Точка опоры — точка невозврата

Лев Юрьевич Альтмарк

Часть 1. Точка опоры

«Марго, — хотел я крикнуть, — земля тащит меня на верёвке своих бедствий, как упирающегося пса, но всё же я увидел вас, Марго…»

И. БАБЕЛЬ Конармия, Замостье

1

День сегодня тянется, как выплюнутая кем-то жевательная резинка, размякшая на солнце и никак не желающая отлепиться от моих заношенных сандалий. Об асфальт её трёшь, о сухую траву на газоне, а она никак — вытягивается, складывается пополам, но не кончается. Так же и день…

Вытираю пот со лба и мельком гляжу на часы. До конца работы ещё больше часа, а до захода солнца почти полдня. То есть жара стандартно увеличивается, и мозги, закипевшие под моей побитой молью соломенной шляпой, будут выкипать и дальше. Пощады на солнце никому нет.

…Надо же было мне послать этого дурака-начальника на три буквы! Кто меня за язык тянул? Работал бы и дальше на уборке офисов и подземных стоянок, как все остальные, так нет же — попробовал права качнуть и мигом вылетел на улицу. Не в переносном, конечно, смысле, так как найти сегодня нормального работника на метлу и лопату практически невозможно, а в самом прямом — подметаю территорию громадной открытой автостоянки у торгового центра.

И поделом — не сподобился иврит выучить, чтобы хотя бы гипотетически появился шанс найти работу по специальности, значит, вкалывай рабом на плантациях. Однако начальное изучение иврита всё же дало положительный результат: те несколько слов, что я сумел пробормотать в лицо начальнику, были им прекрасно поняты и соответствующим образом истолкованы.

А этой автостоянке, чёрт бы её побрал, нет ни конца ни края! Начал по прохладце мести от забора, постепенно переместился к центру, а уже зовут вернуться к началу: там какой-то урод вытряхнул полную пепельницу окурков из машины и вдобавок рассыпал пакет слив. Отскребай теперь эти раздавленные проезжающими машинами блямбы от плиток да ещё догоняй летающие, как воздушные шары, пустые целлофановые пакеты…

Да пошли они все! Спрячусь-ка в тенёк, посижу пять минут, выкурю сигарету.

Но стоило мне только присесть и вытащить из кармана пачку, как тут же прилетело начальство и давай причитать:

— Куда ты исчез? Почему тебя на рабочем месте нет? Я уже всё вокруг обыскал!

— Пять минут на перекур, — огрызаюсь, — имею право. И ты имей совесть…

Но начальство отмахивается:

— Ладно, всё в порядке. Там за тобой люди приехали, оставь метлу и совок и дуй в офис. Я сейчас пришлю кого-нибудь на подмену…

— А с оплатой как?

Начальство морщится, но великодушничает:

— Не переживай, я тебе весь рабочий день поставлю… Хоть и работничек из тебя — боже упаси!

Кому это я понадобился? Что это за люди, которые ожидают меня в офисе, а придурок-начальник аж бегом за мной примчался, несмотря на своё обширное брюхо и короткие ножки?

В офисе приятно шуршит кондиционер, и по моему потному лбу прокатываются холодные волны гуляющего ветерка.

За столом начальника сидят два полицейских. Один незнакомый, а второго, кажется, я видел, когда был последний раз в полиции. Помню, что он разговаривает по-русски с большим акцентом, но без него я бы там вообще ничего не понял.

— Здравствуйте, Даниэль, — говорит тот, который знает русский язык, и встаёт со своего стула. — Вот видите, совсем немного времени прошло, и мы с вами встретились снова. А вы были так расстроены…

— Что-то в мире изменилось? — вместо приветствия отвечаю я. — Или доблестная израильская полиция передумала и решила всё-таки взять на работу бывшего российского сыскаря даже без знания базового иврита?

— Насчёт работы пока ничего определённого сказать не можем, но мы решили попросить вас об услуге.

— Вот даже как! — Я цокаю языком и нахально присаживаюсь на свободный стул. — А кто вместо меня будет работать на солнцепёке и зарабатывать жалкие гроши для моей семьи?

— С деньгами уладим, не волнуйтесь.

Тут полицейские стали переговариваться друг с другом на иврите, и я улавливал только отдельные знакомые слова. Потом мой собеседник повернулся ко мне и сказал:

— Капитан Дрор просил сказать, что ты поступаешь в наше распоряжение на неделю, а дальше видно будет. Пойдёт дело, и можно будет подумать об исключении из правил специально для тебя…

Вот оно как повернулось, прикидываю я лениво, тут бы обрадоваться и захлопать в ладоши, но… будем сдерживать эмоции. На самом деле мне было очень обидно.

Я приехал в Израиль три года назад и сразу отправился в полицию. Просто эта работа была для меня самой близкой и родной, ведь ничего другого я не умел и не хотел делать, а преступники, как мне казалось, повсюду одинаковые. Фантазии у них не сильно много, и преступления всегда совершаются, по сути дела, по одинаковым схемам. Так же и заметаются следы. А уж по части хождения по этим следам я кое-какой навык имею. Не всегда стандартный, за что неоднократно получал плюхи на прежней работе, но главное было в том, что результаты превосходили ожидания моих начальников. Если у меня и случались какие-то проколы, то незначительные, с которыми можно спокойно спать и не винить себя за ошибки. Нары, предназначенные Вс-вышним для отлавливаемых мной бандитов, никогда не пустовали.

Так вот, в израильской полиции мне выдали в кадрах кучу анкет, а когда я виновато поведал, что сам их заполнить не смогу и пусть мне кто-нибудь поможет, мне мигом указали на дверь. Да ещё обиделись, мол, что ты морочишь голову, если даже двух слов на иврите связать не можешь?! Оттуда я ушёл, как оплёванный, но попыток поступить на работу в полицию не оставил. Разыскал своего бывшего подчинённого Лёху Штруделя — это у него не фамилия, а кличка такая, которую он получил за круглосуточную прожорливость, — и поинтересовался о том, как ему удалось проскочить в полицию на хлебную должность участкового, который рыскает по заявам от измученного бытовыми правонарушениями населения?

— А что ты хочешь, — нахально заявил мне тогда этот гусь лапчатый — во-первых, я на пять лет раньше тебя сюда приехал, во-вторых, младше тоже на пять лет. Сам должен понять, что фора в десять годков — это тебе не штрудель с маком. Плюс усердное изучение иврита. И учти — иврита не базарного, а юридического, на котором менты да адвокаты между собой общаются. У меня, понимаешь ли, кругозор широкий и мозги свежие, а у тебя, прости, заточены только на ловлю бандитов. Улавливаешь разницу?

Хотел я было врезать ему по шее, как поступал иногда в прежней жизни, пока никто из окружающих не видел, да не стал. Лёха-то поймёт, он мужик свой, почти родной, а вот как воспримут это здесь, если кто-то про битьё по шее полицейского проведает, ещё неизвестно.

— Ну, и что бы ты посоветовал, мозг ты наш свежий? — поинтересовался я у него.

— Бросай всё и садись за учебники, — уже без улыбки заявил Лёха, — других вариантов нет. Если, конечно, хочешь когда-то попасть к нам в полицию. Сыщик-то ты от бога, вот только это надо здесь сто раз доказать.

Засесть-то я за учебники засел, только дело не пошло. Видно, проскочил ту золотую пору, когда новые словечки гладко укладываются под твою черепную коробку. Наверное, там должно быть некоторое незаполненное пространство, как у Штруделя, — я так и прозвал его с той минуты, — а вот у меня голова забита до отказа. Чем? Да кто ж его знает, чем, только не лезет иврит, хоть ты тресни.

Более того, сижу день и ночь, глаз не смыкаю, зубрю, как проклятый, а самого прямо-таки от злости распирает. Я тут, понимаешь ли, глагольные инфинитивы вслух бубню, а где-то в это время детишек педофилы мерзопакостные насилуют или здоровые лбы со старушек кольца да серёжки сдирают. Вот где от меня настоящая польза была бы, а не за этими неподъёмными книжками…

А тут спустя некоторое время Штрудель самолично позвонил мне и похвастался, что перевели его за особые заслуги в отдел по расследованию особо тяжких преступлений, и он уже замолвил начальству словечко, мол, есть у него на примете один неустроенный по жизни сыщик, который в прежней жизни розыскные чудеса творил, а тут никак не может вернуться к прежней своей работе. Ну, и начальство ответило, дескать, пускай приходит, может, что-то и сложится.

Пошёл я в полицию повторно, но уже не в кадры, а непосредственно к начальникам Штруделя. Побеседовали со мной, покачали головами, а результат остался прежний: нельзя без языка, хоть ты удавись. Как ты будешь бумаги заполнять? А как с преступниками общаться, если они русского языка не знают? То-то и оно, иди с миром, учи свои инфинитивы…

Совсем я скис, но делать нечего, нужно как-то устраиваться в этой жизни. Так я и попал на уборку, ведь никаких других вариантов жизнеустройства больше не вырисовывалось.

Но где-то внутри меня зрело какое-то неясное чувство, что не может существовать такое положение до скончания веков. Это же будет абсолютная вселенская несправедливость, если я так и закончу свои дни когда-нибудь от теплового удара в обнимку с совком и метлой, а местные бандиты, мало чем отличающиеся от своих российских собратьев, будут прекрасно себя чувствовать без моей отеческой опеки! Не может такого быть по определению…

Вот, наконец, и приехали за мной, чему я, признаться честно, нисколько не удивлён. Дело вовсе не в том, что я прямо-таки какой-то супер сыщик, без которого земной шар перестанет вертеться, просто… должна же существовать справедливость на земле! Каждый муравей должен выполнять свою определённую природой функцию. А моя функция одна-единственная — ловить и сажать преступников.

Когда мы сели в полицейскую машину — капитан Дрор спереди рядом с водителем, а мы с русскоговорящим полицейским сзади, — то он мне шепнул на ухо:

— Сейчас он будет говорить, а ты слушай и не перебивай. Я тебе переводить буду. Приедем в управление, там все вопросы и задашь, хорошо?

— Ваш приятель по имени Алекс, который рекомендовал мне с вами познакомиться, — начал Дрор низким, хорошо поставленным голосом, — говорил, что вы прежде творили чудеса розыска. Это правда? — И не дожидаясь моего ответа, продолжал. — Мы проверили по своим каналам и узнали, что о вас и в самом деле много хвалебных отзывов. Скажите, только честно, зачем вы бросили такую успешную карьеру в России и приехали сюда?

— На то много причин, — начал я, но он меня прервал:

— Не надо ничего говорить. Всё уже в прошлом. А сейчас вам выпал шанс доказать свой профессионализм у нас. Вы готовы?

— Всё это общие фразы, — вздохнул я, до конца не доверяя его словам, — я так понимаю, что у вас какое-то тупиковое дело, которое расследовать не можете, да? И прикрыть его нельзя, потому что оно уже получило общественный резонанс…

Тут русскоязычный стал толкать меня локтем в бок, но Дрор обернулся и погрозил ему:

— Переводи слово в слово!

— А что мне ещё сказать? — Я пожал плечами. — Выбора у меня нет. Конечно же, я готов поработать…

— Вот и прекрасно. — Дрор отвернулся и стал глядеть на дорогу. — Это всё, что я хотел от вас услышать. С сегодняшнего дня вы поступаете в качестве нештатного сотрудника полиции в распоряжение лейтенанта Винтермана, а вашего приятеля и бывшего сослуживца Алекса я приставлю к вам в качестве переводчика и помощника…

Всю дорогу до управления мы молчали, и я раздумывал о том, как Лёха будет доволен тем, что мы снова работаем вместе, а уж как я рад тому, что всё возвращается на круги своя…

Лейтенант Виктор Винтерман не понравился мне сразу. Толстый нескладный субъект с холёными пухлыми ладошками, и я сразу обращаю внимание на его аккуратно обработанные пилочкой ногти. Если у полицейского из отдела по особо тяжким преступлениям есть время заниматься такой ерундой, то одно из двух: или тяжких преступлений в Израиле больше не происходит, или владельцу пилочки всё по барабану. Первое, к сожалению, из области фантастики, а вот второе — совершенно никуда не годится. Был бы я начальником этого пузыря, я бы погонял его по городу, как бешеную собаку. Но начальник здесь, увы, пока он…

— Наслышан о вас, — вежливо булькает Винтерман, здороваясь за руку, и сразу же тайком вытирает ладонь о штанину. Видно, мои не отмытые от уличного мусора руки его не вдохновили. — Значит, сразу и приступим к делу. Алексей, достань папку с основными материалами… Вот ваш стол, за которым будете работать. — Он указывает широким жестом на стол около стеллажа с аккуратными рядами пронумерованных папок.

Лёха сияет, как начищенный пятак, потому что ему всегда очень нравилось работать со мной. Да и я к нему привык. Короче, два сапога пара.

Я молча сажусь на стул и жду, пока Штрудель, как заправский официант, подаст мне папку. Без интереса пролистав несколько страничек, я поднимаю глаза на Виктора:

— Давайте поступим так. Расскажите мне своими словами суть дела, а если понадобятся какие-то детали, Алексей найдёт их в деле и переведёт…

— Какие-то детали… — хмыкает Винтерман и с сожалением глядит на меня, мол, потерял ты, брат, свою квалификацию, а мы тут должны время на тебя тратить. — Хорошо. У нас люди пропадать начали. Притом при весьма странных обстоятельствах — ни следов после себя не оставляют, ни улик. Поначалу мы решили, что тут какие-то или криминальные разборки, или долги и побеги от кредиторов, или националистические мотивы. Но ничего такого нет. Даже никаких трупов мы не находим.

— Сколько всего человек пропало?

— Уже шестеро.

— И вы решили, что это серия?

— Ну да. Очень похоже.

— А почему вы так решили? Что-то эти пропажи всё-таки объединяет?

— Почти ничего. Все эти люди совершенно разные — и по социальному положению, и по возрасту, и по достатку.

— Но вы всё-таки что-то нарыли?

Винтерман морщится от грубоватого словечка, но терпеливо объясняет:

— Почти ничего. Какие-то мелкие незначительные детали. Но они настолько условные, что вполне могут объединять ещё добрую тысячу людей с улицы… Просто что-то нам подсказывает…

Тут я усмехаюсь и ядовито замечаю:

— Так об этом в протоколе и записано? Профессионалы, блин…

И сразу Винтерман деловито подхватывается со стула и глядит на часы:

— Короче, Алексей, помоги человеку войти в курс дела, а я должен идти к начальству. Через час вернусь. — А потом мне персонально: — Не советую вам, Даниэль, со мной в таком тоне разговаривать. Никому от этого пользы не будет. А вам тем более…

После его ухода мы некоторое время сидим молча, потом Штрудель виновато разводит руками:

— Не трогай ты его. Разве не видишь, что шеф комплексует? Раньше он был тут звездой сыска, хотя ничего серьёзного, по большому счёту, до последнего времени не раскрыл. Да и не случалось у нас ничего серьёзного. А в тебе он сразу почувствовал угрозу своему мирному существованию…

— Какая я для него угроза? Я даже не в штате и вряд ли когда-то в нём буду. Пригласили меня в качестве одноразового презерватива — используют по назначению и смоют в унитазе.

На мгновение Штрудель задумывается, в красках представляя нарисованную мной натуралистическую картинку, потом замечает:

— Но ты его всё равно без причины не дразни. Витюха — мужик не вредный, а от начальства всегда прикроет, если что. А недостатки у всех есть.

— Меня-то чего прикрывать? Я тут человек вольный — что-то не понравилось, развернулся и пошёл домой. Никому ничего не должен… Но заболтались мы что-то. Давай, вводи в курс дела.

Но, к моему разочарованию, никакого дела как раз и не было. Всё оказалось скучным и банальным, сродни корявому рапорту полуграмотного сельского участкового. Я-то думал, что местные шерлоки холмсы пытаются расследовать какое-нибудь леденящее кровь убийство с кучей выносящих мозг подробностей и напрочь обрубленными концами, а тут не только нет трупа, но даже никто ни на кого не в обиде.

Первая бумага из дела гласила следующее. Неделю назад репатриант из России Юрий Вайс вернулся, как обычно, с работы, отужинал с женой и детьми, посмотрел телевизор и отправился в спальню. Там он взял почитать книжку — и всё. Когда жена спустя полчаса пришла в спальню, ночник горел, полураскрытая книжка лежала на подушке, постель была расстелена, но на ней никого не оказалось. Сперва жена подумала, что супруг вышел перед сном покурить, но мужа не оказалось ни на балконе, ни на лестничной площадке — нигде. Правда, она вспоминала, что кто-то позвонил муж в такое позднее время, но такое иногда случалось, когда его вызывали на работу. Его сотового телефона дома не оказалось, видно, прихватил с собой.

До утра она проворочалась, то засыпая, то просыпаясь, а утром чуть свет отправилась в полицию. Но там над ней только посмеялись, мол, найдётся ваш супруг, не сомневайтесь. Бывают у мужиков такие заскоки, что исчезают куда-то в одночасье, а потом появляются. Может, и в самом деле, звонили с работы и попросили срочно прийти, а может, любовница или друг-собутыльник. Бедная дама им в ответ, дескать, такого никогда не было, а ей твердят, что всё случается когда-то в первый раз. Короче, заявление всё же приняли, но хода ему не дали — кто ж будет расследовать бытовуху, в которой никто не пострадал, никто никому физиономию не начистил, и даже кошелёк ни у кого из сумочки не пропал?

А на третий день, когда бедная супруга снова явилась в полицию уже со скандалом, делу дали ход. Патрульная машина с двумя полицейскими съездила в адрес, где ещё раз опросили её и детей, осмотрели спальню, в которой перед исчезновением находился Вайс, для порядка потрусили соседей на лестничной площадке, и на этом всё закончилось. На его работе клялись, что никого никуда они за последние дни по ночам не вызывали.

Где искать пропавшего репатрианта из России, было неясно, поэтому полицейское начальство приняло соломоново решение: если дело не связано с криминалом, — а такого вроде не просматривается, — и человек где-то наверняка прячется, то и искать его нет причины. Бессмертный ментовский принцип «нет тела — нет дела», как ни странно, прекрасно прижился и в израильской полиции. Дело передали Винтерману, который слыл в управлении специалистом по правильному оформлению документов, чтобы к нему потом никакой комар носа не подточил, и Виктор аккуратно приплюсовал его к другим висякам — скучным и бесперспективным, лежащим стопкой на его рабочем столе и потихоньку перекочёвывающим в архив.

Но раз в году у Виктора случаются обострения бдительности, и он, лениво копаясь в бумагах, вдруг обнаружил ещё пять дел с исчезновением людей за последнее время.

— Стоп, — прерываю я многословные объяснения Штруделя, — я понимаю, что твой бравый лейтенант решил объединить все эти исчезновения в серию. Но причины-то исчезновений людей могут быть самые различные. Что заставило Вайса исчезнуть? Что заставило исчезнуть всех остальных пропавших?

— В том-то и дело, что никаких видимых причин не наблюдается! — охотно поясняет Лёха.

Я встаю и начинаю расхаживать между столами, но мыслей никаких, словно они уже давным-давно выпарились на жарком израильском солнышке:

— В общем, так. Сделай мне, пожалуйста, справку с именами пропавших людей, их происхождением, возрастом, работой, семейным положением и датой исчезновения. Короче, всё, что на них есть. А пока ты будешь делать, я наведаюсь к Вайсам. Надеюсь, у Винтермана спрашивать на это разрешения не надо?

— Вообще-то, надо. — Лёха чешет нос, а потом машет рукой. — Хотя ты человек вольный, думаю, можешь и без разрешения обойтись.

2

Чета Вайсов жила в стандартной пятиэтажке на столбах в старом районе, заселённом, в основном, репатриантами восьмидесятых-девяностых годов. Дом был в меру обшарпан, исписан по стенам всевозможными гадостями, комментирующими пририсованные тут же картинки эротического содержания, с подъездами, заваленными необходимым в хозяйстве, но уже вышедшим в тираж хламом, и небольшими островками свободного пространства у дверей в квартиры.

Зина, так звали супругу исчезнувшего Юрия, оказалась весьма неприветливой дамой с сиплым прокуренным голосом и тёмным неухоженным лицом.

— Тут уже ваши приходили и расспрашивали, — недовольно говорит она, — я три раза всем обо всём рассказала. Что тут неясного? Пришёл с работы, поел, свой сериал посмотрел и пошёл спать. А потом исчез. Если интересно как, то через дверь в квартиру. Никакой Карлсон за ним в окно не прилетал. Вот и всё…

— Вы ничего необычного в тот день не заметили? Может, он был взволнован, когда пришёл с работы, напуган или возбуждён? Он что-нибудь рассказывал?

— Ничего особенного. Юра человек не сильно общительный, а на работе так устаёт, что ему не до разговоров.

— А кем он работает?

— Автослесарем в гараже. Как курсы два года назад закончил и устроился на работу, так с тех пор ишачит на одном месте.

— А кем он был до приезда сюда?

— Учителем. Историю детям в школе преподавал. Но нисколько не жалеет, что поменял специальность. Не раз говорил, что ему нравится возиться с машинами, а в школе всегда головная боль. Так что он вполне доволен своей работой, если вас это интересует.

— А друзья у него были?

— Какие друзья? Тут времени свободного на свою семью не остаётся, не то что на друзей. Вся жизнь у него — из дома на работу и с работы домой. Раз в месяц мы, конечно, выбираемся куда-нибудь в лес или на море, и то не всегда. Последний раз ездили почти два месяца назад. Юрий говорит, что так устаёт на работе, что сил остаётся только до кровати доползти. Куда уж за руль садиться…

Прицепиться было совершенно не к чему, поэтому я прошу:

— Можно вашу спальню осмотреть? Ну, то место, где он находился перед исчезновением…

— Что там смотреть? — фыркает Зина. — У меня там не прибрано. Кровать не застелена.

— Ничего страшного, — успокаиваю её, — для меня это неважно. Хочется просто составить полную картину.

В спальне и в самом деле полный бардак. Чувствовалось, что шкаф, стоящий в углу набит тряпьём до отказа, а то, что не влезло, живописными мятыми кучами набросано на двух стульях и маленьком столике вперемешку с какими-то кремами и одеколонами. Рядом с одной из подушек на кровати лежит кверху обложкой распахнутая книга.

Что-то искать здесь и в самом деле полное безумие, поэтому я машинально беру книгу и верчу её в руках. Невольно отмечаю про себя, что это бунинские «Окаянные дни». Да уж, неплохую литературу почитывает израильский автослесарь после тяжёлого рабочего дня. Хотя… сам-то я сегодня кто? Даже, пожалуй, до слесаря не дотягиваю, весь день парюсь с совком и метлой на открытом солнце. И не до книжек мне…

Взгляд невольно притягивает выделенный красным фломастером фрагмент на раскрытой книжной странице:

«…2 мая 1919.

Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами.

Были Овсянико-Куликовский и писатель Кипен. Рассказывали подробности. На Б. Фонтане убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, — шла настоящая охота. Кипен спасся случайно — ночевал, по счастью, не дома, а в санатории «Белый цветок». На рассвете туда нагрянул отряд красноармейцев.

— «Есть тут жиды?» — спрашивают у сторожа. — «Нет, нету». — «Побожись!»

Сторож побожился, и красноармейцы поехали дальше.

Убит Моисей Гутман, биндюжник, прошлой осенью перевозивший нас с дачи, очень милый человек…»

Зачем исчезнувший Вайс выделил именно этот абзац? Привычка отставного учителя истории помечать для себя какие-то ключевые фразы? А может, тут говорится о каких-то его дальних родственниках, сведения о которых он собирал?.. В любом случае, это к нашему делу об исчезновении вряд ли относится.

На всякий случай, оглядываюсь по сторонам и под кучей только что выстиранных, но ещё не глаженых маек замечаю ещё одну книгу. Других книг вроде больше нет.

— Я посмотрю? — спрашиваю Зину, и та молча кивает.

Второй книгой оказалась «Конармия» Бабеля. Да уж, специфический интерес у человека к Гражданской войне в России. Сегодня народ в большинстве своём читает высосанные из пальца детективы целой кучи авторов, не имеющих к детективным расследованиям никакого отношения, а так же наиглупейшую фантастику — плод больного воображения, опять же не имеющую к настоящей фантастике никакого отношения. А тут Бунин, Бабель… Честное слово, на душе потеплело, хоть это вовсе не входит в круг моих сегодняшних интересов.

Оглядев для порядка углы, заваленные хламом, и зачем-то заглянув под кровать, я вздыхаю и бормочу Зине:

— Спасибо. Пойду, пожалуй. Если что-то вспомните или появится что-то интересное для нас, то сообщите.

Уже у дверей Зина неожиданно интересуется:

— А скажите, у нас часто люди пропадают? У вас же в полиции есть какая-то статистика?

— Думаю, что не часто. — Может, я и сказал бы что-то иное, если бы знал точно.

— Думаете? Так вы, значит, не знаете?.. Вы, вообще, из полиции? Вон, формы на вас нет, и в одиночку вы пришли. Можно ваши документы посмотреть?

— Какое это отношение имеет к пропаже вашего мужа? — невесело усмехаюсь я. — Если бы я был самозванцем, какой мне был бы интерес копаться в вашем белье в спальне?

— И в самом деле. — Зина отворачивается и уже не смотрит на меня. — Идите, до свидания.

— Да, — на всякий случай интересуюсь я, — что думают в гараже, где Юрий работает, обо всём этом?

— Звонили и сказали, что если он в течение дня-двух не появится на рабочем месте, то может уже не приходить даже за расчётом.

— Знакомая ситуация…

По дороге в полицию звоню Штруделю:

— Ну как, справка готова?

— Давно тебя дожидается. А у тебя что нового? Ещё не отыскал Вайса? Тут тебя Виктор с нетерпением ждёт.

— Что ему от меня надо?

— Решил, что ты в одночасье горы перевернёшь и закроешь все наши нераскрытые дела.

— Твоя, что ли, работа? Ты про меня ему дифирамбов напел?

Штрудель самодовольно ухмыляется:

— Думаешь, иначе тобой кто-нибудь заинтересовался бы? Не без того. С тебя поляна.

— Придётся рыть землю под ногами, — невольно усмехаюсь я, — а то тебя ещё попрут с работы, если не оправдаю доверия.

— Уж, сделай милость, барин, не подведи! — ёрничает Лёха, но дальше его слушать неинтересно, и я выключаю телефон.

За время моего отсутствия в отделе ничего не изменилось. Винтермана на месте опять нет, и Лёха, пользуясь отсутствием начальства, смотрит по компьютеру какую-то футбольную трансляцию. В ответ на моё недовольное ворчанье он выдаёт домашнюю заготовку:

— Ты теперь не мой начальник! Виктор же против футбола ничего не имеет…

— …Когда все дела закончены! — договариваю за него. — Где моя справка?

— Вот, пожалуйста.

Я мрачно сажусь за свой стол и углубляюсь в аккуратно распечатанную на компьютере тонкую стопку листов.

— Кто-нибудь из этих людей, — через некоторое интересуюсь я — ещё говорит по-русски?

Не отрываясь от футбола, Лёха сообщает:

— Под номером пятым доктор Давид Лифшиц.

Переворачиваю пару листков и нахожу указанную фамилию:

— Пойду, к нему наведаюсь.

— Гиблое дело, — не отрываясь от футбола, сообщает Штрудель, — доктор живёт один, и никто тебе дверь в его квартиру не откроет. Нужен ордер, так что жди Винтермана.

— А кто сообщил о его исчезновении?

— С работы позвонили, из больничной кассы. Сказали, что он не появляется, хотя раньше такого за ним не наблюдалось, и телефон его не отвечает. Хоть и не выключен, но не отвечает. Вероятно, лежит дома за запертой дверью.

— Что же тогда делать будем? — Я встаю из-за стола и прикуриваю сигарету.

— Ты что делаешь?! — подскакивает, как ужаленный, Лёха. — У нас в отделе Винтерман категорически запретил курить! Унюхает запах — шуму будет!

— А ты-то сам давно бросил? — Делаю глубокую затяжку и с сожалением поглядываю на Лёху.

— Я не бросил, но, как юный пионер, бегаю тайком курить на улицу и в туалет.

Так и быть, не станем испытывать фортуну, покурим в распахнутое окно.

— Слушай, — доносится до меня Лёхин голос, — давай отправимся в ещё один адрес вместе. Ну, туда, где разговаривают только на иврите. За компанию с тобой развеюсь. А то уже надоело с шефом безвылазно сидеть и выслушивать его нравоучения.

— Вы каждый день так плодотворно работаете?

— Почему каждый день? Бывает, по нескольку дней здесь не появляемся. Тогда для меня кайф. Но когда нет ничего срочного, Винтерман требует, чтобы я никуда не отлучался. Оттого и футбол у нас в отделе допускается. Чтобы, так сказать, суровые будни подсластить…

— Счастливые вы, ребята! — печально замечаю я. — У вас времени и на сладости хватает… Короче, выбирай, к кому пойдём, и собирайся. Я тебя принимаю назад под своё крыло.

Пока я изучаю листок с данными нашего очередного клиента, Лёха звонит Винтерману и докладывает, что мы отбываем в неизвестном направлении и сегодня вряд ли вернёмся.

— Ещё же двенадцати нет! — удивляюсь я. — Мы до вечера можем спокойно успеть посетить пару человек. Это как минимум. А если поднатужиться…

— А зачем? Кто нас гонит? Трупов нет, общественность не негодует, начальство на пятки не наступает. Да и Винтерман ничего против иметь не будет. Он и сам посидит часов до четырёх-пяти и с чистой совестью домой отчалит…

Я только качаю головой, потому что мне нечего сказать о нравах в их полицейском управлении. Да и не моё это дело — разовому презервативу менять устоявшийся распорядок в их тихом болотце. С другой стороны, это же мечта любого государства, чтобы его полиция маялась от безделья. На прежней моей родине у ментов работы было навалом. К громадному сожалению…

Мы поехали на машине Штруделя, и я, чтобы не терять время, я изучаю листки дальше.

— Итак, второго нашего клиента зовут… — Сперва читаю про себя, а потом повторяю вслух. — Иехизкиель Хадад. Ну, и имечко! Это ж как родителям надо было не любить своего сына, чтобы так назвать!

— Это твоему российскому уху непривычно, — хохочет Лёха, не отрывая взгляда от дороги, — а у ребят из восточных общин, да ещё религиозных, такие имена в порядке вещей.

— Пока мы не приехали, выдай про них какую-нибудь информацию. Чтобы лицом в грязь не ударить.

Леха некоторое время помалкивает, вслушиваясь в разухабистую ивритскую песню по приёмнику, потом отвечает:

— Что сказать об этой публике? Сам на месте прикинешь, что и как. Первый год в стране, что ли?

— Твоё мнение хочу услышать.

— Скажу одно: живут ребята по Торе. Или им кажется, что живут…

— Понял. — Мне-то казалось, что у полицейских всегда больше информации о всяких закрытых группах населения, чем у нас, простых обывателей, изначально настроенных против любого, кто живёт иной жизнью, чем ты, но выходило, что это не всегда так. — Придётся ориентироваться по ходу дела…

— Узнаю своего бывшего ментовского начальника! — хихикает Штрудель. — А то я уж думал, что укатали Сивку израильские горки!

Назвать виллой жилище Хададов трудно, хоть это и отдельно стоящий дом, окружённый сетчатой оградой с натянутой поверх сетки пыльной синей плёнкой. Вокруг дома повсюду наставлены какие-то сарайчики и закутки, к которым ведут протоптанные неряшливые тропинки, выложенные битой уличной плиткой.

На приступке у калитки нас встречает пожилой дядька в белой мятой рубахе навыпуск и легкомысленных расписных пляжных шортах. Он издалека разглядывает нашу машину, но не делает ни шага навстречу, лишь следит за ней долгим безразличным взглядом.

— Здравствуйте, это мы вам звонили, — энергично приветствует его Штрудель.

— Заходите. — Мужчина неохотно распахивает скрипучую калитку и указывает жестом на полуоткрытую дверь в дом. — Хотите холодной воды или сока?

Мы проходим сразу в салон, потому что прихожей тут нет, и мужчина вежливо представляется:

— Меня зовут Авраамом, я — отец Иехизкиеля. Он был хорошим мальчиком…

— Почему был? — шепчу я Лёхе. — Они его уже похоронили, что ли?

— Почему «был»? — повторяет Штрудель и вопросительно сверлит Авраама взглядом.

Папаша Иехизкиеля печально разводит руками и неуверенно бормочет:

— Он никогда из дома не исчезал надолго. В иешиву, а потом сразу домой. Он был очень хорошим учеником, наш рав всегда его хвалил и постоянно повторял, что если он будет так учиться и дальше, то его ждёт большое будущее… Впрочем, сейчас я позову жену, пускай она поговорит с вами.

Кое-что я всё-таки понимаю, поэтому останавливаю Лёху, готового переводить всё дословно, и спрашиваю на своём кособоком иврите:

— Подождите, пожалуйста. Перед тем, как поговорить с вашей женой, нам хотелось бы, чтобы вы показали комнату, в которой живёт ваш сын.

— У него нет своей комнаты, — разводит руками Авраам, — он живёт вместе с остальными нашими сыновьями.

— А сколько их у вас?

— Трое сыновей и две дочери. Иехизкиель — старший…

В салоне ничего интересного для нас нет — низкий столик с подсвечником для свечей, продавленный диван у стены, пара стульев и от пола до потолка полки с рядами одинаковых, с богатым золотым тиснением книжных корешков.

Ничего интересного нет и в комнате сыновей Авраама — три кровати с одинаковыми солдатскими тумбочками около каждой и ещё одна полка с книгами на стене.

— А где ваши сыновья сейчас?

— Как где? — искренне удивляется Авраам. — На учёбе в иешиве. Они там весь день и вернутся только после вечерней молитвы.

— Они у нас мальчики хорошие, — раздаётся голос из-за спины, и мы оборачиваемся.

Это, по всей вероятности, мать многочисленного семейства — полная женщина в длинном безразмерном балахоне без пояса, а из-за её спины выглядывают две девчушки — лет восьми и пяти.

— Как вас зовут? — вежливо интересуется Лёха.

— Рахель, — женщина делает маленькую паузу и вдруг принимается тараторить, — а вот наш Иехизкиель, как оказывается, не совсем хороший…

— Почему? — сразу настораживаюсь я.

— Вот, посмотрите. — Она протягивает нам пухлый томик и указывает пальцем в раскрытую страницу. Часть текста обведена красным фломастером, и это сразу бросается в глаза.

— Ну, и что он такого нехорошего сделал?

— Разве можно в таких книгах что-то писать или хотя бы просто обводить?! — Рахель непонимающе таращит на нас глаза, полные ужаса. — Это же священная книга! К ней надо относиться с трепетом и благоговением!

— Ну, что ты заладила одно и то же?! — недовольно бурчит Авраам. — Ну, испачкал книгу мальчик случайно, с каждым может такое случиться… Зачем ты жалуешься посторонним людям?

— Мы не посторонние, — веско замечает Штрудель, — мы пришли к вам выяснять, как и куда исчез ваш сын!

— Вот и выясняйте! А я сказала всё, что думаю! — надувается Рахель. — Может, это вам поможет.

Я на всякий случай вытягиваю из кармана телефон и фотографирую обведённый фломастером текст.

Больше в комнате Иехизкиеля искать нечего, поэтому мы идём к выходу. На прощание у дверей Авраам, вцепившись в рукав Лёхи, говорит:

— Вы на мою жену не обращайте внимания. Что вы хотите от женщины?.. А мой сын — самый лучший мальчик на свете. Наш рав всё время повторяет, что из него вырастет большой знаток Торы… Впрочем, я об этом уже говорил… А то, что он испачкал страницу, так я и сам не понимаю, как это случилось. На него это совсем не похоже. Что-то нашло на мальчика, наверное… Но вы уж разыщите его, очень вас прошу. Не разбивайте моего отцовского сердца…

Некоторое время мы едем в машине молча, потом Штрудель меня спрашивает:

— Ну, и что ты обо всём этом думаешь? Куда этот хороший парнишка мог деться? С цепи сорвался и загулял на стороне? Допекли родители своей неусыпной заботой, а вокруг столько соблазнов…

— Не уверен. — Я кручу в руках телефон, потом сую его Лёхе. — Я щёлкнул выделенный фломастером фрагмент, так ты мне помоги его перевести. Может, в нём какой-то намёк на исчезновение. Мало ли…

— Нет проблем… шеф. — Лёха с уважением глядит на меня и всё равно невесело вздыхает. — Что-то мне подсказывает, что не там мы копаем. А где копать — не знаю…

3

Ночью мне спится. Я верчусь на своих горячих простынях и снова чувствую себя прежним безбашенным ментом, который весь день носился по притонам и задерживал бандитов, сидел в бесчисленных засадах, стрелял на шорох и прикрывался от выстрелов. Последние годы, после моего переезда в Израиль, всё это случалось чаще всего лишь в многочисленных телесериалах, которые я с удовольствием принимался смотреть по телевизору и сразу же бросал после двух-трёх серий. Никакой киношной красивости во всём этом на самом деле нет, а мне, бывшему менту, безумно скучающему по прежней совершенно непредсказуемой жизни, во всём виделась фальшь и смакование придуманных кошмаров. Не было этого в реальной жизни никогда, а резкие всплески драйва среди ежедневной бесконечной рутины — именно в них та самая изюминка, о которой никак не можешь забыть.

Хоть и говорят, что не бывает бывших преступников и бывших ментов, но я, наверное, всё-таки умудрился стать бывшим. С одной стороны, мне безумно хочется вернуться к прежней жизни, без которой всё сегодняшнее существование кажется тошнотворной и скучной жвачкой, а с другой стороны, я прекрасно понимаю, что уже не смогу стать прежним. Не смогу войти в одну воду дважды, как бы красиво ни звучала эта банальная фраза.

Наконец, я подхватываюсь с кровати и тихонечко, чтобы не потревожить жену, уползаю на кухню, прихватив с собой телефон. Лёха уже перекачал с него снимок, остаётся дождаться результатов его переводческих трудов.

Выкуренная сигарета немного прочищает мозги, и мне бы сейчас выпить для окончательного релакса рюмку водки, но… не буду, потому что завтра напряжённый день, и расслабляться не стоит.

Но и сидеть без дела я не могу, потому что прекрасно понимаю, что заснуть до утра уже не получится. Потревожу-ка лучше Штруделя. Ничего, что сейчас три часа ночи — к моим ночным звонкам он привычный. Раз уж вытащил меня из небытия, то пускай вспомнит наши лучшие деньки на прежней службе.

Лёха отзывается не сразу, и голос у него сонный и недовольный. Видно, теряет квалификацию мой бывший подопечный, жирком заплывает.

— Ты, шеф, что ли? Чего тебе в такую темень неймётся? Никто же не умер!

— Неужели ты смог уснуть, — притворно удивляюсь я, — когда такие дела творятся?!

— Какие?! — Лёха даже икает от неожиданности на том конце провода.

— Тебе поручили перевести выделенный фломастером текст, а ты спокойно давишь ухом подушку!

— Шутить изволите, бывший российский мент! Израильская полиция не воспринимает такие садистские шуточки! — Лёха потихоньку приходил в себя и, кажется, почти проснулся. — К чему такая спешка? Честные люди по ночам спят… Кстати, пришёл я домой, покопался в книгах и сразу нашёл готовый русский перевод. Завтра в управлении выложу всё в лучшем свете.

— Мне сейчас надо.

— Надо так надо, — недовольно ворчит Лёха, — сейчас отправлю по электронной почте. Это всё?.. Чур, меня больше до утра не беспокоить!

Я сходил на цыпочках в комнату за ноутбуком, плотно прикрыл за собой дверь на кухню, закурил новую сигарету, поставил кофеварку на огонь и принялся ждать, пока компьютер загрузится и придёт долгожданная почта с переводом библейского текста.

Спустя минуту я получаю Лёхино пространное сообщение.

«Между прочим, этот текст не из Торы, а из книги Пророков. На иврите — Невиим. По-русски это из второй книги Царств, а на иврите — из второй книга Шмуэля, глава 11. Текст выделен фломастером с цифры 2 и до конца. Перевод следующий:

«…(2) И было, (однажды) в вечернее время встал Давид с ложа своего и прохаживался по кровле царского дома, и увидел с кровли купающуюся женщину; а женщина та очень красива видом. (3) И послал Давид разузнать об этой женщине; и сказали: это же Бат-Шэва, дочь Элиама, жена Урийи Хэйтийца. (4) И послал Давид нарочных взять ее; и пришла она к нему, и лежал он с нею, — она же от нечистоты своей омывалась, — и возвратилась она в дом свой. (5) И забеременела женщина, и послала сообщить Давиду, и сказала: я беременна. (6) И послал Давид к Йоаву: пришли ко мне Урийу Хэйтийца. И послал Йоав Урийу к Давиду. (7) И пришел Урийа к нему, и расспросил Давид о благополучии Иоава и благополучии народа, и об успехе войны. (8) И сказал Давид Урийи: приди в дом свой и омой ноги свои. И вышел Урийа из дома царя, и последовал за ним дар от царя. (9) И лег спать Урийа у входа царского дома со всеми слугами господина его, и не пошел в дом свой. (10) И доложили Давиду, сказав: не ходил Урийа в дом свой. И сказал Давид Урийи: ведь ты с дороги пришел, отчего же не сходил ты в дом свой? (11) И сказал Урийа Давиду: ковчег и Исраэйль и Йеуда пребывают в шатрах, и господин мой Йоав и рабы господина моего стоят станом в поле, а я войду в дом свой есть и пить и спать с женою своею! Жизнью твоею (клянусь) и жизнью души твоей — не сделаю я этого! (12) И сказал Давид Урийи: останься здесь и сегодня, а завтра я отправлю тебя. И остался Урийа в Йерушалаиме в тот день и на следующий. (13) И призвал его Давид, и ел тот пред ним, и пил; и упоил он его. И вышел он вечером, чтобы спать на постели своей с рабами господина своего, а в дом свой не сошел. (14) И было утром, написал Давид письмо к Йоаву и послал с Урийей. (15) И написал в письме так: выставьте Урийу (на место) самого жестокого сражения и отступите от него, чтобы он был поражен и умер. (16) И было, когда Йоав осаждал город, то поставил он Урийу на то место, о котором знал, что там (против него) люди отважные. (17) И вышли люди того города, и сразились с Йоавом, и пали (воины) из народа, из рабов Давида, и умер также Урийа Хэйтиец. (18) И послал Йоав доложить Давиду обо всех событиях битвы. (19) И приказал посланному, сказав: когда кончишь рассказывать царю обо всем ходе сражения, (20) То, в случае, если царь разгневается и скажет тебе: «Зачем подходили вы к самому городу сражаться? Разве не знали вы, что они будут стрелять со стены? (21) Кто убил Авимэлэха, сына Йеруббэшэта (Йеруббаала)? Ведь женщина бросила на него в Тэйвэйце обломок верхнего жернова со стены, и он умер, Зачем же подходили вы к самой стене?», — то скажешь ты: «Умер также и раб твой Урийа Хэйтиец». (22) И пошел посланный, и пришел, и рассказал Давиду обо всем, что поручил ему Йоав. (23) И сказал посланный Давиду: так как одолевали нас те люди и вышли к нам в поле, то мы оттеснили их до входа в ворота. (24) А стрелки стреляли в рабов твоих со стены, и умерли некоторые из рабов царя, и умер также раб твой Урийа Хэйтиец. (25) И сказал Давид посланному: так скажи Йоаву: пусть не будет это делом злым в глазах твоих, ибо то так, то иначе губит меч; пусть сильнее будет бой твой против города и разрушь его. Так ободри его (Йоава). (26) И услышала жена Урийи, что Урийа, муж ее, умер; и оплакивала она мужа своего. (27) А когда минуло (время) скорби, послал Давид взять ее в дом свой; и стала она его женою, и родила ему сына. Но дело, которое сделал Давид, злым было в очах Г-спода.»

Да уж, удружил мне Штрудель, что ни говори! То, к чему я никогда готов не был, так это к чтению библейских текстов. Протоколы с места осмотра преступления, показания очевидцев, листы допросов — да мало ли ещё какой писанины существует в нашей полицейской работе? Первое время, когда я только пришёл в милицию зелёным лейтенантом, меня это страшно напрягало, а потом я понял, что половина решения всех наших загадок кроется именно в этих корявых и не всегда грамотно написанных бумагах. А со временем пришёл и навык их чтения, чтобы выделять главное и необходимое.

Но сегодня я обязан изучить текст, написанный много веков назад, и ещё не известно, кроется ли в нём разгадка исчезновения этого бодрого юноши, будущего крупного знатока Торы, если верить словам его благочестивого папаши.

Что ж, засядем за изучение. Будет ли от этого польза нашему расследованию неизвестно, но мне не привыкать разрабатывать совершенно абсурдные версии, которые в итоге ни к чему не приводят. Это только в фильмах сыщики — провидцы, которых на дохлого червяка не поймаешь, — всегда чутьём определят, откуда ноги растут. А ноги чаще всего растут, если помните, не из самого приятного места…

Дважды я перечитываю присланный Лёхой библейский текст, очень напоминающий наши милицейские протоколы правонарушений, но так в итоге и не могу определить, будет ли польза расследованию от выяснения обстоятельств «злого в очах Г-да» царского деяния, да ещё многовековой давности. Единственное, что я понял из чтения, так это то, что легендарный царь Давид был ещё тот ходок, который, используя свою монаршую власть, охмурил смазливую жёнушку своего простодушного подчинённого, а его самого отправил на верную гибель. Так сказать, спрятал концы в воду. Сегодня бы такое не сошло с рук. Хотя, кто его знает, может, и сошло бы. Вполне актуальный и современный сюжет.

Но всё это пока не проливает никакого света на тайну исчезновения парнишки, который обвёл фломастером страничку с фривольными похождениями библейского царя.

Так ничего и не решив, я отправляюсь в спальню. До рассвета ещё есть время, и лучше всё-таки провести его в постели. Может, удастся задремать.

Едва я лёг, сразу же вырубился и проспал сном младенца до утра. Видно, чтение библейских текстов успокаивает и расслабляет. Даже таких неугомонных ментов, как я.

4

Утром меня в отделе уже поджидает Винтерман.

— Ну, что у нас нового? — интересуется он, уткнувшись в какую-то бумагу, хотя чувствую, как он тайком поглядывает на меня, видно, ожидает, выложит ли этот бывший легендарный сыскной фрукт всю подноготную исчезновения людей или его былая слава окажется пшиком.

— Ездили вчера в два адреса, откуда пропали люди, — отвечаю и уже прикидываю, что ничего лишнего говорить раньше времени нельзя, потому что потом не отвяжешься от новых вопросов, ответов на которые пока нет. — Там ничего любопытного.

— Но, может быть, уже есть какие-то предположения? Мысли? Версии?

— Рано ещё. Очень мало материала. Нужно посетить остальных.

— Неужели так уже и ничего? — не доверяет мне Винтерман.

— Пока нет.

— Какой план на сегодня?

— Четыре посещения, а потом соберёмся здесь и будем думать.

— Что-то от меня нужно? — Видимо, начальник планирует побыть в стороне от наших с Лёхой поисков, чтобы при неудаче все шишки достались лишь нам. И такое мы проходили в прежней жизни, но ведь и мне-то не привыкать к таким оборотам, так что оставим всё без внимания.

— Что-то понадобится, сразу сообщим.

После этого интерес к нашим персонам заметно уменьшается, и лейтенант сразу принимается с кем-то активно трепаться по телефону. Насколько я понял из его быстрых и отрывочных слов, дело совершенно не относится к работе.

— Господин бывший начальник, — напоминает о себе Штрудель, — может, приступим к нашим грешным делам или будем сидеть и размышлять о превратностях судьбы?

Чувствую, Лёха внимательно следит за выражением моего лица и при этом, мерзавец, чётко читает по нему все мои мысли. Значит, недаром я в своё время потрудился над воспитанием своего питомца. А ведь пришёл он на службу совсем наивным и неопытным юнцом.

— Давай дальше по списку. Кстати, ты получил ордер на обыск квартиры врача? Забыл его имя…

— Давида Лифшица, — подсказывает Лёха. — Конечно. Можем с него начать сегодня.

— Что по нему известно?

— Стандарт. Родился, учился, закончил медицинский ВУЗ на Украине, приехал в страну, сдал экзамены с третьего захода, устроился на работу. Ничего выдающегося.

— И это говорит мне бывший российский мент, который мной же обучен рыть землю под ногами и выискивать даже самую крохотную зацепку?

— Шеф! — возмущается Штрудель. — А что, Лифшиц у нас уже подозреваемый?!

— Всякое может быть, — осторожно замечаю я.

— Хорошо. Продолжу. Он не привлекался, не состоял, ни с кем не конфликтовал. Как характеризуется на работе — пока не выяснил, но позвоню и узнаю.

— Поехали к нему. — Я гляжу на Винтермана, который почти не вслушивается в наш разговор, и прошу: — Виктор, можно было бы сделать общую справочку о пропажах людей, скажем, за последний год? Короче, все висяки, что есть.

А что, пускай не расслабляется, если хочет быть в нашей команде.

— Сделаем, — бурчит Винтерман и ещё раз напоминает, — держите меня в курсе всего, что делаете. Сами отзванивайтесь, не ждите, пока искать начну.

Доктор Лифшиц жил в достаточно престижном районе, где снимал половину виллы у стариков-пенсионеров. Когда мы подъехали к вилле, нас ждали двое полицейских и с ними хозяин, бывший успешный строительный подрядчик.

— Я и сам удивляюсь, — говорит он нам, — как Давид мог куда-то исчезнуть и ничего мне об этом не сказать. На него это не похоже, он очень приличный молодой человек. Даже когда он уезжал в отпуск за границу, то всегда чётко сообщал, когда вернётся.

— Он тут один жил? — интересуюсь я. — Гости у него когда-нибудь были? Друзья, женщины…

— Ни разу не видел. Да он и бывал-то дома только по вечерам. Переночует и снова на работу. Кроме своей больничной кассы, он подрабатывал ещё в больнице, так что его нередко и по ночам не было… Женщины? Ни разу в гости не приводил.

— Он вам ни о каких конфликтах с кем-нибудь не рассказывал? Или хотя бы выражал к кому-нибудь неприязнь.

— Что вы! Давид — очень доброжелательный и вежливый молодой человек…

Хозяин открывает своим ключом дверь в квартиру доктора, и мы в сопровождении полицейских проходим внутрь.

Стандартный набор для квартиры, в которой обитает холостяк. Ничего лишнего — аккуратно сложенное в ящики шкафа бельё, одежда на вешалках, застеленная кровать, ни пылинки вокруг… Лично для меня такая стерильность хуже зубной боли. Помести меня в такую обстановку на три дня, и я на четвёртый вымру от отравления чистотой.

— А скажите, уважаемый, — спрашиваю у хозяина, — он сам убирал у себя в квартире или к нему приходила уборщица?

— Сам. Он был такой чистоплотный и аккуратный молодой человек!

— Почему — был? Мы же ещё не знаем, что с ним. Вам не кажется странным, что перед тем, как исчезнуть, ваш постоялец всё вычистил до последней пылинки. Для чего ему это понадобилось, спрашивается? Он к чему-то готовился?

— Теперь уже не узнаешь. Потому вы, наверное, и пришли осматривать его комнату. Скажите честно, с ним что-то случилось?

— Именно это мы и хотим узнать.

— Эх, молодой человек, — подозрительно качает головой хозяин, — кого вы хотите обмануть? Когда о ком-то начинают говорить в прошедшем времени, а человека рядом с вами нет уже несколько дней, то что вы прикажете обо всём этом думать?

— Посмотрите сюда, — зовёт нас один из полицейских, — тут на столе ноутбук. Может, он вам пригодится?

— Шеф, — окликает меня Штрудель, — я же говорил, что ничего интересного здесь не будет. Давайте хоть в ноутбуке покопаемся, вдруг в нём что-то интересное окажется. Отдадим ребятам в лабораторию.

— Хорошо, — вздыхаю я, — забирайте ноутбук, и поехали скорее на чистый… вернее, грязный воздух!

Уже в машине перед тем, как включить зажигание, Лёха извлекает из бардачка папку с бумагами и тоскливо вопрошает:

— Куда теперь? Осталось три человека — Ицхак Левинштейн, Наома Адари и Гершон Дубин.

— Кратенько о каждом. А потом определимся.

— Ицхак Левинштейн жил… то есть живёт в поселении в двадцати километрах от города. Семья — жена и трое детей. Занимается сантехникой, староста в тамошней синагоге. Наома Адари — домохозяйка, разведёнка, нянчит внука, которого ей подбросила дочь, уехавшая учиться в Америку. Гершон Дубин — безработный, живёт на пособие от Института национального страхования, музыкант по профессии, живёт в общежитии для новых репатриантов.

— Полный ассортимент, — невольно усмехаюсь я, — только арабов в этом списке не хватает.

— Арабов тут точно нет. Да у них и не пропадал никто за последнее время. Не дай бог, пропал бы кто-то — шуму на весь мир было бы.

— Поехали к первому, кого ты назвал. Как его — Ицхак Левинштейн?

— И в самом деле, — соглашается Штрудель, — остальные живут в городе, а до поселения ещё ехать и ехать.

— И когда это двадцать километров было для тебя расстоянием? — качаю головой. — Ох, жирком ты тут, Штрудель, зарос на вольных-то харчах!

Поселение, в котором проживает староста синагоги и по совместительству сантехник, оказалось совсем небольшим, но очень живописным оазисом среди пустынных, выжженных солнцем каменистых холмов. Домов здесь от силы полсотни, но на окраине поселения небольшая ферма и маленький заводик по изготовлению молочной продукции из козьего молока.

— Сюда бы перебраться на жительство, — сразу принимаюсь фантазировать я, — сидел бы под местным деревом Бо, медитировал на дальние холмы, пил бы свежее молочко от белой козочки и крутил бы романы с местными пейзанками…

— А бандитов кто бы ловил? — веселится Штрудель, старательно лавируя между скалами, стискивающими узкую асфальтированную дорожку, ведущую к воротам поселения. — Да и староват ты, шеф, для местных пейзанок, которые кровь с молоком…

— Бандитов вы с Виктором ловить будете. Ваша очередь. А то я всех переловлю, и вас за ненадобностью из полиции уволят. Пейзанок же мне и в самом деле не надо, хватит медитаций и молочка.

Солдатик у ворот поселения внимательно оглядывает нашу машину и, даже невзирая на полицейскую форму Штруделя, просит показать документы.

— Что-то произошло? — насторожился Лёха.

— Как обычно, — машет рукой солдатик, — два часа назад обстреляли машину одной из здешних жительниц, а сейчас армия и полиция прочёсывают окрестности. Просили никого не впускать и не выпускать из поселения. А вас, наверное, в помощь прислали из города?

— Нет, мы по другому вопросу…

Дом, в котором живёт семья Левинштейнов, стоит на краю поселения и, как все остальные дома, имеет небольшой участок с декоративным каменным заборчиком по периметру, и вдоль него тянется низкорослый зелёный кустарник. Повсюду такая тишина, что слышно, как где-то далеко, почти у самых ворот, солдатик разговаривает с очередным въезжающим в поселение.

Штрудель выбирается из машины, сладко потягивается и топает к дверям. Сто стороны я наблюдаю, как он легонько толкнул дверь, и она распахнулась, потом он проходит внутрь и через минуту уже выходит.

— Пусто, — кричит он мне, — дома никого нет. Сперва хозяин куда-то исчез, теперь все остальные…

— Тьфу на тебя! — сплёвываю я. — Этого нам ещё не хватало. Сходи к соседям, спроси, где жена и дети. Может, в магазин отправились или сидят у кого-то в гостях и чай пьют. А двери тут никогда не закрывают.

— Ну да, — кивает Лёха, — свои не воруют, а чужих сюда и близко не пускают. Вот бы в городе так стало…

Пока он ходит по соседям, я сижу в машине, курю сигарету и неожиданно для себя подумал о том, как мало нужно человеку для счастья: жить в таком небольшом домике со своей семьёй, знать, что у тебя в соседях хорошие и доброжелательные люди, а главное, быть уверенным в том, что ничего вокруг тебя не измениться хотя бы на ближайшие полсотни лет.

— Всё в порядке, — докладывает запыхавшийся Штрудель, на ходу пережёвывая булочку, которой не упустил случая угоститься у гостеприимных соседей, — вернее, как раз всё не в порядке. Оказывается, Двору, жену Ицхака Левинштейна, сегодня утром обстреляли арабы, когда она с детьми поехала в город к какой-то своей родственнице.

— Жива?

— Ранена, но не сильно, а дети не пострадали. Сейчас она уже в больнице.

— Надо навестить и пообщаться с ней. А пока давай посмотрим, что у них дома. Надеюсь, на нас за это никто не осудит.

— Даже не знаю, ведь мы без ордера, — мнётся Лёха, потом машет рукой. — Гори оно всё синим пламенем, пошли в дом!

Но в доме у Левинштейнов ничего интересного для нас не оказалось. Единственное, что отличало их жилище от тех, что мы осматривали раньше, это большое количество книг. Я мельком проглядел их, но в большинстве своём это были книги по средневековой еврейской истории, многие с закладками и вложенными листками, исписанными быстрым неразборчивым почерком. Выделенных фломастером фрагментов мы не обнаружили.

— Странно получается, — задумчиво изрекаю я, и Лёха молча внимает словам учителя, — сантехник интересуется историей и даже делает выписки из книг. К чему бы это? Будем у его супруги в больнице, надо не забыть поинтересоваться… Ну что, возвращаемся в город?

5

Больница, в которую доставили Двору Левинштейн, находится на въезде в город, поэтому мы решаем для начала навестить её, а потом уже отправиться к двум нашим оставшимся пропавшим.

К счастью, раны, полученные Дворой, оказались пустяковыми, поэтому к ней в палату нас пропустили без разговоров, лишь предупредили, чтобы сильно не морочили ей голову. Всё-таки человек пережил стресс и чувствует себя не очень хорошо.

Двора оказалась миловидной молодой женщиной, при виде которой Лёха сразу втянул живот и стал говорить каким-то неестественным зычным баритоном. Забинтованное плечо не мешало ей с кем-то громко разговаривать по телефону, так что на красавца-полицейского она даже не обратила внимания. Мы скромно присели на стулья у кровати и стали дожидаться, пока раненая наговорится вволю.

— Я уже всё рассказала вашим следователям, — сразу заявляет нам она, едва прекратила телефонный разговор, — и как я ехала с детьми, и из какой машины в нас стреляли… Сколько можно морочить голову?

— Мы по поводу пропажи вашего супруга, — обрывает её Лёха.

— Сама в недоумении, никогда раньше такого не случалось. — Двора откидывается на подушку и прикрывает глаза. — Он и из дома в последнее время почти не отлучался. Только в синагогу на молитву — и домой. Да у него и времени ни на что не хватало. Делать докторат в университете, когда у тебя семья и дети плюс всякие общественные обязанности в поселении, — на такое не каждый отважится. Но наш Ицхак всё всегда успевал…

— А какой он делал докторат, если не секрет? — интересуюсь я.

— Не секрет. По средневековой еврейской истории. Особенно его интересовал период, когда Палестина была под властью Османской империи, и тогда же появился лжемессия Давид Реувени. Вот о нём он и пишет.

— Вы так хорошо знаете тему работы вашего мужа?

— Я же по специальности учитель, и история еврейского народа мне не чужда. Я даже кое-какие вещи мужу помогаю делать. Без меня он совсем зашился бы.

Я вскакиваю со стула и принимаюсь задумчиво расхаживать по палате из угла в угол. Мне начинает казаться, что при каждом разговоре с родственниками пропавших что-то неясное, но очень нужное проскальзывает мимо нашего внимания, а что — определить пока не удаётся.

— А когда он пропал, вам ничего не показалось странным или необычным? Когда вы хватились, что его нет?

— Да почти сразу же. — Двора открывает глаза и с тревогой смотрит на меня и на Лёху. — Вам что-то стало известно? Мы его уже столько времени ждём, а о нём пока ни слуху ни духу.

— Нет пока, но мы ищем… А скажите, вместе с ним ничего не пропало из дома?

— Откуда мне знать — у него в вещах всегда такой бардак. И всегда он что-нибудь теряет. Хорошо, хоть интернет есть и не нужно всю университетскую библиотеку перетаскивать к нам домой.

— Что вы ещё могли бы сказать о его исчезновении? Вам ничего не показалось странным?

Двора прищуривается и даже усмехается:

— Странным? Да мне всё в этой истории кажется странным! И Ицхак с его постоянными увлечениями чем-то новым. То он каббалой увлёкся и целыми сутками сидел над книгами по каббале, то в историю переметнулся, притом в университет поступил в таком возрасте, когда все нормальные мужчины заботятся только о благополучии своей семьи. Да у него и старшая сестра такая же — человек в возрасте, а до сих пор детство в одном месте играет… Думаете, как я попала в это приключение? — Она кивает на свою забинтованную руку. — Поехала в город забрать её внука к себе! Ведь она так же пропала, как и Ицхак, только через два дня после него…

— И её имя… — еле слышно шепчет Лёха.

— Да-да, Наома Адари. Вам в полиции уже должно быть известно, что она тоже исчезла. Адари — это фамилия её мужа, который с ней не живёт. Она его настолько допекла, что он и знать про неё ничего не хочет. Даже не известно, где он сейчас и жив ли…

Из больницы мы с Штруделем вышли в некотором замешательстве. Если по поводу остальных исчезновений было много вопросов, то исчезновения Левенштейна и Адари наверняка как-то связаны между собой. Ну, не может это быть случайным совпадением! Так что идеи Винтермана о том, что пропажи людей могли стать серией, не такие беспочвенные.

Мы уже выяснили, что ребёнка, за которым ехала в город Двора, забрали работники социальных служб, поэтому сейчас пробовать проникнуть в её жилище нам никто не даст без разрешения. Нужно дождаться, пока лейтенант Винтерман организует ордер на обыск, и тогда мы сумеем что-нибудь прояснить. Хотя я не очень на это надеюсь, ведь до последнего времени ни у кого из пропавших в квартирах ничего интересного не нашлось. Да и здесь вряд ли нас ожидают открытия.

— Поехали к безработному музыканту, — вздыхаю я, и Лёха заводит машину. — Вдруг с ним повезёт больше.

— Даник, — впервые за всё время нашего общения здесь называет меня по имени Штрудель, — что тебе сейчас твоя чуйка подсказывает: причина исчезновения у всех одна и та же или нет?

— Понятия не имею. Все эти люди, чувствуется, друг с другом никогда не пересекались, за исключением последней пары, да и интересы по жизни у всех разные. Если их похищает какой-то неизвестный злодей, то для чего, с какой целью? Деньгами тут, похоже, не пахнет — нет среди них ни миллионеров, ни зажиточных людей…

— Может, — Лёха криво ухмыляется, — их на органы режут? Сегодня такое, говорят, модно.

— Всё может быть. Хотя если такое и взбрело бы в голову какому-нибудь сумасшедшему хирургу, то это так или иначе выплыло бы на свет божий после одного-двух исчезновений. Да и потенциальных доноров такие людоеды искали бы среди совсем иной публики.

— Иными словами, вариант с донорскими органами отставим в сторону, но до конца не отвергаем. — Лёха очень доволен тем, что смог сгенерировать собственную версию исчезновения людей, хотя бы и такую хиленькую.

— Подбрось эту идею Винтерману. Пускай пошевелит врачей и соберёт статистику пересадок органов за последнее время. Да и при деле парнишка будет.

— Ну, вперёд?

— Вперёд…

Гершон Дубин, безработный музыкант, последний в нашем списке пропавших, жил в общежитии новых репатриантов — длинном пятиэтажном корпусе, больше похожем на океанский корабль, в котором есть всё — охранник на входе, лениво проверяющий посетителей, начальство в офисе на первом этаже, столовая, прачечная, спортивная комната с тренажёрами и теннисным столом. Кроме того, обязательные для подобных заведений довольно неряшливые закутки в конце коридоров с детскими колясками и велосипедами, а главное, бесконечный и неиссякаемый гул от бесчисленных голосов, обрывков музыки, стуков молотков и жужжаний дрели.

— Дубин? — переспрашивает нас комендантша общежития, полная дама неопределённого возраста с дымящейся сигаретой в уголке рта. — Сейчас посмотрим…

Она листает большую амбарную книгу с залапанными пожелтевшими страницами и, пролистав один раз, потом другой, вдруг вспоминает:

— А, это тот аргентинец, который на каждом празднике играет нам на аккордеоне танго! Отлично его знаю, приятный человек… А что случилось? Он натворил что-нибудь?

— Он исчез. — Штрудель сейчас изображает из себя крутого американского копа. — Притом уже несколько дней назад. А вам об этом ничего не известно?

— Откуда?! — удивлённо открывает рот комендантша. — Вы знаете, сколько у нас здесь людей живёт? За каждым не уследишь. И все они решили, что я им мать родная: идут и идут ко мне даже с самыми пустяковыми вопросами. Попробуй не выслушай их, потом криков не оберёшься, мол, я такая грубая и бессердечная, заносчивая и всё прочее… Так что, вы говорите, случилось с этим Гершоном?

— Он исчез, — сурово рубит с плеча Лёха, — и мы пытаемся выяснить причину. Кроме того, исчезло ещё пять человек. В полиции открыто дело.

— И эти пятеро тоже наши?!

— Нет… Нам бы хотелось побеседовать с членами семьи Дубина. Это возможно?

— Конечно. — Комендантша задумывается, будто решает сложную математическую задачу, потом, подлаживаясь под Лёху, чеканно выдаёт: — Поднимитесь на третий этаж и там спросите Таню. Это жена Гершона. Она должна быть дома.

— Эта Таня русскоязычная? — успеваю спросить я.

— Нет. Но у латиноамериканцев часто встречаются русские имена. У них же корни, в основном, из России и Украины…

Латиноамериканская супруга пропавшего Гершона с русским именем Таня оказалась миниатюрной стройной женщиной с уставшим, изрезанным глубокими складками лицом. Без интереса она выслушивает нас и, пожав плечами, выдавливает всего одну фразу:

— Он давно к этому шёл.

— Не понял, — встаёт в стойку новоиспечённый американский коп Штрудель, — объясните, что вы этим хотите сказать.

Домой к себе Таня нас пускать отказалась, заявив, что там у неё беспорядок, но отводит нас в небольшой холл на третьем этаже, где усаживает в грязноватые кресла у низкого журнального столика, а сама непрерывно расхаживает взад-вперёд с длинной дымящейся сигаретой.

— Понимаете, — принимается рассказывать она, — Гершон всю свою жизнь был человеком-праздником. Его интересовали только музыка, веселье, друзья. Ещё в Аргентине у него была громадная коллекция пластинок с танго, и он их слушал с утра до вечера. Сам играл, а потом даже пробовал сочинять. Он и не работал по-настоящему нигде, потому что ему было интересно лишь вечером в кафе, где он с друзьями создал маленький ансамблик для выступления на вечеринках, хоть это почти и не приносило ему денег. А когда у нас в стране начался кризис и кафе закрылось, он стал сильно переживать и впал в депрессию. Никуда его ансамбль больше не приглашали, тогда мы собрались и уехали в Израиль.

— И здесь вам стало лучше? — не по теме вклинивается наш коп.

— По крайней мере, обе наши дочери пошли в приличную школу, и теперь старшая служит уже в армии. А он… Не знаю, об этом нужно спрашивать у него самого. Лично для меня ничего не изменилось. — Таня вздыхает и лезет в карман за новой сигаретой. — Думаю, и для него ничего не изменилось. Для него по-прежнему на свете существует только танго и, более того, он отыскал себе очередное божество, на которое сегодня чуть ли не молится.

— И кто же это?

— Был в Аргентине в начале двадцатого века человек по имени Макс Глюксманн, который выпускал первые грампластинки в стране и пропагандировал, а потом записывал танго. Гершон повсюду выискивал информацию о нём и всё время приговаривал, мол, вот человеку повезло — у истоков нового стиля стоял, ему бы, Гершону, в то время попасть, так вместе с этим Глюксманном таких дел бы наворотил. А сегодня жизнь скучная и меркантильная…

— Это всё понятно, — прерывает её Лёха, — многие из репатриантов, кто устроиться на новом месте пока не могут, мечтают о каких-то несбыточных вещах. Нас интересует, что с вашим мужем произошло перед тем, как он исчез.

— Ничего с ним не произошло. Всё, как всегда. Утром был дома, а потом, когда я его к обеду хватилась, его уже не стало. Ни его, ни аккордеона, с которым он никогда не расстаётся.

— И аккордеон, значит, исчез… — эхом повторяет Лёха и вопросительно поглядывает на меня.

— Ничего необычного или странного в тот день вы не заметили? — на всякий случай спрашиваю я, уже догадываясь, что Таня мне ответит.

— Ничего. Совершенно ничего…

В этот день мы ещё заехали на квартиру Наомы Адари, предварительно заскочив в полицию за ордером, но прежний энтузиазм потихоньку иссякал. Мы почти стопроцентно знали, что ничего интересного в этой опечатанной квартире не будет. Ни следов, ни каких-нибудь намёков. Квартира как квартира, в которой живёт немолодая женщина среднего достатка. Одна из трёх комнат, видимо, была детской, в которой обитал внук Наомы.

На всякий случай, мы прихватили ноутбук хозяйки, который был покрыт изрядным слоем пыли.

— Наверное, его давно не включали, — используя всю свою проницательность, выдаёт Лёха.

— Не уверен, — опровергаю я, — смотри, он стоит у открытого окна. Оттуда пыли могло нанести — мама не горюй.

Больше делать тут было нечего.

— Завтра с утра устраиваем мозговой штурм, — говорю на прощание Штруделю. — Пускай в нём непременно поучаствует и господин лейтенант, это он заварил кашу с пропажами. Да ещё потруси компьютерщиков, чтобы посмотрели ноутбуки Давида Лифшица и этот, что мы сегодня изъяли.

— Надо будет позвать и капитана Дрора, — вспоминает Лёха, — ты его помнишь. Он в самом начале за тобой приезжал.

— А что он за птица?

— Дрор курирует наш отдел. В случае неудачи самые большие шишки получит он, а Винтерман отделается лёгким испугом.

— Иерархия, блин, как на бывшей родине. Словно никуда не уезжал…

Но Лёха меня уже не слышит, а врубает по газам и поскорее удирает ужинать и готовиться к завтрашнему мозговому штурму.

6

Ровно в девять утра мы стройными рядами рассаживаемся для мозгового штурма в кабинете капитана Дрора. Помимо хозяина кабинета, меня, Лёхи и лейтенанта Винтермана присутствует моложавый лысый паренёк в джинсах и серой полицейской майке — местный компьютерный гений, как я и просил вчера.

— Итак, — начинает капитан Дрор, — это у нас первое совещание по исчезновениям людей, поэтому попрошу лейтенанта Винтермана для начала ввести всех в курс дела. Потом Даниэль и Алекс доложат о первых результатах, а Ави, — он любовно поглядывает на компьютерщика, — расскажет, что ему удалось вытащить из ноутбуков потенциальных жертв…

Хоть это, по сути дела, и рутинное мероприятие, каковых за мою полицейскую практику я прошёл не один десяток, но для Виктора Винтермана оно оказывается почему-то страшным и неподъёмно тяжёлым. Он моментально покрывается потом, начинает судорожно вытирать лоб, щёки и шею полосками бумаги из рулончика, лежащего перед ним, и, конечно же, вместо продуманной и чёткой речи заикается и несёт полную околесицу. Это стало ясно даже мне, хоть я и понимаю иврит через слово.

Всё это время Дрор невозмутимо сидит на своём месте и крутит в пальцах остро заточенный карандаш. Потом в какой-то момент ему это, видимо, надоедает, и он нетерпеливо стучит карандашом по столу:

— Сядь, Виктор. Всё это мы знаем по документам. Сейчас я хочу послушать Даниэля. — Он глядит на меня строгим начальственным взглядом и, мне кажется, что тайком даже подмигнул. Впрочем, я давно уже усвоил, что от милостей и расположения начальства лучше держаться подальше.

Я неспеша иду к небольшой белой доске, висящей на стене за спиной Дрора, беру фломастер и быстро рисую кружок, внутри которого ставлю вопросительный знак. Все удивлённо разглядывают его, но никто ничего пока не спрашивает.

— Это задача, которая стоит перед нами, — указываю пальцем на кружок и терпеливо жду, пока Лёха переведёт начало моей торжественной речи. — Теперь пририсуем то, что нам известно, то есть исходные данные. Первая стрелка, выходящая из круга, и слова под ней — «Юрий Вайс». Вторая — «Иехизкиель Хадад», третья — «Давид Лифшиц», четвёртая — «Ицхак Левинштейн», и пятая — «Гершон Дубин».

Я победно оглядываю следящую за моими художествами публику, и Дрор веско замечает:

— У тебя тут пять стрелок, а пропало, насколько я знаю, шесть человек. Ты кого-то забыл?

— Нет. Но стрелку с названием «Наома Адари» я хотел бы провести от надписи «Ицхак Левинштейн».

— Поясни, почему…

— Дело в том, что все пропавшие никак не связаны друг с другом. Более того, это люди разных профессий, возрастов, образования и даже из разных социальных групп. За исключением Ицхака и Наомы. Они брат и сестра, поэтому между их исчезновениями может существовать какая-то связь, о которой мы пока не знаем…

Некоторое время присутствующие переваривают информацию, потом Дрор нарушает тишину:

— Ну, и что нам даёт твоя схема?

— Я её ещё не закончил. Попробуем под именами приписать то, что нам бросилось в глаза в квартирах каждого из пропавших. Первый — Юрий Вайс. Среди его вещей мы нашли раскрытую книгу русского писателя-эмигранта Ивана Бунина «Окаянные дни» с очерченным фломастером фрагментом о еврейских погромах в период Гражданской войны в России. Кроме того, там была ещё одна книга — «Конармия» Исаака Бабеля…

— Какие книги?! О чём ты… Даниэль?! — вставляет свои пять копеек Винтерман. — Книжки-то остались на месте, а их хозяин исчез… Ты ничего не путаешь?

И хоть это было сказано по-русски, капитан Дрор его понял и остановил взмахом руки:

— Продолжай, Даниэль.

— Я и в самом деле пока не знаю, какое отношение к исчезновению могут иметь книги, которые мы видели, но и среди вещей второго нашего пропавшего — Иехизкиеля Хадада — тоже найдена книга, но уже на иврите — «Невиим», в которой опять же выделен большой фрагмент с описанием того, как библейский царь Давид обманным путём заполучил чужую жену Бат-Шеву…

— Ну, это понятно, — кивает головой капитан Дрор.

— Что понятно?! — запинаюсь я.

— Этот Иехизкиель из религиозной семьи, и никаких светских книг в их доме не может быть по определению. Так что, если он и хотел что-то сообщить тем, кто придёт его разыскивать, то воспользоваться мог только какой-то из святых книг.

— Но почему книга? — снова вмешивается скептик Винтерман. — Он же мог просто записку оставить.

— Это нам и предстоит выяснить…

Я оглядываю на свою схему на доске и продолжаю:

— Теперь доктор Давид Лифшиц. Этот уже не оставил никаких книг. Дома абсолютный порядок и чистота, будто перед самым своим исчезновением доктор всё аккуратно прибрал и испарился в неизвестном направлении. Единственное, что может нам что-то сказать, это его ноутбук, который мы вчера привезли в полицию.

Перевожу стрелки лысого компьютерщика, и тот сразу пробуждается от спячки, в которую впал перед началом нашего мозгового штурма:

— Компьютер, который нам передали вчера, оказался практически пустым. Правда, там есть несколько писем в электронной почте, но всё это спамовые рассылки, которые уничтожаются сразу без прочтения… Между прочим, у одного из пропавших — Ицхака Левинштейна тоже есть компьютер дома. Простите, что забегаю немного вперёд, но вы, вероятно, не обратили на него внимания, потому что это древний мастодонт, которому лет двадцать от роду, и интернет к нему не подключен. Мы в самом начале его проверили, ещё до вашего появления…

— Ну и что в нём? — мгновенно спрашиваю я, а про себя думаю, что уже начинаю терять нюх на метёлке и совке и вполне способен пропустить какие-то важные и необходимые улики.

— Этого мастодонта большей частью использовали для выполнения разных университетских заданий и работ, которые после завершения сразу уничтожались или записывались на какие-то иные носители. Никаких личных записей, заметок и прочего…

— Скажи, Ави, — впервые подаёт голос Штрудель, — тебе ничего не удалось восстановить из уничтоженного? Какие-нибудь материалы, с которыми работал Левинштейн перед своим исчезновением…

— Почему не удалось? Кое-что удалось. Но это материалы, связанные исключительно с его докторатом. История и взгляды средневекового еврейского лжемессии Давида Реувени… Все эти материалы, кстати, имеются в свободном доступе в любой университетской библиотеке. Если понадобится сделать справку по личности Реувени, то без проблем. В интернете полно ссылок…

— Спасибо, Ави, — важно кивает головой капитан Дрор, — если понадобится, то сделаешь… Продолжай, Даниэль.

— Про Ицхака Левинштейна, думаю, и без моих пояснений ясно. Теперь Наома Адари, к которой мы провели стрелку от её братца. О ней известно лишь то, что она пропала так быстро и неожиданно, что оставила без присмотра своего внука, за которым поехала в город жена Левинштейна, а её машину по дороге обстреляли террористы…

— Это дело уже расследуется, — подтверждает Дрор. — Мы знаем, что вы навещали её в больнице. От неё вы что-то сумели узнать?

— Только то, что Наома сестра Ицхака, но, в отличие от него, ведёт полностью светский образ жизни. В её квартире мы не нашли ни книг, ни каких-либо других вещей, которые помогли бы нам в расследовании. На изъятый нами ноутбук надежд мало… Теперь Гершон Дубин. Мы побеседовали с его супругой, которая тоже в полном неведении, но сообщила, что Гершон — человек, увлечённый музыкой, и его идеал — один из зачинателей аргентинского танго…

Больше мне сообщить было нечего, поэтому я замолчал. Молчат и все, кто меня слушал. Наконец, капитан Дрор нарушает тишину:

— Какие выводы мы можем сделать из всего сказанного? Какие есть идеи? Попробуем поискать что-то, что может объединять всех этих людей. Книги с выделенными фрагментами? Вряд ли. Они обнаружены лишь у двоих…

— Может, все эти люди входят в какую-то неизвестную, но хорошо законспирированную организацию? — предполагает Винтерман. — До поры до времени ничем себя не проявляли, а теперь поступил приказ уйти в подполье…

— Для чего? Если бы даже что-то подобное и существовало, то какая идея могла бы объединить этих совершенно разных людей? Мне кажется, что это неверное предположение. Тут что-то другое.

— А может, и нет никакой связи между всеми этими пропажами, а мы ломаем себе голову, — вкрадчиво предполагает Штрудель.

— Может, и нет связи, — кивает головой капитан Дрор. — Но в этом нужно убедиться.

— Как?

— А вот этим вы как раз и займётесь. А самое главное, о чём сегодня не было сказано ни слова, мы должны выяснить, где все эти люди. Мы должны разыскать их и вернуть родственникам, которые каждый день интересуются результатами поисков… Иначе теряется весь смысл нашей работы. Раз поступили сигналы, мы должны отреагировать.

И снова за столом наступает напряжённая тишина. Где-то за окном на полицейской стоянке кто-то бурно обсуждает вчерашний футбольный матч местной команды, и Дрор нервно морщится:

— Если никто ничего больше сказать не хочет, то совещание считаю законченным. Лейтенант Винтерман, прошу через час предоставить мне план дальнейших действий ваших сотрудников. Даниэль, задержитесь, хочу с вами поговорить. Алекс, вы тоже…

— В данной ситуации нам очень удобно, что вы, Даниэль, пока не в штате полиции, — мурлычет Дрор, наливая кофе из закипевшего чайника в три разовых стаканчика, и, заметив мою ухмылку, прибавляет: — Для вас в этом нет никакой разницы, потому что денежное пособие вы будете получать такое же, как и остальные наши сотрудники, я об этом позабочусь.

— И в чём же это удобство состоит?

— Понимаете, действия полицейского строго регламентированы и ограничены целым рядом инструкций и правил… Впрочем, что я вам об этом рассказываю, вы прекрасно знаете это и без меня по вашей прежней службе… Так вот, лучше и эффективней, чтобы вы вели частное расследование и не особо афишировали это окружающим. Лейтенант Винтерман получил указание не вмешиваться в ваши дела, но при необходимости обеспечить официальное прикрытие и любую помощь. Всё, что вам понадобится для расследования. Ваши же действия я ни в чём не ограничиваю. Конечно, в пределах разумного. Как вам такая идея?

— Идея как идея, — вздыхаю я, — но что я сумею в одиночку? Кто со мной будет разговаривать, если я буду только частным лицом?

— А вы будете работать вместе с Алексом. Как я уже успел заметить, вы с ним старые друзья и давно сработались.

…Что мне оставалось делать? Я согласился, тем более, деваться мне было некуда — со своей благословенной метлы меня наверняка уже уволили. Свято место пусто не бывает, нашли другого счастливца на такую блатную работу.

— Появляться здесь вам не обязательно, — отечески напутствует меня капитан Дрор, — мне достаточно, если раз в неделю Алекс будет докладывать о ходе расследования… Какие-то просьбы и пожелания есть?

— Пока нет, — говорю я и вдруг вспоминаю, — кстати, мне хотелось бы с вашим компьютерщиком Ави ещё разок посидеть над компьютером доктора Лифшица. И над ноутбуком Наомы Адари. Не уверен, что в нём отыщется что-то интересное, но и его не мешало бы для порядка посмотреть.

— Нет проблем. Отправляйтесь в лабораторию к Ави, а я ему сейчас позвоню…

Назвать апартаменты Ави компьютерной лабораторией весьма сложно. Это закуток, отгороженный матовой стеклянной перегородкой от большого зала, в котором сидят всевозможные полицейские эксперты. Мельком глянув на стеллажи с химическими колбами и аппараты непонятного назначения, мы проходим в закуток, где нас встречает радушный хозяин.

На Ави я теперь поглядываю с нескрываемым уважением, потому что это один из немногих людей, кто сумел утереть мне нос в моей профессиональной деятельности. Что греха таить, ещё там, в России, я считал себя непревзойдённым асом в криминалистике, а здесь, в Израиле, мне быстро показали, чего стоит моя показная бравада.

К нашему приходу Ави расчистил стол, заваленный всевозможной электронной техникой и проводами, и выложил рядком ноутбуки Лифшица и Адари.

— Давай посмотрим, на какие сайты в интернете заходили эти ребята в последнее время, а так же их электронную почту. — Этим я выдаю почти все свои компьютерные университеты и добавляю напоследок: — Надеюсь, у них компьютеры не запаролены?

Ави криво ухмыляется, но ничего не отвечает, только садится на стул и включает ноутбук доктора. Я понимаю, что подсказывать ему что-то, когда он царь и бог в своей епархии, не стоит, поэтому сижу рядышком и скромно пялю взор в экран. Штрудель некоторое время вздыхает за нашими спинами, потом отправляется делать для нас с Ави кофе. Пока от него, кроме кофе, ничего не требуется, и его это устраивает на сто процентов.

— Я извиняюсь, — бормочет Ави, не отрываясь от экрана, — но у меня просьба. Я очень не люблю, когда кто-то смотрит, как я работаю. Не могли бы вы, уважаемый, пересесть в сторонку? Только без обид…

Я молча отодвигаю стул, а тут появляется и Штрудель с кофе, в придачу раздобывший где-то пачку печенья. Мы сидим в стороне и стараемся не мешать компьютерному гению. Честно признаюсь, что кофе мне сейчас в рот не лезет.

— Странная вещь, — доносится через некоторое время голос Ави, — интересы у этого вашего доктора, скажу вам, какие-то диаметрально противоположные. То он интересуется биографиями русского дореволюционного историка Владимира Бурцева и разоблачённого им провокатора Азефа, то лезет на сайты всевозможных научных сенсаций и открытий. Про Азефа я что-то раньше слышал, может быть, даже ещё в школе, а про Бурцева — полный ноль. Вам эти имена что-то говорят?

— Ну, да, только это длинная история, — отвечаю я. — Можешь распечатать названия этих сайтов?

— Без проблем…

Ави втыкает в ноутбук провод, и уже через минуту принтер в углу верещит, выдавая список с названиями сайтов.

— А что ты, Ави, говорил, про научные сенсации и открытия?

Компьютерщик озадаченно чешет свою блестящую лысину и мнётся:

— Наверное, что-нибудь связанное с его врачебной деятельностью. Хотя… тут везде поисковое слово «путешествие во времени»…

— Вот даже как! — У меня, как у гончего пса, даже свербит в носу от ожидания какой-то долгожданной находки. — Распечатай-ка мне перечень этих сайтов…

— Да их же тут на пять страниц мелким шрифтом…

— Все! Все до одного!

— Как скажешь…

Через минуту я получаю пачку тёплых, словно только что испечённых, листов из принтера.

— Теперь проверим то же самое на ноутбуке мадам Наомы. — Ави снова углубляется в работу, но через минуту разочарованно разводит руками. — Одни кухонные рецепты, сайты с рекламами лекарств и косметики, а на закуску парочка порно сайтов. Весёлая старушка пользовалась этим компьютером!

— Тоже распечатай…

Ави сладко потягивается, разминая затёкшую спину, и говорит почти нараспев:

— А теперь покопаемся в электронной почте у наших клиентов… Или не надо?

— Ещё как надо!

Но почтовый ящик Давида Лифшица пуст. Никаких писем в нём нет ни среди полученных, ни среди отправленных. Зато в корзине, которую доктор, видимо, забыл или не успел почистить, оказались три письма от какого-то Шауля Кимхи.

— Вам это имя ни о чём не говорит? — интересуется у меня Ави.

— Ни о чём. А почему ты спросил?

— Где-то я уже это имя слышал. Или ошибаюсь…

— Алексей, — зову Штруделя, — срочно поищи в полицейской базе человечка с этим именем!

— Есть, мой генерал! — ржёт Лёха и исчезает.

— Теперь посмотрим почту старушки-игруньи, — веселится Ави и вдруг резко осекается, — да тут целая переписка с этим загадочным Шаулем Кимхи!

7

Распечатку писем доктора Лифшица и переписку Наомы с неизвестным Шаулем Кимхи, имени которого в полицейской базе не оказалось, Штрудель переводил весь вечер, и я отвязался от него только часов в одиннадцать. Поскрипывая на своего неугомонного шефа и демонстративно зевая, он подбросил меня до дома и поскорее укатил, пока я не придумал ему ещё какого-нибудь задания.

История, которая поначалу выеденного яйца не стоила, получала теперь совершенно неожиданное развитие, и я, если честно говорить, отнёсшийся к ней с некоторой прохладцей, чувствовал, что помимо желания начинаю превращаться в гончую, которая рвёт и мечет, только бы сорваться с поводка и устремиться в погоню за мелькнувшей целью.

И в самом-то деле, всех шестерых пропавших, казалось бы, ничего не связывало между собой, и причины их исчезновения могли быть в принципе различными — от бытовых до самых что ни на есть криминальных. Слабенькая наметившаяся связь между двумя из них — и то, потому что они оказались братом и сестрой, — тоже не могла служить серьёзной зацепкой. Мало ли какие могут быть совпадения! Но теперь, когда у ещё двоих — доктора и этой женщины, которые вряд ли имеют хоть одну точку пересечения, появился общий адресат, и ещё не факт, что остальные пропавшие не общались с ним, — всё становилось в сто раз загадочней и интересней. Тут и в самом деле попахивает серией, как предполагал подозрительный Винтерман.

Прикинув, что в эту ночь заснуть я просто не смогу, я отправляю всех домашних мирно почивать, а сам запираюсь с компьютером на кухне и приступаю к чтению листков, исписанных корявым Лёхиным почерком. Начнём, пожалуй, с писем, адресованных доктору Лифшицу.

«8 мая.

Уважаемый доктор Давид! Кажется, я просил вас не писать мне длинных писем по электронной почте, потому что всё это вполне может прочесть кто-то посторонний. Хакеров, которые легко взламывают любые почтовые серверы в поисках всего, чем можно поживиться, вы даже не представляете, как много. К тому же, вы начинаете вдаваться в детали и письменно задавать вопросы, на которые я не только не могу ответить по почте или по телефону, но и с глазу на глаз не стану распространяться. Это громадный риск для всех нас, а мне очень не хочется попадать в переделку из-за своего длинного языка. Честное слово, я уже жалею, что согласился вам помочь. На этом, думаю, нашу переписку мы закончим. Через несколько дней я пришлю вам сообщение с датой и местом нашей встречи. И всё на этом…»

«10 мая.

Уважаемый доктор! Вы опять написали мне письмо, и я просто счастлив, что у вас нет номера моего телефона. Понимаю ваши чувства и ваше нетерпение, но не всё зависит от меня. Есть целая куча причин, по которым я пока не готов исполнить то, что обязан по нашей договорённости. Подождите ещё несколько дней…»

«13 мая.

Здравствуйте! Жду вас 14 мая с 16 до 17 часов дня там же, где мы встречались первый раз. Приходите один, ничего брать с собой не надо. До встречи!»

Прежде чем приступим к чтению переписки этого хамоватого Шауля Кимхи и нашей Наомы попробуем проанализировать письма, полученные доктором Лифшицем.

Итак, вероятней всего, этот неведомый Шауль обязан был что-то сделать для Лифшица, но дело затягивалось по причинам, не зависящим от Шауля, и Лифшиц стал проявлять нетерпение. Более того, стал забрасывать Кимхи письмами, в которых пытался выведать какие-то детали, которые от него скрывают. Но о чём всё-таки шёл разговор? Строжайший секрет, разглашения которого так опасается Шауль. Если бы Давид был ветхим старичком, я бы даже подумал, что разговор идёт о запрещённой у нас эвтаназии, но Давид — цветущий сорокалетний мужик, которому ещё жить и жить. Так что здесь разговор не о жизни и смерти.

Второе письмо в три раза короче первого. Видно, Лифшиц основательно достал Кимхи, и тот раздражён, но отвечает просто потому, что другого выхода нет. И вот, наконец, последнее письмо с конкретным сроком. Но чего?

Я достаю справку, которую сделал для меня Штрудель, и там указано, что заявление о пропаже доктора Лифшица поступило в полицию 17 мая. Видно, хозяева квартиры, на которой он жил, или сослуживцы из больничной кассы два дня прождали и, когда на третий день доктор не появился, отправились писать заявление. Всё сходится.

Какой вывод? Этот таинственный Шауль Кимхи напрямую связан с исчезновением доктора Давида Лифшица. Осталось только узнать, куда он его дел. А может, он ещё и связан с исчезновением остальных пропавших.

Теперь приступим к чтению переписки нашей Наомы Адари с этим Кимхи. Там писем больше, поэтому, может быть, и информации окажется больше, то есть я завтра смогу явиться в полицию с полным раскладом. Триумфатором на белом коне. Белый конь по имени Штрудель спит сейчас сном праведника в своей постельке и даже не подозревает, какую добрую службу мне сослужил!..

А что, даже помечтать нельзя?!

Начнём, пожалуй, с папки «Входящие».

«4 июня.

Здравствуйте, госпожа Наома! Вероятно, вы обратились ко мне не по адресу, и я понятия не имею о том, что вы просите. Поймите меня верно, мне не нужны чьи-то рекомендации, ведь того, что вы хотели бы, попросту не существует. Можете мне поверить — я не последний человек в этой области…»

Стоп! Это уже ответ на какое-то предыдущее письмо Наомы. Нужно, наверное, начинать с папки «Отправленные» и потом читать ответы из папки «Входящие».

«2 июня.

Здравствуйте, господин Кимхи! Вашу электронную почту я нашла в записной книжке своего брата Ицхака Левинштейна. До этого он рассказывал мне о вашей с ним встрече и о том, что вы согласились помочь ему в его стремлении. Сразу скажу, что ни я, ни члены нашей семьи не одобряют того, что хочет Ицхак. Это напоминает полный бред и более соответствует мечтам двенадцатилетнего мальчика, но не мужа и отца семейства, который обязан заботиться о своих близких и не строить беспочвенных иллюзий. Но Ицхак — человек упрямый и не хочет прислушиваться к нашему мнению. Он даже с женой и детьми перестал разговаривать на эту тему и делится своими планами лишь со мной, своей сестрой… Два дня назад он исчез, и у меня сложилось стойкое убеждение, что вы помогли ему в этом. Как вы могли это сделать, не посоветовавшись с его ближайшими родственниками, то есть со мной? Если вы станете отнекиваться, то я вам всё равно не поверю. Поэтому прошу вас вернуть Ицхака. И не только прошу, а требую…»

После этого я снова перечитал ответ Кимхи, и мне показалось, что тот зыбкий мостик, который наметился в моём расследовании, стал более прочным, и по нему теперь можно уверенней шагать дальше.

«5 июня.

Здравствуйте, господин Кимхи! Я так и думала, что вы станете всё отрицать и заявлять о своей непричастности к исчезновению Ицхака Левинштейна. Но я хочу сказать одно: мне известно гораздо больше, чем вам кажется. Не таким уж безрассудным он был, чтобы не поделиться со мной за несколько дней до своего исчезновения всей информацией о вас и о ваших возможностях. Поэтому не советую играть со мной в кошки-мышки и изображать из себя наивного простачка, который ничего не знает. Моя просьба остаётся в силе…»

«5 июня.

Госпожа Наома, что вы хотите от меня?!»

«6 июня.

Здравствуйте, господин Кимхи!

Лично от вас мне ничего не нужно. Мне нужно, чтобы вы вернули моего брата его семье. Я понимаю, что это, может быть, сложно, но это ваши проблемы. Ваша с ним договорённость, на которую вы непременно станете ссылаться, для его семьи и для меня, поверьте, ровным счётом ничего не значит. Если я не получу конкретного ответа от вас, то пойду в полицию или куда-нибудь повыше, где непременно заинтересуются вашей противозаконной деятельностью…»

«6 июня.

Госпожа Адари! Нам необходимо срочно встретиться, чтобы уладить все недоразумения. Буду завтра в 12 часов дня ждать вас на Центральной автобусной станции в Тель-Авиве, на четвёртом этаже у входа в банк «Апоалим». Предупреждаю, что если вы будете не одна, я к вам не подойду и ни на какие ваши письма отвечать больше не стану. И ещё у меня просьба к вам: пожалуйста, уничтожьте в вашем компьютере всю нашу переписку. Это моё непременное условие. Проконтролировать я не могу, поэтому полагаюсь на вашу порядочность…»

Это всё, никаких писем больше нет. Вероятно, полагаться на порядочность Наомы Шаулю Кимхи всё-таки не следовало, потому что переписку она не уничтожила в отличие от доктора Лифшица, который это сделал, но, вероятно, по рассеянности не почистил корзину с мусором. Иначе я никогда не узнал бы о конфликте с исчезновением Ицхака Левинштейна.

Всё потихоньку начинает становиться на свои места, появилась ниточка, за которую теперь можно потянуть. Однако остаётся загадкой главное. Куда все-таки исчезли Лифшиц и Левинштейн? И как? А самое, пожалуй, главное, это причины исчезновения, ведь, как я понимаю, это вовсе не какая-то случайность, а желание исчезнуть было вполне обдуманным и добровольным. Не уверен, что составить им компанию возжелала и госпожа Наома, но то, что она была тут не посторонним человеком, это факт.

Я снова заглядываю в справку, сделанную в самом начале Лёхой, и отмечаю про себя, что Левинштейн исчез приблизительно 28–29 мая, потому что заявление об исчезновении поступило в полицию лишь 31 мая, а Наома Адари исчезла, как теперь выясняется, именно 7 июня после встречи на автобусной станции с Кимхи. Заявление в полицию поступило через два дня, то есть 9 июня. И здесь всё сходилось.

Я удовлетворённо потягиваюсь и гляжу на календарь. Сегодня 20 июня, то есть с момента исчезновения Наомы Адари прошло больше десяти дней.

Телефон Штруделя долго не отвечает, но после пятнадцатого гудка я всё же слышу заспанный и крайне недовольный Лёхин голос.

— Прости, что разбудил, — без церемоний начинаю я, — но дело не требует отлагательств…

— Шеф, да ты совсем с ума сошёл! Какие могут быть безотлагательные дела в три часа ночи?!

— Нужно срочно разыскать Шауля Кимхи.

— Да хоть Джека-Потрошителя! Кто этим будет заниматься среди ночи?! И потом, почему такая спешка? До утра Шауль не пождёт? Дай человеку поспать.

— Он причастен к исчезновению, как минимум, троих из нашего списка.

— Ну и что? У тебя есть, что ему предъявить?

— Переписка по электронной почте с двумя из пропавших, где он назначал им встречи.

— Да он тебя пошлёт и будет прав! Скажет, что обувь им ремонтировал, например. Или канализацию прочищал. Если вообще согласится разговаривать. Мол, вызывайте к себе в управление повесткой, там и поговорим.

— Тогда нужно идти к Дрору.

— Прямо сейчас, в три часа ночи?

— Ну, завтра утром…

— Вот тогда и заводи такие разговоры! — Штрудель, похоже, разъярился не на шутку и выключает телефон.

Некоторое время я слушаю короткие гудки, потом прикидываю, что раньше, когда мы вместе ловили российских бандитов и он был у меня в подчинении, такого хамского тона он себе не позволял. Впрочем, сегодня совсем иная ситуация, и я уже не тот бодрый капитан, перед которым лейтенантики становились навытяжку.

Ну да ладно, ещё возникнет ситуация, когда выскажу ему всё, что думаю по поводу рано оперившихся птенцов. А такая ситуация возникнет, я не сомневаюсь.

Ещё разок пробежав взглядом листки с перепиской, я захлопываю ноутбук, который сегодня так и не понадобился, и отправляюсь спать. Перед тем, как погрузиться в сон, я лениво размышляю, что не мешало бы, наверное, пробежаться по сайтам всяких научно-технических сенсаций, которые посещал перед исчезновением доктор Давид Лифшиц, но вставать и садиться за компьютер уже лень.

Завтра, всё завтра…

Утром чуть свет не выспавшийся Штрудель подобрал меня, и мы поехали в управление. Но капитана Дрора на месте не оказалось и, как нам удалось выяснить, не будет почти до самого вечера. Попробовал я было напрячь Винтермана и поделился тем, что нарыл ночью, но тот никаких решений в обход начальства принимать не захотел.

— Никто не умер, — разводит он пухлыми ручками, — столько прождали, так что ещё один день ничего не изменит.

Решаю не вступать с ним в дебаты и топаю к компьютерщику Ави. Тот, конечно, для порядка немного поартачился, мол, без приказа начальства шарить по компьютерным базам он не имеет права, но я напоминаю, что один раз мы с ним уже вспоминали человека по имени Шауль Кимхи, и это имя показалось ему знакомым. Ну, разве не интересно выяснить всё до конца? К тому же, Штрудель уже искал его по компьютерной базе полиции и ничего не нашёл, да и какой он компьютерщик, в конце концов? Ему бы только кофе пить да булки хомячить. Не то что некоторые, для которых это раз плюнуть…

Ави успешно заглатывает приманку, чешет репу, а потом отчаянно машет рукой:

— Поищем твоего человечка. Если для дела, то Дрор возражать не станет…

— Не станет! — заверяю его и сажусь подальше от компьютеров, так как помню, что Ави не любит, когда кто-то стоит за спиной и пялится на экран.

Пару минут Ави усердно колотит по клавишам, открывает и закрывает какие-то страницы, потом даже перезагружает компьютер, и всё время лицо его мрачное и недовольное, а в конце и вовсе злое.

— Чепуха какая-то! — выдаёт он неожиданно сварливым писклявым голосом. — Я уже и полицейскую базу вторично перелопатил, и базу Налоговой инспекции, и базу Института национального страхования — нигде нет такого человека. Однофамильцы есть, а его самого нет. Словно сам человек существует, а упоминаний о нём нигде нет или они кем-то уничтожены.

— О чём это может говорить? — настораживаюсь я, и под ложечкой у меня начинает неприятно сосать.

— Не знаю. Первый раз с такой ситуацией сталкиваюсь. Или этот Шауль очень серьёзно засекречен какой-нибудь правительственной службой, или он попросту не гражданин Израиля, сведений о котором в официальных источниках быть не может.

— И что нам теперь делать?

— Последний вариант: попробуем сунуться в базу Министерства Обороны.

— А получится? Туда наверняка допуск нужен…

— У меня не получается? — хмыкает Ави и снова погружается в компьютер.

Но и здесь его ждала неудача.

— Войти-то в базу я смог, — объясняет он мне, — но дальше начинается интересная штука. Компьютер не пишет, что такого человека в базе не существует, но чтобы пройти дальше, на следующий уровень, требуется очередной пароль, притом такой, что взломать мне уже не по силам. Да и пробовать не хочу, потому что меня в ту же секунду вычислят, и что будет дальше, можно только догадываться. С военными шутки плохи…

— Вот оно как, — разочарованно тяну я и чувствую, как ниточка, за которую я так неожиданно ухватился, становится всё тоньше и готова оборваться.

— Может, сделать проще, — предлагает Ави, — у нас есть его электронная почта, значит, мы можем написать ему письмо от имени какого-то придуманного персонажа и договориться о встрече. Как?

— Я думал об этом варианте, но письмо от незнакомого человека может его насторожить, и он заляжет на дно ещё глубже. Первый же его вопрос, если он даже захочет откликнуться: откуда у вас адрес моей почты? Что мы ответим? Импровизация тут явно не прокатит. Если сослаться на Лифшица или Адари, с которыми он стопроцентно общался, то нам вовсе не известно, как он к этому отнесётся. Может, просто послать…

Тут как нельзя кстати появляется Штрудель, который тащит всем по стаканчику с крепким горячим кофе и булочкой.

— Отчего, друзья, у вас такие кислые физиономии? — радостно трубит он. — Компьютеры накрылись? Виндовс полетел? Начальство злобствует?

— Без тебя работа не ладится! — огрызаюсь и ехидно замечаю: — А где ты, между прочим, всё утро болтался?

— Понимаешь, шеф, — хохочет Лёха, — армейских друзей встретил. Иду по коридору, а меня окликают. Пригляделся, а это двое ребят из моего взвода…

— Ты же в российской армии служил.

— А я и здесь уже успел. Сам в боевые части напросился, и даже повоевал… Так вот, им нужны были какое-то справки, но очередь неимоверная. Пришлось помочь…

— Стоп! — неожиданно вопит Ави. — Вспомнил, откуда мне это имя знакомо! Мы с Шаулем вместе служили в авиации! Только я компьютерщиком, а он техником — обслуживал самолёты.

— Ну-ка, ну-ка… — Я подсаживаюсь к нему поближе, не обращая внимания на Штруделя.

— Три года на одной военной базе прослужили. Одновременно с ним на третий год службы в университет поступали, только я на компьютерный факультет, а он на аэрокосмический…

— Ого, — булькнул из-за спины Лёха, — я теперь понял, куда он людей девает: в космос отправляет, на Марс или на какую-нибудь Альфа Центавра!

— Может, заткнёшься? — обрываю его.

— Парень был как парень. Как и все мы в то время, — продолжает вспоминать Ави. — А больше и сказать нечего…

— Может у тебя сохранились армейские фотографии с ним и его координаты?

— Конечно, сохранились, только дома.

— Погнали за ними к тебе домой, — предлагает Лёха, — одна нога здесь, другая там.

— Меня ж начальство со свету сживёт, если на месте не обнаружит. Вдруг что-нибудь срочное потребуется.

— Говорю ж тебе, мы это мигом оформим, — тянет его за рукав Лёха. — А если что, так тебя Даниэль прикроет — ему сегодня всё разрешено!

— Ну, смотрите, — грозит Ави, — если возникнут проблемы, свалю всё на вас!

— Капитана Дрора сегодня всё равно весь день не будет.

— Да тут и без него начальников хватает…

Пока Штрудель с Ави нет, я отправляюсь за отведённый мне стол в кабинете, где сегодня Винтерман тоскливо раскладывает пасьянс на своём компьютере, и решаю просмотреть сайты, на которые заходил доктор Лифшиц.

Обрадованный неожиданно свалившейся ему на голову компанией в моём лице Винтерман что-то спрашивает меня, но я слушаю невнимательно и отвечаю невпопад. Так что скоро он от меня отстаёт. Чувствую, ему очень интересно узнать, чем я сейчас так увлечён, но он помнит приказ Дрора и потому сильно не докучает.

Буквально с самой первой ссылки, которую я открыл, меня начинает колотить непонятная дрожь, и я жадно углубляюсь в чтение, а потом и вовсе распечатываю себе текст на бумаге.

А написано там следующее.

…Археологические находки

В археологических экспедициях, при раскопках древних строений и захоронений, по некоторым сведениям, часто обнаруживаются предметы, которые не могли быть произведены во время, в которое эти строения и захоронения возводились. Исследования некоторых находок показывают, что возраст вещей соответствует возрасту раскопанных поселений и гробниц, а некоторые обнаружены в геологических слоях, которые относятся к тому времени, в котором даже не успел появиться на свет первый человек. Научно не доказано, что эти предметы принадлежали путешественникам во времени. Но и обратных доказательств так же не существует. Тем не менее, все эти случаи могут быть лишь рекламными трюками и газетными «утками». Ситуация напоминает финальную сцену из фильма «31 июня», когда герои в нашем времени видят среди экспонатов замка-музея Перадор магнитофон, о котором им рассказывают, что он неизвестно как попал в прошлое (при этом главный герой предполагает, что, скорее всего, магнитофон забыл в музее кто-то из посетителей).

Вот некоторые примеры подобных находок:

— В Китае были обнаружены современные швейцарские часы в китайском захоронении, возраст которого — не меньше 400 лет. Захоронение до нашего времени не вскрывалось. Часы, скорее всего, женские, были в таком виде, как будто бы провели под землей несколько сотен лет. Часы были в абсолютно нерабочем состоянии. Внутри браслета выгравировано название швейцарской фирмы Swiss.

— В 1880-х годах в США во время бурения скважины обнаружили предмет из металла, который имел искусственного происхождения. Возраст находки был определён как 400 тысяч лет. Предмет представлял собой монету из неизвестного сплава, на обеих сторонах были изображены иероглифы, не поддающиеся расшифровке. Исходя из факта, что человек современного типа появился на Земле около 100 тысяч лет назад, находка не может быть признана рядовой.

— В середине XIX века в США в куске угля была обнаружена намертво спаянная с породой цепочка из чистого золота. Возраст этого украшения был определён в несколько миллионов лет (хотя в то время на планете жили динозавры, а до появления человека оставались миллионы лет).

Научные гипотезы и открытия

Научные исследования возможности путешествия во времени рассматриваются учёными разных стран на протяжении длительного времени. Тем не менее, хотя не была доказана принципиальная невозможность таких путешествий, учёные сходятся на том, что практические проблемы, связанные с путешествием в прошлое или будущее, настолько велики, что, по всей видимости, оно никогда не будет осуществлено.

Вместе с тем, есть и иные точки зрения на проблему путешествий во времени.

Исследования Стивена Хокинга

Очень большое внимание к математическому обоснованию возможности использования чёрных дыр в интересах человечества и к проблеме создания машин времени проявил известный космолог Стивен Хокинг. Больной смертельным заболеванием — амиотрофическим латеральным склерозом (ALS, иначе «болезнь Лу Герига»), он сосредоточился на работе по самым сложным проблемам общей теории относительности. В начале 1970-х годов Хокинг публикует серию научных работ, в которых показывает, что сингулярности в теории Эйнштейна (точки, где гравитационное поле становится бесконечным — например, в центре черной дыры или в момент Большого взрыва) являются существенной частью релятивистской картины мира и не могут быть проигнорированы. В 1974 году Хокинг доказал, что чёрные дыры излучают то, что получило название «излучение Хокинга», поскольку это излучение просачивается даже через гравитационное поле чёрной дыры. Эта работа стала первой серьезной попыткой применения квантовой теории к теории относительности.

В 1990 году Хокинг знакомится с работами своих коллег, которые предлагали различные варианты конструкции машины времени. Отношение Хокинга к подобным исследованиям было достаточно критическим, и аргументировалось это тем, что мы до сих пор не встречаем на улицах пришельцев из иного времени. Поэтому Хокинг заявил, что должен существовать некий закон, который запрещает путешествия во времени. По сути, это было выдвижением «гипотезы о защите хронологии», которая должна была исключить путешествия во времени на основании законов природы и «сохранить историю для историков».

Тем не менее, учёные-физики не смогли отыскать такой закон, который прямо запрещал бы путешествия в прошлое и будущее. Была высказана идея, что подобные перемещения во времени ничем не противоречат известным законам физики и законам природы. Позже сам Хокинг, который также не смог выявить закон, запрещающий путешествия во времени, заявил, что если путешествия во времени и возможны, то они неосуществимы.

Теория Амоса Ори

В 2007 году профессор Израильского технологического института, известный учёный Амос Ори заявил, что мировая наука к настоящему моменту имеет все необходимые теоретические знания для того, чтобы подтвердить возможность путешествия во времени. Ори опубликовал во влиятельном научном журнале «Физическое обозрение» статью, в которой было напечатано математическое обоснование путешествия во времени.

За основу своего исследования Ори взял написанный в 1949 году вывод Курта Геделя (одного из коллег Альберта Эйнштейна) о том, что теория относительности дает основания предполагать существование различных моделей времени и пространства. Альберт Эйнштейн в своих трудах отмечал, что возможно достичь замедления течения времени и искривления пространства с помощью мощных сил гравитации.

На основании этого Ори пришёл к выводу, что в случае придания искривленной пространственно-временной структуре формы кольца или воронки возникнет возможность путешествий во времени — прошлое. Во время такого перемещения человек будет все дальше углубляться в глубины прошлого — с каждым новым витком. Для такой машины времени необходимы гигантские гравитационные силы, которые существуют только вблизи «чёрных дыр».

Несмотря на создание математической модели, доказывающей возможность путешествия во времени, технические средства нашей эпохи не позволяют сделать подобную машину времени.

Большой адронный коллайдер как машина времени

В 2008 году двое российских учёных-математиков Ирина Арефьева и Игорь Волович высказали гипотезу, что Большой адронный коллайдер в Европейском центре ядерных исследований (ЦЕРН) под Женевой, который тогда находился в стадии строительства, может создавать миниатюрные кротовые норы, которые сделают возможным ограниченное перемещение во времени как в прошлое, так и в будущее.

Если бы они оказались правы, то это бы означало, что впервые в истории на нашей планете была создана машина времени. Журнал «New Scientist» опубликовал предположение, что, если путешествие во времени возможно, то теоретически переместиться назад можно исключительно до того момента, когда была изобретена первая машина времени. Это означает, что с этого момента мы можем принимать «гостей из будущего». «New Scientist» предположил, что 2008 год может стать началом эпохи путешествий во времени.

Известный физик Джон Гриббин, комментируя такую гипотезу, вспомнил известную поговорку учёных-физиков: «Существует все, что не противоречит законам физики». Но он скептически отнёсся к возможности создания Большим адронным коллайдером «кротовых нор» и заявил, что, если БАК и создаст «временной тоннель», то это будет настолько мизерная «кротовая нора», диаметром во много раз меньше атома, что сквозь нее ничего не сможет никуда переместиться и, разумеется, в ближайшее время никаких «гостей из будущего» в нашем времени не появятся. Однако, он не исключил, что это «не полностью безумная идея».

Возможные парадоксы путешествий во времени

При путешествиях во времени, если бы они были изобретены, возможны самые разнообразные парадоксы. В фантастической литературе и кинематографе эта тема обыгрывается достаточно часто. Наиболее известный парадокс из фантастических произведений про путешествия во времени — это ситуация, в которой путешественник во времени отправляется в прошлое и совершает событие, которое меняет историю настолько, что сам он не появляется на свет в будущем, например, убивает своих предков, или же самого себя, или же совершает поступок, который повлияет на будущую историю, в которой кто-то из людей, играющих в истории важную роль, не появится. Такая ситуация, например, представлена в сериях «Внешних пределов» «Точка разрыва» и «Иное время», в рассказе Рэя Брэдбери «И грянул гром» и во множестве других произведений литературы и кинематографа.

Проверить, «прописана» ли история вся сразу и навсегда и путешествия во времени — лишь её часть, или на самом деле возможно будет, в случае открытия путешествий в иные эпохи, менять историю, и парадоксы таких путешествий на самом деле будут существовать, не представляется возможным, пока эти путешествия не будут открыты в реальном мире…»

Поначалу я читаю всю эту информацию на одном дыхании, как захватывающее приключенческое чтиво, но так ни во что, по сути дела, и не врубаюсь. Остаётся лишь привкус какой-то слегка приоткрытой тайны, которая обволакивает мозг и уже не отпускает. Мельком глянув на помещённые рядом с текстом фотографии великого Стивена Хокинга и пока не известного мне моего соотечественника Амоса Ори, я принимаюсь читать снова, но уже медленно и вдумчиво, всё время борясь с желанием побежать по тексту дальше.

Я уже понимаю, что никакого собственного мнения выдать по поводу этой информации не смогу, пока не переварю её, сто раз не обдумаю, не прокручу её, как цветные стёклышки в калейдоскопе, не засну с ней, чтобы она приснилась мне в цвете и движении… Это настолько ошеломляюще, что если бы кто-то сейчас обратился ко мне с каким-то вопросом, я бы его даже не расслышал.

И в то же время что-то подсказывает мне, что информация о перемещениях во времени попала ко мне совсем не случайно. Мистика какая-то. Что-то в этом мире меняется, а что, я понять пока не в состоянии.

Выключив компьютер, чтобы Винтерман не подглядел за тем, что я сейчас изучаю, я хватаю пачку сигарет и выметаюсь вон из кабинета куда-нибудь, где никого нет, чтобы спокойно всё обдумать и хоть немного успокоиться.

А среди ночи раздаётся телефонный звонок, и капитан Дрор злым и грубым голосом рычит мне в самую барабанную перепонку:

— Даниэль, я закрываю ваше расследование. Спасибо за проделанную работу, но больше ничего делать не надо. Можешь возвращаться на своё прежнее место. Там тебя ждут. Полиция Израиля больше не нуждается в твоих услугах…

8

До утра я больше не могу сомкнуть глаз, а чуть свет мне звонит Штрудель. Ему ещё не известно, что меня отстранили от дела, поэтому он принимается рассказывать, как вчера они с Ави ездили за армейской фотографией и координатами Шауля Кимхи. Но дома у Ави был такой беспорядок, что они проискали почти два часа, но, в конце концов, всё, что нужно, нашли. Потом решили, что в полицию возвращаться уже поздно, а капитана Дрора всё равно нет, поэтому Штрудель с чистой совестью укатил домой, а Ави вообще никуда не понадобилось ехать, он и так уже находился дома.

— Сейчас заскочу за тобой, и мы поедем в полицию… или где-нибудь в другом месте продолжим работать?

— Фотография у тебя с собой? — мрачно спрашиваю я.

— Естественно. Я обещал вернуть Ави, как только с ней поработаем.

— Тогда ко мне заезжай…

Минут через десять Лёха уже у меня.

— Шеф, что такой мрачный? На тебе лица нет. У нас же всё складывается замечательно. Сейчас фотку изучим и поедем к этому Шаулю.

— Погоди…

Рассказываю Лёхе о ночном звонке капитана Дрора и своём отстранении от работы, а сам краем глаза наблюдаю за ним и жду реакции. Просто не раз уже замечал я, как меняется человек в Израиле, и его реакции на самые обычные вещи порой самые непредсказуемые. То ли не хотят портить отношения с самодуром-начальником, то ли просто прогибаются и автоматом становятся на сторону сильного. Но рассчитывать на дружбу и понимание приходится всё реже. Каждый сам по себе, и обидней всего, что это становится нормой.

Минуту Лёха раздумывает, потом загробным голосом спрашивает:

— Ну, и что ты решил? Всё бросишь?

Что-то перемыкает у меня в голове, я резко бью кулаком по столу и лезу в холодильник за бутылкой водки.

— Не стоит, шеф! — Лёха укоризненно качает головой. — Это не выход!

— А подметать улицу — выход?! — Голос мой помимо желания переходит на крик. — Какого чёрта ты меня сосватал в полицию? Сидел бы я в дерьме и сидел, а то уже размечтался, что проведу это расследование, раскручу так, как никому другому не по зубам, и жизнь моя наладится, я снова вернусь в свою привычную полицейскую среду! А тут, только показался просвет, меня сразу ногой под зад, мол, знай, русская свинья, своё место и не разевай рот на чужой каравай. И без тебя есть, кому работать в доблестной израильской полиции!.. Ничего не хочу больше — вот выпью сейчас пару стаканов и спать завалюсь. Устал я… А завтра снова сяду на метлу и полечу к своим мусорным бакам! Кувыркайтесь без меня…

Штрудель с силой выдёргивает у меня из рук водку и суёт назад в холодильник:

— Не узнаю тебя, шеф! Первый раз таким вижу. Ты что, на себя уже рукой махнул?

— А что мне остаётся? — постепенно успокаиваюсь, но руки всё ещё подрагивают и почему-то начинает ломить в затылке.

Лёха задумчиво сидит за столом и крутит в руках чашку с насыпанным, но так и не заваренным кофе:

— Не знаю, что произошло с начальством, но это что-то ненормальное. Сам посуди, наше расследование начато по инициативе Дрора. Пригласить тебя была моя идея, но грош ей цена была бы, если бы Дрор не поддержал. Карт-бланш на расследование — тоже с его подачи… Что же сегодня с ним случилось?

— А ты не понимаешь? — Я хожу из угла в угол и никак не могу успокоиться. — Это же стандарт! До вчерашнего дня, пока мы не стали разыскивать Шауля Кимхи, всё было нормально. А потом Ави полез в базу Министерства Обороны, и это тут же засекли. Видно, кому-то очень не хочется, чтобы информация об этом загадочном типе просачивалась наружу. Выяснить, с какого компьютера заходили, сам понимаешь, не проблема. Ну, и понеслась обратная реакция. Дрору откуда-то сверху сразу дали отмашку, чтобы сворачивал расследование.

— Хочешь сказать, что за этим Кимхи стоят какие-то могущественные покровители, которые могут притопнуть ножкой на израильскую полицию?

— А что в этом необычного? Возможно, он носитель каких-то секретов, и о них никому знать не положено. Если его изо всех компьютерных баз исключили, а Министерство Обороны засекретило по полной программе, значит, всё серьёзно настолько, что Дрору оставалось лишь поджать хвост, как побитой собачонке, и тут же послушно разогнать нашу группу…

Лёха внимательно меня слушает и неожиданно усмехается:

— Вот и замечательно, шеф! Вижу, что ты по-прежнему на коне, а водка в холодильнике пускай подождёт до победы… То есть, как я понял, мы продолжаем наше расследование даже вопреки приказам Дрора?

— Я-то продолжу, у меня других вариантов нет, — вздыхаю я, — не хочу назад на метлу, а тебе это расследование надо? Меня дальше, чем на прежнюю благословенную работу не сошлют, а ты вполне можешь вылететь на улицу. Ради истины, — тут я помимо желания впадаю в пафосную риторику, — ты готов пожертвовать своим положением?

— Не готов, — отрицательно качает головой Лёха, — но попробуем обмануть Дрора. Я возьму бюллетень на неделю и буду помогать тебе как частное лицо. Кто мне это может запретить?

— Но рано или поздно это всё равно станет известно. Рискуешь.

— А мы раскрутим это дело до того, как Дрор прочухается, разыщем пропавших людей и подключим жёлтую прессу. Прикроем свои тылы информационным скандалом. Телевидение, газеты, интернет. Это сегодня самое надёжное прикрытие…

— Ну, ты стратег! — удивился я изворотливости своего бывшего коллеги. На меньшее, правда, я и не рассчитывал, хотя была где-то в глубине души крохотная червоточинка. Но не изменился Лёха, не превратился в клона лейтенанта Винтермана.

— Короче, шеф, продолжаем работу?

— Продолжаем.

На армейской фотографии четверо улыбающихся парней в рыжей солдатской форме на фоне какой-то стены, увитой плющом. Правда, Ави узнать довольно сложно, потому что он тут ещё с причёской, а щёки его не такие гладкие и розовые, как сегодня.

— Вот Шауль, — Лёха указывает пальцем на крайнего парнишку — невысокого, черноволосого, с умным нервным лицом.

— Сколько лет этой фотографии?

— Двенадцать.

— Наверное, за это время он сильно изменился. Так же, как и Ави.

— Проверим. Вот его адрес. Там наверняка остались его родители, даже если он и живёт сегодня в другом месте. Постараемся у них выяснить его новый адрес.

Исподлобья гляжу на Штруделя и невольно улыбаюсь:

— Вижу, ты, брат, уже всё распланировал, как настоящий матёрый сыщик. Растёшь!

— Школа хорошая была, — расплывается в улыбке Лёха.

— Тогда поехали?

Лёха отрицательно качает головой:

— Перед тем, как ехать, у меня есть ещё пара дел. Нужно заскочить к врачу и взять бюллетень, а потом отогнать полицейскую машину в управление и сообщить, что неделю не буду вылезать из кровати. Чтобы подозрений не было… Мне на это понадобится, максимум, пара часов, потом я вернусь, и раскатывать будем уже на моей машине.

— Всё продумал, молодец! — восхищаюсь расчётливостью друга. — Давай, действуй. Не теряем времени, а то у нас, как я понял, всего неделя на разгадку тайны. Потом будет поздно, головы полетят.

Пока Лёхи нет, снова читаю информацию с сайта сенсаций. Но читаю уже медленно, часто останавливаюсь и пытаюсь размышлять о прочитанном.

Путешествие во времени. Голубая мечта человечества уже много веков. Сколько об этом книг написано, историй сложено, фильмов снято… Имеет ли это какое-то отношение к нашим баранам? В принципе, это могло быть просто элементарным любопытством доктора Лифшица, потому что и в самом деле описанные здесь факты весьма наукообразны и похожи на реально происходившие. Начинаешь читать их, и не оторвёшься. Хотя… столько уже раз мы становились свидетелями дутых сенсаций. Читали откровения очевидцев, вроде им безоговорочно доверяли, а потом это оказывалось всего лишь газетной уткой. Не более того.

Причин исчезновения доктора Лифшица можно с ходу выдать добрый десяток. Отправиться в путешествие во времени, которым он так интересовался, думаю, пока никому не по силам. Так что этот вариант и рассматривать не стоит. В статье ясно говорится, что в ближайшее время человеку это пока не светит.

Тем не менее, если ещё раз проанализировать обращения Лифшица и Адари к этому загадочному Кимхи, то создаётся впечатление, что всё совсем не случайно окутано таким покровом секретности, а предмет их интереса не может быть банальным и обыденным. Хотя можно предположить, что здесь столкнулись две параллельные вещи — профессиональная деятельность Кимхи в какой-нибудь засекреченной военной области и какие-то совершенно не связанные с этим вещи, на которые клюнули наши пропавшие. Например, обыкновенная бытовая продажа дома или машины — да мало ли что может быть? Кимхи же, в конце концов, не робот, и ничто человеческое ему не чуждо.

И всё-таки, мне думается, никакие варианты, даже самые фантастические и невероятные, отвергать нельзя. Чутьё бывшего сыщика, знаете ли, редко подводит…

А тут и Штрудель подоспел. Звонит мне, мол, спускайся вниз, я тебя ожидаю в машине у подъезда.

Полицейскую форму он благоразумно оставил дома и вырядился в майку с облупившимся символом какого-то американского университета и поношенные шорты. Сзади оттопыривается пистолет, который не прихватить с собой Лёха не мог. Раз уж не форма, так хоть оружие…

— Едем в Рамат-Авив, — жизнерадостно сообщает он, — там обитают старики Кимхи.

— Это далеко?

— Где-то около часа, если пробок на дороге не будет. Кстати, я проверил по нашей базе его родителей — всё в полном порядке, живы-здоровы старички и прозябают по указанному адресу. Вилла у них там двухэтажная…

— Тогда чего мы ждём?

9

Родители Шауля Кимхи оказались милыми и гостеприимными людьми, которые порядком истосковались по нормальному человеческому общению, проживая в своей действительно шикарной вилле в спокойном и богатом Рамат-Авиве. Вокруг них почти нет многоэтажек, населённых пролетарским населением, зато полно таких же, как они, стариков, забытых своими занятыми отпрысками, почти не покидающих своих вилл и редко с кем общающихся.

Их не насторожило даже то, что какие-то мужчины, разговаривающие на иврите с сильным русским акцентом, явились к ним и выспрашивают о том, как разыскать их сына.

— Так редко к нам приходит кто-нибудь в гости, — посмеиваясь, говорит миниатюрный аккуратный старичок в очках с выпуклыми линзами и неожиданно пышными седыми усами, — что мы с женой любому человеку рады. Что желаете: чай, кофе или сок?

— Холодной воды, если можно. — Штрудель осторожно проходит вслед за старичком в большой зал, все стены которого увешаны картинами и фотографиями во всевозможных рамках.

— Жена, принеси нашим гостям воды из холодильника, а мне чашечку кофе! Проходите, пожалуйста, присаживайтесь на диван.

Мы с интересом оглядываемся по сторонам, и самые, наверное, интересные фотографии на стенах те, на которых можно проследить весь жизненный путь нашего старичка. Сперва это бравый боевой десантник с едва пробивающимся пушком на щеках, потом лейтенант с первыми ленточками наград на груди, а в конце знающий себе цену полковник, и много с ним на фотографиях людей, чьи имена у всех на слуху, а лица некоторых даже сегодня не сходят с газетных страниц и книг по истории нашей страны.

— Интересную жизнь вы прожили однако, — невольно вырывается у меня.

— Почему прожил? — самодовольно усмехается старик. — Жизнь продолжается, вот только молодёжь всё меньше интересуется историей нашего государства и той ценой, которую мы заплатили за его независимость. Даже нашему сыну это почти не интересно. Он, конечно, человек занятый, работа у него отнимает всё свободное время. Но нельзя же так! Мы с женой постоянно говорим ему, чтобы о себе подумал и своём будущем, мол, когда ты, наконец, женишься и подаришь нам наследника? Молчит, только усмехается. А ещё говорит, что у него столько работы, что не хватает времени не только на то, чтобы познакомиться с хорошей девушкой, а даже на то, чтобы посетить нас, своих родителей, которые отдали всё, чтобы он был такой, какой есть сейчас…

— А какой он сейчас? — не выдерживает Штрудель. — Чем он занимается сегодня?

— Простите, а кто вы такие? — удивляется старик. — Разве вы не знаете, чем он занимается?

— Мы его армейские друзья, — выкручивается Штрудель и машет в воздухе фотографией Ави, — двенадцать лет не виделись…

— Ну, тогда ладно… Я и сам не знаю точно, как называется организация, в которой он работает. Одно скажу — организация серьёзная и свою деятельность не афиширует. Да и Шауль, когда его спрашиваем, ничего не рассказывает. Ну, не рассказывает, значит, так и надо. Я-то знаю, что такое секретность — многое повидал в жизни…

— Может, дадите его адрес? Мы бы его навестили, от вас привет передали бы…

Старик закатывается от смеха над Лёхиной просьбой:

— Я ему сейчас позвоню, и он за вами подъедет. Уверен, что он будет рад своим старым армейским друзьям…

— Ни в коем случае! — чуть ли не хватает его за руки Лёха, опасаясь, как бы старик и в самом деле не принялся звонить своему непутёвому сыну. — Мы хотим ему сюрприз сделать и появиться неожиданно. То-то он обрадуется.

Откуда-то из глубины дома появляется старушка, мать Шауля, с подносом, на котором высокие бокалы и кувшин с водой, и внимательно оглядывает нас:

— А вы и в самом деле друзья нашего сына? Дайте-ка посмотреть фотографию.

Штрудель обречённо протягивает ей снимок, и она минуту вглядывается в него, потом тяжело вздыхает:

— Ничего без очков не вижу. Хотя за столько лет каждый из нас настолько изменился… — И прибавляет уже мужу: — Ну, что ты их допрашиваешь? Дай адрес и телефон сына! Охота мальчикам сидеть с тобой — им друга повидать хочется…

— Конечно, — сразу начинает суетиться старик и распахивает ежедневник, лежащий на телефонном столике, — вот, перепишите отсюда.

Штрудель мгновенно перекатывает адрес и сразу начинает торопиться:

— Ну, нам пора ехать. Времени мало, а то у нас выходной лишь сегодня, а мы хотели бы ещё посидеть вместе, пообщаться, в кафе сходить, отметить нашу встречу…

— Ох, я не уверен, что у него будет на это время, — печально качает головой старик.

— Ничего, что-нибудь придумаем…

Живёт Шауль Кимхи в одном из новых престижных районов Тель-Авива на берегу моря. Подъехав к дому на тихой зелёной улице, мы останавливаемся и начинаем прикидывать, как себя вести, встретившись с человеком, о котором, по сути дела, ничего не знаем. Как он отреагирует на визит незнакомых людей, если и с теми, с кем знаком, встречается с очень большой неохотой?

— Если он из какой-то серьёзной конторы под прикрытием Министерства Обороны, — рассуждает Штрудель, — то стандартное полицейское хамство тут не прокатит. А если станем разводить антимонии и что-то врать, то он просто захлопнет дверь и даже не станет с нами разговаривать… Что предлагаешь, шеф?

Я тоже думаю. Пока Лёха был в полицейской форме, ещё можно было ломиться напролом. Хоть это не самый оптимальный вариант, чтобы расположить человека к общению, но иногда такое срабатывает лучше, чем вежливое расшаркивание и интеллигентные экивоки. В нашем же случае мы вообще понятия не имеем, с кем придётся иметь дело.

— Полицейское удостоверение у тебя с собой? — спрашиваю я.

— Оно у меня всегда с собой.

— Тогда попёрли буром. По ходу дела решим…

Мы выходим из машины и идём к дому, поглядывая по сторонам и стараясь особо не светиться.

— Тс-с, смотри! — Лёха хватает меня за рукав и тянет в тень под дерево.

Входная дверь в доме Шауля распахивается, и оттуда высовывается спортивного вида парень с короткой стрижкой и оттопыривающимся из-под майки пистолетом. Оглядев улицу и не заметив нас, он что-то кричит в проём двери, и оттуда показывается ещё один такой же парень, толкающий перед собой человека с окровавленным лицом и руками, скованными за спиной наручниками.

— А ведь этот, с разбитой физиономией, и есть Шауль Кимхи. По-моему, это он на фотографии, — шепчет Лёха. — Что у них тут за баталии? А мы в самый раз подоспели… Что будем делать, шеф? Примем бой и спасём пациента?

— Подожди, — отмахиваюсь я, — давай посмотрим, что будет дальше.

А дальше события развиваются совсем для нас неожиданно. Человек с разбитым лицом неожиданно разворачивается и отработанным ударом ноги посылает переднего из парней в нокаут, но ничего больше сделать не успевает. Тот, что сзади, ловко подсекает его, и Кимхи катится по ступенькам, оставляя на камнях следы крови.

— Шеф, что мы ждём? — торопит меня Лёха. — Надо спасать парнишку, а то эти гориллы его замордуют. И мы не успеем у него ничего узнать.

— Подожди ещё капельку…

А парни уже пришли в себя, подхватывают под руки избитого человека и волокут к большому белому джипу у калитки дома.

— Они сейчас уедут! — почти стонет Штрудель.

— Погнали!

Но остановить их мы не успеваем. Мотор взревел, и джип трогается, постепенно набирая скорость.

— Шеф, быстро в машину! — кричит Лёха. — Эх, давненько я в гонках по пересечённой местности не участвовал!

10

— Не нужно их догонять и тормозить раньше времени, — предупреждаю Штруделя, — посмотрим, куда они поедут. Это в любом случае не помешает знать.

Но белый джип как раз никуда не спешит и едет по улице неторопливо, соблюдая правила движения и пропуская пешеходов. В какой-то момент мне даже показалось, что парни в джипе заметили преследование, но скрываться не хотят, а как бы даже играют с нами.

Штрудель тоже замечает это и ворчливо спрашивает:

— Ну, и долго мы будем играть в догонялки? Может, пора брать их за жабры?

— Если ты заметил, у ребятишек пушки на боку, да и плечики накачаны. Хочешь с ними в рукопашной помахаться? Только зачем нам это?

— Там же Шауль с разбитой физиономией…

— Ты уверен, что это он?

— Кажется, он, а кто ещё…

— Может, заслужил. А мы помешаем торжеству справедливости…

Тем временем джип уже выехал на приморское шоссе и теперь рассекает вдоль берега моря. Мы немного отстаём, потому что машинка у Штруделя всё-таки классом пониже.

— Нет, нужно их останавливать! — Штрудель вжимает педаль газа до отказа, но расстояние между машинами почти не сокращается.

— Что-то мне подсказывает, что вероятность дать кому-то по морде у нас точно такая, как и получить…

— Не дрейфь, начальник! — скалится Лёха. — Мы тоже ребята не от сохи!

На пустынном отрезке дороги среди скал, отсекающих панораму вперёд и назад, джип, наконец, съезжает на обочину и останавливается. Парень, сидевший рядом с водителем, выходит и неспеша идёт в нашу сторону. Мы метрах в тридцати от них, и Штрудель первым выбирается из машины. Следом за ним я.

— Добрый день, господа! — Парень притормаживает в десяти шагах от нас. — Что-то вам от нас нужно? Зачем вы нас преследуете?

— Мы видели, как вы избивали человека, — не менее вежливо отвечает Лёха, — и я, как представитель полиции Израиля, хотел бы услышать ваши объяснения по этому поводу.

Парень криво усмехается и демонстративно сплёвывает:

— Слушай, ты, представитель полиции Израиля, ехал бы ты своей дорогой и не лез туда, куда тебя не звали! Тебе что, наркоманов и проституток на улице не хватает?

Штрудель неторопливо вытаскивает из заднего кармана шорт полицейское удостоверение и машет им в воздухе:

— Вот моё удостоверение, чтобы вы не сомневались, кто я. А теперь я хотел бы увидеть ваши документы. И разрешение на ношение оружия.

— Да пошёл ты! — парень разворачивается и вразвалочку идёт к джипу.

— Стоять! — Штрудель красиво, как учили на стрельбах, лезет за пистолетом, но происходит неожиданное. Парень молниеносно выхватывает свой пистолет и стреляет. Так на стрельбах не обучают, но Штруделя отбрасывает назад, однако он не падает, лишь хватается за правое плечо, по которому сразу начинает расползаться бурое кровавое пятно.

Этого я вынести уже не могу: мгновенно подхватываю выроненный Штруделем пистолет, быстро передёргиваю затвор и стреляю в парня. Видимо, сноровку за годы, что я не держал в руках оружие, я всё же не утратил, потому что парень секунду спустя уже корчится на песке и пускает изо рта кровавые пузыри.

Не теряя времени, я бросаюсь к джипу, рывком распахиваю водительскую дверь и выдергиваю второго парня наружу. И вовремя — тот уже достал свой пистолет, чтобы помочь поверженному коллеге. Остаётся только стандартно врезать ему в висок, чтобы он безвольно опустился рядом с джипом.

— Лёха! — Я оглядываюсь на Штруделя и вижу, как тот опускается на песок, зажимая рану на плече. — Как ты?

— Ничего, сносно, — прошипел Лёха и поморщился. Всё-таки мало приятного получить пулю в плечо. — Дай руку, помоги встать.

Я дотащил Лёху до нашей машины и стал искать, чем перетянуть рану.

— Оставь меня, иди и посмотри, что с ними. — Лёха всё ещё морщился, но терпеть боль уже может.

Мимо затихшего на песке парня я прохожу, отвернувшись. Хоть это и жестоко, но мне его не жалко — он стрелял первым и ранил моего друга. За такие вещи наказывают. Второй парень пока лежит рядом с джипом, но уже потихоньку приходит в себя.

— Ты, мужик, даже не представляешь, с кем связался! — хрипит он. — Лучше тебе поскорее сделать ноги отсюда или вообще из страны уехать!

— Чего-о?! — Я повторяю стандартный удар, и он успокаивается уже на более длительный срок.

После этого я заглядываю в машину, где сидел человек с разбитым лицом и, не делая попыток скрыться, мрачно наблюдает за происходящим наружи.

— Выходи, ты свободен. — Я говорю это по-русски, но человек, как ни странно, понимает. Он лишь протягивает мне руки, скованные наручниками, и просит тоже по-русски, но с сильным акцентом:

— Ты их можешь их снять?

В карманах лежащего рядом с джипом парня я нахожу ключи от наручников.

— Откуда ты, приятель, русский знаешь?

— Со мной одно время много ваших работало, пришлось выучить.

— Выходи. Ты Шауль Кимхи?

— Да. А вы кто такие?

Но раньше времени я ему рассказывать не стал ничего, лишь огляделся по сторонам:

— Давай сдёргивать отсюда, а то приедет полиция, появится много ненужных вопросов…

Шауль молча вылезает из джипа и вытирает краем майки разбитое лицо:

— Ну, и куда мы поедем?

— Садись в нашу машину, а там разберёмся. Оставаться здесь нельзя ни при каком раскладе.

Шауль молча лезет на заднее сиденье Лёхиной машины, и за руль теперь сажусь я, потому что Лёха ослаб от потери крови и сидит в кресле справа от меня, откинувшись и закрыв глаза.

— Тебе в больницу надо, — говорю я ему, но Лёха отрицательно мотает головой.

— Ему и в самом деле нельзя в больницу, — подаёт голос с заднего сиденья Шауль.

— Это ещё почему?!

— Говорю, что нельзя, значит, нельзя!

— Не понял… Объясни!

Шауль нашаривает лежащую рядом с ним бутылку с минеральной водой, отпивает большой глоток и медленно, но внятно говорит:

— Потому что эти люди сразу вычислят его там и через него выйдут на нас.

Разворачиваю машину и еду назад в город, оставив обидчиков Кимхи рядом с их джипом. Один из них, кажется, уже никогда никого не обидит, а вот второй… В какое-то мгновенье я даже подумал мстительно, что, наверное, стоило и его добить, чтобы потом меньше проблем было, но вовремя вспоминаю, что я всё-таки бывший мент, а не бандит. Хотя… большая ли между ними разница? А проблем я себе уже и так настрогал со стрельбой на поражение…

— А кто эти люди, которые будут нас вычислять? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Тебе лучше не знать. Довези меня до города и высади, а сам уезжай подальше отсюда.

— Ничего себе! — удивляюсь я. — Мы ему жизнь, можно сказать, спасли, а он…

— Да уж лучше б не спасали…

Странное заявление, ничего не скажешь. Но раз уж я ввязался в эту бодягу с перестрелками и погонями, то разберусь во всём до конца. Тут уже всё в куче — и пропавшие люди, и поиски этого странного Шауля Кимхи, и прерванное следствие, и ранение Штруделя, и бодрые отмороженные ребятки на дороге.

— Куда мы едем? — снова спрашивает Шауль и начинает ворочаться на своём кресле.

— Если попытаешься выскочить на ходу или грохнуть меня чем-нибудь по башке, то сразу предупреждаю, что со мной такие номера не проходят, — предупреждаю я и краем глаза слежу за Шаулем в зеркало. — Хотя куда ты денешься — тебе так лицо разрисовали, что без врача не обойдёшься…

— Не надо врача. — Шауль, похоже, начинает более реально оценивать ситуацию. — Скажи, у тебя есть какое-нибудь надёжное место, где можно несколько дней отсидеться?

— Опасаешься, что эти ребятишки снова явятся за тобой? Да, друг Шауль, не повезло тебе…

— Откуда ты моё имя знаешь?

— Долгая история. Давай сначала придумаем, как нам укрыться, а потом поговорим. У меня к тебе вопросы есть. Много вопросов…

— Вот даже как!

— А ты думал, что твои приключения на сегодня закончились? Или мы случайные прохожие?

Зашевелился на своём месте и Штрудель:

— Где мы? Я, наверное, вырубился от боли и ничего не видел…

— Всё в порядке. Мы спасли Шауля от неминуемой гибели… Правда, Шауль? — Я глянул назад, но Шауль отворачивается и смотрит в окно на приближающиеся кварталы большого Тель-Авива. — Лёш, как ты? Потерпи чуток до больнички, там тебя перевяжут лучше, чем я перевязал…

— Я же говорил уже, что нам нельзя нигде светиться! — подаёт голос Шауль и тут же быстро и сбивчиво начинает объяснять: — Вы не знаете этих людей! Для них нет никаких тормозов. Если они что-то решили, то рано или поздно исполняют…

— Прямо-таки тайный орден какой-то! — усмехаюсь я. — Масоны, блин…

— Хуже масонов! Масоны против них слепые котята! Можете смеяться надо мной, можете говорить, что у меня мания преследования… А мне сейчас вовсе не до шуток!

— Чем же ты перед ними провинился?

— Вам лучше не знать, чтобы не подвергать себя смертельной опасности…

Я даже закашлял от его пафосного сообщения:

— Господи, ну прямо-таки латиноамериканская мелодрама! Страсти-то какие роковые!

— Если бы вы хоть одну сотую часть знали…

— А я не хочу знать одну сотую! — Я оборачиваюсь и уже без улыбки смотрю на Шауля. — Я хочу знать всё. И узнаю.

Мы въехали в город, и здесь нам уже было спокойней, чем на пустынном шоссе с редкими машинами. Если за нами кто-то увяжется, то в городе отследить нас будет гораздо сложнее. Я еду в потоке машин и раздумываю, куда податься с раненым Штруделем, которого нельзя везти в больницу, а тут ещё перепуганный Шауль Кимхи, который по неизвестной причине боится собственной тени.

— Я вот что подумал, — говорит Штрудель, — мы можем поехать ко мне. Я живу один, гостей у меня не бывает, и там нас никто не найдёт.

— Но это же почти сто километров отсюда, — сомневаюсь я, — дотянешь?

— Куда я денусь! Да на мне всё, как на собаке, зарастает. Завтра уже буду как огурец…

Шауль вроде не возражает, а я мне всё равно. Но едва мы выезжаем из города, Шауль неожиданно заявляет:

— Есть у кого-нибудь нож? И притормозите, пожалуйста…

— Решить покончить жизнь самоубийством? Сделать себе харакири? — невольно усмехаюсь я. — Не рановато ли?

— Дайте нож, — мрачно повторяет Кимхи, — это необходимо.

— В бардачке поищи, — подсказывает Штрудель, и я извлекаю оттуда тонкий китайский ножик для резки бумаги.

— Подойдёт, — кивает Шауль.

Мы съезжаем на обочину, и Шауль решительно режет себе руку чуть выше запястья.

— Вены решил вскрыть? — бормочу я, готовый в любую секунду вырвать нож из его рук. — Так поступают покинутые дамы и непризнанные поэты! А ты-то какое отношение к ним имеешь?

Шауль ничего не отвечает, лишь выдавливает из открывшейся ранки маленькую продолговатую таблетку в пластиковой оболочке.

— Что это? — Штрудель даже привстаёт со своего кресла.

— Чип. Нам всем такой вшивают, чтобы отслеживать наши передвижения.

— Значит, всё это время мы были под колпаком?! Что же ты не сказал об этом раньше?

— Я бы в другой ситуации об этом не сказал даже под страхом смертной казни, да только…

— Ладно, выбрасывай его в окно, перевяжи руку чем-нибудь и поехали. — До меня только сейчас начало доходить, в какую серьёзную игру мы ввязались, сами того не ведая.

Спустя час мы уже были у Штруделя дома. Живёт он в двухкомнатной съёмной квартире, как и любой холостяк, большую часть времени проводящий на работе, скромно и без особых изысков. Правда, у него водятся бинт и перекись водорода, так что мы быстро обработали его раны и разбитое лицо Шауля, после чего, наконец, сели передохнуть.

— А теперь, дорогой друг, — обращаюсь я к Кимхи, — выкладывай всё по порядку: кто ты такой, чем занимаешься, почему за тобой устроили охоту, а я буду по ходу дела задавать наводящие вопросы.

— А вы кто такие? И почему я должен вам что-то рассказывать? — настороженно спрашивает Шауль.

— Вот он — полицейский, — я киваю в сторону растянувшегося на диване Штруделя, — а я его друг, который, как Батмэн, всегда приходит на помощь в трудную минуту. Притом сразу предупреждаю, что если мы сейчас не получим исчерпывающих ответов на интересующие нас вопросы, то он позвонит к себе в полицию, и за тобой через пять минут приедут… Тебе же этого не хочется?

— А почему вы сразу меня не сдали? Вас бы хорошо отблагодарили.

— То есть, как и тебя, подобрали бы крепкие парнишки и сперва начистили физиономию, а потом грохнули где-нибудь в потаённом месте и трупики сбросили в море?

— И то верно. Так и было бы … Одного я пока понять не могу: для чего вам всё это?

— Мы разыскиваем пропавших людей, и следы привели к тебе.

— Ах, вот оно что! — Шауль оживлённо чешет лоб, но задевает свежую ссадину и морщится. — Значит, это вы пытались раскопать меня в базе Министерства Обороны. И этим сразу всех поставили на уши. А у нас все вопросы принято решать кардинально — если человек прокололся или засветился на чём-нибудь, то убирать его немедленно, чтобы следов не оставалось… А я-то никак не пойму, что происходит. До последнего времени всё было спокойно, а тут в одно мгновенье всё переменилось, утром позвонили мне, чтобы срочно явился в контору. Ну, я-то не вчера родился, и сразу понял, что дело тут не чисто. Пока раздумывал и прикидывал, во что это может вылиться, звонок в дверь. Открываю, а там ребятишки из нашей службы безопасности. Одного из них даже знаю. Ни слова не говоря, вырубили меня, чтобы, видимо, не задавал лишних вопросов, потом потащили к машине. А тут вы нарисовались.

— Куда они тебя собирались везти?

— Я же говорю, в контору. Наверное…

— Теперь поговорим о вашей конторе…

— Ох, я бы не советовал вам сюда вообще лезть! Вы же себе приговор подписываете…

Я грустно усмехаюсь и вытаскиваю сигареты:

— Ничего, выкрутимся. За мою не такую уж и короткую жизнь мне немало приговоров выписывали — и бандиты, и всевозможные конторы, и в России, и вот теперь здесь… Давай, рассказывай. Чем занимается ваша контора?

Шауль минуту молчит, не спуская с меня настороженного взгляда, потом вдруг цедит сквозь зубы, словно выдыхает:

— Перемещением во времени…

Слушая рассказ Шауля Кимхи, я размышлял о том, что интернет-статья, которая так поразила моё воображение, была написана не с пустого места. Оказывается, работы по перемещению во времени никогда не прекращались. С каждым годом в них вкладывали всё больше средств и, по мере продвижения, всё больше засекречивали. Сама по себе завеса секретности очень красноречиво говорила о том, что какие-то продвижения уже есть, и то, что раньше выглядело лишь неуёмной фантазией мечтателей и сказочников, теперь принимало совершенно реальные очертания.

Мне всё время не терпелось узнать о судьбе пропавших людей, которыми мы с Лёхой занимались, но не хотелось прерывать Шауля, а он теперь говорил уже беспрерывно, словно давно хотел выложить перед кем-то всё, что у него накипело на душе. И такая возможность ему, наконец, представилась.

Увлёкшись, он даже стал рассказывать о теории чёрных дыр Стивена Хогинга, про которую я читал в интернет-статье, о его попытках доказать невозможность путешествий во времени, но так и не доказавшем это. То есть его исследования только убеждали коллег Шауля, что создать некое подобие машины времени вполне реально. Хотя бы в каком-то обозримом будущем.

Более глубокие исследования провёл их коллега Амос Ори, подобравшийся к механизму перемещения при условии придания искривленной пространственно-временной структуре формы кольца или воронки. Правда, для такой будущей машины времени необходимы гигантские гравитационные силы, которые существуют только вблизи «чёрных дыр». Это тоже пока невыполнимо, тем не менее…

И вот теперь адронный коллайдер, созданный в Европейском центре ядерных исследований под Женевой, который позволил создавать миниатюрные кротовые норы, обеспечивающие возможность ограниченного перемещения во времени — как в прошлое, так и в будущее.

У нас в Израиле, конечно, нет ни ресурсов, ни свободных пространств для создания подобных масштабных устройств, но у нас есть свои оригинальные разработки. Всё это сделано без шума и помпы, и нам есть чем похвастаться, но кто же этим станет хвастаться…

Обо всём этом я уже знал из интернет-статьи, за исключением, может быть, самых последних фраз Шауля.

— Так всё же ответь на вопрос, — не выдерживаю я, — перемещения во времени существуют?

— И да, и нет. — Шауль сразу сникает и отводит глаза.

— Не понимаю твой ответ.

— Виртуальное перемещение — да, существует, но это совершенно другое. А реальное перемещение, я уже сказал, дело далёкого будущего.

— Куда же тогда делись наши пропавшие люди?

— Попробую объяснить… Сама по себе идея перемещения во времени развивалась, как бы выразиться точнее, в двух плоскостях. Когда стало очевидно, что сегодня пока невозможно взять человека или даже маленькую частицу материи и переместить хотя бы на десять минут по времени в прошлое или будущее, сразу возникла альтернативная идея: если нельзя переместить материальное тело, то, может быть, можно манипулировать бы человеческим сознанием? Мы практически ничего не знаем о возможностях нашего мозга, а психологи и физиологи вовсе не отрицают, что где-то в нашей подкорке хранится вся история вселенной, вся история человечества. Если мы пока не можем воспользоваться этим знанием, то это, может быть, потому, что для нашей же защиты создан барьер, за который нам заступать запрещено. Кем запрещено? Разные предположения…

— Да причём тут какое-то сознание, — сержусь я, — когда люди исчезают вполне реально?!

Шауль встаёт с кресла и начинает ходить из угла в угол по комнате, потом вытаскивает из моей пачки сигарету и жадно закуривает:

— Никуда они не исчезли на самом деле…

— Где же они тогда?

— В надёжном месте. А их сознание — оно да, путешествует во времени…

Новость меня настолько ошеломляет, что я и не знаю, что ответить. Даже Штрудель, едва ли всё до конца понимавший из рассказа Шауль, лежит на диване, поглаживает свою раненную руку и таращит изумлённый взгляд то на меня, то на Кимхи.

— Теперь расскажи о своей роли во всей этой истории, — попытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь. — Почему тебя начали преследовать, едва выяснилось, что мы тебя разыскиваем?

Если до этого момента Шауль общался со мной охотно и даже с некоторым интересом, то после моих слов сразу замкнулся, помрачнел и отвернулся к окну:

— Я бы не хотел об этом говорить… Разве вам не достаточно того, что я рассказал?

— Раз уж начал, то выкладывай всё. Или это настолько секретно, что ты даже готов с жизнью расстаться, лишь бы никто ничего не узнал?

— Дело не в секретности… — Шауль докуривает сигарету и отчаянно швыряет окурок в окно. — Дело в порядочности. В моей порядочности… Ну да ладно, расскажу. Всё равно мне уже хуже не будет… Я давно работаю в одной из секретных лабораторий при Министерстве Обороны, занимающейся практическим гипнозом. Поначалу мы пробовали создать идеального солдата, которому будет ничего не страшно. И он будет один стоить десятка солдат противника на поле боя. Потом мы занимались проблемами массового зомбирования групп населения, и тут тоже появились довольно успешные практические наработки. Но когда встала задача путешествия во времени, но не самого человека, а его сознания, здесь-то некоторые наши методики и пригодились…

— И вы из сразу стали испытывать на людях?

— В том-то и дело, что нет. Наше руководство категорически запретило заниматься экспериментами до тех пор, пока мы не подведём мощную теоретическую базу под эту идею. А сколько на это времени потребуется — год, два, десять? И вдруг случайно выясняется, что другой группе учёных, параллельно с нами занимавшейся той же проблемой, удалось провести такой эксперимент, и он увенчался успехом. Запретить им экспериментировать наше руководство никак не могло, потому что группа работала в одном из американских университетов и нам, естественно, не докладывала о своих результатах… Но у всех после этой информации словно крыши посносило. Однако начальство делало вид, что ничего не происходит, а наши доводы и слушать не хотело. И тут у меня родилась идея, ведь я владел всей информацией и наработанными методиками…

— Провести эксперимент тайком и срубить на этом денег? — подсказываю я.

— Да.

— И как же ты это осуществил практически?

— Очень просто. Провести сеанс погружения сознания человека в прошлое для меня не составляло никакого труда. Более того, человек как бы помогает сам себе погрузиться именно в то время, в которое хочет. И не только во время, но и в ту местность, которую он уже подспудно выбрал. Сложнее оказалось найти желающих участвовать в эксперименте… Вот скажи мне, без рекламы и без каких-либо гарантий успеха ты согласишься перенестись, скажем, на век назад?

— Конечно, нет! — вместо меня отвечает Штрудель. — Что я там забыл?! А эксперименты с сознанием, я слышал, могут закончиться тем, что человек превратится в полного идиота…

— Я и здесь нашёл выход. Существуют люди, фанатично преданные какой-то идее. Притом настолько фанатично, что живут исключительно в ней и ради неё. Время для них останавливается, и если им предложить действительно окунуться в ту благословенную эпоху, то они готовы тебе руки целовать за это. У нас в Израиле в таких людях недостатка нет — взять хотя бы нашу религиозную публику… И я нашёл такого мальчика, который безоговорочно мне поверил и согласился идти до конца…

— Его имя Иехизкиель Хадад? — подсказываю я.

— Точно. Ты и имена уже узнал… С него, как с самого первого моего участника эксперимента, никаких денег я не запросил. Мне важно было убедиться, что методика работает.

— И куда ты его отправил?

— Его очень интересовала эпоха библейского царя Давида. Ему казалось, что если бы удалось предотвратить неблаговидный поступок царя, когда он отправил на верную смерть своего полководца, чтобы заполучить его супругу Бат-Шеву, то ход истории — не только еврейской, но и мировой — в корне изменился бы. И непременно в лучшую сторону. И я Иехизкиеля отправил в эту эпоху… Не его, конечно, а его сознание.

— А сам он где?

— В надёжном месте. И будет находиться там до тех пор, пока сознание не вернётся к нему из своего путешествия.

— А когда оно вернётся?

— Пока клиент сам не захочет этого или пока кто-то ему не поможет.

— Ну, и что было дальше? Кто был следующий?

— Теперь я уже не хотел рисковать своей репутацией без денег. Но чтобы назначить цену, нужно было доказать покупателю, что путешествие безопасно и возврат в реальность гарантирован, однако такой гарантии я дать пока не мог. Просто мне бы на слово никто не поверил.

— И кто-то нашёлся?

— Да, это был один раввин из Бней-Брака, которому очень хотелось встретиться с главным раввином Праги Махаралем, создавшим Голема. Он свято был уверен, что если бы такая возможность была, то Махараль непременно поделился бы с ним тайной тетраграмматона — волшебной надписи, с помощью которой можно оживлять неживую плоть. И оживлять он хотел наших людей, погибавших в терактах. Как ему откажешь?

— Ого, — удивился я, — никакого раввина из Бней-Брака в нашем списке исчезнувших нет.

— Его и быть не может, потому что раввин вернулся уже через два дня, и никто его не хватился.

— Ну, и узнал он что-нибудь?

— Это так и осталось неизвестным. На все мои вопросы о путешествии раввин отвечать отказался, а потом вдруг сказал, что если я не перестану заниматься подобными вещами, то он меня проклянёт.

— А ты не внял…

— Я сразу перестал с ним общаться, но всем моим последующим клиентам приводил его в качестве примера удачного перемещения во времени.

Я озадаченно расхаживаю по комнате и пытаюсь переварить сказанное, а Лёха в это время уже спрашивает::

— А скажи такую вещь. Почему человек не может вернуться из путешествия по времени в ту же самую секунду, из которой он отправился в прошлое? Предположим, провёл он там месяц, а вернулся в наше время, будто никуда не исчезал…

— Не знаю, почему такая штука происходит, но сколько времени человек проведёт в прошлом, столько времени пройдёт и в настоящем перед его возвращением.

Чувствую, как голова у меня начинает гудеть от избытка информации, и чтобы самому не улететь в какое-нибудь виртуальное пространство, пытаюсь вернуться к своим баранам:

— Какие бы дела сейчас ни происходили вокруг нас, но всех исчезнувших надо возвращать. А то, что никто из них пока самостоятельно не вернулся, за исключением этого раввина из Бней-Брака, меня настораживает. Значит, с людьми там происходит что-то не то, и их нужно выручать.

— И кто это станет делать? — криво усмехается Шауль.

— Ты заварил, ты и расхлёбывай.

— Не хочу.

— Что, опасно?

— Конечно, опасно. Если тебя в прошлом убьют, а такое вполне возможно, то в настоящее время твоё сознание уже не вернётся. А тело так и останется безжизненным овощем.

— Вот оно как… — Это уже не было похоже на цирковые трюки фокусника-гипнотизёра, но я неожиданно для самого себя отчаянно машу рукой. — Гори оно всё синим пламенем! Кому, как не мне, спасать людей? Чип и Дейл спешат на помощь… Где наша не пропадала! Я согласен отправиться в прошлое за твоими подопытными…

ЧАСТЬ 2. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

1

…Как-то странно начался этот день сегодня. Словно я проснулся с большого бодуна, а вчера, уж и не помню с кем из друзей, крепко выпил. Да так, что ничего не вспомню из вчерашнего.

Я стою на какой-то извилистой каменистой дороге в совершенно незнакомом месте, и вокруг меня ни души. Вернее, где-то вдали, за грядой камней, слышны голоса множества людей, словно там проходит футбольный матч. Но идти туда мне не хочется — не сильно большой я поклонник футбола. Лучше поищу какой-нибудь магазинчик, куплю газировки или кока-колы и утолю лютую жажду.

Солнце пока не встало, но уже парит, на открытом месте лучше не находиться. Но и сидеть под раскидистым кустом с жёсткими колючими листьями, где я себя обнаружил, тоже не дело. Как я под ним оказался?..

Впрочем, куст давно остался за спиной, а я топаю по этой каменистой дороге, поднимающейся в горку. Скоро уже плоская выжженная солнцем вершина, и спускаться с неё будет легче…

А с вершины холма, на который завела меня дорога, и вовсе какой-то чудный вид открывается. Впереди маленькое поселение, но не такое, к каким быстро привыкаешь в Израиле, — чистеньким, с аккуратными домиками и зеленью вдоль ограды, — а больше похожее на пыльную арабскую незаконно состряпанную деревню с хаотично разбросанными строениями, окружёнными ветхими загонами для беспрерывно блеющих голодных овец.

Посередине поселения на невысоком холме окружённое каменной стеной более или менее приличное здание с башенками, над которыми развеваются флажки. Только какие — отсюда не видать…

Туда, что ли, податься? А тамошние арабские шейхи мне голову не свернут? И ни патрулей наших привычных, ни армии, ни автомобилей… Куда же меня, чёрт побери, занесло?!

И вдруг озарение — будто какая-то мутная пелена спадает с глаз — я же сейчас в Иерусалиме времён царя Давида и разыскиваю юношу по имени Иехизкиель, который отправился исправлять ошибку великого библейского воителя и полководца!

Почти бегом спускаюсь с холма и несусь в сторону городка, мельком поглядывая по сторонам — на бредущий почти у самого горизонта караван с верблюдами, на каких-то конников, скачущих по другой дороге в сторону от города, на каких-то странных людей, то здесь, то там появляющихся и тут же исчезающих.

— Стой, чужеземец! — доносится до меня грубый голос, и я от неожиданности вздрагиваю. На удивление, мне понятен язык, на котором здесь говорят. Видно, это ещё одно из чудес, которые начинаются происходить, едва переносишься в прошлое. А может, то, что раньше было обычной вещью, сегодня кажется нам верхом волшебства? Или, как говорил Шауль, все эти языки заложены в нашем подсознании?

Оглядываюсь и вижу выходящих из густых зарослей вооружённых людей. Старший из них — в каком-то помятом медном шлеме, из-под которого торчат серые немытые волосы. Грудь его прикрывает бесформенная бурая пластина, по виду из грубо-обработанной толстой кожи с неровно пришитыми медными бляхами, иссеченными свежими глубокими царапинами. В руках короткий грубый меч из меди. Его сопровождают трое ещё более жалких личностей — чумазых и босых, с неровно оструганными копьями и круглыми деревянными щитами, обшитыми кожей.

— Откуда ты, странный чужеземец? Что за одежда на тебе? — Старший касается моей груди своим мечом и тут же его отдёргивает, и я невольно начинаю прикидывать, что если бы они сбились более тесно, то я смог бы с ними и побороться.

Судя по внешнему виду, чумазые копейщики вообще не бойцы. Каждому из них хватило бы хорошего пинка, и они брызнут в разные стороны, как тараканы, а вот с их командиром пришлось бы чуток покувыркаться. Но по нему тоже видно, что при накачанных плечиках ножки у него хилые, поэтому после первого же пропущенного удара он опрокинется навзничь, и встать ему будет непросто. А он непременно пропустит удар.

Оглядываю себя и начинаю понимать их интерес к моей персоне. Разве они видели когда-нибудь джинсы и кроссовки? А майку с надписью «California University»? Да им, насколько я знаю, штаны вообще не знакомы будут ещё многие сотни лет, а из обуви они видели, максимум, грубые сандалии с верёвочками на деревянном ходу.

Но воевать с этими горе-вояками в планы у меня пока не входит.

— Я разыскиваю молодого парня, одетого примерно так же, как и я, — миролюбиво обращаюсь я к старшему, — вам такой случайно не встречался?

— О чём это он? — Старший недоумённо оглядывается на своих солдат, а те только разводят руками. — Откуда ты сюда прибыл? Из Моава? Или из мятежного Хеврона?

— Я из… Тель-Авива, — для чего-то сообщаю им я, хоть это и неправда.

— Не знаем такой местности. Ну-ка, протяни руки…

Я послушно протягиваю руки, и он заматывает их грубой шершавой верёвкой, распутать которую совсем несложно. Неужели они такие примитивные, что не понимают этого?

— Топай вперёд, мы отведём тебя к царю в крепость, пускай он и решает, что с тобой делать. С лазутчиками у нас разговор короткий…

— Как зовут вашего царя?

Мои сопровождающие переглядываются с ещё большим недоумением, и старший надменно отвечает:

— У Израиля есть только один настоящий царь, и имя ему Давид! Это все окружающие племена знают, а ты, чужеземец, как ты этого мог не знать?!

В голове у меня проносится запоздалая мысль: значит, не обманул меня Кимхи, именно в ту эпоху я и попал, что заказывал…

Какими-то извилистыми грязными улочками мимо пыльных глинобитных и сложенных из неровных камней лачуг меня проводят к стоящему на холме «дворцу» царя Давида. Но внутри стен, когда мы миновали узкий каменный проход, дорожка становится уже мощёной, а дома не так плотно стискивают её. Всё-таки царская резиденция, в которой всё должно быть чин-чинарём.

— Куда? — Вход нашей импровизированной процессии преграждают двое стражников с аккуратными, почти игрушечными топориками, отдалённо напоминающие карточных валетов.

— Ещё одного задержали, — отвечает старший из моих сопровождающих, поправляя свой сползающий на переносицу медный котелок. — Говорит, что ему какой-то юноша нужен, а имени нашего царя не знает. Наверняка лазутчик из Амона или с юга…

— Царь сейчас не может им заниматься. Тоскует он и на лютне играет. — Один из валетов указывает топориком куда-то в сторону. — Отведи его в темницу, пускай дожидается. Там уже есть один такой…

Ага, отмечаю про себя, наверное, разговор зашёл о разыскиваемом Иехизкиеле. А больше мне пока ничего и не нужно. Конечно, хотелось бы устроить обзорную экскурсию по Иерусалиму времён царя Давида, а потом рассказывать своим знакомым, мол, был и видел, только ничего там особенного, и так далее с теми же понтами, чтобы позавидовали и поцокали языком… Ну да ничего, важнее для меня сейчас дело сделать, а туризмом потом займёмся, никуда от меня Шауль Кимхи не денется.

— Скажите, ребята, — обращаюсь к своим сопровождающим, которые теперь ведут меня в темницу, — а Иерусалим — большой город?

— Какой Иерусалим? Нет такого города, — отвечает мне старший. — Вернее, был раньше, когда тут правили иевусеи. Но теперь их тут совсем мало осталось, а город наш называется иначе — Ир-Давид.

Вот оно что, размышляю про себя, я-то думал, что Иерусалим всегда носил своё название. Вернусь домой, непременно историю почитаю. Интересно же сравнить, как есть в действительности и как там описано.

Напрягаю память и снова пытаю своих стражей:

— А скажите ещё, ребята, есть у вас такой полководец Урия-хэттянин? Ну, у которого жену зовут Бат-Шевой?

— Урия? — переспрашивает меня старший. — Ну, есть такой. А как зовут его жену, мы не знаем. У нас вообще такие вещи не приняты. Похвастаешься женой — кто-то позавидует и украдёт её у тебя. Лучше всего, когда жёны дома сидят, с детьми занимаются и чужим на глаза не показываются…

Да, странные нравы у наших предков, отмечаю про себя, хотя, может, они и в чём и правы, эти наши библейские праотцы.

— А где сейчас этот Урия? — интересуюсь на всякий случай.

— Откуда нам знать? Мы простые стражники. Нам сказали охранять дорогу, ведущую в город, вот мы и охраняем с утра до вечера…

— А большой этот ваш город Ир-Давид?

— Конечно, большой. Правда, люди говорят, что Хеврон, что на юге, откуда родом наш царь, побольше, зато ни у кого нет такой крепости, как у нас. Никакому врагу её не взять…

Темница, к которой меня привели, оказалась на самом деле ямой в каменном полу, накрытой тяжёлой деревянной решёткой, за которую почти не проникает свет. Помещение с ямой-темницей совсем невзрачное, и никакой охраны внутри его нет.

— А если узники разбегутся? — смеюсь я.

— Попробуй, — отвечает старший и жестом приказывает своим подчинённым поднять решётку.

Я заглядываю в яму, но там ничего не видно, лишь в лицо дышит какой-то кислятиной и терпким запашком солдатского сортира.

— Сейчас мы тебя спустим туда, только мои солдаты верёвку принесут.

— Руки развяжи…

— Зачем? — удивляется старший. — Ты что, ими что-то делать собрался? И так посидишь…

Наконец, его доблестные оборванцы притащили толстую растрёпанную верёвку, быстро обвязали меня поперёк туловища и подтолкнули к яме. Ещё мгновение, и я уже плыву во влажной вонючей темноте.

Кажется, я пролетел метра два или три, пока мои ноги не ткнулись в мягко спружинившую прелую солому. Я поднимаю голову, но кроме светлого пятна с наползающей на него решёткой ничего различить нельзя. Что-то зашуршало сверху, и я понял, что это сбросили верёвку, на которой меня спускали.

— Эй, — кричу я, — как меня поднимать будете?

— А кто тебя поднимать собирается? — доносится хриплый негромкий голос, но не сверху, а откуда-то сбоку, из темноты.

— Как это — никто не собирается? — машинально спрашиваю я.

— Отсюда никого не поднимают. Все здесь до самой смерти остаются…

— Кто ты? — Я пытаюсь разглядеть говорившего, но глаза ещё не привыкли к темноте, и я ничего не могу различить.

— Я? — снова доносится голос. — Человек, попавший сюда по ошибке.

— А я вообще ни за что, — признаюсь я. — Просто попал на глаза этим дуракам-стражникам на дороге…

Ответа я не услышал, лишь тяжёлое дыхание, потом еле слышное бормотание. Я прислушался и догадался, что человек принялся молиться. Когда он закончил, я уже размотал верёвку, стягивающую мои руки, и начал потихоньку различать в полумраке небольшое помещение темницы, заваленное какими-то бесформенными тюками, а в углу скорчившегося человека. Даже в темноте видно, что он в лохмотьях, оставшихся от белой рубахи, каковых ни на ком из здешней публики я ещё не видел. Все тут, в основном, одеты в какие-то серые грубые балахоны, подпоясанные верёвками или ремешками.

— Слушай, приятель, — зову я молившегося, — твоё имя, случайно, не Иехизкиель?

— Да, это моё имя. Откуда вы меня знаете?

— Долгая история. — Я подбираюсь к нему поближе, и под моей ногой что-то хрустит.

— Осторожней! — забеспокоился Иехизкиель. — Вы наступили на мертвеца!

— На какого мертвеца?!

— Здесь их много. — И мой подопечный делает широкий жест рукой. — Все, кто сюда попадает, умирают голодной смертью. Я сижу уже третий день, и мне ни разу не спускали ни еду, ни воду…

— Вот нелюди! — сплёвываю я и, кажется, попадаю на покойника. — Но ничего, мы отсюда выберемся.

— Кто вы? — Иехизкиель боязливо отодвигается подальше в угол.

— Я из двадцать первого века. Так же, как и ты. А сюда прибыл, чтобы тебя вытащить.

— Разве такое возможно?

— Если возможно попасть сюда, то почему бы нельзя и наоборот?

Слово за словом рассказываю ему историю своих взаимоотношений с Шаулем Кимхи, и он мне, кажется, верит. Но всё равно ведёт себя очень настороженно, и когда я протягиваю ему руку, отодвигается подальше.

— В чём дело, Иехизкиель? — недоумеваю я. — У нас с тобой нет никаких препятствий для того, чтобы выбраться отсюда. Нужно только это захотеть, и мы в то же мгновение перенесёмся в наше время… Все эти покойники, — я киваю в сторону тюков, которые на самом деле оказались полуразложившимися мертвецами, — нам не помешают. И никто не помешает, даже хвалёный царь Давид…

— Не смейте так про него говорить! — возмущается юноша. — Это великий наш герой, отец царя Соломона, который построит Храм!

— Между прочим, ты прибыл сюда, чтобы уберечь его от греха и не допустить гибели по его милости Урии-Хэттянина. Тогда бы ему не досталась Бат-Шева, мать Соломона. Кто бы тогда строил Храм?

— Вы, светский человек, и об этом знаете?.. А я вам скажу вот что… — Даже в темноте я замечаю, как загорелись его глаза. — Именно из-за этого греха Давиду не было позволено Всевышним построить Храм! Может быть, история евреев пошла по совсем другому пути, если бы он не погубил Урию! Сам бы Храм и построил, вот…

— И ты решил взять историю в свои руки? — Мне уже изрядно надоело препираться с ним в вопросах, в которых я, честно признаться, не сильно искушён. — Не много ли на себя берёшь? Или, — тут я попробовал применить запрещённый приём, — где-то в священных книгах мудрецы обсуждали эту проблему? А ведь они знали Тору и книгу… как её… Невиим куда поглубже, чем ты…

Мои последние слова повергли бедного фанатичного Иехизкиеля в глубокие раздумья.

— Ну, я не знаю, — спустя некоторое время бормочет он, — ни в чём я не уверен… Я очень хотел сделать что-то хорошее, пообщаться с царём Давидом и с людьми, о которых с самого детства знал по школе, иешиве…

— Ну и как, пообщался? Встретил своих старых знакомых в этой яме? И вообще, сколько времени ты уже общаешься с этой жуткой публикой? Ведь ты уже четыре месяца здесь!

Иехизкиель подсел ко мне поближе и стал рассказывать:

— Когда я попал сюда, меня подобрали какие-то люди, которые разговаривали на непонятном мне языке. А ведь я учил даже арамейский, но это был не арамейский язык. Наверное, какой-то мёртвый язык, который не сохранился даже в письменных источниках… Сколько времени я провёл с ними? Не помню — месяц или больше. Похоже, это были обыкновенные разбойники, которые грабили караваны и простых людей, что попадались им на дорогах. Кто я и откуда, их совершенно не интересовало, потому что и между собой они не особенно общались. Первое время мне было всё вокруг любопытно — и люди, и новые места, потому что я знал, что это страна Израиля, но совсем не та, которую рисовал в своём воображении, изучая священные книги… Я уже и стычки с кровью и смертью видел, и других пленников, которых, как и меня, они захватывали, чтобы продать или обменять на пищу или оружие. Короче, вместо того, чтобы попасть во дворец царя, я попал в самое настоящее рабство и должен был ухаживать за скотиной и конями этих разбойников. Прислуживать им, когда они ели, оберегать их покой по ночам… А потом их всех однажды перебили, и я в качестве военной добычи попал к солдатам военноначальника царя Давида Йоава. Уж, его-то имя мне было хорошо знакомо по книге Шмуэля. Моя необычная одежда и моё поведение привлекли его внимание, и Йоав захотел пообщаться со мной. Когда же выяснилось, что мы с ним разговариваем на одном языке, и я рассказал ему вдобавок то, что знаю о царях и героях Израиля, он приблизил меня к себе…

— Прямо-таки ты у нас Синбад-Мореход! — изумляюсь я. — Такие вещи рассказываешь, что трудно поверить…

— Думаешь, я тебя обманываю? — обижается Иехизкиель.

— Да нет, что ты! Продолжай…

— Мы всё больше и больше сближались с ним, и вот однажды я решил рассказать ему о цели своего появления здесь, хоть и о том, что я перенёсся сюда из далёкого будущего, он поверить никак не хотел. Я сообщил Йоаву, что наступит такой момент, когда царь Давид узрит купающуюся Бат-Шеву и, чтобы заполучить её, отправит её мужа Урию на верную гибель. Йоав страшно разгневался на меня и закричал, что великий царь Давид никогда не опустится до простых человеческих страстей, а Урия-Хэттянин его хороший друг и отличный солдат, которым царь дорожит. За такие слова я, мол, заслуживаю самой суровой казни. Но казнить меня он не стал, а передал наш разговор царю. Тот велел без лишних разговоров бросить меня в темницу и забыть обо мне на веки вечные. Так я и оказался здесь…

— Вот видишь, — говорю я Иехизкиелю, — ничего хорошего тебя здесь не ждёт. Надо выбираться отсюда.

— Но как? — Парнишка разводит руками, и мне показалось, что на его глазах даже выступили слёзы.

— Разве тебе Шауль Кимхи не говорил, как это сделать?

— Что-то говорил, но я уже не помню…

— Зажмурь глаза, возьми меня за руку и очень-очень сильно пожелай вернуться домой… Ну, готов? Поехали!

2

Очнулся я в квартире Штруделя, и там ничего не изменилось с момента моего исчезновения. Штрудель по-прежнему лежит на диване с перевязанным плечом, и у него, кажется, поднялась температура, а Шауль Кимхи мрачно сидит у телевизора, отхлёбывал пиво из бутылки, и смотрит какую-то кулинарную передачу.

— А где Иехизкиель? — спрашиваю я. — Мы же с ним вместе отправлялись из этого… из прошлого.

— Ты вернулся сюда, а он туда, где сейчас находится его тело.

— А его тело, извиняюсь, за эти четыре с лишним месяца не подпортилось? Будет ему, куда возвращаться?

Шауль бросает на меня презрительный взгляд и цедит сквозь зубы:

— Если мне удалось отправить его сознание в прошлое, думаешь, мне не по силам такая простая задача, как сохранение бесчувственного тела?

Я немного походил по комнате, похлопал несчастного Лёху по руке и бодро командую:

— Теперь отправляемся за следующим нашим клиентом. Кто у нас в порядке живой очереди?

— Остынь немного и приди в себя…

— Да ты знаешь, Шауль, сколько этот бедный мальчик Иехизкиель натерпелся за четыре месяца в этом благословенном библейском Иерусалиме? Тебе такое и в страшном сне не приснится… Так что нужно торопиться, пока не поздно. Повторяю вопрос: кто у нас там второй по списку?

— Вторым я отправлял доктора Давида Лифшица.

— И что ему в нашем времени не сиделось? Вроде бы человек солидный, при деле, ни в чём не нуждается, а всё туда же — как юный восторженный отрок!

— У этого отрока тоже была веская причина. Да и никто ко мне без серьёзной причины не обращался.

— И куда же наш доктор намылился? Если к динозаврам, то сразу отказываюсь — пускай эти твари им в одиночку закусывают. Я в сторонке постою.

Шауль усмехнулся моей шутке, и тут же его лицо снова становится мрачным и серьёзным:

— Доктор Лифшиц отправился в совсем недавний период времени — в начало двадцатого века. В Россию перед октябрьским переворотом.

— Насколько я знаю, там была такая неразбериха — кровь, грязь, повсеместная смута, какие-то абсурдные идеи переустройства общества, всевозможные партии… А наш доктор, насколько я помню, такой аккуратист и чистюля. Какой же у него был аргумент?

— Ну, это долгая история. Хотя, когда он явился ко мне впервые, уж и неизвестно от кого узнав про мои эксперименты, то был страшно возбуждён. Он без разговоров стал предлагать мне любые деньги, только чтобы я переправил его в Петербург начала февраля 1907 года. Мне это совершенно ни о чём не говорило, поэтому он стал рассказывать мне очень сбивчиво и сумбурно. Хоть я и помню практически всё, о чём он рассказывал тогда, но до сих пор многих вещей не понимаю…

— Ну, так расскажи, что помнишь.

— Ты же торопишься на встречу с ним, — подковыривает меня Шауль, — тебе некогда.

— У меня выхода нет, — признаюсь я, — мне нужно знать, из какой бучи его вытаскивать…

Оказалось, что у нашего доктора Лифшица был в родственниках по материнской линии один матёрый революционер-террорист, входивший в партию социалистов-революционеров, которых потом стали называть эсерами, по имени Лев Зильберберг. Что он был за человек, сегодня судить трудно, но факт попадания на каторгу за участие в противоправных действиях в двадцатидвухлетнем возрасте говорит о многом. На мой непросвещённый взгляд, чтобы по-настоящему проникнуться какой-то идеологией и притом рисковать из-за неё жизнью, нужно дожить до куда более зрелого возраста, когда мозги начнут киснуть от неспособности здраво мыслить и захочется в стаю, где всё за тебя решают. Хотя… это было начало двадцатого века. Обстоятельства иные, люди с иным воспитанием, тотальная прокачка мозгов революционными аферистами…

Так вот, этот Лев Зильберберг после возвращения из сибирской ссылки влился в «Боевую организацию», то есть в террористическое крыло партии эсеров, и приступил к главному делу своей жизни — терактам. Как я уже потом отыскал в энциклопедиях, он руководил убийством петербургского градоначальника Владимира фон дер Лауница, принимал участие в покушении на Николая Клейгельса, киевского генерал-губернатора, организовал побег знаменитого террориста Савинкова из тюрьмы.

В феврале 1907 года Зильберберг вместе со своим сообщником был арестован по обвинению в организации убийства фон дер Лауница. По некоторым данным, они были выданы властям раскрытым впоследствии провокатором Евно Азефом. Обоих террористов судили военно-полевым судом и приговорили к смертной казни через повешение. Приговор привели в исполнение в Петропавловской крепости в июле 1907 года.

Казалось бы, ничего тут не поделаешь, ведь этот двадцатисемилетний парнишка знал, на что идёт, но история на этом не закончилась. У него осталась жена, которую звали Ксенией, и ей после казни мужа и разгрома «Боевой организации» удалось улизнуть за границу, откуда уже никогда на родину она не возвращалась. Более того, со временем дама перебралась в подмандатную Палестину, где пустила корни, выучила иврит и стала активно заниматься журналистикой. Потомство её сегодня проживает в Израиле, Италии и других странах, в каких-то переплетениях генеалогического древа зацепив и родню нашего доктора Лифшица.

Конечно же, при всём своём желании, встретиться с легендарной террористической бабушкой Давид никак не мог, ибо та почила в бозе в одном из израильских кибуцев ещё в 1955 году, то есть задолго до его рождения. Тем не менее, образ своего отдалённого родича Льва Зильберберга вдохновил его на архивные изыскания, к коим он и приступил незамедлительно. После накопления достаточно большого объёма материалов, когда количество неизменно перешло в качество, доктора Лифшица неожиданно осенило: если бы Зильберберг сотоварищи не был выдан подлецом Азефом полиции, то, может, и уберегся бы от гибели и дожил свой век с супругой на ласковом берегу Средиземного моря под ласковым израильским солнышком, в окружении благодарных внуков, бормочущих славословия дедушке на языке предков. А может, и влился бы в ряды борцов с оккупантами-англичанами во времена подмандатной Палестины, благо, опыта ему не занимать…

— В тихом омуте черти водятся, — подытожил я рассказ Шауля.

— Что?! — не понимает он.

— Это такое русское выражение… Наш чистенький и благообразный доктор Лифшиц — ещё тот фрукт. Одного я не понял: каким образом он собирался спасти своего предка-террориста? Вытащить из Петропавловской крепости? Кто бы ему позволил?

— Нет, — Шауль глубокомысленно поднимает указательный палец вверх, — он сказал, что если успеет добраться до Азефа и грохнуть этого предателя, то многим людям, не только Зильбербергу, сохранит жизнь. А от этого, может быть, и русская революция пошла бы по иному пути. И будущее этой страны было бы другим.

— Ого, наполеоновские планы!.. И ты поддался на эту провокацию?! Не смог объяснить этому идиоту, что такие вещи могли бы привести к ещё большим бедствиям? Ведь террористов на Руси всегда хватало, даже если самых буйных из них периодически и отстреливали. Может быть, тот же самый мерзавец Азёф делал доброе дело, сдавая их время от времени в руки правосудия…

— Ну, это не мне судить! — отмахивается Шауль. — Со своей русской историей разбирайтесь сами. Она, по большому счёту, никого, кроме вас, не интересует. А меня попросили, деньги за услугу заплатили и — вперёд…

— Коммерсант же ты, ничего не скажешь… А откуда твои корни?

— Из Ирака. Мне, кстати, и тамошняя история не шибко интересна…

Дальше вести разговоры об истории мне с ним не хотелось, поэтому я прошу:

— Что ж, отправляй меня спасать провокатора Азефа.

— Уверен, что его нужно спасать? — на всякий случай интересуется Шауль и внимательно смотрит на меня.

— А кто сейчас в чём-то может быть уверен?..

…В принципе, петербуржская погода за последние сто лет почти не изменилась, разве что в тогдашнем феврале снега было побольше на улицах. Да и то, наверное, потому, что не было в начале двадцатого века на улицах современных снегоуборочных машин, зато у домов скребли снег большими фанерными лопатами дворники в толстых тулупах и шапках ушанках со спущенными ушами. Экзотика…

Одет я совершенно не по-зимнему, поэтому ныряю в первую попавшуюся парадную и, пока не замёрз окончательно, вприпрыжку скачу наверх по широкой, не совсем чистой лестнице. У одной из дверей останавливаюсь, но не из-за что, она приглянулась мне больше остальных. Просто дверь с шумом распахнулась, и из-за неё выскочил молоденький парнишка в студенческой шинели и фуражке с лаковым козырьком и бегом бросился вниз по лестнице. За ним следом выскакивает девчушка в длинном развевающемся платье и с криком «Николай, постойте» тоже несётся вниз по лестнице. Дверь за собой она так и не захлопнула.

Стандартная ситуация во все времена, философски решаю я, юноша получил отказ, а его избранница наверняка об этом уже пожалела.

Раздумывать некогда, и я заглядываю в прихожую. Откуда-то из глубины квартиры доносятся звуки фортепиано, но мне туда не надо. Бросив взгляд на вешалку для одежды, я замечаю толстое драповое пальто, вязаный шарф и шапку-пирожок из какого-то рыбьего меха. Под вешалкой стоят серые валенки в галошах.

Именно то, что надо. Конечно, некрасиво красть одежду, воспользовавшись таким способом проникновения в чужое жилище, но выхода у меня нет — не замерзать же в тонкой майке и шортах сырой питерской зимой!

Быстро натянув на себя пальто, шарф и шапку, я без сожаления бросаю в угол свои сандалии и сую ноги в валенки. После этого поскорее спускаюсь по лестнице, опасаясь, как бы возвращающаяся девица не заметила меня и не подняла шум.

Ну, и куда мне теперь? Деловой походкой отхожу от парадной и останавливаюсь под фонарём на перекрёстке. Передо мной стоит две задачи, и обе, по сути дела, трудновыполнимые. Правда, если мне удастся отыскать доктора Лифшица и поскорее вернуть его в наше время, то вторая задача — спасение провокатора Азефа — решится сама собой. Хуже, если придётся пасти Азефа и прикрывать его от своего же соотечественника.

Думай, сыщик, думай! Поставь себя на место доктора Лифшица и попробуй представить, куда он мог податься, так же, как и ты, попав сюда из двадцать первого века. Не уверен, что он прихватил с собой шапку и пальто, значит, тоже поначалу был озабочен как-то приодеться. Предположим, стащил себе, как и я, где-то одёжку, и куда отправился потом?

Легендарного предка-террориста ему никак сразу не достать, потому что не факт, что он в Питере в это время. Известно, что его судили здесь, но даже если он и здесь, то в каталажке, то есть добраться до него проблематично. А ведь доктору Лифшицу нужно совсем другое. Ему нужен Евно Азеф, чтобы пришлёпнуть подлеца и тем самым изменить ход истории. Ну, и где искать этого Азефа?..

Стоять на перекрёстке и тупо разглядывать редкие ретро-автомобили и извозчичьи пролётки, то и дело проскакивающие мимо, мне уже изрядно надоело. К тому же пошёл редкий сырой снег, крупными хлопьями садящийся на пальто и шапку. Сую руки поглубже в карманы, потому что перчаток у меня нет, и вдруг нащупываю в одном из карманов кошелёк. Тут же вытаскиваю его и — о, боги! — становлюсь обладателем трёх купюр — десятки и двух рублёвок, а кроме того небольшой горсти мелочи.

Вот уже до чего я не чаял опуститься — это до кражи кошельков! Но сегодня ситуация иная, к тому же я голоден. Сами посудите, маковой росинки у меня во рту не было аж с самой эпохи царя Давида! А это не шуточки…

Оглядываюсь по сторонам в поисках какой-нибудь забегаловки или кафе, и сразу же ко мне подкатывает извозчик:

— Что желаете, барин? С ветерком довезу, куда захотите!

— Перекусить бы где-нибудь, — мямлю я и попытаюсь вспомнить, как в исторических фильмах общаются с извозчиками. — А подскажи мне, любезный, сколько у тебя стоит проезд?

Извозчик недоумённо смотрит на меня, словно я выдал что-то чудовищное.

— С вас, барин, возьму… — Он на мгновение замирает и выдаёт с придыханьем: — Рубль!

— Получите и распишитесь! — Протягиваю ему бумажный рубль, чем привожу его в ещё большее недоумение. Но рубль он берёт и, сунув куда-то за пазуху, вдруг истерически вопит:

— Да я вас, барин, хоть куда… хоть на край света! Хотите к девочкам? В самое лучшее заведение… и недорогое…

— Нет, любезный, мне бы поесть.

— Едем в «Аквариум». Лучше этой ресторации у нас в Петербурге нет!

Мне казалось, что ресторан «Аквариум» будет похож на те заведения, что любили изображать на своих полотнах великие русские художники-классики. То есть за столами будут торжественно восседать купцы, пьющие из самоваров по семь чашек чая, а вокруг них суетятся половые с блюдами жареных поросят и осетров. Между столами нарезает круги растрёпанный скрипач следом за цыганкой, обхаживающей пьяненьких офицеров, дующих шампанское дюжинами…

«Аквариум» оказался чистым большим залом со столиками, накрытыми белыми скатертями, и за ними чинно и благородно восседают важные господа со своими роскошными спутницами, а официанты, солидные седые мужчины, павлинами расхаживают от столика к столику и разносят подносы с блюдами. И руки у них в чистейших белых перчатках. Швейцар пропустил меня мгновенно, едва подскочивший впереди меня извозчик что-то шепнул ему на ухо. Гардеробщик, принимая пальто, шарф и шапку, правда, несколько удивлённо посмотрел на мою майку, шорты и валенки на босу ногу, но промолчал. Оригинальничают, видать, господа. Деньгами сорят, а штаны приличные надеть забыли…

Метрдотель усаживает меня за крайний столик и подзывает жестом официанта.

— Чего изволите-с? Вы, я вижу, у нас впервые. Будем рады обслужить по первому разряду!

Тут-то я и задумался. Понятия о здешних ценах я, естественно, не имел, поэтому мог вполне попасть впросак со своей десяткой в кошельке. Лучше обойтись стандартным и проверенным набором:

— Дайте мне, пожалуйста, гамбургер с картошечкой фри, а запить… бутылочку «Фанты» или какого-нибудь сока. Только не сильно газированного.

Лицо официанта вытягивается и заметно бледнеет:

— Чего-о? Не понял, извините…

Тут только до меня доходит, что я и в самом деле говорю ему о таких вещах, которых в начале века ещё не придумали.

— Принесите что-нибудь на ваш вкус. И сразу счёт…

— Что, извините? — Лицо официанта теперь покрывается потом.

— Сразу рассчитайте…

Официант мигом испаряется, но из-за тяжёлого занавеса в складках, отделяющего кухню от зала, сразу же за мной начинает следить несколько настороженных пар глаз.

Мне остаётся только ждать, пока принесут местные деликатесы, а уж то, что официант постарается перед странным посетителем, сомнений нет. Да и извозчик через швейцара наверняка передал, что я просто сумасшедший и разбрасываюсь деньгами направо и налево.

Поглядывая вокруг себя, я невольно задерживаю взгляд на некоторых из гостей. Вот за соседним столом сидит грузный дядька, довольно отталкивающей внешности с выпученными рачьими глазами. Толстыми короткими пальцами он приглаживает густые чёрные усы и неотрывно смотрит грустным недоверчивым взглядом на свою спутницу — даму довольно приятной наружности, но с манерами вчерашней аристократки.

— Хедди, дорогая, перестаньте смотреть на цену, у нас хватит денег на всё, что вы пожелаете, — говорит он глухим бесцветным голосом, — да и здесь вам не Берлин, где приходилось экономить. Отбросьте предрассудки…

Смотрим дальше, и сразу натыкаемся взглядом на одиноко сидящего за дальним столиком человека, который неотрывно глядит на усатого толстяка с дамой. Перед ним чашка пустого чая и какие-то сушки на блюдце. Видно, человек не роскошествует, но… почему он пришёл сюда, где цены, как я чувствую, совсем не маленькие?

Продолжаю глядеть на человека, и по моему позвоночнику неожиданно пробегает дрожь. Это же… не кто иной, как доктор Давид Лифшиц! Вот повезло-то наткнуться на иголку в стогу сена! Сразу же пытаюсь встать и пойти к нему, но что что-то меня удерживает. Лучше немного подождать и проследить за ним, ведь не случайно же он здесь.

За два месяца, что Лифшиц находится здесь, он сильно изменился. Холёное лицо хорошо оплачиваемого врача со стандартным немного манерным выражением сегодня напоминает какую-то маску — вымученную и с печатью многодневного недосыпа. Чувствуется, нелегко ему в этом холодном и недружелюбном Питере, где у него нет ни друзей, ни заработка. Тут ему даже поделиться своими проблемами не с кем. Но что он делает в ресторане? Разглядывает обедающую публику?.. Стоп! А что это за толстяк, на которого он так неотрывно глядит? Неужели…

Пытаюсь вспомнить фотографию Евно Азефа, на которую не раз натыкался в интернете, читая статьи о первой русской революции. Там он, конечно, официальный и пытающийся выглядеть более выигрышно, чем есть, а тут… Ох, не знаю!

Тем временем Лифшиц поднимается и идёт в нашу сторону. Я внутренне напрягаюсь, готовый ко всему, а в голове уже свербит нехорошая мысль: вдруг именно сейчас он хочет привести в действие собственный приговор и порешить провокатора прямо в ресторане?

Но Лифшиц, не обращая ни на кого внимания, скрывается в комнатке, на дверях которой написано «Туалетъ». Облегчённо вздыхаю и иду за ним следом. Оглянувшись, тоже захожу и закрываю дверь на крючок.

Лифшиц стоит около умывальника, набирает горстями воду и трёт лицо.

— Шалом, доктор Лифшиц! — говорю ему тихо.

Он вздрагивает и, не оборачиваясь, пытается разглядеть меня в зеркале, что перед ним.

— Повезло мне неслыханно, — говорю и потираю руки от удовольствия, — чудом я отыскал вас. Не попади я случайно в этот ресторан, век бы мне вас не найти.

— Кто вы такой? Откуда вы меня знаете? — вздрагивает мой подопечный от неожиданности.

— Привет вам от Шауля Кимхи… Помните такого?

— Помню… Зачем вы здесь?

— Вас забрать.

— Но я ещё не сделал того, что собирался. И никакая помощь мне от вас не нужна.

— Я бы вам посоветовал повременить. Пускай Евно Азеф остаётся в живых. История ему воздаст по заслугам, и не вам вмешиваться в её естественный ход.

— Ничего себе — естественный! Вы хоть понимаете, о чём говорите?! Да из-за него погибнет столько людей…

— Людей — невинных?

— И невинные тоже были… Вот я и хочу исправить эту будущую несправедливость! Я бы уже давно всё сделал, ведь я слежу за ним уже больше недели. С того момента, как на него вышел. Но всегда с ним эта женщина, а при ней…

— Доктор Лифшиц! — обрываю его. — Хватит! Такие вещи делаются или сразу, или уже никогда. Вы этого сразу не сделали.

Плечи его опускаются, и он молчит, уткнувшись лицом в зеркало.

— Наверное, вы правы — еле слышно говорит он — не смог раньше, не смогу и сейчас… Что же мне делать? Всё напрасно?

— Возвращаться вам нужно со мной в двадцать первый век. И притом немедленно…

В дверь начинают стучать, и чей-то грубый голос кричит из-за двери:

— Господа, имейте совесть! Вы там уже пятнадцать минут. Дайте и другим зайти…

Давид Лифшиц поворачивает лицо ко мне и вытирает слёзы грязным рукавом пиджачка с чужого плеча:

— Я готов…

3

— Пациент доставлен по назначению! — выдыхаю первую пришедшую на ум фразу и слегка жмурюсь от брызнувшего в глаза яркого израильского солнца после хмурого февральского питерского полумрака.

И опять в комнате Штруделя ничего не изменилось. Хозяин по-прежнему на диване, и ему, чувствуется, немного легче, потому что глаза Лёхи открыты, и он с интересом наблюдает за моим возвращением в двадцать первый век. Шауль мрачно сидит у телевизора, по которому, как и прошлый раз, показывают какую-то кулинарную дребедень.

— Что у нас на завтрак? — бодренько интересуюсь я. — А то я век назад пытался поужинать в лучшей питерской ресторации и не успел…

— Какой завтрак? — удивляется Штрудель. — Уже вечер на дворе. А то, что солнышко, так лето ведь…

Я встаю с кресла, на котором в моё отсутствие находилось моё бренное тело, и разминаюсь.

— Некогда мне сейчас терять время на застолья, пора к следующему пропавшему лететь на крыльях любви.

— Ицхак Левинштейн, — мрачно подсказывает Шауль из своего угла.

— Слышал про такого, — киваю я, — у него ещё сестрёнка пропала — Наома Адари.

— Про неё особый разговор, — отмахивается Шауль, — стерва изрядная…

— Ну, это ваши личные дела. А мне сейчас расскажи про Ицхака. У нас даже не было зацепок о том, куда он навострил лыжи. Кроме темы доктората в университете, но это очень спорный аргумент.

— Я тоже не очень хорошо понял. Когда я у него поинтересовался, стоит ли путешествие во времена Давида Реувени тех денег, что он мне платит, то ничего вразумительного в ответ не услышал. Какой-то жалкий лепет о том, что, мол, необходимо помочь господину Реувени в его благих начинаниях, тогда наше государство Израиль могло бы возникнуть на пять веков раньше. О каких тут деньгах может идти разговор?! Каким он образом собирается помочь, Левинштейн не сказал, лишь посмотрел на меня как на сумасшедшего, который задаёт глупейшие вопросы. Ну я и перестал интересоваться.

— А кто такой этот Давид Реувени?

— Если б я помнил! — отмахнулся Шауль. — Что-то мы про него проходили ещё в школе, но это было столько лет назад! Да мне и не нужно было тогда ничего, кроме компьютеров и баскетбола… Посмотри в интернете, там обязательно должна быть какая-то информация про этого Реувени.

Но садиться за компьютер мне сейчас лень, а хочется немного отдохнуть. Устал я, и голова побаливает.

— Утро вечера мудренее. — Я сладко потягиваюсь и прикидываю, где в небогатых апартаментах Штруделя можно подремать хотя бы до рассвета. — Утром разберёмся, что за фрукт этот Реувени и зачем Ицхак отправился к нему на помощь.

Но ничего удобней кресла, в котором я, как видно, получил прописку надолго, не находится, и я со вздохом располагаюсь в нём, водрузив ноги на ближайшую табуретку. И тут же проваливаюсь в сон — глубокий, без сновидений и кошмаров.

Среди ночи меня будит резкая трель телефона Шауля, и следом за ней — его сдавленная матерщина.

— Шауль, что случилось? — слышу голос встревоженного Штруделя.

— Как это я забыл? Совсем в дурака с вами превратился! Чип из руки, по которому меня могли засечь, вырезал, а карточку в телефоне оставил! Это ведь то же самое… Теперь они по ней вычислили, где я нахожусь.

— Что будем делать? — тотчас вскакиваю я с кресла. — Нужно срочно исчезать отсюда.

— Среди ночи? — капризничает раненый Штрудель. — Хоть до утра подождите.

— Они здесь будут через десять минут. Это же был контрольный звонок…

— Лёха, ты оставайся, — командую я, — тебе, полицейскому, никто ничего не сделает. В крайнем случае, скажешь, что двое неизвестных захватили тебя в заложники, даже ранили, — я кивнул на его забинтованное плечо, — а теперь скрылись в неизвестном направлении.

— Куда же вы среди ночи? — не успокаивается Лёха.

— А вот этого тебе лучше не знать. — Я усмехнулся и зловеще пообещал: — А то под пытками выдашь. Иголки под ногтями, знаешь ли, располагают к откровениям… Дай ключи от машины.

Никаких запасных аэродромов у меня не было. Зато Шауль, отчаянно махнув рукой, заявил, что лучше всего ехать прятаться в больницу, где у него как раз и располагается секретная палата для хранения тел путешественников во времени, и о ней знают всего несколько человек. Притом начальство о ней не подозревает, ибо свято уверено, что эксперименты по перемещению во времени не зашли дальше математического моделирования. Охранники там свои люди, поэтому нигде светиться не надо, а отсыпаться там ещё удобней, чем здесь. Там хоть койки нормальным бельём застелены.

Как обыкновенные посетители, которые могут являться в больницу даже глубокой ночью, мы беспрепятственно прошли через вестибюль, несколько раз поднимались и спускались на лифтах, миновали целую кучу длинных полуосвещённых коридоров и, наконец, остановились у наглухо задраенных железных дверей с узким оконцем на уровне глаз.

Шауль набрал код, и двери распахнулись. Пожилой охранник с пистолетом на боку приветливо кивнул Шаулю и отвернулся к компьютеру на своём столе.

— За мной, — командует Шауль и ведёт меня по новому коридору с рядами дверей.

У одной из них он останавливается, снова набирает код, и вот мы уже в небольшой комнате без окон. У стен три аккуратно застеленных кровати, и я даже присвистываю:

— Спокойно могли с собой Штруделя взять. Он бы тут поместился. И безопасней было бы…

— Опасно сегодня везде, — качает головой Шауль и садится на одну из кроватей. — Давай спать, а то неизвестно ещё, что завтра будет…

Мы погасили свет и улеглись, но сон как рукой сняло, и я вертелся в простынях, взбивал подушку, поудобней устраивался, но больше заснуть не мог. Чувствовалось, что и с Шаулем творится то же самое.

— Не спишь? — забрасываю я пробный шар. — Давай хоть поболтаем, а то я тут с ума сойду.

— Давай, — отзывается Шауль.

— Странно как-то всё складывается. Перемещение во времени, отделение сознания от тела, погони, перестрелки… Если честно, то я ещё вчера даже представить не мог, что сам буду участвовать во всём этом. Сказал бы мне об этом кто-то, я бы его в психушку сдал. Прежде-то я занимался отлавливанием бандитов, и никакой мистики и фантастики в том занятии не было. Скорее, наоборот — кровь, обман, грязь, самое низменное, что есть в человеке. А тут — тут совершенно иной мир, в котором, как выясняется, то же самое. И где страшней, ещё неизвестно.

— Что в этом необычного? — Голос Шауля звучит тихо, и каждая фраза, чувствовалось, даётся ему не без труда. — Мир живёт по определённым законам, которые существовали и будут существовать всегда, — и в эпоху динозавров, и в эпоху, когда полёты в космос станут обыденным делом. Человек, хочет того или нет, но живёт по этим законам. Каким бы умным и продвинутым он ни был…

— Меня другое удивляет. Одна наша чёрточка, на которую я раньше не обращал внимания, а вот сегодня, когда столкнулся с людьми, желающими побывать в прошлом, вдруг задумался над ней. У каждого из этих людей есть веская причина нырнуть в глубину веков. Ладно бы посмотреть на своего дедушку в молодости или на прабабушку в девичестве. Полюбоваться на тех же динозавров или на рыцарей, сражающихся на турнире… Так нет же, каждому хочется активного участия, хочется внести что-то такое, что изменило бы мир, нарушило естественный ход истории. Все, безусловно, хотят сделать что-то доброе и полезное, но никто не хочет понять, что у любой медали есть обратная сторона…

— Помнишь, кстати, крылатую фразу старика Архимеда? — вдруг вспоминает Шауль. — Дайте мне точку опоры, и я переверну мир… Эти люди, не сговариваясь, пытаются нащупать эту точку и в самом деле перевернуть всё на свете! А ведь эта точка в руках у Вс-вышнего, и Он вряд ли доверит её кому-то из своих созданий.

— Точку опоры? — переспрашиваю я. — Точно ты сказал… Где-то я читал, что каббалисты утверждают: каждый наш поступок, каждое наше желание и даже каждая мысль материальны и влияют на окружающий мир. А тут люди пытаются силой что-то изменить, да ещё в прошлом, из которого вырастает настоящее и будущее! А точка опоры — это же возможность вернуться в нужное время и повлиять на что-то. Неужели трудно понять, настолько страшно и необратимо, если, не дай бог, что-то пойдёт не так?! Вон, Иехизкиель хотел повлиять на царя Давида, а доктор Лифшиц вообще собирался уничтожить Азефа, который оставил свой след в судьбах дореволюционной России. Страшные они люди на самом деле. И не очень умные… Утром отправлюсь вытаскивать Ицхака Левинштейна, у которого, не сомневаюсь, не менее авантюрные планы…

Шауль ничего не отвечает, но я слышу, как он часто дышит и отчего-то вздыхает. Потом встаёт, зажигает свет и закуривает сигарету.

— Ты нормальный парень, Даниэль, и голова у тебя варит. Но мне непонятно: для чего тебе всё это? Ты даже не полицейский, а рискуешь жизнью. Судьбами мира обеспокоен? Перестань, всё это риторика для пылких юношей. Мы же с тобой прекрасно понимаем, что история — не такая уж хлипкая материя, чтобы её ход могли нарушить жалкие потуги отдельных неразумных муравьёв. Она их просто растопчет и пойдёт своим путём дальше. Ну, а тебе-то во всём этом какой интерес? Вечно вы, русские, суёте нос, куда вас не просят. Вот и мне между делом весь бизнес уничтожил…

Что-то неприятное прозвучало в его словах. А я-то почти начал считать его своим другом. Впрочем, столько лет прожил на этом свете, столько всего повидал, а так ещё и не разучился доверять собеседнику. И поделом тебе, бывший мент! Расслабился — получай плюху.

— Ладно, давай спать, — бурчу и отворачиваюсь к стенке, — завтра столько дел, отдохнуть хоть чуть-чуть надо. Выключай свет…

Видимо, Шауль чувствует, что я на него рассержен, поэтому утром сразу же, едва я открыл глаза, сообщает:

— Ты заснул мёртвым сном, а я так и не смог. А чтобы тебе не мешать, сходил, взял компьютер у охранника и поискал для тебя информацию по Давиду Реувени, к которому отправился Ицхак Левинштейн. Я правильно поступил? — Он поглядывает на меня хитрым глазом. — Искупил свою вину?

— Да ладно тебе! Проехали. — Я подскакиваю с кровати, словно ванька-встанька. — Что у нас на сегодня? Давай выкладывай, куда мне предстоит отправляться и к каким гадостям готовиться.

На лице Шауля расцветает улыбка, и он деловито сообщает:

— Отбыть тебе придётся в славный баварский город Регенсбург, местечко замечательное во всех отношениях. Сам бы туда отправился, правда, не на встречу с Давидом Реувени, а полюбоваться на сегодняшние туристические прелести…

— А что плохого было в Регенсбурге в те времена? Кстати, какой это век?

— Шестнадцатый… А хорошего там и в самом деле было мало.

Я почесал небритую щеку и погрозил Шаулю пальцем:

— Не говори загадками. Выкладывай, какие меня там неожиданности ждут.

— Тут, знаешь ли, одной географией не обойтись, — замялся Шауль, — нужно столько всего охватить, чтобы хоть поверхностно понять, чего добивался этот лжемессия Давид Реувени. Наш подопечный Ицхак докторат делал по нему, и я хотел до деталей докопаться, но там столько всего… Иными словами, я абсолютно уверен, что он отправился в шестнадцатый век не только из чисто познавательных соображений. А что ему там нужно — это тебе выяснять. Я для тебя закладки в интернете сделал, сядь и почитай. Если что-то не сможешь перевести с иврита сам, помогу…

После первых строк, которыми я овладел с великим трудом, пришла очередь чесать уже не небритую щёку, а затылок.

— Слушай, брат, — грустно признался я, — мне эти буковки переводить и переводить… Может, изложишь своими словами? Да и с еврейской историей я знаком не очень. Учил-то всю свою сознательную жизнь историю КПСС, а тут, чувствую, ею и не пахнет.

— Это уж точно. — Шауль сел напротив меня и вздохнул. — Так и быть, попробую. Хотя я докторатов по истории не делал и в чём-то могу ошибаться, но — что есть, то есть.

— Веди меня, Вергилий, по кругам ада, — обрадовался я.

— О чём ты?! — испуганно глянул на меня Шауль.

— Это из «Божественной комедии» Данте…

— Странные вещи у вас в России учат — Данте, историю КПСС. А историю еврейского народа — нет…

— Не провоцируй меня на ответные откровения… Лучше начинай.

Шауль устроился поудобней и приступил к лекции по истории еврейского народа:

— В средние века евреям жилось крайне хреново. Впрочем, так же им жилось до того и после того. Нигде нашему брату не было покоя. Израиля-то тогда ещё не было. На Ближнем Востоке всё подгребла под себя Османская империя. Но и в Европе евреям было не легче, потому что здесь их вообще считали виновниками всех бед. Евреи, конечно, сопротивлялись, как могли, но что они могли поделать, когда своей земли у них не было, и они везде должны были существовать на условиях коренных жителей, а тем, естественно, не нравилось, что евреи обособлены, не желают ассимилироваться, повсюду суют свой нос и зарабатывают на всём, на чём можно, практически на воздухе. Короче, всюду мы были бельмом на глазу…

— Ближе к делу, — подсказываю ему, — оставь риторику на потом, а то время идёт, и мне ещё нужно слетать в ту эпоху. Как бы поезд не ушёл…

— Не уйдёт, не переживай… Так вот, идеи создания государства, в котором евреи могли бы быть полноправными гражданами, то есть государства Израиль, то и дело возникали в умных еврейских головах, однако практически осуществить это было нереально. Да и куда тут денешься, если на исконной земле Израиля хозяйничают турки, которые не только евреев, но и своих единоверцев с удовольствием вырезали под корень за минимальное отклонение от генеральной линии их мусульманской партии и правительства. Так, кажется, у вас, русских, когда-то говорили? Поэтому среди евреев стали распространятся всевозможные мессианские идеи, мол, так больше продолжаться не может, а значит, скоро придёт мессия, то есть Машиах, в обличии простого человека, сплотит разрозненные еврейские общины по всему миру и, невзирая на противодействия недоброжелателей, задаст врагам трёпку и провозгласит еврейское государство. Уж, не знаю, сколько было объявивших себя мессией до Давида Реувени и после, но он пришёл именно в тот ужасный период, когда евреи под властью Османской империи даже пикнуть не могли, а в Европе, точнее, в Испании и Португалии, инквизиция массово истребляла их мечом и огнём. Особенно доставалось марранам, то есть тем евреям, которые формально отказывались от иудаизма и принимали христианство, а на самом деле тайно соблюдали обряды, вели двойную жизнь и были по сути дела пятой колонной…

— Да, — даже крякнул я, слушая Шауля, — приятная поездочка предстоит…

— Так вот. Судя по всему, этот Давид Реувени, если выражаться современной терминологией, был ещё тот шоумен. Главным своим козырем он избрал загадочность — происхождение, место, откуда прибыл, и всё тому подобное. Ведь согласись, что с тобой никто и общаться не станет, если в тебе нет какой-то изюминки. А Давид громогласно всем заявил, что прибыл якобы послом от еврейского царя, владения которого лежат далеко на Востоке, там, где протекает легендарная библейская река Самбатион, и живут в этой стране некоторые из пропавших ещё в библейские времена еврейских колен. Как ни странно, но он оказался ко всему ещё и достаточно богат. Иначе ни один даже самый захудалый азиатский или европейский князёк разговаривать с ним не стал бы… Но для полноценного шоу этого было недостаточно. Как человек гибкий и смекалистый, Реувени начал выдавать совершенно шокирующие вещи. В общении с мусульманскими правителями он представлялся потомком пророка Мухаммеда. При общении с евреями в Палестине признавался в своём еврейском происхождении. Зато в Европе, где ни то, ни другое не сработало бы на его имидж, он предстал пред очами тамошних правителей, а потом и Римского Папы, как ярый борец с зелёной чумой Османской империи. Авантюрная его идея заключалась в следующем. Если европейцы помогут вернуть Палестину её законному владельцу, то есть еврейскому царю, от имени которого он выступает послом, то они получат надёжный плацдарм и верных проводников их идей на всём Востоке… Короче, всё то, чего добиваются сегодняшние американцы и европейцы от государства Израиль.

— И эта авантюра, ясное дело, не сработала, — предвосхищаю я финал истории. — Остапа Бендера разоблачили?

— Кого-кого? — удивляется Шауль.

— Это я про себя… Продолжай дальше.

— Идея-то как раз сработала, потому что для Папы засилье мусульман под боком было страшней зачуханных евреев, с которыми можно хоть как-то договориться. Для ведения новых войн с исламом Давида отправили к богатеньким королям Испании и Португалии, чтобы заручиться их поддержкой и раскрутить на деньги…

— Ага, тут-то его цап-царап в щупальца инквизиции…

— Тоже не совсем так. Человека, которого Папа удостоил аудиенции, так просто в ереси не обвинишь, поэтому стали просто выжидать, пока он сам проколется, общаясь с местными марранами. А у марранов при общении с послом еврейского царя просто крыши снесло. Возомнили, что создание еврейского государства уже не за горами, осталось за малым. Один из них, довольно высокопоставленный чиновник, ранее прикрывавший свою иудейскую сущность, демонстративно заявил о своём происхождении и стал открыто пропагандировать нового мессию Давида Реувени. Звали этого человека Шломо Молхо. В глазах властей сей поступок уже ни в какие ворота не лез. Ребят быстро повязали в благословенном баварском Регенбурге, куда они направились агитировать германских князей на их поместном соборе и теперь уже без опасений передали в руки инквизиции…

— Догадываюсь, что оба попали на костёр.

— Нет, попал лишь один из них — Шломо Молхо. А Давида сгноили в тюрьме через несколько лет. Вот, в принципе, и вся история.

Слушаю я Шауля и посмеиваюсь про себя. Пообщался он некоторое время со мной и быстренько перенял мою шутливую и достаточно ехидную манеру общения с собеседником. Так что и от меня можно кое-чему поучиться. Не совсем я пропащий человек в этом мире.

Некоторое время перевариваю услышанное, потом спрашиваю:

— Что же понадобилось нашему Ицхаку в Регенсбурге? Решил за компанию со своим объектом доктората померяться силой с инквизицией? Или спрятать спички, когда захотят поджаривать на костре господина Молхо? А может, вытащить из каземата бедного авантюриста Давида?

— Не богохульствуй! — хмурится Шауль. — Эти люди всё-таки пострадали за правое дело. Хоть и методы их борьбы были, прямо скажу, спорными.

— Прости, больше не буду. Ничего не поделаешь. Надо спасать подопечного. А то, чего доброго, тоже на костёр угодит или за решётку, откуда вытащить его я не сумею. И останется нам тогда от него только бесчувственное тело, а у него, между прочим, жена в больнице, детишки неухоженные и сестричка неизвестно где… Кстати, что ты про неё можешь сказать?

— Про Наому Адари? Ох, и потрепала же мне нервы эта стервозная бабёнка! Словно клещ в меня вцепилась, мол, верни братца, и никаких оправданий слушать не хочу. Ну, как ей объяснишь, что он заплатил деньги за услугу и теперь ею пользуется? Ведь сама-то она этого не сделает ни при каком раскладе. Более того, растреплет на каждом углу. А мне это надо?

— И куда же ты её дел?

— Да никуда! Заявил, что отправляю к брату и даже привёл сюда, показал, где он находится, пока его сознание крутится в шестнадцатом веке, а потом уложил на соседнюю койку.

— А сознание её куда отправил?

— Никуда. Оно с ней. Бабёнка просто под глубоким наркозом, и верну её в сознание тогда, когда Ицхак окажется рядом с ней. Как только ты его вытащишь, так и я её верну к братцу…

— Ты бы показал мне, где твои экспонаты отдыхают. Интересно же.

Шауль отрицательно мотает головой:

— Не стоит. Там нет ничего интересного для тебя. Обычная больничная палата, которую обслуживает пара моих врачей. Я бы не советовал тебе перед ними светиться. Мало ли что… Хотя при следующем твоём полёте в прошлое, ты эту палату увидишь. И даже полежишь в ней до своего возвращения. Так что потерпи…

4

Свободный имперский город Регенсбург ничем не напоминал тихие, аккуратные и, словно пряник, глазированные сегодняшние баварские городки, которые я знал, изредка путешествуя по ним в нашем двадцать первом веке.

Величественный собор на ратушной площади ещё не был таким красивым и громадным, каким стал в моё время. Грязная неровная черепица на крыше, кривая брусчатая мостовая, на которую выползают узкие неровные улочки, совершенно никак не мощённые, зато в невысыхающих лужах и каких-то полусгнивших кучах мусора, выбрасываемых прямо из окон. За домами совсем недалеко Рейн, от которого несёт затхлой влагой…

Я стою, прижавшись спиной к глухой каменной стене, и разглядываю бесчисленные процессии, стекающиеся к ратуше. Насколько я понял из заключительных напутствий Шауля, Ицхак Левинштейн стремился попасть именно сюда, потому что здесь должны появиться на съезде германских князей, проводимом императором Карлом, наш мессия Давид Реувени и его верный последователь Шломо Молхо. Именно здесь их должны схватить и передать в руки инквизиции. У меня есть большое подозрение, что Левинштейн захочет встретить их до того и отговорить появляться перед глазами императора.

Здесь-то мы его и постережём. Нужно лишь внимательно оглядывать всех, кто проходит мимо, а уж среди этой разношёрстой публики Ицхака я легко вычислю. Тут и физиономистом быть не надо. Даже если бы у меня и не было его фотографии в папочке, которую сделал для меня Штрудель.

У человека из шестнадцатого века, как я уже успел заметить, более грубое лицо — плохая кожа, шрамы от фурункулов и прыщей, чёрные неровные зубы, плохо подстриженные волосы, дурной запах изо рта. Оно и понятно — ни косметики тогда не было достойной, ни медицины.

Даже с молоденькими девушками, ангельские лики которых трепетно живописали художники тех лет, та же картина. Аж, неприятно становится. Словно меня жестоко всю мою жизнь обманывало высокое искусство Возрождения. Впрочем, я мент, а не искусствовед, и не мне сулить о прекрасном. Хотя лучше уж при таком раскладе оставаться в сладком неведении и знать о средневековье лишь по картинкам…

И отовсюду, куда ни глянь, отвратительные запахи, один другого омерзительней. Не моются они здесь, что ли? Хоть бы мусор выбрасывали в какие-нибудь отведённые для этого места. И грязь со стен отмыли бы. Воды же полно — Рейн под боком. Правда, чистым, как я понимаю, он станет тоже ещё не скоро…

Пытаюсь вслушиваться в доносящуюся до меня речь и различаю немецкие, французские, испанские, итальянские слова. Кое-где даже проскакивает латынь, на которой степенно беседуют торопящиеся мимо монахи. Толпы стекаются к собору, словно на чемпионат мира по футболу. Как заядлые фанаты своих сборных.

— Может быть, знатный иностранец ищет себе даму для утех? — доносится до меня скрипучий голос.

Поворачиваюсь и вижу перед собой сгорбленного мужчину в надвинутом на глаза капюшоне, и рядом с ним молоденькую девушку, почти ребёнка, в длинном широком балахоне, стянутом на поясе тесёмкой. Светлые нечёсаные волосики её развеваются на ветерке, а чумазое личико несмотря ни на что всё равно миловидное и смешливое. На ногах мужчины какие-то разношенные бесформенные башмаки, девушка же босиком.

— Нет, спасибо, я никого не ищу…

— Но в это место, уважаемый чужестранец, приходят только те, кто ищет себе даму, — трясёт капюшоном мужчина, — и это место моё… Не беспокойтесь, у нас нет дурной болезни, вы ничем не рискуете!

— Откуда вы знаете, что я чужестранец? — удивляюсь я.

— Такой богатой и причудливой одежды, как у вас, нет ни у кого из жителей нашего Регенсбурга. Видно, что вы прибыли издалека…

Перед прибытием сюда я расчётливо поменял свои довольно расхристанные израильские шорты и майку на обнаруженные в служебном помещении больницы брюки и рубашку охранника, а кроме того прихватил лежавшую там с зимы плотную нейлоновую куртку. Мало ли какая будет погода в Баварии. В февральском Петербурге я уже прокололся.

Девушка проводит пальчиком по гладкой нейлоновой ткани куртки и тут же отдёргивает руку.

— Нет-нет, мне никто не нужен, — поспешно повторяю я и пытаюсь уйти от них, но это совсем непросто. Мужчина с девочкой немедленно устремляются за мной.

— Между прочим, знаете, что сказал святой Иоанн в своём Евангелии про таких гордых и неприступных господ, как вы? — Мужчина повышает голос, и в нём уже проскакивают требовательные нотки. — Он сказал: «Кто не останется во мне, тот будет отброшен, как виноградная лоза, и засохнет. Её подберут и бросят в огонь, где она сгорит». Как вам это?

Останавливаюсь и пристально смотрю на него, но ни лица, ни глаз не вижу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Всего лишь то, что святая инквизиция очень пристально наблюдает за теми, кто не верит в Спасителя. А я по вашим манерам вижу, что вы чужой… Всего лишь две монетки, и вы получите сразу две вещи — это прелестное дитя и моё молчание…

— Мне проще придушить тебя в этом тёмном углу!

Мои слова не на шутку веселят мужчину, и он откидывает свой капюшон. Передо мной тощий с нездоровым лицом и выпученными слезящимися глазами человечек. Колючая редкая щетина, лиловые потрескавшиеся губы, изрезанный шрамами и морщинами бурый лоб.

— Эх, наивный вы человек! Я и так своё пожил — мне целых сорок шесть лет! Куда мне дальше? А вы после этого и шага не ступите, вас сразу поймают и сдадут в застенок инквизиции. С разбойниками и убийцами в нашем Регенсбурге разговор короткий. Плаха палача на Ратушной площади ещё ни разу не просыхала от крови…

Честное слово, мне не оставалось ничего иного, как слегка пристукнуть этого сорокашестилетнего старика, связать каким-то ремешком из его же холщовой сумки и засунуть в ближайшую подворотню. Однако уйти одному мне не удаётся. Я-то думал, что девчушка останется с ним, а она увязалась за мной.

— Не оставляйте меня одну, благородный чужеземец, — жалобно щебечет она тонким срывающимся голоском, — люди подумают, что это я его убила, и отведут меня в тюрьму.

— Да никто его не убивал, — отмахиваюсь от неё, — он полежит немного и придёт в себя. А тебе нельзя со мной. Я тут сделаю одно дело и… сразу уеду.

— У меня в самом деле нет дурной болезни!

— Да причём здесь это?!

— Я просто есть хочу… Мы с Готфридом уже два дня ничего не ели…

— Этого твоего приятеля, оказывается, Готфридом зовут… Имя-то какое, а сам…

— А меня зовут Региной. — Девчушка обрадованно гладит мой рукав и снова отдёргивает руку.

— Слушай, Регина, у меня нет денег, чтобы накормить тебя. Да и самому есть нечего.

— А давайте вашу куртку продадим! Я знаю, кто её купит…

С минуту я раздумываю, а потом соглашаюсь. Я-то отправился из больничной палаты Шауля без завтрака, и, если говорить честно, то не отказался бы сейчас от хорошего стейка с картошкой и помидорами.

— Это далеко отсюда?

— Да нет, рядом! Пойдёмте, я вас отведу.

Она хватает меня за рукав и тащит в сторону от собора. Мы прошли несколько грязных серых улочек и, наконец, остановились у какой-то лавчонки, где на деревянной приступке около дверей вольготно развалились двое подозрительных типов.

— Идите за мной, — Регина тянет меня к двери, потом в какой-то узкий неосвещённый коридор, и я слышу, как за спиной эти мрачные типы ломанулись за мной следом.

— Регина, где ты? — окликаю я, но никто не отзывается.

Я шарю руками вокруг себя и вдруг натыкаюсь на что-то мягкое.

— Раздевайся, приятель, и проваливай отсюда, пока жив, — трубит грубый мужской голос над ухом. Видно, это один из моих преследователей.

— Свет включи, ничего не вижу, — отвечаю я беззаботно.

— Что тебе включить? — гогочет голос и обращается к своему напарнику. — Слушай, что с людьми творится? За что их всех Создатель разума лишил и вложил в уста какие-то странные речи? Уже второй такой попадается…

— Лишить-то разума лишил, а вот одежду дал хорошую, — гогочет второй, — как и тому мужику, которого мы первым раздели…

— Уж, не из свиты ли они оба того безумного еврея, который добрых христиан баламутит? Третий день уже короля Карла, нашего князя и его высоких гостей на соборе злыми османами пугает. А те несчастные евреи, что остались в городе после того, как тринадцать лет назад мы их изгнали отсюда, при его появлении сразу носы задрали. Видно, забыли, кто в городе хозяин и больше нет тут их грязного гетто…

— А чего это чужеземец замолк? — забеспокоился второй. — Мы, видишь ли, между собой беседуем, а он… Эй, чужеземец, где ты? Ты уже снял одежду?

— Не могу без света, — тяну время и с интересом прислушиваясь к их речам.

— Подожди, так и быть, сейчас свечу принесу…

Видно, эти бродяги хорошо ориентируются в темноте, и я слышу удаляющиеся шаги. Потом в коридоре показывается огонёк, и в комнату вваливается один из типов, бережно прикрывая ладонью едва теплящийся огарок толстой свечи.

В мгновение ока врезаю ногой в живот второму типу, потом хватаю свечу у первого и, пока он не успел сообразить, что происходит, вырубаю и его. Это несложно, потому что я всё-таки когда-то тренировался в секции рукопашного боя, а вот эти ребятки — едва ли.

Хоть и противно мне касаться их грязных одёжек, но я связал им руки, как и десять минут назад их коллеге сутенёру Готфриду, потом сел на какую-то замызганную скамейку напротив них и принялся ждать.

Наконец, один из них приходит в себя и начинает ныть противным писклявым голосом:

— Чужеземец, отпусти нас! Что мы тебе сделали?! Хочешь, отдадим тебе… ну, эту девчонку, которая привела тебя сюда. Делай с ней что хочешь, хоть задави и в реку сбрось. А нас не убивай…

— Не трону я вас, и девчонку свою себе оставьте. Мне лишь скажите, где этот человек, про которого вы говорили.

— Какой человек?

— Того, у которого вы одежду отняли до меня…

— Мы у многих отняли. А, ты, наверное, про того, у которого очень странные штаны были. Такие же, как у тебя, чужеземец. И рубашка необычная. А на голове шапочка была очень смешная. Я её даже с собой в кармане ношу.

— Покажи!

— Развяжи руки…

— В каком кармане? Сам достану…

Поморщившись от запаха тухлой рыбы, которой пропах этот тип, я вытягиваю из его бездонного кармана вязаную кипу, владельцем которой наверняка являлся ограбленный Ицхак Левинштейн.

— Где сейчас этот человек?

— Откуда я знаю? Мы его у себя не удерживали. Наверное, к своим подался, к евреям. Куда же ему ещё, голому?

— Где тут живут евреи? — Я сую кипу Ицхака себе в карман и командую: — Вставай, отведёшь меня туда и покажешь.

— Не могу! — Бродяга даже затряс своей нестриженой гривой. — Нам, христианам, запрещено к ним заходить и даже приближаться к их домам.

— Ну, тогда я тебя сейчас…

— Пошли!

В городе осталось все две еврейские семьи. Их не изгнали вместе с остальными евреями после того, как было решено очистить свободный имперский город от присутствия этого дьявольского племени. Хозяин первой семьи был бочкарём, а без бочек прожить добрым христианам никак нельзя. Хозяин же второй был менялой, который сумел откупиться и имел княжескую грамоту на свободу проживания и передвижения по всей территории княжества.

У дома бочкаря я бродягу отпускаю, отвесив на прощанье хорошего тумака и пообещав, если у меня останется время, вернуться к нему за вещами своего ограбленного приятеля. В дверь мне пришлось стучаться довольно долго, но мне, наконец, открыли.

И в самом деле, несчастный Ицхак, которого не только ограбили, но ещё вдобавок и избили, оказался здесь, в семье бочкаря. Кто же в этом неласковом городе может ещё приютить и обогреть незнакомого человека, как не те, кто на своей шкуре испытал, что такое всеобщая ненависть и презрение?

Первые два дня он отлёживался, потому что всё болело и кружилась голова, но теперь начал вставать и немного помогать по хозяйству. Ему дали какой-то старый халат, в котором он выглядел очень несчастным и убогим. Впрочем, так выглядели все местные евреи.

Ко мне он отнёсся настороженно, хоть и сразу понял, что я прибыл за ним из двадцать первого века. И хоть он был человек религиозный и с радостью принял от меня собственную кипу, отнятую у грабителей, но долго выспрашивал, кто я такой и из какой организации. Оказывается, ему очень не хотелось, чтобы кто-то из его поселения узнал о том, куда он исчез. Там за такой поступок вряд ли похвалили бы.

Когда я рассказал ему о том, что произошло с его женой, он бессильно опустился на лавку и закрыл лицо руками. Однако спустя некоторое время посмотрел на меня злыми и сухими глазами и медленно произнёс:

— Прежде, чем вернусь домой, я всё равно сделаю то, ради чего сюда прибыл. Даст бог, жена поправится и без моего присутствия в больнице, а я обязан спасти великого Давида Реувени и его верного ученика Шломо Молхо.

— Как ты собираешься спасать? — Мне стало очень интересно, как Ицхак намерен бороться с инквизицией, которой смертельно бояться все — от простолюдинов до королей. — Предостеречь от выступления перед императором и князьями на соборе? А красноречия хватит?

— Думаю, что лучше всего честно открыться перед ним, кто я такой, и рассказать, что с ним произойдёт, если я не уберегу его от этого выступления.

— И он тебе поверит? — невесело усмехаюсь я, но в груди у меня холодеет, потому что не доводилось мне встречать раньше таких отмороженных фанатиков, как Ицхак. — А если даже этот Реувени и поверит, то ты думаешь, что это что-то изменит в его судьбе? Или инквизиция от него отвяжется?

— Не хочу сейчас рассуждать о том, что может случиться, — рубит рукой воздух Ицхак и отворачивается от меня. — Я только хочу уберечь его от рокового шага.

Честно признаться, спорить с ним мне больше не хочется. Хоть у меня и оставался последний аргумент:

— Давай, Ицхак, вместе порассуждаем. Предположим, ты оказался бы на месте Давида Реувени, а какой-то чудак вдруг начинает отговаривать тебя от твоей великой миссии, которой ты посвятил всю свою жизнь. Как бы ты к нему отнёсся?

Ицхак сидит ко мне спиной, но я замечаю, как плечи его начинают подрагивать. Не хватало мне ещё скупых мужских слёз в три ручья!

— И всё равно я обязан с ним встретиться! — глухо говорит он. — И встречусь…

— Никто ни с кем уже не встретится, — вдыхает за спиной плотный коренастый мужчина — хозяин дома по имени Овадия-бочкарь. — Давида и его помощника Шломо сегодня утром стражники князя заточили в темницу при дворце, а завтра утром по распоряжению императора Карла отправят в Ломбардию в город Мантую, где будут судить.

— Что же мне теперь делать? — Ицхак смотрит на меня непонимающим взглядом, и губы его по-прежнему подрагивают.

— Возвращаться домой. Тебя там жена ждёт, дети. С сестрой у тебя непорядок…

Ицхак неуверенно встаёт, отряхивает какие-то невидимые крошки с хозяйского халата и вдруг решительно говорит, почти выкрикивает:

— Я попрошу Шауля Кимхи снова отправить меня сюда, но только на пару дней раньше, чем в этот раз! Я всё равно спасу Давида Реувени!

5

Третий раз я возвращаюсь из прошлого, и каждый раз в момент возвращения у меня кружится и раскалывается от нестерпимой боли голова. Но ничего не поделаешь, сам себе придумал такое весёлое занятие. Я и раньше, ещё в России, никогда не слушал более разумных и осмотрительных друзей, которые говорили:

— Ну, куда ты лезешь? Тебе больше других надо?

Не знаю. Наверное, не больше других… но лез. Характер у меня такой паршивый. Если вижу, что где-то происходит что-то несправедливое или гадкое, то иду напролом, не глядя на последствия.

Помню, в юности я увидел, как два пацана убивают новорожденных котят, которых кошка впервые вывела из подвала. Я полез на них с кулаками, и хоть оба они были на голову выше меня, одному из них всё же поставил фингал под глазом. Правда, котят так и не спас…

Шауль мрачно сидит у компьютера и не обращает на меня внимания. Моё бренное тело, в которое я сейчас вернулся, немного затекло, и я неуверенно встаю, делаю упражнения, чтобы размяться, и подхожу к Шаулю:

— Чего приуныл? Что нового в интернете пишут?

— Не нравится мне вся эта ситуация, — бормочет Шауль. — Не знаю, что сейчас в голове у тех, кто меня разыскивает. Неизвестность хуже всего… И ведь во всём этом ты, Даниэль, виноват! Не искали бы вы меня по компьютерной базе Министерства Обороны, никакого шума не поднялось бы. Вернул бы я со временем из прошлого всех, кого туда отправил, и никто бы об этом не узнал. А теперь вон какую кашу заварили…

— Тебя, похоже, не столько собственная безопасность волнует, сколько то, что прибыльный бизнес обломался… Ай-яй-яй, какой я нехороший!

— Дурак ты! Я не о бизнесе сейчас…

— Ладно, эту тему отложим на потом, — миролюбиво предлагаю я, — а сейчас нам не помешало бы перекусить. Немного отдохнём и снова отправимся в путь. Кто у нас там на очереди?

Шауль послушно достаёт блокнот из кармана и зачитывает:

— Юрий Вайс, отправлен в прошлое двенадцатого июня. Место назначения — Украина, Житомир, начало июля 1920 года… Между прочим, опять из ваших, из новых репатриантов.

Вспоминаю, что при осмотре его квартиры мы с Штруделем обратили внимание на книгу «Окаянные дни» Бунина с обведённым фрагментом о еврейских погромах и ещё одну книгу — бабелевскую «Конармию». Всё сходится, парень готовился к этому шагу.

Но что его связывает с этим временем? Что он хочет там изменить?

— Шауль, а Юрий тебе не говорил, для чего ему надо попасть в 1920 год? Насколько я знаю, тогда была гражданская война, разруха, брат на брата, еврейские погромы, бравые деникинцы, махновцы, будённовские бойцы и прочая шушера, лихо вырезавшие под корень еврейские местечки… Наверное, в этих местечках были какие-то его родственники — семья деда или прадеда…

— Этого я не знаю.

— Но мне нужны какие-то ориентиры. Где его искать? Думаю, и в те годы Житомир был городишко немаленький. Придумай, Шауль, ты же голова!

— Расскажи мне о выделенном в книге тексте. Постарайся перевести дословно.

Немного путаясь и постоянно залезая в словарь, я пытаюсь находить точные переводы слов:

— «…2 мая 1919.

Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами.

Были Овсянико-Куликовский и писатель Кипен. Рассказывали подробности. На Б. Фонтане убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, — шла настоящая охота. Кипен спасся случайно — ночевал, по счастью, не дома, а в санатории «Белый цветок». На рассвете туда нагрянул отряд красноармейцев…»

— Стоп, хватит пока. Обрати внимание на дату — май 1919 года. И это происходило в Одессе. Вайс же отправился в Житомир, и это уже июнь 1920 года. Разное время и разные города. Что бы это значило? Для чего он обвёл именно этот фрагмент фломастером? Кстати, про какую книгу ты ещё вспоминал?

— «Конармия» Исаака Бабеля. Там тоже много упоминаний о еврейских погромах.

— Поищи, вдруг там что-то говорится о начале июня 1920 года.

— Но книги-то у меня здесь нет! Ехать за нею, что ли?

— А интернет тебе на что?

Очень быстро я нашёл текст Бабеля в интернете и стал просматривать, но вскоре удручённо развожу руками:

— Тут никаких дат нет!

Шауль задумчиво расхаживает из угла в угол и размышляет вслух:

— Но что-то всё-таки должно было объединять эти две книги? Погромы — это понятно. Будённовское воинство и всевозможные банды — тоже понятно. Конкретного адреса, куда подался наш Вайс, здесь всё равно нет.

Я совсем было приуныл и стал прикидывать, что, может, стоит отложить поиски Вайса на потом, а сейчас заняться последним из пропавших — аккордеонистом Гершоном Дубиным. Но Шауль вдруг резко поворачивается ко мне и спрашивает:

— Книжка Бабеля, которую ты видел дома у Вайсов, была толстая или нет?

— Ну, страниц пятьсот. Толстая…

— А сколько страниц в «Конармии»?

— Ты хочешь сказать…

— Да-да, именно это. Так сколько в ней страниц?

Я заглядываю в компьютер и сообщаю:

— Сто двадцать три…

Шауль чуть не хлопает в ладоши:

— Так я и знал! В той книге были ещё какие-то романы! Ну-ка, снова посмотри в интернете…

Я послушно выуживаю из сети перечень бабелевских произведений:

— «Одесские рассказы», «Рассказы разных лет», «Конармейский дневник 1920 года»…

— Стоп! Именно он-то нам, наверное, и нужен! Скачивай и давай смотреть…

И в самом деле, в «Дневнике» уже появились даты на страницах, более того, несколько дней в начале июня помечены словом «Житомир».

— Ура! Мы на коне, — радуюсь я, — три листика сейчас проштудирую, выпишу оттуда все имена и фамилии, и — пора в путешествие. Буду знать почти точный адрес, где от меня скрывается этот конспиратор Вайс. Мне уже не на шутку хочется его увидеть. Прямо сгораю от нетерпения. Какую он там козу затеял?

Но Шауль своей кисло й физиономией меня сразу отрезвляет:

— А какая всё-таки связь с предыдущей книгой?

— Может, простое совпадение? А может, этот Юрий всего лишь книжки по теме читал перед тем, как отправиться в путешествие. Копил, так сказать, информацию…

— И всё-таки давай подумаем… Сколько в обведённом отрывке фамилий?

— Три. — Я заглянул в фотографию на телефоне и прочёл:

— Овсянико-Куликовский, писатель Кипен и Моисей Гутман, биндюжник. Но последний убит, первый вряд ли подходит Вайсу, потому что евреем наверняка не был. Остаётся человек с фамилией Кипен. Дай-ка поищу его в интернете… Что-то мне сердце подсказывает, что придётся к нему отправиться перед тем, как прийти на выручку Вайсу.

— На выручку? — переспрашивает Шауль. — Почему ты считаешь, что его выручать надо?

— Погромы же! А шашкой да пулемётом-Максимом он, как мне кажется, не очень хорошо владеет.

— О чём ты собираешься с этим Кипеном говорить?

— Сам пока не знаю. Но что-нибудь сымпровизирую…

Ещё некоторое время я копаюсь в интернете, пытаясь выудить что-нибудь про этого неизвестного мне писателя, но ничего не нахожу, кроме его краткой биографии. Но из неё удалось узнать только, что Александр Абрамович Кипен благополучно пережил все погромы и почил в бозе в 1938 году. Или не почил — грохнули по стандартному обвинению в измене родине…

— Давай, Шаульчик, заводи свою шарманку! Надоело мне копаться в компьютере, лучше будем действовать по замечательному и апробированному не одним поколением русского человека алгоритму «пойди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что»…

Визит в Одессу 1919 года мы с Шаулем запланировали коротким. Ничего там предпринимать я не собирался, только разыскать писателя Кипена, который, если верить Бунину, скрывался в санатории «Белый цветок», расспросить о Вайсах, предполагаемых родственников нашего пропавшего, а потом отбыть уже непосредственно на его поиски в Житомир.

— Я, между прочим, до сих пор не знаю, как может отразиться на психике человека, перелёт во времени, — осторожно заявляет Шауль. — Может, и нельзя многократно.

— На мне же пока никак не отразился? — смеюсь я.

— А тебе дальше и некуда — в тон мне хихикает Шауль. — Дальше только полная деградация личности…

— Спасибо, друг!

Впервые у меня вырывается это слово, ведь поначалу, если говорить честно, я был настроен к нему откровенно враждебно. Почти как к преступнику, который изобрёл новый изощрённый способ устранять людей, и я его схватил за руку. Но Шауль в принципе оказался не таким уж плохим парнем, вот только немного смазывало впечатление его желание тайком от грозного военного начальства срубить денег на секретных разработках… Впрочем, чему тут удивляться — в современном мире сие потихоньку становится нормой, то есть, уже как бы и не осуждается с моральной точки зрения. Сумел хапнуть денежку тайком от начальства, значит, молодец-удалец!

Вместе с Шаулем мы идём в палату, где хранятся «тела» ещё не вернувшихся Юрия Вайса и Гершона Добина, а раньше хранились все остальные.

— А куда все они делись? — недоумеваю я.

— Отправились по домам.

— И эта стервозная дама Наома Адари, которую я даже не видел?

— Сто лет бы тебе её не видеть! — сплёвывает Шауль. — Тоже отправилась. Моим помощникам пришлось как следует поработать с ней, чтобы она поверила, будто самолично вытащила братца из прошлого. А теперь, мол, ничего не помнит. Думаю, поверила. Но есть опасения, что она со своим длинным языком теперь начнёт трезвонить об этом на каждом углу.

— Говорят, что в аду злоязычная публика будет лизать языком раскалённые сковородки, — пытаюсь утешить его, но он только грустно качает головой:

— При жизни бы её заставить…

Я усаживаюсь в удобное кресло, и Шауль начинает сеанс своего гипноза, после которого я откажусь в заранее оговорённом месте. Ещё мгновение — и меня уже нет…

…В Одессе я бывал несколько раз, и всегда слышал разговоры старых одесситов, мол, раньше город был просто каким-то невероятно красивым и удивительным, а вот сегодня…

Теперь я в старой Одессе — именно той, прекрасной и легендарной, в которой, если верить легендам, ещё не перевелись благородные робин гуды — Беня Крик. Мишка Япончик и им подобные. Впрочем, встречаться с этой публикой нос к носу мне сейчас не хочется. Не для того я здесь.

Я стою посреди незнакомой улицы, и даже сквозь подошву сандалий ощущаю тепло нагретого солнцем булыжника мостовой. Но на улице не жарко, потому что откуда-то из-за домов доносится такой знакомый и почти забытый ветерок с запахом моря. В Израиле на побережье таких запахов нет.

Навстречу мне несётся пролётка, в которой сидит джентльмен с усиками, подкрученными кверху, и с ним дама, прикрывающая лицо белым ажурным зонтиком. Отступаю в сторону, но пара в пролётке с удивлением разглядывает меня, пока не сворачивает за угол.

Чем это я так привлёк их внимание? И вдруг понимаю — всё теми же брюками, которые я надел взамен шортов, и курткой охранника с эмблемами на рукаве и большой надписью на иврите на спине.

Замечаю на углу лавочку сапожника и подхожу. Уж, эти-то ребята всё видят и всё подмечают.

— Скажите, уважаемый, как я могу добраться до санатория «Белый цветок»?

На меня смотрит старик с редкой желтоватой бородой, и его взгляд долог и глубок, как будто он разбирает меня по косточкам на предмет выяснения, что я человек и стоит ли со мной делиться такой ценной информацией.

— Ой-вей, молодой человек, — наконец, отвечает он сочным молодым голосом, — что вам понадобилось в санатории в такое страшное время? Вам есть, что лечить сегодня? Я бы посоветовал вам спрятаться подальше со своими болячками, а то не ровен час придут какие-нибудь казаки или красноармейцы…

— А вы почему не прячетесь? — улыбаюсь ему в ответ.

— Мне уже ничего не страшно. Хуже смерти со мной ничего не случится.

— Так вы мне подскажете, где санаторий?

— Тут совсем недалеко, но это на извозчике, а пешком…

— Ничего, пройдусь пешком.

Старик печально смотрит на меня и качает своей желтоватой бородой:

— Чувствую, вас тоже ограбили, и у вас не осталось даже на извозчика…

Долго и с многочисленными подробностями и отступлениями он объясняет, как добраться до санатория «Белый цветок», притом так, чтобы не проходить по улицам, где часто встречаются погромщики и прочие буяны. Напоследок напутствует меня:

— И ещё, молодой человек, сторонитесь красноармейцев, которые сейчас захватили власть в городе. Они ещё хуже поляков, которые были до них. Поляков тут никто не любил, а у этих полно сторонников среди нашего, прости господи, пролетариата…

Александр Абрамович Кипен оказался невысоким худощавым человеком с большими, как у моржа, усами под носом. Ни от кого он в санатории не прятался, а наоборот сидел за столиком на открытой веранде с блокнотом в руках, и на столике перед ним стоял стакан чая в толстом серебристом подстаканнике.

— Кто вам обо мне рассказал? И как вы меня тут разыскали? — спрашивает он, едва я представился и сообщил, что разыскиваю людей по фамилии Вайс.

— Бунии Иван Алексеевич, — торжественно выдаю я, прикинув, что хвастаться знакомством с великим писателем, по крайней мере, выглядит откровенным нахальством. Выдал бы я такое в наше время…

— Иван Алексеевич? — переспрашивает Кипен. — Вы с ним виделись? Как он и где сейчас? Надеюсь, с ним всё хорошо?

— Он мне советовал пообщаться с вами, — пробую перевести разговор в более безопасное русло.

Кипен неторопливо отпивает чаю и смотрит на меня мудрыми печальными глазами:

— Вы, я чувствую, прибыли сюда издалека и даже не понимаете того ужаса, который охватил местное население. Я говорю не только о евреях — обо всех. Когда власти начинают меняться, как кадры в синема, и каждое утро просыпаешься с единственным вопросом «кто сегодня хозяйничает в городе?», сами понимаете, какое настроение у людей…

Он грустно задумывается, глядя мимо меня на кусты сирени, плотным кольцом окружившие веранду, потом вздрагивает:

— Да, что касается ваших приятелей Вайсов, то ничего хорошего сказать вам не могу. Вы же знаете, что они были очень состоятельными людьми. Ведь знаете? — Он внимательно смотрит на меня, и я неуверенно киваю в ответ. — Так вот. Их ювелирную мастерскую и магазин постоянно грабили. Как меняется власть, сразу же к ним являются и требуют выложить всё, что у них есть. Конечно, они всегда чем-то делились. Иначе просто убьют. В конце концов, старый Нахим, которому всё принадлежало, решил спрятать оставшееся до лучших времён и сообщил об этом старшему сыну Иосифу. Младший же его сын — непутёвый Марк — ещё несколько лет назад исчез, а пару дней назад объявился вместе со своими друзьями красноармейцами. Оказывается, он занимает уже какой-то высокий пост в их Первой конной армии. Хорошо, что старик об этом так и не узнал, потому что скоропостижно умер за три дня до его появления. Марк же прекрасно понимал, что их семейное богатство не могло исчезнуть бесследно, а значит, Иосиф должен знать, куда оно спрятано…

Я слушал его рассказ, как занимательное приключенческое повествование. Да оно таким и было, тем более звучало из уст писателя, который владел литературным словом и мог профессионально выстраивать сюжет.

— Но Иосиф отказался делиться семейными драгоценностями с братом, справедливо полагая, что тогда их ювелирное дело никогда уже не восстановить. Не знаю, как происходил разговор между братьями, но результат его очень печальный. Марк всё-таки получил всё, что у них было, а Иосиф полуживым попал в больницу. Сейчас отлёживается у родственников. Хотите, дам адрес, навестите беднягу…

С клочком бумажки в руках я распрощался с Кипеном и ушёл восвояси. Потихоньку всё начинало становиться на свои места. Марк Вайс, нынешний командир из Первой конной, прибрал у рукам семейные ценности и оставил брата ни с чем, хотя покойный отец завещал именно старшему все их накопления. Насколько я помню и в 1920 году Первая конная армия привольно разгуливала по Украине, оставляя после себя кровь и разруху. Впрочем, тут она мало чем отличалась от всевозможных вольниц — анархистов, зелёных, махновцев и прочих банд помельче.

Нужно по возвращению проверить две вещи: чьим наследником оказывался наш Юрий Вайс — Иосифа или Марка, и была ли Конармия в июне 1920 года в Житомире. А ведь именно там мне и предстоит разыскивать Юрия.

Бумажку с адресом избитого Иосифа я выбросил в ближайшую урну, потому что помнил наказ Шауля ничего не привозить с собой из прошлого, и последний раз посмотрел на прекрасную, но такую печальную сегодня Одессу…

6

На сей раз моё возвращение в своё бренное тело прошло куда тяжелее, чем прежде. Видно, в словах Шауля была какая-то правда. Неспроста были его опасения. Голова просто раскалывалась от боли. Тело было тяжёлым и неповоротливым, а руки отказывались слушаться. Видимо, меня где-то в Одессе продуло, и нос хлюпал, но вытереть его не было сил.

Некоторое время лежу неподвижно в своём кресле, дожидаясь, пока головная боль стихнет, и невольно прислушиваюсь к звукам, доносящимся из-за неплотно прикрытой двери.

Шауль с кем-то там разговаривает, однако слов не разобрать. Незнакомый голос за что-то отчитывает Шауля жёстко и грубо, голос же моего приятеля наоборот звучит как-то виновато и вкрадчиво.

Кряхтя, поднимаюсь, тру виски и спешу на помощь другу.

В комнате у стола, на котором сиротливо притих наш единственный спаситель и незаменимый помощник ноутбук, сидит незнакомый пожилой мужчина с крупным загорелым лицом, которое венчиком огибает короткая серебристая щетина от подбородка до затылка. Неожиданно чёрные густые брови сдвинуты к переносице, что, вероятно, указывает на крайнюю степень раздражения. Шауль стоит перед ним, как новобранец перед старшиной, напуганный и немного подрагивающий. Таким жалким и беспомощным я его ещё не видел.

— Та-ак… — тянет мужчина сочным командным басом, и я сразу чувствую, что это вояка из высокопоставленных, который и сам шуточек не понимает, и другим понимать не позволяет. — Наш главный астронавт явился. С возвращением!

— Спасибо. — Я пока ещё не придумал, как с ним общаться. — С кем честь имею?

Но мой вопрос остаётся без ответа.

— Садись, Даниэль. — Мужчина указывает мне место и снова переводит взгляд на Шауля. — И ты можешь сесть с ним рядом. Разговор будет долгий.

Мы молча садимся на край кровати и почему-то виновато опускаем глаза в пол. Но мужчина вопреки обещаниям вовсе не собирается развлекать нас длинными речами:

— Так вы что, братцы, в самом деле решили, что вам удастся скрыться ото всех? Понадеялись, что никто ни о чём не узнает? Тоже себе конспираторы!

У меня после его слов неприятно засосало под ложечкой, и я решил по старой отработанной методе переть буром, если не знаешь, как себя вести, однако Шауль меня опережает:

— Ни от кого мы не собирались скрываться! Просто был официальный запрет на проведение наших экспериментов, но мы решили их всё равно проводить. А потом непременно сообщили бы о результатах…

— Что ты мне всякую чепуху рассказываешь?! — злится мужчина. — Ты вон этому рассказывай, — и указывает на меня пальцем, — может, он поверит… А я этот проект создавал, можно сказать, с нуля. Сколько всяких комиссий прошёл и идиотов, которым всё приходилось по буковкам растолковывать. Вас, негодяев, опекал, как собственных детей, и все ваши капризы выполнял… А ты мне такую свинью подкладываешь вместо благодарности!

— Я, простите, в этом вашем проекте ни ухом, ни рылом, — напоминаю я.

— С тобой разговор отдельный. Ты помолчи сейчас…

Шауль попробует что-то сказать, но я толкаю его в бок, мол, пускай старик выговорится, изольёт боль и гнев, а потом ты его елеем поливать будешь. Верный рецепт против гнева начальства. Но начальство уже заметило моё шевеление и переключилось на меня:

— Тебе твой начальник капитан Дрор разве не приказал свернуть расследование? Почему ты этого не сделал? Разве у вас в России полицейские имели право выбирать, подчиняться приказу или нет? Так здесь тебе не Россия!

— А я и не в штате полиции!

— Мог бы и быть, если бы был хоть чуточку умнее! Тебе бы сейчас задуматься, как ноги отсюда унести и забыть обо всём, что видел и знаешь, на веки вечные. А кроме всего, на тебе ещё убийство… Кимхи, — он снова принялся сверлить взглядом Шауля, — ты же офицер с формой допуска высшей категории секретности, ответь мне, какую тебе тайну сегодня можно доверить? Ключи от собственной квартиры? Так ты её через час ограбишь и глазом не поведёшь! При тебе даже карандаш на столе забывать нельзя!

— Но я…

— Молчать! Всё мне известно про твои проделки! Решил подзаработать под шумок? Мол, если всё под строжайшим секретом, то и никто не догадается, что ты из наших разработок рынок устроил? Тебе мало платят? Я даже знаю, сколько ты с людей денег брал за перемещение во времени, только мне это не интересно! Скажи лишь одно: это порядочно?

— Я все деньги сдам государству…

— Да никому эти твои деньги не нужны! Дело совсем в другом — как ты не понимаешь?!

Мужчина замолчал, и мне даже показалось, что в воздухе потрескивают грозовые разряды. Основной удар ещё впереди.

— А ты не так прост, как мне казалось поначалу. — Мужчина оглядывает нашу палату и снова принимается за уничтожение бедного Шауля. — Под нашим прикрытием открыл в больнице свою частную лабораторию, и, самое интересное, всё это время водил наше руководство за нос, ведь об этом до сегодняшнего дня никто не знал! Ловкач! Но как ты не мог понять, что это рано или поздно всё откроется? Мы и пальцем о палец не ударили, чтобы разыскать тебя и твою лавочку. Это элементарно полиция за нас сделала. Хочешь узнать как?

Шауль впервые поднимает глаза и с интересом смотрит на своего мучителя.

— Список пропавших людей у полиции был, и их стал разыскивать твой приятель. Нам, конечно, не понравилось, что сюда встревает какой-то посторонний человек, и мы негласно наблюдали за ним с самого начала. Когда же он полез в базу Министерства Обороны, это начало принимать опасную форму, хоть и выяснить там ему ничего не удалось. Тогда мы приняли решение…

— Ликвидировать меня? Ваши двое приезжали за этим? — Лицо Шауля стало злым, и он даже стиснул зубы.

— Зачем ликвидировать? — Мужчина криво ухмыляется. — Примерно наказать. Чтобы другим неповадно было… А твой приятель и дальше стал проявлять излишнюю активность и якобы спас тебя, убив одного из наших людей, а второго ранив. Но в итоге, смею заверить, подставил ещё больше. Если до этого у тебя были шансы как-то выкрутиться и заслужить наше прощение, то теперь этих шансов нет. Ни у тебя, ни у него.

— Как же вы всё-таки вышли на эту больницу? — подаю я голос. — Ведь об этой лаборатории даже в больнице никто не знает.

Мужчина смотрит на меня с неподдельным сожалением, но охотно отвечает:

— Хреновый ты полицейский, Даниэль! Мог бы догадаться, что люди, которые были в списке пропавших, — а этот список лежал на столе у вашего Дрора, а значит, и у меня, — стали неожиданно появляться. На них уже был объявлен розыск, хоть мы потом и запретили Дрору что-то предпринимать. Мальчишка религиозный, раввин из Бней-Брака, потом доктор из больничной кассы — кого я ещё не вспомнил?.. Женщина из вашего списка такой скандал подняла, что к вашей больнице чуть ли не телевизионщики со своими камерами съехались. Вовремя остановить успели… Так вот, тот же самый Дрор по нашей просьбе допрашивал каждого, кто появлялся. И все они в один голос подтвердили, что отправлялись в прошлое именно из этой самой больницы, и сюда же возвращались… Как бы ты, Кимхи, им ни задуривал голову тем, что они и в самом деле куда-то перемещались, стереть-то из памяти место, где они находились, не получилось! После этого всё стало на свои места.

— Ну, и что дальше? — уныло спрашивает Шауль.

— Тебя интересует, что с тобой и твоим приятелем будет дальше? Во-первых, верните всех, кто у вас пока под гипнозом. А во-вторых… видно будет. Я ещё не решил. Даю вам сутки сроку на сворачивание всех дел. — Он встаёт и глядит на часы. — А чтобы не произошло ничего непредвиденного, и вы не попытались никуда скрыться, я оставлю на эти сутки охрану. Один человек побудет с вами в этой комнате, а двое снаружи у дверей больничного отделения. И не пытайтесь с ними договариваться. Их переговорные устройства не выключаются, и любой ваш шорох записывается. Так мне будет спокойней…

Не говоря больше ни слова и не глядя на нас, он удаляется, и сразу вместо него в комнату вкатывается накачанный парнишка с пистолетом на боку и переговорным устройством, выглядывающим из верхнего кармашка лёгкой спортивной куртки. Подозрительно поглядывая на нас, он устраивается на стуле и вперивает взгляд в экран сотового телефона. Как видно, мы его не сильно интересуем, что нас абсолютно устраивает.

— У нас есть какая-нибудь громкая музыка? — шепчу я Шауля на ухо.

— Зачем? — удивлённо глядит он на меня и тут же соображает. — Где-то была…

Уже через минуту из компьютера начинает громыхать разухабистая ивритская песенка. Охранник отрывается от телефона, ненавидящим взглядом сверлит подпрыгивающий от грохота компьютер, но приказа сидеть в тишине не поступало. Тогда он вытаскивает из кармана наушники и подключает их к своему телефону.

Я оттаскиваю Шауля в дальний угол комнаты, и мы присаживаемся на застеленную кровать.

— Теперь хоть можно о чём-то поговорить, — снова шепчу ему в ухо.

— О чём? — чуть не плачет Шауль. — Мы теперь под таким колпаком… Ты даже не представляешь, какие у этих людей возможности! Они на всё способны.

— Так уж и на всё!

— Я знаю, что говорю. Сам из этой конторы…

— Ну, это ваши внутренние заморочки, — развожу руками, — а я тут человек посторонний.

— Теперь уже нет.

— Что-нибудь придумаем. Пока два наших клиента находятся в прошлом, нас не тронут. Но и оставлять их навсегда там нельзя, нужно доставать.

— А потом?

— А потом нас выведут отсюда под белы ручки, посадят в машину и отвезут куда-нибудь…

— Вовсе не смешно! — обижается Шауль.

Я встаю и принимаюсь задумчиво расхаживать по комнате. Перспектива, что и говорить, неутешительная. Сейчас я смотаюсь в Житомир начала века, потом придумаем, как вытащить нашего любителя танго Гершона, а что будет после этого? Предположим, я сумею нейтрализовать плечистого парнишку с пистолетом и телефоном. Даже более того, мне может повезти, и я обхитрю тех двоих, что оставлены у входа. Куда нам с Шаулем деться потом, если нас сумели без труда вычислить здесь и взять тёпленькими? А ведь потом, если мы выберемся наружу, за нами станет охотиться не только полиция, но и целая армия ребятишек, которые профессионально сделают это в короткие сроки и которым изначально приказано работать предельно жёстко и не выносить сор из избы. Слинять бы и в самом деле, чёрт побери, куда-нибудь лет на триста в прошлое или будущее, где нас никто не сможет достать!

— Дай, браток, позвонить, а? — С глуповатой улыбкой подхожу к нашему охраннику и протягиваю руку. — Тебе же было приказано за нами следить. А о запретах на телефонные разговоры никакого указания не поступало.

Парень задумывается и неуверенно тянет:

— У тебя что, своего телефона нет?

— Батарейка села. — Хлопаю себя по карманам и развожу руками. — Да и телефон где-то, видно, потерялся…

— Ну, я не знаю. Надо у шефа спросить…

— Эх ты, тоже себе боец! — Я укоризненно качаю головой. — Если хочешь продвинуться по служебной лестнице, то должен уметь принимать самостоятельные решения. А то будешь стоять попкой в охране до самой пенсии.

— Что ты ко мне пристал?! Иди и занимайся своими делами! — Потом что-то вдруг перемыкает у него в голове, и он тянет телефон. — На, звони, только потом начальству меня не заложи!

Это меня устраивает больше всего, и я тут же набираю номер Штруделя:

— Лёха, привет! У нас всё нормально и в то же время громадные проблемы…

Долго объяснять Штруделю, что к чему, не пришлось. Всё-таки он мужик тёртый, и сразу понял, что нас с Шаулем нужно выручать. Только как — ни у меня, ни у него соображений пока не было. Главное, что он понял, где мы находимся, сколько человек нас стерегут, а на всё про всё у нас не больше суток.

— Вы там держитесь, — напутствует меня напоследок Лёха, — а я подумаю, как вам помочь…

Я даже не успел спросить, как его рука. Ну да ничего, выпутаемся из своих заморочек, непременно выпьем за его здоровье. И за наше спасение. А Лёха непременно что-то придумает, я в него верю.

— Пора мне отправляться на экскурсию в Житомир 1920 года, — говорю Шаулю, — а тебя тут оставлю куковать с этим Кинг-Конгом. Если его хорошо попросишь, он и тебе даст позвонить. Он парнишка сговорчивый. Ты тут без меня не скучай, я скоро вернусь.

— Понимаешь, — говорит Шауль задумчиво, — что-то у меня на сердце неспокойно. Тебя тут не будет — эти ребята вполне могут какую-нибудь новую гадость выкинуть.

— А при мне они будто постесняются?

— Не знаю. Ты для них чужой, а я из их системы.

— И что это означает?

Шауль обречённо машет рукой и отворачивается к компьютеру:

— Я тут статью про аргентинское танго нашёл. Сейчас дочитаю и — поехали…

…Всё вокруг меня словно какое-то невзаправдашнее. Улица будто срисована со старинной выцветшей фотографии с обломанными уголками. В глазах слегка плывёт, и сам я, кажется, плыву в редком, расползающемся на мелкие клочки тумане…

Не напрасно Шауль беспокоился: как-то все эти перемещения во времени отражаются на мозгах. Хоть я пока и воспринимаю всё адекватно, но долго ли это продлится?

Или мне всё это кажется? Ох, пора завязывать с этими играми в спасателей…

Житомир — город тихий и белый, словно выстиран в молоке. Я стою посреди улицы на брусчатке, которую прорезают тёмно-серые поблескивающие рельсы трамвая. Машинально скольжу по ним взглядом… Нет, всё-таки у меня с мозгами сейчас не всё в порядке. Тут каждая минута дорога, а я вон на что обращаю внимание…

Мимо меня по краю тротуара проходит высокий тощий юноша в глубоко надвинутом на глаза картузе и в наглухо застёгнутом длинном пальто. Юноша глядит себе под ноги и пощипывает редкую бородку, но не забывает и поглядывать по сторонам. Длинные пряди с его висков запрятаны за уши. Студентик.

— Постойте, молодой человек, я хочу вас о чём-то спросить, — машу ему рукой, но он вздрагивает и поспешно перебегает на другую сторону улицы. Странный какой-то. Чем я его напугал?

Слушаю, как его шаги цокают по асфальту, но вокруг всё равно тишина. Не мёртвая, потому что какие-то звуки, конечно, есть, но город, в моём понимании, звучит иначе. Должен звучать.

Медленно и слегка покачиваясь от неожиданно навалившейся усталости, иду посреди улицы, потом перехожу на тротуар и на перекрёстке сворачиваю за угол. Тут уже начинают попадаться редкие прохожие, но все они, не доходя меня, куда сворачивают и исчезают.

В голове никаких мыслей, словно я, как когда-то давно в детстве, вышел погулять на улицу и иду себе без цели. Куда ноги выведут. Вот только бы ещё камешек, который можно пнуть сбитым носком рыжей детской сандалии…

Прямо передо мной вырастает четверо или пятеро человек — сосчитать мне сейчас не по силам. Добротные старомодные пиджаки, начищенные до блеска сапоги гармошкой, вид расхристанный и залихватский, словно эти люди пошли вразнос — крепко выпили, друг с другом поскандалили, потом помирились и теперь на улице задирают всех, кто попался ним на глаза.

— Эй, товарищ! Или как к вам обращаться — господин? — кричит мне кто-то из них, но я стараюсь поскорее пройти мимо. Нет у меня ни сил, ни времени беседовать с пьяными…

— Куда это он побежал? — раздаётся за моей спиной. — Не хочет разговаривать с пролетариатом? Ну-ка, хватай его, это точно деникинский офицер!

Я оборачиваюсь и отбиваю занесённый над моей головой кулак какого-то белобрысого парня с красными воспалёнными глазами. Покачнувшись, он валится на спину и начинает кричать тонко и истошно. Но потом на меня наваливается сразу несколько человек, и я падаю рядом с ним. От навалившихся на меня тел мне становится совсем плохо. Я почти не чувствую ударов, которые начинают сыпаться на меня, и единственное, чего мне хочется, это вдохнуть побольше воздуха. А это как раз не получается…

7

— Кто таков? Где твои документы? — раздаётся далёкий голос, и я открываю глаза.

Голос приближается вместе с вырастающей в глазах картинкой, которая сперва была мутной и неясной, а теперь потихоньку проясняется. Голова всё ещё тяжёлая, но уже соображает.

Медленно оглядываюсь по сторонам, потом останавливаю взгляд на сидящем за старым изрезанным перочинным ножом ученическим столом парнем в выцветшей почти до сияющей белизны солдатской гимнастёрке. Помню, почти такая же была у меня в армии, и я с ненавистью каждое утро пришивал белый лоскут подворотничка. А потом она выцвела и стала такой же почти белой, но мне вскоре дали более цивильную, и её уже я носил до дембеля…

— Что, товарищ, молчишь? — Парень терпеливо вглядывается в моё лицо и вдруг криво и зло усмехается. — Или на товарища вы не отзываетесь? К вам лучше обращаться «господин офицер»?

— Перестань, — мотаю головой из стороны в сторону, — мне надо одного человека найти…

— Сообщника? Как его фамилия?

Снова разглядываю парня и прикидываю, что ничего плохого не случится, если назову ему фамилию:

— Вайс… Иосиф.

— Оп-па! Вы ещё скажите, что вы его родственник!

— Не родственник.

— А то тут один его уже искал, а потом коварно ранил, когда товарищ Вайс ему доверился и отвернулся. Из его же собственного нагана…

— Ну, и где они сейчас?

— Товарищ Вайс в госпитале на излечении. А второй, который его ранил, пока жив. Повезло ему, что наш политработник Лютов Кирилл Васильевич за него вступился. Но мы его всё равно расстреляем. Революция не может позволить себе роскошь оставлять в живых врагов, поднявших руку на наших боевых товарищей.

И вдруг я вспоминаю, что имя Лютова как раз носил Исаак Бабель, написавший «Конармию»!

— А можно мне было бы встретиться с товарищем Лютовым? — прошу я.

— А он-то здесь при чём? Будете просить за этого врага революции? Вам же Вайс нужен.

— Но Вайс в госпитале и к нему нельзя?

— Почему нельзя? Можно. Но что-то мне сдаётся, что вам ни Лютов не нужен, ни Вайс. Вы сами уже запутались в своём вранье. Может, вас, господин белый офицер, просто вывести во двор и шлёпнуть, как врага народа, чтобы за вас никто не успел заступиться?

Тут я начинаю понимать, что этот парнишка в гимнастёрке нисколько не шутит, а вывести и расстрелять человека для него плёвое дело. Чего доброго он так и сделает, так что нужно брать ситуацию в свои руки.

— Телефон у тебя далеко? — резким требовательным голосом выпаливаю я. — Ты прав, не нужен мне ни твой Лютов, ни Вайс! Я прибыл сюда из столицы по поручению товарища Троцкого, чтобы проинспектировать и потом доложить ему и товарищу Ленину обо всех безобразиях, которые вы тут творите.

Парнишка сразу насторожился, и рука его невольно потянулась одёргивать гимнастёрку:

— А как вы, товарищ, докажете свои полномочия? Предъявите свой мандат за подписью товарища Троцкого…

— Какой тебе мандат?! Я сказал, что мне нужен телефон, чтобы позвонить прямо в Москву, и оттуда тебе объяснят, кто я и зачем приехал. Ну-ка, быстро телефон!

Сразу было видно, что парнишка струхнул не на шутку. Но и доверяет он мне пока не до конца.

— Успокойтесь, товарищ! Сейчас мы всё уладим…

— Телефон! — продолжаю требовать я, изображая сильный гнев.

— У нас, понимаете ли, маленькие неисправности, — парень разводит руками, — но телефонисты скоро их устранят. А вы… вы, может быть, не станете сразу звонить товарищу Троцкому? А то он потом перезвонит Семёну Михайловичу, а тот мужик резкий, разбираться не станет…

— Будённому, что ли? — Мой «гнев» потихоньку спадает. — А он тут, в Житомире?

— Н-нет, он не здесь…

— Жаль, — я состроил печальную физиономию и притворно вздыхаю, — мы с Семёном последний раз встречались… э-э… даже не помню, сколько времени назад!

Это подкашивает парнишку окончательно. Его лицо покрывается красными пятнами, он нервно комкает какую-то бумагу на столе и тотчас вытирает ею пот со лба, потом неожиданно кричат:

— Никифоров! Быстро сооруди нам с товарищем по стакану чая!

В дверь заглядывает красноармеец с винтовкой и послушно кивает. Парнишка потихоньку успокаивается, возвращается за стол и доверительно бормочет:

— Вы на нас, товарищ… простите, я пока не знаю вашей фамилии…

— Джугашвили, — вдруг выдаю, сам того не ожидая.

— Вы на нас, товарищ Джугашвили, пожалуйста, не сердитесь. Мы тут люди простые, образованных среди нас немного, но за дело революции мы все, как один… Живота своего не пожалеем в рядах нашей легендарной Первой конной армии под командованием нашего любимого командира Семёна Михайловича Будённого…

— Ладно, проехали…

— Что, извините? Куда проехали?

— Да не обижаюсь я на вас! Вы всё правильно делаете, бдительно несёте службу…

Парень расцветает, как майская роза, его бледные щёки розовеют, и он снова кричит:

— Ну, что там у тебя, Никифоров? Мы с товарищем Джугашвили чай ждём!

— Послушайте, — я деловито встаю со стула и начинаю прохаживаться по комнате, изображая из себя того, чью фамилию так неосмотрительно присвоил, — у меня мало времени, а дел невпроворот. Враги революции не дремлют. Мне нужно срочно допросить человека, который покушался на вашего боевого командира Марка Вайса. Это для начала…

— Сейчас отдам приказ, и его вам доставят.

— Только мне нужно побеседовать с ним с глазу на глаз…

— Конечно, конечно, — суетится парень и ванькой-встанькой подскакивает со своего стула, — сейчас его приведут…

Пока парня в комнате не было, я снова принимаюсь раздумывать о том, что меня ждёт, когда я вернусь в своё время. Хозяев Шауля так легко не проведёшь, как этого наивного мальчишку в гимнастёрке. Уж, не знаю, что у них на уме, но мы вторглись в их святая святых, а за такое, естественно, следует карать жестоко и без сожаления. Я бы, наверное, на их месте поступил так же. Впрочем, от этого не легче. Одна надежда, что Штрудель что-то придумает, ведь у него куда больше степеней свободы, чем у нас с Шаулем.

Пока я здесь, нам ничего не грозит. Верну Юрия Вайса в наше грешное время, а потом ещё наведаюсь в Аргентину начала века за романтическим музыкантом Гершоном, а потом… Что произойдёт потом, ума не приложу. Хоть в колени неизвестно кому падай и проси пощады… Да только такие номера не проходят.

Тем временем красноармеец Никифоров принёс два стакана горячего чая, не выпуская из рук старенькую винтовку с примкнутым штыком, молча поставил на стол, с любопытством оглядел меня и так же молча удалился.

Что-то мой собеседник задерживается. Я поднимаюсь со стула и начинаю бесцельно нарезать круги по комнате, потом мой взгляд натыкается на оставленный парнишкой наган на тумбочке у окна. Конечно, мне бы эта игрушка не помешала, но сунуть его некуда, да и заметно сразу. Так что не будем трогать чужие вещи. Воевать я пока ни с кем не собираюсь, а значит, и оружие мне не нужно.

Наконец, сквозь неровное стекло в окошке я вижу, как парнишка в гимнастёрке, широко размахивая руками, подгоняет в сторону нашего дома какого-то бородатого дядьку в казацкой шапке, шароварах с лампасами и с окровавленной бородой. Ясное дело, что на Юрия Вайса он похож, как я на Джекки Чана. Фотографию-то Вайса я видел, так что обмануть меня им не удастся.

Дверь с грохотом распахивается, и первым в комнату вваливается окровавленный мужик, а следом за ним парень.

— Вы представляете, товарищ, — кричит он мне, — я поставил эту белоказацкую сволочь охранять сарай, в котором был заперт ваш знакомый, так он всё на свете проспал!

— Да не спал я, христом-богом клянусь! — верещит мужик низким плаксивым голосом. — Глаз не сомкнул, как было приказано!

— А куда же он тогда делся?

— Ума не приложу! Вы же сами дверь на замок запирали!

— А как ты его открыл?

Мужик валится на колени и чуть ли не стонет:

— Никак не открывал, вот вам крест! Вы же его при мне и открывали!

— И в самом деле, — задумчиво бормочет парень и чешет лоб. — Как же он тогда смог исчезнуть?

Я молча наблюдаю за ними и чувствую, как у меня снова начинает болеть голова. Эх, Шауль, сказал же ты под руку!

— Пошли, ещё раз осмотрим сарай! — командует парень и теперь уже не забывает прихватить с тумбочки свой наган. — Не может быть, чтобы не осталось никаких следов. Ну, если я что-то найду… — Он грозит наганом мужику и подобострастно смотрит на меня. — Вы, товарищ, с нами пойдёте?

Сидеть в душной комнате мне не хочется, и я выхожу за ними на улицу.

Сарай, в котором сидел исчезнувший Юрий Вайс, находится во дворе дома в приземистой каменной постройке с толстыми кирпичными стенами, вдоль которых навален разный хлам — какие-то ржавые железяки, колёса от телег, прогнившие старые брёвна и доски. Дверь с железным засовом сколочена из плохо оструганных дубовых досок, но высадить её даже двум крепким мужчинам явно не по силам.

Парень отомкнул большой амбарный замок и распахнул дверь, но первым проходить не стал. А исподлобья глянул на меня:

— Вот, сами убедитесь… Не понимаю, как это произошло. До вашего товарища тут почти двое суток просидели пятеро пленных белогвардейцев, и ничего такого не произошло…

— Где же они сейчас?

— У нас с белой сволочью разговор короткий. Всех в распыл пустили. Он же их и похоронил в ближайшей роще. — Парень кивает в сторону казака, и тот послушно кланяется, словно его поблагодарили за палаческую работу.

Я прохожу в сарай и смотрю по сторонам. Небольшое темноватое помещение с квадратным оконцем у потолка, забранным толстой заклёпанной решёткой. Дотягиваюсь до неё рукой и пробую качнуть, но даже пошевелить её невозможно. В углу невысокий верстак, который служит, видимо, лежанкой для арестантов, и на нём набросана полусгнившая солома, пропахшая запахом мочи и какой-то сырой гнили.

Никаких следов о себе Юрий Вайс не оставил. Присаживаюсь на корточки и осматриваю грязный пол, и хоть следов здесь много, но мне всё же удаётся отыскать ребристый отпечаток от кроссовок, про которые в начале двадцатого века никто и понятия не имел.

Сразу на душе у меня потеплело, и я уже хотел было привычно похвалить себя, мол, не утратил ты пока, брат, милицейской розыскной сноровки, но почему-то сил нет. И голова болит всё больше и больше. Пытаюсь встать, и меня сразу же начинает штормить.

— Вам плохо, товарищ? — подскакивает парень и неловко хватает меня под руку.

— Я трое суток не спал, — зачем-то начинаю врать.

— Это мы вам живо устроим, — радуется парень и истошно вопит, высовываясь на улицу. — Никифоров! Срочно беги ко мне в хату и передай хозяйке, чтобы перину стелила нашему гостю. Ему отдохнуть с дороги надо… И если хоть одна живая душа в округе пикнет или, не дай бог, начнёт палить воздух, самолично гада порубаю!

Я послушно выхожу за ним из сарая и топаю на ватных ногах к какому-то одноэтажному дому рядом с белокаменным собором.

На углу пятеро подвыпивших мужичков, которые первыми встретили меня и доставили к этому парню. Они не спеша грызут семечки, с шумом сплёвывают и провожают меня тяжёлыми недоверчивыми взглядами.

— Что уставились? — повышает на них голом мой попутчик. — Вам бы извиниться перед товарищем из центра за то, что так грубо с ним обошлись!

— Извиняйте, товарищ, — с кривой ухмылкой цедит один из них, а остальные демонстративно отворачиваются.

Я только машу рукой и плетусь дальше. И уже у самого входа в дом мне поплохело окончательно. Но упасть мне не дают. Кто-то хватает меня под руки и тащит к широкой высокой кровати с железными спинками, на которых поблёскивают большие металлические шары. Эти шары почему-то надолго врежутся мне в память своим мрачным холодным блеском…

А среди ночи, когда за окном была непроглядная темень, и только кособокая луна любопытно заглядывала сквозь неплотно прикрытую занавеску ко мне в комнату, я открыл глаза и каким-то шестым чувством почувствовал, что искать Юрия Вайса больше не нужно. Наверняка он сделал или, по крайней мере, попытался сделать то, для чего совершил путешествие во времени, и самостоятельно без чьей-либо помощи вернулся назад.

Значит, и мне пора отсюда…

8

Прежде, чем открыть глаза, некоторое время лежу неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова по-прежнему болит, но уже не раскалывается от нестерпимой боли, а гудит как-то тупо и толчками, словно в ней перекатывается тяжёлый металлический шар.

— Как ты? — доносится до меня голос Шауля. — Очень тебе плохо? Я же говорил…

— Нормально, — выдавливаю непослушными губами, — терпимо…

— Лежи и пока не вставай. Я сейчас тебе кофе сделаю.

Но я поднимаюсь и оглядываюсь по сторонам:

— А где Вайс? Тут всего два кресла заняты — Гершон и я.

Шауль кисло улыбается и говорит:

— Он самостоятельно вернулся. Говорит, что никто за ним не приходил, и он сам…

— Я так и понял ещё там…

Некоторое время Шауль молчит, потом с тревогой вглядывается в моё лицо:

— Тебе надо срочно к врачу. Сейчас шефу позвоню, чтобы прислал кого-нибудь.

— Мы же в больнице — можно просто позвать врача из другого отделения. Зачем начальство в детали посвящать?

— Думаешь, сюда кто-то без его разрешения сумеет войти? Или ты сможешь выйти?

— Некогда мне сейчас разлёживаться. Да и не доверяю я твоему шефу.

Шауль опять грустно улыбается, но замечает:

— Наш шеф — человек жёсткий и даже грубый, но справедливый. Без причины муху не обидит, но уж если ты прокололся, то лучше расслабься и будь готов получать удовольствие. Так что можешь не беспокоиться — врача пришлёт нормального.

— Слушай, мы на этом потеряем много времени. Я себя действительно чувствую хреново. Но если меня уложат в койку и навтыкают в вены разных капельниц…

— А мы куда-нибудь торопимся? У нас всего один человек остался. Ты всё-таки чуть полежи. Приди в себя хотя бы.

Я оглядываюсь на бесчувственное тело аккордеониста Гершона и морщусь:

— Если уж лежать, то пошли в ту палату, где нас охранник пасёт. Тут что-то мне не по себе… А кстати, куда делся Вайс?

— Его сразу же по приказу шефа подхватили под белы ручки и увезли. Наверное, сейчас в конторе допрашивают. Да они и со всеми предыдущими так поступали…

Хоть здесь и не было прослушки, потому что, ясное дело, в помещении с бесчувственными телами прослушивать нечего, задерживаться здесь не хотелось ни мне, ни Шаулю. Там же охранник был как бы уже у меня в сообщниках, потому что давал звонить по телефону, и начальству знать об этом, естественно, ни при каком раскладе не следовало. Наверняка охранник об этом уже не раз пожалел.

— Пока суть да дело, — говорю Шаулю, послушно укладываясь на койку под настороженным взглядом нашего цербера, — ты покопайся в компьютере и просвети меня с Аргентиной, куда мне предстоит отбывать в самом скором времени. Давно там мечтал побывать…

— Куда-куда?! — забеспокоился охранник. — Никуда я вас отсюда не выпущу!

— Шутка, — улыбнулся я, — это у нас юмор такой специфический.

— Знаю я ваши шуточки, — ворчит он и возвращается на свой стул у дверей, — то сутками валяетесь, как мертвяки, в соседней палате на кроватях, то неожиданно подскакиваете — и к шефу на ковёр… Кстати, за кофе, которым вы меня всё время угощаете, спасибо. Только шефу не проговоритесь, что я с вами кофе пью, хорошо? А то ещё подумает что-нибудь нехорошее…

Сколько я проспал, неизвестно, но, видимо, долго, потому что, если разобраться, то мальчишке-будённовцу из Житомира я нисколько не наврал, сказав о трёх сутках без сна. С этими перемещениями во времени я совсем запутался, спал ли я вообще когда-то или нет, ел что-нибудь или не ел, а уж собственное бельишко, извините за натурализм, не менял со времён царя Давида.

— Ваша светлость почти сутки почивала, — подсказывает мне Шауль, — я уж решил, что ты самостоятельно без моей помощи научился перемещаться во времени и испарился в неизвестном направлении. Вот конфуз был бы, если бы шеф явился за нами, а тебя нет, только бездыханная шкурка на кровати лежит. И я не знаю, в каком тебя столетии искать! Шеф наверняка решил бы, что ты таким образом от него скрылся, а своё тело оставил на память, как ящерица хвост!

— Не говори глупости! Что у нас сегодня по плану? — Я спускаю ноги с кровати и потягиваюсь. — Астронавт чувствует себя прекрасно и готов к новым трудовым свершениям.

— Это у вас в России так говорят?

— Раньше говорили. Сейчас не готовы, поэтому и говорят другое…

— Мы с охранником тебе яичницу поджарили, иди поешь, а я пока просвещу, что нарыл в интернете… Так вот. Наш великий аккордеонист Гершон Дубин 25 июня отправился в путешествие во времени в Буэнос-Айрес. Время — июль 1916 года. Цель — разыскать основателя звукозаписывающей индустрии Аргентины Макса Глюксманна.

— Это мне уже известно. Мы с его безутешной супругой пообщались, и она об этом рассказала… Да, кстати, его супруга Таня сообщила, что Гершон исчез вместе со своим аккордеоном. Неужели эту штуку с собой в путешествие можно протащить?

— Ты шутишь? — смеётся Шауль. — Он и в самом деле явился сюда с аккордеоном и ни в какую не хотел с ним расставаться. Я с ним особенно не спорил. Все капризы клиента за его счёт… Был бы ты повнимательней, обратил бы внимание, что аккордеон стоит под его креслом. Вернётся Гершон из путешествия, заберёт его в целости и сохранности.

— Погнали дальше…

— Это в принципе всё. Если тебе нужна какая-то более общая информация, могу дать. Буэнос-Айрес в начале двадцатого века — город эмигрантов. Каждый день с кораблей в порту спускаются сотни людей. Когда попадёшь туда, думаю, спокойно обойдёшься и без испанского языка. Там русскоязычных понаехало. Даже цель Дубина — Макс Глюксманн — и тот родом из Черновиц. Это, кажется, Россия?

— Сегодня Украина, — поправляю я, — но это для нас не важно.

— Могу ещё просветить по части танго…

— Думаю, это не очень пригодится. Мне медведь на ухо наступил.

— Какой медведь? — изумляется Шауль. — Ты что, серьёзно? Где это тебя угораздило?!

— Это у нас такое иносказательное выражение, — веселюсь я. — Так говорят про людей, которые не понимают музыку, и она им не интересна.

— Никогда б не подумал, что ты такой…

— Я ещё и танцую, как медведь… Тоже иносказательное выражение.

Но Шаулю больше не хочется лезть в дебри этого жуткого русского языка, где медведи не только не танцуют, но и наступают на уши.

— Маленький фактик, на всякий случай, — замечает он. — Может, гуляя по Буэнос-Айресу и разыскивая нашего клиента по всяким злачным заведениям, ты встретишь парня по имени Матос Родригес. Передавай ему поклон и благодарность от потомков.

— Это что за птица? Откуда ты его знаешь?

— Родригес — автор знаменитого танго «Кумпарсита». Моя мама его очень любит… Правда, он родом из Уругвая, из Монтевидео, но наверняка Глюксманн приложил руку к его раскрутке, а значит, где-то там и крутится наш Добин…

…Я прочесал уже несколько улиц в этом шумном и многолюдном, но пыльном и неухоженном Буэнос-Айресе, а так пока никого и не обнаружил. Общаться с публикой на улицах было и в самом деле несложно. Я искал всевозможные кабачки и увеселительные заведения, где играют новомодный и безумно популярный танец танго, и они, к слову сказать, попадались на каждом шагу.

Я уже и в какие-то трущобы забирался, а один раз пришлось даже врезать по физиономии чересчур агрессивному попрошайке, возомнившему, что у меня куча денег, а значит, пора слазить за этими деньгами в мой задний карман.

Наконец, я присел на какой-то каменный парапет у фонтанчика с питьевой водой, бьющей из стены, обмыл лицо и стал озираться по сторонам. Хоть мои поиски пока и не увенчались успехом, настроение было по-прежнему приподнятым. Я даже начал понимать стремление Гершона попасть сюда — повсюду звуки танго и ещё каких-то жизнерадостных мелодий, улыбающиеся мужчины, прекрасные женщины. Как тут предаваться унынию?

Взгляд мой остановился на витрине небольшого магазинчика через дорогу. На большое стекло изнутри наклеен плакат, на котором в танце сплелась великолепная пара — дама в длинном развевающемся красном платье и кавалер с тонкими закрученными кверху усиками и надвинутой на глаза белой шляпе-канотье. Глаза дамы полузакрыты, а кавалер пронзительно глядит на проходящую публику. И такой их танец томный и одновременно чувственный, что все, кто замечает картинку, невольно замедляет шаг. Над магазинчиком большое неровно намалёванное на листе фанеры название «Odeon Records» и снизу более мелким шрифтом «Discos Glücksmann».

А ведь именно это мне и нужно! Я снова окатил лицо из фонтанчика и бодро направился к входу. Навстречу мне из дверей выскочила пара девушек в светлых воздушных блузках и длинных юбках. В руках у каждой по граммофонной пластинке.

И тут я сразу вспомнил, откуда мне знакомо название «Odeon Records». В мои студенческие годы, когда на фоне пресной и бесцветной советской эстрады вдруг рванула бомба «Битлс» — а иного определения этому не подберёшь! — все вокруг принялись собирать пластинки с рок-музыкой. Появление этой замечательной голосистой ливерпульской четвёрки несомненно явилось одной из причин, ускорившей развал насквозь прогнившего социалистического строя. Однако пластинок их, ясное дело, достать было невозможно, поэтому функцию снабжения изголодавшегося по хорошей музыке народа взяли на себя всевозможные жучки-перекупщики или, как их называли, фарцовщики. Не было, наверное, на бескрайних просторах нашей бывшей родины ни одного молодого человека, который не воспользовался бы их услугами.

Мне тогда неслыханно повезло: один знакомый морячок, плававший по загранкам, время от времени привозил фирменные пластинки, стоившие для нас неимоверную кучу денег. Но за удовольствия платили и не скупились… И вот однажды, после очередного плаванья в Южную Америку, он привёз мне, первому в нашем городе, легендарный битловский альбом «Abbey Road». Пластинка была изготовлена в Аргентине, и на наклейке диска вместе с традиционным битловским яблоком красовалась золотистая надпись «Odeon». Потом мне попадалось много пластинок с этой маркой, но это было первый раз и навсегда врезалось в память…

— Что уважаемый синьор желает приобрести? — доносится до меня голос, и я от неожиданности даже вздрогнул.

Я стоял у стенда с пластинками и нотными тетрадями, вспоминал свои любимые пластинки, которые, конечно же, резко отличались от тех, что были здесь, и поэтому не сразу обратил внимание, что за моей спиной стоит хозяин магазинчика — невысокий черноволосый мужчина в строгом коричневом костюмчике и отглаженной белой рубахе со стоячим воротником.

— Как вы поняли, что со мной нужно говорить по-русски? — усмехаюсь я.

— О, это не секрет! — улыбается в ответ мужчина. — Я до этого спросил вас на испанском, потом на английском и идише, но вы молчали. Или не услышали, или не понимали. А на каком ещё языке можно разговаривать с таким презентабельным клиентом, как вы?

— Презентабельным? Ну да…

— Если вы хотите что-то прослушать, то возьмите пластинку со стенда и передайте мне. Я поставлю её на граммофон.

На высоком прилавке в глубине магазина и в самом деле стоит несколько граммофонов с пёстрыми раструбами, и около одного из них женщина средних лет слушает какую-то надрывную песню на испанском языке.

— Спасибо. Я посмотрю сейчас и обязательно подойду к вам. — Наверное, мне стоило сразу задать свои вопросы этому симпатичному хозяину магазина, но хочется ещё минуту постоять тут и подышать запахом пластинок, который, оказывается, нисколько не изменился за эти годы и был таким же чудесным и волнующим.

Я помнил, какие безумные деньги платили мы за наши вожделенные диски, и сразу же взгляд невольно приковали ценники на товары в этом замечательном магазине, заставившем меня чуть ли не растрогаться. Пластинки тут стоили от двух с половиной песо до пяти. Дорого это или нет, я понятия не имею. Зато нотные листы, которые лежали рядом, по сравнению с пластинками стоят баснословно дорого — от одного и до трёх песо. Нужно и об этом поинтересоваться у хозяина.

— Извините меня, — я подхожу к прилавку и краем глаза замечаю, что граммофоны стоят от ста пятидесяти до трёхсот песо, — я не очень хорошо разбираюсь в ценах, потому что…

— Потому что прибыли в Аргентину только сегодня утром? — услужливо подсказывает хозяин. — Наверное, вы с корабля «Эсмеральда» из Марселя?

— Да, с корабля «Эсмеральда»…

— Посудите сами, уважаемый синьор, — хозяин делает широкий жест, — покупать пластинки недешёвое удовольствие, но и в Европе они стоят порядочно… Даже я, например, не могу позволить себе больше двух-трёх пластинок в месяц. А вот мой друг Густаво, который служит в полиции и вообще без ума от танго, так у него зарплата шестьдесят песо. И трое детей…

— Недёшево, — соглашаюсь я.

— А вы где-то уже остановились? — Хозяин смотрит на меня почти отеческим взглядом. — Если ищете недорогое жильё, могу посоветовать.

И тут я, наконец, вспоминаю, ради чего сюда прибыл:

— Есть у меня один давний знакомый ещё по Черновцам…

— О, так вы тоже из Черновиц?! — восхищается хозяин. — Мы с вами земляки!

— Я ищу Макса Глюксманна.

— Так вы и с ним знакомы?! Это сегодня очень большой человек! Он хозяин нашей крупнейшей фабрики по производству грампластинок и лучший друг всех наших музыкантов. Они его просто боготворят. И знаете, почему? Потому что выпускает ноты с их песнями, а главное, платит им проценты с выпуска нот и пластинок. Вот какой он замечательный человек!

— Как мне его найти? Да, и кстати, — вдруг вспоминаю я просьбу Шауля, — мне хотелось бы передать привет ещё одному человеку от нашего общего знакомого…

— Что за человек?

— Его зовут Матос Родригес.

— Первый раз слышу.

— Он музыкант и автор знаменитого танго «Кумпарсита».

— Не знаю такого танго, извините.

— Ничего страшного. Оставим Родригеса… Так где мне найти Глюксманна?

— Он живёт совсем рядом. Выйдем на улицу, я покажу дорогу…

Дом основателя аргентинской звукозаписывающей индустрии Макса Глюксманна, бывшего бедного российского эмигранта, представлял собой двухэтажный особняк, отгороженный кованными узорными решётками от шумной многолюдной улицы. Мне пришлось несколько раз позвонить в колокольчик на воротах, пока вышел то ли дворецкий, то ли слуга, и ни слова не говоря провёл меня внутрь.

В полутёмном зале с роялем и разбросанными повсюду всевозможными музыкальными инструментами, у высокой конторки стоял черноволосый человек с пышными усами и что-то записывал в большую амбарную книгу.

— Минуточку подождите, — безо всякого приветствия и даже не глядя в мою сторону говорит он. — Сейчас я закончу.

Я сажусь на свободный стул и начинаю осматриваться.

— Что принесли? Показывайте. — Хозяин дома уже стоит передо мной и разглядывает меня хитрым оценивающим взглядом. — Не тяните время, я очень занят. Если ноты, то я прямо сейчас просмотрю, а если хотите что-то сами исполнить, то вот музыкальные инструменты перед вами. Хоть скрипка, хоть кларнет или труба, хоть бандонеон…

— Простите, вы, наверное, господин Макс?

— А кто же ещё! Кого вы здесь хотели увидеть? А вы разве не композитор или музыкант?

— Нет.

— Тогда что вы хотели? Только говорите очень быстро, потому что у меня абсолютно нет времени.

— Я разыскиваю одного человека, который непременно должен был посетить вас.

— И кого же?

— Гершона Дубина.

Глюксманн морщится, потом вдруг его лицо светлеет:

— А, вы ищете того чудака… Очень странный человек, но исполняет такую необычную музыку, что я даже не знаю, что ему ответить.

— А в чём она необычная?

— Да всё в нём, и в его музыке необычно. — Глюксманн закуривает тонкую коричневую сигару и садится напротив меня. — Во-первых, он появился у меня и сразу попросил аккордеон. А вы знаете, что это за инструмент?

— Знаю.

— Нет, вы не знаете. Это очень дорогой инструмент, и у нас достать его практически невозможно. Не буду же я специально для него заказывать аккордеон в Германии! Я предложил ему бандонеон, на котором играет большинство наших музыкантов, так он сперва носом начал вертеть, мол, это ему не подходит, но когда я предложил ему удалиться, то взял его в руки и всё-таки заиграл…

— Ну, и что во всём этом странного?

— А вот теперь самое главное. Он стал играть такие необычные вещи, которые я и танго не назвал бы, но что-то в этом всё-таки было. Завораживающее и очень волнующее. Когда я спросил, где он взял такую музыку, то он сказал лишь, что эта музыка будущего. Не правда ли, очень смелое заявление?

Я пожал плечами и решил промолчать. Хоть мне и нравится танго, но лезть в музыкальные дебри не по мне.

— Ваш Гершон просил меня помочь устроиться в какое-нибудь заведение, где он мог бы постоянно музицировать. Притом ни о каких деньгах даже не упоминал. Ну, не чудак?

— И вы ему помогли?

— Конечно. Как я могу оставить без внимания музыканта, которому нужна помощь? К тому же, его музыка такая замечательная. До сих пор в ушах стоит. Он мне пообещал записать её ноты и потом принести…

— И где он сейчас? Как я могу его найти?

— Вечером он выступает в нашем элитном ресторане «Эль Дженераль». Я попросил его хозяина прослушать Гершона. Тот от него тоже остался в полном восторге… Я попрошу своего помощника Хорхе проводить вас туда…

9

Время для вечернего выступления в ресторане ещё не наступило. Но музыканты уже находятся на невысокой сцене посреди зала и репетируют. Гершона Добина я узнаю сразу. Он руководит импровизированным оркестром, состоящим из скрипки, гитары и кларнета. Сам он держит в руках некое подобие аккордеона — бандонеон, который, как видно, уже освоил и виртуозно выдавал какие-то щемящие душу звуки. За неимением своего любимого аккордеона, с которым он был неразлучен, Добину пришлось обходиться этим незамысловатым инструментом, наверняка полученным в дар от мецената Глюксманна.

Разговор между музыкантами ведётся на испанском, поэтому мне непонятен, хотя что может быть непонятного на репетиции, когда разучивается новая мелодия? Гершон размахивает руками, пританцовывает в такт музыке, в мгновение ока заводится, если что-то не ладится, а пару раз даже бросался целовать кларнетиста, которому особо удавались какие-то сложные пассажи.

Я присаживаюсь в угол за столик и слежу за музыкантами, а потом постепенно увлекаюсь музыкой и даже постукиваю ногтем по стакану. Это тотчас слышит Гершон, недовольно глядит в мою сторону и манерно грозит пальчиком.

— Извините, — громко говорю ему на иврите.

Он вздрагивает и мгновенно мрачнеет, потом жестом останавливает музыкантов и откладывает бандонеон в сторону.

— Кто вы такой? — Он быстрым шагом подходит ко мне и замирает в двух шагах, сжимая кулаки. — Что вы здесь делаете?

— За вами прибыл. Пора возвращаться.

— Возвращаться? Куда?

— В двадцать первый век, в наш любимый Израиль, к своей жене Тане и дочерям.

— Вы… вы и в самом деле прибыли оттуда?

— Что тут непонятного?

Гершон опускает голову и задумывается. Потом вдруг взрывается и быстро, словно боится, что ему не дадут закончить, говорит:

— Давайте это обсудим позже, а сейчас у меня репетиция. Я не могу всё бросить и идти…

— Хорошо, я подожду вас.

— Я закажу вам пиво или вино. Что вы хотите?

— Мне бы хороший кусок стейка…

Это был первый, пожалуй, полноценный приём пищи со времени моего попадания в эту историю с перемещениями во времени. Стейк оказался потрясающе вкусным. А чай, который мне принесли после него, был настоян на каких-то неизвестных травах, но тоже великолепен. Раньше я никогда в жизни не зацикливался на еде, а тут — старею, что ли? Или превращаюсь в настоящего израильтянина? Осталось только провожать взглядом проходящих женщин и цокать языком, мол, эх бы…

Мне определённо нравится в этом небольшом ресторанчике, где можно слушать хорошую музыку, которая не давит на перепонки и не мешает слушать собеседника. А еда…

Музыканты, тем не менее, всё продолжают и продолжают репетицию, а за окном постепенно темнеет. И вдруг я начинаю понимать, Гершон специально тянет время, и свободного времени перед вечерним выступлением уже не будет. Оставаться до завтрашнего дня я не собираюсь, ведь мне на всё про всё отпущены всего лишь сутки. Как я уже успел проверить, время здесь и в нашем двадцать первом веке течёт одинаково. Сколько проведу здесь, столько пройдёт и там.

— Гершон, отвлекитесь ненадолго. — Я подхожу к нему и дёргаю за полу пиджака.

Он медленно снимает свой экзотический инструмент с плеча, с сожалением кладёт его на стул и, махнув рукой музыкантам, молча отправляется за мной.

Мы выходим на улицу, и он угощает меня сигарой, которую достаёт из бокового кармана.

— Не знаю, как вас зовут, — начинает он грустно, но потихоньку оживляется и всё больше и больше жестикулирует, как на репетиции, — и мне это совсем не интересно. Вы прибыли за мной, чтобы забрать в двадцать первый век, и вариантов у меня нет, ведь так? Не отвечайте, знаю… А вы поинтересовались у меня, хочу ли я туда возвращаться? Нужны ли мне все проблемы этого века? Так я вам отвечу: не хочу туда!

— Вот даже как! — Удивлённо разглядываю его и никак не могу поверить, что такое может с кем-то произойти. — Но вы же должны понимать, что это просто невозможно.

— Почему? — Он удивлённо поднимает на меня глаза, которые до этого постоянно отводил в сторону. — Почему я не могу остаться там, где мне хорошо, где вокруг меня люди, с которыми мне интересно и комфортно, почему?!

— У вас там семья, я уже говорил…

Гершон тяжело вздыхает и отводит глаза:

— Мои девочки уже выросли и не нуждаются во мне. Да и что я могу им дать, безработный и никчемный музыкантишка? Жена… Мы давно уже с ней чужие люди. У неё свои интересы, а музыка ей не нужна… Кому я ещё нужен там?

У меня остаётся последний аргумент:

— Но это же ваше перемещение во времени — вы должны понимать! — не более чем виртуальная игра. Ваше физическое тело там и только там. А здесь только ваше сознание! Даже свой аккордеон вы не смогли сюда с собой взять! Как же так можно — существовать в разных временных мирах?!

— Ну, и что? Меня здесь принимают таким, каков я есть, а там… там никаким не принимают! Передайте моим близким, что Гершон Добин, в конце концов, умер! Пускай они меня там похоронят — всего-то дел! Поплачут и забудут…

Больше мне сказать нечего. Я стою, глупо тяну сигару и впервые в жизни, не знаю, куда мне прятать глаза и что ответить.

— Знаете что, — Гершон придвигается ко мне поближе, — если у вас будет возможность, то передайте моей жене, что я очень виноват перед ней и до последнего своего часа буду винить себя за то, что испортил ей жизнь. Она хотела радости, добрых отношений, праздника, а я был законченным эгоистом и устраивал праздник только для себя. Попросите у неё прощения от меня…

…Что-то изменилось на сей раз, едва я вернулся в своё время. Не внешне — всё в нашей комнате осталось таким же, как и раньше. Те же кресла, и все они пустые, кроме двух. В одном из них я, в другом — Гершон Добин, вернее, не он, в его оболочка, с которой теперь неизвестно что делать.

Что-то, наверное, изменилось во мне самом. А что — и сам не пойму. Как-то притупилась, что ли, острота восприятия? Мне теперь ничего не страшно. Да и что, в самом-то деле, может случиться со мной, если я спокойно смогу покинуть свою оболочку и полететь туда, где мне будет хорошо и безопасно?

Или это безразличие. Мне совсем не интересно, что будет дальше и чем всё закончится. Если всё это время я как-то опасался за свою жизнь, потому что боялся её потерять, то сегодня уже не боюсь.

Я неожиданно начинаю понимать, что жизнь — это не просто физическое существование, когда ешь, спишь, смотришь телевизор, встречаешься с женщиной, тратишь деньги на всякую ерунду, правдами и неправдами побеждаешь более слабого… Есть, оказывается, и какое-то иное существование, в котором нет невозможного и недостижимого. Мелочи сами собой опускаются на дно, а ты паришь над ними, и перед тобой открываются новые горизонты… Гершон доказал мне это. И только в этом необычном существовании настоящее счастье, которого, как оказывается, хотят все, даже такие законченные циники, как бывшие российские менты.

…Я сижу в своём кресле и не шевелюсь. За стеной в соседней палате Шауль о чём-то разговаривает с охранником. Не буду его пока звать. Мы здесь вдвоём с Гершоном. И нам не скучно.

…Мы по-прежнему стоим с ним в быстро сгущающихся сумерках у входа в ресторан «Эль Дженераль». Нам больше не о чем говорить. Да и так всё понятно. Кто-то окликает его из ресторана, и Гершон уходит. Через минуту начнётся танго, может быть, даже пока ещё не написанная Матосом Родригесом «Кумпарсита», и опять всё поплывёт, словно в тумане.

Очень хочется зайти внутрь и посмотреть, что же там происходит, но я уже никогда туда не зайду. Просто не смогу…

— Даниэль, ты уже здесь? — доносится вкрадчивый голос Шауля. — Вернулся? А где Гершон?

С трудом открываю глаза и выдавливаю каким-то хриплым чужим голосом:

— Он не вернётся. Потому что ему там лучше. Это его решение.

Некоторое время Шауль молчит, потом совсем тихо отвечает:

— Может, он прав. Эх, себе бы найти такое место… Ты ещё полежишь или будешь вставать?

Я молча поднимаюсь и иду за ним следом. А навстречу охранник, который с улыбкой счастливого идиота, радостно сообщает:

— Шеф только что звонил и интересовался, всё ли у нас в порядке. Говорит, что, мол, сутки, отпущенные на эксперименты, истекли, и пора вам собираться. Лавочка закрывается. Велел передать, чтобы вы были готовы. Вы и ваш третий.

— Какой третий? — удивляюсь я.

— Гершон, — шепчет Шауль. — В конторе пока не знают, что он не вернётся…

— Я для вас кофе приготовил, — радуется охранник, — на прощанье…

— Дай телефончика позвонить, — протягиваю руку, — тоже на прощанье.

— Ну, вот опять, — хмурится цербер, — шеф узнает — вылечу с работы из-за вас к чёртовой матери!

Но телефон даёт и деликатно удаляется в коридор покурить.

— Лёха, привет! — набираю я Штруделя. — Как дела? Как здоровье?

— Ничего, нормально. — Голос Лёхи какой-то глухой и отстранённый. — Я в больнице сейчас. Не могу говорить. Перезвоню позже… — И гудки в трубке.

Что-то с ним не так. Я понимаю, что всякое может быть — рана воспалилась, самочувствие не очень, но я-то прекрасно знаю своего бывшего напарника, который никогда не унывает, как бы ему хреново ни было. Одно утешает: если он пообещал перезвонить, то сделает это непременно. Только бы это не затянулось по времени, которого, судя по всему, у нас почти не осталось.

— Что там у Алекса? Какие-то нехорошие новости? — Шауль настороженно вглядывается в моё лицо.

— Пока не знаю. Он обещал перезвонить позже. А сейчас он в больнице…

Шауль роняет чашку с кофе, которую приготовил для него охранник, и хватается за голову:

— Ты понимаешь, что происходит? Он бы сам в больницу не пошёл! Его определённо взяли, и, может быть, он вообще не в больнице!

— А где?

— Да мало ли где!.. Я теперь абсолютно уверен, что он нам ничем не сможет помочь. Нужно выбираться самим.

Минут пять я расхаживаю из угла в угол и напряжённо раздумываю. Потом у меня в голове рождается план — отчаянный и безрассудный, почти без надежды на успех, но никаких других вариантов нет.

— Слушай, Шауль, — обращаюсь к своему товарищу по несчастью, — ты видел по телевизору фильмы, в которых какой-нибудь Сталлоне или Шварценеггер в одиночку крошат целую кучу врагов? Так вот, единственный наш шанс выбраться отсюда — это поиграть самим в такие военные игрушки…

— Ты шутишь?!

— Мне сейчас не до шуток. Есть более простой вариант — послушно подставить лоб под пулю, и, как я понял, твои приятели с удовольствием нажмут на курок. Лично меня этот вариант совершенно не устраивает.

— Что мы должны делать? — Шауль поджимает губы, и лицо его становится серым.

— Делать, в основном, буду я, ты меня только страхуй… А поступим мы так. Обезоружим нашего охранника и заберём у него пистолет и телефон. Это нам пригодится, чтобы убрать тех двоих, что у входа в отделение. Думаю, у меня это получится, ведь они вовсе не ожидают активности от нас. Мы для них — хилые ботаники…

— Неужели ты стрелять в кого-то собрался?! — Шауль смотрит на меня испуганными глазами.

— Только по необходимости.

— Ой, не знаю…

— Разве ты не понимаешь, что тебя ждёт?

— Может, всё обойдётся? Я не думаю, что наш шеф способен зайти так далеко. Он вовсе не кровожадный человек…

— И не нажмёт на курок, когда ты подставишь лоб? — напоминаю я. — Не смеши меня!

— Давай подождём ещё немного…

— Вам звонят. — Охранник заглядывает в дверь с сигаретой в зубах и протягивает мне свой телефон. — Только очень быстро! Ох, подставите вы меня…

В трубке голос Лёхи, взволнованный и срывающийся:

— Слушай меня и не перебивай. Я попросил телефон у одного старичка в курилке. Мой прослушивают, и все наши разговоры записывают… Нас со всех сторон обложили. Меня взяли сразу после того, как вы ушли. Сейчас я в больнице, но не в вашей, а в другой. Допрашивали, но я включил дурака и твержу, что ничего о ваших планах не знаю и из ваших разговоров ничего не понял. Я же полицейский, а не учёный… Велели мне сидеть тихо и не рыпаться, а на твои телефонные звонки отвечать нормально и спокойно, чтобы не спугнуть тебя и быть в курсе ваших дел…

— Понял. Что ещё?

— А теперь самое главное и неприятное. Все эти люди, которые перемещались во времени и вернулись назад, погибли. Кто-то попал под машину. У кого-то взорвался дома баллон с газом. Кто-то выпал из окна. Женщину прирезали наркоманы в подъезде… Короче, ты понимаешь, что вас ждёт?

Губы у меня предательски дрожат, но я стискиваю зубы и бормочу:

— Всё понимаю. Лёша. Будем выбираться отсюда самостоятельно.

— Прости, брат, что не могу помочь. Я себе этого никогда не прощу. Вроде бы здоровый мужик, никогда в жизни слезинки не проронил, а сейчас…

— Ничего, всё будет в порядке.

— Куда там…

Дверь снова распахивается, и охранник несётся ко нам огромными прыжками и с выпученными глазами:

— Там наши на машинах подъехали. Так что гони телефон назад и смотри не проговорись!

Выглядываю в окно и вижу, как из трёх машин, подъехавших почти к входу, вылезают люди. Шефа Шауля среди них нет, но если в их планы входит грохнуть нас, как и всех остальных, вернувшихся из путешествий во времени, то для этого начальство не нужно. Достаточно тупых исполнителей.

Один за другим эти люди исчезают в дверях. Ещё пара-тройка минут, и они появятся здесь.

— Вот видишь, мы ничего не успеваем, — доносится из-за спины печальный голос Шауля.

— Всё будет в порядке, — твержу свою надоевшую мантру и лихорадочно прикидываю, как поступать.

— Здравствуйте, господа, — в неприкрытую дверь заглядывает коротко стриженный рыжий мужчина, вероятно, старший из приехавшей публики. — Вам передавали, чтобы вы собрались и поехали с нами? Предлагаю всё это сделать тихо и без шума, — он хмыкнул, — больница же здесь всё-таки, не футбольный стадион…

— Придётся некоторое время подождать, — развожу руками.

— Это ещё почему?

— Пойдёмте, покажу.

Вместе с ним мы идём в палату, где находится Гершон Дубин. Жестом заправского экскурсовода указываю на Гершона и разъясняю:

— Человек ещё не вернулся из путешествия во времени. Нужно дождаться… Вы вообще в курсе наших дел?

— Нет, оно мне надо?! — мотает головой рыжий и опасливо косится на Дубина. — Но вы без нас никуда отсюда не выйдете.

— Мы никуда и не собираемся. Нам бы ещё пару часов и чтобы никто не мешал…

Рыжий некоторое время раздумывает, потом отвечает:

— Сейчас созвонюсь с шефом и узнаю. — Он выскакивает в коридор и спустя пару минут возвращается. — Шеф сказал, что только пару часов, не больше. И при любом результате потом доставить вас к нему.

— Спасибо. Подождите нас коридоре…

— Что ты ещё задумал? — интересуется Шауль.

Набираю в лёгкие побольше воздуха и выдаю:

— Мне необходимо закончить одно дело, перед тем как… перед тем, как рисковать. Я тоже хочу отправиться в прошлое…

— Даниэль, — сразу начинает ныть Шауль, — игрушки уже закончились, хватит тебе…

— Это важно, — настаиваю я, — самый последний раз…

10

…Апрель 1942 года сырой и прохладный. После необычайно холодной зимы такая весна, наверное, в порядке вещей. Невысокое солнце почти не согревает пока ещё короткий световой день, и, если бы была тёплая одежда, да сухая обувь, да ещё бы самому согреться, было бы ничего. Но об этом остаётся только мечтать.

Скоро начнёт смеркаться, тогда нам нужно отправляться в путь. Но это и хорошо. Потому что ночью станет совсем холодно, и есть риск не проснуться, если задремлешь. А пока мы отсыпаемся в невысоком густом ельнике, закопавшись в наломанных ветках, которые перед уходом нужно будет разбросать подальше от места ночёвки, чтобы немцы, если начнут прочёсывать лес, не поняли, что здесь была группа бежавших из плена красноармейцев.

Все уже выспались и отдохнули, но никто ещё не встаёт, потому что нужно беречь силы к ночному переходу. Сколько идти и куда, никто не знает, мы ориентируемся лишь по звукам дальней канонады.

Из последнего лагеря под Витебском мы бежали неделю назад. Это было несложно, потому что у немцев была полная запарка. Столько военнопленных свозили в наш глубокий котлован, наспех обнесённый колючей проволокой, что пересчитать их было невозможно. А пленные всё поступали и поступали, выходя из великолукских котлов, отсидевшись до последнего в лесах и болотах аж с конца августа 1941 года, когда закончился разгром 22-й армии. Сидеть и дальше означало верную смерть, а в плену была хоть какая-то надежда выжить, ведь никто не знал, насколько далеко откатились свои, до каких пределов продвинулись гитлеровцы, захвачена ли или пока сражается Москва…

Группа, передушившая голыми руками немногочисленных охранников и повалившая столбы с колючей проволокой, была довольно большой. Но всем было понятно, что до своих в таком количестве не добраться. Нет ни оружия, ни питания, да и куда идти неизвестно. Маленькими группками пробиться куда-нибудь больше шансов. Может быть, до партизан, о которых ходили упорные слухи, а может, отсидеться в деревнях и посёлках, где есть хоть какое-то пропитание…

В нашей группе сегодня осталось девять человек. Сперва было больше, но пару раз мы нарывались на немецкие патрули, а один раз едва спаслись бегством после того, как нас сдали местные жители в одной из деревень, где мы остановились на ночёвку.

Сегодня девять человек, а было в два раза больше. В деревни мы теперь старались не заходить, потому что поняли: сегодня свои ещё опасней врага. Страх превращает человека в зверя, а со зверем ни о чём не договоришься. При каком-нибудь ином раскладе, может, и была возможность выжить в плену, но у нашей девятки даже такого мизерного шанса не было.

Потому что все мы были евреями… Немцы периодически выстраивали военнопленных в ряды и выискивали среди них евреев и политработников. Пока до каждого из нас очередь не дошла, нужно было бежать. И мы бежали…

— Давайте, что ли, познакомимся? — предлагает смуглый круглолицый парень с жёстким колючим ёжиком на голове. — А то уже который день вместе, а даже не знаем, как друг к другу обращаться. Хотите, начну с себя? Зовут меня Михаилом, родом из Фрязина, что в Подмосковье, рядовой из 126-ой стрелковой дивизии…

Но никто не откликается, тогда он вдруг поднимается и нависает над лежащими:

— Что ж вы, бойцы, совсем хвосты поджали? Немцам, небось, всё выложили бы, а тут в молчанку играть? Своих же опасаетесь? Эх, вы, вояки!

— Тебя, что ли, опасаться? Отставить истерику! — Рядом с ним полусидит невысокий стройный мужчина с тонкими чертами лица и густой пепельной шевелюрой. — И я могу о себе. Зовут меня Юдой…

— Как-как? — хихикает кто-то. — Иудой?

Но мужчина, видимо, привык к этому, поэтому продолжает, не обращая внимания:

— Младший лейтенант, начальник штаба 178-го сапёрного батальона 174-й стрелковой дивизии…

— А чего в солдатской гимнастёрке-то?

— Сам не понимаешь, почему? В офицерской гимнастёрке да ещё еврею и часа в плену не протянуть. Ясно объяснил? Что ещё интересно узнать?

— Родом откуда? И как офицером стал? — не унимается всё тот же голос.

— Из Вязьмы я родом. А офицером стал после того, как до войны закончил Ленинградский финансово-экономический институт.

Наступила на некоторое время тишина, но поднимается следующий солдат — совсем ещё мальчишка. Тонкое смуглое личико, узкие плечи. Чувствуется, что новобранец и едва ли ему удалось повоевать даже в единственном своём бою.

— Зовут меня Исааком. Я из Молодечно. В начале июня сорок первого меня призвали… Вот и всё, что я могу о себе сказать.

На смену ему приходит лысоватый мужчина средних лет в круглых металлических очках:

— Давид. Военврач из полкового госпиталя при 214-й стрелковой дивизии. Москвич…

И словно прорывает плотину. Один за другим люди рассказывают о себе. Кажется, что даже теплее становится вокруг от этих коротких слов в одну две строчки.

— Вольф, рядовой, бывший студент-историк, из-под Винницы…

— Илья, старшина-артиллерист, шофёр на гражданке, Житомир…

— Гирш, рядовой, музыкант из Киевского театра оперы и балета, коренной киевлянин…

— Алексей, сержант-пограничник, на гражданке в Челябинском УГРО работал, сам перед войной на границу служить напросился …

Пора бы и мне о себе что-нибудь сказать, но где-то со стороны дороги километрах в двух отсюда раздаётся приглушённый собачий лай.

— Тс-с! — поднимает руку вверх Юда. — Немцы там…

Бежать среди ёлок тяжело. За гимнастёрку колючие еловые лапы не цепляются, но раздвигать их трудно и неудобно. Бегу следом за Юдой и Михаилом, а сзади слышу тяжёлое дыхание остальных. Вот кто-то подвернул ногу и сдавлено начинает материться, но Юда сразу бросается и подхватывает его под руки. Это старшина-артиллерист Илья, который, чувствуется, не привык бегать и устаёт больше других.

— Да брось ты его! — шипит, задыхаясь, Михаил. — И его не спасёшь, и сам погибнешь…

Но Юда его не слушает, а взваливает тяжёлое хрипящее тело Ильи себе на спину и, пригибаясь, бежит.

— Давай помогу, — догоняю его, и мы вместе подхватываем Илью под руки.

Остальные нас уже обогнали, и мы видим, как всё реже мелькают их потные и пропылённые гимнастёрки и ватники среди ярко-зелёных еловых лап.

— А ведь не слышно больше собак, — спустя минуту говорит Илья.

— Может, нам показалось, — отвечает Юда, — а может, они ушли в другую сторону…

Первым нас находит Михаил, а за ним все остальные. Вид у всех какой-то виноватый, словно их уличили в трусости. Впрочем, столько грязи и мерзости довелось увидеть всем за последнее время, что никто на это уже не реагирует.

Забираемся поглубже в чащу и решаем переждать здесь до утра. Просто все выбились из сил, и толку от ночного перехода не будет.

— Лишние полдня уже ничего не значат, — сам себя убеждает Юда, — когда я бежал из великолукского лагеря, то мы торопились и дороги не разбирали. Нам бы не в сторону Витебска идти, а наоборот. Хотя никто не знал, куда надо… Вот и взяли меня снова.

— Ничего, лейтенант, — бормочет Михаил, — когда-нибудь доберёмся до своих…

Это первая ночь за последние несколько дней, когда мы не передвигаемся, а устроились на ночлег. Рядом со мной оказывается сержант-пограничник Алексей. Мы приваливаемся друг к другу спинами, так немного теплей, и обкладываемся еловыми лапами. В двух шагах от нас Юда и не отстающий от него Михаил.

— Ты сегодня ничего не рассказывал о себе, — вспоминает Алексей, — так как тебя зовут?

— Даниил. Дальше продолжать?

— Не надо, — вздыхает Алексей и шевелится за спиной, — всем нам одно имя здесь — военнопленные…

Неподалеку от нас щуплый новобранец Исаак и бывший студент-историк Вольф.

— Объясните мне кто-нибудь, — говорит Исаак, — за что люди так евреев не любят?

— Ну, не все, а лишь дураки, — отзывается Вольф, — это исторически так сложилось. Людям всегда был необходим кто-то крайний, на кого можно показать пальцем и обвинить в собственных неудачах. Козёл отпущения. Да и мы тоже хороши: вместо того, чтобы давать обидчику сдачи, всегда гордо отворачиваемся, мол, думайте о нас, что хотите, а мы не снизойдём до объяснений!

— Ну, что ты, красноармеец, глупости городишь?! — доносится возмущённый голос военврача Давида. — Никогда евреи не молчали, всегда за себя постоять могли. Ты же историк — должен знать эти вещи…

— Да не ту историю мы учим, — вздыхает Вольф и отворачивается.

— Пока не ту, — добавляет артиллерист Илья.

— Что значит — не ту?! — заводится Давид.

— А вот то и значит, что не ту…

— Хватит вам уже! — недовольно ворчит Юда. — Нашли время спорить!

На несколько минут наступает тишина, но Исаак не успокаивается:

— Я слышал, что в Библии написано о том, как когда-то давно была страна, в которой жили евреи. Израиль ей было название. Как вы думаете, это правда или поповские сказки?

— Была такая страна, — охотно отзывается Вольф — и сейчас есть такое место на земле, только государства нет.

— Вот бы хоть одним глазком заглянуть туда…

— А что ты там сегодня увидишь?

— Да замолчите вы, в конце концов, или нет?! — неожиданно взрывается Михаил. — Я только задремал, а тут вы со своими сказками!

— Давайте и в самом деле спать, — предлагает, зевая, Юда, — а то неизвестно, сколько завтра побегать придётся… Вон, прислушайтесь.

Где-то далеко-далеко перекатывается слабый гул канонады. Днём его ещё не было слышно так ясно. Больше спорить никому не хочется. Все лежат и жадно вслушиваются в эти звуки. Только бы они не прекращались…

Я и сам не заметил, как заснул, уткнувшись в непросохший рукав телогрейки, снятой накануне с убитого товарища…

Утром нас снова будит собачий лай, который раздаётся совсем близко. Первым подскакивает Михаил и сразу бросается в чащу. И в ту же секунду всё вокруг наполняется треском автоматных очередей. Кажется, пули прошивают каждый сантиметр леса, и нет от них спасения.

Все бросаются в рассыпную, и краем глаза я замечаю, как кто-то, неловко взмахнув руками, уже заваливается на мягкую пружинящую под ногами хвою. Но выяснять, кто это, нет времени. Из последних сил бегу со всеми вместе и чувствую, как леденящий страх поднимается во мне откуда-то из живота вверх, хватает за горло и не даёт продохнуть.

Я уже перестаю понимать, где нахожусь. Мне мерещится какая-то полутёмная больничная палата, в которой я лежу бездыханный, и вокруг меня люди, которым надо лишь одного — чтобы меня больше не было. Не было нигде — ни на этом свете, ни на том…

Какие-то жёлтые лопающиеся круги в глазах, но я бегу изо всех сил, иногда огибаю деревья, а иногда попадаю лицом в колючие разлапистые иголки. Но боли уже не чувствую, потому что больше всего на свете хочу убежать от своего страха, а он во много раз страшней боли и всех моих преследователей — там и здесь.

Бегу до тех пор, пока не валюсь с ног, окончательно обессилев. В глазах мутное и неподвижное жёлтое марево, из которого то выплывают чьи-то неясные лица, то мелькают какие-то картинки, похожие на старые растрескавшиеся фотографии, но разобрать ничего не удаётся. Только бы глотнуть побольше воздуха…

Наверное, я находился какое-то время в забытье, потому что вокруг меня снова мирная и до безумия непривычная тишина. Я лежу на спине, широко раскинув руки, и слушаю, как где-то на верхушках деревьев порхают и щебечут какие-то птицы. Будто нет ничего важнее на свете их суетливого щебетанья…

— Помоги… — доносится до меня хриплый голос, и откуда-то справа шуршит сухая трава.

Приподнимаюсь на четвереньки и вижу, как в нескольких шагах от меня лежит пограничник Алексей.

— Помоги, братишка, — голос его слабеет, а глаза полузакрыты.

Подползаю к нему и осматриваю. Его грудь и плечо в крови, и я не знаю, как ему помочь.

— Эх, был бы тут военврач, он бы подсказал, что нужно сделать, — говорю ему. — Сейчас он отыщется и поможет. Потерпи немного…

— Не отыщется, — шепчет Алексей, — убили его. Сам видел…

— Но кто-то же из оставшихся знает, наверное, как останавливать кровь!

— Никого не осталось — всех там… — Алексей слабеет всё больше, и речь его почти невнятна.

— Как всех?! — ужасаюсь я, и у меня перехватывает дыхание. — А Юда?!

— Его и Михаила я не видел…

Некоторое время сижу около Алексея, потом меня начинает разбирать непонятная злоба на весь этот поганый мир, в котором ничего от тебя не зависит, и ты не можешь распоряжаться ни собой, ни даже своими мыслями, которые полностью порабощает война, будь она проклята…

— Давай мы сейчас поднимемся и пойдём их разыскивать, — пытаюсь бодриться, только не очень-то это получается, — обопрись о моё плечо, а я придержу тебя. Потихоньку куда-нибудь выйдем…

— Ты шутишь? — Алексей открывает глаза и разглядывает меня, будто видит впервые. — Иди один, а я останусь тут. Так хоть ты спасёшься. И меня мучить не будешь… Ну, что стоишь? Иди!.. И ещё, передай привет всем нашим…

— Каким нашим? — недоумеваю я, и вдруг меня пронзает: неужели он о чём-то догадывается?!

Ближе к полудню снова слышу дальний грохот канонады, и иду на него. Но теперь он не такой, как утром, а более уверенный и раскатистый. Но мне нужна не канонада — я ищу младшего лейтенанта Юду.

Лес потихоньку редеет, а вот уже показался берег неширокой, но полноводной реки. Если мне не удастся встретить его здесь, то придётся перебираться на тот берег и разыскивать там. Но я почему-то не сомневаюсь, что он выйдет именно к реке. Ведь Красная Армия ведёт бои именно там за рекой, названия которой я так и не узнал. Да уже и не узнаю…

Удобно располагаюсь среди кустов, и отсюда хороший обзор за большим участком берега. Меня даже начинает клонить в сон от усталости, но я не позволяю себе расслабиться. Не время пока…

А вот и Юда, и с ним неразлучный Михаил. Некоторое время я слежу за ними. Кроме них, никого больше нет. Прав, к сожалению, оказался Алексей, никого в живых не осталось…

Мне хочется почему-то кричать и петь от радости, но я сдерживаюсь, лишь тихо окликаю их. Они подходят и устало опускаются на землю рядом.

— Ну что, — говорит Михаил, — дошли до наших всё-таки. Вон они, там. Отдохнём малость и поплыли на тот берег…

— Нет, — отрицательно мотает головой Юда, — при свете опасно, могут свои же подстрелить. Я почти восемь месяцев в пути, и не хочу, чтобы в последний день…

— Чего же так долго ты был в пути? — ухмыляется Михаил.

— Будто не понимаешь. Сам-то когда первый раз из плена бежал?

Но Михаил не отвечает, а приваливается к гибкому осиновому стволу и закрывает глаза.

— Подождём до темноты, а потом переправимся — снова говорит Юда. — Так надёжней…

Михаил забирает мою телогрейку, накрывается ею, и уже через минуту начинает похрапывать, а мы с Юдой молча сидим и смотрим на реку.

— Хорошо, что мы встретились с тобой, лейтенант, — еле слышно говорю ему.

— Младший лейтенант, — поправляет он меня и вдруг спрашивает: — Кто ты? Мы с тобой раньше где-то встречались?

— Нет. Но мы встретимся через много-много лет…

— Я тебя не понимаю. — Юда удивлённо разглядывает меня, а потом вздыхает. — Давай немного и в самом деле отдохнём, а то вечером…

Так и не закончив фразы, он растягивается на земле и перед тем, как заснуть, сонно бормочет:

— Кого-то ты мне напоминаешь, а кого — так и не вспомню…

Отец… Это мой отец, историю которого я всегда помнил, но мне стоило громадных усилий вытащить её из него.

Не любил он рассказывать о себе, о своём плене, о долгом возвращении домой, о своём ненадёжном попутчике Михаиле, который, чтобы выгородить себя, с лёгкостью наврал особистам, что младший лейтенант-штабист продался гитлеровцам и отпущен к своим, чтобы шпионить и заниматься диверсионной работой. Иначе бы к стенке поставили.

А потом десять лет лагерей — уже своих, бежать из которых было некуда и бессмысленно. Воркутинские угольные шахты, безумная по своей глупой задумке железнодорожная ветка Воркута — Хальмер-Ю… А за пределами этого лагеря другой лагерь, окружённый колючей проволокой и сторожевыми вышками границ Советского Союза…

Мой папа никогда никого не осуждал и никого не винил в своих бедах. Я всегда завидовал ему — его органическому беззлобию, бескорыстному стремлению помочь любому, кому требовалась помощь. Ему это всегда удавалось, а вот мне не очень…

Даже человека, который перечеркнул его жизнь, он никогда не осуждал. Слаб он оказался, говорил папа, когда я ещё мальчонкой, сжимая кулаки и срываясь на крик, твердил о том, что попался бы мне этот Михаил сегодня… И я никогда не забывал этого страшного и несправедливого эпизода его жизни. Даже сегодня, когда убедился, что любой наш поступок всегда находит своё осуждение или поощрение в каких-то высших мирах, мне хотелось свершить собственное правосудие. Взять в руки карающий меч. Восстановить справедливость. Перейти страшную, но неминуемую и вожделенную точку невозврата…

Сижу и сжимаю в руках тяжёлый речной камень. В двух шагах от меня спит мой будущий папа, которому ещё столько предстоит пережить до того, как он впервые возьмём в руки своего новорожденного сына и посмотрит на него своими голубыми глазами, из которых, как мне всегда казалось, струится тёплыми потоками доброта и любовь… Наверное, каждый из нас помнит отцовские глаза и видит в них что-то своё, очень родное и близкое, чего никому из посторонних никогда не увидеть.

Чуть поодаль свернулся калачиком Михаил. Мне ничего не стоит сейчас размахнуться и ударить его камнем по голове. Именно об этом я мечтал всю свою жизнь. А Шауль помог мне попасть сюда, на этот тихий речной берег. В этот страшный кровавый военный год…

Скоро они проснутся и поплывут на тот берег, где сразу же попадут к своим, но не к тем, к которым шли, а прямиком на судилище, щедро раздающее всем выходящим из окружения свои стандартные десятки. Отец так до конца своих дней и не узнал, как сложилась судьба Михаила, да он и не хотел о нём ничего знать. И я его понимаю.

Замахиваюсь камнем, но… не могу. Не могу ударить. Слёзы наворачиваются на глаза, и я отползаю в сторону, подальше от спящих.

Над моей головой темнеющее небо. Я смотрю в его бездонную глубину и почему-то не могу отвести глаз. Постепенно небо расплывается, и я вижу, как из редких облаков выплывают один за другим чьи-то неясные лица. Кто это, разобрать никак не удаётся. Но это уже и не требуется.

Наверное, я выполнил свою миссию на земле — нащупал точку опоры, но не захотел переворачивать вселенную. Подобрался к точке невозврата — и не смог её перейти. Не мне решать, правильно я поступил или нет. Сам того не желая, я сделал так, чтобы точка опоры стала для меня точкой невозврата. Вероятно, для того, чтобы я не смог малодушно вернуться к прежней привычной жизни.

Душу мою наполняет радость и какое-то незнакомое прежде чувство завершённости.

Растворяюсь в этом темнеющем небе. Как лёгкое облачко. Как дымок от костра. Как мечта, которая, наконец, достигнута…

Content

Точка опоры — точка невозврата
Лев Юрьевич Альтмарк

Часть 1. Точка опоры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ 2. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10