третью «бэтэшку» сожгла выстрелом в борт «Pak 35/36» – единственная пушка, которую гитлеровцы успели развернуть в боевое положение. Ухитрившись под огнем отцепить ПТО, расчет выстрелил прямой наводкой, даже не фиксируя сошников. Отдача откинула орудие назад, едва не сбросив с дороги, но второго выстрела не понадобилось: 3,7-см бронебойный снаряд прошил «БТ» насквозь, вызвав детонацию боеукладки. Выстрелить еще раз немцы не успели – заметивший неладное командир соседнего танка уложил осколочный подарок прямо между станинами. Взрыв перевернул «колотушку» и раскидал изорванный осколками расчет, но помочь товарищам это уже не могло.

Еще два танка получили несерьезные повреждения: один при маневрировании потерял гусеницу и повредил опорный каток, на полной скорости напоровшись на скрытый травой валун, другой просто намертво заглох, не добравшись до шоссе. То ли мехвод с коробкой скоростей перемудрил, то ли движок запоролся. Застывшие в предполье танки из боя не вышли, продолжая вести прицельную стрельбу, а когда поступила команда уходить, их взяли на буксир. Даже слетевшую гусеницу прихватили, закинув на крышу моторного отсека.

Пехотинцы потеряли десятерых убитыми, в основном из-за минометного обстрела и немецких пулеметов. И еще примерно столько же ранеными, которых после оказания первой помощи погрузили на броню. И в этот момент хлынуло: небо, словно дождавшись, пока советские танкисты начнут отходить, решило им помочь, скрыв завесой ливня отступающие бронемашины…

* * *

По грудь высунувшись из башни, Кобрин с удовольствием подставлял лицо упругим дождевым струям, смывающим с кожи копоть и пот. Прохладные ручейки текли за ворот комбинезона, щекоча разгоряченное в пышущем жаром боевом отделении тело. В целом комбриг был доволен: неплохо они фрицам вломили да и отступили вовремя. Без потерь, конечно, не обошлось. Но четыре потерянных танка в подобной ситуации – хороший размен, поскольку немецких «коробок» спалили раза в три больше. А уничтоженные бронетранспортеры, пушки, автомобильный и гужевой транспорт Сергей даже не считал – этих вместе с артиллеристами и вовсе намолотили десятка два. К сожалению, еще два ремонтопригодных танка – у одного была разбита ходовая, у второго некритично поврежден двигатель – пришлось бросить. Можно было, конечно, и утянуть с собой на буксире – если б они отходили в тыл, где и рембат, и необходимые запчасти, и вообще мухи не кусают. Но они просто меняли позицию, готовясь дать гитлеровцам как минимум еще один бой, и ограничивать маневренность подразделения Кобрин никакого права не имел. Потому танки пришлось сжечь, сняв пулеметы и переведя в десант оставшиеся безлошадными экипажи.

Переговорил с Михайловым – связь, как ни странно, оказалась более-менее нормальной, несмотря на грозу, потихоньку уходящую севернее. Ничем особым комдив не порадовал: «сосед», как и ожидалось, долго напора не выдержал и, потрепав немца, насколько смог (потеряв при этом больше трети оставшихся танков), сейчас отступал к переправе, готовясь встать в глухую оборону. Отступал под прикрытием огня гаубичной батареи, четыре лупящие беглым шестидюймовки которой убеждали гитлеровцев, что не все так радужно, как кажется. Особенно при наличии толкового корректировщика. Успешно убеждали – о преследовании фрицы пока даже не помышляли.

Кобрин доложился – судя по голосу, успехами бригады комдив остался доволен. Дождавшись, пока тот пророкочет напутственное: «Добро, Васильич, я в тебе и не сомневался! Держись, думаю, до утра сидеть не придется. Наши окруженцы вот-вот немцу в спину ударят, близко уже, почти прорвались! Но особо не расслабляйся, тяжко идут, с боями», – Сергей отключился.

«Вот-вот ударят…» Ага, так он и поверил! Раз «тяжко идут» – значит не раньше ночи прорвутся. Если, конечно, вообще прорвутся. Хотя, по идее, должны: дорожку им основательно расчистили – и еще расчистят, пока боеприпасы и горючка имеются. А у них это – последний шанс. Завтрашним днем прорываться уже просто не будет смысла: замыкать котлы и удерживать «горловину» фрицы еще в прошлые месяцы неплохо научились.

Вызвал комроты Ляликова, выслушал прерываемый помехами доклад. Автоматически подумав, что с нынешним качеством радиосвязи никаких глушилок и изобретать не нужно. Но друг друга поняли. У тяжелотанкистов все было нормально: немцев прищучили, под прикрытием дождика вместе с «махрой» отошли на вторую линию, заняли укрытия. Сообщив, что его «коробочки» скоро подойдут на помощь и ударят по немцам с тыла, и передав несколько перефразированное напутствие Михайлова (нужно же подбодрить бойцов), Кобрин отключился.

Оба батальона легких танков (а с учетом суммарных потерь за три боя – по сути, уже один, зато полностью укомплектованный) тоже отчитались. Молодцы, хорошо повоевали, всерьез раздолбав растянувшиеся тыловые колонны. Сейчас они в темпе вальса шли в оговоренный квадрат, дожидаться, пока немцы продолжат движение. А они обязательно продолжат, поскольку потрепанным мехгруппам – и той, что атаковал Кобрин, и фланговой – вскоре остро понадобятся топливо и боеприпасы. Но топливо – в первую очередь.

– Командир, можно вопрос? – подал голос Божков.

– Валяй, – разрешил Сергей, поймав раскрытым ртом дождевую каплю. Блин, у предков даже дождь другой, хоть так пей, хоть чай заваривай. Чистый, не испохабленный продуктами терраформирования. Напряжение недавнего боя постепенно отступало, потихоньку, исподволь накатывал отходняк – а это плохо. Категорически недопустимо! Нельзя расслабляться, нельзя! Так, собраться!

– Так я не понял, мы победили – или как? Вроде так немцу наваляли, что только перья летели. Любо-дорого смотреть.

– В тактическом плане победили, Гриша. А вот в стратегическом – хрен его знает. Пока не ясно. Наша задача – обеспечить выход из оперативного окружения наших войск, уже почти запертых в очередном котле. А мы им дорогу расчищаем. Теперь все от них самих зависит: смогут пробиться – все получится, как штаб спланировал…

– А ежели не смогут – значит зря все? Так выходит?

– С хрена ли «зря»? – внезапно разозлился Кобрин. – Мы сколько фрицев наколотили – и еще наколотим – это, по-твоему, зря?! Переправу захватили – уже хорошо! Самим понадобится, тут до Днепра всего ничего, а там уже наши. Так что прекрати пораженчество разводить, слушать противно! В июне хуже бывало, и ничего, прорвались. Справились. Вон, даже Белостокского котла не было – предотвратили, хоть все на волоске висело! И с Минским у немца не заладилось! И здесь справимся!

– Простите, тарщ подполковник! – испуганно пискнул радиотелеграфист. – Только я ж ничего такого в виду не имел! Просто спросил!

Мысленно выругавшись, Кобрин взял себя в руки: ну, и чего вспылил? Чего на пацана наехал? У него и без того после сегодняшних попаданий в башке звенеть должно. Нет, оно понятно, что усталость с прочими нервами, но нужно уметь держать себя в руках! Иначе какой из него, на хер, полковник Генштаба получится? Если, конечно, вообще получится: Сергей уже не в первый раз поймал себя на мысли, что во время пребывания в прошлом перспектива благополучно окончить академию и получить вожделенные трехзвездочные погоны как-то сразу отходит на второй, если не на третий план. И главным становится… нет, вовсе не выжить, это для малодушных. А выполнить свою задачу. По максимуму сберечь бойцов. Хоть немного, но изменить к лучшему реальную историю…

– Извини, Гриша, не бери в голову. Нервы, сам понимаешь. А нам еще воевать и воевать… от забора, блин, до рассвета. Ладно, эфир слушай, вдруг чего важного будет.

– Снова немецкий? – хмыкнул танкист. Смотри-ка, запомнил утреннюю командирскую подначку…

– Нет, сейчас тебе попроще задача – наш. Немецкие переговоры мне нынче до одного места. Тем более с языком противника у тебя плохо. Двоечник-второгодник. После победы узнаю, где учился, накатаю кляузу. Будешь с малолетками штаны об парту просиживать.

Посмеялись.

– Командир, а что за Белостокский котел такой? – после недолгой паузы снова подал голос Божков. – Вроде ж не было такого, я политинформации внимательно слушал и на карте глядел. Отступали мы, это да. А котла такого не припомню.

«Блин, снова лишнего сболтнул, – поморщился комбриг. – Ну, правильно, в этой реальности у фрицев с окружением Белостокской группировки не срослось, откуда бы такому термину взяться? Для всех бойцов и командиров РККА – кроме тех, кто из несостоявшегося «колечка» вырывался, – было организованное, согласно приказу, отступление войск на запасные позиции. Для пополнения и перегруппировки, или как там в штабе фронта это сформулировали. Так что за языком нужно следить, товарищ академический курсант! Хорошо, не с особистом или начштаба говорил, а со своим экипажем…»

– Так потому и не помнишь, что не было его. Не вышло у немца выступ под Белостоком вместе с парой армий внутри запереть, сорвали мы его планы. А замкни они в конце июня кольцо окружения – совсем худо могло бы получиться. Многие тысячи бойцов в плену б оказались, не считая боевой техники, что тоже фашистам в качестве трофеев бы досталась. Заправили бы, боеприпасами из захваченных на границе складов снарядили – и против нас повернули. Но – не вышло. Обломали им хотелку. Только болтать об этом почем зря не стоит, понятно, мужики? А то уже не я, а кто посерьезнее в пораженческих настроениях обвинит. Все четверо не отмоемся…

– Обижаешь, командир, – за всех ответил механик-водитель, вместе с Анисимовым внимательно слушавший разговор. – Разве ж мы не понимаем? Верно, мужики? А за рассказ – спасибо. Я и не знал, что немец хотел сделать. А раз не вышло у него – значит неплохо мы воюем. Побеждаем, выходит. И это, тарщ комбриг, может, прикорнете? Вон, брезентуху на «чемоданы» снарядные подстелите да подремлите с полчасика? Как раз и доедем, нам примерно столько тут кругаля давать…

– Спасибо, Витя, но не время. Нельзя расслабляться, потом собраться сложно будет. Все, братцы, объявляется режим радиомолчания. Как на подводной, блин, лодке…

Интерлюдия

Лейтенант НКГБ Виктор Зыкин, конец августа 1941 года

В госпитале Виктор провалялся больше месяца. Ранение все-таки осложнилась односторонней пневмонией, но молодой организм, несмотря на отсутствие в этом времени антибиотиков (впрочем, о том, что это такое, особист и понятия не имел), справился с инфекцией. И уже к исходу второй недели Зыкин начал выздоравливать.

Хотелось поскорее вернуться на фронт, поскольку сообщаемые по радио сводки – мамлей прекрасно помнил первые дни войны и умел читать между строк – не радовали. В тактическом плане все складывалось несколько лучше, чем в том варианте истории, о котором рассказал ему комбат. Насколько Виктор понимал, в результате появления в этом времени капитана Кобрина, которого он до сих пор называл про себя «Степанычем», и действий его батальона события июня-июля теперь «отставали» на неделю-две. Но стратегически, к сожалению, изменилось не столь и многое. Да, хваленый блицкриг начал затормаживать гораздо раньше, гитлеровское наступление существенно потеряло темп, то там, то здесь увязая в обороне, но Минск все равно пал.

Да и со Смоленском оставалось непонятно, то ли удастся удержать, то ли нет. Скорее всего, не удастся – вермахт по-прежнему пер вперед, а в небе всецело господствовала немецкая авиация, почти непрерывно бомбя позиции советских войск, избивая тылы и разрушая железнодорожные пути и мосты через многочисленные белорусские реки. Наверняка, будь у него реальные сведения о положении на Западном фронте, можно было бы сказать точнее, но откуда им взяться у простого раненого? Пусть даже и в командирском звании.

Разумеется, он разговаривал с поступающими в госпиталь бойцами, стараясь выяснить подробности. Не слишком, впрочем, активничая, поскольку пару раз уже нарвался на вполне ожидаемый вопрос: «А зачем оно вам, товарищ командир? Вон, газеты читайте, радио слушайте». В крайний раз его даже вызвал в кабинет главврач, задав примерно тот же вопрос. Отбрехался, конечно, – в конце-то концов, он в любом случае оставался сотрудником особого отдела, отсюда и интерес, мол. Но впредь стал осторожнее, стараясь больше слушать, чем говорить самому. А послушать было что. Вот только большинство этих рассказов, к сожалению, особого оптимизма не прибавляли. Да и раненых для успешной ситуации на фронте поступало слишком уж много – и палаты под завязку забиты, и коридоры заставлены дополнительными койками.

Но все же больше всего Виктора томило безделье. Равно как и осознание того, что он, здоровый… ну, уже почти здоровый лоб отсиживается в тылу, отдавливая бока на казенном матрасе, когда на фронте ежедневно гибнут советские бойцы и командиры. Первый рапорт о возвращении в действующую армию Зыкин подал, едва ему разрешили самостоятельные прогулки в госпитальном скверике. После короткого разноса у главврача – «С ума сошли, товарищ младший лейтенант? Чтоб я вас в ближайшую неделю даже рядом со своим кабинетом не видел! Ступайте и лечитесь» – Виктор присмирел.

Честно выждав семь дней, накатал новую бумагу. С тем же, впрочем, результатом. Вымотанный до предела военврач молча выслушал его, потер красные от недосыпа глаза, закурил и в нескольких фразах послал его по всем известному адресу. Мрачно добавив, когда раскрасневшийся лицом особист уже покидал кабинет:

– Ты что, лейтенант, считаешь, что я тебя здесь специально держу? Народные деньги зря трачу? Видел, сколько раненых? Все коридоры забиты. Мог бы выписать – тебя бы тут уже и близко не было. Но Родине и фронту ты здоровым нужен, а не полудохлым. А в нынешнем своем состоянии ты и стометровку быстрым шагом не осилишь, сдуешься. Выпишу, как только сочту возможным. Не раньше, но и не позже. – И, поморщившись от табачного дыма, буркнул, глядя в стол: – Тем более скоро снова места понадобятся. А куда мне бойцов класть, коль все и так забито?

– Товарищ военврач первого ранга, – вычленив из сказанного суть, торопливо спросил Зыкин, – разрешите вопрос?

– Не разрешаю, – отрезал тот, яростно вминая в переполненную пепельницу окурок. – Не уполномочен разглашать. У вас свое командование имеется, ему и вопросы задавайте. Свободны, товарищ младший лейтенант госбезопасности.

Выписали Виктора спустя несколько дней. Полученное предписание явиться в особый отдел фронта его не удивило: родной 27-й стрелковой дивизии больше не существовало как боевой единицы, куда ж ему еще? Куда-то да определят…

Ну, и определили. Да так, что он сперва откровенно ошалел. После того как особист в который раз написал подробный рапорт о боевых действиях батальона, участии в них комбата и его самого, Виктора отправили в Москву, в Третье управление НКО СССР, как прозвучало в приказе, «для выяснения особых обстоятельств».

Вот оно, значит, как: с самим комиссаром госбезопасности Михеевым познакомится… знать бы только, к добру это – или вовсе даже наоборот? Понятно ведь, какие вопросы начальство станут интересовать: исключительно те, что касаются внезапно «потерявшего память» комбата Минаева, разумеется. Который помнил, как ложился спать поздним вечером двадцать первого июня, а в себя пришел только несколькими днями позже. Все остальное в его памяти осталось исключительно в виде отдельных фрагментов, практически никак между собой не связанных.

Об этом Виктору, к слову, рассказали в особом отделе: мол, так и так, память твой командир потерял, видимо, последствия контузии. Чушь какую-то несет, ничего толком объяснить не может: мол, не воевал, батальон из расположения не выводил – и все такое прочее… Ну, и как ему теперь самому поступить? Это пока он про гостя из будущего ни словом не обмолвился, как Степаныч и учил. Ну, не то чтобы учил. Скорее, ненавязчиво намекал, что языком обо всем этом молоть – себе дороже. И ведь прав он был, всецело прав! Вот только ТАМ попробуй соври – живенько звания лишишься, а то и под трибунал загремишь. Как минимум по обвинению в паникерстве и пораженческих мыслях, а то и чего поувесистей, которое на высшую меру социальной защиты потянет. Вот же Степаныч сука: подставил его таки! Как есть подставил, а сам в свое не слишком-то и светлое будущее свалил. А ведь говорил, что помочь им хочет!

Хотя кто его там знает, как оно на самом деле обстоит? Может, приказали ему вернуться – он и вернулся. Не нарушать же приказ вышестоящего начальства? Это здесь он лихо приказы херил, поскольку к РККА, так уж выходит, особого отношения и не имел. А там у него свое руководство есть, наверняка не менее строгое, чем здешнее. Не подчинится – вмиг звания лишат да определят в местный штрафбат. Рассказывал же он, что на других планетах тоже всякие войны идут? Вот и отправят туда рядовым, кровью, так сказать, вину искупать. Да и погибнет по дурости на какой-нибудь там Венере или, допустим, Марсе-Юпитере. А так, глядишь, и уговорит Степаныч родное командование снова его в прошлое отпустить повоевать, предкам помочь. Глядишь, и встретятся еще, война, если он не соврал, долгонькой будет. Только ему от всех этих размышлений ни разу не легче – как поступить, все одно не понятно. И врать нельзя, и не врать нельзя. Эдакая вот дилемма, ежели по-умному говорить…

Одним словом, в салон военно-транспортного «Дугласа», прогревавшего моторы на взлетной полосе одного из полевых аэродромов ЗапОВО, Зыкин забирался в самом мрачном расположении духа. Не радовала ни зажившая рана, ни лейтенантские «шпалы» на петлицах (что, между прочим, соответствовало армейскому капитану! Вот и сравнялся с комбатом, ага. Причем сразу с обоими, и Минаевым, и Кобриным), ни даже отблескивавший вишневой эмалью новехонький орден Красной Звезды на груди. Поскольку о том, что ждет его буквально завтра, он мог только догадываться.

Однако когда самолет поднялся в воздух и лег на курс в сопровождении пары остроносых краснозвездных истребителей, Виктор неожиданно подумал, что в подобной ситуации неунывающий Степаныч (пусть даже и поддельный, как выяснилось) лишь усмехнулся бы, ободряюще хлопнул по плечу да бросил какое-нибудь из своих словечек. «Прорвемся», там, или «расслабься», или еще какое.

От воспоминаний о боевом товарище настроение несколько улучшилось, и вымотанный разбирательством в особом отделе свежеиспеченный лейтенант устало прикрыл глаза, откинувшись на спинку не слишком удобного кресла. Монотонный гул авиамоторов убаюкивал, и вскоре Зыкин, впервые летевший на самолете, благополучно задремал, проснувшись уже на подлете к погруженной в темноту светомаскировки столице.

Поглядев на наручные часы – те самые трофейные швейцарские «Laco» со светящимся циферблатом, что вместе с компасом подарил ему комбат, – Виктор с интересом приник к круглому иллюминатору. Ничего, впрочем, снаружи не разглядев: до скудно подсвеченного посадочными огнями аэродрома транспортник пока не дотянул, а все остальное пространство было погружено в непроницаемую тьму.

С часами, кстати, смешно получилось: когда садился в самолет, хронометр заметил один из пилотов. Завистливо присвистнув, летчик хмыкнул:

– Ого, откуда такое богатство?

– Места нужно знать, – криво усмехнулся особист, думая о своем.

– Не хотите – не говорите, – обиделся пилот. – Я просто так спросил, из интереса.

– Извини, летун, какие тут секреты? Трофей это, немцы поделились. Мы с товарищем, когда по ихним тылам шастали, на «юнкерс» сбитый наткнулись. Там и затрофеили вещицу. И компас еще в нагрузку, во, гляди. Жаль было бросать.

– Думаю, предлагать махнуться на мои глупо? – с кислой физиономией осведомился летчик. – Не согласитесь ведь, тарщ лейтенант?

– Прости, я б и не против, да не могу. Подарок боевого товарища. На память. Первый и… последний. – Уже произнеся фразу, Зыкин неожиданно подумал, что, в принципе, нисколько не соврал: Кобрин вернулся в свое время, и крайне сомнительно, что им удастся еще раз встретиться. Значит, все так и обстоит. Именно что последний.

– Понял, – смущенно кивнул тот, по-своему истолковав ответ собеседника. – Вопрос снимается, вы уж извините, товарищ лейтенант, не хотел обидеть. Ладно, располагайтесь, минут через пять взлетаем. Вы это, пока высоту не наберем, по салону не ходите, пожалуйста, мы с небольшим перегрузом идем…

Глава 11

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Терять зря времени немцы не стали: оказав помощь раненым и оставив их дожидаться эвакуации, растащили к обочинам битую и горелую технику, расчистив дорогу, перегруппировались и двинули прежним курсом. Уцелевшие командиры мехгруппы рассудили, что атаковавшие их русские панцеры ушли, сделав свое черное дело. И сейчас наверняка улепетывают подальше отсюда со всей возможной скоростью. Самому факту танковой засады никто особо не удивился – подобное уже случалось, в конце концов, большевики тоже учились воевать, – обидным было то, сколь легко они попались в ловушку. Но иначе никак, полученный приказ никаких разночтений не допускал. Вперед и только вперед, поскольку темп наступления превыше всего. Uber alles, а как иначе? Темп и еще раз темп. А потому все оставшиеся силы в кулак – и vorwärts…

«А вот хрен вам, разогнались… – хмыкнул про себя Кобрин, хоть и не мог читать мыслей противника. – Как говорится, поспешишь – людей насмешишь. Смеяться сейчас повода не имеется, а вот пострелять – самое время».

– Витя, вперед. Через сто метров – подворачиваешь влево и делаешь «короткую». Ориентир – вон тот куст. Один выстрел – и маневрируешь змейкой до получения…

– Сапогом по спине? – не сдержался механик-водитель.

– …команды, товарищ танкист! – не меняя тона, беззлобно парировал комбриг. – Все, отставить смех, собрались, мужики. Степа, пихаешь только черноголовые, на нас одна броня идет. Все готовы? Гриша, связь. Всем «номерам» – атака!

Высунувшись из башни, Сергей продублировал команду флажками. Убедившись, что сигнал замечен и отрепетован командирами танков, нырнул обратно, прикрыв за собой люк и захлестнув стопор ремнем. Если что, сэкономит несколько драгоценных секунд… каждая из которых для их братии порой оказывается ценою в жизнь…

Атака!

И снова мельтешение земли и неба в триплексе, бьющие по барабанным перепонкам выстрелы танковой пушки и забивающий ноздри запах сгоревшего кордита. «Тридцатьчетверки» постоянно маневрировали, стреляли с коротких остановок и снова меняли направление движения, на доли мгновения опережая немецких наводчиков.

Нападения гитлеровцы не ожидали, видимо, всерьез уверовав, что русские панцеры и на самом деле ушли. Что ж, вдвойне приятно удивить достойного противника, особенно столь опытного. К сожалению, удивления фрицам хватило совсем ненамного, меньше чем на минуту. Но зато эта самая минута стоила им трех сожженных танков. Остальные тут же рассредоточились. Ученые, сволочи! И, что обидно, на этот раз – никакой паники. Ни малейшей.

В ходовую набивалась размокшая под дождем глина, гусеницы швырялись клочьями дерна и комьями влажной земли, уделывая боевые машины грязью по самые башни. Понятно, что ни скорости, ни маневренности это не прибавляло. Немцам приходилось ничуть не проще, но в целом воевали на равных: на стороне «Т-34» были широкие гусеницы и более мощный мотор, зато фрицы старались не удаляться от шоссе, да и управляемость их танков, что уж греха таить, была лучше.

– Короткая! – хрипло, во весь голос, не жалея и без того посаженных связок – и аккуратно сапогом.

Вперед-назад. Вверх-вниз. Остановились. Прицельную марку на цель, прикинуть упреждение, мысленно отсчитывая секунды от последнего вражеского выстрела. Готово. Огонь!

Бум! Дзынь! Промах! Смазал, зараза, мимо! С-сука…

– Вперед! Вправо – сто, короткая!

Немец стреляет в ответ, но тоже мажет – в точке, куда целился наводчик, «тридцатьчетверки» уже нет. Болванка проносится в метре от башни, долей секунды спустя с хрустом врезаясь в ствол сосны на лесной опушке. Летят щепки, перебитое дерево вздрагивает и со стоном рушится на землю. Разумеется, ничего этого Кобрин не видит: поле зрения сужено расчерченным прицельными рисками отрезком пространства впереди. Обостренное боем, подстегнутое выброшенным в кровь адреналином сознание фиксирует малейшие мелочи, вроде содранной на месте пулевых и осколочных попаданий краски, забитых глиной траков с тускло отблескивающими грунтозацепами, подрагивающего в такт движения прутика антенны…

Выстрел!

Светлячок донного трассера втыкается под срез башни, вспыхивая букетом тускло-фиолетовых искр. «Pz-IV» еще продолжает двигаться вперед; гусеницы еще рвут траками русскую землю, но он уже мертв. Окончательно – и без вариантов. Сергей отчего-то знает это абсолютно точно. В некий бесконечно-краткий миг перед внутренним взором проносится замедленное в тысячи раз «кино» последних мгновений жизни фашистского танка: вот тупоголовый «БР-350БСП» сминает баллистический наконечник о нижнюю скулу башни и проламывает крупповскую броню. Вот расходящимся конусом разлетается сноп сколов, выбитых чудовищным кинетическим ударом с внутренней стороны брони; крошечные кусочки стали прошивают ноги сидящих в трехместной башне танкистов, рикошетируют от стенок и казенника орудия. Летящая следом шестикилограммовая болванка разрывает пополам тело заряжающего, на миг окутавшееся облаком кровавых брызг. Проходит по боеукладке правого борта, сминает и рвет гильзы унитаров, мгновенно воспламеняя порох. Чуть изменяет направление движения. Под небольшим углом пробивает перегородку, отделяющую боевое отделение от моторного отсека, сокрушая двигатель. Взрыв.

За этот бесконечный день – да и тогда, в июне – Кобрин насмотрелся, как взрываются подбитые панцеркампфвагены. Но такого он еще не видел. То ли танк шел с полным боекомплектом, то ли фрицы загрузили внутрь дополнительные снаряды, но рвануло знатно. Когда опал вспухший на месте «четверки» огненный шар, весь верх бронекорпуса вместе с башней оказался выворочен наружу, рухнув крышей вниз перед охваченной пламенем ходовой. Башня, что интересно, с погона так и не сорвалась – даже люк командирской башенки не выбило. Бывает же…

«Рапид-съемка» заканчивается, и время возвращается к привычной скорости течения. Что это было, Кобрин не знает, а рассуждать – некогда. Танк маневрирует, в наушниках шлемофона матерится Цыганков. Сочно лязгает затвор, звенят о полик боевого отделения стреляные гильзы.

Выстрел. Промах. Еще один. Снова промах. Да чтоб тебя, падла! Ну же, остановись хоть на секунду! Есть, наконец-то попадание! Не совсем так, как хотелось, вместо борта бронебойный ударяет на полметра ниже, разбивая противнику гусеницу. Хорошо разбивая, выворотив заодно направляющий ленивец. Немецкий танк крутится на месте, Кобрин подворачивает башню, ловит в прицел угловатый силуэт, влажно блестящий после недавнего дождя.

Не успевает: помогает кто-то из товарищей, всаживая снаряд в подставивший борт панцер. Глухой взрыв, танк затягивает грязно-сизым дымом, идущим изо всех люков. Вроде и детонации нет, и бензин не полыхнул – откуда же столько дыма? Пороховой заряд одного из снарядов рванул? Ручные гранаты взорвались? Все может быть, на войне чего только не случается… но нет времени обращать на это внимание. Главное – подбили. Минус еще один. Интересно, сколько всего?

Тяжелый удар совсем рядом, в броню мощно толкается волна спрессованного воздуха, панораму затягивает дымом. Наш, «тридцатьчетверка». Идущий параллельным курсом буквально в нескольких метрах танк спотыкается, словно получивший подножку бегун, и взрывается. Сорванная с погона башня переворачивается через пушку и падает впереди; разошедшийся по сварным швам бронекорпус мгновенно охватывает дымное, чадящее пламя загоревшейся солярки.

И почти сразу подбивают еще один «Т-34»: болванка бьет в борт. Ни огня, ни взрыва. Распахивается люк мехвода, наружу тяжело лезет фигурка в темном комбинезоне. Лицо залито кровью, искажено гримасой с трудом сдерживаемой боли. Пулеметные пули рвут ткань на спине, и он обвисает на броне, свесив вниз левую руку. Больше из машины никто выбраться не пытается, башенный люк так и остается закрытым…

И снова немец, на сей раз – самоходка, уже успевшая набить оскомину приземистая «штурмгешютц», по самую крышу заляпанная грязью. Подставила борт, сучка коротконосая, внезапно пробуксовав гусеницей в дождевой промоине и потеряв лишнюю секунду. А секунда для встречного танкового боя – порой сродни вечности… Тоже неплохо рвануло, снова попадание в боеукладку, только крышки люков вверх подкинуло. Все четыре разом. Вместе с какими-то лохмотьями, мгновением назад бывшими ее экипажем.

Бдззынь!

Рывок, механик-водитель бросает машину в маневр уклонения, меняя направление. О, а это уже по нам влупили, хорошо, в рикошет ушло, как и в прошлые разы. Хорошая у нас броня, спасибо родным танкостроителям и лично товарищу Кошкину. Хоть щеку комбригу и ожгло, словно бритвой. И башнер сдавленно зашипел и заматерился: ранило? Или просто о броню приложило?

Кобрин торопливо заворочал бронеколпак панорамы, осматриваясь и пересчитывая дымные столбы и просто застывшие без движения машины. Все, повоевали, пора отходить. Иначе нечем и некому будет тяжелотанкистам помогать. И так почти треть машин потерял. Бросив взгляд вдоль шоссе, заметил появившиеся из-за далекого поворота колунообразные бронетранспортеры с пехотой, нагнавшие вырвавшиеся вперед танки. Опоздали? Или специально шли с отставанием, учитывая, сколько их сегодня набили? Оно и понятно, с их-то жестяной броней. Ну да и хрен с вами…

– Гриша, радируй общий отход. Башнер, ракетницу давай! Что, ранило? Нет? Ну так и не тормози, Степа, не тормози. Витя, задом уходим, незачем им корму показывать.

«Тридцатьчетверка» подскакивает на кочке, разблокированную крышку башенного люка со скрипом откидывает вперед, стопоря в походном положении. О как! Их танку никакого бортового искина не нужно, сам знает, что делать. А все почему? Потому, что жить хочет…

Хлопает сигнальный пистолет, над дорогой расцветает ракета. «Отступить. Делай, как я». Перезарядившись, Сергей стреляет еще раз. И еще – в такой катавасии хрен сразу заметишь оговоренный сигнал. Внезапно выясняется, что сигнальные патроны нужного цвета к «ОСП-30», похожей на револьвер-переросток, закончились. Но «тридцатьчетверки», которых осталось меньше роты, уже повторяют маневр командира, начиная пятиться назад…

Кобрин ловит в прицел идущий в авангарде бэтээр. До него почти километр, далековато, но как-то обидно уходить по-английски, не попрощавшись. Бойцы и командиры Красной Армии должны являться примером вежливости. Тем более на этой дистанции фрицевские снаряды им уже не опасны. Мальчишество, конечно, отымеют его в академии, когда на разбор полетов потянут, но никак не удержаться. Да и риск минимален.

– Короткая!

Цыганков наверняка удивлен, но выполняет. Так, не спешить, прикинуть упреждение и поправку на дистанцию… готово. Ловите, фрицы, на посошок!

Ба-бах!

– Поехали, Витя.

Танк набирает скорость, но Сергей не отрывается от прицела. Есть, попал! Осколочно-фугасный пробивает капот, в клочья разнося мгновенно загоревшийся двигатель. Над бронетранспортером поднимается столб густого дыма, по дорожному полотну катаются, тщетно пытаясь сбить пламя, фигурки в фельдграу. Остальные БТР торопливо тормозят, съезжая на обочины; через борта и кормовые люки сыплются пехотинцы, в панике разбегаясь подальше от шоссе. А недурно они их сегодня вышколили! Вон как бегают, с опережением норматива, хоть прямо сейчас на олимпиаду отправляй! Мальчишество – не мальчишество, а еще минус одна единица бронетехники противника и до половины отделения личного состава…

До встречи, юберменши хреновы, штаны стирайте. Надолго не прощаюсь… да и у моста вас ждут не дождутся. Аж все жданки съели и окопы полного профиля отрыли, так соскучились…

* * *

Недолгая передышка, вызванная хлынувшим ливнем, закончилась, и немцы опять полезли вперед. Противник снова атаковал при поддержке пехоты, судя по количеству, введя в бой все имеющиеся в наличии силы: гитлеровцы уже поняли, что столкнулись с теми самыми schwere panzer[9] «Klim Woroschilow-ein», знакомыми по боям июня-июля. Пробить лобовую броню которых было не под силу ни одной противотанковой пушке. Вот и сделали ставку на пехоту: авось кто-то и доберется до этих зарытых в землю монстров, закидав гранатами или, что вернее, уничтожив танки трехкилограммовыми саперными подрывными зарядами или толовыми шашками «Sprengbüchse 24». Тащившие с собой темно-серые коробки с проволочной ручкой сверху подрывники на открытое место не высовывались, прячась за кормой впередиидущих панцеров: один шальной осколок, и даже хоронить нечего будет!

Подпустив идущие клином вдоль шоссе и по обочинам – слишком удаляться от дороги гитлеровцы опасались, памятуя про мины и заболоченный речной берег, – на полкилометра, советские танки дали первый залп. Успешный: из пяти выстрелов – четыре попадания. Два танка полыхнули сразу, еще один завертелся на месте с перебитой гусеницей. Четвертый неожиданно дернулся из стороны в сторону, развернулся поперек движения, подставив борт, и… пополз к реке. Видимо, ударившая в лобовую броню болванка убила или ранила мехвода и стрелка-радиста, и некому оказалось перехватить управление. До топкого места танк не добрался: правофланговый «КВ» выстрелил еще раз, и панцеркампфваген замер на месте; из-под скособоченной ударом башни показались языки пламени.

Пехотинцы залегли, но, поняв, что атака продолжается, вынуждены были подняться и догонять ушедшую вперед броню. Снова ударили пушки «ворошиловых», теперь бьющих осколочно-фугасными. Взрыв, еще один, и еще. Разлетаются в стороны клочья дерна и влажной глины, осколки рвут тела гитлеровцев, высекают искры из бортов танков. Позади одной из бронемашин неожиданно оглушительно грохочет сдетонировавший от шального осколка подрывной заряд, разорвавший и сапера, и пару оказавшихся рядом пехотинцев. А вот сами виноваты, нечего таскать под обстрелом снаряженный детонаторами «Geballte Ladung 3 kg»! Или инструкции по технике безопасности не для вас писаны?..

И все же немцы потихоньку продвигались вперед.

Сначала одна из болванок, ударив в литую маску пушки, срикошетировала вниз и вошла под погон, намертво заклинив башню. Экипаж не пострадал – пробить девяносто миллиметров брони не смогло бы ни одно немецкое ПТО, за исключением разве что восьмидесятивосьмимиллиметровой зенитки. Вот только стрелять стало проблематично: наводить приходилось, подворачивая на нужный угол весь корпус, и танк превратился в САУ. В очень большую и неповоротливую САУ. Пришлось вывести машину из капонира и мотаться позади линии окопов пехотного прикрытия. К сожалению, о прицельной стрельбе теперь и речи не шло: маневрирующие гитлеровские танки уходили из прицела раньше, чем мехвод успевал довернуть танк на нужный угол, а наводчик – навести орудие. Пришлось стрелять по пехоте, делая по два-три выстрела и меняя позицию.

А парой минут спустя серьезно повредили еще один «КВ». На этот раз вражеский снаряд попал в ствол, оставив на нем глубокую вмятину и сорвав орудие с цапф. «Ворошилов» остался полностью безоружен – конечно, если не считать оружием три пулемета. Абсолютно бесполезных в отражении танковой атаки. Самая мощная боевая машина лета сорок первого превратилась в бронированную пулеметную огневую точку на гусеницах.

Вступили в бой пехотинцы, из трех «максимов» и четырех ручных пулеметов проредив ряды атакующих немцев. Вразнобой захлопали винтовки, тоже собирая свою кровавую жатву. Гитлеровцы снова залегли, но были подняты командами унтеров. Покинувший капонир обезоруженный танк поддерживал красноармейцев огнем курсового и спаренного «ДТ». А затем, когда стало окончательно ясно, что огня трех оставшихся башенных орудий не хватит, чтобы остановить немцев, и вовсе рванулся вперед. Сократив расстояние, прошел между двумя вражескими панцерами, заходя им в тыл. Где, развернувшись на месте, начал охоту за разбегающимися, словно перепуганные зайцы, пехотинцами. Механик-водитель выжимал из сорокапятитонной махины все возможное, маневрируя на максимальной скорости и постоянно меняя направление движения. Пулеметы били не переставая – экономить боеприпасы теперь не имело смысла. Подобного фашисты ожидали меньше всего. И прежде чем навстречу русскому schwere panzer развернулось сразу несколько танков и самоходок, он успел намотать на широченные гусеницы добрый десяток замешкавшихся или запаниковавших пехотинцев: укрыться от обезумевшего бронированного монстра на практически ровном месте было невозможно. Убежать – тем более. Остальные танки продолжили атаку, хоть скорость и сбросили, дожидаясь отставшего прикрытия, порядком деморализованного происходящим. Красноармейцы, в свою очередь, открыли ураганный огонь, отсекая немцев от «брони». Может, и не шибко прицельно, зато создав по фронту должную плотность огня, заставляя противника все чаще залегать, теряя темп атаки и отрываясь от танков…

По мечущемуся по полю боя «КВ» с нелепо скособоченной набок пушкой замолотили, высекая снопы искр и оставляя на броне отметины, болванки. Одна, другая, третья… пятая разбила опорный каток по правому борту, седьмая – выворотила поддерживающий ленивец по левому. Просевшая верхняя ветвь гусеницы начала подскакивать в такт движению, исполинским наждачным кругом сминая надгусеничную полку. Но танк все еще оставался на ходу. И командир боевой машины, понимая, что еще пару попаданий – и их «разуют» окончательно, после чего расстреляют в упор в борт или корму, принял решение:

– Ваня, таран! За Родину! Прощайте, товарищи!

И отстраненно подумал, что оставшиеся в боеукладке снаряды теперь зазря пропадут: выгрузить бы да распределить между экипажами, а то ребятам скоро отбиваться нечем станет…

Скрипнув зубами, механик-водитель всем телом навалился на правый фрикцион, одновременно выжимая из дизеля максимальную мощность. Выворотив жирно блестящими от вражеской крови гусеницами пласт глины, «КВ» подвернул и рванулся вперед. Вряд ли командир оказавшейся на пути русского танка «четверки» успел что-либо понять – он просто не мог представить, что подобное вообще возможно; что русские решатся на самоубийственный таран – не воздушный, о которых он слышал, а наземный? Бред, невозможно… или?!

– Nein!!!

– Сдохни, сука!

Последним, что увидел в смотровой прибор мехвод, оказался стремительно приближающийся темно-серый борт с белым трафаретным крестом. И искаженное гримасой внезапно накатившей боли лицо оставшейся далеко отсюда невесты. Сорок пять тонн советской стали ударили в двадцать три тонны немецкой. Грохот, стон сминаемого, рвущегося металла, захлебывающийся рев дизеля, хриплый крик кого-то из экипажа… в следующий миг оба танка скрылись в огненном облаке взрыва…

Самоубийственная атака позволила товарищам уничтожить еще два танка и самоходное орудие, во время «охоты» за безоружным «КВ» подставившие борт. А «StuG-III» и вовсе сожгли бронебойным в корму: экипаж слишком увлекся расстрелом беззащитного танка, за что и поплатился.

К сожалению, на исход боя в целом все это никак повлиять не могло. И старший лейтенант Ляликов, хоть и воевал всего лишь первый день, прекрасно это осознавал. Немцы подобрались слишком близко, и четыре советских танка, один из которых к тому же поврежден, просто не сумеют остановить всех. Пехотинцы сражаются изо всех сил, пока удерживая и отбрасывая немцев, но когда вражеские танки начнут утюжить окопы, их бой будет проигран, только зря ребята погибнут. А без прикрытия вкопанные в землю танки, несмотря на всю их непробиваемую броню, проживут ровно столько, сколько потребуется времени немецким саперам, чтобы закинуть взрывчатку на крышу моторного отсека. Или взорвать ходовую.

Значит, нужно прекращать изображать из себя артиллерийский дот и атаковать самим. Как там комбриг говорил: маневр и огонь, ни одной лишней секунды без движения! А пехота поможет, насколько сил хватит. Им тоже сидеть в окопах под обстрелом не сахар, а немцы, сволочи, развернули где-то в ближнем тылу минометную батарею и уже несколько минут засыпают их минами. И ведь не подавишь никак: «КВ» – не гаубица, навесом стрелять не умеет. Жаль, связи нет: узнать бы, где там товарищ подполковник со своими «тридцатьчетверками»! Обещал ведь на помощь подойти да с тыла фашиста прижучить! Ох, неплохо бы, самое время… Вот только антенну срубило осколком еще в первые минуты боя, и теперь в эфире только атмосферные помехи и какое-то невразумительное бормотание, даже не поймешь, на каком языке. Перемудрили что-то товарищи танкостроители, разместив антенный ввод прямо на лобовой броне… А на остальных машинах радиостанций и вовсе не имелось. У махры, правда, была своя рация, но уцелела ли она, старлей понятия не имел.

Высунув в люк руку с сигнальным пистолетом, комроты выпустил в сторону противника ракету, следом еще одну. Должны заметить, перед боем все сигналы подробно оговаривали. По бронекрышке звонко сыпанули пули; капля расплавленного ударом свинца ожгла запястье, и Ляликов торопливо захлопнул люк. Твою ж мать, вот это садят!

– Леха, заводись, выползай задом. Обходишь капонир – и вперед. Маневрируй! В лоб они нам не опасны, но если собьют гусеницу – всем кранты. Вперед!

Пятисотсильный дизель взревел, набирая обороты, патрубки окутались сизым выхлопом, пронизанным искорками несгоревшей соляры. «КВ» задом выполз из капонира. Момент был опаснейший, если кто из немецких наводчиков держал их в прицеле, могли и вломить в крышу башни, а там всего сорок миллиметров брони. На такой дистанции – гарантированное пробитие. Пронесло. Аккуратно объехав оплывшее после ливня и множества близких взрывов укрытие, танк двинулся вперед. Остальные машины повторили маневр командира, также устремляясь в атаку. Из осыпавшихся траншей поднимались пехотинцы, перебежками преодолевая открытое пространство и пристраиваясь позади танков; пулеметчики тянули станковые «максимы», вторые номера тащили коробки с запасными лентами. И экипажи боевых машин, и пехота прекрасно понимали, что это последняя атака и в окопы они уже не вернутся. Но приказа отступать не было. Поэтому – только вперед!..

На войне случается всякое. И порой даже самое малое, но не ожидаемое противником событие оказывается той самой соломинкой, что, согласно древней восточной мудрости, ломает хребет груженому верблюду. Конечно, смешно называть «соломинкой» четыре прущих в лоб сорокапятитонных танка, но именно это оказалось для немцев последней каплей. Встречной атаки непробиваемых даже с минимальной дистанции «Духов-панцер»[10] они просто не ожидали. А сейчас между бронемашинами противников не было и двух сотен метров – с такого расстояния русские пушки пробивали любой немецкий танк чуть ли не насквозь. И потому, замешкавшись на несколько секунд, гитлеровские танки сначала затормозили… а затем и попятились, на максимальной скорости отходя к шоссе. Опешившие от подобного поворота пехотинцы едва успели разбежаться, чтобы не попасть под гусеницы своих же панцеркампфвагенов. И торопливо потянулись следом, то и дело падая под пулями атакующих вместе с «КВ» красноармейцев, со всей мочи орущих знаменитое «ур-ра!».

Со стороны леса внезапно раздался рев дизелей и звонкие – раз услышав, ни с чем иным уже не спутаешь – хлопки танковых пушек. Подминая гусеницами кустарник и срубая скошенными лбами деревья опушки, в тыл передовой группе ударил неполный десяток «тридцатьчетверок» – все, что осталось от двух рот. Первая группа «Т-34» с ходу раздавила минометную батарею и ворвалась на шоссе, круша, расстреливая, сбрасывая в кювет и давя гусеницами попадавшиеся на пути бронетранспортеры, грузовики, ПТО, повозки и живую силу. Вторая – пришла на помощь «КВ», с коротких остановок выбивая пятящиеся к дороге танки. Обещанная комбригом помощь все-таки пришла! Не обманул товарищ подполковник!

И это оказалось последней мыслью комроты тяжелых танков, старшего лейтенанта Михаила Ляликова. К командирскому «КВ» внезапно бросился обезумевший гитлеровец с квадратным ящиком подрывного заряда в руках. Выдернув чеку детонатора и забросив мину на крышу МТО, сапер полез следом, уцепившись за свисающий с кормы буксирный трос. Несколько раз ударив кулаками в шершавую броню, он прижал к башне короб «Geballte Ladung» и расхохотался, брызгая слюной. Судя по лихорадочному блеску выпученных глаз и бессвязной болтовне, немец и на самом деле сошел с ума. В следующий миг три килограмма тротила превратили танк в пылающий факел, разворотив моторный отсек и сдвинув в сторону многотонную башню. Экипаж погиб мгновенно от мощнейшего динамического удара и избыточного давления…

Глава 12

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Кобрин раздраженно впихнул в руки радиотелефониста тангенту. И затейливо выругался, используя лексику реципиента, который, как неожиданно выяснилось, оказался большим знатоком крепкого словца на «русском командном». Ну что с этой связью за дерьмо-то такое, а?! То она есть, то ее нет, то снова есть, но такая, что ни хрена не разберешь?! Ни с комдивом связаться, ни узнать, как дела у легкотанкистов. Глухо, как, блин, в танке…

Невесело ухмыльнувшись неожиданному каламбуру, Сергей взглянул на торчащего из люка мехвода Божкова:

– Хреново у вас с радиосвязью, товарищ боец! Налицо сплошной подрыв боеспособности подразделения. Или на лице?

Гриша удивленно захлопал белесыми ресницами, всем своим видом говоря: «А я-то тут при чем, тарщ командир?» Понял, конечно, что начальство шутит, но все одно ненадолго завис.

– Да знаю, что ты ни при чем, – буркнул комбриг, отвечая на непроизнесенный вопрос. – Обидно просто: фрицев мы в хвост и гриву громить, значит, можем, только башни от детонации разлетаются, а вот нормальную связь наладить – кишка тонка. Ладно, полезай внутрь, сейчас дальше поедем. Наверное. Хотя постой, – остановил радиотелефониста комбриг, припомнив небольшую хитрость, с помощью которой танкисты во время Великой Отечественной увеличивали дальнобойность бортовых радиостанций.

– Я в танке моток проволоки видел, все хотел спросить, для чего он там. Вот и пригодился. Один конец примотай к антенне, другой затащи на дерево, как можно выше. Получится выносная антенна, как у разведчиков, например. Понял?

– Так точно, – просиял лицом Божков. – И как я сам не дотумкал?

– Запоминай, пригодится, – улыбнулся Кобрин. – Кстати, вот еще способ: можно найти палку подлиннее или срезать молодое деревце метра в три-четыре, укрепить на танке и нарастить антенну. Или завести танк на холм, но нам это не подходит, местность тут неподходящая, возвышенностей почти нет, да и демаскирует. Все, работай в темпе вальса, времени мало.

Забравшись на смятую многочисленными таранами, наполовину оторванную надгусеничную полку, подозрительно проседающую под ногами, Кобрин оглядел свое воинство, все, что осталось от батальона, укрывшееся под деревьями лесной опушки. Три тяжелых и семь, считая вместе с его машиной, «тридцатьчетверок». Все полностью боеспособные, даже «КВ» с заклинившей башней починили: при помощи лома, кувалды и известной матери экипажу все-таки удалось выковырять застрявшую под погоном болванку. Два танка потеряли в крайнем бою: «КВ» комроты Ляликова спалил немецкий сапер, ухитрившийся закинуть подрывной заряд под самую башню, и одной из «тридцатьчетверок» разбили двигатель и повредили ходовую. Пришлось бросить. Вот только солярки – от силы по треть бака на танк, снарядов – и того меньше. И, что особо неприятно, осколочно-фугасных осталось больше, чем бронебойных. А это совсем не есть хорошо. Легкобронированную технику можно и осколочными жечь, и тараном брать, и гусеницами давить, а вот с танками так не выйдет.

Взглянул на наручные часы: ну и где же, спрашивается, обещанный прорыв? Если сейчас фрицы перегруппируются, соберут оставшиеся силы в кулак и попрут в лоб, долго им шоссе не удержать. Плюс через несколько часов начнет темнеть, август на дворе, день потихоньку укорачивается. А в темноте они особо не навоюют. Еще и легкие танки хрен пойми куда запропастились: то ли рассеяли их да пожгли поодиночке, то ли шарятся где-то по округе. Четкий же приказ был: максимум два удара по тыловым колоннам – и отходить в заданный квадрат! А все долбаная связь! Точнее, ее отсутствие. Знал бы, что вокруг происходит, – не ломал голову дурными вопросами.

– Командир! Есть связь! – Голос Божкова просто-таки звенел от радости, словно это он лично, могучим усилием воли заставил неуловимые радиоволны работать, как нужно советским танкистам, а не как им хочется. Хотя на дерево-то он лазал, так что имеет право гордиться собой. – Комдив вызывает!

Торопливо спрыгнув на землю, Сергей обежал танк, приняв из рук радиста шлемофон с гарнитурой и тангенту:

– «Дорожка-один» на приеме.

В наушниках зарокотал искажаемый помехами (ну кто б сомневался?), но вполне различимый голос комдива Михайлова:

– Здесь «главный»! «Главный» здесь, понял? Где находишься?

Кобрин доложился, даже не глядя в карту. А чего на нее глядеть? Будто он без того не знает, где находится.

Несколько секунд в эфире царило молчание: комдив, в свою очередь, сверялся с картой, отыскивая нужный квадрат:

– Понял тебя. Васильич, стой на месте и жди. Наши сбили заслоны, отходят к переправе по двум направлениям. Основная группа идет на тебя. С боем идет. Уже близко, скоро сам услышишь. Немец пытается их притормозить, но силенок у него уже мало, твои «коробочки» славно поработали. Так что гонят фашиста перед собой. Вот только с боеприпасами у них совсем беда, у тебя как?

– Боеприпасов максимум на один бой, меньше трети боекомплекта на танк, солярки тоже впритык. Но до моста, скорее всего, доползу.

– Прижми немца с флангов, прикрой шоссе. А как наши пойдут, отходи вместе с передовыми частями, больше не геройствуй. Приказ понятен?

– Приказ понял.

– Добро! Удачи, комбриг.

– Отбой связи.

Кобрин кивнул радиотелефонисту:

– Попробуй еще раз с «дорожкой-три» связаться, вдруг получится, коль уж у нас новая антенна.

– Тарщ командир, – спросил высунувшийся из-под локтя связиста Цыганков. – Так я это, не понял, мы едем или нет? Мне заводиться?

– Пока нет, Вить. На месте стоим, наших ждем. А чтобы не скучал, бери топор и вместе с башнером нарубите веток, машину замаскируйте. И остальным экипажам мой приказ передай. Десять минут на маскировку, потом всем по машинам и ждать сигнала к атаке.

– Есть… – вздохнул механик-водитель, выбираясь из танка. – Степа, слыхал, что командир сказал? Пошли лесонасаждения изводить. Такими темпами у нас леса скоро закончатся, одна тайга сибирская и останется…

– Не переживай, – хмыкнул Сергей, устало опираясь на скошенный лобовой лист. – Солдаты у Гитлера намного раньше кончатся, чем у нас деревья…

Сбоку танка заскрежетал металл, раздалось несколько звонких ударов – мехвод с башнером пытались открыть крышку помятого ящика с ЗИП. Судя по всему, успешно.

– Гляньте, тарщ подполковник. – Цыганков продемонстрировал комбригу топор с перерубленной шальным осколком рукояткой. Уцелевший кусок топорища, в свою очередь, оказался насквозь пробит пулей, еще одна намертво застряла в металле. – Это ж как по нам лупили?! И пули, и осколки. Ящик – ну чистый дуршлаг, дырки одни. С ума сдуреть. А когда внутри сидишь, вроде не так и заметно, звякает себе по броне и звякает. Да уж, хорошо, что мы не пехота. Не, ни в жисть не соглашусь снаружи десантом ехать…

– Зато они, случись что, раз – и спрыгнули, – подал голос Анисимов. – А мы, пока из танка выберемся, два раза сгореть успеем. Или укладка рванет – и привет. Даже хоронить нечего будет…

– Так, товарищи красноармейцы! – Сергей добавил в голос металла, отчего оба вытянулись по стойке смирно. – Вы бы еще летчиков с моряками обсудили, у кого больше шансов в бою выжить. Самое время. Приказа не слышали? Мимо ушей пропустили? Так я это мигом исправлю. А ну-ка, кру-угом, шаго-ом арш ветки рубать… разговорились тут, теоретики хреновы…

– Тарщ командир, есть связь с «дорожкой-три», – снова высунулся наружу Божков, протягивая шлемофон. – Только странно, их позывной кто-то другой использует, «Ольха-три» какая-то. Но обозвался правильно и нас тоже правильно назвал.

– Что еще за другой? Что еще за хрень? – не понял Кобрин. Успев при этом подумать, что только какой-нибудь пакости от немцев ему сейчас и не хватает. С другой стороны, ну какая еще, на фиг, пакость? Радиоигра? Чушь собачья! Тут ситуация каждую минуту меняется, так что любая разведка расслабленно курит в сторонке: не те условия. Да и смысла нет. От слова «совсем». Блин, вот привязалась же фраза!

– Дай сюда. «Дорожка-один» на приеме.

Выслушав недолгий доклад, комбриг буркнул «добро, понял» и вернул радиотелеграфисту танкошлем, раздраженно прокомментировав разговор:

– Нормально все, это и на самом деле наши. Идут вместе с окруженцами. Заблудились они, потеряшки хреновы, на фрицев нарвались, кучу машин и людей потеряли, блин!

– А?

– Бэ, вэ – и далее по алфавиту. Объяснить или сам поймешь? Лезь внутрь, скоро и нам повоевать придется.

– Так я насчет антенны, тарщ подполковник? – пискнул Божков, прекрасно уловивший настроение командира. В подобном состоянии комбрига лучше не злить, поскольку чревато. Подполковник – мужик справедливый и отходчивый, но под горячую руку к нему попадать не стоит.

– Какой еще… а, понял. Пусть пока висит, вдруг снова связь потребуется. Да, и на будущее – всегда иметь в танке моток проволоки подлиннее. Сам же сегодня видел, штука полезная. А лучше даже несколько, чтобы под пулями по деревьям не лазать, отцепляя. Использовал – оставил на дереве, пусть болтается. Будем мимо битой немецкой техники ехать, пошуруй внутри. Или у связистов можно попросить, у них точно есть, пусть поделятся…

* * *

Как выяснилось, Кобрин почти угадал: хотя под огнем гитлеровских пушек батальон легких танков не погиб, но выйти к своим без серьезных потерь не удалось. Произошло то, что нередко случается на войне, особенно если приходится вести боевые действия на незнакомой местности. Дивизию перебросили на Западный фронт спешно, в авральном порядке, так что подробно ознакомиться с будущим ТВД командиры батальонов не успели. Кроме того, из соображений секретности до самого последнего момента никто, кроме комдива, точно не знал, куда именно их перебрасывают. Карт, как водится, не хватало, а обычные трехверстки не всегда могли помочь. Да и достались они не всем, а только комбатам и ротным. На недолгой планерке перед началом контрудара комбриг, как мог, пытался исправить ситуацию, но имеющиеся в наличии трехкилометровки захватывали в основном район переправы и железнодорожной станции с окрестностями. Командиры танков старательно перерисовывали на листах простой бумаги кроки будущего наступления, наносили ориентиры и пути отхода, но, едва дело дошло до реального боя, все это не сильно помогло.

Когда танки продвинулись достаточно далеко на запад, местность вокруг оказалась попросту незнакомой. Собственно говоря, пока воевали неподалеку от магистрального шоссе, особой нужды в картах и не было. Но вот когда сводный батальон, двумя наскоками разнеся в пух и прах тыловые колонны противника, отступил, разделившись на две маневренные группы, как и приказывал комбриг, произошло то, что и должно было произойти: выходя в оговоренный квадрат, танкисты заблудились. Просто свернули не туда, куда следовало. Самым обидным оказалось то, что поставленную комбригом боевую задачу они выполнили полностью… а вот грамотно отступить не сумели.

Первая группа, вместо того чтобы сделать круг по лесу и выйти обратно к шоссе несколькими километрами восточнее, перепутала дорогу и уперлась в непроходимое для танков болото. Не так, чтобы вовсе уж непроходимое: местные, судя по всему, тут ездили – но выдерживающая телегу гать никак не подходила для танка, пусть и легкого. Особенно сейчас, после недавнего ливня! Пришлось разворачиваться и, потеряв почти час на то, чтобы вытянуть пару застрявших боевых машин (один «Т-26» так и остался в трясине), возвращаться. А попробуй развернуть на узенькой лесной грунтовке полтора десятка танков! Но справились, наломав кучу деревьев, извозившись в грязи по самые башни и перекопав траками бывшую дорогу чуть ли не на полметра вглубь – так, что теперь и телега, пожалуй, не пройдет…

Вторая группа, хоть и проскочив нужный поворот, но с курса не сбившись, напоролась неподалеку от шоссе на гитлеровские танки. Встреча оказалась неожиданной и для тех, и для других. К сожалению, на стороне немцев оказалась огневая мощь. Пока несколько легких «Pz-38» связывали противника боем, два средних панцера и самоходка перебили почти половину советских танков, прежде чем остальные, расправившись с «чехами» и обойдя с флангов, сожгли их выстрелами в борт. По злой иронии судьбы, в недолгом бою погибли и комбат, и ротный, после чего группа окончательно осталась без связи, поскольку больше радиофицированных машин просто не было. Карт тоже ни у кого не имелось: сгорели вместе с командирскими танками.

На этом злоключения советских легкотанкистов, к счастью, закончились: приняв решение двигаться на накатывающийся с западного направления гул близкой канонады (нехитрая военная мудрость – «где стреляют – там фронт»), обе танковые группы неожиданно встретились с передовыми порядками выходящих из так и не успевшего полностью захлопнуться «котла» армий. И дальше продвигались уже вместе с ними, благо значительного сопротивления противник, понесший в боях с танками Кобрина серьезные потери, не оказывал. Бригада, так или иначе, свою задачу выполнила полностью, подтверждением чему были уставленные разбитой и сожженной бронетехникой обочины. Путь к железнодорожной станции, переправе и далее к Днепру был свободен. А отдельные очаги сопротивления практически полностью разгромленной мехгруппы сметали с ходу, последними снарядами и на последних литрах горючего…

* * *

Судя по всему, лимит везения, отпущенный экипажу комбрига на этот бесконечный день, наконец иссяк. И немецкая болванка перебила «тридцатьчетверке» гусеницу, расколов несколько траков и лишь чудом не повредив направляющий каток. В первую секунду Кобрин даже не понял, что произошло: просто очередной рывок, не особо и громкий удар металла об металл и забористый мат мехвода, торопливо сбрасывающего скорость. Танк вильнул в сторону, крутанулся на месте и замер окончательно – битый вояка Цыганков вовремя понял, что произошло, и борт не подставил, успев развернуть машину лобовой проекцией к противнику.

– Все, командир, отвоевались! – проорал механик-водитель, возясь с топливным насосом. – Разули нас! Правую гусянку сбили!

Бли-и-ин! Обидно-то как! Весь день везло, а тут нарвались…

А ведь как хорошо все начиналось: отступающая под натиском передовых порядков вырвавшихся из окружения советских войск небольшая группа немецких танков решила устроить засаду именно в этом месте, где шоссе делало поворот. Позиция и на самом деле была удачной, позволяя простреливать дорогу на добрый километр. А высыпавшие из нескольких бронетранспортеров пехотинцы залегли вдоль обочин, установив пулеметы и легкие пятидесятимиллиметровые минометы. Вот только гитлеровцы не учли, что буквально в нескольких сотнях метров стояли под деревьями замаскированные русские танки. Вот такое совпадение, удачное для одних и фатальное для других.

Глядя, как немцы маневрируют, комбриг только ухмылялся, предвкушая игру в одни ворота. Бронебойных в боеукладках, правда, осталось мало, но на этих должно хватить. Поначалу все так и шло: одновременно ударив с фланга и тыла, десяток советских танков выбил почти половину вражеской бронетехники, заодно перемешав с землей пехотное прикрытие. Уцелевшие панцеры и САУ принялись мотаться вдоль шоссе, уже не помышляя ни о какой засаде, а просто пытаясь уцелеть под градом русских снарядов. Правда, стрелять они при этом хуже не стали, в чем комбриг только что и убедился…

Сергей собрался было скомандовать «покинуть машину» – утром сам в категорической форме требовал от экипажей зря не рисковать, в первую очередь спасаясь самим. Но в этот момент их «обидчик», угловатый «Pz-IV», вдруг резко дернулся и полыхнул, получив бронебойный в борт. Подпрыгнувшая над погоном угловатая башня съехала вбок; короткоствольная «KwK 37» уставилась в землю, больше ни для кого не представляя угрозы. Готов…

Повертев панорамой, Кобрин убедился, что особой опасности нет: три последних уцелевших панцера, огрызаясь огнем орудий, задом отползали к опушке. Их даже не преследовали, словно в тире расстреливая с дистанции. В отличие от немцев, советские танкисты знали, что дороги там нет, а по лесу танки далеко не уползут. Успешно: вот замер, дымя разбитым мотором, крайний слева; спустя несколько секунд завертелась на месте, потеряв гусеницу, соседняя «четверка», которую тут же добили. Третий танк дополз-таки до деревьев, подмял кормой кусты подлеска и остановился, обреченно вертя башней. Бум! Все, и этот готов, доотступался…

А на шоссе, примерно в километре отсюда, уже показались первые «коробочки» вырвавшихся из несостоявшегося котла советских войск, прущие на максимальной скорости.

«Вот, собственно, и все, товарищ курсант, – поздравил сам себя Кобрин. – Похоже, тренировка окончена. И, что особо приятно, на этот раз обошлось без попадания в окружение и выхода к линии фронта на своих двоих. Прогресс, как говорится, налицо».

Внезапно накатила усталость, но к этому Сергей был готов. Внутренне встряхнулся, отрываясь от налобника, коротко скомандовал:

– Экипаж, из машины! Витя, глянь, что с гусеницей, и начинаем ремонтироваться. Нам тут долго торчать не с руки, комдив приказал отходить вместе с передовыми частями. Да и по округе наверняка полно ихних недобитков катается, а у нас бронебойных… Степа, сколько, кстати?

– Пять, тарщ командир, – без заминки отрапортовался башнер. – И восемь осколочных.

– Понятно, воевать не перевоевать. Но до Берлина точно не хватит. Все, полезли наружу, мужики… Только вот что, Гриша, пулемет все-таки сними и запасной диск прихвати. Мало ли что…

Доложился Михайлову, сообщив, что задание выполнил и уцелевшие танки бригады, согласно приказу, возглавили передовые части и организованно отступают к переправе. А он догонит, как только починится. Относительно последнего комдив немного поворчал, сообщив, что «толковый командир не должен позволять выводить из строя боевую машину в самом финале боя, иначе какой он, на фиг, толковый командир?», но спорить не стал. Да и ворчал он, насколько понимал Кобрин, больше для проформы: боевую задачу бригада-то в любом случае выполнила. А победителей, как издревле на Руси водится, не судят.

Поскольку никакой пользы от Сергея в процессе замены разбитых траков и натяжения сорванной гусеницы не было (теоретически он, разумеется, прекрасно знал, что и как следует делать, а вот практически – увы), он занялся «боевым охранением». Другими словами, пока товарищи, помогая себе кувалдой, ломами и матом, возвращали боевой машине подвижность, просидел на башне, свесив ноги вниз и установив пулемет на ребро откинутой крышки люка.

Мимо непрерывным потоком двигались кажущиеся нескончаемыми колонны: танки вперемежку с бронеавтомобилями и грузовыми машинами, повозки с ранеными и армейским скарбом, полевые кухни, квадратные «сталинцы» и кузовные «ворошиловцы» с гаубицами на прицепе. Порой, к вящей радости комбрига, не столь уж и редко мелькала и трофейная техника, в основном бронетранспортеры и грузовики с наспех замазанными крестами на бортах. Да и танки встречались, хоть и куда реже.

Вдоль обочин полноводными ручейками текли, не останавливаясь ни на секунду, цепочки измотанных боями пехотинцев, серо-черных от пыли и копоти, в вылинявших пропотевших гимнастерках, сгибающихся под тяжестью разобранных станковых пулеметов, ящиков с боеприпасами, минометных стволов и опорных плит. То там, то здесь белыми пятнами выделялись свежие повязки. Но – бойцы именно шли, а не брели! И с точки зрения Кобрина, как раз это и было самым главным. Он уже видел подобное, год назад по личному времени и два месяца – по времени этого мира, когда выводил батальон из-под первого удара. Его бойцы тогда тоже ШЛИ, искренне веря в скорую победу. В тот раз он дал им возможность поверить в свои силы и победить. Пусть и самой высокой в мире ценой – ценой собственных жизней. А немногие уцелевшие продолжили сражаться с твердой уверенностью в своих силах, с желанием громить врага и дальше.

А этим парням он со своими бойцами просто помог не попасть в плен, не сгинуть в чудовищной мясорубке гитлеровских полевых фильтрационных лагерей, уничтожавших и тело и душу. Да, сейчас они отступали. Снова отступали. Но отходили организованно, в составе своих частей, с оружием, остатками боеприпасов и техникой. В том числе и трофейной! Зная, что их не бросили, что прислали помощь, что расчистили и удерживали дорогу. И веря, что скоро, вот уже совсем скоро они пройдут этим же шоссе в обратном направлении. А еще они видели застывшие вдоль обочин десятки битых немецких танков, раздавленных грузовиков, сгоревших бронетранспортеров. И сотни трупов пришедших на их землю и получивших заслуженное наказание вражеских солдат. И это тоже оказывало на моральный дух красноармейцев должное воздействие: «Смотрите, запоминайте, даже отступая – мы побеждаем…»

– Тарщ командир, мы все. – Голос Цыганкова привел погрузившегося в размышления Кобрина в себя, едва не заставив вздрогнуть. – Задумались? Так мы это, закончили, говорю, можно ехать.

Улыбающийся механик-водитель стоял сбоку танка, протирая руки видавшей лучшие виды ветошкой. Башнер с Божковым запихивали обратно в ящики инструмент, крепили хомутами к надгусеничной полке неизрасходованные запасные траки.

– Молодцы, – чуть смущенно улыбнулся комбриг. – Да, Витя, задумался, тут ты прав. Расслабился, что в боевой обстановке непозволительно. Так что не вздумай брать пример. И я не шучу, кстати!

– Вы б это, хлебнули, командир. – Мехвод неожиданно протянул ему флягу с открученным колпачком. Взгляд танкиста был серьезен, как никогда. – Знаю, что вы не сторонник, что в боевой обстановке… ну и все такое прочее. Только вам нужно сейчас, поверьте, я вижу. Мой первый командир, с которым на Финской воевали, после одного боя тоже вот так… задумывался. Много тогда наших пожгли. Сидел, в пустоту глядел. А пить не хотел ни в какую. А потом комиссовали его подчистую: сломался человек, не мог больше воевать – и все тут.

– Ошибаешься, Вить, со мной не все столь трагично, – нашел в себе силы улыбнуться Кобрин. – Я и на самом деле просто задумался. Ладно, ладно, давай свое пойло.

Глотнул. Затем еще разок. По пищеводу потекло приятное тепло. Хмыкнул:

– Витя, да что ж вы на станции за грузовик такой расчудесный раздавили, что в нем коньяк прямо в советских флягах уставного образца был расфасован? И не разбился же, вот какая удивительная штука… Коньяк, кстати, неплохой, не удивлюсь, если даже настоящий французский. – Спрыгнув вниз, вернул фляжку механику: – Спасибо. По два глотка разрешаю. Если больше – ты меня знаешь. Будет плохо.

– Так точно, знаю, – абсолютно серьезно кивнул тот, пряча в уголках глаз озорные искорки. – Не волнуйтесь, тарщ подполковник, мы ж не по глупостям, понимаем, что к чему. Заводить?

– Давай. Наших теперь, поди, до самой переправы не нагоним, вон сколько войск идет. Пока еще в колонну вклинимся, сразу же не пропустят, плотно идут… Да и скорость будет аховая, сам видишь.

– А зачем нам со всеми пыль глотать? – искренне удивился Цыганков. – Вы б в карту глянули, может, есть еще какая дорожка? Мы за сегодня столько по округе наколесили, глядишь, и сейчас повезет. А то неохота в общей колонне телепаться, да и солярки у меня кот наплакал, а дизелек на малой скорости горючку жрет, как пять дурных – кашу!

– Дельная мысль, – хмыкнул Сергей, вынужденный признать, что до подобного он как-то не додумался. – Добро, Витя, давай заводись, а я в карту погляжу…

Интерлюдия

Лейтенант НКГБ Виктор Зыкин, конец августа 1941 года

На аэродроме Зыкина уже дожидалась черная «эмка», подрулившая к самому самолету. Возле распахнутой передней дверцы курил командир в звании капитана госбезопасности, что Виктора сразу же слегка напрягло. Нет, что машину за ним прислали – это как раз понятно. Не своим же ходом до города добираться? А и добрался бы – что вовсе не факт, поскольку в Москве ни разу ни бывал, – так на часах-то всего четыре с минутами утра, комендантский час. Откуда у него пропуску-то взяться?

Кстати, еще неизвестно, где именно они приземлились. Если на Центральный аэродром на Ходынском поле, то он уже в черте города. А вот если в Кубинке, то до города на хорошей машине никак не меньше часа по шоссированной дороге. Но с чего бы такая встреча, аж целый капитан госбезопасности? Как-то вроде не по чину, ага. Прислали б сержанта – он бы и бровью не повел. Или, допустим, ровню – лейтенанта. Но капитан – вроде как уже перебор…

Разумеется, внешне Зыкин никак на столь неожиданную встречу не отреагировал: четко бросив к козырьку фуражки ладонь, представился и, не дожидаясь вопроса, протянул документы. Подсвечивая себе фонариком (трофейным, что характерно, со сменными светофильтрами, видал такие на фронте), капитан придирчиво изучил командирскую книжку, сличая не слишком четкую фотографию с оригиналом. Пролистав документ до последней страницы, удовлетворенно кивнул и, вернув удостоверение владельцу, коротко мотнул головой в сторону авто:

– Садитесь, товарищ лейтенант. На заднее сиденье. Личные вещи имеются?

– Никак нет, только это. – Виктор поддернул левой рукой ремень самого обычного солдатского сидора, выданного еще в госпитале. Ничего особенного внутри не было – откуда, собственно? Пара нижнего белья, запасные портянки, полотенце, нехитрые принадлежности для мытья-бритья да фляга со спиртом. Из-под задравшегося манжета гимнастерки предательски выглянул циферблат трофейного хронометра, за который капитан немедленно зацепился взглядом. Очень таким внимательным взглядом. Профессионально-оценивающим. Однако никаких вопросов, против ожидания, задавать не стал, лишь снова кивнул:

– Хорошо, тогда садитесь. Вещмешок можете взять с собой. Сейчас поедем.

Виктор иронично хмыкнул про себя, подсознательно подражая Степанычу, который наверняка выдал бы нечто вроде: «вот спасибочки, а то я уж и не знал, куда его девать, эдакую махинищу». И молча полез в тесный салон. Решив на всякий случай первое время больше помалкивать да слушать, чем говорить. Да и о чем, собственно, говорить? И с кем?

Кстати, приземлились они, судя по всему, все-таки на Ходынке. Пока шел от самолета да дожидался окончания проверки документов, успел бросить под ноги и по сторонам несколько быстрых взглядов. Приглушенные маскировочными чехлами фары «эмки» давали совсем немного света, но Зыкин заметил, что бетонные плиты взлетной полосы выкрашены под цвет пожухлой августовской травы, с искусно нарисованными «плоскими» деревьями и кустами. С высоты, нужно полагать, выглядящими самыми настоящими. Причем это явно была уже не первая покраска.

А на самом летном поле стояли бутафорские «сельские» домики с огороженными аккуратными заборчиками огородами, сараюшками и колодцами, которым здесь определенно неоткуда было взяться. Маскировать подобным образом один из пригородных аэродромов никакого смысла не имелось, а вот тот, что расположен в самом городе и откуда отправляются на фронт и прилетают обратно представители Ставки ВГК, – вполне. Да и самолетов нигде не видно, наверняка укрыты от вражеских глаз в подземных капонирах или затянуты маскировочными сетями так, что и с десятка метров не разглядишь. Значит, Ходынка, однозначно. То-то же их транспортник новейшие «МиГ-3» истребительного полка особого назначения прикрывали! Да и разгружают его сейчас поистине стахановскими темпами, определенно спеша поскорее отбуксировать в безопасное место.

Капитан собственноручно захлопнул за ним дверцу и уселся на переднее сиденье. Не дожидаясь команды, шофер завел мотор и плавно тронул автомобиль с места. Поскольку смысла глядеть в окно не было – снаружи все еще стояла ночная темнота, хоть небо на востоке уже заметно посветлело, предвещая скорый рассвет, – лейтенант откинулся на спинку пассажирского диванчика и прикрыл глаза. В принципе, за время полета он выспался, но пусть лучше немногословный капитан думает, что он задремал, умаявшись в самолете. Так, на всякий случай. А то еще ляпнет чего невпопад, доказывай потом, что не верблюд…

Ехали недолго, меньше получаса, но Зыкин, хоть и не собирался спать, ухитрился и на самом деле закемарить под убаюкивающий гул мотора и мерное покачивание автомашины. Проснулся от сопроводившего плавную остановку писка тормозов. Пока приходил в себя и нашаривал ручку, дверца распахнулась сама собой. Стоящий снаружи капитан отступил в сторону:

– Выходите, приехали. С вещами. Следуйте за мной.

Выбравшись из тесного салона, Зыкин огляделся, отчего-то сразу догадавшись, где находится. Внутренний двор «большого дома» на площади имени товарища Дзержинского, разумеется. Ну, или Лубянской, ежели по-старому. Ничего себе, куда его судьба занесла! В жизни не чаял здесь побывать, и вот нате вам. «Приехали», как Степаныч бы выразился. Вдруг что не так пойдет – высоконько падать будет… и больно…

– Не теряйте времени, – не оглядываясь, буркнул капитан, первым идя к высокому крыльцу с мощными двустворчатыми дверями. – Вас ожидают. Приготовьте документы, предъявите на КПП. Там же оставите личные вещи и сдадите оружие. Дальше вас проводят. Прощайте, товарищ лейтенант.

– До… до свидания, товарищ капитан, – пробормотал, козыряя в ответ, Виктор, отчего-то считавший, что немногословный провожатый зайдет внутрь здания вместе с ним. Но нет, как выяснилось: развернулся и убрался восвояси. Ну и ладно, разберемся. В конце-то концов, здесь все свои. И дело у них тоже свое, одно на всех – фашистскую гадину раз и навсегда удавить, чтобы больше нигде и никогда головы не подняла.

После очередной – и куда более серьезной – проверки документов Зыкина проводили на второй этаж. В здании Главного управления он до этого момента никогда не был и потому понятия не имел, к чьим дверям его привели. Наверняка, как он и предполагал раньше, комиссара третьего ранга Михеева, начальника управления особых отделов и его непосредственного командира. Хотя высокий кабинет вполне мог принадлежать и наркому Меркулову, после февральского разделения комиссариата возглавившего госбезопасность. Но реальность превзошла все ожидания лейтенанта Зыкина, даже самые смелые.

В кабинете, куда Виктора проводил поднявшийся из-за стола в приемной невозмутимый секретарь, его ожидал лично наркомвнудел СССР товарищ Лаврентий Павлович Берия.

Вспоминая об этом спустя несколько самых долгих в его жизни часов, Зыкин так и не сумел понять, как он, разглядев сидящего за рабочим столом хозяина кабинета, ухитрился сделать пять строевых шагов и четко доложить о прибытии, вместо того чтобы как минимум сбиться с шага, а то и вовсе грохнуться от неожиданности в обморок. Преувеличение, конечно, – что он, старорежимная гимназистка, чтобы сознание ни с того ни с сего терять? Или получивший боевое ранение красный командир, контрразведчик, воюющий с первого часа войны? Вот именно… Но шок он и на самом деле испытал, и неслабый…

А вот утаить хоть что-то ему, похоже, не удастся. Не тот уровень. Слишком высоко взлетел, в ТАКОМ кабинете говорят только правду. Прости, Степаныч…

* * *

– Благодарю вас за рассказ, товарищ Зыкин. – Берия снял пенсне и привычно потер переносицу большим и указательным пальцами. – Не стану скрывать, все это я уже знаю от моих источников. За исключением нескольких незначительных деталей, о которых вы только что рассказали. Вы с товарищем Минаевым героически сражались и нанесли противнику существенный урон. Действия батальона существенно помогли в той ситуации, что сложилась на фронте в первые дни войны. Но вы ведь умный человек, профессиональный чекист и поэтому прекрасно понимаете, что я захотел с вами поговорить вовсе не поэтому? Что нам еще есть что обсудить. Не правда ли?

Зыкин осторожно кивнул, ощутив, как по спине побежал холодный ручеек. Отнюдь не первый за проведенное в кабинете главы всесильного наркомата время.

– Вот и хорошо. Тогда продолжим. Кстати, – народный комиссар сделал вид, что произнесенная следом фраза пришла в его голову только что, однако Виктор отлично видел, что это не так. Да, собственно, тот и не пытался особенно лицедействовать. – Возможно, вам будет интересно, но результатами нашего с вами разговора интересуется лично товарищ Сталин. Лично! И именно он попросил выяснить у вас, ну, скажем так, некоторые подробности, о которых вы, как мне кажется, не упомянули в рапорте.

– Товарищ народный комиссар…

– Успокойтесь, товарищ лейтенант, – наркомвнудел легонько прихлопнул пухлой ладонью по покрытой зеленым сукном столешнице. – Поверьте, вас никто и ни в чем не обвиняет.

«Угу, по крайней мере пока, – автоматически докончил фразу Виктор, не сводя взгляда с лица Берии. Мысленно, разумеется, докончил. – Ну, а чего я, собственно, хотел? Не в сказку, чай, попал».

– Сейчас меня интересует исключительно ваше личное мнение. Вы ведь знали товарища Минаева с довоенных времен, несколько лет служили вместе. Знали, скажем так, всесторонне, поскольку по долгу службы просто обязаны были знать больше, чем кто-либо из окружения. Верно?

– Так точно, товарищ народный комиссар.

– Вот и отлично. Вам не показалось, что с некоторого момента он, ну, пусть будет, несколько изменился? Вы ведь постоянно находились рядом, просто не могли не заметить в его поведении чего-то необычного, возможно, даже подозрительного? Что скажете?

Несколько секунд в кабинете царило молчание, затем Зыкин решился. А что оставалось делать? ЕМУ врать бессмысленно. Да и стоит ли? Ну, а если не поверит? Значит, судьба…

– Товарищ народный комиссар, – откашлявшись – в последний момент горло все же свело предательским спазмом, – твердым голосом произнес особист. – Вы совершенно правы. Я не мог говорить об этом раньше, поскольку… поскольку меня бы просто не стали слушать. Даже на уровне особого отдела фронта, куда я попал после госпиталя. Вот поэтому это и не вошло в рапорт.

– Даже так? – судя по всему, Берия был искренне заинтересован. – И отчего же?

– Сочли бы выжившим из ума. Это в лучшем случае.

– То есть вы хотите сказать, что стать умалишенным – это лучший случай?!

– Именно так.

– Ничего не понимаю… – Вернув обратно пенсне, Лаврентий Павлович несколько раз моргнул, привыкая к изменившейся остроте зрения. – Значит, так, лейтенант, рассказывайте все, что знаете, а я уж сам решу, сошли вы с ума или нет. Все, что знаете, без утайки. Можете считать это приказом вышестоящего начальства. – Берия коротко усмехнулся уголками губ. – Понятно?

– Так точно.

– Начинайте, я слушаю. – Народный комиссар откинулся на спинку кресла, чуть прикрыв глаза. – Все – и с самого начала…

– Я действительно достаточно хорошо знал капитана Минаева. И по службе, и в личной жизни, в быту, так сказать. В том числе и то, что называется психологическим портретом. Ну, или поведенческими реакциями в той или иной жизненной ситуации. – Зыкин на миг замялся, решая, стоит ли пояснить, но наркомвнудел лишь коротко махнул пухлой рукой: мол, продолжай, я в курсе, что это значит. – Поэтому могу с уверенностью заявить: комбат Минаев, каким я его знал до начала войны, и тот, кто отдавал приказ вывести батальон из расположения и сражался с противником, – это, по сути, два абсолютно разных человека. Не внешне, разумеется, а именно что психологически. – Виктор легонько постучал себя указательным пальцем по виску.

Зыкин ждал, что Берия задаст хоть какой-то вопрос, однако тот лишь коротко кивнул:

– Дальше.

– Первое время я не мог понять, что именно изменилось. Но, наблюдая за ним со стороны, постоянно находясь рядом, постепенно разобрался. Вернее, считал, что разобрался. Хоть и не мог понять, в чем причина и как подобное вообще возможно. Он стал смелее, решительнее, резче. Принимал любые, даже очень сложные решения практически мгновенно. Но самое главное – значительно вырос его профессионализм как командира. Я не особенно силен в тактике и стратегии, но сразу это заметил. Отчего-то убежден, что прежний Минаев не смог бы ТАК воевать. И одновременно он стал… – Виктор на миг замер, подбирая подходящее слово. – Ну, бесшабашнее, что ли? Рисковее. Словно вообще ничего не боялся, даже смерти. Пожалуй, он только одного и страшился: бойцов зря погубить. Он вообще всеми силами старался лишних жертв среди личного состава избегать. И потери очень тяжело воспринимал. Требовал, чтобы всех погибших поименно в списки заносили. Говорил: «в моем батальоне пропавших без вести не будет». Поначалу я думал, может, на него стресс так подействовал, нервное напряжение, все такое. Потом понял, что не все так просто. Но самое главное не это…

Лейтенант ненадолго замолчал, переводя сбитое непривычно долгим монологом дыхание.

– Продолжайте, товарищ Зыкин, я слушаю.

– Так точно. Но самое главное, капитан Минаев откуда-то точно знал планы немцев. С точностью до минуты знал, когда начнется артобстрел, сколько он продлится и какие именно цели попадут под первые залпы. Знал, когда пойдут бомбардировщики. Знал, что наша авиация ничем не поможет, поскольку истребители просто не успеют взлететь и сгорят на аэродромах. Сначала я ему, разумеется, не верил, но потом, когда увидел, что все происходит в точности, как он рассказал…

– Почему же, если он все знал, не попытался предупредить хотя бы штаб полка? Да и с округом, насколько знаю, связь на тот момент еще была? По крайней мере по радио?

Виктор невесело хмыкнул:

– Он прекрасно понимал, что ему никто не поверит. Сочтут паникером или провокатором, а то и чего похуже, и он не успеет вывести батальон из-под удара. Именно поэтому он связался с Августовским погранотрядом только в три часа, когда батальон уже занял позиции и ничего нельзя было изменить.

– Да, я знаю, – кивнул Берия, чему-то легонько усмехнувшись. – Докладывали. А потом ему радировали из штаба корпуса. И говорил он с товарищем генерал-майором довольно-таки резко.

– Я присутствовал при разговоре, – неуверенно сообщил Виктор, размышляя, стоит ли докладывать об этом эпизоде подробно. Однако нарком лишь коротко махнул ладонью:

– Сейчас все это уже не важно. Продолжайте, товарищ лейтенант. Что еще необычного ЗНАЛ комбат Минаев?

– Тактику действий вермахта. Направления ударов и номера частей противника в привязке к местности. Прекрасно разбирался в технических характеристиках немецкого оружия и боевой техники. И не только немецкого – он и нашим минометчикам несколько дельных советов дал, хоть и не артиллерист. Да много чего.

– Любопытно. А вот скажите, товарищ Зыкин, вы не думаете, что комбат мог быть… – Лаврентий Павлович внезапно замолчал, будто предлагая подчиненному самому докончить мысль.

– Нет, – твердо ответил Виктор. – Вражеским агентом, внезапно решившим предать хозяев и помочь своим, он не был. И быть не мог. Это я знаю абсолютно точно.

– Даже так? Прямо-таки точно знаете? Хорошо, дальше.

– А дальше, когда мы со Степанычем… простите, с товарищем капитаном оказались в немецком тылу, он рассказал мне, что…

* * *

Наверное, Зыкин был единственным лейтенантом госбезопасности, которому довелось увидеть всесильного наркома в подобном состоянии.

Едва дослушав рассказ до конца, Берия внезапно поднялся из-за стола и сделал несколько быстрых шагов, замерев за спиной сидящего Виктора. Особист дернулся было подскочить, но Лаврентий Павлович, положив на его плечи ладони, решительно опустил начавшего подниматься Виктора обратно на стул. Руки у хозяина кабинета оказались на удивление сильными. Ухо обжег злой шепот:

– Сиди. Если ти все это зачэм-то видумал, лэйтенант, ти даже не прэдставляешь, что с тобой тэпэр будит! Особэнно про то, что Совэцкий Союз распадется!

Грузинский акцент в голосе наркома стал ощутимо сильнее, и Зыкин понял, что это означает крайнюю степень волнения. По спине снова скользнул холодок страха. Ох, не к добру. С другой стороны, чему удивляться? Очень даже понятно: когда он в том лесу слушал жутковатые откровения Степаныча насчет будущего, тоже образцом абсолютного спокойствия не был. Это еще мягко сказано, угу…

Легонько хлопнув лейтенанта по плечу, Берия, постепенно успокаиваясь, несколько раз прошелся по кабинету из угла в угол. Пару секунд постояв у высокого зашторенного окна, Лаврентий Павлович шумно выдохнул и решительно вернулся на свое место.

Зыкин терпеливо ждал, прекрасно понимая, что сейчас лучше молчать, чем говорить.

– Почему молчишь? – Похоже, нарком окончательно перешел на «ты». – Больше сказать нечего?

– Я все рассказал, товарищ народный комиссар. Теперь вы понимаете, почему я не мог об ЭТОМ говорить? Не знаю и знать не могу, правда ли все это, но я Минаеву… ну, в смысле Кобрину, поверил. Он не врал, это точно. ТАК врать невозможно, нас хорошо учили разбираться в подобном. Он либо и на самом деле говорил правду, либо был абсолютно убежден, что не врет.

– Хорошо, я услышал. Ты правильно сделал, что никому об этом не сказал. Очень правильно. Вот только доказательств никаких… только слова.

– Да, доказательств нет, – согласно кивнул лейтенант. – И быть не может, если подумать. Только тот факт, что настоящий Минаев потерял память именно в то время, о котором я говорил. Ну, и насчет своего предка Кобрин не соврал.

– Какого еще предка? – удивленно поднял бровь нарком. – Почему сразу не сказал? Говори.

– Кобрин упоминал, что его прапрадед пропал без вести в тех же местах, где воевал наш батальон. Лейтенант Кобрин, Федор Андреевич, фронтовая разведка, командир взвода. Просил запомнить, мол, вдруг повстречаюсь или узнаю, где да как погиб.

– И что? – Берия снова снял пенсне и устало потер переносицу. – Повстречался?

– В том-то и дело, что да. Ехали в одной машине в госпиталь. Познакомились. Он сам представился, все совпало. Имя, отчество, фамилия, звание, должность. Легкое ранение в руку, думаю, уже на фронте, где-то под Смоленском воюет. Это я почем зря столько времени на койке провалялся.

– Гм… ну, это тоже не доказательство, но проверим, конечно. – Лаврентий Павлович сделал какую-то пометку в блокноте. – Значит, так, лейтенант. Вот тебе бумага. Подробнейшим образом все опиши. Я имею в виду рассказ этого капитана из будущего. Постарайся вспомнить любые, даже самые незначительные мелочи и детали. Времени тебе час… впрочем, неважно, хоть до утра пиши, главное, чтобы подробно. Я у тебя над душой стоять не стану, уйду. Если что нужно – говори. Может, пить, есть хочешь?

– Никак нет, товарищ народный комиссар! Водички б только глотнуть, больно горло пересохло. Непривычный я столько говорить.

Берия нетерпеливо мотнул головой:

– Вон графин на столике, хватит? Хорошо. Садись и пиши. А я пока подумаю, что со всем этим делать.

– Товарищ нарком, разрешите спросить? – все-таки не сдержался Виктор. Задавать именно ЭТОТ вопрос было страшно, даже очень страшно, но и промолчать он не мог.

– Говори.

– Мне на фронт нужно, воевать. Не могу я в тылу сидеть. А меня теперь, поди, и не пустят?

Несколько секунд Лаврентий Павлович молча глядел на лейтенанта, раздумывая, затем ответил:

– Сам как думаешь? Нужно нам, чтоб ты к немцам в плен попал? И рассказал им все то, что мне?

– Кто, я?! – возмущенно ахнул Зыкин, ощутив, как приливает к лицу кровь. – Чтоб я – да в предатели?! Уж один-то патрон всегда найду! Или гранатой подорвусь!

– Успокойся, лейтенант. Подумаем. Я в эту чушь, что ты порассказал, пока не верю и вряд ли поверю. Но вот, как считаешь, если вдруг еще какой красный командир неожиданно станет воевать не так, как другие, а лучше или НЕОБЫЧНЕЙ, что это может означать? Или, допустим, после успешного боя снова память потеряет, как твой бывший командир?

Зыкин замер, едва ли не раскрыв от понимания рот:

– Товарищ нарком, то есть вы полагаете…

– Ничего я ПОКА не полагаю. Но вот это уже вполне может стать реальным доказательством. И твоим новым заданием. Так что в тылу ты вряд ли сидеть станешь. Сам же говорил, что присмотрелся к этому самому Кобрину, притерся? Психологический портрет, привычки, манера общения с подчиненными, стиль командования, словечки всякие любимые, все такое прочее? Значит, если что, и узнать его сможешь. Пусть и в чужом обличье. Понял, о чем я?

– Так точно, понял! – Виктор едва не задохнулся от возбуждения. Ну конечно, как же он сам о подобном не подумал?! Ведь все так просто! Если «Степаныч» вернется, неужели он не сможет его узнать?! Вот же товарищ Берия голова! Не чета ему, сиволапому…

– Вот и хорошо. И еще одно в голове держи, лейтенант: зачем он тебя просил про предка разузнать? Не потому ли, что и на самом деле вернуться собирался? Вернуться, чтобы его отыскать? Вот именно, по глазам вижу, мы друг друга поняли. А теперь пиши, не теряй времени. Как можно подробнее и, главное, разборчиво. Это у твоего гостя из будущего времени много, а у нас – нет. Листы пронумеруй, если вдруг испортишь, не рви и не выбрасывай. Кабинет не покидать, туалет, если понадобится, вон за той дверью. Все, выполняй.

Забрав со стола папку с какими-то бумагами, Берия энергичным шагом покинул кабинет, аккуратно притворив за собой дверь…

Глава 13

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Подходящую дорогу нашли быстро. Разумеется, мирно покоящуюся в командирском планшете карту подполковника Сенина Сергей даже на свет извлекать не стал: этой местности на ней просто не было, уж больно далеко вперед они вырвались. Но у Кобрина, спасибо тем, кто готовил курсантов к прохождению «Тренажера», имелась и еще одна, куда как более подробная. Достаточно лишь активировать соответствующий файл информационного пакета, загруженного в память перед отправкой в прошлое. Ничем не примечательная безымянная грунтовка, позволявшая, тем не менее, выйти в район железнодорожной станции, заодно срезав километра три. Правда, оставалось неясным, проходима ли она для среднего танка, но комбриг решил на подобных мелочах не заморачиваться: танк – он на то и танк, чтобы на пустяки не размениваться. Нужно будет – сделают проходимой, на то им пятисотсильный мотор и гусеницы даны.

А спустя буквально полчаса, добравшись до сгоревшего хутора, раскатанного бомбардировщиками по бревнышку, неожиданно нашли попутчиков. Застывшую за околицей наспех закиданную ветками «тридцатьчетверку» довоенного выпуска, еще с короткоствольной «Л-11» в башне, и пребывающего в спутанных чувствах младшего лейтенанта, бывшего командира танкового взвода. Судя по обилию битой техники, здесь до авианалета стояла какая-то тыловая часть, похоже, ремонтный батальон. Развернуться ребята не успели – прилетели «лаптежники» и старательно помножили всех на ноль. И явно не сегодня, а дня два-три назад: все, что могло гореть, давно сгорело, а сегодняшний ливень прибил пепел и копоть, отчего вокруг стоял стойкий запах мокрых углей и горелого металла.

Насколько Кобрин понял из сбивчивого доклада в равной степени и ошарашенного, и обрадованного неожиданной встречей мамлея Саблина, его взвод был отправлен на разведку перед началом прорыва. Ну, как взвод: два «Т-34», «двадцать шестой» образца 1935 года и радийный бронеавтомобиль, приданный разведгруппе для связи, – все, что удалось наскрести без ущерба для будущего удара. Боеприпасов, правда, было совсем впритык, меньше десятка снарядов на танк. Карта у взводного имелась, но с привязкой к местности лейтенант почти сразу же намудрил, свернув не туда, куда следовало. Заблудилась разведка, короче говоря. А потом и на немцев напоролась.

Бой оказался коротким: одну из «тридцатьчетверок» спалили практически сразу; следом полыхнул и бронеавтомобиль, развороченный попаданием осколочной гранаты. Ни тот, ни другой не успели сделать ни одного выстрела. «Т-26» отвлек на себя огонь, и комвзвода удалось подбить два немецких легких танка, после чего «двадцать шестой» также напоролся на бронебойный и сгорел. Получив пару попаданий в башню и лобовую проекцию (к счастью, без пробития, только радиотелефонисту немного лицо сколами брони посекло), Саблин принял решение отступить, благо немцы не преследовали.

Поскольку связи теперь не имелось, кружили по округе, пока не закончилась солярка, которой и до того было от силы четверть бака. Так и застряли, на последних каплях горючего добравшись до этого хутора. Самое обидное, что находка уничтоженного поселения позволила Саблину наконец-то привязаться к карте… вот только ехать дальше оказалось не на чем. Баки были пусты. И сейчас мамлей никак не мог принять решение, как поступить. Бросить совершенно исправный танк, в боеукладке которого еще оставались снаряды (правда, совсем немного, всего три штуки, один бронебойный и два ОФ), и уходить пешком? Бросить, когда на счету каждая боевая машина?! Решиться на подобное он не мог. Нет, не из-за страха перед трибуналом – просто не мог, прекрасно зная, как отчаянно не хватает в войсках боевых машин, особенно таких, как «тридцатьчетверки». По той же причине младший лейтенант не мог и уничтожить танк – впрочем, трех снарядов и нескольких «Ф-1» для подобного все равно бы не хватило, разве что ходовую или двигатель повредить. Поэтому появление советского танка с незнакомым тактическим номером на башне Саблин воспринял как единственную возможность выйти из сложной ситуации.

Вот только, когда разглядел под комбинезоном спрыгнувшего на землю Кобрина «геометрию» на вороте гимнастерки, откровенно обалдел, на несколько секунд потеряв дар речи. Ну еще бы, целый подполковник, и ладно бы просто подполковник – КОМБРИГ! И он, недавно пришедший из училища мамлей, только что с треском проваливший первое в жизни самостоятельное боевое задание, потерявший людей и технику! Расстреляет? И пусть, пусть! Зато честно! Поскольку всяко виноват, как ни крути…

– Так, а ну успокоился, лейтенант! – рявкнул Кобрин, прекрасно понимая, что сейчас творится в душе молоденького танкиста. Вот свалился же на его голову подарочек! – Вольно! В себя прийти, быстро! Или помочь? Может, по морде дать?

– Не нужно… по морде! – испуганно отшатнулся тот. – Я виноват… готов понести… по закону военного времени…

– Что именно готов понести, лейтенант? Наказание, что ли?

Мамлей торопливо закивал. По чумазому лицу, оставляя за собой светлые дорожки, скользнули струйки пота.

– Понести он готов… – сварливо буркнул Сергей. – Бабы несут! Когда беременеют! Понятно? Я тебе что, м-мать ее, трибунал?! А ну, в руки себя взял, танкист! Нехер мне делать, только сопли тебе утирать. Своих проблем выше крыши. Ну, успокоился?

– Так… так точно.

Мельком срисовав заинтересованные взгляды торчащего из люков экипажа (башнер с радиотелефонистом смотрели серьезно, а вот Цыганков криво ухмылялся, отлично понимая, что к чему), Кобрин повернулся к застывшим возле лейтенантского «Т-34» танкистам, боящимся не то что пошевелиться, а даже, казалось, лишний раз вздохнуть:

– А вы чего истуканами застыли? Рано еще парады устраивать, не победили мы пока. Команду «вольно» не слышали? Витя, – не оборачиваясь, обратился Кобрин к мехводу. – Сможем им соляра слить? Или на буксире тащить придется?

– Можно и так, и так. – Цыганков ужом выскользнул из люка и, ухватившись за ствол пушки, лихо спрыгнул на землю. Рисуется, конечно, зараза, впечатление на «молодых» производит. С другой стороны, имеет право, чего уж там. Ветеран, уж вторая война на счету… – Только давайте мы сначала по округе пробежимся? Тут, похоже, рембат стоял – глядишь, хоть одну целую бочку с горючкой отыщем. Вряд ли все подчистую сгорело. А нам и бензин подойдет, смешаем с соляркой да и поедем себе. Да хоть керосин. Мотору не понравится, но схарчит, никуда не денется.

– Добро, бери вон этих гавриков, что из себя стойких оловянных солдатиков изображают, и вперед, на все про все – десять минут. Только осторожненько, мало ли что. А я пока с лейтенантом договорю. Да, Витя, раненых тут искать, разумеется, смысла уже нет, а если найдете убитых, документы забери.

– Понял, командир, нужное дело…

Дождавшись, пока танкисты уйдут, Сергей потрепал понуро опустившего голову Саблина по плечу:

– Пришел в себя? Вот и ладно. Гриша, фляжку кинь. Что значит «какую»? Которую в раздавленном грузовике нашли, ага! Хлебни, лейтенант, только не переусердствуй, голодный небось? А теперь расскажи еще раз и без эмоций, откуда вы на мою голову взялись…

С топливом танкистам повезло. Среди искореженной бомбами авто– и бронетехники, и рембатовской, и отправленной к ним на починку, удалось обнаружить лежащий на боку практически целый «БТ-5», в баках которого осталась почти сотня литров бензина. Близкий взрыв – судя по оплывшей после дождя здоровенной воронке, рванула бомба весом не меньше пятидесяти килограммов, – перевернул боевую машину, ударная волна сорвала с погона башню, а осколки насквозь продырявили броню, но танк так и не загорелся. Разыскав парочку более-менее непострадавших бидонов, горючее слили и заправили обе «тридцатьчетверки», смешав бензин с остатками солярки.

Работали споро, поскольку Кобрин, все чаще и чаще с тревогой поглядывавший на часы, торопил бойцов: скоро стемнеет, а это плохо, весьма плохо. Как ехать в темноте, он представлял с трудом – фару разбило осколком еще в первом бою. На машине младшего лейтенанта, правда, обе целехоньки, несмотря на попадание в лоб немецкой болванки. Вот только пускать его вперед как-то не особенно хочется – не хватало только снова заблудиться. Ладно, оставим в качестве запасного варианта. В случае чего на место мехвода можно и Витьку посадить, проверенному товарищу однозначно больше доверия.

Подошел Цыганков, от которого на добрый метр пахло свежим горючим, причем разным:

– Все, тарщ командир, можем ехать. Да, вот, как приказывали…

Отерев ладони о комбинезон, механик-водитель вытащил из кармана и протянул Сергею тощую стопочку красноармейских книжек, большая часть которых оказалась густо – даже листки слиплись и присохли друг к другу – перепачкана бурой кровью. От документов, перебивая густой бензиново-солярочный дух, сладковато пахло разложением. Или Кобрину последнее просто показалось?

Цыганков мрачно прокомментировал:

– Все, что собрали. Вообще, погибших немного, видать, большинство успели уйти. И раненых, как помощь оказали, с собой прихватили, там полно оберток от перевязочных пакетов и обрывков бинтов. Дня два назад их тут накрыли, не больше. Ну а тех, кого в куски порвало или кто в машинах погорел, я, понятно, не тревожил – чего уж там найдешь…

Наконец тронулись, и Сергей облегченно вздохнул. Судя по карте, меньше чем за час должны добраться до моста (тьфу-тьфу через левое плечо!), успев аккурат к сумеркам. Несмотря на нештатное топливо, «тридцатьчетверки» шли ходко, даже Цыганков почти не матерился со своего места. Башенный люк Сергей не закрывал, предпочитая вести наблюдение глазами, а не через панораму. Случись что, успеет вниз нырнуть, не впервой.

Снова вышел на связь комдив, довольно резко осведомившись, где его, собственно, носит и какого он вообще… гм, ну пусть будет детородного органа, решил искать приключений на собственную задницу, когда ему еще есть чем заняться? Пришлось объясняться. Посопев в трубку, полковник раздраженно буркнул: «Чтобы в течение часа был, иначе я тебе устрою… покатушки на карусели» – и разорвал связь. Так что Кобрин так и не узнал, что именно за «покатушки» и отчего именно «на карусели» собирается устроить вышестоящее командование.

Примерно через полчаса мучительной езды по извилистой и кочковатой лесной грунтовке, изрезанной выпиравшими из земли узловатыми корнями, танки добрались до развилки, где она, согласно карте, пересекала нужное им шоссе, ведущее прямиком к переправе. Когда до дороги оставалось метров сто, Сергей внезапно заметил в бинокль мелькнувший в разрывах ветвей высокий силуэт танка и борт тентованного грузовика. Немецких, что характерно. И на предельной скорости движущихся на запад. Похоже, кто-то из тех самых недобитков, о которых он недавно размышлял. Отпустить? Что ему, собственно, до какого-то драпающего к своим легкого «чеха» (тип танка Кобрин успел срисовать) и автомашины? Но с другой стороны, сегодня они победители, с чего бы ему кого-то отпускать? А вот хрен вам!

– Витя, полный вперед, на дороге разворот на девяносто градусов и «короткая»! Срезай напрямик, тут деревьев-то почти нет!

Не задавая вопросов, мехвод газанул, меняя направление движения. Кобрин нырнул в боевое отделение; над головой грюкнула о броню закрытая башнером створка люка. Тресь! Коротко хрустнуло перерубленное бронированным лбом нетолстое дерево, по башне заколотили сломанные ветви. Подмяв забитыми мокрой глиной гусеницами придорожные кусты, «тридцатьчетверка» выломилась на грунтовку, по которой драпали замеченные гитлеровцы. Цыганков сбросил газ, и танк, качнувшись, застыл поперек дороги. Повернулась, подвывая электроприводом, башня, и пушка коротко ахнула, выплевывая вслед улепетывающему грузовику осколочную гранату. Брызнули расколотые в щепу борта; ударная волна смяла, выворотив вперед, кабину. Пыльный брезент тента вздулся, разлетаясь дымящимися лохмотьями. И, финалом, полыхнул изодранный осколками бензобак, мгновенно превращая автомобиль в высокий огненный факел. Были ли в кузове пассажиры, осталось неизвестным… да и неважным: уцелеть после подобного у них не было ни единого шанса.

Танк тронулся с места, продвигаясь немного вперед, чтобы пылающий грузовик не перекрывал директрису. Кобрин довернул башню, совмещая прицельную марку с окутанной сизым бензиновым выхлопом кормой «Pz-38». Криво усмехнувшись – прицел лег в точности на белый трафаретный крест, – выстрелил. Менять воткнутый в ствол унитар ни смысла, ни времени не было. Да и бронебойных осталось всего несколько штук, которые следовало придержать на крайний случай. Легкому «чеху» и осколочно-фугасного хватит. С головой хватит. Так и вышло: на корме вражеского танка на миг вспух бутон разрыва, полетели в стороны какие-то искромсанные обломки, бронемашина резко дернулась и застыла, дымя развороченным МТО. Из распахнувшегося башенного люка показался танкист в приплюснутой наушниками пилотке, тут же безвольно повисший на броне, – короткая очередь спаренного «дегтярева» перечеркнула его на уровне груди. Запертые в горящей машине панцерманы попытались вытолкнуть труп наружу, но не успели: вверх рванулся фонтан ревущего пламени, мгновенно решив их судьбу.

Идущий первым полугусеничный бронетранспортер шустро вильнул к обочине, укрываясь за полосой дыма, и прибавил скорость, надеясь оторваться от преследователя. Глупо, конечно: спастись от танка на прямой, как стрела, простреливаемой на добрых полкилометра дороге нереально. Патрубки «тридцатьчетверки» окутались клубами дыма, и танк рванул следом, со скрежетом спихнув с дороги останки грузовика и объехав горящий панцер. Снова завыл электропривод, разворачивая башню вдоль шоссе. Лязгнул, запирая в казеннике новый выстрел, затвор. Бросив на чумазого заряжающего быстрый взгляд, Кобрин приник к панораме, уже привычно слившись с боевой машиной в единое целое, повторяя все ее движения, чтобы не расшибить лоб об покрытый резиной налобник. Угловатая корма броневика подскакивала на неровностях грунтовки, мотаясь из стороны в сторону, и вместе с ней дергалась вверх-вниз прицельная марка.

– Короткая! – Не столько услышав, сколько угадав по интонации приказ, мехвод привычно сбросил скорость, не дожидаясь «дублирующего» пинка.

– Огонь, – сам себе скомандовал Сергей, опуская подошву сапога на педаль спуска.

Пушка бахнула, заставив многотонную махину плавно качнуться. Коротко звякнула об отражатель стреляная гильза, улетая под ноги заряжающему: брезентовый мешок прогорел еще в одном из прошлых боев, когда именно, Кобрин не помнил.

И в этот миг, на доли секунды опережая несущуюся вслед смерть, водитель немецкого бронетранспортера вдруг резко бросил машину в сторону, одновременно вбив до полика педаль тормоза. Вряд ли именно спасаясь от выстрела – даже сумей он заметить дульную вспышку, все равно не хватило бы времени что-либо изменить. Скорее, просто сдали нервы. Оно и понятно, когда в трехстах метрах позади прет русский «Panzer-dreissig-vier», о которых в войсках уже ходили чуть ли не легенды, никакой выдержки не хватит. Будь ты хоть дважды ветеран, без единой царапины прошедший и Польшу, и французскую кампанию, и первые месяцы этой жуткой войны с проклятыми большевиками.

Разминувшийся с кормой бронетранспортера буквально на считаные сантиметры осколочно-фугасный снаряд воткнулся в землю, взметнув могучий огненно-дымный фонтан. Ударная волна придала не успевшей окончательно остановиться стальной коробке дополнительное ускорение, сталкивая машину с дороги. Иззубренные кусочки чугуна с визгом и искрами прошили тонкую противопульную броню, тела сидящих на лавках пехотинцев и противоположный борт. Транспортер юзом съехал по невысокому кювету и замер, скособочившись и задрав покрытую рваными пробоинами корму. Водитель тяжело рухнул на руль; один осколок перебил ему позвоночник, другой практически оторвал левую руку. Сидящему на месте командира машины унтер-фельдфебелю снесло полчерепа; трое ехавших в десантном отделении гитлеровцев также погибли мгновенно.

Единственным, кто не получил ни царапины, оказался лежащий на полу десантного отсека раненный в бедро красноармеец в изодранном, перемазанном грязью камуфляжном костюме. Впрочем, сам он об этом даже не догадывался, поскольку с самого начала поездки пребывал без сознания…

* * *

Мягко шлепая траками по дорожной пыли, после ливня превратившейся в липкую грязь, «тридцатьчетверка» подъехала к сброшенному с дороги бронетранспортеру и остановилась, негромко порыкивая работающим на холостом ходу дизелем. Осторожно высунувшись из люка, Кобрин быстро огляделся «на все триста шестьдесят». Нет, все тихо, вокруг больше никого. Интересно, откуда они тут взялись и кто такие? Собственно, откуда – как раз понятно, из разгромленной мехгруппы, разумеется. Много их тут всяких-разных по округе шатается, окольными путями к своим отходя. А вот кто такие? Может, разведчики, может, связисты или еще кто – теперь поди узнай. Вон как их нашинковало, он даже и не думал, что один-единственный осколочный снаряд на подобное способен. Хотя нет, разведчики в сопровождении танка и грузовика вряд ли катаются, так что именно «еще кто». Да и какая, собственно, разница? Раздолбали и раздолбали, делов-то…

Позади, метрах в двухстах, выбралась на дорогу «тридцатьчетверка» мамлея Саблина, похожая на огромный живой куст. Крона срезанного тараном дерева за что-то зацепилась обломанными сучьями да так и осталась лежать поверх танка. «Маскировка, блин, – мимолетно усмехнулся комбриг. – И захочешь, нарочно так ни за что не получится». Ну, наконец-то догнали. Танк резко затормозил, повел из стороны в сторону башней – и дерево, качнувшись, рухнуло вниз, усеивая броню и землю вокруг мелкими ветками и листвой. Махнув рукой высунувшемуся из башни младшему лейтенанту – мол, все в порядке, не переживай, Кобрин отвернулся.

– Разворачивайся и поехали, – прижав рукой ларингофон, скомандовал Сергей, бросив на броневик последний взгляд. И тут же торопливо рявкнул, заметив внутри нечто необычное: – Нет, стой! Машину не покидать, я быстро.

– Товарищ ком…

– Отставить. Знаю, что делаю. Автомат дай.

Подхватив протянутый башнером «ППД-40» с секторным магазином, выбрался из башни. Протопав по измочаленной, непонятно, как она вообще еще держится, надгусеничной полке, спрыгнул вниз. Привычно осмотрелся, пока не выходя из-под защиты танковой брони: пусть сейчас он танкист и целый комбриг, навыки командира штурмовой роты никуда не делись. И не денутся, очень хотелось бы надеяться. В несколько шагов добравшись до бронетранспортера, встал на гусеницу, заглядывая внутрь угловатого, чем-то похожего на открытый сверху гроб корпуса. А кровищи-то! И запах соответствующий. Вот уж точно гроб… твою ж мать, не ошибся, точно наш!

Повернувшись к танку, махнул рукой высунувшемуся из люка заряжающему:

– Анисимов, живо дуй сюда, поможешь! Наш тут; видать, немцы его в плен взяли.

Вместе с товарищем вытащив раненого через кормовую дверцу наружу, танкисты уложили его у гусеницы. Разведчик – в чем Кобрин нисколько не сомневался, уж больно униформа характерная, – был жив, хоть в себя и не приходил. Кое-как наложенная на раненое бедро повязка сильно пропиталась кровью, но, к счастью, бурой, успевшей подсохнуть. Уже неплохо, значит, кровотечение остановилось. Ну, а коль он до сих пор жив, то и крупные сосуды не повреждены, иначе уже давно погиб бы от кровопотери.

Кобрин мысленно хмыкнул: вот ведь судьба фронтовая! Не рвани фриц со страху в сторону, его снаряд этот полугусеничный бронегроб наизнанку б вывернул, всех, кто внутри находился, в фарш превратив! А так осколки поверху прошли – повезло мужику. Всех фрицев насмерть, а он целехонький. Видать, в рубашке родился, как предки говорили. Да уж, просто немыслимо повезло… И еще больше повезет, если они его живым до госпиталя довезут. Так нечего время зря терять, грузим парня – и вперед. Перевязать бы его, да некогда. И не нужно, пожалуй, если рана не кровоточит, лучше повязку не трогать. Тут ехать-то осталось всего ничего…

Глава 14

Полевой госпиталь N, район переправы, август 1941 года

Выбросив под ноги изжеванный окурок (и в который раз мельком подумав, что так и не понял, что предки находили приятного в глупой привычке глотать дерущий горло табачный дым), капитан обратился к замотанному военврачу:

– Ну что с ним, доктор? Жить будет?

– Скорее всего, товарищ подполковник, – бесцветным от усталости голосом ответил медик, автоматически одергивая давно потерявший былую белизну окровавленный халат. В свете неяркой электролампы, освещавшей площадку первичной сортировки раненых, кровь на халате казалась черной. Руки врача едва заметно подрагивали, но сам он, похоже, этого даже не замечал. – Рана тяжелая, осколок перебил бедренную кость, со смещением, просто удивительно, что жизненно важные сосуды не повредило. Но кровопотеря все равно вышла приличная. Плюс попавшая в рану инфекция, разумеется. Да и времени от ранения много прошло, а это очень плохо. Он уже на столе, сейчас прооперируем и отправим дальше в тыл, сегодняшней ночью через Днепр пойдет очередной конвой с ранеными. А дальше – как повезет. Не начнется заражение крови или гангрена – выживет. Но ему в любом случае понадобится еще одна операция, в условиях нормального стационара, здесь я кость не соберу.

– Добро. – Собравшийся уходить Кобрин заметил, что собеседник хочет что-то добавить, и вопросительно дернул подбородком: – Слушаю, товарищ военврач?

– Папиросой не угостите, товарищ подполковник? Я видел, как вы дымили. С утра не курил, и папиросы закончились, и времени не было – сами видите, сколько раненых. Потоком идут. Конвейер… даже ночью оперируем. А что делать? До утра не все дотянут…

– Прошу. – Внутренне радуясь, что появился повод избавиться от курева, Сергей протянул ему всю пачку.

– Ну что вы, это много, одной вполне достаточно.

– Берите, у меня еще есть. Мы, танкисты, люди запасливые. – Кобрин впихнул ему в руку помятую полупустую пачку «Беломорканала». На самом деле папирос больше ни у кого не имелось, а махорку, как знали все подчиненные, подполковник Сенин терпеть не мог. Вот и будет объяснение, отчего командир вдруг не курит.

– Благодарствую. Да, кстати, он пришел в себя.

– Все-таки очнулся?

– Очнулся, правда, совсем ненадолго. Неудивительно, впрочем, в его-то состоянии. Просил передать командованию, что вся его группа погибла и какие-то координаты, дальше я не разобрал. Вроде бы что-то про немецких парашютистов, которых они уничтожили. Он находился в полубреду, сами понимаете, речь мало что невнятная, так еще и абсолютно бессвязная. Но имя и звание назвал четко, я успел переспросить. Лейтенант Федор Кобрин, командир разведвзвода. А вот номер части, увы, я не разобрал. Вы там передайте куда следует, дело-то серьезное. Вдруг пропавшим без вести сочтут или, чего хуже, дезертиром. Запомнили или повторить?

– З… запомнил… – нашел в себе силы выдавить Сергей, ощутив, как внезапно пересохло горло и закружилась голова. Неужели?!

– Что с вами, товарищ подполковник?! Вы внезапно побледнели, и лицо у вас стало такое… пугающее… Вам плохо? Может, позвать медсестру? Вы присядьте, вон, на ящик, он у вас за спиной.

– Нет, уже все в порядке, – взял себя в руки капитан. В голове одновременно роились, сталкиваясь и мешая друг другу, обрывки десятков мыслей. Вот почему лицо раненого в какой-то миг показалось смутно знакомым, пусть от прапрадеда не осталось даже фотографии, Сергей все же сумел различить в его облике нечто родное, семейное. «С ума сдуреть», как Цыганков выражается. Это что ж получается, он чуть собственного предка не угробил, когда по бронетранспортеру осколочным долбанул?! Блин… И как ему сейчас поступить? Попросить врача как можно серьезнее отнестись к операции? Потребовать после операции отправить Федора в тыловой госпиталь в числе первых? Пригрозить званием, надавить авторитетом?

А чем прапрадед, собственно, лучше сотен и тысяч других таких же разведчиков, пехотинцев, танкистов или летчиков? Только тем, что является давным-давно потерянным и неожиданно нашедшимся предком курсанта ВАСВ капитана Кобрина из далекого будущего? Который сейчас, ко всему прочему, вовсе никакой и не капитан Кобрин, а подполковник Сенин? Нет, так нельзя. Да и нет у него на подобное права, ни малейшего права нет. Подло это. И мелко. На войне все равны.

Да и прадед бы подобного ни в коем случае не одобрил, очень сильно не одобрил – не тот был человек, насколько Сергей сумел в нем разобраться, встретившись в недавнем странном, но таком реальном сне. Во сне, ну конечно же, в том-то и дело, что во сне! Вот он болван! Как же сразу-то не понял! Ведь он ВИДЕЛ его там, видел в точности таким, как сегодня! А сразу не узнал потому, что лицо пребывающего без сознания раненого разведчика оказалось обильно перемазано засохшей грязью и кровью, напоминая застывшую маску…

Все эти, кажущиеся долгими, размышления пронеслись в сознании капитана в один миг, уложившись буквально между двумя ударами сердца.

И Кобрин, глубоко вздохнув, ответил уже практически спокойным голосом:

– Все в порядке, товарищ военврач. Устал просто сильно. Никак нормально выспаться не удается. Да и денек сегодня был – врагу не пожелаешь. Хм, смешно, кстати, сказал, «врагу не пожелаешь»! Врагу мы сегодня изрядно наваляли… А какая в танке вентиляция во время боя, когда пушка каждые несколько секунд лупит? Порой так всякой гадостью надышишься, что наружу едва живой выползаешь. Бывает, и угорают ребята, и от жары в обморок падают.

– Точно? – недоверчивым голосом переспросил врач, сверля комбрига подозрительным, как и у всех медиков, убеждающих в чем-то упрямого пациента, взглядом.

– Абсолютно! – твердо ответил тот, тряхнув головой.

– И все же категорически советовал бы вам отдохнуть, товарищ подполковник! Категорически! Поверьте, я ни в коей мере не перестраховщик, – он многозначительно кивнул на свой окровавленный халат и операционную палатку, – но прекрасно понимаю, что происходит и какая обстановка на передовой. Вижу! Поскольку с пятого дня войны в действующей армии. И если вы надорветесь и сляжете, пользы от этого никому не будет. Немцам разве что. – хирург невесело усмехнулся. – Все устают, даже ваши танки…

– Спасибо за заботу, доктор, – насколько возможно мягко ответил Сергей. – Но я не вру, честное слово, меня и на самом деле уже отпустило, так что все нормально. А про… лейтенанта Кобрина я все запомнил, не волнуйтесь. Как будет возможность, немедленно передам и в штаб, и в разведроту. Если не ошибаюсь, я даже знаю кое-кого из его товарищей. Спасибо вам, доктор. Прощайте.

Коротко бросив все еще немного подрагивающую ладонь к шлемофону, комбриг развернулся и решительно двинулся прочь.

Военврач несколько секунд глядел танкисту в спину, затем выбросил под ноги окурок, пожал плечами и устало побрел к палатке, что-то негромко бормоча себе под нос…

Он еще не знал, что будет оперировать, ежесекундно рискуя потерять от усталости сознание, всю ночь. И лишь перед самым рассветом забудется на сорок минут тяжелым сном смертельно уставшего человека. А на рассвете, с первыми лучами солнца, прилетят немецкие пикирующие бомбардировщики. И он вместе с персоналом госпиталя будет под фашистскими бомбами помогать грузить раненых в грузовики и на подводы, отправляя их к переправе. Грузить, пока фугасная бомба не разорвет его в клочья вместе с несколькими медсестрами и санитарами…

Но лейтентанта-разведчика, которого привез этот танкист, успеют отправить на ту сторону Днепра еще глубокой ночью, с первым обозом…

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Спать Кобрин завалился в начале первого. Пока разыскивал «свои» танки, оказавшиеся, разумеется, не там, где планировалось, пока общался со штабом (лично) и с комдивом (по радио, благо связь была на удивление хорошей), одновременно выслушивая благодарности и получая разносы, пока торопливо ужинал сухпайком, поскольку полевые кухни снова где-то затерялись, время и прошло. Вокруг, не замирая ни на мгновение, продолжалось безостановочное движение, с виду вроде бы хаотичное, но на самом деле достаточно твердо контролируемое. Вышедшие из окружения войска частично отходили в направлении Соловьевской переправы и дальше на ту сторону Днепра для переформирования, отдыха и пополнения, частично – занимали оборонительные рубежи.

Ночи как таковой не было – ее заменили сизые от бензинового и солярочного дыма пыльные сумерки, пронизанные узкими лучиками фар и ручных фонариков. Гомон тысяч голосов сливался в монотонный гул, из которого порой вычленялись крики раздающих приказы командиров или мат толкавших заглохшую автомашину бойцов. Ржали лошади, ревели моторы идущих по обочинам танков, коротко крякали клаксоны требующих освободить проезд автомобилей.

Иногда над головой гудели двигатели немецких бомбардировщиков, ни днем, ни ночью не оставлявших в покое понтонную переправу, и в ответ начинали звонко лаять зенитные автоматы прикрывавших ее артдивизионов, гулко бухали 76-мм орудия, тянулись в ночное небо раскаленные жгуты трассирующих очередей счетверенных «максимов» и крупнокалиберных «ДШК». Порой немцы не выдерживали и, сбросив бомбы куда попало, отворачивали; порой добирались до цели, и по сторонам узкой «ниточки» понтонов вздымались высокие столбы воды. Назад возвращались не все, порой рушась пылающими обломками в реку или лес.

Но восполнившая потери бригада Кобрина никуда не уходила. Комдив прислал им в помощь полдесятка наименее потрепанных танков из числа отступающих войск, грузовики подвезли боеприпасы и топливо. Ближе к полуночи подошло еще столько же боевых машин: все, что осталось от «соседа», 203-й ТБр. В итоге четыре «тридцатьчетверки» разных серий, один «КВ», остальные – легкие. Взамен последних, конечно, хотелось бы получить что посерьезней, но и на том спасибо. Не тот случай, чтоб носом крутить, ага… Полученный приказ был прост: до рассвета отдыхать, а утром – действовать сообразно полученным распоряжениям… или по обстановке, если оная изменится излишне радикально. Скорее всего, это означало, что завтра они встанут в глухую оборону, где и будут до последнего сдерживать натиск гитлеровцев. Из чего логически можно было сделать вывод, что город в ближайшее время все-таки решено сдать, но сдать без спешки, организованно отводя войска и не позволяя противнику излишне форсировать события. Ну, по крайней мере, на этом фланге…

Вот только делать какие бы то ни было выводы сил у Сергея уже просто не осталось. Ни моральных, ни физических. И потому он просто заполз под днище танка, улегшись на расстеленный поверх нарубленного лапника брезент, подложил под голову шлемофон и планшетку и мгновенно уснул. Успев лишь подумать, прежде чем окончательно провалиться в темный омут, что если его «выдернут» обратно именно сегодняшней ночью, это будет неправильно: ведь еще ничего не закончилось и бросить своих бойцов сейчас он просто не имеет права.

Проснулся Кобрин от того, что кто-то настойчиво дергал его за сапог. В первую секунду, как водится, не понял, где находится, попытавшись резко подняться. От неизбежного удара головой о заляпанное намертво присохшей глиной днище спасла только великолепная реакция бывшего командира штурмовой роты. Перевернувшись на бок с упором на локоть, комбриг коротко выругался, окончательно проснувшись. И встретился взглядом с радиотелефонистом, чья голова торчала из раскрытого эвакуационного люка. Божков смутился и пошел пятнами, заметными даже под слоем не отмытой до конца, скорей равномерно размазанной по щекам, копоти:

– Ой… простите, тарщ командир, что ж вы так резко-то поднимаетесь? Виноват, не подумал.

– Иди в задницу, Гриша, – беззлобно огрызнулся Кобрин. – Сколько времени?

– Почти семь. Там это, товарищ комдив приехал. Вас ищет.

– Иду, – вздохнул Сергей, неуклюже выбираясь из-под танка. Все тело болело, словно вчера целый день ящики с унитарами разгружал. По внутреннему ощущению – никак не меньше железнодорожного вагона. Или двух. Причем в одно рыло.

Возле боевой машины его дожидался экипаж, внешне выглядевший вполне прилично, учитывая безумный вчерашний денек. По крайней мере умылись, а Цыганков, страшно сказать, еще и побрился, свидетелем чему был клочок газеты, залепивший свежий порез на скуле.

Механик-водитель протянул командиру котелок и почти свежее вафельное полотенце. В другой руке он держал небольшой, размером со спичечный коробок, обмылок:

– Утро доброе, командир. Умойтесь, пока водичка не остыла. Пойдемте, вон, за танк, я солью.

– Спасибо, Витя. Идем. Сами, гляжу, раньше поднялись?

– Так хотели вам выспаться дать. А тут командование нагрянуло. Пришлось будить.

– Переживу. – Сергей с удовольствием умылся успевшей остыть водой, почистил зубы и остатком прополоскал рот. Вытерся полотенцем, и до того отнюдь не белоснежным, а сейчас и вовсе превратившимся в серо-черный камуфляж: чтобы полностью смыть копоть, потребовалось бы куда больше воды. И мыла, разумеется. А в идеале – банька.

Пока приводил в порядок комбинезон и затягивал ремни портупеи, Цыганков принес скудный завтрак: ломоть подсохшего хлеба с наваленной сверху невеликой горкой тушенки и кружку с чаем, крепким, но почти не сладким:

– Все, что есть, тарщ подполковник. Я тут пробежался по округе, ребята говорят, через часок нормально покормят, кашевары наши вроде нашлись. Сами видели, какая тут всю ночь кутерьма творилась, вот и потерялись. Кашу с тушенкой обещают. Гречневую.

– Нормально все. – Комбриг в два счета разделался с завтраком, запил чаем. – Полковник где?

– Вон там, – мотнул головой Цыганков, указывая направление. – Видите палатку под деревьями? Тудой и топайте.

– Спасибо, Вить. Машина как?

– Да нормально машина, чего ей сделается? Она ж железная, – хмыкнул тот. – Заправлена, бэка полный. Можно сказать, напоили-накормили коняшку нашу. Сейчас со Степкой еще по гусеницам пройдемся, пальцы подобьем, траки на трещины проверим, подтянем малехо, вчера уж больно темно было. И можно дальше воевать.

– Добро. Пошел я к начальству, доклад докладывать.

Глядя в спину уходящего командира, мехвод невесело вздохнул. Не, ежели после этого боя сержанта дадут, а то и сразу старшину – это завсегда пожалуйста. Желательно, чтобы сразу с медалью в придачу. А вот комтанка быть? Не хочется что-то. Не его. Внизу, за фрикционами, как-то спокойнее…

– Здравия желаю, товарищ полковник. – Кобрин четко бросил ладонь к танкошлему. – Подполковник Сенин по вашему…

– Здоров, Васильич, чего ты как неродной? – улыбнулся комдив, оборачиваясь к Сергею. В отличие от реципиента, Кобрин впервые видел Михайлова живьем. Судя по всему, спать тому довелось еще меньше, чем ему, уж больно глубоко залегли темные круги под внимательными глазами командира 101-й танковой дивизии.

Подойдя вплотную, Григорий Михайлович порывисто обнял Сергея, похлопал по спине. Отстранился, взглянув в лицо:

– Спасибо, комбриг, знатно ты повоевал! Ты уж извини, что я вчера ругался шибко, до последнего неясно было, что да как! Да и напугал меня, зараза, когда чуть не отстал! Обезглавил бы бригаду – что тогда? Зачем так рисковать? Шел бы себе в составе колонны, пусть медленно, зато безопасно. Нет, погеройствовать решил. Оно того стоило, а?

– Стоило, тарщ полковник, – твердо ответил Кобрин. – Не один ведь вернулся, а еще и танк с собой привел. Не фрицам же было целехонькую машину отдавать? К тому же разведчика нашего у фашиста отбил, между прочим, того самого, что информацию про ту самую мехгруппу, что мы вчера громили, добыл. Так что точно не зря.

– Фрицев? – хмыкнул комдив. – Это ты так немцев, что ли, кличешь? Гм, нужно запомнить, смешно звучит. Еще и разведчика спас? Ну, совсем молодец. Ладно, за геройства твои ты и вчера все слышал, и матом, и по-человечески, а сейчас давай к делу. Ты меня знаешь, я попусту воздух сотрясать не люблю, так что пойдем к карте, в курс дела вводить буду. Завтракал, кстати?

– Спасибо, Григорий Михалыч, ребята покормили. Говорят, кухари наши отыскались, скоро и горячее обещают.

– Бардак, – помрачнел комдив, пропуская товарища внутрь штабной палатки. – Вроде и организованно отходили, а все равно бардак!

И добавил пару фраз на «русском командном», ни к кому конкретно не адресованных…

* * *

– Все понял, Васильич? Справишься? Сам понимаешь, некого мне, кроме тебя, послать, опытных командиров у меня – раз-два и обчелся… – Михайлов внимательно взглянул в его глаза, отчего Сергею на миг даже стало неудобно: полковник искренне верил, что разговаривает со старым товарищем, с которым вместе громил японцев на Халхин-Голе. В следующую секунду Кобрин взял себя в руки. Блин, да какая разница? Сейчас он и есть подполковник Сенин, остальное неважно.

– Понял, конечно. Справлюсь. Сколько держаться?

– Недолго, Сережа, на этот раз недолго. Город все равно не удержим, так что нам нужно всего часов пять, может, даже и того меньше. Но фашист должен крепко поверить, что отходить сейчас мы не собираемся. И более того – начинаем еще один контрудар. Как возьмешь деревню, вставай в оборону – и стой, пока приказ отступить не придет. Пусть думают, что ты дожидаешься подхода основных сил.

– А он придет? – не удержался капитан, тут же об этом пожалев. Не хватает только, чтобы Михайлов решил, что он внезапно смалодушничал.

– Придет, – твердо ответил комдив. – Обещаю. За четыре-пять часов тут все так или иначе закончится. Не будет связи – ровно в три отступай к переправе.

– Это тоже приказ?

– Именно что приказ. Мой личный приказ. После трех часов дня вам там делать нечего. Если сильно повезет, глядишь, подмога немцам до этого времени так и не успеет подойти, так что отступишь без боя. Но это вряд ли, честно тебе говорю. Успеют, конечно, чтоб им…

– А откуда вообще известно, что они именно на меня попрут?

– Так с другой стороны никак, – почти весело хмыкнул Михайлов. – Тот мост, что ты вчера на рассвете захватил, ночью взорван. Грамотно взорван, не сразу и восстановишь. А все известные броды вместе с прилегающим берегом – заминированы. На мелководье притопили несколько битых танков, тоже, разумеется, с секретами внутри. Начнут из воды тягать – рванет так, что мало не покажется. Был брод – станет омут. Если не захотят тратить время на разминирование и переправу, обязательно в твою сторону повернут. А если захотят – уж точно не твоя проблема, до реки наш артдивизион дотянется, благо боеприпасы им подвезли. Устроят им пламенный артиллерийский привет. Понятно объяснил?

– Так точно. Разрешите выполнять?

– Ты только выживи, Сережа. – Михайлов сильно похлопал комбрига по плечам. – Выживи, у тебя хорошо получается выживать, как я заметил. Мы столько вместе прошли, так что давай не нарушать традицию. И больше не геройствуй, убедительно прошу, ни к чему это теперь. Просто притормози фашиста и уходи. Все, больше не задерживаю, тебе еще на переход время нужно. Свободен. И – удачи.

– Увидимся, тарщ полковник. Не переживайте, нет у меня сегодня настроения героически погибать. Негероически, впрочем, тоже. Так что вернусь, куда денусь.

Выйдя из штабной палатки, Кобрин до хруста потянулся и задумчиво хмыкнул. Вот так-то вот, товарищ курсант… Все возвращается на круги своя. Уроборос, блин! Змея, кусающая свой хвост. С чего начинали, тем и заканчиваем. Вчера с утра отбивали мост и станцию, сегодня – деревня, где закрепились в ожидании подхода подмоги фрицы. И все тот же приказ: задержать, затормозить, остановить. Чтобы дать возможность нормально перегруппировать войска, подготовив отступление. С другой стороны, чему, собственно, удивляться? Все это огненное лето и состояло из бесконечных ударов и контрударов, окружений и прорывов из них, отступлений и вгрызания в землю с приказом стоять до последнего, но врага не пропустить…

А почему именно они – более чем понятно. Сто первая танковая – самая «свежая» дивизия на этом участке фронта, всего только вторые сутки воюет. Некем заменить. Даже несмотря на более чем серьезные потери. Хотя, с учетом присланных комдивом танков и «приблудившегося» «Т-34» мамлея Саблина, под командованием Кобрина оставалась более чем серьезная сила. Не полнокровная бригада, конечно, как сутки назад, но и отнюдь не батальон. Плюс пехота со средствами усиления, не понесшая таких потерь, как танкисты.

Так что ничего, херры носители общечеловеческих ценностей и прочей содомии, рано радуетесь, еще повоюем!..

* * *

Собственно говоря, занятая гитлеровцами деревня осталась исключительно на довоенных картах да в воспоминаниях жителей, покинувших родные места еще в первые дни Смоленского сражения. Пока здесь стояли части Красной Армии, достаточно крупную деревню, по местным меркам – практически село, неоднократно утюжило люфтваффе и обстреливала артиллерия. Позавчера немцы выбили из населенного пункта потрепанный пехотный полк, который, несмотря на жуткие потери и постоянную нехватку боеприпасов, ухитрился продержаться против превосходящих в несколько раз сил противника несколько суток. Вот только от поселения к этому времени практически ничего не осталось: вместо большинства домов торчали лишь закопченные печи с обрушенными ударной волной дымарями, остальные строения, если и не были раскатаны по бревнышку прямыми попаданиями, лишились крыш или кособоко осели. Даже деревьев, в зелени которых некогда утопала деревня, почти не осталось – вместо фруктовых садов из перекопанной воронками, обожженной пламенем войны земли торчали лишь обрубки стволов со срезанными осколками сучьями. Многочисленные хозяйственные постройки выглядели ничуть не лучше, будучи частично сожженными, частично – разрушенными взрывами бомб и фугасных снарядов. Огороды изрезали извилистые ходы сообщений, стрелковые ячейки и пулеметные точки, обложенные обгорелыми бревнами; в стороне от окопов виднелись узкие противовоздушные щели, где бойцы пережидали бомбардировки. Искореженные взрывами, раздавленные гусеницами «сорокапятки» так и остались стоять в полузасыпанных капонирах: артиллеристы сражались до последнего, продолжая стрелять прямой наводкой до тех пор, пока фашистские танки не принялись утюжить их позиции. Судя по количеству подбитых вражеских бронемашин, свои жизни они продали дорого…

Времени даром гитлеровцы не теряли, углубляя оплывшие от близких взрывов окопы, отрывая новые, готовя и маскируя позиции для противотанковых орудий, закапывая в землю танки или пряча их в руинах уцелевших домов и сараев. Подбитую бронетехнику оттаскивали к шоссе, где ее должны были осмотреть ремонтники. Похоронная команда стаскивала в щели и воронки тела погибших красноармейцев, присыпая их землей: не хватало только подхватить от разлагающихся унтерменшей какую-нибудь заразу! Как выразился унтер Крабе, пряча в карман несколько обручальных колец, пробитый осколком серебряный портсигар и золотой нательный крестик, «эти проклятые большевики даже после смерти способны навредить порядочному европейцу»…

Поставленная командованием задача не слишком отличалась от приказов, что получали в эти же дни советские командиры: закрепиться и отбивать контратаки русских, пока не подойдет подкрепление. Не то чтобы село имело какое-то особенно важное стратегическое значение, просто располагалось оно на перекрестке двух шоссированных дорог, весьма удобных как для удара в направлении города, так и для отступления из него. Поскольку вчерашним вечером русским каким-то образом удалось деблокировать и вывести значительную часть попавших в окружение войск, немецкие командиры предположили, что после перегруппировки противник может попытаться ударить в этом направлении, подрезая фланг охватывающим Смоленск частям. И в срочном порядке перебрасывали сюда свежие войска взамен практически полностью разгромленной моторизированной группы, рассеянные русскими танками жалкие остатки которой до самого утра выходили к своим.

Бригада Кобрина и должна была обозначить «начавшийся» новый контрудар; самый наконечник нацеленного в сторону пригорода Смоленска танкового копья. Тем самым заставив фашистов поверить, что в ближайшие дни город никто сдавать не собирается. Силы для выполнения приказа комдива имелись: после подсчета всех вчерашних потерь и прибытия пополнения под началом Сергея оказалось почти полсотни боевых машин. К сожалению, средних и тяжелых танков было всего шестнадцать, четыре «КВ» и дюжина «тридцатьчетверок». Остальные – легкие, разных серий, даже несколько двухбашенных пулеметных образца 1931 года и пулеметно-пушечных образца 33-го, непонятно каким образом вообще доживших до августа. Использовать которые, с точки зрения Кобрина, имело смысл разве что для разведки, в качестве связных или против безоружного автотранспорта и легкобронированной техники, тараня ее и давя гусеницами живую силу. Во всем остальном эти братья-близнецы британского пехотного «Виккерса» Mk.E были не более эффективны, чем немецкий «Pz-I», несколько превосходя его по толщине брони, но уступая в скорости.

Изучая в будущем историю, Кобрин искренне недоумевал, отчего советская закупочная комиссия выбрала из двух предложенных англичанами моделей именно пулеметный вариант, а не «тип В», с «нормальной» пушечно-пулеметной башней? Уж не приснопамятный ли «великий стратег» Тухачевский, большой сторонник легких танков в огромных количествах, к этому странноватому выбору руку приложил? Хотя нет, вряд ли, в те годы он уже не был замнаркома обороны, командуя Ленинградским военным округом. Между прочим, сами британцы этот танк на вооружение собственной армии так и не приняли, предпочитая продавать на экспорт.

И все же сорок семь танков представляли собой весьма немалую силу…

Глава 15

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Разумеется, по дороге, подставляя танки под огонь ПТО, комбриг наступать даже не собирался. Обозначить начало «контрудара» – это всегда пожалуйста… но исключительно до определенного момента. Непробиваемым утюгам «КВ» немецкие бронебойные, как выяснилось вчера, глубоко до одного места практически с любой дистанции. Лишь бы гусеницу случайно не расколотили. «Тридцатьчетверкам» 37-мм ПТО тоже неопасны, главное, не подставлять борт под более серьезные калибры. А вот легкие танки пожгут без особых проблем, так что и пытаться не стоило. Жаль только, что времени нормально подготовиться, вдумчиво поработать с картой и разведданными не имелось, а действовать «по обстоятельствам» Кобрин терпеть не мог еще со времен приснопамятной Вирджинии. Ну, что ж теперь поделаешь? Импровизировать так импровизировать, надеясь исключительно на героизм и боевую выучку экипажей. А в своих танкистах Сергей не сомневался ни секунды – видел вчера в деле. Плюс немножечко удачи и знаменитый русский авось, разумеется. Последнее – ни в коем случае не в дурном смысле: так уж исстари повелось, что порой только это и спасает. Поскольку просчитать подобное не хватит сил ни у гитлеровского командира, будь он хоть семи пядей во лбу, ни у тактического компьютера с самым совершенным в мире блоком искусственного интеллекта…

Кстати, насчет разведданных… Увы, провести полноценную разведку, выяснив, успели ли фрицы установить минные поля, возможности у комбрига не было. От слова «совсем», хоть и обещал сам себе не использовать это прилепившееся, словно банный лист из известной поговорки, выражение. Точных сведений, сколько у противника ПТО и бронетехники, где и как они замаскированы, тоже не имелось. Разведроту капитана Никифорова, вчерашним утром оказавшую бригаде столь неоценимую помощь, в полном составе забрал Михайлов для выполнения какого-то задания. А идея с тралами второй раз бы не сработала: деревню нужно взять быстро, «кавалерийским наскоком», не теряя ни одной лишней минуты… да и где те тралы? Точнее, то, что от них осталось после прохождения минных полей? Валяются никому не нужным металлоломом там, где их вчера и бросили за ненадобностью. На артподдержку рассчитывать также не приходилось: у гаубичного дивизиона сегодня своя задача, как и довел Григорий Михайлович – остановить огнем фашиста, коль тот все же решит форсировать реку в районе взорванного ж/д моста. Правда, оставался небольшой шанс, что, когда станет окончательно ясно, что гитлеровцы повернули в сторону деревни, комдив успеет перебросить артиллеристов и помочь огнем, но особо на это Кобрин не надеялся. Так что, как говорится, «сам, все сам»…

Ну, сам так сам…

– Гриша, радируй всем нашим, начать движение согласно плану. Степан, продублируй флажками. Все, братцы, поехали воевать…

«Тридцатьчетверка» плавно тронулась с места, набирая скорость. И следом, выстраиваясь в боевой порядок, двинулись остальные танки 202-й ТБр, густо облепленные пехотным десантом. Последними шли пулеметные «Т-26» с пушками на буксире, которым Кобрин, по здравом размышлении, отвел роль арттягачей. Незачем экипажи практически беззащитных машин во встречном бою губить, так от них куда больше пользы будет. А вот «сорокапятки» с минометами тягать или везти на броне ящики с боеприпасами и обслугу – самое то. И неплохая маневренность, и кое-какая защита пехотинцам, и пулеметное прикрытие артиллерийских или минометных позиций…

Атаковали одновременно с трех направлений: «КВ» с несколькими «тридцатьчетверками» обозначили главный удар со стороны шоссе, остальные две группы, поровну разделив средние и легкие танки, с флангов. Подпустив «ворошиловых» на дистанцию прицельного выстрела, немецкие противотанкисты открыли огонь, демаскируя свои позиции. По которым немедленно открыли огонь минометчики и расчеты «сорокапяток», благо и те и другие во вчерашних боях практически не участвовали и боеприпасов имелось в достатке. Первые, пристрелочные, залпы легли с недолетом или перелетом, затем наводчики подправили прицел, получив правку от корректировщиков, и позиции противника скрылись в поднятых десятками взрывов дыму и пыли. И если 45-мм осколочная граната не столь и страшна для укрывшихся в траншее или орудийном капонире людей, то от трехкилограммовой мины батальонного «БМ-37» при близком или прямом попадании спасения нет. В этом Кобрин убедился еще в прошлом году… гм, ну, в смысле, в июне… А в целом неплохо получается, эдакая артподготовка из подручных средств. Сейчас еще и танкисты подключатся, как было оговорено…

О, уже подключились: «КВ», не доезжая до околицы метров двести, остановились, имитируя нежелание продвигаться дальше под огнем, и тоже начали обстреливать гитлеровцев, лишь изредка меняя позиции. «Тридцатьчетверки» рассредоточились, заняв позиции позади тяжелых танков, и присоединились к веселью, щедро расходуя осколочно-фугасные гранаты. Часть снарядов ложилась гораздо дальше от линии окопов и позиций ПТО, поднимая кусты разрывов в глубине вражеской обороны – глядишь, и накроют какую-нибудь невидимую с дороги цель. Разумеется, фрицы вряд ли поверят, что русские так сильно испугались их малокалиберных пушек, что прекратили наступление, скорее всего решат, что вырвавшийся вперед передовой отряд опасается попасть в ловушку и решил дождаться подхода основных сил. Впрочем, примерно так Кобрин все и планировал.

Вот теперь пора и фланговым группам ударить, самое время…

Опустив бинокль, Сергей удовлетворенно кивнул и выпустил в небо сигнальную ракету.

Атака!

Группа, возглавляемая командирской «тридцатьчетверкой», наступала со стороны неглубокого, густо поросшего поверху кустарником оврага, порядочно подтопленного протекающим по дну ручьем. Заросли оказались очень кстати – овражек и на самом деле был совсем неглубок, и если б не эти кусты, немцы вполне могли заметить верхние части башен «тридцатьчетверок» и «БТ», практически не отличающихся по высоте. Минировать его гитлеровцы не стали, хоть подобное решение и напрашивалось – то ли не решились устанавливать мины в грязь, то ли сочли, что русские танки сюда не сунутся, побоясь увязнуть, особенно после вчерашнего ливня. В том, что дорога безопасна, убедились, пустив вперед нескольких саперов с щупами (миноискателей в наличии не оказалось). В принципе, вполне логично – «Т-34» с их широкими гусеницами прошли бы без малейших затруднений, а вот «бэтушки» и особенно «двадцать шестые» – далеко не факт. Но за ночь почва немного подсохла, а несколько увязнувших в грязи легких танков легко выдернули буксирными тросами. Да и укладываемые под гусеницы в наиболее топких местах бревна, которых Кобрин перед атакой распорядился иметь минимум по две штуке на каждую машину, свое дело сделали. Сергей догадывался, как матерились экипажи, выполняя приказ «где угодно, хоть родить, хоть украсть, хоть… но достать бревна такой-то длины и такого-то диаметра»! Зато сейчас дошло…

Другая фланговая группа, дождавшись сигнала, что комбриг вышел на рубеж, атаковала со стороны леса, отделенного от деревни неширокой полосой возделанных огородов, сейчас напрочь вытоптанных и перекопанных воронками до состояния лунного пейзажа. Часть пути удалось пройти незамеченными вдоль самой опушки, лавируя между редко растущих деревьев и кромсая траками рассыпающиеся под многотонным весом пни. Видимо, когда-то здесь была вырубка, где местные заготавливали древесину то ли для строительных нужд, то ли на дрова. Затем, когда вырубка закончилась, превратившись в непролазный бурелом, танки, повалив несколько деревьев, вырвались из леса на открытое место и на максимальной скорости рванули напрямую.

Впереди шли, торя дорогу, быстроходные «БТ» без десанта на броне: предупрежденные о возможных минах, люков танкисты не закрывали, будучи готовы немедленно покинуть машины при подрыве. Следом, стараясь идти в колее, двигались средние танки, периодически стреляя с коротких остановок. Иного варианта просто не было – рисковать и без того немногочисленными «тридцатьчетверками», составлявшими основную ударную силу, Кобрин не мог. Порвет гусеницу – и все, танк выбыл из боя. Пока починятся, деревню уже возьмут… или нет, если как раз этой машины и не хватит. Густо облепленные пехотинцами «двадцать шестые» замыкали атаку. Узкую полосу между огородами и окраиной села немцы все-таки заминировали, но отчего-то исключительно противопехотными минами, не способными повредить гусеницы даже легких танков. Видимо, просто не ожидали, что русские ухитрятся провести свои панцеры через лес, скорее ожидая с этого направления пехотной атаки…

Одновременно вперед рванулись, «внезапно» потеряв всякий страх перед возможной ловушкой, танки первой группы. Минометчики, не снижая темпа, перенесли огонь в глубь деревни, ориентируясь по подсказкам нескольких корректировщиков. Расчеты же «сорокапяток» стрельбу прекратили вовсе, торопливо сводя станины и цепляя пушки к тягачам, забрасывая на броню ящики с неизрасходованными выстрелами. Здесь им больше делать нечего. С ходу проутюжив изрытые еще дымящимися воронками позиции противотанкистов и раздавив несколько чудом уцелевших «PaK 35/36», тяжелые танки вместе с «тридцатьчетверками» продолжили атаку в направлении центра поселения. Ориентиром им служила небольшая площадь с руинами единственного каменного здания, не то сельсовета, не то клуба. Позади танков бежали, укрываясь за броней от огня, спешившиеся пехотинцы. До первой линии окопов, огрызавшихся ружейно-пулеметным огнем, оставалось совсем недалеко. Если гитлеровцы и были ошарашены столь неожиданным напором, то уже взяли себя в руки и отступать пока определенно не собирались. А значит, стоило быть особенно осторожными, на рожон, как и предупреждал Кобрин, не лезть и от пехотного прикрытия ни в коем случае не отрываться. Раз сразу не побежали, значит, на что-то надеются, заманивая противника в глубь обороны. На что-то определенно опасное для советских танков… например, как вон та самоходка, что укрылась в полуразваленном сарае с просевшей до самой земли потемневшей от времени крышей. Или вкопанный по самую башню между двумя обрубками древесных стволов танк. И еще один, чуть дальше, замаскированный обломками заборов, соломой и ветками…

До развалин первых домов добрались быстро. Пехота, хоть и несла потери, в основном от пулеметного огня, от танков не отставала, дожидаясь, когда бронемашины проутюжат окопы и настанет их черед. Самоходку сожгли практически сразу: фрицы сами себя перехитрили. После первого же выстрела едва державшаяся крыша рухнула вниз, засыпав крышу боевой рубки обломками и забив трухой и пылью оптику командирской панорамы. Механик-водитель торопливо сдал назад, одновременно подворачивая, чтобы выбраться из-под завала. И подставил борт выполнившей короткую остановку «тридцатьчетверке». Промазать с двадцати метров было просто нереально, и «StuG-III» эффектно взорвалась, получив бронебойный в боеукладку. Подавив несколькими выстрелами пулеметные точки, танки прошлись вдоль траншей, утюжа их гусеницами и лупя из «ДТ», после чего вниз посыпались красноармейцы, добивая уцелевших. Укрытым в капонирах панцеркампфвагенам все-таки удалось разбить гусеницу одному из «Т-34» и сжечь пару «бэтэшек» фланговой группы, как назло, вывернувшихся прямиком под их стволы. Скорее всего, воодушевленные успешным прохождением минного поля танкисты просто не заметили опасность. На этом их участие в бою и закончилось: подобравшийся сбоку «КВ» несколькими выстрелами превратил обоих в дымные костры.

Однако дальше продвижение замедлилось. Ближе к центру села советские танки встретила огнем еще одна батарея ПТО, чьи позиции располагались в руинах колхозной МТС, и полтора десятка танков и штурмгешютц, до сего момента укрытых в капонирах и просто среди останков жилых домов и подсобных строений. После первых же выстрелов стало ясно, что с ходу подавить пушки не удастся: на столь мизерном расстоянии четыре пятидесятимиллиметровых «PaK-38» представляли серьезную опасность для всех танков, кроме разве что тяжелых. В этом Кобрин убедился еще вчерашним утром у моста, где танкисты впервые встретились с этими длинноствольными пушками. Да и расположили их фрицы грамотно – две по фронту, для отражения атаки со стороны шоссе, остальные – по флангам. Первым же залпом гитлеровцы подбили три легких танка и одну «тридцатьчетверку». Экипажам среднего танка и одного из «БТ» удалось спастись, остальные так и остались внутри вспыхнувших боевых машин. Пока перегруппировывались и маневрировали, потеряли еще пару легких, а немецкие пулеметчики отсекли прикрытие, заставив пехотинцев залечь. Вперед снова двинулись «ворошиловы», остальные машины рассредоточились, вступив в схватку с фашистскими танками, которые после нескольких выстрелов с места покинули укрытия, предпочитая маневренный бой…

Не такой, как вчера на станции, хуже, пожалуй. Масштаб не тот, поскольку территория куда меньше. Приходится постоянно менять направление, лавировать между пепелищами и руинами, порой проходя напрямик сквозь постройки, экономя драгоценные мгновения, укрываться от противника и выискивать, где укрылся он, следить, чтоб не слишком оторваться от товарищей и прикрытия, а маневрируя – не подставить борт…

И все же исход боя неуклонно склонялся в нашу сторону: слишком неравными оказались силы, слишком велик был перевес в танках, слишком много решимости было в каждом советском бойце, неважно, сидел ли он внутри бронированной коробки или бежал следом с винтовкой в руках, иссупленно крича «ура». Вот замолчало, проскрежетав под широченными гусеницами «КВ» последнее ПТО, и тяжелые танки, завершив разгром батареи, двинулись дальше. Вот дрогнули и побежали, не выдержав атаки сразу нескольких краснозвездных боевых машин, гитлеровские пехотинцы, от страха перед лязгающими гусеницами громадинами позабыв о том, что на открытом месте от танка не скроешься. Впрочем, те, кто остался в окопах, пережили камрадов ненадолго, ровно до того момента, когда в траншеи посыпались, предварительно закидав их гранатами, красноармейцы, орудующие штыками, прикладами и пехотными лопатками. До взятия поселка под полный контроль оставались считаные минуты. Особенно сейчас, когда обе потрепанные боем фланговые группы встретились на дальней окраине, замкнув крохотное, локальное, так сказать, но все-таки кольцо…

– Влево! – рявкнул Кобрин. Едва ли не опережая приказ, мехвод довернул, не сбрасывая газ, и «тридцатьчетверка» ударила в угол наполовину разрушенной бомбой хаты. Сруб разошелся, по броне глухо загрохотали бревна, панораму запорошило трухой и каким-то мусором. Вовремя – вражеская болванка прошла буквально в полуметре от башни, как раз там, где мгновение назад находился танк. Даже если б и попали, вряд ли с пробитием, короткоствольной «KwK 37» их лобовая броня не по зубам, проверено, но иди знай, уж больно расстояние стремное, и полусотни метров не будет… Да и после прошлого попадания еще в башке звенит, особенно у механика с радиотелефонистом.

– Короткая!

Подвывая электроприводом, башня подвернула вправо, и не успевший тронуться с места «Pz-IV» будто бы прыгнул в прицел. Автоматически отсчитывая секунды, Сергей подвел марку под скулу угловатой башни и выстрелил.

Ба-бах!

Комбриг даже не заметил светлячок трассера – или тот не успел разгореться? – как бронебойный ударил в броню. Короткий высверк, оставивший после себя аккуратное отверстие с пышущими жаром краями. Есть контакт! Без детонации, но это уже ничего не меняет – после такого попадания шансов у экипажа практически не остается. Медленно, будто нехотя, распахивается створка бокового башенного люка, и наружу из последних сил выбирается немецкий танкист, тяжело сползая на надгусеничную полку. «Тридцатьчетверка» трогается, и Кобрин не сразу понимает, что ему показалось странным. Спустя мгновение доходит: начиная от середины бедер у панцермана нет ног…

– Витя, чуть левее, вперед на двадцать и снова короткая.

Несколько раз грузно перевалившись на разбросанных тараном бревнах, танк набирает скорость. Хрустит под гусеницами чудом уцелевший плетень, бронированный лоб подрезает лишившуюся кроны старую яблоню (отчего именно яблоню, а не грушу или, к примеру, сливу, Сергей понятия не имеет, но подстегнутое боем сознание отчего-то нисколько в этом не сомневается), машина слегка подворачивает. Кобрин приникает к налобнику, пытаясь заранее поймать в прицел замеченный силуэт чешской «Праги». Отсюда стрелять нельзя, мешают руины какого-то не то сарая, не то коровника. Везет ему на этих чехов! Уж который по счету… блин, сглазил! Уходит, зараза!

– Короткую отставить, полный газ!

Ага, вот так совсем хорошо, получай, фашист, гранату… в корму. На самом деле бронебойный, разумеется, но из народной присказки слов не выкинешь.

– Короткая!

Вверх-вниз, вперед-назад – давно надоевшие качели для злых взрослых дяденек в промасленных комбезах и ребристых шлемофонах.

Ба-бах!

Бум-м-м… – «Ого, с чего б ему взрываться-то, я ж в движок попал?! Ах, вон оно что: из-за охваченного огнем угловатого корпуса, лишившегося сорванной детонацией башни, выныривает «коротконосая» «тридцатьчетверка» с незнакомым тактическим знаком на башне. Молодчина Саблин, достал-таки вражину! И вчера двоих подбил. Ничего, еще наберется опыта, салага, заматереет… ежели, конечно, сегодняшний бой переживет».

– Вперед. Витя, видишь сарай без крыши? Давай за него и тормози, осмотреться нужно.

Танк послушно движется в указанном направлении. Кобрин ворочает бронеколпаком, чтобы не пропустить опасность. Видимость – так себе, оптику прилично запорошило пылью, но не вылезать же с тряпочкой в руке? Угу, очень смешно, трижды хи-хи… Десять метров, пять… машина неожиданно вздрагивает, резко проседая кормой и круто задирая лоб. Что за?! Кобрина швыряет спиной назад, и он едва успевает ухватиться за казенник. Башнеру, судя по болезненному вскрику, достается куда сильнее, и Анисимов, не удержавшись на ногах, падает на «чемоданы» боеукладки. Мехвод матерится, налегая на фрикционы, свирепо рычит двигатель. Рывок. Еще один. Корма проваливается еще ниже, зато начинает опускаться нос. Слышимый даже сквозь рев мотора и толстую броню непонятный хруст. Небо в панораме сменяется землей, огрызками деревьев, затем все затягивает пылью. Плавный толчок – и боевая машина уже стоит практически ровно, с небольшим креном на левый борт и, как сказали бы моряки, «отрицательным дифферентом градусов в двадцать». Ну, в смысле, когда задница ниже, чем лоб. Дизель внезапно захлебывается – и наступает тишина. Снаружи по-прежнему грохочут выстрелы и взрывы, тарахтят пулеметные очереди, хлопают винтовки, гудят танковые моторы, но внутри кажется, что тишина поистине оглушающая. Загорается желтоватая лампа, забранная защитной решеткой.

– Все, командир, вот теперь мы точно приехали, – раздается голос механика-водителя. – Всерьез и надолго.

– Куда? – непонимающе переспрашивает Сергей, искренне недоумевая, отчего в панораме столь странная картинка, будто танк закопали по самую крышу. Что?! Закопали?!

– Провалились мы, командир, – тяжело вздыхает Цыганков. – Кто ж знал, что у местных тут то ли погреб, то ли хранилище какое. Еще и такой здоровый. Вот мы свод весом и продавили да и ухнули почти на два метра под землю-матушку. И чего теперь делать, ума не приложу. Самим точно не выбраться, даже на буксире. Понакопали тут, нормальному советскому танку ни пройти, ни проехать… не, ну что за люди, а? Дярёвня… – И механик-водитель начинает тихонько хихикать, сбрасывая нервное напряжение.

Несколько секунд комдив осмысливал услышанное, затем длинно выматерился, осознав, что именно произошло. Не сдержавшись, несколько раз раздраженно стукнул по броне кулаком, оставляя на белой краске темные следы. Да уж, рассказать кому – не поверят. И что самое идиотское, даже с перебитой гусеницей – да хоть с обоими сразу! – танк не стал бы более беззащитным, чем сейчас. Ни с места тронуться, ни башню повернуть, ни выстрелить. Достаточно канистры с бензином, чтобы превратить «тридцатьчетверку» в братскую могилу…

– Экипаж, все целы?

– Вроде целы, командир, верно, Гриша? – за двоих ответил Цыганков.

– Анисимов?

Башнер шумно ворочался где-то внизу, но молчал. Кобрин извернулся, силясь разглядеть в тусклом свете товарища:

– Степа, что, ранен?

– Кажется, руку сломал, – сквозь зубы выдохнул тот, болезненно застонав. – Левую. И башкой приложился, когда падал.

– Божков, снимай пулемет – и выбираемся наружу. В темпе.

– Не снимается, тарщ командир, – жалобно ответил Божков, – заклинило. Видать, стволом за что-то зацепился, когда мы вниз ухнули, так дернуло, что мне прикладом едва челюсть набок не своротило. И радиостанции хана. Похоже, лампы расколотило…

– Покинуть машину, – буркнул Кобрин. – Будешь вылазить, спаренный сними и диски захвати, а мы с Витей башнеру поможем.

Открыть люк удалось не сразу: крышку привалило гнилыми, пахнущими прелью и сыростью досками перекрытия и землей. Вместе с мехводом отвалив створку, танкисты выбрались наружу, осторожно вытащили раненого товарища, прижимающего к груди сломанную в предплечье руку. Последним из танка вылез Божков с «дегтяревым» и набитой запасными дисками противогазной сумкой. Бой уже сместился в сторону и, судя по интенсивности канонады, подходил к концу. Ну, хоть что-то хорошее, не удержали фрицы деревню…

Башнера уложили под одной из двух уцелевших стен того самого сарая, до которого не доехали буквально нескольких метров. Пока мехвод с радиотелеграфистом, вооружившись «ППД» и пулеметом, осматривали окрестности, комбриг оказал помощь шипящему от боли Анисимову, соорудив нечто вроде лангета из бинта и подходящего размера доски. Получилось топорно, но достаточно надежно, до санбата дотянет. Подвесив конечность на ременной петле, заставил Степана сделать несколько глотков коньяка – другого обезболивающего и противошокового в наличии не имелось.

За покосившейся стеной сарая протарахтел короткой очередью пистолет-пулемет. Сергей дернул было из кобуры пистолет, но появившийся из-за угла Цыганков успокаивающе махнул рукой:

– Не волнуйтесь, командир, там немец недобитый прятался. Вот я его и того… О, глядите, никак по нашу душу?

– А, похоже… Махни-ка ему, пока на наш погреб не наехал, это уж сущий перебор будет, – пробормотал Кобрин, глядя на приближающуюся «тридцатьчетверку» с тактическим знаком командира второй роты на башне. Сам ротный-два, старший лейтенант Ерофеев, торчал в люке, словно флюгером вертя головой из стороны в сторону. Наконец заметил Цыганкова и, прижав ладонью ларингофон, отдал приказ мехводу. Танк подвернул и двинулся в их сторону, лихо затормозив в нескольких метрах. Бросая на торчащую из-под земли башню кобринской машины ошарашенные взгляды, спрыгнул вниз:

– Живы, тарщ подполковник? Наши видели, как вы под землю нырнули. Ох, ниче ж себе! Вот бывает же…

– Нормально. Что там? – Кобрин дернул подбородком в сторону околицы.

– Так все. – Старлей расплылся в улыбке, особенно заметной на чумазой физиономии. – Добивают немца, махра даже пленных десятка два захватила. А танки ихние вроде все пожгли.

– Добро, лейтенант. Связь имеешь?

– Никак нет, – погрустнел танкист. – Осколок аккурат по антенному вводу прошелся, как автогеном срезало.

– Разыщи мне хоть кого из комбатов… Или нет, отбой, сам с тобой поеду. В тесноте, да не в обиде. Разворачивай «коробочку», и погнали.

– Понял, сейчас. – Старлей побежал к танку.

Кобрин обернулся к экипажу:

– Мужики, остаетесь здесь. Поглядывайте на всякий случай, башкой на все триста шестьдесят крутите. Как с делами закончу, пришлю пленных, пусть пандус выкопают, заведем тросы и выдернем нашу ласточку. Вопросы?

– Вопросов нет, – за всех ответил Цыганков…

* * *

Почти час Кобрин занимался «организационными вопросами»: выслушивал доклады подчиненных о потерях бригады и противника, держал связь с комдивом, намечал схему будущей обороны, осматривал трофейную технику на предмет «что можно использовать, а что – ну его на фиг», отправлял в тыл раненых и распоряжался насчет похорон павших – и прочее, и прочее… Тяжелые танки остались в строю все, хоть одному и разбили опорный каток, что практически никак не отразилось на мобильности машины. Из двенадцати «тридцатьчетверок» безвозвратно потеряли пять; еще две сейчас ремонтировались силами экипажей. Как и в прошлых боях, наибольшие потери понесли легкие танки, особенно достаточно тихоходные по сравнению с «БТ» «двадцать шестые».

Заодно распорядился и насчет пленных, отправив десяток фрицев откапывать попавший в ловушку танк. Растерявшие былой гонор гитлеровцы, сняв с собственных подбитых панцеров шанцевый инструмент, за работу взялись споро, поистине по-стахановски (в отличие от прошлого раза теперь Сергей уже знал, что это означает). Разобрав остатки свода и выкорчевав мешающее работе дерево, начали шустро рыть наклонный пандус, по которому «тридцатьчетверку» можно было вытянуть из западни. Если так и дальше пойдет, максимум через полчаса машина окажется на поверхности. Можно даже не делать съезд слишком пологим: в качестве тягача подогнали «КВ», который с легкостью выдернет «Т-34» даже под солидным углом.

Кобрин как раз обсуждал этот вопрос с механиком-водителем, сомневающимся, достаточно ли будет длины стандартного троса или придется нарастить, когда, казалось, сразу со всех сторон раздалось ненавистное «воздух!!!».

Дальнейшие события произошли как-то излишне быстро, словно неведомый киномеханик спешил поскорее промотать ленту, торопясь завершить сеанс и отправиться по своим делам.

Распластавшиеся на изломанных крыльях «лаптежники» заходили от солнца. Первая двойка, врубив сирены, кувыркнулась через крыло, набирая в пикировании максимальную скорость. От серо-голубого брюха первого оторвалась, стремительно увеличиваясь в размерах, зловещая черная капля; парой секунд спустя отбомбился второй. Бум! Бум! Пока далеко, на самом краю села, но это лишь дело времени: еще одна пара уже вошла в пике.

Успев подумать, что зенитного прикрытия у них нет, поскольку тылы, учитывая особенности нынешнего задания, вслед за бригадой не подтягивались, капитан сорвал с плеча механика-водителя автомат и заорал:

– Витя, Гриша, за мной! В темпе вальса!

И побежал к застывшему неподалеку от раскопа «ворошилову».

– Немцы разбегутся! – пропыхтел Цыганков, но Сергей даже внимания не обратил: не до них сейчас. Разбегутся – и фиг с ними, будем живы – новых найдем. Или сами докопаем. Главное, налет пережить…

Громыхнув прикладом о броню, крикнул высунувшемуся мехводу:

– Заводи! Не стоять, маневрировать! Скорее!

Экипажи остальных бронемашин уже тоже запускали моторы, помня, что у неподвижного танка куда больше шансов попасть под бомбу, чем у движущегося. Ненамного, правда: «лаптежники» и по движущимся мишеням, увы, неплохо работают.

– Куда бежим, командир?

– Вон туда, я там щель видел. Пересидим.

Спихнув товарищей в узкую трехметровую яму, Кобрин на миг замешкался, ища глазами покосившийся сарай, рядом с которым остался его танк. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как в огненном мареве мощного взрыва взлетает в воздух сорванная с погона башня и ударная волна разносит в щепки стену постройки. Прямое попадание.

«Вниз! Чего тормозишь, идиот?!»

Последним, что успел заметить курсант ВАСВ Сергей Владимирович Кобрин перед тем, как в десяти метрах ударила в землю вторая бомба, были расширенные от ужаса глаза радиотелефониста, тянущего к нему руку, и его распахнутый в крике рот…

Эпилог

Земля, далекое будущее

Резкий свет неприятно резал глаз, проникая, казалось, в самый мозг и отдавая в затылке острой болью. Лежащий в медблоке Кобрин зажмурился и застонал, попытавшись помотать головой. Безрезультатно, разумеется: пересекавший лоб эластичный обруч прочно фиксировал голову, не позволяя делать резких движений, могущих сместить прилегающие к коже мнемодатчики.

Склонившийся над ним лаборант, проверяющий реакцию зрачка, торопливо отвел в сторону узкую ручку-фонарик:

– Успокойтесь, все в порядке, штатная процедура. Рефлексы в полном порядке. Просто вас вернули в аварийном режиме, потому мне необходимо было убедиться, что все нормально. Вы осознаете, кто вы и где находитесь? Помните, что происходило перед самой… гм, эвакуацией?

– Д… да, – прохрипел Сергей пересохшим, словно с неслабого похмелья, горлом. – Все нор… мально. Осознаю… Все помню…

– Прекрасно. Лежите спокойно, сейчас я сниму датчики КЖД и мнемопроектор. Затем вам нужно будет…

– Я в курсе, – перебил медика более-менее пришедший в себя капитан, изобразив непослушными губами некое подобие улыбки. Судя по видимому сквозь прозрачную маску лицу лаборанта – именно что «некое подобие». – Мне необходимо расслабиться, дождаться, пока будут завершены все необходимые манипуляции, и спокойно полежать около десяти минут. Затем можно встать, посетить сортир, принять душ и переодеться. Форма в моем личном шкафчике. А затем меня наверняка ждут в кабинете оперативных совещаний. Угадал?

– Ага, – просто ответил тот, возясь с медицинским планшетом. – Что шутите – это отлично. Другие порой сущим овощем лежат. Не первая ассоциация?

– Четвертая, – припомнив, сколько раз он уже приходил в себя в этой «ванне», буркнул Кобрин, устало прикрывая глаза. – И каждый раз башка кружится, будто бухал вчера. И мочевой пузырь просит ему срочно помочь. Сколько ж вы мне всякой дряни в кровь вливаете?

Медик фыркнул:

– Головокружение – это нормально, сейчас пройдет, медблок уже вводит необходимые препараты. Ну, отчего ж сразу дряни? Питаться-то вам чем-то нужно? Потерю жидкости восполнять, опять же. Расслабьтесь.

– Даже не думал напрягаться. Снимайте уж ваши прибамбасы, некогда мне тут разлеживаться…

Пока медик завершал процедуру, Сергей предавался грустным размышлениям. Помнит ли он, что происходило перед возвращением? И хотел бы забыть, да не выйдет. Хотя что там помнить-то? Как ему не хватило какого-то мгновения, чтобы спрыгнуть в укрытие? А дальше был чудовищный удар волны спрессованного до каменной твердости воздуха – и темнота…

Интересно, что с подполковником Сениным? Погиб? Тяжело ранен и контужен? Скорее первое, больно близко бомба рванула. А ребята, Витя Цыганков, Гриша Божков? Уцелели – или завалило землей, превратив щель в братскую могилу? Эх, как же глупо все вышло… лопухнулся он по полной программе. С другой стороны, в чем его-то вина? Война – она на то и война. Кому-то побеждать, а кому-то погибать… По большому счету задачу он выполнил, вряд ли фрицы усомнились в том, что русские начали контрудар. А до обеда его ребята всяко продержатся, отступив в три часа, как и приказывал комдив…

* * *

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, товарищ полковник, – Сергей четко кивнул находящимся в кабинете офицерам. – Курсант Кобрин прибыл для…

– Вольно, курсант, – махнул рукой Роднин, прерывая доклад вытянувшегося по стойке «смирно» капитана. За спиной плавно закрылись створки двери, настенный индикатор защитного контура мигнул и загорелся ровным зеленым светом.

– Присаживайтесь в любое кресло, где будет удобнее. Разговор предстоит долгий, полагаю.

– Благодарю. – Сергей опустился на то же самое место, где располагался в прошлые разы. Нет, суеверным он никогда не был, боевой офицер, чай, а не малообразованный фермер с какой-нибудь недавно колонизированной аграрной планеты, но традиция есть традиция. А традиции, так уж исстари повелось, в армии или на флоте нарушать не принято. В прошлый раз все хорошо окончилось, глядишь, и сейчас тоже все нормально выйдет. Хотя учитывая экстренную эвакуацию…

– Значит, нашел все-таки предка? – подал голос замначальника академии полковник Шкенев, неожиданно задав вовсе не тот вопрос, которого ожидал капитан. Собственно, именно ЭТОГО вопроса он вообще не ожидал. От слова, блин, совсем… – А ты упрямый, молодец. Прямо как я в молодости. Верно говорю, а, Иван Федорович?

– Верно, верно, – пробасил Роднин, ухмыляясь. – Много ты мне крови попортил, еще когда я ротой командовал, а ты на взводе стоял… – и легонько прихлопнул ладонью по столешнице. – Все, отставить воспоминания. Дальше по существу.

– Товарищ полковник, – стушевался Кобрин. – Это произошло абсолютно случайно, ни в коем случае не в ущерб основному заданию. Так получилось…

– А я тебя разве в чем-то обвиняю? – с искренним удивлением вскинул брови Шкенев. – Всего лишь констатирую факт. На-ка вот, глянь, я специально распечатал. Все равно ведь первым делом полезешь проверять, а так я тебе время сэкономлю.

По поверхности стола скользнул лист пластобумаги с несколькими строчками печатного текста. Еще не понимая, в чем дело, Сергей взял его, сразу узнав стандартную шапку объединенного банка данных архива МО. Пробежал глазами. Глубоко вздохнув, перечитал еще раз, медленнее, хоть и с первого раза все было понятно:

«…командир разведвзвода, старший лейтенант Федор Андреевич Кобрин пал смертью храбрых во время выполнения боевого задания 14 октября 1942 года. За проявленный героизм и личную храбрость в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками награжден орденом Красной Звезды (посмертно). Подробнее – см. файл номер 433/121290, реестр. номер записи 5ВК.443.337-ВГ. Доступ полный…»

Вот оно, значит, как? Сначала был июнь сорок первого, затем август. А теперь аж октябрь сорок второго. Старший лейтенант, кстати! Вернулся-таки предок на фронт, несмотря на тяжелое ранение, да еще и с повышением. Но в итоге все равно погиб… Вот только что все это значит? Что история меняется? Так это ему и так известно, непосредственный, можно сказать, свидетель. Или, что вернее, причина…

– Прочитал? – продолжил полковник. – Вот такие дела, капитан. Не так-то просто, как выясняется, историю менять, верно? Ладно, прежде чем начнем разбор полетов, можешь задать свой вопрос. Вижу же, хочешь о чем-то спросить? Про дальнейшую судьбу своего реципиента, полагаю?

– Так точно, товарищ полковник. Что с подполковником Сениным? Погиб?

– Тяжело ранен, осколочное плюс сильнейшая контузия, отправлен в госпиталь. Выжил, но в строй вернулся только через полгода. И экипаж твой тоже уцелел, не переживай, хоть и завалило их той бомбой. Но ребята молодцы, и сами откопались, и командиру помощь оказали. Самое интересное, ему полученная контузия в определенной мере даже помогла: никто, включая самого подполковника, так и не понял, что он о событиях этих двух дней ничего не помнит, решили – последствия травмы.

– А… дальше?

– Дальше тоже нормально. – Полковник прекрасно понял, что Сергей имел в виду. – «Лаптежники» твоих прилично потрепали, но не смертельно. Так что к тому моменту, когда к немцам подкрепление подошло, бригада уже стояла в глухой обороне. Почти три часа держались, а потом приказ на отступление пришел, как Михайлов и обещал. Отошли без потерь. Остальное можешь самостоятельно в архиве узнать, доступ имеешь.

Помолчав несколько секунд, Шкенев прочистил горло и продолжил:

– Все, капитан, с этим закончили, теперь к делу. Да, и чтоб ты не сидел, будто рельсу проглотил, официально уведомляю: тренировку курсант второго курса Кобрин Сергей Викторович прошел успешно, результат засчитан. Так что расслабься, сдашь переводные экзамены – и вперед на третий курс. Но расслабляйся не сильно. Поскольку сейчас мы с товарищем генерал-лейтенантом тебя мала-мала ругать станем. И за то, что потери во вверенном подразделении большие, и за лихачество «на боевом скакуне во главе атаки», и за всякие прочие глупости вроде решения не идти в составе колонны, а срезать путь. Чего напрягся, думал, в сказку попал?

– Начинай уж, товарищ полковник, – хмыкнул генерал-лейтенант, разворачивая над поверхностью стола трехмерную голографическую проекцию карты. Карта оказалась куда большего масштаба, нежели ожидал Кобрин, выходя далеко за пределы Смоленской области, и Сергея это удивило. Да и расположение условных обозначений отчего-то показалось ему необычным. Всматриваться он, правда, не стал – приказа пока не было.

– Начинаю, – кивнул тот. – А вообще, капитан, везет тебе с этими «котлами»! Две тренировки – и три предотвращенных окружения. В прошлый раз Белостокский и Минский, сейчас – Смоленский. Неплохая статистика. – Сергей Николаевич усмехнулся. – Останься ты в прошлом, Гитлер бы за твою голову награду назначил, точно говорю. В историю бы попал.

– Ну, деблокировать попавшие в окружение армии – не моя идея, для того контрудар сто первой танковой и задумывался, и на фронт ее для этого перебросили. Я только над непосредственным планом операции поработал, кое-что изменив. Жаль, времени мало было, во многом пришлось импровизировать уже по ходу дела.

– Времени на реальной войне никогда много не бывает, привыкай, – подал голос Роднин. – Но сработал ты нормально, практически на твердую четверку. Молодец.

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! Обидно, что в стратегическом смысле это мало чем нашим помогло – Смоленск-то все равно собирались оставить.

– Собираться и выполнить – немного разные вещи, не находишь, капитан? – Начальник академии кивнул на висящую над столом голограмму. – Ты на карту внимательно взгляни…

Почти минуту Кобрин изучал карту, то и дело увеличивая те или иные ее участки и касаниями пальца активируя условные обозначения. Затем пораженно взглянул на генерал-лейтенанта:

– Но как?! Ведь сегодняшним утром полковник Михайлов мне четко сообщил: Смоленск решено оставить, часть войск отвести за Днепр, часть использовать в обороне.

– А ты не допускаешь, что твой комдив просто не был посвящен во ВСЕ подробности? Его задачей было организовать силами дивизии контрудар, что с твоей помощью и оказалось блестяще реализовано. После чего сымитировать подготовку к еще одному, задействовав 202-ю ТБр подполковника Сенина в качестве авангарда ложного наступления. Григорий Михайлович и на самом деле не знал, что город никто сдавать не собирается, по крайней мере, в ближайшие дни, а настоящий контрудар, даже несколько, будет проведен совсем в другом месте. Ставка Верховного главнокомандующего была категорически против оставления Смоленска – вспомни, как в нашей истории негодовал по поводу отступления маршал Тимошенко и что несколько ранее говорил Сталин, приравнивая «эвакуационные настроения» командования Западным фронтом к прямой измене Родине. Вопросы?

– Никак нет.

– Тогда продолжаю наш альтернативно-исторический экскурс. Если уж начистоту, до самого последнего момента у советского командования полной уверенности в успехе не было. На удар сто первой танковой дивизии возлагались большие надежды, это так, но допускалась и возможность его провала или лишь частичного выполнения поставленной задачи. Приблизительно, как и произошло в нашей истории с ударной группой генерал-майора Рокоссовского, куда и входила 101-я ТД. Но благодаря вашим с Михайловым действиям на этот раз все прошло благополучно и войска вышли из оперативного окружения.

Часть бойцов и на самом деле отвели в тыл за Днепр, но основная часть, сохранившая наибольшую боеспособность, получив боеприпасы и пополнение, вместе с подошедшим подкреплением нанесла серию неожиданных ударов в разных местах. Да и хитрость с ложной атакой твоей бригады на деревню сработала, оттянув часть сил и, главное, бронетехники. Те часы, что вы сдерживали фашистские танки, позволили завершить перегруппировку войск, подтянуть резервы и артиллерию для нанесения мощного артудара по всей ширине полосы наступления.

Роднин коснулся карты, и отметки сдвинулись с места, меняя положение. Изменилась и дата в верхнем углу.

– Смотри, капитан, вот данные на 10–11 августа, то есть спустя сутки после твоего возвращения из прошлого. И примерно так будет до начала сентября. Ты понимаешь? Город продержался практически на месяц дольше! На МЕСЯЦ! И все это время противник проторчал там не просто так, не в окопах сидя, а пытаясь прогрызть нашу оборону. И ежедневно теряя в изматывающих боях боевую технику, самолеты, живую силу! Полноценным Сталинградом Смоленск, конечно, не стал, но вымотал и задержал фашиста всерьез и надолго. Наступление на Москву и до того шло для вермахта с огромным трудом и потерями, а тут, по сути, застопорилось окончательно.

Взглянув на порядком ошарашенного курсанта, Роднин усмехнулся:

– Особо не задавайся, это все ж таки не только твоя заслуга! Согласно результатам анализа стратегического компьютера академии, даже в случае провала контрудара дивизии полковника Михайлова, все же существовала вероятность аналогичного развития ситуации и удержания Смоленска на достаточно долгий срок. Но в этом случае Красная Армия понесла бы значительно большие потери, а наступление существенно потеряло темп. Так что результат однозначно засчитан, товарищ капитан, поздравляю! Благодарю за службу!..

Конец второй книги.

Сайт автора – www.tarugin.ru

Форум – http://forum.amahrov.ru

Примечания

1

Михеев, Анатолий Николаевич, комиссар государственной безопасности 3-го ранга, с февраля по сентябрь 1941 года – начальник 3-го Управления НКО СССР (особые отделы). Героически погиб в бою 12 сентября 1941 года.

2

Меркулов, Всеволод Николаевич, в описываемый период – нарком НКГБ СССР.

3

Северо-Кавказский военный округ.

4

Соответственно: «порядок» и «пунктуальность» (нем.).

5

«Лежать смирно, застрелю» (нем.).

6

Он – русский диверсант. Посмотри на его одежду. Возможно, служит в их тайной полиции. Нам нужны такие пленные. Пусть лейтенант сам решает (нем.).

7

Фраза, приписываемая Иосифу Виссарионовичу Сталину.

8

О, милый, это сделал ты? Ты – герой! Фюрер гордится тобой! Иди ко мне! Я соскучилась… (нем.)

9

Тяжелый танк (нем.).

10

Иногда гитлеровцы называли «КВ» «Духов-панцер», по имени одного из его конструкторов Николая Леонидовича Духова. Также в литературе упоминается прозвище «призрак» (gespenst), вероятно, связанное с тем, что подбить его не могло ни одно ПТО начального периода войны.

Content

Олег Таругин
Комбриг из будущего. Остановить Панцерваффе!

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания