Миранда Гловер

Шедевр

Посвящается Чарли

Сердечно благодарю маму, Дэйва, Роузи, Дейзи и Люка за то, что отваживались читать мне книжки, а также Кэти Оуэн за ее острую проницательность. Спасибо также моему покойному отцу, Дэвиду Лейтчу, за его мудрость и поддержку. Без помощи Мэгги Рассел этой книги не существовало бы. Благодарю также Чарли Вини, моего агента и друга, за его упорство и горячую веру в меня. Спасибо тебе, Франческа Ливерсидж, за твои выдающиеся таланты, и Нику Джинсу — как опытному издателю, равно как и всем сотрудникам издательства «Трансуорлд» за то, что максимально облегчили для меня процесс подготовки книги к печати. Спасибо тебе, Саймон Стиллвелл, за твое тайное инвестирование, и тебе, Генриетта Грин, — за мобильную связь, когда в этом действительно была необходимость. И наконец, — но не в последнюю очередь — благодарю Фена и Джесси-Мэй, которые не мешали маме и позволили ей написать эту книгу.

Хорошему художнику нужно изображать две основные вещи — человека и ту идею, которая находится в его сознании. Первое сделать легко, второе — трудно.

Леонардо да Винчи об изобразительном искусстве

Женщины ходили по комнате взад-вперед, Разговаривая о Микеланджело.

Т.С. Элиот.

Песнь любви Дж. Альфреда Пруфрока

1

— Это не искусство, — сказала я, бросив газету на стол Эйдана.

Мой агент взглянул на газету, с трудом сдерживая ухмылку. На рисунке, напечатанном на первой полосе, был изображен обнаженный юноша, лежащий на лугу и курящий марихуану. Внизу моими легко узнаваемыми каракулями написано: «Кури, детка, кури».

— Кто он такой, Эстер?

— А это имеет значение?

— Нет, конечно.

— Его зовут Кенни. Не могу поверить в такую наглость!

Эйдан усмехнулся:

— Ты не должна обвинять парня во всех грехах, — он просто заработал на этом рисунке три тысячи долларов. У тебя еще есть его портреты?

Я не ответила.

— Держу пари, твоя мама смогла бы найти еще несколько рисунков. — Эйдан проигнорировал мой хмурый взгляд и попытался подлизаться: — Воспринимай это как источник доходов в старости. Если кто-то настолько глуп, чтобы купить детский эскиз Эстер Гласс…

— Какие еще части меня, по-твоему, можно продать? — вызывающе спросила я.

— Ну, можно было бы начать с твоих ног. — Эйдан сцепил пальцы на затылке и рассмеялся. Из-за его спины на меня смотрел какой-то тип с кошачьими зрачками — последнее подношение Билли Смита, с недавних пор тут висящее. Самого дарителя можно встретить в Художественной галерее в три часа дня.

— Как ты думаешь, Билли позволил бы тебе распродать его грязное белье с молотка?

— Забавно, что ты заговорила об этом: как раз сейчас он звонит своей почтенной матушке, чтобы узнать, что еще она может откопать.

— Я думала, что мы ценим искусство ради самого искусства. Независимо от висящего на нем ценника.

— Разумеется, Эст, но нужно быть реалистами — всем нужны деньги.

Я поднесла зажженную спичку к сигарете и затянулась. Эйдан кивнул мне, но я не обращала на него внимания, сосредоточившись на кольцах дыма, растворявшихся в воздухе.

— Посмотри правде в глаза, — сказал он. — Они продадут любую мелочь, так или иначе связанную с тобой. Но ты можешь хотя бы получить с этого прибыль.

По правде говоря, сам факт опубликования этого рисунка был мне безразличен, но я не смогла бы объяснить Эйдану почему. Я сделала этот портрет очень давно, по сути, так давно, что он казался мне заимствованным из чужой жизни. Той жизни, которая, как я думала, после долгих лет работы над собственным «Я» и неуклонного сбрасывания старой кожи не имеет уже на меня влияния. С рисунка на меня смотрела моя собственная досадная ошибка юности. Это глупо, но я была уверена, что смогу стереть из памяти тех людей, которые в прошлом оставили меня, потому что, как я для себя решила, они никогда больше не вернутся в мою жизнь. Моя ошибка заключается в том, что я не учла одного важного фактора: прославившись, я сама стала ценным товаром — все те, у кого есть что-то, связанное со мной, будут стремиться это продать. Предприимчивый старина Кенни Харпер, — держу пари, он не мог поверить в свое счастье, случайно обнаружив рисунок на дне какого-то ветхого ящика.

— Эстер, с тобой все в порядке? — голос Эйдана смягчился, он с интересом наблюдал за мной.

— Думаю, да, — ответила я. — Просто мне немного не по себе оттого, что моя давняя работа выставлена на всеобщее обозрение. Знаешь, ведь речь идет лишь о небрежном наброске, а теперь его готовы пустить с молотка на аукционе Сотби. Чепуха какая-то.

— Вынужден тебе напомнить, Эстер, — осторожно ответил Эйдан, — ты сама подогревала нездоровый интерес прессы к тебе — а также слепое обожание публики. Так пользуйся этим, пока можешь.

Мы оба знали, что это правда. В своих произведениях я пыталась передать красоту мгновения — но кто знает, сколько это мгновение продлится?

— Прошу тебя, Эйдан, давай оставим эту тему.

— Ну, разумеется, Эст, — ответил он со вздохом. — В конце концов, это твое прошлое, и оно никого больше не касается.

В его словах чувствовался некий подтекст, едва уловимая насмешка, но сейчас я предпочла не обращать на это внимания. Между нами было принято, что вопрос о том, какую информацию выдавать прессе, я всегда решала самостоятельно, если речь не шла непосредственно о моей работе.

Хлопнула дверь в галерею; я обернулась и увидела, что к нам направляется Кэти О’Рейли, кокетливо цокая каблучками по белому полу. В руках у нее был поднос, и я поднялась, чтобы открыть ей стеклянную дверь в кабинет Эйдана. Поравнявшись со мной, она мило улыбнулась и, уже пройдя мимо, поинтересовалась, как у меня дела — неловкая попытка проявить чуткость, как я поняла.

Кэти была важным звеном в команде Эйдана, его самой надежной работницей, неутомимым агентом по рекламе. Кэти было уже под тридцать, она родом из Дублина; ее отличительные черты — это изумрудные глаза, ярко-рыжие волосы и манера одеваться с шиком, а также внешнее сходство с кошкой. Кэти обладала исключительной работоспособностью, сверхвысоким положением в обществе и необычайной любезностью, а главное, она вот уже более пяти лет каким-то образом умудрялась работать со мной. В сущности, Кэти — самая ценная сотрудница из всей команды, работающей в галерее Эйдана Джерока. В последнее время Эйдан вкладывал большие суммы в свой выводок художников, он расширил выставочный зал и нанял в помощь Кэти двух сотрудников. Такое признание ее высокого положения произвело в Кэти любопытные метаморфозы. Теперь она, казалось, стала еще самоувереннее, чем раньше, и была неприступна, как скала, когда дело касалось ежедневного управления галереей. Так же как и Эйдану, Кэти было известно, что у меня сейчас затяжной творческий кризис. Полгода назад со мной условились, что я создам новое произведение к определенному сроку, который угрожающе приближался, — а я до сих пор не представила новую работу и даже не имела понятия о том, как она должна выглядеть. Галерея Тейт[1] выбрала меня, чтобы представлять Великобританию на Международной выставке современного искусства. Ставки были очень высоки: в проекте участвовали музеи современного искусства Нью-Йорка и Сиднея, а также берлинская Кунсткамера. Сам факт, что выбрали именно меня, был равноценен всеобщему признанию не только моих заслуг, но и эффективности работы Эйдана за последние десять лет. Если в ближайшее время я ничего не придумаю, мы оба с ним сядем в лужу.

— Ну, пока что не самым лучшим образом, — спокойно ответила я Кэти, когда она протягивала мне кофе.

Она понимающе кивнула, затем взяла со стола газету и уставилась на мой рисунок.

— А это кто такой? — воскликнула она.

Как я поняла, это был намек на то, что мне уже пора уходить. Я сказала, что мне еще нужно подготовиться к презентации у Билли, и вышла под послеполуденное моросящее небо. Сидя в такси, я размышляла над тем неприятным положением, в котором я оказалась. От критиков часто можно услышать, что галерея Эйдана является не более чем фабрикой по производству идей о том, как заработать побольше денег; неким сложным механизмом, работающим за счет пиар-трюков, диктата цен и беззастенчивой рекламы. Я не отрицаю, что мы высоко взлетели на волне популярности и пользовались всеми материальными благами, которые она нам приносила. Но несмотря на дерзость и непохожесть наших работ, творческим посылом являлась не только ирония. У всех нас было что сказать зрителю — «постмодернисты с яркой индивидуальностью», как выразился один критик в начале нашего творческого пути. Но, возможно, время таких художников уходит: некоторые из нас уже начали поспешно распродавать все, что еще покупалось. Эта мысль была подобна удару по оголенному нерву. Для меня выставка на аукцион своих личных вещей символизировала начало конца. И если сама я имею непосредственное отношение к своему творчеству, то мое детство не является частью моего художественного наследия. Рисунки, сделанные в далеком прошлом, не предназначены для продажи — если только, конечно, они не находятся в руках у других людей.

Дом — это мое убежище. Моя квартира занимает два верхних этажа товарного склада, и в нее можно проникнуть при помощи отдельного лифта: никаких соседей, никаких вторжений. Один этаж занимает просторная студия — огромная комната, которая последние две недели также служит мне спальней. В безнадежных поисках идеи для новой работы я решила погрузиться в свой мир, жить и дышать искусством. Теперь я ходила по студии взад-вперед, всматриваясь в старые мольберты и пытаясь найти ответ. Что со мной происходит? Вдохновение всегда приходило ко мне легко, искусство было для меня чем-то вроде игры, приятной забавой.

Одна стена была увешана зеркалами, рядом с другой стояла белая доска. Сквозь широкое окно во всю стену, расположенное с южной стороны моей квартиры, виднелись крыши домов, а за ними — восточная часть Лондона. В студии в беспорядке стояли манекены, фотооборудование, лампы и мольберт. Я критически посмотрела на себя в зеркало: коротко подстриженные волосы, ныне обесцвеченные, их химический оттенок подчеркивал бледный цвет лица; под сине-серыми глазами виднелись темные круги. Я знала, что нужно привести себя — и квартиру — в порядок, но у меня не осталось сил. В любом случае, сейчас на это не было времени: мне нужно подготовиться к поездке на презентацию Билли. Я открыла бутылку вина, зажгла сигарету и вышла на террасу, глядя на город, выпачканный в серый цвет, словно лист бумаги, посыпанный древесным углем. Была середина ноября, холодало, дул пронизывающий ветер.

Меня отвлек телефонный звонок. Я взяла трубку, ожидая услышать голос своей подруги Сары Карр — она обещала позвонить насчет того, чтобы вместе поехать на выставку Билли. Но как только я нажала на кнопку «вызов», стало ясно, что это не Сара. Кто-то звонил сравнительно издалека или из телефона-автомата. Раздался щелчок или даже два, прежде чем линия освободилась. Я подумала, что, может быть, это звонят по поводу продаж, но затем услышала знакомый голос:

— Привет, Эстер. Как дела?

Я вздрогнула. Позвонивший пытался казаться дружелюбным, отлично понимая, как, впрочем, и я, что не нуждается ни в каких представлениях. Прошло уже почти семнадцать лет, а его голос не изменился — ну, может, стал тоньше, лишился прежней силы, как истощенное поле. Я попыталась быстро собраться с мыслями. Я оказалась совершенно не готова к повторному появлению Кенни Харпера в моей жизни. Первой мыслью было бросить трубку, но я знала, как и он, что не сделаю этого — просто не смогу. В конце концов, у Кенни в данной ситуации было одно преимущество: он знал о цели своего звонка, мне же следовало ее выяснить.

— Мне было интересно, когда же ты напомнишь о себе, — сказала я, изо всех сил стараясь казаться беззаботной, но голос звучал хрипло и выдавал мое беспокойство.

— Ты стала очень модной художницей, не так ли? — спросил он, но игривость тона не могла скрыть его тяжелое дыхание. Оно было учащенным. Значит, ему тоже неловко.

— А ты как поживаешь? — спросила я, решительно отказываясь обсуждать свою жизнь.

— По-разному. Во всяком случае, безмятежным мое существование не назовешь, — ответил Кенни, посмеиваясь, но горечь в его голосе пронзила меня как стальной клинок. Было очевидно, что ему что-то от меня нужно.

— Ты, вероятно, остался доволен такой выгодной продажей, — холодно заметила я.

Не имело смысла скрывать, что мне уже все известно, и я сочла, что чем скорее мы перейдем к делу, тем быстрее я смогу вычеркнуть Кенни из своей жизни. Его смех прозвучал почти смущенно. Он фыркнул подобно школьнику, застигнутому с поличным за какой-нибудь шалостью.

— Ну что ж, в общем да, — ответил он, взяв себя в руки. — Не все сегодня так обеспечены, как ты.

— Зачем ты звонишь мне, Кенни, спустя столько лет? — спросила я, наверное, слишком агрессивно — мое беспокойство перешло в презрение к нему.

Наступила пауза. Затем Кенни снова заговорил.

— Я просто подумал, что неплохо было бы нам поболтать, — неубедительно соврал он.

Я все еще стояла на террасе и вдруг почувствовала, что меня охватила сильная дрожь — но не от холода. Я зашла в дом, стараясь успокоиться. Как много ему известно — я имею в виду, о том, что происходило со мной после его отъезда? И сама себе ответила: ничего, насколько я знаю. Так что же ему нужно? Но мне не пришлось об этом спрашивать: Кенни не терпелось самому мне обо всем поведать.

— Мне тут недавно позвонил один хороший парень, он хотел узнать, насколько я дорожу воспоминаниями о нас — ну, то есть о нашем… — Кенни помедлил, — романе. — Слово совершенно нетипичное для Кенни, однако оно тешило его тщеславие. Он, вероятно, все еще оставался одним из тех парней, которые всегда бросают девушку первыми, боясь развития отношений, и гордятся длинным списком своих побед. — Кажется, наша история выросла в цене, — продолжал он необычайно самодовольным тоном, — для таблоидов, и все такое. Но то, что было между нами, слишком личное, чтобы делиться этим с прессой. Понимаешь, о чем я?

У меня потемнело в глазах. Может, Кенни и бесчувственный некультурный мужлан, но он не дурак и прекрасно знает, как подцепить меня на крючок.

— Кто он и что ты рассказал ему? — сухо спросила я.

— Ничего, Эстер, — ответил Кенни с притворной невинностью. — Не паникуй. Я просто сказал, что мне нужно подумать. Кажется, его зовут Джон — да, Джон Херберт, точно, он из этого «желтого» издания «Кларион».

Джон Херберт несколько лет пытался раздуть вокруг меня скандал. Он был самым ядовитым моим критиком и последним человеком, которому я позволила бы копаться в своем прошлом. Чувство тревоги усилилось.

— И сколько он тебе предложил?

— Десять тысяч, — гордо ответил Кенни.

— Ты, конечно, правильно поступил, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал равнодушно, — но мне так неприятно знать, что ты заработал деньги, потеряв остатки порядочности.

Он вновь по-детски захихикал:

— Какая забота с твоей стороны! Знаешь, а ведь он спрашивал и про другие рисунки.

Какой же надо быть идиоткой, чтобы забыть о них! В течение той грандиозной недели или около того, что мы с Кенни провели вместе, я постоянно рисовала его, но, если память мне не изменяет, ему я подарила лишь один портрет — тот, который он только что продал. Тем не менее не было причин не верить Кенни. Что бы там у него ни оставалось — это постыдное, откровенно сексуальное воспоминание, которое лучше спрятать подальше.

— Я и не знала, что у тебя есть другие рисунки, — сказала я. — Мне бы хотелось их увидеть. Возможно, я сделала бы то, что принято называть переманиванием клиента.

— Да-да, это как раз то, о чем я подумал, — голос Кенни прозвучал как-то рассеянно. Затем его тон изменился, и слова понеслись, обгоняя друг друга: — Эстер, мне сейчас нужно идти, но, может, мы снова поговорим в это же время на следующей неделе, а? До скорого.

Связь прервалась так внезапно, словно телефон Кенни отключили. Я с отвращением бросила трубку на диван, будто на ней остались его микробы, и принялась ходить по студии, инстинктивно вытирая руки. Я вся дрожала и в то же время покрывалась холодным потом. За свою весьма разнообразную творческую карьеру я пережила многое, но с шантажом столкнулась впервые.

Что ему на самом деле нужно? Если за свое молчание перед прессой Кенни ждет денег, я заплачу ему, а если у него остались другие рисунки, я выкуплю их. Но его звонок выбил меня из колеи в большей степени, чем можно было ожидать. Меня волновало не то, что ему известно о моем прошлом, потому что, честно говоря, я не сомневалась, что знает он мало. Но мне была ненавистна мысль, что журналисты начнут копаться в моем детстве и юности. Я всегда ограничивала творчество настоящим временем, проводя четкую черту между своими произведениями и теми событиями, которые сформировали меня как художника. Я оставила прошлое позади в семнадцать лет, когда переехала в Лондон, и не хотела, чтобы оно следовало за мной по пятам. Кенни относился к тому периоду моей жизни, воспоминания о котором я сохранила лишь для себя; времени, когда в моей жизни произошло много событий, определивших впоследствии, кем — или, вернее, чем — я стала. Как правило, все, что касается меня, имеет эффект расходящихся по воде кругов. Кенни сыграл роль камня, который бросили в воду: раздался всплеск, и вокруг камня поплывут широкие круги — если только мне не удастся уменьшить их амплитуду.

Я приняла душ и начала одеваться. Нужно было спрятать настоящую меня под слоем косметики: я выглядела как настоящее пугало. Поэтому я надела парик из длинных черных волос, накрасила губы ярко-красной помадой и нацепила новое произведение своей лучшей подруги, дизайнера Петры Луцианы. Приводя себя в порядок, я мысленно пыталась изобрести способ остановить Кенни, но ничего конкретного, кроме основной идеи, в голову не приходило. В принципе, если я смогу бросить в ту же воду камень побольше, от которого пойдут более широкие круги, я тем самым отвлеку внимание от жалкой гальки, закинутой Кенни, и вызову интерес к себе сегодняшней. Если бы только я могла придумать проект, способный пробить брешь в этой глупой тривиальной истории о подростковом романе, тогда, возможно, пресса надолго перестала бы интересоваться Кенни и не стала бы копаться в моем прошлом. Телефон зазвонил снова, и я почувствовала спазм в животе, но на этот раз звонила Сара.

— Мы заедем к тебе в семь.

— Ты, кажется, запыхалась, — сказала я.

— Я только что слезла с тренажера, — пропыхтела она. — Пыталась прийти в форму перед предстоящей выставкой.

Сара Карр и Рут Ламант — две мои хорошие подруги. Они работали в паре, представляли новое популярное в мире искусства течение — творческий союз, вроде Гилберта и Джорджа или братьев Чепмен, только были гораздо моложе и красивее первого и, в отличие от последнего, не имели склонности к половым извращениям. И, насколько мне известно, в их привычку также не входило обезображивание произведений старых мастеров. У девчонок имелось и другое преимущество — они умели петь, — скорее как артисты кабаре, чем как профессиональные певицы, но зато их номера включали различные акробатические трюки. Некоторые подвергали сомнению их причастность к искусству, но в средствах массовой информации все понятия смешались и границы стерлись. Искусство, фотография, кино, мода, пресса — все мы стали жертвами одного плавильного котла. Если говорить о расовых отличиях, то каждый из нас слишком занят собой, чтобы обращать внимание на кого-либо еще. Что касается искусства, мне кажется, мы все хотим забраться на чужую территорию, поскорее украсть самое ценное, а другим оставить лишь прах.

— У тебя напряженный голос, — заметила Сара. — Все в порядке?

— Да, все прекрасно, — соврала я. — Просто я немного озабочена своим новым проектом.

— А как ведет себя Эйд?

— Что ты имеешь в виду? — Я знала, что в моем голосе прозвучало раздражение, но ничего не могла с собой поделать.

— Вчера, когда я его встретила, он выглядел чрезвычайно подавленным.

Мне не нравилось, когда Эйдан кому-то рассказывал о наших личных проблемах. Думаю, его подавленное состояние объясняется моим творческим застоем или же сложностями в наших отношениях, но насчет последнего я сомневаюсь. С тех пор как я отчаянно пытаюсь создать новую работу, между нами выросла стена. Я ушла в себя, и отношения сделались совсем мрачными.

— На него сейчас сильно давят, — неубедительно объяснила я.

— Я понимаю, ведь он столько вложил в твой успех, — сочувственно ответила Сара. — Но послушай, Эст, в конце концов, ты — единственная, кто может распоряжаться твоим талантом, запомни это. Эйдан всего лишь твой мальчик на побегушках.

Положив трубку, я закончила одеваться, затем снова вышла на террасу и принялась ждать. Сара права относительно Эйдана, но я значила для него нечто большее, чем источник дохода, или, по крайней мере, я так считала. Мне требовался свежий воздух, необходимо было развеяться и все обдумать. Телефон опять запищал. К моему облегчению, это было сообщение от Эйдана. Я нажала на кнопку и прочитала: «Прости, я пошутил — я никогда не продал бы тебя, Эст; ты мой шедевр. Целую, Эйд».

Я смотрела на эти слова, не веря своим глазам. Прочитала сообщение еще раз, потом резко захлопнула панель телефона и посмотрела на дугообразные террасы внизу. Затем мой взгляд устремился в ночное небо. Я вызвала сообщение и перечитала его. «Я никогда не продал бы тебя». Мне показалось, что в этих словах что-то есть, начало новой темы: все, что касается моего искусства, сводилось сейчас к моей стоимости. Все хотели получить кусочек меня: Кенни, Эйдан, журналисты, коллекционеры, галерея Тейт, публика. Возможно, это то, что я так безуспешно пыталась понять: моя истинная ценность. Я должна найти способ решить этот вопрос в своем следующем проекте. Если бы я только могла сконцентрироваться! Вместо этого я ощущала себя взволнованной и запутавшейся. Я решила выбросить Кенни Харпера из головы, хотя бы на неделю. Ему, вероятно, не терпится заключить еще одну сделку с «Кларионом» и сообщить мне об этом во время следующего телефонного разговора. Но он также хочет подождать, не назову ли я ему цифру побольше. Если дела обстоят именно так, то у меня есть семь дней, чтобы составить план сокрушительного нападения. Если смотреть на вещи с положительной стороны, Кенни оказывает мне своего рода услугу. Как бы там ни было, я больше не чувствовала беспокойства. Мой ум заработал. Я знала, что необходимо найти решение, и поскорее.

2

Когда мы приехали, презентация Билли была в самом разгаре. На узкой улочке толпилось множество людей, которые не смогли миновать привратника и попасть внутрь; они пили легкое пиво и передавали друг другу сигареты. Сара заплатила шоферу, пока я отправляла Кэти сообщение. Когда я получила ответ, мы взялись под руки — Сара с одной стороны от меня, Рут с другой — и шагнули вперед. В нашу сторону повернулись заинтересованные лица, сверкнула вспышка фотоаппарата, еще одна, целый фейерверк вспышек. Мы привыкли к повышенному вниманию и наслаждались тем эмоциональным подъемом, который давала популярность. Мы улыбались и даже хохотали, направляясь к специальному входу. Вдали от своей квартиры я почувствовала себя лучше, — в толпе есть ощущение безопасности, а людей здесь было предостаточно.

Появилась лукавая как лиса Кэти и провела нас внутрь. Следующая дверь вела в главный зал. Мы, проталкиваясь сквозь толпу, вошли и оказались на одной из выставок Билли. Пространство заполняли два разбитых автомобиля, через открытые двери были видны человеческие внутренности, выпирающие из хорошо сымитированных тел; перед одной из машин сидел кролик, в свете фар его глаза казались остекленевшими. Из приемника другого автомобиля раздавались режущие слух звуки какой-то попсовой мелодии, музыку почти заглушал гул голосов. Гости были тесно прижаты друг к другу и почти не смотрели на выставленные в полуосвещенном помещении экспонаты. Никого не интересовали предметы выставки, все были слишком увлечены тем, что смотрели в спины друг другу, обмениваясь злобными сплетнями и обсуждая последние сделки. Я заметила знакомые лица, среди них — Линкольна Стерна, своего старого приятеля, ставшего художественным критиком, который сейчас был занят ядовитым обменом мнениями с двумя скульпторами — давними друзьями Билли и «аборигенами» галереи — почетное звание, которого удостаивались лишь те, кто был с Эйданом Джероком с самого начала.

Я хлопнула Линкольна по плечу, он обернулся и, увидев меня, кокетливо улыбнулся. С возрастом его имидж блондина с мальчишеским лицом стал более выраженным. Он мог бы сойти за младшего брата Дэвида Хокни.

— Ты обещал пообедать со мной, — сказала я.

Линкольн поднял руки, моля о прощении, но было видно, что его ум в этот момент что-то просчитывает.

— Я уезжаю в Милан. Может быть, на следующей неделе в нашем любимом заведении?

Я кивнула.

— Нам надо поговорить, — добавила я.

Он знал о чем, но изобразил невинную ухмылку. Линкольн поместил критическую статью обо мне в «Санди Таймс» без моего согласия. Между нами существовал негласный договор: он всегда был первым, кому я рассказывала новые эксклюзивные подробности о ходе моей работы. Статья впервые нарушила этот договор. Мне было непонятно, что Линкольн таким образом приобретает, кроме дистанции, образовавшейся между нами. Прежде чем он успел сказать что-то в свое оправдание, кто-то схватил меня за руку и повис на ней. Я узнала пальцы Эйдана, взвешенную силу его пожатия, и повернулась.

Он выглядел немного обеспокоенным, но, казалось, был рад меня видеть.

— Все в порядке, Эстер? Могу ли я похитить тебя на минутку?

— Конечно, — ответила я.

— Встретимся в моем кабинете, я скоро подойду, — продолжил он. — Билли только что грозился разделаться с каким-то журналистом из «Артфьючер», который раскритиковал выставку в пух и прах.

Эйдан ушел, а я взяла протянутый Кэти бокал вина. Билли всегда был готов поучаствовать в стычке. Когда-нибудь ему сильно достанется. Я огляделась вокруг. Линкольн был полностью поглощен беседой с фатоватым молодым человеком в полосатом костюме — либо он работал в деловом центре Лондона, либо старался одеваться с претензией на оригинальность. Я так и не поняла, какое из двух предположений было верным, но на самом деле это не имело никакого значения.

Что касается Сары и Рут, они затеяли флирт с художником из «Дримлэнд студио». Они с двух сторон обнимали его и в унисон кивали, пока он что-то им рассказывал. Девушки привыкли делить одного кавалера, являвшегося лишь частью их представления, и отдавали себе отчет в производимом эффекте. На обеих сегодня были футболки: Рут надела футболку с надписью «Бол», а Сара — «Локс». Похоже, вечер будет насыщенным. Иногда презентации художников этому способствуют. Они будоражат нас, наполняют энергией, будят желания. Искусство является одним из самых сильнодействующих наркотиков. Если речь идет о настоящем искусстве, оно гипнотизирует, пленяет, заставляет испытать ни с чем не сравнимое удовольствие. Но как раз сейчас у меня были дела поважнее. Стараясь не попасться никому на глаза, я проскользнула сквозь толпу и отправилась дожидаться Эйдана в его кабинет.

Наконец хлопнула дверь и щелкнул ключ в замке. Я мысленно улыбнулась этим мерам предосторожности. Эйдан вошел и присел на край стола. Его взгляд ни на чем не мог остановиться, а пальцы отбивали ритм в такт словам. Его смуглая кожа блестела. Вечеринка явно удалась.

— Эстер, — начал он, — я лишь хотел попросить прощения. То, что я сказал сегодня днем, было слишком опрометчиво. Я понимаю, что ты ценишь свою работу, и не хотел преуменьшать твои заслуги.

Я не смогла сдержать улыбку. Впервые за много месяцев лед между нами начал таять.

— Но, может, ты и был прав, — невнятно пробормотала я.

— О чем ты? — теперь Эйдан казался озадаченным.

— Не знаю, но я вдруг увидела в сказанном идею для своего нового проекта.

Эйдан обогнул стол, обнял меня и крепко поцеловал. Я ответила ему тем же.

— Нам нужно возвращаться, — наконец сказал он, — но обещай, что останешься сегодня со мной.

Когда остальные гости после закрытия выставки отправились праздновать, мы с Эйданом сели в его машину. Несмотря на то что работа Эйдана связана с восточной частью Лондона, сам он предпочитает разнообразие и богатство северной части. В окна его квартиры видны степь и ночное небо. Нам обоим нравятся простор и красивый вид из окна, когда все как на ладони. Стоя у открытого окна, мы вдыхали ночной воздух. Потом мы отгородились от внешнего мира и погрузились в неистовую тьму, проникая все глубже друг в друга, пока на нас не снизошло умиротворение. С момента последней близости прошли недели. Образовавшаяся между нами дистанция сделала невозможным физическое обладание друг другом, которое всегда доставляло удовольствие нам обоим. Было очень страшно наблюдать, как все рушится. Но теперь Эйдан лежал рядом со мной, проводя пальцем вдоль моей спины, и в темноте я вслушивалась в его спокойный голос.

— Ты слишком сильно переживаешь, Эстер, — прошептал он. — Если ты не напишешь новую картину, мы можем выставить «Обнаженную в росписи» или другие твои прежние работы.

— Все нормально, — ответила я. — У меня появились кое-какие идеи. Я скоро что-нибудь придумаю, обещаю.

Я неподвижно лежала и слушала, как постепенно удары его сердца становились реже, а дыхание глубже. Я бы и сама с удовольствием заснула, но мое недавнее чувство отчаяния сменилось острым приступом беспокойства. Проблемы неуклюже бродили по коридорам моего мозга, сталкиваясь и вызывая из небытия воспоминания. Звонок Кенни побудил меня задуматься о своей ценности как художника, а также о том, как мне заставить его прекратить вмешиваться в мою жизнь. Несомненно, ответы на эти вопросы должны содержаться в моем следующем проекте. Неужели я так долго искала тему новой работы, чтобы обнаружить это?

Мое творчество было тесно связано с эпатажем. Я избрала тот тип самовыражения, который отражается в громких газетных заголовках и заставляет наивных интеллектуалов взахлеб читать «Лэйт Ревью». Возрастающая популярность вызвала джинна из бутылки моего воображения. Постоянное внимание публики придавало неожиданную ценность всему, что я делала. Критики наблюдали за мной, серьезно анализировали мои произведения или же злобно разбирали их по косточкам, и зрителям уже хотелось понять, что по-настоящему сокрыто в моих работах. Последний мой проект «Обнаженная в росписи» стал настоящей сенсацией, сделав мое имя таким же привычным, как предметы домашнего обихода.

Для этого проекта я расписала свое тело словами и в таком виде лежала в шезлонге в галерее на протяжении двенадцати дней. Особенностью этого эксперимента была его исповедальность. Мою кожу украшали белые стихи, написанные хной; они тянулись вдоль обнаженной спины, украшали руки, ноги и даже стопы. Каждый новый день выставки слова менялись, для каждого месяца подбирались свои метафоры для описания моих ощущений в связи со сменой времен года. Декорациями служили экраны, показывавшие, в зависимости от ситуации, солнце, дождь, туман или бурю. Я шепотом читала написанные на моем теле стихи. Эйдан сделал плакаты с моим изображением и развесил их повсюду в качестве рекламы. Это сработало. Эстер Гласс проснулась народным символом — во многом благодаря девочкам-подросткам, моим главным поклонницам. Теперь они подражали мне, рассказывая о своих сокровенных мыслях в прозе на обнаженной коже. Такая реакция несколько смущала меня. Они были первыми адептами моего «культа», и такой успех не повторяется. Что бы я сейчас ни сделала, нужно помнить об этих девчонках. Следующий мой проект станет редкой и счастливой возможностью научить их чему-то большему — пониманию того, что означает быть женщиной, а также ценности искусства. Если у меня ничего не получится, они лишь узнают истинную цену моей популярности. Именно благодаря доверию своих юных поклонниц я не могла даже выйти из квартиры, не приведя себя в порядок. Девчонки дежурили у моего дома, оставляли на стене восторженные надписи, адресованные мне, следовали за мной на улице.

На этой неделе мое фото поместили на обложках «О’кей» и «Хеллоу!» — правда, лишь в качестве рекламы нового фильма о Художественной галерее, хотя, надо признать, на мне было весьма легкомысленное платье, очередное творение Петры. Мы оказывали друг другу подобные услуги, когда могли. В журналах речь шла о сенсации вокруг моего имени и связанных с этим слухах. С появлением Кенни требования к моему новому проекту возросли: необходимо создать что-то более значительное, чем «Обнаженная в росписи», нечто важное и революционное, непохожее на все то, что я делала до сих пор.

Я вдруг поняла, что меня выводит из себя: голос Кенни показался мне таким родным и знакомым даже спустя столько лет. Неужели между нами не все кончено? Может, прошлое хранится в нашем мозгу, как кинопленка, которую в любой момент можно заново прокрутить? Кенни знал так же хорошо, как и я, что день, когда был сделан этот рисунок, отмечен поворотными в моей жизни событиями, и встреча с ним была не главным из них. Да и, пожалуй, ничто не повлияло на меня больше, чем тот день. Я хорошо помнила, где и когда был сделан рисунок, с точностью до часа. Потому что для меня он значил больше, чем просто воспоминание о юности. Рисунок был своеобразной вехой в моей жизни: тот далекий день навсегда изменил меня.

Впервые за десять с лишним лет перед моим мысленным взором предстало четко очерченное лицо Кенни Харпера.

Я повернулась и прижалась к спящему Эйдану, пытаясь выбросить Кенни из головы. Но несмотря на темноту перед моими глазами стояло его лицо, которое невозможно было забыть.

3

Медленно потягиваясь и ощущая во всем теле приятную тяжесть после сна, я приоткрыла глаза и посмотрела на облака, бегущие по светло-голубому небу. Я заметила, что меня накрывает чья-то тень, а в спину впиваются острые соломинки. Мужчина, лежащий рядом со мной, почувствовал мое пробуждение и повернулся. Кенни склонился надо мной и принялся осыпать легкими поцелуями мою шею и щеки. Затем его губы нашли мои. Он был такой теплый, живой и сладкий, как весеннее солнце. Я провела руками по его обнаженной спине.

— Который час?

Он нежно засмеялся:

— Начало седьмого. Ты проспала больше часа.

Я оттолкнула его и села, расправляя мини-юбку на бедрах и глядя на свидетельства недавнего пикника: перевернутую пустую бутылку сидра, мотоцикл «Ямаха», который Кенни прислонил к буковому стволу, мою мятую футболку рядом с горчично-желтой сандалией. Мой альбом был открыт на сделанном сегодня днем рисунке, изображающем обнаженного Кенни, лежащего на пледе; вокруг альбома разбросаны карандаши. Моя вторая сандалия безмятежно покоится чуть дальше, в соломе. Розовые трусики, казалось, бесследно исчезли после того, что случилось совсем недавно.

— Черт! Эва сойдет с ума. Я должна присутствовать на ее выступлении.

Кенни засмеялся и снова прижал меня к себе, убирая волосы с моего лица.

— Ты еще сексуальнее, когда переживаешь, — сказал он.

У него был легкий западный акцент в стиле Харди[2], что меня вначале в нем и привлекло. Мне нравилось представлять, что я — Тэсс д’Эрбервилль[3], а он дикий житель лесов. Мне нравилось играть, перевоплощаться, а Тэсс в то время была моим кумиром. О ней написано в моем конспекте по английской литературе. Я взглянула на корзину с клубникой, которую купила из-за метафорической любви Харди к диким фруктам. Мы с Кенни съели несколько ягод изо рта друг у друга, а остальные размякли под солнцем. Нам хватило всего пары ягод, чтобы перейти к более утонченным удовольствиям.

Мы с Кенни познакомились в баре «Хобнейл» пару дней тому назад. Это был старый местный бар, спрятанный в буковом лесу и поэтому считавшийся безопасным местом. У пожилого хозяина бара Габриэля была своя жизненная философия. Он закрывал глаза на подростковое пьянство и ежедневные попойки после работы — ради мирной жизни, как он говорил. Пиво из бочек в погребе лилось рекой. Всего здесь было в избытке, кроме порядочности. Все приходили сюда, преследуя собственные интересы. Даже сержант Сарджент, местный полисмен, являлся одним из постоянных клиентов бара. Никто не хотел здесь лишнего беспокойства: посетители коротали время за стаканчиком, иногда помогая друг другу выкарабкиваться из липких луж. Уверена, что сержант Сарджент заходил в «Хоб» неспроста: языки у пьяных развязывались, и он выведывал всю подноготную о местных правонарушителях.

Кенни стоял, облокотившись о барную стойку и спокойно беседуя с Габриэлем. Перед ним был стакан с мутной жидкостью карамельного цвета, а у ног лежала старая овчарка хозяина заведения. Кенни ничем не отличался от местных парней: высокий, крепкий как дуб, со своенравным выразительным лицом. Он казался таким естественным, неиспорченным цивилизацией, с неухоженными ногтями. Все в нем было немного диким, особенно взгляд.

Заметив мое приближение, Кенни взглянул на меня, а Габриэль, улыбнувшись, познакомил нас.

— Кенни, это Эстер Гласс из Икфилд-фолли, одна из моих новых постоянных посетительниц.

Кенни с интересом осмотрел меня с головы до ног, кивнул и сделал продолжительный глоток из стакана. На тыльной стороне его ладоней были татуировки: на правой «власть», на левой «слава».

— Кенни — сын Майка Харпера, — немного печально продолжил Габриэль. — Мне не хватает его присутствия здесь, в баре. Мы вместе вернулись с войны. — Он усмехнулся: — Вас, ребятки, тогда еще и на свете не было.

Я знала Майка Харпера и слышала о его своенравном сыне. Пару лет никто Кенни не видел. Ходили слухи, что он отсиживал срок. Тем временем Майк уехал. Насколько я помню, миссис Харпер давно уже с ними не жила. Дом пустовал. Я знала, где он находится: на опушке леса, с другой стороны от арендуемых нами земель.

— Приятно, что его плоть от плоти вернулась в деревню, — рассуждал Габриэль, неторопливо обслуживая других посетителей.

Мы с Кенни завели осторожный разговор. Он сказал, что остановился в доме отца, и, когда мы прощались, я знала, что наши пути скоро снова пересекутся.

Теперь я ощущала давление его бедер на свой живот. Двигаясь из стороны в сторону, я высвободилась, села и принялась вытряхивать травинки из волос. Еще больше травинок было на моей черной футболке с надписью «Эхо энд Баннимен», которую я натянула через голову. Я не носила бюстгальтер за ненадобностью: у меня была крепкая и упругая грудь. Сегодня днем мне хотелось, чтобы Кенни увидел, как мои соски провокационно торчат сквозь тонкий хлопок. План сработал.

Когда я начала собирать альбом и карандаши, Кенни признал свое поражение, встал и натянул через голову застегнутую на все пуговицы рубашку. Затем достал из-за уха «косяк» и закурил. Запах дымящейся марихуаны приятно сочетался с легким вечерним ветерком. Я повернулась и некоторое время смотрела на него. Небритый, широкоплечий, с черными как смоль длинными курчавыми волосами, — в его жилах текла цыганская кровь, как он кокетливо признался мне в баре, — Кенни будоражил мое воображение. Он был из другого, неизведанного мира и не интересовался идеологией и этическими нормами, принятыми у нас в общине. Он беззаботно говорил, что его занимает лишь настоящий момент и только собственная жизнь. Для меня это был человек с другой планеты, вечный странник, всегда неустроенный и непостоянный, одинокий, и, что самое главное, намного старше меня. Зрелый. На самом деле за неделю до нашей встречи Кенни исполнилось двадцать.

— Садись, Эст, — ласково сказал он, и его глаза блеснули в свете заходящего солнца. — Я подвезу тебя.

Я обняла его за талию, и мы понеслись, без шлемов, мимо живой изгороди, вдоль которой росла петрушка; мотоцикл урчал как разнеженный кот. С крон каштанов на нас смотрели цветы-свечи, робко дотрагивающиеся друг до друга. Шея Кенни слегка загорела на весеннем солнце. Я уткнулась в нее носом и закрыла глаза. Мои темные волосы развевались на ветру. Был май, мне исполнилось шестнадцать, и меня полностью поглотила первая страстная любовь — и, что самое важное, наконец-то я оставила детство позади. Кенни помог мне это сделать. Я не сопротивлялась, даже, напротив, провоцировала его. Пока мы ехали домой, я наслаждалась новым чувством: теперь я настоящая женщина. Даже больно не было. Правда, особого удовольствия я тоже не испытала, но мне казалось, это придет со временем.

Я запыхалась. У главных ворот Кенни остановил мотоцикл и так крепко меня поцеловал, что я затрепетала, затем отклонился, понимающе улыбнулся и убрал волосы с моего лица. Мне хотелось как-то отметить этот момент между нами, поэтому я вырвала из альбома его портрет и протянула ему.

— Спасибо! — хихикнула я и побежала по дорожке к дому, стараясь не сильно шуметь, ступая по гравию.

В зале уже наступила тишина. Я попыталась бесшумно закрыть дверь, но она скрипнула, как я и ожидала. Вслед за этим аудитория в количестве тридцати человек (я знаю точно, потому что сама расставляла стулья) повернулась, чтобы посмотреть на опоздавшую. Сборище неудачников, подумала я, высоко держа голову. Садясь на единственный свободный черный пластиковый стул в заднем ряду, я осторожно скрестила ноги, только сейчас осознав отсутствие нижнего белья. Я взяла застрявшую в складке юбки травинку, покрутила ее в пальцах, затем взглянула на оратора. Эва уже поднялась на сцену и нацепила очки на кончик носа. Она посмотрела в свои записи, которые держала в правой руке, затем перевела пристальный взгляд на меня. Когда наши глаза встретились, я заметила, что она нахмурилась. Я не сдержалась и ответила ей дерзкой счастливой улыбкой. Ее накрашенные глаза — эти два опала искусной огранки — сверлили меня, седые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в пучок. Эва надела желто-синее платье с прямоугольным вырезом на шее. Никаких украшений. Хотя украшения Эве и не требовались. Высокая, элегантная, с гибкой шеей и тонкими запястьями, она напоминала лебедя. И шипеть она умела не хуже, когда злилась.

Мой отец Симеон тоже посмотрел на меня, но его взгляд был спокойнее. Он подался вперед на своем стуле, сидя рядом со сценой лицом к аудитории. На Симеоне были выцветшие джинсы и однотонная белая марлевая рубашка. Он сцепил руки на затылке и с интересом наблюдал за присутствующими. В конце концов, эти заметки могли пригодиться ему для следующей научной работы.

Наверное, Симеон только что представил Эву публике. В ее присутствии отец, как и все остальные, терял свою значимость. Сейчас он показался мне таким слабым. Он начинал стареть. Отцу было шестьдесят шесть. Мама все еще пребывала в возрастной группе «за сорок», и хотя волосы ее давно уже поседели (она, конечно, отказывалась их красить), но на лице почти не было морщин и фигура оставалась безупречной. Симеона можно было принять за ее пожилого покровителя. Он действительно обеспечил Эву тем будущим, к которому она стремилась. Именно отец арендовал эти земли, затем пригласил сюда несколько таких же романтиков с семьями, и так образовалась наша община.

У Эвы была научная степень по философии. Она также исповедовала принципы крайнего феминизма. Это гармонично вписывалось во взгляды Симеона и его друзей. Эва вела себя очень независимо. К этому времени их с отцом отношения носили абсолютно платонический характер. На самом деле так было с момента моего зачатия. Они никогда не делили одной спальни, не говоря уже о кровати. Сейчас Эва с Джоном Крессфилдом, поэтом. Кажется, у них были серьезные отношения, хотя я никогда не вдавалась в подробности их романа. Создавалось впечатление, что их любовь выросла из неприязни. Эва и Джон были вместе так давно, что мысль о страсти вызывала недоумение. Страсть казалась бы неуместной. Они оба уже стары, думала я, глядя на мать. Мне также казалось, что их явная близость нарушила бы некое равновесие в нашей общине, — всегда чем меньше сплетен, тем спокойнее. Думаю, Симеон придерживался того же мнения, но он никогда бы не высказал его. Он был слишком спокойным человеком, чтобы выражать такие чувства как ярость или ревность.

Симеон организовал этот недельный семинар для приверженцев натурфилософии[4], и мама выступала главным докладчиком на его закрытии. Уверена, что они все делали сообща: отец организовывал семинары, а Эва привлекала слушателей.

— Маргарет Тэтчер считает идеи феминизма ошибочными, — начала она, а мои мысли вернулись в сладострастный полдень, проведенный с Кенни. Когда выступление закончится, я сяду на велосипед, поеду и найду его в баре, и мы сможем заняться этим снова — в его доме, например, перед горящим камином. На этот раз я оставлю альбом дома. Едва ли я, у которой высший балл по изобразительному искусству, смогу показать преподавателям этот рисунок на вольную тему. Представляю себе реакцию своего учителя. Я знала, что мои портреты Кенни гораздо лучше всего, что остальные ученики могли бы сделать, — правда, в них ощущается некоторое влияние Климта[5]. Может, я не очень преуспела в других науках, но рисовать я умею — и играть тоже. Моя мечта — стать актрисой. Сейчас, например, я отрабатываю «стыдливость». Что гораздо сложнее, чем образ Тэсс, учитывая длину моей юбки, отсутствие белья и мысли, которые крутятся в голове. Но необходимо, чтобы Симеон и Эва не догадались об утрате мною невинности и я смогла и дальше наслаждаться их либеральным воспитанием. Я понимала, что, если они узнают, чем я занималась сегодня в лесу с цыганом, ворота дома будут закрываться на ночь, а мой велосипед отберут и спрячут.

Мои размышления прервал громкий звук. Я подняла глаза одновременно с тем, как все присутствующие вскочили с мест, издав испуганное «О!»

Эва уже спустилась со сцены, и тут я заметила: Симеон лежал на полу и бился в конвульсиях, изо рта у него текла кровь. Я просто приросла к сиденью и не могла подняться, чтобы броситься на помощь.

— Кто-нибудь, вызовите врача! — воскликнула Эва непривычно высоким и задыхающимся голосом.

Она держала голову Симеона и что-то шептала ему, пока он продолжал корчиться, а его лицо приобретало зловещий темно-малиновый оттенок. Затем отец начал стонать, словно дикое животное, попавшее в охотничий капкан. Кто-то давил рукой ему на грудь. Кажется, этот человек назвался врачом.

После неопределенного промежутка времени стоны прекратились и Симеон затих. Струйка крови, стекавшая из угла его рта, образовала маленькую алую лужицу на паркете. Давление было восстановлено — но слишком поздно. Карие глаза отца смотрели в потолок — открытые, но безжизненные.

Теперь, когда рыдания прекратились, я услышала другой, еще более жалобный звук. Эва склонилась над Симеоном как побитая собака и положила голову ему на грудь. Узел на ее затылке распустился, и волосы седой веревкой струились по спине. Люди начали расходиться, не зная, что тут можно сделать; они склонили головы, ссутулились и выглядели совершенно подавленными. Кто-то положил руку мне на плечо, я вздрогнула и очнулась. Я поднялась и почувствовала холод. Толпа шла мне навстречу, а я проходила мимо их участливых глаз, глядя в единственном направлении: на то, что я никогда уже не смогу забыть, — на бездыханное тело моего отца.

4

Я оставила спящего Эйдана и уехала домой. Мне нужно было побыть одной, собраться с мыслями. Следующий день я провела, шагая взад-вперед по студии и записывая возникавшие идеи на доске, но ничего конкретного в голову не приходило. Никто не звонил, лишь Эйдан прислал сообщение, написав, что ему не хватало меня, когда он проснулся. Я ответила: «Не принимай это на свой счет. Мне просто нужно поработать!»

Уверена, что такой ответ пришелся ему по душе. Звонок Кенни действительно подстегнул меня, но необходимое решение все не приходило. Ближе к вечеру я устало рухнула на кровать и закрыла глаза. Все мои поиски, казалось, ни к чему не ведут. Но вдруг, словно из ниоткуда, мне в голову пришла одна мысль, и я поняла, что надо делать. Я вскочила с кровати, словно на меня надели волшебные башмачки, и, не разбирая, стерла с доски все свои заметки. Затем я схватила телефон и среди сообщений нашла единственно необходимое, то, которое разбудило мой ум и воображение. Я переписала слова Эйдана большими буквами: «Я НИКОГДА НЕ ПРОДАЛ БЫ ТЕБЯ, ЭСТ; ТЫ МОЙ ШЕДЕВР».

Отступив на шаг, я долго и задумчиво смотрела на стену, зная, что в этих словах сокрыто решение всех моих проблем. На момент планирования новой работы идея ее создания уже прочно сидела в моем мозгу. Предположим, Эйдану все-таки пришлось бы продать меня, — мысль о том, что я могу выступать в качестве шедевра, казалась мне заманчивой. Это была самая сенсационная моя задумка. Я заставлю Эйдана выставить меня на аукцион как живое, дышащее произведение искусства. В конце концов, я человек публичный. Мое лицо известно не меньше моих картин, как бы там ни было это тоже мое искусство. Я — актриса, свой собственный шедевр, достойная последовательница философии нарциссизма. Моя ценность заключается в моей плоти и крови, ведь именно они являются единственными реальными инструментами моего творчества. Забыть детские шалости, забыть о Кенни Харпере и нашем глупом романчике. Только так можно узнать мою истинную значимость. Новостями о своем проекте я поделюсь и с «Кларионом» тоже, — но при условии, что они откажутся от сотрудничества с Кенни Харпером. Они, конечно, на это пойдут. Мне очень хорошо известны правила игры. Внимание толпы обратится в другую сторону, я буду вновь контролировать ситуацию, и жизнь войдет в прежнее русло. Мое сердце забилось сильнее. Мне необходимо увидеть Эйдана, мне нужно рассказать ему обо всем прямо сейчас.

Он сидел в своей галерее и работал с документами, поэтому очень удивился, хотя и был рад, когда я постучала.

Прежде чем он успел что-либо сказать, я выпалила:

— Я придумала!

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки, криво улыбнулся и кивком головы дал понять, чтобы я продолжала.

— Я хочу, чтобы ты продал меня, — немного вызывающе сказала я и улыбнулась в ответ.

Сине-зеленые глаза Эйдана сузились.

— О чем ты говоришь? — спросил он.

— Забыть мазню времен моего детства, — медленно начала я, — выставить меня на аукцион Сотби как живое произведение искусства. — Я почувствовала гулкие удары своего сердца. — Я хочу знать, сколько на самом деле стою.

Эйдан минуту неотрывно смотрел на меня, потом отвернулся.

— Это смешно, — сказал он категоричным тоном, глядя на свою ногу, которая стучала по куску приставшего к полу скотча.

— Почему?

Эйдан покачал головой, нога со стуком опустилась на пол, затем он поднял глаза и пристально взглянул на меня.

— Это идиотская идея, Эстер. Кто угодно сможет торговаться за тебя, любой сумасшедший придурок. Я не позволю тебе это сделать.

Я испытала панический страх, затем меня охватила ярость.

— Не далее как вчера ты весело советовал мне загнать подороже все мои старые вещи, — сказала я. — Почему не продать что-то настоящее? Уверена, ты получишь внушительные комиссионные.

Минуту Эйдан смущенно молчал, потом его глаза стали метать молнии.

— Так ты это имеешь в виду? — он выглядел униженным.

Я почти захотела попросить его обо всем забыть, повернуть время вспять. Но интуиция мне подсказывала, что моя идея будет иметь успех. Надо было убедить Эйдана поддержать меня. Это нужно сделать, перед тем как подойдет срок сдачи работы, назначенный галереей Тейт. Моя задумка разом решала слишком много проблем, чтобы от нее так легко можно было отказаться.

— От твоего ответа зависит успех проекта, — твердо проговорила я. — Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь в том, что этот замысел идеален.

— Я думал, что неплохо разбираюсь во всем, что касается выгодных сделок, — непривычно язвительно заметил Эйдан.

— Это не сделка, — ответила я.

— Ладно, тогда что, черт побери, это такое, Эстер? Игра?

— Это, возможно, окажется единственным проектом за всю мою карьеру, который не будет игрой, — ответила я, немного повысив голос. — Я говорю совершенно серьезно; я хочу узнать свою стоимость, цену своего дурацкого творчества. Я хочу знать, сколько на самом деле стою.

— Думаю, тебе надо поехать домой и лечь спать, Эстер, — неожиданно сказал Эйдан. — Мы обсудим это завтра.

— Если ты не хочешь курировать мой следующий проект, значит, мне просто придется найти другого агента! — крикнула я.

Сквозь смуглую кожу Эйдана было заметно, как кровь отхлынула от его лица. Он положил руки на стол и наклонился ко мне. Я заметила, что он дрожит.

— Ты действительно этого хочешь? — только и спросил он.

Я не ответила. Говорить было не о чем.

Эйдан встал, прошел мимо меня и громко хлопнул дверью.

Обессиленная, я вернулась домой. Наши с Эйданом жизни были так же тесно связаны, как кисти и холст. Невозможно представить себе одно без другого. Я не могла поверить, что сама предложила расторгнуть наш договор, но я точно так же не могла помыслить о возвращении Кенни Харпера. Но как бы много места ни занимал Эйдан в моей теперешней жизни, я не пущу его в мое прошлое. Когда мы встретились, я уже закончила колледж искусств, твердо стояла на ногах и имела за плечами довольно солидный опыт художника. Именно такой впервые увидел меня Эйдан, и у меня не было ни малейшего намерения показывать ему другую Эстер. Это было невозможно, так как разрушило бы то, на чем основывались наши отношения. Я не знала, чего ожидать от завтрашнего дня. Но одно было бесспорно: я решила осуществить этот проект, — с помощью Эйдана или без нее. Мне вдруг показалось важным не столько лишить Кенни внимания прессы, сколько доказать самой себе, что я не зря занимаю свое место среди художников. Это была захватывающая, нестандартная и великолепная мысль. К тому же проект избавлял меня от многих неприятностей. Я чувствовала, что просто обязана воплотить его в жизнь.

На следующий день Эйдан позвонил мне и попросил вернуться, чтобы окончить разговор. Он сказал это холодным тоном, видимо, ничего не забыв из вчерашнего спора. Я чувствовала себя достаточно смелой для того, чтобы поехать к нему в офис и продолжить бесполезную стычку. К моему удивлению, Эйдан и не помышлял о войне.

— Хорошо, Эстер, я решил, что займусь твоим проектом, — четко проговорил он. — Но как твой друг хочу довести до твоего сведения: ты совершаешь ошибку.

Я с облегчением вздохнула. Я никогда не могла работать без помощи Эйдана и не была уверена, что смогу в дальнейшем.

— Спасибо, — прошептала я. — Понимаешь, я просто должна проверить, умею ли я твердо стоять на ногах.

Какое-то время Эйдан молчал, затем произнес:

— Чего я не могу понять, так это твоей потребности выставлять себя на продажу. Если ты сомневаешься в своей значимости, переживаешь насчет будущего, мы можем обсудить это в личной беседе. Мысль о том, что я пытаюсь эксплуатировать тебя, звучит, прямо скажем, оскорбительно.

— Мое искусство всегда было представлением, Эйдан. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Такова уж я.

Он испытующе посмотрел на меня:

— Ты уверена?

— Конечно.

— Так вот о чем твое искусство!

Я пожала плечами.

— Из этого должно выйти что-нибудь стоящее, — пообещала я.

— Возможно, я был слишком занят делами галереи и ее популярностью у публики, — невнятно проговорил Эйдан. — Мне очень жаль, если я был плохим помощником.

— Нет. Ведь это твоя работа. Я все понимаю, но больше не знаю, в чем заключается моя ценность. И не уверена, что когда-либо об этом знала. Думаю, для меня это возможность отойти в сторону и объективно на все посмотреть.

— На себя, на свое искусство или на нас?

Я помолчала, стараясь подобрать наиболее искренний ответ. Если сказать ему о предательстве Кенни, возможно, тогда он поймет. Но в таком случае придется рассказывать и все остальное. А я не могу этого сделать. Наши отношения завязались благодаря моему творчеству, а не моему прошлому; продажа моих работ всегда была их основой.

— Разве это не одно и то же? — наконец спросила я.

— Эст, не путай работу с жизнью. Если ты твердо решила осуществить этот проект, постарайся запомнить: не нужно продавать свою душу. Оставь что-то для себя — и для нас.

5

После того как Эйдан согласился вести мой проект, натянутость, чувствовавшаяся между нами, исчезла. В тот день я покинула галерею, пообещав как следует обдумать детали. Мы условились встретиться через четыре дня вместе с Кэти и обсудить наши планы. В течение этого времени Эйдан не звонил мне, я ему тоже. Я в равной степени ощущала беспокойство и воодушевление. Каждое утро я покупала «Кларион» и пролистывала его в поисках продолжения темы, но ничего не было. И каждый раз, как раздавался звонок, я нервно подпрыгивала, с ужасом ожидая услышать голос Кенни. Но никто меня не беспокоил.

Итак, я с головой окунулась в новый проект и заработала с небывалым за последние месяцы рвением и скоростью. Казалось, недавние события прогнали ту огромную темную тучу, которая нависала надо мной, и вновь светит яркое горячее солнце.

Мысль о том, чтобы быть проданной как настоящий шедевр, была захватывающей. Но каким именно шедевром я являюсь? Что приобретет потративший на меня деньги коллекционер? Искусство было для меня чем-то вроде игры, способом перейти из вчерашнего дня в день сегодняшний, а также избежать обывательского взгляда на мир. Я была счастлива, найдя свое призвание, как ребенок, который случайно натолкнулся на платяной шкаф и с благоговением примеряет один наряд за другим. До этого момента идея каждого нового произведения была навеяна предыдущей работой, все затеи воплощались быстро, и каждая последующая казалась успешней и интересней. Подход был прост: нарядиться, снять себя на видео, сделать фотографии и подготовить документальный рассказ о моих вымышленных прошлых жизнях. Но в новой работе мне хотелось пойти еще дальше. Вместо того чтобы рассказывать придуманные истории о себе, я решила сделать целую серию историй о других женщинах, тех, которые существуют лишь на полотнах, запечатлены в шедеврах прошлого.

Я устрою так, чтобы Сотби выставлял меня на продажу в течение семи дней. И каждый новый день я предстану перед коллекционерами как произведение искусства. Отправной точкой будет то, что это должен быть шедевр, портрет женщины. Я заставлю всех пересмотреть устоявшиеся взгляды и заново оценить представленные произведения, вновь увидеть историю искусства глазами изображенных женщин.

Музеи всего мира заполнены произведениями искусства, и это название соответствует буквальному смыслу — произведения искусных мастеров. Работы, которые покупаются мужчинами, создаются мужчинами и, большей частью, предназначены для мужчин. Ценность того или иного произведения искусства зачастую определяется тем, кто покупал его и за сколько, а не качеством самой работы. Вплоть до последнего тридцатилетия роль женщин в искусстве, за редким исключением, конечно, ограничивалась ролью модели для картины. Поэтому в прежнем подходе не хватает одного важного элемента: взгляда женщины.

Когда концепция работы была в общих чертах ясна, я принялась копаться в музейных каталогах и просматривать книги по искусству в поисках достойных кандидатур. Я хотела найти такие женские портреты, которые смогла бы изображать, лица, которым есть что сказать, и глаза, способные заглянуть в душу зрителю. Моим желанием было раскрыть их секреты и поведать миру истинные истории их жизни. Я довольно быстро выбрала двадцать портретов, но оказалось очень трудно сократить список до десяти, а потом и до семи. Но к утру четвертого дня план был составлен. Нельзя было больше терять времени; я видела, что мой выбор идеален.

Я приехала в галерею за несколько минут до назначенного времени. Эйдан сидел за своим столом, и я заметила, что у него усталый вид. Он говорил со мной сухо, по-деловому. В общем-то, я примерно этого и ожидала, но не могла сдержать воодушевления, представляя свои проекты. Все детали настолько органично вписывались в общую картину, что успех всей затеи был очевиден. Я обдумала все до мельчайших подробностей. План был безупречен. Я не понимала, как Эйдан мог критиковать его. Вскоре к нам присоединилась Кэти, глаза ее горели от предвкушения. Она, должно быть, отложила остальные дела, чтобы послушать, как я собираюсь воплощать свою идею в жизнь. И обсуждение началось.

Я описала, как вижу проект, и показала Эйдану и Кэти семь выбранных мною портретов. Я — опытный постановщик, и мои представления всегда стоят тех денег, которые люди за них платят. Но главным условием работы всегда был зрительский фактор. Я устраивала зрелище именно в расчете на публику. Для меня все волшебство заключалось во взаимодействии автора и зрителя. Поэтому для этой выставочной недели я подготовлю семь десятиминутных представлений для приобретшего меня коллекционера, каждое из которых можно будет показать наедине или перед зрителями, в зависимости от содержания. Мы задействуем Петру, и она сошьет костюмы. Мы с Петрой дружим с колледжа, и она уже сделала для меня не один наряд. Сейчас она работает в Париже. Эйдан и Кэти согласились со мной, и мы отправили сообщение на автоответчик Петры с просьбой перезвонить.

Я сниму каждое представление на видео и составлю сериал для галереи Тейт. Когда выставка закончится, покупатель сможет приобрести всю работу целиком. Нужно тщательно обдумать, что будет означать каждое представление, но основная тема ясна уже сейчас: это должно быть обладание, в самом широком — и неожиданном — смысле слова. Теперь мне необходима только смазка, чтобы машина заработала. Я вспомнила о помятых автомобилях, выставленных в галерее, и пожелала, чтобы мой проект не постигла та же участь.

Пока мы говорили, Эйдан просматривал свой блокнот с адресами, Кэти забрасывала меня самыми разными вопросами и тут же записывала детали. Четыре часа спустя план был расписан в мельчайших подробностях. В конце февраля состоится аукцион Сотби. У нас шестнадцать недель; я должна спланировать собственную продажу, а Эйдан — найти платежеспособного коллекционера. Эйдан согласился вложить в проект сорок тысяч фунтов стерлингов. Из них двадцать тысяч Петре за костюмы и двадцать тысяч мне на поездки и декорации. Для того чтобы проект окупился и мы получили прибыль, я должна продаться за шестьдесят тысяч. Сумма показалась мне вполне реальной.

Я выбрала картины из семи разных коллекций, находящихся в разных частях земного шара, что обогащало проект историческим и географическим разнообразием. Перед аукционом необходимо было поехать посмотреть на каждую из картин. Кэти согласилась составить для меня план поездок. Учитывая все, что происходит сейчас в Лондоне, будет уместно совершить несколько коротких путешествий. С этой целью я устрою себе двенадцатинедельный марафон по шести городам, который начнется здесь, в Лондоне, затем я посещу Париж, Нант, снова побываю в Лондоне, потом отправлюсь в Нью-Йорк, в Вену, и, наконец, в Венецию. Вернусь я как раз вовремя, чтобы подготовиться к аукциону.

Эйдан, не перебивая, слушал, пока мы с Кэти обсуждали детали.

Мне было приятно, что идея захватила Кэти. Рано или поздно ее энтузиазм передастся Эйдану. Когда Кэти закончила, Эйдан бегло просмотрел записи и уставился на меня. Я улыбнулась, и, помимо своей воли, он улыбнулся мне в ответ. То была особая улыбка, блуждающая и неизъяснимая, если только вы не умеете читать в чужих сердцах. Кэти тоже увидела ее, но сделала вид, что ничего не заметила. Так Эйдан улыбался только мне, и его улыбка придала мне уверенности в своих силах.

— Я договорюсь о встрече с устроителями Сотби, — медленно проговорил он. — Нам нужно добиться, чтобы тебя выставили на продажу в феврале, — если они согласятся. Думаю, на сегодня все.

Он закрыл записную книжку, и Кэти ушла. Обсуждение было закончено. Как только она вышла, я пересела поближе.

— Есть еще одна вещь, — сказала я как можно спокойнее.

— Продолжай, — ответил Эйдан.

— Я хочу дать эксклюзивное право на публикацию Джону Херберту и «Клариону». Я не хочу, чтобы журналисты были настроены против нас. Линкольн подвел меня, и с ним нужно прекратить сотрудничество — но только на время проекта. По моему мнению, мы должны задействовать как можно больше печатных изданий, чтобы все узнали о проекте и мы смогли найти подходящих коллекционеров. Из всех газет у «Клариона» самый широкий круг читателей, а также это издание подходит мне, потому что у него самая скандальная репутация.

Эйдан подозрительно посмотрел на меня.

— Что на самом деле происходит, Эстер? — спокойно спросил он. — Что на тебя нашло?

Я почувствовала, что краснею, и изо всех сил попыталась подавить смущение.

— Не понимаю, о чем ты, — ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Я просто нахожу эту идею очень удачной. И я сама позвоню Джону Херберту. Потом вы с Кэти условитесь насчет цены. Договорились?

Эйдан наклонился вперед и пристально посмотрел на меня.

— Я не знаю истинных причин, побудивших тебя заняться этим проектом, — медленно проговорил он, — но ты знаешь мое мнение, и оно не изменится. И я намерен оставаться в стороне и заниматься лишь своей частью работы — продажей тебя.

Вернувшись домой, я позвонила Джону Херберту.

Он, казалось, был так же рад, как и удивлен, услышав мой голос.

— Как поживаете, Эстер? От вас давно ничего не слышно, — сказал он; его голос прозвучал грубо, — привык, наверно, произносить всякие вульгарные мерзости.

— Хорошо, — ответила я. — У меня к вам предложение. Есть ли у вас время для разговора?

— Для вас, Эстер, у меня всегда найдется время. Теперь расскажите мне о своих замыслах.

Я осторожно вела беседу, стараясь не упоминать ни о Кенни, ни о рисунке, но косвенно дала понять, что мне известно о его предложении, и Джон не стал отрицать этот факт. Я сказала ему, что могу предложить нечто большее, гораздо более интересное — эксклюзивный материал о моем следующем проекте, — объяснив, что он будет сенсационным и достойным освещения в печати. Мы условимся о цене, но, добавила я, словно эта мысль только что пришла мне в голову, с одним условием — информации о моем раннем эскизе и откровениям того, кто его предоставил, на страницах «Клариона» в обозримом будущем не будет места. После этих слов Джон понимающе рассмеялся и охотно дал такое обещание. Я не знала, насколько ему можно доверять, но приходилось довольствоваться его честным словом.

— Итак, где я могу получить подробности о вашем новом произведении? — с воодушевлением спросил Джон. Я ответила, что он может позвонить Кэти, но что я бы предпочла, чтобы он воздержался от обсуждения с ней такой незначительной темы, как тот рисунок. Он с готовностью согласился, и я повесила трубку в уверенности, что, по крайней мере, какое-то время Джон Херберт будет соблюдать условия нашего соглашения. Я представляла сейчас слишком большой интерес для прессы, чтобы он мог отказаться от моего предложения.

У меня оставалась еще одна ночь перед обещанным звонком Кенни. Он являлся единственной проблемой, требующей разрешения, и, пользуясь его игрой в хорошие отношения между нами, я надеялась поскорее завершить всю эту глупую историю и перейти непосредственно к тому, что интересовало меня больше всего на свете — к искусству. На стене моей студии в ряд висели семь цветных копий выбранных мною портретов. Я вытянулась на кровати, глядя, как заходящее солнце постепенно затемняет их и сужает спектр красок, и задаваясь вопросом, что готовит нам наше общее будущее. Они, казалось, смотрели на меня с надеждой и предвкушением. Я просто умирала от нетерпения; мне хотелось поскорее вдохнуть в них жизнь — с привнесением некоторых современных черт, разумеется. Но сначала надо было избавиться от Кенни, а потом необходимо показать портреты моему главному в таких делах помощнику. Кто еще, кроме Петры, в состоянии помочь мне претворить эту идею в жизнь? Она, в общем, согласилась участвовать в проекте, и мы условились, что она приедет в Лондон на выходные, чтобы мы могли все обсудить.

Я лежала в постели, чувствуя беспокойство и раздражение из-за предстоящего звонка Кенни. Когда я наконец задремала, он продолжал тревожить мое сознание, и сны вернули меня в тот момент, с которого все началось.

6

Я тихонько постучала в дверь и проскользнула в большую мрачную спальню. Эва сидела в дальнем углу комнаты у туалетного столика красного дерева, спиной ко мне, и вставляла в мочки крупные серебряные дугообразные серьги. В воздухе чувствовался аромат «Кашарель», похожий на запах освежающего дождя холодным утром. Я не могла вспомнить, когда Эва последний раз пользовалась духами.

— Ты готова?

— Еще минуту, — прерывисто сказала она заикающимся шепотом, если такое возможно. На Эве было длинное шелковое сине-зеленое платье, материя мерцала как крылья зимородка, на плечах — светло-зеленая шаль ручной работы, прошитая тонкой золотой нитью. Волосы зачесаны наверх и перехвачены блестящей перламутровой гребенкой. Она была похожа на редкую тропическую птицу.

Эва посмотрела на меня, и наши взгляды встретились в зеркале. Она тотчас же отвернулась. На ее лице не было слез, но кожа под глазами стала непривычно белой и одутловатой. Я подошла к ней и протянула руку. Она взяла ее. Руки у нее были ледяные.

— Симеон очень сильно любил тебя. Ты ведь знаешь об этом, правда? — спросила Эва слабым голосом.

Я не ответила. Вместо этого я опустила взгляд и уставилась в пол. «Не самый подходящий момент, чтобы говорить обо мне», — подумала я.

Все собрались внизу в большом зале, ожидая нас. Когда мы с Эвой спускались по главной лестнице, головы повернулись в нашу сторону, приглушенные разговоры оборвались и наступила полная тишина. Как и Эва, все присутствующие были одеты в какой-либо из цветов радуги — так завещал Симеон. Все, кроме меня.

Я оделась в черное: черные парусиновые туфли, браслеты из черных бусин на лодыжке и обеих руках, длинная черная креповая юбка, моя черная футболка «Эхо энд Баннимен» под черной рубашкой с черными пуговицами, черный плащ с чернобуркой, — и для контраста белый хлопчатобумажный воротник и манжеты. Глаза я подвела черным карандашом, на губах — черная помада, в ушах — черные как смоль сережки-гвоздики — и, чтобы хоть немного разбавить все это — пара мягких бежевых лайковых перчаток. Я зачесала волосы назад и надела черный бархатный берет. Черт бы побрал их хипповской идиотизм! Я могла быть лишь в черном. В конце концов, это похороны моего отца.

— Гольбейн[6] одобрил бы твой наряд, — шепнула мне на ухо Эва, ласково улыбнувшись, когда мы вышли из спальни.

Я знала, на что она намекает. Речь шла о нашем секрете, о картине, которая вызывала восторг у нас обеих. Симеону она тоже нравилась. На стене его ванной висел выцветший, со скрученными углами постер, изображающий «Кристину Датскую, герцогиню Миланскую». Мы купили его, когда Эва в первый раз повела меня в Национальную галерею, около пяти лет назад. Мы обе выбрали эту картину, как самую любимую работу из всей коллекции. Эва нашла, что Кристина чем-то похожа на меня, она только не смогла сказать, чем именно. Симеон согласился.

В сумерках самые представительные мужчины нашей общины вынесли на обыкновенных носилках гроб с телом своего бывшего главы, наставника и друга. Прошло пять дней после смерти Симеона, и, лишь когда все формальности были соблюдены, его вынесли из библиотеки и похоронили. Сегодня его завернули в листья конопли. Гроб выглядел ненадежным, слишком маленьким для мужского тела.

Мы шли за гробом сквозь широкие дубовые двери, впереди Эва с Джоном, потом я с Кэй и Джо, нашими близкими родственниками. За нами следовали остальные члены общины, всего восемнадцать человек; взрослые и дети объединились в общей скорби.

Гравий скрипел под нашими ногами. Под конец к процессии присоединилось еще около трехсот человек — друзей и сочувствующих. Они выглядели так, словно вырядились на одно из наших шумных празднеств — на всех была разноцветная одежда; лишь общее настроение соответствовало событию. Затем мы свернули налево и пошли по заросшему лугу, издававшему стойкий запах сладкого гороха и алтея. Воздух был наполнен жужжанием медоносных пчел Симеона, яростно собирающих вечернюю пыльцу. Узкой шеренгой мы шли вдоль цветущих садов и огородов; гроб несли высоко над головами, чтобы не задеть живую изгородь. Наш путь проходил мимо прохладного сумрака кустарников, домика на дереве и старых веревочных качелей, где обычно играли дети нашей общины. Здесь мы зажгли свечи и повесили на ветки разноцветные шелковые ленты, они выглядели точно флаги, возвещающие о деревенском празднике. Наконец мы вошли через деревянные ворота ручной работы в маленький, окруженный каменной стеной сад — последнее пристанище Симеона.

Сад находился на окраине поместья, к нему примыкали вспаханные поля. В саду было две яблони, одна груша, плакучая ива и маленький круглый пруд, где плавали белые лилии, — все это посадил Симеон за последние двадцать лет. В воздухе чувствовался запах лилий — тошнотворно сладкий и опьяняющий. За прошедшие годы здесь закопали несколько умерших домашних животных, и Симеон стал первым человеком, которого похоронили в этой неосвященной земле. И такое место вполне подходило для него как для основателя нашего селения и сторонника захоронения на лоне природы.

Некоторое время спустя все, наконец, собрались. Мы с Эвой стояли впереди, стараясь удержаться и не упасть в узкую глубокую яму.

Мне было жаль, что Кенни нет рядом со мной. Когда тело Симеона опускали в землю, Кэй и Джо запели старинную народную песню. Я почувствовала, что наклоняюсь вниз, словно меня непреодолимо тянуло к отцу. Эва схватила меня за руку и удержала от падения. Затем Джон прочел длинное бессвязное стихотворение, которое специально сочинил, и я почувствовала себя совершенно опустошенной. Солнце догорало и заходило за горизонт, кто-то из детей заиграл на флейте, а мы все брали пригоршни красных лепестков роз и кидали их в могилу, затем проделывали то же с влажной жирной землей. Потом мы медленно повернулись и в обратном порядке направились в поместье мимо догорающих свечей. Стало свежо, и, несмотря на теплую одежду, я замерзла. Пора было идти в дом, чтобы там помянуть Симеона.

Три часа спустя, получив свою порцию слез и воспоминаний и дождавшись, когда заиграет оркестр, я проскользнула в свою комнату и сняла одежду, в которой была на похоронах. Я оставила ее в беспорядке валяться на полу, нацепила джинсы и джемпер, прокралась вниз и вышла через черный ход. Я незаметно пробежала по лужайке к амбару, схватила велосипед и тихонько поехала по краю дороги, стараясь не попасть на гравий. Потом я погнала как сумасшедшая, пока свет из поместья не перестал освещать мой путь. Лунное сияние и блеск звезд подчеркивали белизну цветов, которыми была обвита живая изгородь. Я поехала быстрее. Воздух был свежим, влажным и дурманящим. Я вдыхала его так жадно, что закружилась голова, но я упорно продолжала крутить педали, стремясь поскорее добраться до намеченной цели. Я не в силах была дольше ждать — мне хотелось встретиться с Кенни, ощутить его объятия. Но когда я приехала, то увидела, что дом погружен во тьму. Три прошлые ночи Кенни вывешивал снаружи фонарь, чтобы я могла найти дорогу. Я поставила велосипед у дерева и осторожно подошла к окну его спальни и заглянула внутрь. Может быть, Кенни уже спит — или же он сидит в баре? Но было уже за полночь. Вряд ли он все еще там. Я сказала ему, что приду, как только смогу. Каждую ночь после смерти Симеона я спала крепким сном на большой старой отсыревшей кровати Кенни, в его успокаивающих объятиях. Никто из домашних не замечал моих поздних исчезновений и опозданий утром к завтраку. Они все были слишком заняты мертвецом, чтобы обращать внимание на тайные проделки живых.

Но сейчас, когда глаза привыкли к темноте, я увидела, что дом пуст, а кровать застлана. Кенни здесь не было. Я медленно обошла вокруг дома, заглядывая в каждое, покрытое паутиной окно, просто чтобы удостовериться в своей догадке. И лишь сделав полный круг, я заметила на кухонном подоконнике белый конверт. Я взяла его и увидела свое имя, написанное с ошибками косым почерком. Я распечатала конверт. Чтобы прочитать записку, которую я обнаружила внутри, потребовалось время. Было довольно темно, и мне пришлось подождать, пока лунный свет станет более-менее ярким, чтобы разобрать каракули Кенни. Это был первый и последний раз, когда я видела его почерк.

Эста,

извини, что не успел с тобой попрощаться, но дорога зовет меня, и я должен ехать. Я и мой мотоцикл не можем долго задерживаться на одном месте. Если бы я не познакомился с тобой, то уехал бы еще в понедельник. Я сочувствую тебе по поводу отца, это просто кошмар. Береги себя и продолжай рисовать!!!

Крепко целую. Кенни.

У меня задрожали руки. Лес вдруг показался очень густым, темным и таинственным, полным скрытого смысла и воспоминаний; древние корни шумящих деревьев уходили глубоко в старую землю, ту землю, где теперь спал вечным сном Симеон. Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги и, пошатываясь, обрушилась на каменную ступеньку крыльца и обхватила голову руками. И впервые после смерти Симеона я разрыдалась.

Я проснулась на рассвете непростительно ясного летнего дня, птицы с жестокой радостью резвились в ветвях. Было, наверное, три или четыре часа утра. Все мое тело затекло, я с трудом поднялась, села на велосипед и поехала домой.

Эва сидела на крыльце, в одеянии павлиньей расцветки, накинув на плечи плед и прислонив голову к кирпичной стене дома. Увидев меня, она вскочила и побежала по дороге мне навстречу. Ее седые волосы спутанными прядями окаймляли лицо, в глазах читалось безумие и бессонная ночь. Я слезла с велосипеда, и она кинулась мне в объятия, задыхаясь от плача. Ее глаза были похожи на два озера, полных горя.

— Я думала, что потеряла и тебя тоже! — прорыдала Эва.

В каком-то смысле она была права, хоть и несколько преждевременно оплакивала мой уход. Я уехала из дома в конце лета, раз и навсегда. И ни разу не приезжала туда.

7

Я крепко спала, когда зазвонил телефон. Я взглянула на часы рядом с кроватью. Восемь утра. Я никогда не была «жаворонком» и неохотно взяла трубку.

— Еще спишь?

Услышав голос Кенни, я вздрогнула и окончательно проснулась. Он казался слишком близким и родным. Я больше не знала этого человека, но от его голоса меня бросило в дрожь. Однако нужно сделать так, чтобы он согласился на мое предложение. Поэтому я постаралась притвориться, что рада его слышать.

— Только что проснулась. Как дела? — спросила я.

— Нормально.

Я села на постели, прижав колени к груди.

— Могу ли я выкупить у тебя свои рисунки? — быстро проговорила я. — Я хотела бы получить их обратно.

Кенни фыркнул.

— Знаешь, — сказал он, — когда я уехал тем летом, после того как твой отец… ну и все такое, я ведь возвращался, чтобы встретиться с тобой.

Мое сердце чуть не остановилось. Значит, рисунки — это только начало. Я промолчала, собираясь услышать, что он еще скажет.

— Самое смешное, что ты взяла и уехала. И никто, казалось, не знал, где ты.

— Я поселилась в Лондоне, — спокойно ответила я. Мне вдруг стало необычайно грустно. — Дома особо нечего было делать.

— Да, это-то я знаю, — медленно проговорил Кенни. — Слушай, помнишь Габриэля? Ну, так он сказал мне, где ты, и я поехал тебя искать.

Слова Кенни поразили и смутили меня. Габриэль всегда находился в курсе всех событий, его бар был центром нашего поселка, но я не думала, что кто-либо знает, куда я поехала, даже он.

— Он сказал, ходят слухи, что ты поселилась по какому-то новому адресу, — продолжал Кенни, не замечая моего молчания. — В квартире на Пэддингтон. Кажется, на улице Мейда Вэйл. И вот я поехал туда на мотоцикле, но когда нашел дом, дверь открыл какой-то африканец с «косяком» в руке, — я его поэтому и запомнил. Короче, он сказал, что девушка с каким-то шикарным именем, вроде Эммелины, живет наверху и учится в колледже. Поэтому я решил, что ошибся адресом, купил у него марихуаны и уехал.

— Да, что же еще тебе оставалось делать, — сухо сказала я.

— Так вот, вообрази мое удивление, — произнес Кенни, — когда несколько дней спустя я увидел в газете твое лицо — Эстер Гласс становится знаменитой художницей. Представь, как я смеялся.

— Что тебе от меня нужно, Кенни? — спокойно и холодно спросила я. Мне уже был ненавистен наш разговор, и я хотела поскорее отделаться от Кенни. — Я не люблю вспоминать о прошлом.

Он засмеялся.

— Я не хочу ничего особенного. Я просто решил, что тебе будет интересна моя история — знаешь, я думаю, газета потом могла бы все это опубликовать, правда?

— Они не будут печатать твою историю, Кенни, — жестко ответила я. — Джон Херберт говорил со мной вчера. Он передумал.

Кенни колебался. Он явно не понимал, что я веду свою игру.

— Это действительно так, — продолжала я, — но мне очень хочется выкупить свои рисунки, и я добавлю к предложенной Джоном сумме что-то вроде компенсации. Ну, за напрасное путешествие в Лондон много лет назад, а также за упущенную возможность с «Кларионом». Что ты об этом думаешь?

— Это было бы очень кстати, Эстер, — медленно ответил Кенни. — Да, это было бы действительно кстати. — Он откашлялся. — Гм, какую сумму ты имеешь в виду?

— Двадцать пять тысяч фунтов, — ледяным тоном сказала я. — Наличными. — Я надеялась, что это больше, чем он ожидал. Мне хотелось, чтобы Кенни гордился моим предложением. К счастью, я только что получила чек за «Обнаженную в росписи».

Какое-то время Кенни размышлял, и я снова услышала в трубке треск. Откуда он звонит?

— Я знал, что ты войдешь в мое положение, Эстер. Ты всегда была очень доброй. Я рад, что ничего не изменилось. — Он не мог скрыть своего восторга.

— Как мне получить рисунки? — Мне не терпелось поскорее покончить со всем этим. Хотелось, чтобы моя трубка навсегда перестала говорить его голосом.

Кенни попросил прийти по указанному адресу в Клэфеме в следующий четверг, в три часа дня, с наличными. Я охотно согласилась и, перед тем как положить трубку, раздраженно заметила, что надеюсь никогда больше его не увидеть.

— Не волнуйся, — ответил он. — В конце месяца я надолго уеду.

Затем, как и в прошлый раз, телефон щелкнул и замолчал.

Я забралась под одеяло и закрыла глаза, чувствуя себя оскорбленной и оскверненной.

8

На следующий день на первой полосе «Клариона» появилась статья обо мне. Заголовок гласил: «Эстер продает себя», за этим шло подробное описание моего будущего проекта. Автор статьи сравнивал мою возможную стоимость со стоимостью других вещей — от шлифованных алмазов до буханки хлеба, а также добавлял список самых дорогих шедевров, когда-либо проданных. Он также скаламбурил на тему денежного вознаграждения и скидок «семь по цене одной», но общий тон был выдержанным, статья одобряла мой проект, и в ней ни слова не было о продаже моих ранних рисунков и бывших бойфрендах.

Ничего другого мне и не требовалось. Когда я позвонила Джону Херберту, чтобы поблагодарить, его голос был полон самодовольства. Он попросил информировать его о продвижении работы и пообещал, что «Кларион» проделает со мной весь путь вплоть до аукциона. Я не знала, следовало ли воспринимать это как комплимент или как угрозу. Я остановилась на последнем, но сдержалась: по крайней мере, я почти избавилась от Кенни Харпера, к тому же необходимо продолжать работу.

Поскольку концепция серии «Обладание» была сформирована, мы решили раскрыть карты. К десяти часам утра Кэти сообщила мне, что к ней уже поступило двадцать звонков от СМИ с просьбой предоставить им информацию. Я договорилась об обеде с Линкольном. Прилетала Петра, мы с ней условились посвятить вечер обсуждению проекта. Мне нравилось, что мой день расписан по минутам: оставалось меньше времени на размышления о вчерашнем телефонном звонке. Каждый раз после разговора с Кенни я чувствовала себя изнасилованной. Необходимо было лишить его такого влияния на мою жизнь.

Когда я готовилась к встрече с Линкольном, Петра позвонила. Она говорила с парижского вокзала, где ожидала поезд, и, не в силах молчать, намеревалась тотчас же сообщить мне потрясающую новость. Петра была влюблена — опять, но на этот раз все серьезно. Он — немецкий композитор, молодое дарование, большую часть времени проводит в Париже, и она уверена: он — тот самый, единственный. Я слушала вполуха: меня все это забавляло. Романы Петры всегда были бурными и короткими, но каждый раз она верила, что очередное увлечение — навсегда. Пока она рассказывала, я рассматривала себя в зеркале. Высокий рост, фигура грушевидной формы, бедра почти такие же широкие, как плечи, молочно-белая кожа, угольно-черные волосы на лобке. Но взгляд был затуманенным, а нижняя, чуть выпяченная губа, — шершавой. Я облизала ее и провела рукой по волосам. Они были пересушены. Я выглядела ужасно: события последних дней не прошли бесследно. Сумасшедшая неделя, во время которой я разрабатывала проект, оставила следы в студии: всюду валялись открытки и вырезанные женские лица, газеты и книги, грязная одежда, чашки из-под кофе и коробки с остатками еды, которую я заказывала на дом. Посредине возвышался манекен в черном парике.

Пока Петра сообщала новые детали своего романа, я надела черное белье, накрасила губы кроваво-красной помадой, подобрала с пола джинсы, майку и ключи. Я немного прибрала в квартире, а Петра все продолжала щебетать. Ее голос действовал так успокаивающе, что у меня сразу улучшилось настроение. За последнее время со мной произошло столько всего, что мне требовалось переключить внимание на что-то еще. И если кто-то и мог мне в этом помочь, так это Петра. Я была рада, что она приезжает. Наконец я положила трубку, закуталась в толстый искусственный мех, нажала на кнопку, и двери лифта открылись. Пора было ехать на обед. Выйдя из дома, я услышала привычный шум — резкие звуки улицы. Две страшные собаки жались друг к другу под навесом автобусной остановки, пытаясь спрятаться от дождя. Я села в такси, посылая им свою лучшую улыбку Моны Лизы.

Линкольн, зарабатывающий на хлеб в «Вечернем знамени» и одетый в костюм из магазина на Джермин-стрит, сидел в дальнем углу ресторана, ожидая меня. Пока я шла к нему, в зале наступила внезапная тишина. Посетители смотрели мне в спину. Тишина отвлекла Линкольна от размышлений, он поднял глаза и поднялся мне навстречу.

Все у Линкольна Стерна было бежевого цвета, — кроме его живых зеленых глаз. Он небольшого роста, напоминает фавна и носит вельвет: ну просто Квентин Крисп двадцать первого века.

— Эстер, дорогая, что ты задумала?

— Значит, ты видел «Кларион», — пробормотала я, пока мы в знак приветствия целовали воздух.

— Я был смертельно обижен, что при разрезании пирога первый кусок достался не мне, — ответил он, отодвигая для меня стул. За оживленностью речи ему не удалось скрыть свою досаду.

Подошел темноволосый официант с меню. Линкольн взял меню, игриво улыбаясь. Мы обедали в «Сент Джонс Клеркенвелл» — ресторане не броском, но с хорошей репутацией.

— Может, надо было поговорить со мной, прежде чем печатать свою последнюю статью? — улыбаясь, парировала я и села. — Такой удар с твоей стороны был для меня совершенно неожиданным. Не знаю, чем я это заслужила.

— Я лишь подчеркнул, насколько ты стала популярна, — сказал Линкольн, наливая мне воду, — а теперь, после этой идеи выставить себя на аукцион… Эстер, что, по-твоему, люди могут подумать? Все только об этом и говорят.

— Надеюсь, они не жаждут моей крови?

— Нет, на этот раз нет. Я думаю, большинство твоих почитателей искренне хотят, чтобы у тебя все получилось. Но это может оказаться твоим последним успехом. Что останется после того, как ты продашь себя? Ты права: в следующий раз они потребуют публичной казни.

— Перестань, Линкольн. Твой последний материал лишь усиливает всеобщее невежество в области современного искусства. Я ожидала от тебя большего.

— Ты мне льстишь. Но что ты имеешь в виду?

Самым невыносимым образом Линкольну нравилось, когда его ругали.

— Твой удел — разоблачать всякие тайные связи, а не называть современное искусство «вызывающим интерес общественности миром славы и всеобщего спаривания», как ты это сделал! — выпалила я.

— Всеобщего прелюбодеяния, Эстер, — с явным удовольствием исправил Линкольн и прикрыл губы салфеткой, чтобы спрятать гнусную ухмылку.

Раньше он был одним из моих доверенных лиц. Линкольн посещал Кортуолд вместе с Билли Смитом, когда я училась в колледже Сент Мартин. Он всегда с упорством терьера защищал нас и наши работы. Но с тех пор многое изменилось. Мы выросли. Теперь Линкольн умело пользовался той властью, которую давала ему профессия критика, и целью его последней статьи являлись высокие тиражи, а не стремление угодить мне. Как ни печально, но с этого момента мне придется держать под контролем еще и его.

— Как насчет говяжьего филе? — предложил Линкольн. — Для говяжьего мозга я что-то не в настроении.

Я кивнула:

— Я так хочу есть, что готова проглотить даже утюг.

Линкольн снова посмотрел на официанта:

— И проверьте, чтобы филе было с кровью. Много крови.

Бросив на меня быстрый взгляд, официант записал заказ.

— Я не отрицаю, что в твоих работах есть глубина, — задушевно продолжал Линкольн. — Я лишь отметил, что ты стала значить больше, чем все твои произведения вместе взятые. Таков феномен современного искусства: художник в центре всеобщего внимания, а его работы имеют второстепенное значение.

— Но это неправда. Возможно, я и стараюсь развлечь своих зрителей, однако истинную ценность имеет лишь мое искусство.

Линкольн деланно фыркнул:

— Только не для толпы. Для них искусство — это ты, моя дорогая.

Я вдруг заметила, что в зале воцарилась тишина. Я огляделась, и вслед за моим взглядом посетители опускали глаза в свои тарелки. Если мы не будем осмотрительнее, то устроим публичный скандал, который попадет в завтрашние газеты.

Я понизила голос:

— Я никогда не возражала против рекламы. Известность — составляющая успеха моего нового проекта.

— Может, мне написать статью, чтобы предостеречь тебя, Эстер?

— Продолжай.

Его глаза заблестели как масло.

— Ты летаешь слишком близко от Солнца. Мне неприятна мысль, что тебя может постигнуть участь Икара.

Я задумалась, действительно ли это его беспокоит или, как большинство людей, Линкольн с удовольствием посмотрел бы на мой провал.

Принесли еду, и мы с наслаждением впились в мясо. Пора сменить тему и рассказать Линкольну, что мне от него нужно.

— Полагаю, Кэти уже связалась с тобой? — спросила я.

— Да. Она звонила мне вчера. Жаль, что ты ничего не сказала мне раньше.

— Ты у меня в черном списке, — ответила я и глотнула воды. — Но то, что ты написал, задело меня за живое. Это главная причина, почему я вообще взялась за этот проект.

— Каким образом?

— Ну, ты утверждал, что я стала торговой маркой. Эти слова навели меня на мысль: сколько я на самом деле стою?

Глаза Линкольна сузились. Он всегда стремился знать истинные причины событий.

— А что именно покупатель получит за свои деньги?

— Меня, — усмехнулась я. — На неделю. А также фильм, который будет снят во время представления. После его окончания, разумеется.

— Какая тема?

— Обладание.

— Ну давай, рассказывай дальше, — нетерпеливо произнес Линкольн, заговорщицки улыбаясь.

Теперь он слушал меня крайне внимательно, прерывая лишь короткими одобрительными возгласами.

— Какова особая ценность представляемых тобой образов? — спросил Линкольн, как только я перечислила выбранные портреты.

— Они раскрывают различные аспекты данной темы, — объяснила я. — Речь идет о разных видах обладания — физическом, эстетическом, материальном. Ни одна история не будет исчерпываться особенностями холста или тем, как положена краска. В переносном смысле покупатель приобретает семь женских образов, а также меня как добровольного посредника между ним и картинами.

Пока я рассказывала, Линкольн медленно жевал. Было заметно, что идея поразила его. Я торжествовала. Встретиться с Линкольном меня уговорил Эйдан, — единственное вмешательство прессы до официальных торгов, пообещал мой агент. Эйдан надеялся, что Линкольн привлечет ко мне международный интерес. Он вдохновит коллекционеров высунуть головы из своих раззолоченных панцирей. Кто бы меня ни купил, ему захочется приобрести вещь адекватную потраченным деньгам. Это должен быть экстраординарный проект, разработанный до мельчайших деталей; проект, который немного остудит пыл Линкольна и других моих критиков.

Линкольн осторожно положил вилку и нож и наклонился вперед.

— А что ты рассчитываешь таким образом узнать? — спросил он, сверля меня зелеными глазами.

Я задумалась.

— В первую очередь, — наконец ответила я, — продав себя, я узнаю свою истинную цену; а после того как у меня на неделю появится владелец, я на собственном опыте пойму, каково это — быть дорогим произведением искусства.

Линкольн протестующе взмахнул рукой.

— Но у произведений искусства нет чувств, Эстер.

— Речь идет о представлении, — доверительно сообщила я. — Женщины, которые смотрят на нас из рам, способны чувствовать.

Он сложил руки у подбородка и с притворной мольбой посмотрел на меня:

— А, теперь мне ясно. Ну да: все женщины заодно.

— Я хочу добраться до истины, скрытой под раскрашенной поверхностью, — призналась я. — Все картины имеют свою ценность. Каждая — в качестве произведения искусства — символизирует обладание, и в качестве женщины тоже, хотя и представляет, в зависимости от владельца, разные аспекты ценности.

Лицо Линкольна просияло.

— Я могу напечатать эти слова?

Мы привыкли дружески обсуждать такие вопросы. Я всегда обращалась к нему, когда возникали какие-нибудь проблемы. Сейчас он учел упрек, сделанный ему в начале беседы, с нехарактерным для него смирением, и спрашивал, чем может помочь. Я видела, что момент для изложения моей просьбы настал.

— Ты можешь поддержать меня на первых порах. Судьба этого проекта зависит от реакции прессы. Нам нужна широкая огласка, чтобы привлечь состоятельного покупателя.

— Нет проблем, — ответил Линкольн, пожирая меня глазами. — Во время аукциона все будут бороться за эксклюзивную информацию о тебе.

Эйдан был бы мной очень доволен, подумала я. Но, как всегда, существовали еще какие-то договоренности. Линкольн признался, что уже звонил нашему общему знакомому с четвертого канала. Они собирались снять обо мне документальный фильм — начиная с подготовки и заканчивая самим аукционом. Во главе проекта стоял, разумеется, сам Линкольн. С каждой минутой его тон становился все более деловым. Он в свою очередь тоже нашел подходящий момент, чтобы о чем-то попросить меня. Линкольн понимал, что мне нужна его поддержка, но также знал, что я не говорю в интервью о личной жизни.

— Тебе известно, что я не рассказываю о детстве и семье, — спокойно ответила я, когда его вопросы относительно продажи были исчерпаны.

— Конечно, — сказал он, стараясь продемонстрировать удвоенную серьезность. — Но как насчет твоей творческой биографии?

Мы заканчивали обед. Я зажгла сигарету, затянулась и стряхнула пепел на кровавые подтеки, оставшиеся на тарелке после филе.

— Дай мне два дня, чтобы это обдумать, — ответила я.

По дороге домой я позвонила Эйдану и поделилась новостями.

— Молодец, — сказал он равнодушным голосом. Эйдан понимал, как полезно иметь Линкольна своим союзником, но его раздражало, что я сотрудничаю с «Кларионом». Он расценивал это как шаг назад в глазах прессы и не доверял причинам, побудившим меня обратиться в это издание. Эйдан видел меня насквозь. Он чувствовал, что я что-то скрываю от него, но был слишком горд, чтобы потребовать объяснений. Наш разговор продолжался недолго, но, перед тем как повесить трубку, Эйдан сообщил, что в галерею звонила моя мама. Если я соглашусь на предложение Линкольна снять документальный фильм, он обязательно втянет ее в свое шоу. Он знал Эву с тех пор, как мы с ним подружились, и понимал, что она не упустит случая поучаствовать в фильме, особенно если ее покажет четвертый канал.

СМИ всегда проявляли нездоровый интерес к моему «нетрадиционному воспитанию», а Эва бывает по-настоящему счастлива лишь когда излагает свои феминистические принципы — и критикует мое истолкование этих принципов в сторону бесконечного зарабатывания денег. В последние годы она перестала активно заниматься своей карьерой и теперь живо интересовалась всем, что делаю я. Ее внимание казалось мне беззастенчивым вторжением в мое личное пространство. У Эвы всегда находились какие-нибудь контраргументы. Мы играли друг с другом в кошки-мышки, по крайней мере, так продолжалось определенное время. Я не знала, как мы поладим с ней сейчас, но прекрасно понимала, что необходимо связаться с ней до того, как это сделает Линкольн: я не верила, что он будет спрашивать у меня на это разрешения. Моя жизнь напоминает длинную череду кризисных ситуаций и бесконечное их преодоление. Итак, оказавшись дома, я сразу позвонила Эве.

Как только я услышала ее голос, то поняла, что сделала ошибку.

— Эстер, что ты задумала на этот раз?

— Откуда ты об этом знаешь? Рассказ о проекте появится в газетах только завтра утром.

— Звонил душка Линкольн, — в голосе Эвы прозвучало самодовольство. — Он просил совета по поводу документального фильма.

Он, должно быть, говорил с ней до нашей встречи за обедом. Я пришла в ярость:

— Не трать силы напрасно, Эва! Я не буду в этом участвовать.

— Успокойся, дорогая. Я же не сказала, что согласилась. Я просто поинтересовалась, о чем этот фильм.

Я сосчитала до трех и спокойно ответила:

— Не волнуйся. Я думаю, журналисты и так будут ходить за нами по пятам на протяжении следующих двух месяцев. Мне жаль, если они причинят тебе беспокойство. Но я бы предпочла, чтобы ты отправляла их прямиком в галерею.

— Понимаю. И мне нельзя высказать свое мнение? — язвительно спросила она.

— Как хочешь, Эва.

— Я удивилась, узнав, что ты работаешь над этим проектом с Петрой, — как ни в чем не бывало продолжала Эва. — Ты всегда так любила… — она помедлила, подыскивая подходящее слово, — соревноваться.

Я ощутила спазм в желудке.

— Петра — дизайнер одежды, а я художница. Мы работаем в разных сферах.

— Я не говорю о профессиональном соперничестве, Эстер. Я имею в виду конкуренцию в личном плане.

Я не нашла что ответить. Наши разговоры с Эвой всегда заканчивались одинаково. Но я решила, что сегодня не позволю испортить себе настроение. Я не допущу, чтобы ее слова отравили предстоящий вечер.

Эва первой нарушила молчание:

— В любом случае, когда я снова увижу тебя? Кажется, прошло уже несколько месяцев с последней встречи.

Если я не заеду к ней, у Эвы появится моральное право участвовать в подлой затее Линкольна. Я знала это, как и то, что она тоже это понимает. С другой стороны, чего мне сейчас не хватало, так это общения с матерью. Оно всегда выбивало меня из колеи. К счастью, у меня было оправдание.

— На следующей неделе мне надо ехать в Париж, — сказала я, — посмотреть на портрет. Я заеду к тебе, когда вернусь.

Нужно было подготовиться к приезду Петры, и я потратила неизрасходованное в разговоре с матерью бешенство на уборку квартиры. Слова Эвы еще звучали у меня в ушах: «Ты всегда так любила соревноваться». Теперь я думала о Петре. С тех пор как она переехала в Париж, у нее действительно произошел взлет в карьере. Мы обе профессионально росли, каждая в своей области. Соревноваться нам было бессмысленно. Абсолютно. Когда мы познакомились, то узнали друг в друге то чувство дерзости и упорства, которым обе были наделены. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что свою склонность к авантюризму мы можем объяснить разными причинами. Для меня было важно отделить свою индивидуальность от заурядного мира, знакомого мне с детства. А у Петры, наоборот, было очень правильное воспитание и счастливое детство, в котором присутствовали все признаки достатка и благополучия. Она стремилась доказать, что, несмотря на деньги родителей, имеет собственную ценность. Она умела не только мечтать, но и способна была претворить мечты в жизнь.

Наконец Петра приехала, и я услышала звонок в дверь. С возрастающим нетерпением я послала за ней лифт. Когда дверь открылась и Петра вошла, на нее разом глянули семь лиц, выплывающие из полумрака студии как однажды испытанные, но наполовину забытые переживания. Желая постепенно ввести Петру в курс моего замысла, я намеренно не включила большинство ламп. Мы поцеловались. У Петры была холодная, чуть соленая щека, словно в дорогие духи добавили немного морского бриза; и в ее поведении появилась какая-то новая уверенность. Париж сделал ее более утонченной. Петра отстранилась, и я наблюдала, как она опускает и поднимает светловолосую голову, разглядывая каждый портрет по очереди. Дойдя до конца, она повернулась и посмотрела на меня. К моему облегчению, уголки ее губ были подняты вверх, напоминая полумесяц. Я зажгла все лампы и откупорила бутылку вина, пока Петра называла художников: Энгр, Гольбейн, Мане, Уистлер, Климт, Рафаэль… но я не знаю последнего, Эстер. Придется признать: сдаюсь.

Я засмеялась, но не пришла ей на помощь. Это была давняя игра — соревноваться в знании истории искусства, — которая возвращала нас во времена студенчества, когда мы вместе учились в колледже искусств. Тогда Национальная галерея постоянно устраивала закрытые просмотры, и мы, два подростка, страстно любящих искусство, запросто ходили туда и обсуждали картины. Мы делились своими творческими замыслами, изучая великие шедевры прошлого.

Петра сбросила расшитый золотом плащ и свернулась, как персидская кошка, на моем розовом диване.

— Последний — Тициан, — не скрывая удовольствия, сообщила я, протягивая подруге бокал вина.

— Неудивительно, — облегченно вздохнула Петра. — Мне он никогда не нравился. А теперь расскажи, почему ты выбрала именно эти картины.

Я сделала на доске несколько новых записей. Для других они показались бы бессвязным рядом рисунков, слов, каракулей и стрелочек, но я использовала их в качестве конспекта. Я начала медленно объяснять Петре суть работы. Она, как никто другой, могла понять концепцию проекта. Как я и говорила Линкольну, каждая женщина является особым, неповторимым символом, олицетворяя политику, красоту, власть, чистоту, секс, эстетику и мифологию. Я намеревалась собрать материал о каждой, а потом, в соответствии с образом, придумать представление, которое подчеркнет ключевую идею каждого портрета и немного расскажет о личной истории модели. Мне также хотелось увязать это со стоимостью картин, как на момент создания, так и на сегодня, — когда они стали бесценными произведениями искусства.

Чем больше я объясняла, тем сильнее воодушевлялась Петра. Ее глаза загорелись, и она карандашом делала зарисовки в блокноте, который достала из расшитой жемчугом сумки.

Наконец я почувствовала, что рассказала достаточно.

— Ну, так что ты думаешь? — спросила я, вытягиваясь на диване рядом с ней.

Петра погрызла кончик карандаша, искоса взглянула на меня и усмехнулась:

— Думаю, что это очень в стиле Бодрийяра, — сказала она.

Это была наша с ней старая шутка, оставшаяся с тех времен, когда мы обе изучали постмодерн в колледже. Слова Петры ободряли: я поняла, что она готова работать и что у нее уже есть идея. Если говорить серьезно, то на серию «Обладание» меня действительно вдохновил Бодрийяр. Его философия заключалась в том, что современное искусство может лишь заимствовать материал для творчества у старых мастеров и подавать его под иным углом зрения, наделяя новым значением. Петра попала в точку.

— Мне хочется начать прямо сейчас, — нетерпеливо сказала она. — Когда я могу приступить к работе?

Мы просмотрели бюджет проекта, пока допивали вино, и Петра радостно заявила, что желает сопровождать меня в двух поездках. Когда она рядом, мысли о Кенни Харпере уже не кажутся такими ужасными. Я уже хотела рассказать ей обо всем, но, как и с Эйданом, если начинать, то потом придется излагать всю историю, что недопустимо. Поэтому я промолчала насчет недавнего инцидента с шантажом и позволила подруге менять мое настроение к лучшему.

Вскоре мы уже направлялись на частный просмотр, организованный в старом театре, расположенном в южной части Лондона, где увидели помпезную, украшенную фарфором уборную и встретили кучу друзей времен студенчества.

Затем мы отправились в наш любимый бар на Брик-лейн. Нам хотелось поговорить наедине, но телефон моей подруги звонил не умолкая. Петры какое-то время не было в Лондоне, и ее приезд напоминал возвращение домой. Безусловно, она гордилась тем, чего достигла за время отсутствия. Но некоторые вещи не меняются. У нее осталась способность веселиться и сталкивать вечеринку с рельсов самоконтроля.

9

Выходные пролетели в тумане вечеринок, марихуаны и беспробудном воскресном сне. В понедельник утром Петра уехала, а я в приподнятом настроении отправилась в офис Сотби, где Эйдан планировал провести первую встречу с менеджером по работе с клиентами, Жаклин Квинет. Все в темноволосой, утонченной и прилизанной Жаклин олицетворяло европейский шик: от модельного костюма угольного цвета до аромата «Шанель № 5», исходящего от ее тонких запястий. Я с тревогой заметила, что Эйдан слегка ею взволнован. В этих вопросах он всегда был весьма азартен. Возможно, они зайдут достаточно далеко, панически подумала я. Еще недавно мы с Эйданом были вместе, но теперь между нами разверзлась пропасть отчуждения. Жаклин может проскользнуть в трещину, возникшую в наших отношениях.

Первая встреча подразумевала предварительные переговоры. Тем не менее у меня осталось ощущение неуверенности. Раздумывая над этим, я не могла понять, то ли причиной стало неожиданное влияние Жаклин на Эйдана, то ли меня раздражает финансовая сторона вопроса. Сидя рядом со своим агентом в офисе Жаклин и обсуждая условия моей предстоящей продажи, я тщетно старалась найти причину своей тревоги.

Жаклин начала, прежде чем мы успели сесть:

— Поздравляю вас с действительно сенсационной идеей! Вы будете самой ценной вещью за все последние годы! — воскликнула она, пристально глядя на меня ореховыми глазами. — Мы не можем назначить вам самую высокую цену, но зато ваше имя целый год не будет сходить с обложек.

Я испытывала к Жаклин подсознательную неприязнь, но понимала, что могу не волноваться за свой проект благодаря ее профессионализму. Она относилась к работе очень ответственно.

— Скажите, — продолжала Жаклин, переходя к нужной ей теме, — что лежит в основе вашей идеи? Мне хотелось бы знать все подробности, чтобы мы могли наиболее выгодным образом организовать вашу продажу.

Я понимала, что должна понравиться Жаклин, если хочу, чтобы она все устроила лучшим образом. Она наклонилась вперед, положив свои изящные локотки на стол, уперлась подбородком в маленькие утонченные руки; и я начала объяснение. Я рассказала о семи образах, представлении, сути продажи. Она сосредоточила на мне сто процентов своего внимания.

— Это восхитительная мысль, — уверенно сказала Жаклин, когда я завершила описание. — Не могу дождаться дня, когда вас будут продавать: это станет сенсацией в Лондоне и Нью-Йорке.

У меня создалось впечатление, что, если бы это зависело от нее, результат таким бы и был.

— А кто потенциальные покупатели? — осторожно прервал ее Эйдан. Наши стулья стояли рядом, напротив кресла Жаклин; обтянутый кожей стол отделял клиентов от менеджера. Я чувствовала со стороны Эйдана возрастающее давление на свое бедро. Вообще он казался довольным ходом беседы. Пока говорила я, Жаклин неотрывно смотрела на меня. Но после вопроса Эйдана она на десятую долю секунды — не больше — перевела взгляд на него. Одновременно я ощутила, что давление на мою ногу ослабевает.

Эйдан развернул лист бумаги и, прижимая пальцами, разложил его на столе в качестве предварительного варианта.

— У меня пока что есть три или четыре заинтересованных лица, — сказал он непривычно мягким голосом.

Я наблюдала, посмотрит ли Жаклин на его руки, прежде чем не спеша прочитать список.

— Хорошее начало, — наконец сказала она, кивая, потом бесстрастно посмотрела на меня. Мы вернулись к обсуждению финансовой стороны вопроса.

— Кажется, британцы переживают вторую волну международного интереса. Но, Эстер, с какой суммы мы начнем в случае с вами?

Я выдержала ее взгляд, но ничего не ответила.

— Мы не можем себе позволить продать ее менее чем за двести тысяч, — заметил Эйдан; давление на мое бедро усилилось.

Жаклин бросила на него недовольный взгляд.

— Я скорее думала об отправной цене в сто пятьдесят тысяч.

— Уверен, что немцы выложат не менее двухсот с половиной, — решительно заявил Эйдан.

Мне хотелось напомнить им, что мы еще не на аукционе, но годами выработанная привычка подсказывала, что надо молчать: Эйдан всегда умел договориться о цене. Жаклин снова кивнула, на этот раз охотнее. Разговор о деньгах, очевидно, ее тоже воодушевлял. В этом они с Эйданом были схожи. Мне вдруг показалось странным отсутствие на ее столе личных вещей, не было даже семейной фотографии.

— Давайте пока не будем называть более конкретных цифр, — мягко ответила она, и ее улыбка стала широкой, а глаза заблестели. — Посмотрим, как будет расти интерес с приближением аукциона.

— Кто еще, по вашему мнению, Жаклин, может вызвать такой же интерес? — спросил Эйдан, намереваясь перейти к более важному вопросу.

Пробежав список со знаменитыми именами, Жаклин начала приподниматься с места, понимающе улыбаясь и одобрительно махнув рукой. Переговоры подходили к концу. Пожимая ей руку, я почувствовала частые удары сердца. Разве можно пытаться противостоять Лукиану и Фрейду с одной стороны и Фрэнсису Бэкону[7] — с другой? Впервые после того, как идея пришла мне в голову, я задалась вопросом, не является ли серия «Обладание» огромной ошибкой. Может, я поступаю опрометчиво из-за страха, вызванного Кенни? Может, лучше просто заплатить ему и не бросаться с головой в этот безумный проект? Но сейчас уже слишком поздно для сожалений. Мы улыбались друг другу, но в глубине души мне было страшно. В комнате царило оживление, которое, казалось, не имеет никакого отношения к искусству, а вызвано предвкушением денег, большого количества денег. Замечательный, наверное, повод для оживления, но меня волновало одно важное обстоятельство: на этот раз объектом продажи была я сама.

10

— Эйдан говорит, что надо поехать, — сказала Кэти.

Я прямо взвыла в трубку:

— А нельзя ли отменить? Мне нужно съездить в Клэфем на деловую встречу. Это очень важно.

— Продолжай работать. Я еще позвоню, — ответила она и повесила трубку.

К моему разочарованию, когда я позвонила, Эйдан был занят. Я должна была устроить повтор «Обнаженной в росписи» для универмага «Селфидж». Представление должно было состояться в четверг. После того как я расстанусь с деньгами, мне совсем не захочется в чем-либо участвовать. К тому же времени оставалось все меньше.

— Ты в долгу перед Селиной, — сухо сказал Эйдан, когда, наконец, подошел к телефону, — и это хорошая реклама перед аукционом.

Селина — это независимый организатор выставок, пару лет назад мы с ней поссорились. Я должна была стать основным художником на запланированной ею выставке, но не смогла представить работы, что не только провалило выставку, но и испортило отношения с найденными ею спонсорами. Сейчас у меня есть возможность все исправить. Я не собиралась разубеждать Эйдана. Это хорошая возможность залечить старую рану, ведь с тех пор как я занялась серией «Обладание», позиция Эйдана по отношению ко мне ужесточилась.

— Ты поедешь со мной? — спросила я.

— Нет-нет, я не могу, — ответил он.

— Может, заедешь после? — я пыталась подлизаться. — Как тогда? Поможешь мне смыть с себя хну?

Я надеялась, что воспоминания о том счастливом времени растопят его сердце, но тон Эйдана остался отстраненным.

— Не знаю, смогу ли я приехать. Позвони, когда закончишь. О, кстати, Линкольн обещал быть там вместе с оператором. Он сказал, что ему нужен материал для документального фильма, который будет идти по четвертому каналу. Для него это прекрасная возможность снять несколько замечательных кадров.

Я вызвала такси до Клэфема. Со своих двух счетов в банке я сняла двадцать пять тысяч купюрами по пятьдесят фунтов, и теперь деньги лежали в старом красном чемодане. Сидя на заднем сиденье машины, ехавшей по указанному адресу в южную часть города, я чувствовала невероятное напряжение. Я не знала, чего мне ожидать. Кенни ничего не объяснил. Я переживала, что это, возможно, надувательство, а также изо всех сил надеялась, что он не причинит мне зла. Это был риск без возможности отступления. Единственная предпринятая мною мера предосторожности — это оставленная на кухонном столе записка с адресом. Если со мной что-нибудь случится, то будет, по крайней мере, известно, куда я поехала.

Когда машина свернула на пригородную улочку и подъехала к ничем не примечательному дому с балконами, я попросила водителя подождать. Стоял полдень, вокруг царила атмосфера повседневного спокойствия и скуки. На мне были темные очки и шляпа, чтобы никто не узнал; я подошла к двери, нажала на кнопку звонка и стала ждать. Я заметила, как шелохнулась тюлевая занавеска, затем дверь медленно приоткрылась. Из-за нее на меня смотрела женщина примерно моего возраста, чем-то напоминавшая мышь. Рядом с ней, цепляясь за ее колени, стоял ребенок. Судя по всему, женщина нервничала сильнее, чем я, и мне тут же стало жаль ее. Было заметно, что за время жизни в этом квартале она повидала многое. Вокруг ее глаз залегли морщинки, вызванные постоянным беспокойством, волосы давно нуждались в мытье. Старые рваные джинсы и укороченная футболка выдавали ее полноту, в пупке торчал фальшивый бриллиант.

— У меня есть кое-что для Кенни, — спокойно сказала я.

Женщина кивнула и протянула мне большой коричневый сверток. Я подумала, что, может, стоит открыть его до того, как передать ей чемодан, но потом решила, что это неважно. Я пошла на риск, и теперь нужно быть последовательной. Женщина избегала моего взгляда, когда я передавала деньги, а затем дверь резко захлопнулась, прежде чем я успела вымолвить слово. Я повернулась, пошла обратно к такси и попросила водителя отвезти меня в «Селфидж».

По пути я вскрыла сверток и вытащила три рисунка. Я смотрела на свои старые эскизы, испытывая смешанные чувства. К моему удивлению, Кенни бережно хранил их: бумага была ветхой, но рисунки почти не выцвели. Я сделала их очень давно, но до сих пор помню каждую линию. Сходство было поразительным. Тонкие четкие линии, сделанные чернильной ручкой, были навеяны творчеством Климта, неприкрытой сексуальностью, сквозившей в его творчестве. Содержание рисунков было достаточно фривольным: все три изображали в разных ракурсах, как мы с Кенни занимаемся любовью. Я с облегчением вздохнула: в конце концов, этого не увидит публика. Я поступила правильно, выкупив рисунки, теперь они мои; и еще я рада, что Кенни Харпер и его подружка не смогут больше бесстыдно рассматривать их.

Машина остановилась рядом с универмагом «Селфидж», я взяла пакет и вышла. Какое забавное совпадение — именно сегодня мне придется раздеться перед публикой и голой лежать под пристальными взглядами.

Кэти встретила меня у служебного входа.

— Ты изображаешь ноябрь, — сверилась она со своими записями, когда мы быстро вошли. — Сначала Летти Сайкс прочтет отрывок из своей книги, потом выступаешь ты, а после вы подпишете книги всем желающим.

— А можно я сначала раздам автографы, а потом уеду, как только представление будет окончено? — умоляющим голосом спросила я.

— Я подумаю, что можно сделать, — пообещала Кэти.

Летти Сайкс интересовалась моей жизнью и творчеством в рамках работы над очередным томом из серии о британских современных художниках. Универмаг рекламировал книгу и всю серию, а также оплачивал банкет. Это была такая новая, довольно своеобразная манера — универмаг помогает издателю опубликовать книгу об изящных искусствах, при поддержке галереи Тейт. Все пытались понять феномен устойчивого общественного интереса к современному искусству, с целью проверить, можно ли на нем делать бизнес и получать с этого прибыль. Своего рода пробный камень для будущего делового сотрудничества.

Охранник с безвольным лицом провел нас во временную галерею, оборудованную днем раньше. Знакомый мне алый шезлонг стоял в центре высокой белой сцены, возведенной рядом с отделом одежды для подростков. Торговля сегодня велась до поздней ночи. Подразумевалось, что покупатели будут еще ходить по универмагу, когда начнется презентация книги, и, таким образом, составят свое представление о том, чем на самом деле является современное искусство. Раздавались пронзительные звуки поп-музыки, несколько любопытных покупателей толклись вокруг, просматривая выложенные огромной пирамидой книги. Какой-то ребенок с сопливым носом и покрытым прыщами лицом носился вокруг сцены, и, казалось, вот-вот налетит на шезлонг. Со своего места мне было хорошо видно, как скелетообразная, затянутая в фиолетовый костюм Селина ринулась к сцене: завидная прозорливость. Она подбежала как раз в тот момент, когда ребенок уже собирался вытереть липкие, в слизи, пальцы об алый шелк.

К семи часам я подписала двести пятьдесят книг и, сняв одежду и разрисовав себя стихами, разместилась в шезлонге, перед которым поставили белый занавес. Настроение прошедшего дня странным образом соответствовало самому унылому месяцу из всей серии:

отвратительный моросящий дождь

безлюдная улица

портит этот пустой день

ешь мою плоть

сладкий кофе на коже

оближи мои губы

вниз по спине

дождь — моя печаль

дай мне заснуть

снова потеряна

На экранах за моей спиной показывали соответствующие картинки, нужная музыка была уже наготове. Тут я услышала с другой стороны занавеса какую-то суматоху. Летти безуспешно старалась перекричать шум. Но было ясно, что ее никто не слушает. Кэти нервно ходила передо мной и кричала в трубку Эйдану:

— Тут сотни людей — это безумие!

Помимо издателей, их специалистов по связям с общественностью и работников нашей галереи, на презентацию было приглашено около тысячи человек. И, вероятно, большинство из них решило прийти, — не считая покупателей, все прибывающих из лабиринта торговых рядов. Все с нетерпением жаждали «зрелищ», и многие были уже пьяны. Кэти привела пять охранников, чтобы следить за сценой. До сих пор в нашем распоряжении был только один охранник, и того больше интересовала болтовня с продавщицей-блондинкой, чем моя безопасность.

Наконец все успокоились, и, когда занавес открыли, над залом повисла тишина. К счастью, я сидела спиной к зрителям и мне не надо было смотреть на них, но я чувствовала, как камеры и взгляды изучают мое тело. В толпе послышалось восторженное перешептывание. Я легла и закрыла глаза. Я делала это достаточное количество раз, чтобы научиться абстрагироваться от зрителей, и теперь мысленно вернулась к своему проекту. Я слышала, что завязывается потасовка, но не обращала на это внимания. Шум усилился, и занавес быстро закрыли.

Мне было холодно, тело затекло. Появилась Кэти, она казалась возбужденной.

— Кому-то только что сильно заехали. Мы больше никогда не будем в этом участвовать.

— Лучше скажи об этом Эйдану, — ответила я.

— A у Линкольна и его оператора сегодня богатый улов, — негромко произнесла Кэти, помогая мне надеть платье поверх росписи. — Одному Богу известно, что они покажут в своем документальном фильме. Не только твое тело — это точно.

Кэти поехала в клуб «Граучо» вместе с Линкольном, Селиной, Летти и пиар-менеджерами. Я отказалась ехать с ними, и Кэти попросила охранника провести меня от дверей черного хода до машины. Когда мы уже отъезжали, она снова появилась и постучала в окошко.

— Извини, — сказала она, — я забыла отдать тебе вот это.

Я опустила стекло, она протянула руку и бросила мне на колени конверт.

— Какой-то парень просил передать тебе это. Наверное, обычное письмо от поклонника, — продолжала она. — Но он сказал, что это очень важно и что я должна удостовериться в получении.

Я вскрыла конверт, пока автомобиль увозил меня в ночь. Внутри оказалась короткая записка:

Дорогая Эста,

ты все так же великолепна, как и много лет назад, — по крайней мере, со спины! Извини, что не смог прийти раньше. Надеюсь, рисунки тебе понравились. Спасибо за понимание. Но мне опять пора. Крепко-крепко целую. Кенни.

От поцелуев в конце письма мне стало не по себе, но в целом я испытала облегчение. Странно было вообразить, что он пришел посмотреть на мое представление, а также было непонятно, почему он отсутствовал, когда я привозила деньги. В любом случае, как я заключила из письма, Кенни собирается куда-то уехать с деньгами, и на этот раз — я очень надеюсь — навсегда. Я чувствовала, что спаслась чудом. С деньгами нелегко расставаться, но их потеря еще не означает конец света. А рисунки… ну, для меня они вполне стоят заплаченной суммы.

Сидя в такси, я позвонила Эйдану, чтобы спросить, собирается ли он приехать. Мне отчаянно хотелось сейчас с ним увидеться и попытаться все исправить. Я не смогла дозвониться, и мне стало тоскливо. Я не предполагала, что из-за нового проекта наши отношения могут разрушиться, но все распадалось, и я не понимала, как этого избежать. Во всяком случае, до окончания работы над серией «Обладание». Но, приехав домой, я с облегчением увидела, что неподалеку припаркована машина Эйдана.

Стоя с бокалом скотча в руке, Эйдан внимательно изучал семь портретов, висящих на стене. Его внимание привлек третий в ряду портрет работы Жана Доминика Энгра. Картина называлась «Мадам де Сенонн» и являла миру чувственную красавицу, одетую в красный бархат.

Я подошла и стала у Эйдана за спиной.

— Что ты о ней думаешь? — спросила я.

— Просто неотразима, — восхищенно прошептал он. — Выглядит очень эротично и подразумевает некий скрытый смысл. — Эйдан повернулся ко мне. Он выглядел спокойным, даже счастливым. — И ее платье идеально подходит для твоего проекта.

Я уже решила, что буду с удовольствием представлять Мари де Сенонн на аукционе. Что еще может служить лучшей одеждой для женщины, выставляющей себя на продажу, чем платье из красного бархата?

— Как все прошло сегодня? — поинтересовался Эйдан.

— О, прекрасно, — ответила я, уже забыв о представлении, — но сейчас я умираю от голода. По дороге домой я купила суши. — Я подошла к дивану, на который перед этим бросила рисунки и сумки. — Будешь?

Эйдан вновь сосредоточил свое внимание на картинах.

— Я уже ел, — рассеянно сказал он.

— С кем?

— Э… с Жаклин Квинет, — ответил Эйдан, стараясь говорить самым обычным тоном. — Она хотела обсудить детали предстоящей продажи.

Я не ответила. Вместо этого я плюхнулась на диван и открыла коробку с едой. Я накалывала колечки семги на кончик палочки, отправляла в рот и глотала с жадностью дикаря. Эйдан интересуется ею, это очевидно.

— Знаешь, ты очень понравилась Жаклин, — наконец произнес он. Эйдан правильно понял мое молчание и намеревался развеять мои опасения. — Она считает, что тебя ждет ошеломляющий успех. К ней уже поступило несколько запросов — два из Китая, парочка из Нью-Йорка. А я сегодня беседовал с Грегом Вейцем. Он говорит, что у него есть пара коллекционеров, обдумывающих назначенную сумму.

Грег был старым другом Эйдана и жил в Манхэттене. На самом деле Эйдану все еще принадлежит меньшая часть галереи Грега Вейца в северно-восточной части Нью-Йорка. Они немного сотрудничали, работая на меня, и Эйдану хотелось раскрутить мое имя за океаном. Но сейчас я была сосредоточена лишь на наших личных отношениях.

— Где вы сидели? — спросила я, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Что? — Эйдан резко повернулся и посмотрел на меня; его глаза удивленно расширились.

— Ты и Жаклин, где вы ужинали?

— Господи, Эстер, разве это имеет значение?

— Не имеет, — холодно ответила я. — Я просто поинтересовалась.

Поджав губы, он взял свою сумку и принялся там рыться. Для него была характерна нелюбовь к разоблачениям. Эйдан терпеть не мог, когда его пытались вывести на чистую воду. Он всегда уклонялся от прямых ответов, если я проявляла то, что Эйдан называл «легким неврозом»; он говорил, что я должна научиться принимать жизнь такой, как она есть, а не ждать прямых исчерпывающих ответов. Эйдан был прав, но, как правило, белые пятна, на которые он ссылался, существовали в моих отношениях с прессой, друзьями и критиками. До недавнего времени наши с Эйданом отношения были устойчивыми, хотя и тайными в течение долгих лет. На раннем этапе мы несколько раз охладевали друг к другу и у нас обоих были романы на стороне, но мы всегда честно рассказывали об этом. Таким способом нам удавалось избежать растущей запутанности отношений, которая никому не нужна. За последние три года наша связь стала особенно прочной. По крайней мере, насколько я знаю. Появление на сцене соперницы лишь усилило мои переживания по поводу того, что мы с Эйданом отдаляемся друг от друга.

— Жаклин передала кое-что для тебя, — сказал он, наполняя воздух беспечностью словно дешевым одеколоном и бросая мне маленькую черную книгу в бумажной обложке. Затем положил руки на бедра, ожидая ответа.

— Мне нужно в душ, — произнесла я и безо всякого интереса швырнула книгу на стол, даже не взглянув на обложку, — смыть эти отвратительные татуировки.

Когда я вернулась полчаса спустя, Эйдан лежал на моем розовом диване и читал книжку. Он взглянул на меня и, улыбнувшись, попробовал снова:

— У тебя все хорошо, Эстер? — его голос звучал ласково. — Ты, кажется, чем-то расстроена.

Моясь в душе, я решила больше не возвращаться к нашему разговору. Это лишь все испортит.

— Думаю, я просто слишком занята. Все дело в моем проекте. Мне нужно побыть наедине со своими мыслями. — Я села на пол перед Эйданом, и он принялся массировать мне плечи.

Я почувствовала, что постепенно расслабляюсь. Однако после истории с Жаклин, да и вообще всего, что сегодня произошло, я намеревалась спать одна.

— Представление меня вымотало, — соврала я через пару минут. — Мне нужно поспать.

К моему изумлению, Эйдан не стал возражать. Мы поднялись, и я смотрела, как он надевает свою куртку из грубой хлопчатобумажной ткани, нежно целует меня в щеку и, не торопясь, уходит.

Я легла спать, закрыла глаза, и мне снова приснился конец того лета, за которое я только что заплатила двадцать пять тысяч фунтов.

11

— Мисс Гласс?

Я посмотрела поверх «Вога» на регистратора.

— Смотровой кабинет номер четыре. Сюда, пожалуйста.

Я встала и не смогла сдержаться, чтобы украдкой не взглянуть на остальных посетительниц: пять или шесть женщин, прячущих свои лица и свой позор за потрепанными журналами. Их сердца, конечно, как и мое, гулко стучали, пытаясь выскочить из груди. Одна из них позволила себе поднять глаза и на долю секунды встретиться со мной взглядом, но затем снова погрузилась в относительную безопасность кулинарного отдела или рубрики ответов на личные вопросы. Но просить совета было слишком поздно — равно как и читать гороскоп. К тому времени, как вы окажетесь на одном из этих обтянутых синим нейлоном стульев, беда уже случилась.

— Так оно и есть. Можете одеваться.

Мистер Ничоллз повернулся ко мне спиной. Я услышала шлепающий звук, когда он начал стаскивать резиновые перчатки поочередно с каждого пальца своих пухлых рук. Глядя на свое румяное отражение в зеркале, он нажал левой ногой на педаль мусорного ведра и механическим жестом выкинул перчатки. Крышка захлопнулась с металлическим звоном, который пронесся эхом в полной тишине кабинета. Для мистера Ничоллза это была обыкновенная процедура, к которой он привык за много лет практики.

Я встала с гинекологического кресла, испытывая легкое головокружение, затем дотянулась до своих лимонно-желтых трусиков и стала их натягивать.

— Подойдете, когда будете готовы, — безразличным голосом сказал он, не оборачиваясь, и скрылся за шторой.

— Хорошо. Теперь вам все ясно насчет процедуры, Эстер?

Я заполнила документы, расписалась в том, что отказываюсь от зародыша, и протянула бумаги медсестре, которая сидела за столом в углу. Она была молода, не намного старше меня, подумала я. Какая странная работа для семнадцатилетней девушки. Как можно проснуться утром и подумать: «Да, абортная клиника на Харли-стрит — это моя жизнь»?

Она была очень хорошенькая, похожа на куклу Барби, — стройная блондинка с накрашенными розовыми губками, одетая в белый халат и чулки телесного цвета. Я никогда не носила бежевые чулки и форму. Самое большее, чего от меня могли добиться в школе, — это светло-голубая футболка и сине-зеленая юбка. Моя юбка всегда нарушала правила установленной длины, — наверное, отчасти поэтому я и сижу здесь в первых рядах. «Нарушая правила, помните о возможных последствиях», — говорил наш завуч, мистер Древелл, каждый раз, когда вызывал меня в кабинет, чтобы побранить за какое-нибудь мелкое хулиганство. Что ж, нельзя отрицать, на этот раз он оказался прав.

— С вами есть кому пойти? — спросил мистер Ничоллз с неискренней заботой. — Для вас может оказаться очень кстати — и до, и после, — если кто-то морально вас поддержит.

На минуту в моем сознании возникло лицо Эвы. Не могло быть и речи о том, чтобы оставить ребенка. Она взяла контроль над ситуацией, проявив решимость и беспристрастность, граничащую с патологией. Мне кажется, она все еще не может оправиться после смерти Симеона и на время стала бесчувственной. Прежде чем я успела опомниться, она обо всем договорилась и даже оплатила счет. Эва была пионером движения за право женщин на аборт, и десять лет назад ей удалось добиться внесения изменений в закон. Мы даже вместе участвовали в демонстрациях, высоко подняв плакаты, хотя я тогда была слишком маленькой, чтобы понять, по какому поводу шум. Я лишь знала, что дело касается прав женщин, и осознавала, что мы обе являемся членами этого особого клуба.

— У тебя впереди целая жизнь, Эстер, — решительно сказала Эва, когда я призналась ей в своем неприятном положении. — Слишком много женских жизней было загублено из-за ранних нежеланных детей.

Я не видела смысла с ней спорить. Возразить я ей не могла. Происходящее казалось иронией судьбы, учитывая обстоятельства, при которых я сама появилась на свет. Едва ли я была желанным ребенком. Мне иногда хотелось спросить, почему мать не оставила меня в больничном судне. Они с Симеоном ясно давали понять, что никогда не были влюблены друг в друга и что я была результатом единственной страстной ночи, произошедшей, без сомнения, не без участия алкоголя. Казалось, они видели некую романтику в том, что я являюсь «чистым ребенком любви» ранних семидесятых. Эву никогда нельзя было назвать воплощением материнской заботы. К тому же я мешала ее активной деятельности в нашей общине, которая всегда стояла для нее на первом месте. Мне казалось, что, если бы не случай, она никогда не стала бы заводить детей. Моя мать была слишком занята теорией феминизма, чтобы пачкать руки в практике. Однако я сочла нужным спросить ее насчет ребенка. Мне требовалась ее помощь.

Эва предложила пойти со мной, чтобы посмотреть «как все пройдет». Но я считала, что это слишком личное. И эту ситуацию я должна пережить сама. Я неважно себя чувствовала, но все-таки снова кивнула мистеру Ничоллзу и негромко соврала, что приду с подругой. Мой язык прилип к небу, во рту появился устойчивый кислый привкус. Я пришла к врачу через несколько дней после нарушения цикла, через две недели после смерти Симеона и исчезновения Кенни, явившегося дурным предзнаменованием.

Прием назначили на следующий день. Я вышла в июльскую жару и глотнула душный лондонский воздух. Затем я повернула за угол на Мэрилбоун-роуд и быстро бросилась к какой-то канаве: меня рвало. На меня смотрели незнакомые лица с верхнего этажа восемнадцатого автобуса. Они, наверное, решили, что я наркоманка.

Чтобы пережить случившееся, мне понадобился год. В течение этого времени я не могла вернуться в Икфилд-фолли и не хотела никого оттуда видеть. К всеобщему изумлению, Симеон оставил мне крупную сумму наличными. Думаю, что жизнь в общине была очень дешевой, к тому же он владел частной собственностью. К небольшой сумме прибавилась плата за семинары. Я вдруг обнаружила, что совсем неплохо быть свободной семнадцатилетней девушкой. По объявлению в «Вечернем знамени» я нашла себе на Мейда Вэйл жилую комнату — большое помещение с высоким потолком, умывальником и ноющим ребенком за стеной. Поначалу там стоял запах вареной капусты и окурков, из-за которого мои приступы рвоты возобновились. Но к комнате прилагался большой балкон, выходивший на зеленый городской сад, к тому же стоила она всего двадцать фунтов в неделю. Вскоре комната была облагорожена с помощью драпировок из дешевого бархата и горшков с цветами с рынка на Черч-стрит.

Моим соседом снизу оказался парень с жирной кожей и бычьим лицом — марокканец Ахмед, мелкий торговец наркотиками и ди-джей из «Астории» на Шеферд-буш. Он отнесся ко мне по-дружески, называл «сестренкой» и помог пережить эти первые месяцы с помощью бесплатной травки и ночных разговоров по душам. Первые несколько месяцев я безвылазно провела здесь, прячась ото всех и с упоением рисуя. Потом я купила мольберт и краски. Запах капусты уступил место сладкому аромату масляных красок. Этот похожий на пещеру, сырой, пропахший дымом старый дом стал моим спасением, приняв меня в свое лоно, как когда-то приняла община, неразрывно теперь для меня связанная с горечью прошлого. Никто здесь ничем не был никому обязан, отношения казались свободней и честнее. Главное — здесь можно было давать лишь то, что хочешь, и закрыть дверь, когда нет желания делиться; поэтому отсутствовало показное человеколюбие.

Целый год Эва умоляла меня приехать домой, чтобы закончить учебу, жить с ней и Джоном; ей хотелось все наверстать. Но для меня «мыльный пузырь» невинности лопнул в день смерти Симеона, и я не могла больше провести ни дня под крышей родительского дома. Эва не понимала, не могла понять, да мне и самой это было неясно. Но она не стала заставлять меня, лишь попросила звонить каждый день. Таким образом, я ото всех них освободилась; впервые за всю свою жизнь я могла делать то, что хочу, и за мной больше не наблюдало восемнадцать пар глаз, следивших за каждым моим движением.

Моими друзьями стали безработный актер Джордж, живший наверху, и, через несколько месяцев, его агент и любовница Клара. По счастливой случайности оказалось, что она работает на полставки преподавателем в Академии искусств. Встреча с ней стала для меня большой удачей, так как полностью изменила мою жизнь. Благодаря Кларе я, сама не знаю как, сдала экзамены на соискание стипендии Академии и следующей осенью стала студенткой. Я, конечно, воспользовалась возможностью проявить свой актерский талант. Не успела я оглянуться, как поступила на отделение драматического искусства и стала получать стипендию.

Возвращаться в общину было уже слишком поздно. Владелец участка, который арендовал Симеон, прервал действие договора и потребовал освободить его землю. Идиллия неожиданно закончилась. Членам общины дали год на то, чтобы найти новое жилье. Я была рада, что избежала этой участи. Ситуация напоминала освобождение заключенных. Они выглядели сбитыми с толку и жалкими. Я была как никогда настроена больше не возвращаться туда и даже не устроила прощальной вечеринки. Теперь настал черед для Эвы и Джона паковать чемоданы и ехать в Лондон. Не сговариваясь, все члены общины перебрались в город.

Как ни странно, Лондон стал для меня глотком свежего воздуха. Иначе говоря, он явился полной противоположностью тому, что я так сильно любила. Лондон не был похож ни на что известное мне ранее. И, тем не менее, здесь я чувствовала себя спокойно.

12

Я уже знала, какая картина откроет серию «Обладание». Герцогиня Миланская долгое время была моим талисманом, и это казалось мне неслучайным. С тех пор как Эва впервые показала мне этот портрет, я знала, что он принадлежит мне — в духовном плане, разумеется. Я много раз обращалась к нему в тот первый год в Лондоне и немного реже последние десять лет. Я возвращалась к портрету в нелегкие жизненные моменты и, глядя на лицо Кристины, погружалась в себя. В ее облике было что-то обнадеживающее.

Но я, пожалуй, никогда не хотела знать, что скрывается по ту сторону рамы, за чертами девушки, превосходно изображенной на холсте. Быть может, я боялась обнаружить в ее жизни что-нибудь трагическое, что заставит меня бояться нашего с ней сходства. Но сейчас очень важно подойти вплотную к ее личности, испытать вновь, каково это — быть шестнадцатилетней. Пора примерить ее образ на себя.

К счастью, постоянное местопребывание Кристины находилось всего за две мили от моего дома. И — что совсем уж редкая удача — в данное время у нее был одинаковый адрес с Билли Смитом. В этом году Билли располагался в просторной студии, которая находилась в Национальной галерее. Таксидермист[8] с некоторой склонностью к приему кокаина, который проводит большую часть времени среди национальных шедевров, может стать для галереи настоящим бедствием. Но на самом деле Билли был тут в своей стихии, заимствуя идеи прошлого и создавая новые серии произведений, которые будут следующей весной выставлены в Нейшнл Сэйнсберри винг.

Билли потребовал, чтобы я рассказала ему историю моей Кристины Датской, метко определив, что она будет символизировать политическое обладание. Закончив Голдсмит, он изучал теорию искусства в Кортуолд — вместе с непредсказуемым критиком Линкольном Стерном. Ханс Гольбейн Младший был темой письменной работы Билли. С тех пор прошло много времени, но Билли сказал, что с удовольствием пороется в конспектах. Его энтузиазм подействовал на меня благотворно. Я просмотрела книгу по истории искусства и, чтобы избежать ненужного интереса со стороны прессы, перед походом в музей закуталась с головы до ног. На картине одежда скрывает большую часть тела и головы Кристины. Я пошла еще дальше, надев черную бурку и вуаль, чтобы спрятаться от посторонних глаз. Когда я одевалась во все черное, прошлое снова возвращалось и пульсировало в моем сознании. Я должна была предвидеть, что, выбрав Кристину, вынуждена буду мысленно окунуться в события прошедших лет. Наверное, подсознательно я, наконец, готова распутать паутину своих девических переживаний; возможно также, это станет основной идеей проекта. Последний раз я одевалась так шестнадцать лет назад. Но тогда обстоятельства были совершенно другими, мне не нужно было прятаться — я еще не была знаменитой.

На улицах Лондона кавказскую бурку можно встретить так же часто, как и джинсы «Левайс», и пока я шла через Трафальгар-сквер, никто не обращал на меня внимания. Я так хорошо знала путь к нужной мне картине через лабиринт проходов и залов Национальной галереи, что могла бы найти ее с завязанными глазами. Я пришла на десять минут раньше. Портрет Кристины висел справа от «Посланников», другого шедевра Гольбейна, но сегодня я даже не удостоила его взглядом. Вместо этого я, не отрываясь, смотрела на главную цель моего визита, и портрет, казалось, оценивающе глядел на меня. Мое сердце забилось чаще. Эта картина была для меня началом всех начал. Работа над новым проектом всегда напоминала мне начало романа, она приятно будоражила мое воображение. И на этот раз мой замысел требовал реализации как никогда.

Кристина — великолепна и пленительна, частично оттого, что нарисована в натуральную величину и выглядит настоящей. Возможно, именно это всегда меня притягивало к ней? Она олицетворяла вечность и бессмертие. Я долго и внимательно разглядывала портрет. Гибкая и элегантная, но в то же время удивительно простая и, что самое важное, чрезвычайно юная. Она сняла бежевые мягкие кожаные перчатки, и ее безвольно сложенные руки цвета слоновой кости проглядывают через складки черного бархата. Левую руку украшает золотое кольцо с рубином. Многочисленные слои материи и украшения лишь подчеркивают хрупкость, намекая на скрытую чувственность натуры.

Нежный мех украшает платье, а белый круглый плоеный воротник контрастирует с тонкостью шеи и запястий. Платье обтягивает стройное хрупкое тело. Роскошная одежда радует глаз, указывая на богатство девушки и одновременно подчеркивая ее печаль, — известно, что ее муж, герцог Миланский, умер незадолго до написания картины.

У Кристины полупрозрачная, сияющая молодостью кожа. Волосы собраны под траурный чепец, что подчеркивает рельефность лица. Широкий лоб, круглые щеки, квадратная линия подбородка и сочная полная нижняя губа персикового цвета. Это единственная черта, которую я без труда могу найти у себя. Изображение в полный рост и непосредственное выражение лица делают портрет живым и реалистичным, словно его написали только вчера. Мне всегда было сложно поверить, что картина написана почти пятьсот лет назад.

— Извини, что заставил ждать.

Я обернулась и увидела коренастую фигуру Билли, который направлялся ко мне. Он был одет в просторный рабочий костюм. Я впервые заметила, что его курчавые черные волосы уже посеребрила седина. Руки словно веснушками были усыпаны пятнами белой краски. Билли выглядел не как ведущий британский художник, а скорее как маляр, которого наняли покрасить стены в Национальной галерее.

— Как ты узнал меня?

Он ухмыльнулся:

— Больше никто здесь не одет в плащ-палатку.

Я засмеялась, а он положил мне руки на плечи. Я сбросила их.

— Перестань, Билли, — шепотом попросила я, — меня сейчас узнают.

Он послушно убрал руки. Мы повернулись к картине, и Билли принялся рассказывать.

— Мне нужно знать, чего она стоила — на политической арене, как женщина и как произведение искусства, — прошептала я.

— На самом деле, — объяснил Билли, — портрет Гольбейна служил своеобразной фотографией на паспорт шестнадцатого века: леди собиралась в дорогу. Для того времени она была очень дорогим товаром, который можно было обменять, купить или продать, если предложена подходящая цена. Художник нарисовал Кристину во время своего делового путешествия по Европе, где он подыскивал возможных невест для Генриха VIII. Она позировала для Гольбейна в Брюсселе в течение трех часов. Время и дата создания картины отличаются необычайной точностью — час дня, 12 марта 1538 года.

Гольбейн вернулся со своими набросками в Англию, написал картину и представил этот портрет в качестве образца королю — что-то вроде знакомства по интернету в шестнадцатом веке, — чтобы тот посмотрел и оценил. По всей вероятности, как только Генрих увидел портрет, он решил: «Покупаю». Но у Кристины имелись свои соображения: она заявила, что, если бы у нее было две головы, одну она отдала бы королю. Она предпочла выйти замуж за Франсуа, герцога дю Бара. После его смерти в 1545 году Кристина управляла Лорреном. Итак, ей удалось сохранить свою прекрасную голову и к тому же унаследовать земли.

— Благодаря скорее везению, чем здравому смыслу? — спросила я.

Пока мы рассматривали лицо Кристины, стараясь разгадать образ, я почувствовала в ней уязвимость. Она была такой же, как я, когда рисовала Кенни Харпера. Насколько отличается ее молодость от моей? Я не могла не задаться вопросом, были ли у нас еще какие-нибудь сходные переживания, кроме смерти близкого человека.

— Ну, и как тебе первая женщина из твоего набора? — улыбнулся Билли поверх пластмассовой чашки. Мы вернулись в его студию. Довольно лестно иметь студию, расположенную в помещении величайшего музея мира. Возле стойки для шляп висело четыре кроличьих шкурки, рядом стоял мольберт, на котором помещался холст. На холсте полоски, написанные темной умброй, складывались в решетку.

— Я невольно попала под действие ее чар, — медленно проговорила я. — От нее у меня всегда мурашки по коже с тех пор, как я впервые увидела ее. Тогда мне было не больше двенадцати.

Билли походил на боксера на ринге, но когда он улыбался, вокруг глаз расходились мелкие морщинки, Выдавая спокойный мягкий нрав человека, который никогда не полезет в драку без повода. Он улыбнулся мне, и я улыбнулась в ответ. Перед моим мысленным взором на секунду всплыла потасовка, которая произошла на его последней выставке.

— Как тебе моя идея? — спросила я.

— Мне нравится: твоя продажа и все такое… — задумчиво ответил Билли. — Но в этом есть что-то циничное. Не знаю. Это как если бы ты расписалась в творческом бессилии, в неспособности создать действительно стоящую вещь. Неужели тебя сейчас настолько занимают мысли о культе личности и славе?

Его слова задели меня, но я знала, что Билли прав. Я погладила кроличью шкурку, оказавшуюся неожиданно тонкой, хоть и мягкой.

— Видишь ли, — наконец ответила я, — это верно лишь отчасти. Я хочу лицом к лицу столкнуться с реальностью и понять суть современного искусства. Знаю, затея весьма рискованная и меня может ждать провал. Но, думаю, здесь заключается зерно очень важной мысли, которое позже прорастет. Мысли о моей значимости, а также о значимости выбранных мною женщин.

Продолжая улыбаться, Билли взял кисть и принялся водить ею по линиям на холсте.

— Я завидовал, когда тебе предложили участвовать в этой международной выставке, — признался он, — но, с другой стороны, у меня есть студия в Национальной галерее. Мы квиты. Знаешь, Эст, я хочу, чтобы у тебя все получилось. Ты мне веришь?

Последние несколько лет мы оба номинировались на премию Джозефа Тернера, но ни Билли, ни я не получили ее. Теперь это уже не кажется таким важным. С тех пор как премию вручили Мартину Криду за проект с выключением ламп, она никого уже особо не волновала. Это что-то вроде разговора на заднем сиденье такси — способ избежать общения с толпой; идеальная тема для беседы, такая же, как погода — и настолько же бессодержательная. Но для нас с Билли его студия в Национальной галерее и мой новый проект значили очень многое.

— А ты что же? Чем дальше будешь заниматься? — спросила я.

Кисть замерла на полпути. Билли задумался, потом сделал шаг назад и отложил ее. Затем он засунул руки глубоко в карманы рабочих брюк, со свистом выпустил воздух сквозь зубы и покачал головой.

— Ну, мне, наверное, придется закрыть клуб. Это абсолютно идиотская затея.

Мне стало жаль Билли, хоть я никогда не понимала, зачем ему понадобилось впутываться в это рискованное предприятие, не связанное с его основной деятельностью. Даже Эйдан пытался отговорить его. «Сайт» существует уже три года. Билли, очевидно, не давала покоя идея скрестить известность с кулинарией и внести немного анархии в правила современной британской кухни, а заодно заработать денег. Вместо этого из его заведения постоянно увольнялись повара, а также все время возникали проблемы с остальным персоналом. Знакомые сходились во мнении, что Билли вкладывает недостаточно сил в свое детище, довольствуясь ведением дел по телефону, а сам тем временем занимается творчеством. Он также уезжал в прошлом году в Новую Зеландию, планируя снять фильм с каким-то молодым неизвестным режиссером. Фильм так и не материализовался, зато Билли вернулся с отпадной женой-дизайнером. Теперь они ждут ребенка. Это очень изменило его.

— Что же ты тогда будешь делать?

Билли принял таинственный вид:

— Мы с Кэрри присмотрели одну ферму за городом.

Я недоверчиво покачала головой и рассмеялась.

— Может быть, коровий навоз под ногами — как раз то, что мне нужно. Выращивать животных вместо того, чтобы делать из них чучела — это способно вдохнуть новую жизнь в мое творчество.

Когда я собралась уходить, Билли достал свою старую письменную работу по Гольбейну. Придя домой, я устроилась на розовом замшевом диване с большой чашкой чая и начала просматривать записи. Кристина занимала все мои мысли.

Как выяснилось, после того как она отвергла Генриха, его поиски невесты возобновились. Король вновь пригласил Гольбейна и отправил его в Германию, чтобы тот написал портрет Анны Клевской, протестантской принцессы. И опять Генрих влюбился в созданный художником образ, решив приобрести такой ценный «товар». На этот раз предложение было охотно принято, и вскоре «покупка» приехала в Англию с брачным договором. Но оригинал не соответствовал тому, что король увидел на холсте. Гольбейн неточно передал внешность Анны. Генрих стал возражать, утверждая, что его обманом хотят женить на «жирной фламандской кобыле», и вскоре избавился от нее. За несколько лет до этого Гольбейн умер от чумы. Мне кажется, Генрих верил в то, что здесь не обошлось без божественного провидения.

Вечером я позвонила Билли и попросила рассказать побольше о портрете. Он пообещал расспросить о Кристине смотрителя Национальной галереи. Перед тем как положить трубку, Билли заверил меня в том, что полностью одобряет мой замысел, добавив, что он надеется: его сегодняшние слова не были истолкованы превратно. Думаю, он говорил искренне, и, принимая во внимания его возможный отъезд из Лондона, мы больше не окажемся в ситуации, в которой будем соперниками. Нашей творческой среде не повредит немного незанятого пространства. Но сама я не собиралась в деревню. Там я начинала свой жизненный путь — и оттуда сбежала, как только мне исполнилось, как Кристине на портрете, «сладкие шестнадцать».

Верный своему слову, Билли позвонил на следующий день, чтобы сообщить новые сведения о шедевре Гольбейна. Одна из смотрительниц рассказала ему обо всех направлениях в живописи после смерти Генриха VIII. Как оказалось, история портрета Кристины так же интригует, как и судьба оригинала.

В течение следующих столетий картина переходила от одного знатного владельца к другому, пока не оказалась в 1909 г. собственностью государства. Но этому предшествовали события, которые грозили навсегда отобрать «Кристину Датскую» у Англии. В то время картина принадлежала герцогу Норфолку, который передал ее на хранение в Национальную галерею — самое безопасное место для такого ценного произведения искусства. Но затем для герцога наступили тяжелые времена, и он решил продать шедевр. Он обратился к лучшим агентам по продаже произведений искусства, и те быстро разыскали американского миллионера, который страстно хотел приобрести портрет. Они договорились о сумме семьдесят две тысячи фунтов стерлингов. Прекрасная леди должна была отправиться за океан. Но с одной оговоркой: герцог Норфолк дал Национальной галерее месяц на то, чтобы выкупить у него картину за назначенную цену.

Герцог недооценил народной любви к Кристине — или же, напротив, все предвидел и вел рискованную политическую игру. Разразился настоящий скандал на государственном уровне, бурно обсуждаемый в газетах и в Парламенте. Как спасти Кристину для нации? Фонд собрания национальных произведений искусств передал тридцать две тысячи фунтов, чтобы выкупить картину, но эта сумма была значительно меньше требуемой. Казалось, все потеряно, но Кристина на холсте продолжала сохранять полное спокойствие. Она и не такое пережила, только в прошлый раз спор происходил между королями, а теперь между государственной и частной коллекциями. Она продолжала понимающе улыбаться и, как выяснилось, не зря. За минуту до отплытия корабля, на который погрузили картину, стало известно, что недостающую сумму доплатила неизвестная женщина, и «Кристина Датская» осталась в Национальной галерее. Кажется, герцогиня Миланская действительно знала себе цену.

Билли был горд тем, что ему удалось так много найти. Таким образом он участвовал в моем проекте и как бы становился на один уровень со мною. Кроме того, теперь Билли сам хотел работать с портретом. Он сказал, что Кристина одна из тех женщин, которые, раз очаровав, больше не отпускают. Он использует ее образ в своем проекте как ответ на экспозицию Национальной галереи. Но в отличие от меня Билли больше интересовался меховой накидкой Кристины, чем мыслями, роившимися в ее голове.

Я была очень довольна таким началом. Но потом в записях Билли я наткнулась на упоминание о втором портрете Кристины и похолодела. Портрет был написан пять лет спустя, когда она опять была в трауре, на этот раз по своему второму мужу, герцогу дю Бару. На Кристине такая же одежда, как и на картине Гольбейна, но здесь она изображена по пояс; она держит молитвенник, и на руках нет перчаток. Пальцы усеяны кольцами. Ее чистота, казалось, испарилась. Неужели этот фламандский художник не сумел понять ее загадочный образ, или, может, ее жажда жизни действительно погасла? Как и Гольбейн, Михаэль Крокси рисовал Кристину заочно. На самом деле он никогда не видел ее. Надеюсь, он просто неудачно воссоздал эскизы. В то время Кристина была вдовой с двумя детьми на руках и перспективой прожить остаток жизни в одиночестве. Эти подробности меня расстроили. Почему меня так занимает история ее жизни? И почему, думая о ней, я начинаю бояться за себя?

Я не могла удержаться от проведения параллелей между нами. Мои отношения с Эйданом за последние месяцы совсем разладились. И я полагаю, это большей частью моя вина. Я часто бывала целиком поглощена работой и ничего ему не сказала об эпизоде с шантажом, что дало Эйдану справедливо считать, что, если наш роман и важен для меня, искусство все же стоит на первом месте. И это действительно так. Это был осознанный и необходимый выбор. Для меня, как и для Кристины, всегда было важно чувствовать себя хозяйкой своей судьбы, — это своеобразный способ защиты.

Я решила, что моя интерпретация Кристины будет происходить при закрытых дверях как живое предисловие к серии «Обладание», которое я представлю коллекционеру. Представление будет снято на пленку и показано моему покупателю — или покупательнице — в первый же день. Я изображу Кристину, отталкиваясь от оригинального произведения, но с использованием достижений современной техники. Я представлю ее переменчивой и загадочной. В конце концов, Кристина, как и я, была склонна к побегу. Она казалась такой одинокой, и теперь я видела, что именно в этом заключалось наше сходство: в юности я ощущала себя так же. Личность Кристины еще не сформировалась, она все время ищет ответы во внешнем мире. Каждый раз, когда я смотрела на ее лицо, я чувствовала, как становлюсь прежней, неискушенной шестнадцатилетней девочкой с неясным будущим, которой необходимо найти себя, чтобы преодолеть препятствия и добиться успеха.

Я попрошу Петру придумать для меня похожий, но современный траурный костюм, а также подобрать семь полупрозрачных вуалей и пару мягких светлых лайковых перчаток. Я решила найти старинный молитвенник и заказать кольца, как у Кристины, чтобы поздняя часть ее жизни тоже была отображена в моем представлении.

Я воспользуюсь эфемерностью этого образа и использую Кристину, чтобы познакомить зрителя со всеми семью женщинами; она будет сопровождать мой проект в течение всей недели в качестве эстетической ценности. Я знала, что мой коллекционер будет воспринимать меня совсем не так, как Генрих VIII, когда тот впервые увидел свой нарисованный «товар». В моем случае покупка — как в физическом, так и в эстетическом смысле — будет уже сделана. Какой вывод о моей ценности сделает из представления мой будущий владелец? Мое скрытое послание сможет быть разгадано лишь по истечении недели. И Кристина станет к нему прологом.

13

«Раз в год в каждой деревне всех девушек брачного возраста собирали в одном месте; мужчины выстраивались вокруг них, аукционер называл каждую по очереди… и выставлял ее на продажу, начиная с самых привлекательных, затем, когда их покупали, шли девушки попроще. Брак был результатом сделки. Богатые мужчины… торговались друг с другом за первую красотку, тогда как беднякам, для которых внешность жены не имела большого значения, доплачивали за самых уродливых девушек. После того как аукционер распродавал всех хорошеньких девушек, он вызывал дурнушек или даже калек, называл самую низкую цену и спрашивал, кто согласен купить себе невесту. Девушку отдавали тому, кто соглашался взять в приданое наименьшую сумму. Деньги поступали от продажи красавиц, которые таким образом обеспечивали приданым своих непривлекательных сестер».

Геродот рассказывает множество историй, но некоторые из них явно преувеличены. Надеюсь, этот рассказ о женах вавилонских был плодом его воображения. Я читала этот отрывок из «Истории», сидя в поезде, который ехал в Париж. Целью поездки было увидеть следующий портрет из моего списка. Жаклин загнула краешек страницы, чтобы я могла быстрее найти необходимое место в книге. В прилагавшейся записке говорилось: «Эстер, я всюду искала рассказы о женщинах, выставляемых на аукцион, с тех пор как Эйдан рассказал мне о твоей идее. Это — самый интересный из всех найденных. Желаю успешного исследования. Ж. К.».

В самом факте передачи мне этой книги содержался какой-то скрытый смысл. Может быть, Жаклин хотела сказать, что мне не надо продаваться, и таким способом пыталась избавиться от меня как от ненужной вещи, чтобы на аукционе были представлены настоящие шедевры. Или же вся история — своего рода метафора. Возможно, она имеет в виду соперничество на личном фронте?

Я резко захлопнула книжку и переключила внимание с Жаклин на Викторину Меран. Она была единственной женщиной в моем списке, которую публика отвергла из-за внешнего вида. Когда картина с ее изображением была выставлена впервые, все смотрели на нее с отвращением, не говоря уже о том, чтобы покупать. Когда Эдуард Мане в 1863 году попытался продать свой первый портрет обнаженной Викторины, картина вызвала скандал, и ее больше не выставляли. Он вновь изобразил ту же модель под новым названием — «Купание» — и выставил в «Салоне отверженных» два года спустя. Сегодня картина известна как «Завтрак на траве».

Из-за чего же такой шум? Он, безусловно, вызван не двумя мужчинами, с которыми модель делит трапезу. Всех волновал тот факт, что женщина на картине обнажена. Как мог Мане нарисовать проститутку? В «Салоне отверженных» Мане оценил драгоценную Викторину в двадцать пять тысяч франков, и, хотя ему не пришлось приплачивать покупателю, он, в конце концов, продал картину за несоизмеримо меньшую сумму. Современник Мане, певец, известный под именем Фор, приобрел картину вместе с двумя более ранними произведениями художника, заплатив за все три тысячи франков. Нестерпимое оскорбление для художника — как и для его модели. Я задумалась: чувствовала ли Викторина Меран себя обесцененной или же считала, что такая стоимость соответствует реальности?

Викторина была второй женщиной в моем списке. Я выбрала ее, потому что хотела отобразить жизнь натурщицы. Ведь моя собственная карьера началась с позирования обнаженной перед художниками. Вызывающий вид Викторины интриговал и притягивал меня как твердая скорлупа, которую трудно сломать. Мысленно возвращаясь во времена студенчества, я видела, что, как и Викторина, я была совершенно непроницаемой — по крайней мере, психологически. Но разница между нами была очевидна: в отличие от Мане, художники, с которыми я спала, не платили мне за это денег.

Я взглянула на репродукцию картины, которую захватила с собой в поезд. В год создания «Завтрака на траве» Мане еще раз изобразил Викторину, на этот раз в классической позе. Второй портрет походил на оригинал еще больше первого. Я и сама не один день провела в такой же позе. У картины существует много знаменитых предшественников, не только «Венера с зеркалом» Веласкеса, которая вдохновила меня на создание предыдущего проекта, но и «Венера Урбинская» Тициана, а также «Одалиска и рабыня» Энгра. Версия Мане была представлена в «Салоне отверженных» в 1865 году. Хранитель музея настоял на том, чтобы картину повесили повыше, над другой картиной. Но этого оказалось недостаточно, чтобы отвлечь внимание публики. И снова зрители чувствовали себя оскорбленными. Один критик даже заявил, что люди толпятся вокруг непристойной Олимпии, словно они в морге. Ничего удивительного в том, что картина вызвала скандал. Одно дело для парижанина поздним вечером посещать Пляс Пигаль, а совсем другое — прийти в галерею с семьей и обнаружить одну из знакомых проституток на картине.

Классическое название картины «Олимпия» получило в 1870 году в Париже другое толкование. Это слово стало своеобразной похвалой: «Олимпиями» называли самых обольстительных проституток города.

Я прочитала все об этой картине перед отъездом из Лондона. К 1898 году Мане умер, а Викторина утопила свои последние дни в море абсента. Но ее увековеченный образ резко подскочил в цене. Коллекционер Этьен Моро-Нелатон приобрел «Олимпию» и «Завтрак на траве» у Дрюан-Рюэля, выдающегося в то время торговца произведениями искусства. Моро-Нелатон завещал всю свою коллекцию государству, и после его смерти в 1907 году Викторина стала национальным достоянием и хранилась в Музее декоративных искусств, пока, в 1934 году, не переехала в Лувр. Но к тому времени жизнь настоящей Викторины подошла к концу. В 1927 году она умерла в нищете на Монмартре, ее художественная ценность превзошла личностную. Теперь картина висит в музее д’Орсэ, который в девятнадцатом веке был пристройкой Лувра. Именно там я назначила встречу с Петрой.

Как только я выехала из Лондона, дождь прекратился. Погода в Париже напоминала охлажденное кюрасо со льдом. На такси я доехала до южной части города, и когда мы пересекли реку, я заметила старую железнодорожную станцию, на месте которой теперь находится музей д’Орсэ; его очертания неясно вырисовывались на левом берегу Сены. Я приехала раньше, но это не имело значения. Я была даже рада оказаться здесь первой. Мне хотелось несколько минут побыть наедине с Викториной, прежде чем придется делить ее общество с моей подругой.

В галерее стояла удивительная тишина. Я купила билет, — с обратной стороны на меня смотрела уменьшенная копия Викторины. Я положила билет в карман, — оригинал находится слишком близко, чтобы тратить время на пустую копию, — и направилась в главный зал, где статуи выстроились в ряд, напоминая одиноких путешественников, стоящих на платформе в ожидании поезда.

В музее были высокие потолки и окна между залами, сквозь которые были видны фигуры посетителей, переходящих из зала в зал. Я взглянула на произведения девятнадцатого века — Делакруа, Курбе, Энгр — предсмертные судороги реализма во Франции. Нужно было осмотреться, перед тем как идти искать Викторину. Но картина оказалась не на том месте, где я ожидала ее увидеть — на верхнем этаже музея, рядом с другими работами импрессионистов. Она висела в небольшой боковой комнате на первом этаже, и я наткнулась на нее, не успев подготовиться.

Неудивительно, что Викторину вышвырнули из Салона, подумала я, вглядываясь в изображение. Она выглядела откровенно неприлично и дерзко — даже вызывающе. Можно было почти почувствовать ее мысли. Она, очевидно, оценивала очередного клиента, который находился по ту сторону рамы, там, где сейчас стою я. Казалось, «Олимпия» Мане смотрит прямо на меня, чем она сразу же меня покорила. Я отвела взгляд от ее глаз и стала разглядывать декорации. Она возлежала на вышитой шали цвета слоновой кости, постеленной поверх белой мятой простыни. Ее икры были скрещены, и я заметила на правой ноге провокационно соскальзывающий шелковый туфель, — левый туфель уже упал, и его не спешили поднимать. За медной головой Викторины лежали две подушки, лицо женщины чуть-чуть покраснело. Наверное, она только что зевнула. За одним ухом красовался цветок, а шею обхватывала бархатная ленточка. На правое запястье Викторина надела толстый золотой браслет. Не считая этих безделушек, на ней больше ничего не было. Тело Викторины выглядит необычно и поразительно. В нем нет ничего романтичного. Коренастое, неизящное туловище желтоватого оттенка и полная грудь. Викторина кажется какой-то двуполой и грубой в открытом проявлении сексуальности.

Темнокожая служанка предупредительно протягивает ей завернутый букет свежесрезанных цветов, а лоснящийся черный кот, сидящий у ног Викторины, игриво поглядывает на хозяйку.

Самая пронзительная часть картины — это пристальный взгляд Викторины, а также ее левая рука — широкая и безжизненная. Рука покоится внизу живота — в зрительном центре картины. Возможно, пытаясь таким образом скрыть то, что находится под рукой, Мане надеялся создать хотя бы видимость приличия, а также избежать отрицательной реакции, которая помешала бы продать картину.

Викторина в «Олимпии» представляет две темы — физическое обладание и воздействие искусства. Она была написана, чтобы шокировать, как один из первых в истории искусства эстетических экспериментов. Изобразив ее в такой позе, Мане сознавал, что именно хочет таким образом выразить. И после появления «Олимпии» все предшествующие картины стали историей. И все стоящее, что было создано после, относилось уже к современному искусству.

Я пыталась представить себе внутренний мир Викторины и размышляла над тем, насколько они были близки с Мане. Надеюсь, она разделяла замысел художника и осознанно являлась неотъемлемой его частью. В противном случае негативная реакция публики стала бы для нее настоящим потрясением. Мне было интересно, какой способ заработка предпочитала Викторина: физически мучительная работа натурщицы или же удовлетворение прихотей незнакомцев, что, несомненно, быстрее и в некотором смысле проще. Я размышляла над тем, спала ли она с Мане — до или после позирования — или вовсе нет? Я, конечно, не первая и не последняя натурщица, которая спала с художником, писавшим с нее портрет. На меня нахлынули воспоминания о периоде, ставшим отправной точкой в моей творческой карьере.

14

Шея уже начинала болеть. Я, обнаженная, сидела на стуле, закинув ногу на ногу, положив правый локоть на левое колено и повернув голову на сорок пять градусов. Это была четвертая и последняя поза на сегодня. На улице кто-то закричал, просигналил автомобиль, затем еще раз; обычное раздражение водителей в 10.45 утра в четверг. Ковент-Гарден просыпался. Десять пар глаз поочередно фокусировались на моем теле, затем снова смотрели в альбомы, чтобы отобразить увиденное.

Пока они тихо работали, не произнося ни единого звука, я разглядывала студентку, сидящую напротив меня. Ей было около двадцати; хрупкая блондинка с дредами; широкий рот, тонкие губы и выступающие скулы — скандинавский тип внешности. Лицо без следов косметики, веснушки на переносице, маленький, правильной формы нос. Глаза у студентки были цвета морской волны, то серо-зеленые, то лазурные, затем — оттенка гранита, — в зависимости от игры тени и света, проникавшего в студию через высокие окна в викторианском стиле. Девушка носила джинсы, испещренные переводными картинками с рыбками и ракушками, а сверху — длинную тонкую полоску фиолетового газа, которой она как-то ухитрилась обмотать себя, от талии до шеи, где ткань образовывала воротник хомутиком. На ее ногах были кроссовки небесно-синего цвета с пурпурными шнурками, словно созданные Матиссом, если бы он дожил до наших дней. Мне хотелось бы ее нарисовать, подумала я, это было довольно забавно, учитывая, что в настоящий момент она рисовала меня.

Тишина была прервана появлением взъерошенного мужчины среднего возраста в старых выцветших вельветовых брюках и фланелевой рубашке в синюю и красную клетку, открывавшей шею и черные с проседью волосы на груди. На правом запястье у него был медный браслет, а на пальце — толстое платиновое кольцо. Все глаза поднялись на Джеффа Ричардса, внимание рассеялось, и студенты принялись собираться. Я сделала несколько кругообразных движений шеей, чтобы размять ее, потом поднялась со стула и натянула черное платье с короткими рукавами.

Девушка с ракушками и рыбками разговаривала с Джеффом. Я подошла к ним, постояла в нерешительности.

— Я читаю лекцию по Бодрийяру в четыре часа в аудитории номер два, — говорил он застенчивым и мягким тоном. — M-может, вам стоит прийти послушать?

Девушка утвердительно кивнула и улыбнулась одними уголками рта. Она находит его привлекательным, подумала я.

Джефф заметил, что я слоняюсь поблизости, и повернулся, чтобы поздороваться.

— Привет. Как все прошло сегодня?

— Хорошо, — ровным голосом ответила я, стараясь не встречаться с ним взглядом. — На следующей неделе в это же время?

Он кивнул и провел рукой по волосам. Не раскрывай наш секрет, подумала я. Мы оба знали, что я увижу Джеффа сегодня, в его студии, после лекции, на которую он только что ссылался.

Приблизился еще один студент, и я отошла. У дверей я столкнулась с девушкой в рыбках-ракушках.

— Привет, — сказала она, с интересом глядя на меня и открывая передо мною дверь.

По ее произношению можно было судить об истории всей ее семьи: нечеткая первая гласная и затянутая последняя. Это была дочь богатых родителей, на которую наложила свой отпечаток школа искусств; за внешними проявлениями угадывалась непохожесть и стремление не соответствовать общепринятым английским стандартам. В ней, казалось, в самом деле было что-то скандинавское.

— Я не встречала тебя в колледже, — продолжала она. — Меня зовут Петра.

— Нет, я не учусь здесь, — привычно отвечала я. — Я лишь позирую на практических занятиях у Джеффа. Я учусь на актрису.

Лицо Петры просияло:

— Очень интересно. Хочешь сигарету?

Мы с Петрой замечательно провели день в Национальной галерее, прохаживаясь среди работ старых мастеров, неожиданно прерываясь, чтобы не слишком увлекаться рассматриванием произведений искусства. Нам гораздо важнее было узнать что-то друг о друге, чем о картинах. Как выяснилось, Петра одновременно учится на двух отделениях — изящные искусства и мода. У нее был непредсказуемый заразительный смех и оригинальное чувство юмора. Я поняла, что, наконец, нашла подругу. Благодаря Петре я попала на первую в моей жизни лекцию по искусству.

— Философ Жан Бодрийяр ввел термин «симулякр», который стал центральным для философии постмодерна. Основная мысль заключается в том, что все, чем занимаются современные художники, — не ново, а также в том, что все созданное открыто для интерпретации или даже совершенствования.

Джефф остановился и обвел глазами аудиторию. Я была поражена. Главный лекционный зал Национальной галереи был почти полон. Я не слышала выступлений ученых с той последней речи Эвы, так трагично прерванной около двух лет назад. Мой первый семестр в Академии искусств состоял почти целиком из практики, и немногочисленные занятия проходили для маленьких групп студентов в обычных классах колледжа.

— Они считают творчество и реальность частично совпадающими понятиями, — медленно продолжал он. — Поэтому, чтобы придать ценность своему произведению, они отказываются признавать значение того, что видят вокруг, используя неожиданные сопоставления или контрасты, чтобы изменить значение.

Я взглянула на сидящую рядом Петру, она подняла брови. Я подавила смешок. Бодрийяр казался мне претенциозным шутником. «Не могу поверить, что ты уговорила меня прийти», — вывела я на листе бумаги и передала подруге.

Петра прочитала записку, написала более длинный ответ и отдала мне. «Лекция, может, и скучная, но, признайся, она стоит того, чтобы посмотреть на Джеффа. Неужели ты не находишь его сексуальным (порочный мужчина в возрасте, вроде Райана Ферри?!!)»

Я собиралась ответить, но передумала. Лучше не признаваться во всех своих грехах в первый день знакомства.

После лекции я извинилась и собралась уходить. Но перед этим мы договорились прогуляться на следующей неделе после сеанса позирования. И я также взяла с Петры обещание служить мне моделью.

Я согласилась на работу натурщицы в колледже Сент Мартин после знакомства с Джеффом Ричардсом в «Корнелиссен», известном магазине для художников, расположенном рядом с Британским музеем. Это было в разгар моего первого семестра в Академии искусств; я всеми силами стремилась выбраться из опустошающей депрессии, преследовавшей меня с первого дня пребывания в Лондоне. Врач объяснял это изменением гормонального фона, но я в этом сомневалась. Я ощущала какую-то пустоту и апатию. Вероятно, это стало результатом событий прошедшего года. Мне казалось, что возвращение к рисованию должно помочь. Но два месяца назад я поступила в Академию искусств, и на рисование не оставалось времени. В ту субботу я решила с толком истратить остаток унаследованных мною от Симеона денег, купив масляную пастель. Мне хотелось создать небольшую абстрактную картину, которая отражала бы мои внутренние переживания в разных оттенках красного: от бледно-розового до темного кроваво-оранжевого.

Разрешить мне беспрепятственно разгуливать по магазину с красками — это все равно, что дать ребенку огромную коробку шоколадных конфет. Я сидела на корточках среди множества полок с пастелью, целиком поглощенная сложностью выбора, когда услышала, как какой-то мужчина откашлялся.

— Эта даст вам более насыщенный цвет, — посоветовал он тихим ровным голосом.

Я оторвала взгляд от полки с красной пастелью и увидела над собой немного несимметричное, но доброе лицо; мужчина пальцем указывал на оттенок, слегка отличавшийся от того, который я держала в руке.

— А эта пастель, — увлеченно продолжал он, видя, что привлек мое внимание, — способна передать различные оттенки человеческого тела.

— Точно. Спасибо за совет, — ответила я, взяв с полки тюбик, на который он указывал. В его словах содержался некий намек, и я почувствовала, как мой интерес к нему возрастает. Мы обменялись понимающими улыбками и принялись шепотом беседовать, стоя между бесконечных полок с красками. Джефф помог из предложенной сотни оттенков красного выбрать шесть — для картины, которую я собиралась написать. В течение разговора он представился как художник и лектор по изящным искусствам, а я радостно сообщила, что учусь в Академии искусств.

— Мне хотелось бы увидеть получившуюся картину, — сказал Джефф, когда я оплачивала покупку, и протянул свою визитную карточку. — Мне также нужна натурщица для практических занятий моих студентов. Может быть, это вам подойдет?

Я взяла карточку. Я нуждалась в деньгах, и, кроме того, предложение польстило мне. К тому же мне понравился Джефф. После истории с Кенни я остерегалась мужчин. Но Джефф был другим. Ему, наверное, было под сорок, и мысль о том, что он старше меня более чем в два раза, как-то успокаивала.

Я начала позировать на практических занятиях студентов Джеффа и, как и следовало ожидать, через две недели уже позировала лично для него.

Студия Джеффа находилась на старом промышленном участке в Вест Хэмпстед и была окружена заросшим пустырем. Внутри сухой запах угольной пыли смешивался со стойким сладковатым ароматом масляных красок и отлично сочетался с тишиной в студии. Когда я впервые пришла сюда, то увидела большой чистый холст, замерший в ожидании. В течение следующих недель два вечера в неделю я посвящала позированию, и, пока Джефф работал, физическое влечение между нами росло и достигло, наконец, своей бурной кульминации. Наш роман развивался параллельно с работой над картиной. После каждого сеанса позирования мы предавались совместному творчеству иного рода, и я многое узнала — не только о работе художника, но и о том, насколько крепким может быть союз между мастером и натурщицей, а также о том, как искусство может полностью завладеть сознанием.

В течение следующих месяцев мы с Петрой стали настоящими подругами. Я проводила все больше времени в главном корпусе колледжа Сент Мартин, и мы все чаще ходили смотреть на картины, а также строили творческие планы. В то же время я продолжала позировать, как в колледже, так и для Джеффа. Наши отношения неизбежно стали угасать и, без видимого разрыва, сами собой сошли на нет — незаконченная страница в моей жизни, которая не нуждается в подведении итогов. Но с окончанием нашего романа для меня начался новый этап. Благодаря Джеффу я познакомилась с Петрой, а общение с Петрой помогло понять, что мое будущее связано не со сценой, а с изобразительным искусством.

Я окончила основной курс в Академии искусств и сразу же поступила в колледж Сент Мартин; моим увлечением стала мода и — чуть позже — Жан Бодрийяр. Только я не смешивала работы старых мастеров с современными, чтобы создать новое произведение. Зато активно использовала в творчестве свой жизненный опыт. Так я поняла, что нашла свое призвание.

У Кенни Харпера оказалась хорошая память. Может, он и заблуждался относительно некоторых фактов, но тем летом он всеми правдами и неправдами пытался найти мой адрес в Лондоне. Я сменила имя Эстер на Эммелина, после того как уехала из общины. Мне хотелось стать кем-то другим, хотелось спрятаться. Смены имени было достаточно, чтобы сбить Кенни со следа, и, даже если он догадался, мысль о моей беременности заставила его снова удрать. Но, поступив в Сент Мартин, я решила снова стать Эстер. Тот год закончился, вместе с ним ушли все его ужасы, включая глубокую депрессию, последовавшую за моей беременностью. Пора было становиться новой Эстер Гласс, меняться к лучшему, а также начинать совершенно другую жизнь.

15

Чьи-то голоса вывели меня из задумчивости. Петра в шикарном сине-зеленом костюме шла ко мне в сопровождении какого-то незнакомца. Она взяла меня под руку и с воодушевлением сказала:

— Эстер, позволь представить тебе Гая Симеона.

Мы пожали друг другу руки. Этот француз был смотрителем музея или историком-искусствоведом, насколько я могла заключить из его разговора и манеры держаться в музее как дома. Только работники музея и художники могут достигнуть определенной непринужденности, находясь среди великих полотен. Это был подвижный и немного беспокойный человек. На нем была классическая одежда музейного смотрителя: твидовый пиджак и плотные шерстяные брюки. Из кармана торчала какая-то старая книга в обложке из красной кожи.

— Гай работает в Лувре и специализируется на французской живописи девятнадцатого века. Как удачно, не правда ли?

У Петры был талант находить нужных людей. И мне понравилась ее интонация. Я сразу поняла, что она строит какие-то планы — не связанные с искусством.

— Это очень кстати, — ответила я. — Может быть, вы расскажете мне что-нибудь о таинственной Викторине Меран?

Гай казался не намного выше меня: его рост чуть больше пяти футов. У него высокий лоб, оливковая кожа, густые черные волосы средней длины, которые он не особо тщательно расчесывал. Гай пожал плечами на французский манер.

— Я буду рад помочь вам, если смогу, — ответил он, обаятельно и смущенно улыбаясь.

Мы повернулись к картине. Я старалась сосредоточиться. Я думала над тем, значил ли готовый портрет что-нибудь для Викторины, или же она воспринимала Мане с той пренебрежительной скукой, которую вызывают постоянные клиенты? Платил ли он ей больше или меньше за то, что рисовал ее, а не спал с ней? Но я не могла сконцентрироваться из-за своей неожиданной компании — невозможно пытаться понять Викторину, разглядывая ее с кем-то еще. Я решила следующим утром вернуться сюда одна.

Мы вышли из музея и, свернув на следующую улицу, прошли под предводительством Гая в какой-то скрытый дворик, где находилось «Литературное кафе». Там стоял запах старых книг, свежего кофе и горячего шоколада.

— Ты поставила передо мной сложную задачу, — пожаловалась Петра, после того как мы сделали заказ.

Гай охотно кивнул:

— Что она может для вас сшить?

Они были правы. Нагота Викторины казалась труднопреодолимым барьером. Но я твердо решила, что хочу представить ее как Олимпию.

Гай зажег мне сигарету, внимательно глядя в глаза. Я затянулась. Ему за сорок, подумала я. Неужели Петра специально все подстроила?

— Вы должны черпать вдохновение в изображении ее тела, — тихо сказал он. В его словах содержался некий подтекст, и я почувствовала, что краснею.

Гай оказался настоящим кладезем знаний, и мы с Петрой расспрашивали его о подробностях, пока пили кофе, а я курила одну его сигарету за другой. Сначала я спросила о левой руке Викторины, которая казалась нарисованной с другого человека — настолько она выглядела непропорциональной и безжизненной.

— В то время изображать волосы на лобке считалось непристойным, — ответил Гай, глядя то на Петру, то на меня, — и Мане понимал, что Салон такого не примет. Он не собирался идеализировать Викторину, но также не хотел, чтобы его обвинили в попрании приличий.

Гай обладал удивительным чувством юмора и теперь развлекал нас, рассказывая о роли волос на лобке в искусстве. Например, как полиция запретила выставку Модильяни в 1917 году, потому что у полулежавших обнаженных женщин «были волосы», и отнюдь не на головах. Но существовали и более ранние исключения, как, например, Курбе и его «Сотворение мира» — картина, которая тоже, — сказал Гай, — висит в музее д’Орсэ.

— Сначала она находилась в частной коллекции некоего любителя эротики и в течение века оставалась неизвестной для широкой публики, — доверительным тоном сообщил Гай. — На картине изображено обнаженное женское тело с раздвинутыми ногами.

— То есть ее можно считать порнографической? — спросила я, увлеченная рассказом.

Он кивнул, многозначительно подняв брови.

Мы гуляли вдоль Сены, наслаждаясь послеполуденным солнцем, а когда дошли до собора Нотрдам, небо уже порозовело и оранжевый шар солнца клонился к закату. Петре кто-то позвонил. Она извинилась, сказав, что должна встретиться с японцем, который приехал в Париж на один день и продает шелковые шали девятнадцатого века. Петра заявила, что намеревается найти среди них копию шали Викторины. Я не поверила ей, но не стала спорить. Может, этот японец действительно сейчас в городе. Гай пригласил меня в небольшой ресторан рядом с Пляс-де-Вож. Я была рада поговорить с кем-то о Викторине. Поэтому я приняла приглашение, и мы не спеша направились к Бастилии.

Мы поужинали в маленьком, хорошо знакомом Гаю ресторане. Он жил в том же доме наверху, и ресторан служил ему кухней. Мы заказали красное вино и, по рекомендации официанта, огромный горшок тушеной рыбы. Пока мы ели, Гай незаметно перевел разговор на меня. Он был хорошо осведомлен о моей жизни, знал куратора моего следующего проекта, так же как и имена других агентов лондонского рынка произведений искусства. Я пообещала встретиться с ним в следующий приезд, хотя и знала, что его присутствие может стать обременительным — я имею в виду в личном плане. Но сейчас мне не хотелось говорить о моей жизни, у меня было непреодолимое желание узнать как можно больше о Викторине. Она завладела моим сознанием, и я не хотела терять ни минуты. При первой же возможности я вновь перевела разговор на нее. Гай не стал возражать.

— Жизнь Викторины окутана тайной, — сказала я. — Для меня оказалось невозможным найти какие-либо сведения о ней. Словно общество не только отвергло Викторину, но и заставило ее голос навсегда умолкнуть.

— Вы совершенно правы, но существует все же несколько забавных историй, — ответил Гай, — не знаю, насколько они достоверны. Якобы в пожилом возрасте она выходила с обезьяной на плече на Монмартр, умоляя подать ей хоть один су, в то время как ее портрет стоил уже тысячи, — он с грустной иронией покачал головой.

— Никто никогда не говорил, что отношения между искусством и деньгами справедливы, Гай, — резко ответила я.

— Будем надеяться, что в вашем случае это будет не так, Эстер. Как бы там ни было, у меня есть собственная теория о том, почему Мане написал Викторину столь откровенно на своем холсте. — Его познания завораживали. — Думаю, он был знаком с ней по фотографиям, — продолжал Гай, — так же, как и лично.

— Он, должно быть, рисовал ее с натуры, — перебила я. — Я читала, что Мане чуть ли не пятнадцать раз перерисовывал ее, пока не добился точного оттенка кожи.

Гай не опроверг этих сведений, но объяснил, что карьера Викторины не ограничивалась позированием Мане.

— Она общалась с художниками, фотографами, шансонье и музыкантами, а также нашла новый способ заработка. Она не только пыталась рисовать сама и играла на гитаре, но и позволяла фотографам делать с себя порнографические снимки.

Я была заинтригована. Гай с готовностью выкладывал свои знания, рассказывая быстро и уверенно.

— Викторину также писал Делакруа. Когда вы видите «Завтрак» или «Олимпию», вообразите, насколько ранние фотографии уменьшали настоящие размеры и искажали перспективу. Сначала люди смотрели на отображенную реальность сквозь линзу, затем воссоздавали увиденное на холсте.

Я была поражена этими новыми фактами. Гай заметил мою реакцию:

— У моего друга, владельца частной коллекции эротического искусства, есть две редких фотографии Викторины. Я, возможно, поговорю с ним и попрошу показать их вам.

Гай отклонился на спинку стула и улыбнулся. Я поняла, что лекция по искусству окончена. Должно быть, интересно, подумала я, быть его студенткой. На его лекциях, без сомнения, всегда высокая посещаемость.

Гай попросил принести счет. Мой ум напряженно работал. Я буквально видела свое будущее представление Викторины. Она являлась произведением искусства и объектом физического обладания — во многих смыслах.

— Эстер, ты готова идти?

Я вновь посмотрела на Гая. Викторина спала со своими клиентами, и те платили ей. Я задумалась над тем, чем сейчас занимается Эйдан в Лондоне, проводит ли он вечер с Жаклин. Гай был очень любезен и многое рассказал, сделав ощутимый вклад в мой проект, а также он полезный человек и привлекательный мужчина. Мне захотелось пойти с ним. Я чувствовала себя одиноко без Эйдана, и его холодность действовала угнетающе. Но я знала, что должна хранить верность ему и нам обоим, иначе все теряет смысл. Поэтому, с легким сожалением, я поблагодарила Гая за ужин и взяла такси до дома Петры. На лице Гая отразилось разочарование, но как только мы расстались, я поняла, что поступила правильно. В кармане зазвонил телефон, и я услышала голос Эйдана:

— Я лишь хотел пожелать тебе спокойной ночи, — мягко проговорил он.

16

Зазвонил мой телефон, и смотритель музея нахмурился. Это было сообщение от Гая: «Пообедаем сейчас? У меня есть доступ к фотографиям!»

Я снова стояла перед «Олимпией». Я смотрела на нее более часа. Она очень притягательна, и я не уверена, что смогу подготовить представление, достойное ее сильного влияния на зрителя. Признаюсь, Викторина поразила меня до глубины души. Наконец я оставила ее, вышла на яркий солнечный свет и написала Гаю ответное сообщение.

Мы договорились встретиться у Пирамиды, перед Лувром. Я присела на бортик фонтана и принялась ждать. Через пять минут я заметила Гая, который шел ко мне мимо колонн. Мы быстро зашагали вдоль Сены, по направлению к шумному ресторану на одной из узких улочек на Сент-Жермен-де-Пре. В ресторане, заполненном говорливыми парижанами, наслаждающимися обедом, пахло дорогими приправами и жареным мясом. Мы заказали петуха в вине и, празднуя находку Гая, выпили порядочно красного.

— Мой друг принес фотографии. Они просто потрясающие. Очень откровенные.

— Я могу их увидеть?

Гай радостно кивнул, положил кусок мяса в рот, задумчиво прожевал и сказал:

— Сегодня утром я читал статью Линкольна Стерна. Он пишет, что ты становишься культовой фигурой.

Теперь пришла моя очередь удивляться:

— Где ты это прочел?

— В «Пари Матч» был напечатан перевод — ты видела свое фото на обложке? Папарацци наблюдают за тобой, даже если ты этого не замечаешь.

Я огляделась: никаких признаков слежки. Но у меня тут же появилось ощущение, словно меня выставили на витрину.

— И что на этой фотографии?

Глаза Гая заблестели.

— Ты и твой друг в лондонском аэропорту, сидите в машине. Он держит тебя за руки, целует твои пальцы.

Я почувствовала, что снова краснею. Гай сделал вид, что не заметил моего смущения, и ловко сменил тему разговора. Но новость встревожила меня. Внимание прессы к нашим с Эйданом отношениям — только этого мне не хватало. Мы всегда вели себя очень осторожно и никак не ожидали вчера, что нас застигнут в Ватерлоо, перед тем как я сяду в самолет. Я упустила из виду одну вещь: папарацци всегда начеку.

— Эстер, не переживай, — сказал Гай, стараясь меня успокоить. — Пойдем после обеда смотреть фотографии Викторины?

Мне нравилось общество Гая. В нем было что-то отеческое: он брал на себя ответственность за ситуацию и казался таким понимающим. Я решила, что мы будем проводить вместе больше времени и станем друзьями.

Гай привел меня в свой небольшой кабинет в Лувре, в котором было полно книг в кожаной обложке со статьями по искусству. На столе лежали кипы бумаг, стоял ноутбук, пепельница, набор ручек и фотография семьи. Гай кивнул мне, указывая на единственный в кабинете стул, стоявший у стола. Я терпеливо ждала, пока он звонил, что-то произнося по-французски, слишком тихо и быстро, чтобы я могла понять. Затем Гай опустил шторы, и комната погрузилась в полумрак. В дверь постучали. Вошла кареглазая девушка с прямой линией стриженых волос, протянула Гаю папку и вышла. Он положил папку на стол, махнул рукой, чтобы я убрала пепельницу, сдвинул все бумаги на один край, открыл ящик стола и натянул на свои крупные руки белые перчатки. Я наблюдала, как он снимает с папки два пластиковых чехла и кладет ее перед собой.

Это был дагерротип с расплывшимся по краям изображением, размером шесть на четыре. Викторина сидела на второй ступеньке приставной лестницы. Это оказалась именно она; сходство с портретом Мане поражало, даже несмотря на полутень. Но ее лицо было злее, рот чуть искривился, глаза с темными сердитыми зрачками казались глубже. На Викторине был корсет со шнуровкой, развязанный на животе. Полная грудь, находившаяся в центре фотографии, вздымалась; бледные соски без признаков возбуждения казались мягкими. Ноги широко расставлены.

Гай выложил две другие фотографии. Они были того же типа. Я вдруг поняла, что именно Мане уловил в этом образе и смог передать на холсте. На всех изображениях Викторина Меран сохраняла выражение достоинства, даже триумфа. Она испытывала здоровую неприязнь к тем, кто на нее смотрел, сознавая тривиальность плоти как таковой. Она понимала всю оскорбительность происходящего. Это была проститутка, которая, удовлетворяя потребности чужого тела, оставляла за собой право на презрение. Помните, в «Олимпии» Мане нарисовал Викторину с черной бархаткой на шее? Теперь эта метафора мне ясна. Тело обеспечивало ее всем необходимым, будь то очередная бутылка абсента, лекарства или уголь для очага, чтобы согреться.

Я боялась, что фотографии разрушат уже созданный мною образ Викторины, ставшей моей любимой героиней. Но они лишь усилили впечатление от ее стоицизма и величественности женщины из низшего сословия. В картине Мане я нашла нечто большее, чем отражение повседневной жизни Викторины — гордый дух, который выживет любой ценой, минуя все препятствия. На фотографиях она осталась бесценным предметом обладания, а в моих глазах — истинным шедевром. Я подошла к окну. Люди внизу то появлялись из-за Пирамиды, то исчезали за ней. Уже стемнело. Мне пора было ехать в Лондон. Я была готова вернуться домой, но меня тревожила мысль о том, что я там найду.

Бояться, как оказалось, было нечего. Никаких признаков Кенни или историй о нас в «Кларионе», равно как и в других изданиях, но за время моего отсутствия внимание прессы переключилось с серии «Обладание» на фотографию, запечатлевшую нас с Эйданом в аэропорту. Когда я пришла в наш офис, Эйдан показал вырезки из газет. Я заметила, что он криво улыбнулся.

— Этот проект снова вызвал интерес к твоей персоне, Эстер, которая для газетчиков гораздо важнее искусства. Неудивительно, что они копаются в твоей личной жизни. Это было всего лишь вопросом времени. Что ты намерена предпринять?

В голосе Эйдана слышался сарказм. Он обвинял меня в этом скачке популярности, и я знала, что он прав. Но мне было безразлично, что о нас говорят, до тех пор, пока они интересуются моим настоящим.

— Что пресса пишет о проекте? — спросила я, игнорируя упрек. — Разве мы не можем сосредоточиться на этом?

— Все жаждут сенсации, — небрежно ответил Эйдан. — Американские репортеры тоже собираются написать о тебе. Кэти только что говорила по телефону с журналистом из «Вашингтон пресс».

— Потрясающе, — сказала я, стараясь скрыть восторг. Всеобщее предвкушение росло. Выражение лица Эйдана изменилось, и теперь он смотрел сквозь меня.

— По крайней мере, на страницах культурологических журналов имя Эстер Гласс можно встретить так же часто, как и тематические статьи об искусстве. Ты можешь быть довольна: у тебя двойной успех — как личности и как художника.

Я проигнорировала тон, которым это было сказано, и стала просматривать вырезки. Мой взгляд упал на небольшой очерк Марты Блум. Прежде она была одной из соратниц Эвы. Я быстро прочитала ее предсказуемое мнение.

…Эстер Гласс преуспела как художница. Она была воспитана на идеях феминизма. Ее мать, Эва Гласс — одна из главных представительниц движения; среди ее статей — бестселлер шестидесятых «Женщины восстают». Но кого она в действительности вырастила? Разве ее дочь-художница выставляет себя на продажу, руководствуясь идеалами матери?

Гласс активно использует для привлечения внимания различные трюки, — как она говорит, не теряя ироничного отношения к себе, — но есть ли у нее на это право? Недавно она заявила: «Борьба феминисток — удел поколения моей матери. Мы теперь мыслим шире, смотрим на мир с другой стороны, где война полов представляется лишь одним из факторов».

Но, может быть, еще слишком рано отказываться от того, чему посвятила жизнь ее мать? Ведь тема по-прежнему актуальна. Мужчины и женщины получают разную зарплату, в прессе так же часто можно найти проявления неравноправия. Как, например, заголовок «Клариона», возвещающий о вчерашнем приезде Гласс из Парижа: «Гейша от искусства возвращается».

Возникает определенная тенденция, щедро представленная телемелодрамами, которая заключается в том, что единственное стремление женщины — иметь рядом с собой мужчину. В таком случае дочери революции Эвы должны аплодировать Эстер, сумевшей заполучить такого привлекательного агента. Наверное, главное, что они оценят — его явную склонность подчинять себе Гласс-младшую. Но если она имеет настолько мощное влияние на современное поколение, чему оно может научиться из ее откровений? Тому, что в идеальном мире агент, распоряжающийся деньгами, должен также являться половым партнером? В этом контексте Эстер получила свой главный приз.

Хотелось бы предупредить мисс Гласс: не нужно недооценивать свое влияние, постарайтесь отнестись к нему с полной ответственностью. В противном случае вы скоро продадите не только себя, но и то, за что боролось поколение вашей матери, стремясь дать вам независимость; а также помешаете следующему поколению стать по-настоящему эмансипированным.

Я отбросила газету в сторону.

— И мы еще не знаем, что Эва наговорила Линкольну, — сказал Эйдан.

Линкольн и его «съемочная группа», состоявшая, как выяснилось, из одного Дилана — женоподобного типа с переносной камерой, приехали ко мне в студию сразу после моего возвращения из Парижа, и я рассказала им о своих планах. Теперь они собирались лететь в Париж, чтобы встретиться с Петрой. Перед уходом Дилан обмолвился, что они побывали у Эвы. Линкольн с характерной для него небрежностью не стал вмешиваться в разговор. Я не рассердилась, но решила, что должна поехать к Эве сама, чтобы свести к минимуму возможные негативные последствия. Я надеялась избежать визита к ней. У нее уже сложилось определенное мнение о моей продаже, и я не была уверена, что хочу его услышать. Но я также понимала, что добытую у Эвы информацию пресса попытается превратить в дешевую сенсацию.

— И кстати о Линкольне, — продолжал Эйдан, — он собирается встретиться с Кэти. Хочет снять копии с твоих старых каталогов и пресс-релизов для своего фильма.

Я поняла, что мне пора уходить. Я больше не могла говорить о журналистах.

Придя домой, я пыталась понять влияние Викторины на меня. Какая она была? Ее образ наделен смыслом и символизирует физическое обладание, основанное на порабощении и развращенности. Кроме того, она стала поворотным моментом в истории искусства. Я знала, где и как я изображу Викторину в своем представлении. Я покажу все ее стороны — уличная исполнительница, натурщица, художница, проститутка, музыкант и обедневшая старая женщина, занимающаяся попрошайничеством. Я сыграю пантомиму. Это должен быть частный просмотр, который, как и все в жизни Викторины, будет проходить в закрытом, но людном помещении. У зрителей будет возможность увидеть Викторину — за определенную цену — на фотографии, в постели, музицирующей или даже гуляющей с обезьяной на плече. Я попрошу своего владельца организовать частный просмотр в галерее с платными пригласительными для избранных гостей. Я подготовлю ширму со смотровыми отверстиями, через которые можно будет увидеть различные аспекты жизни моей героини. Зрители сами на краткий миг ощутят, что значит обладать женщиной и произведением искусства. Я надеюсь, они уйдут, осознав, что обладание происходит лишь в уме владельца. Ведь, как и Кристина, Викторина была сама себе хозяйка; нам принадлежит лишь ее образ, запечатленный на картине.

Я разыскала компанию в Токио, которая производит традиционные восточные ширмы, пользовавшиеся бешеным успехом во Франции в девятнадцатом столетии. Заказ будет оформлен по специальному образцу, основой для которого послужат «Удовольствия жизни» Армана Сегэна, — известный и подходящий к случаю дизайн, включающий сочные цвета и вышитые полуабстрактные неясные фигуры, сложенные из различных форм и узоров. Четыре деревянные панели будут изготовлены из красного дуба и березы, на них натянут три слоя японской рисовой бумаги ручной работы, раскрашенной акварелью и краской, замешанной на акриловой смоле. Рамку из покрытого черным лаком тополя украсит чеканная и гравированная медная отделка. В ширме размером шесть на восемь футов будет десять скрытых смотровых отверстий.

Розыски Петры принесли хорошие плоды. Она не обманула и действительно нашла копию шелковой японской шали, на которой лежит Олимпия, а также подобрала пару старинных тапочек в том же стиле. Кроме того, я решила, что у каждой из моих героинь будет книга, способная больше рассказать о своей хозяйке. У Кристины это будет молитвенник, у Викторины — традиционный японский «интимный дневник» — фотографии эротических свиданий, в котором будут нечеткие и размытые снимки моего обнаженного тела. Я подумала, могу ли попросить Эйдана пофотографировать меня, но в настоящий момент доверие между нами было подорвано. Наш роман начался необычно и бурно. Я почти всегда знала Эйдана как агента и любовника одновременно. Быть может, это и явилось причиной кризиса в наших отношениях. Наверное, нам нужно каким-то образом отделить одно от другого, если мы хотим остаться вместе. Я познакомилась с Эйданом благодаря моему искусству. По правде говоря, именно искусство подтолкнуло его приехать и найти меня.

17

— Кто это?

Я пожала плечами.

Петра приподняла свои четко подведенные брови и взметнула накрашенные ресницы в сторону мужчины в угольно-сером пиджаке, с латиноамериканской или даже азиатской внешностью, ростом не менее шести футов, с коротко подстриженными волосами, и чертами лица, отличавшимися почти женским изяществом. Он с видимым интересом смотрел на один из экранов с моей видеозаписью. На вид незнакомцу было не больше тридцати. Я заметила, что он чувствует себя не в своей тарелке среди бурлящей толпы, пришедшей на бесплатную выставку. Он был единственным, кто внимательно рассматривал экспонаты и не носил кроссовок.

— Он не похож на студента или преподавателя, — отгадывала Петра. — Возможно, иностранец, и, наверное, при деньгах.

— Ты всегда умела распознавать богатство.

— Деньги притягивают деньги, — ответила она и подмигнула.

Я смотрела, как Петра повернулась на острых каблучках и пошла к незнакомцу сквозь толпу. Мужчина криво улыбнулся и протянул ей руку. Вскоре их головы склонились друг к другу, и разговор стал более оживленным. Казалось, Петра взялась сопровождать его по выставке, переводя от одного моего экспоната к другому. На моей подруге была форма Британских авиалиний семидесятых годов. Петра уже обстригла дреды и теперь ее волосы были аккуратно собраны в пучок; накладные ресницы дополняли ярко накрашенные губы — прекрасная стилизация под стюардессу. Мужчина, казалось, был увлечен моими работами. Возможно, именно сейчас Петра пытается продать ему одну из них. И ей наверняка удастся это сделать. Энергия Петры в сочетании с обаянием действуют сокрушительно. Несчастного парня заставят приобрести вещь, которая ему на самом деле не нужна, и в отрезвляющем свете завтрашнего дня он пожалеет о покупке.

Для этой выставки мы с Петрой разработали серию показов, где я переодевалась и рассказывала истории, представлявшие пять различных вариантов меня — ребенка, подростка, девушки, женщины средних лет и старухи. Петра сделала костюмы. Хотя отрывки были объединены общей концепцией «Эстер Гласс — история жизни и отношения с окружающими» — это были признания в творческой обработке. По правде говоря, выдуманная Эстер не имела никакого отношения ко мне настоящей. Она была лишь героиней мелодрамы о неизведанном внутреннем мире человека. Сначала мы снимали выступления на пленку, а потом помещали на мой сайт estheris.com. Таким образом, я была клонирована и поселена в виртуальный мир.

Я заметила, что Петра повернулась и указывает в моем направлении. На один быстротечный миг мои глаза встретились с глазами незнакомца. На его лице было вежливое выражение, но мне стало неудобно оттого, что он заметил, как я за ним наблюдаю. Я поспешно отвела взгляд. Несколько секунд спустя я увидела, что он снова жмет Петре руку, потом поворачивается и начинает прокладывать себе дорогу сквозь толпу. Его, казалось, не интересовали работы других студентов. Петра перехватила мой взгляд из другого конца зала и хитро улыбнулась. Было необычайно жарко и шумно, дорога ко мне заняла у нее некоторое время.

— Думаю, у тебя появился агент, — радостно сообщила Петра, когда, наконец, смогла ко мне протиснуться. Глаза ее лучились озорным блеском.

18

Эва жила в отвратительной дыре в Кентиш-тауне, очень далеко от Икфилд-фолли. Она уверяет, что это место подходит для ее образа жизни, и не собирается отсюда переезжать. Думаю, житье друг у друга на голове позволяет Эве ощущать себя в гуще событий. Под ее звонком находятся еще четыре звонка, рядом с ними — перечеркнутые имена бывших жильцов. Это не то место, где люди задерживаются надолго. Но Эва живет здесь уже десять лет: отчасти по собственному выбору, отчасти по необходимости.

Никто не ответил. Эва всегда была не очень динамична. Это у нее такая игра — заставлять дожидаться. И все-таки ее всегда ждут. Я нажала кнопку звонка еще раз, на этот раз с нетерпением, потом отошла, подняла голову и поглядела на окно гостиной. Оттуда призывно выглядывала голова уборщицы. Начал моросить дождь.

Наконец парадная дверь отворилась. Дезире, которой не больше девятнадцати, представляет собой девушку западно-индийского типа. У нее стройные бедра, но полные ноги. Сегодня на ней неудачные штаны в обтяжку и темно-красный свитер, поверх которого надета куртка «Найк». Запыленные ноги обуты в старые серые кроссовки с развязанными шнурками.

— Ваша мама поехала за покупками, — лениво проговорила она.

— Я считала, что она знала о времени моего визита.

Дезире прожевала ответ вместе со своей жвачкой.

— Она поехала на Хай-стрит.

И я отправилась искать Эву. На витрине бананы и сладкий картофель перемежались красным перцем и имбирем, чтобы привлечь внимание покупателей. Голова Эвы выделялась среди толпы. Она была одета в прекрасно скроенное (но изрядно подъеденное молью) твидовое пальто, из-под которого выглядывали черные ботинки «DKNY», подаренные мною на Рождество. Эва катила перед собой тележку, как будто это был щит. Седые волосы развевались, словно непокорная лошадиная грива. Может быть, стоит предложить ей снять квартиру в месте поприличнее? Но я знала, что она не согласится, — назовет мои деньги грязными. Эва приблизилась. Я настойчиво постучала в окно магазина. Эва повернулась и увидела меня. Она помедлила, и на лбу выступили морщины. Когда она поняла, что я заметила ее колебание, растерянное выражение лица сменилось дежурной улыбкой.

От нее пахло сыростью овощного магазина. Пока Эва перекладывала содержимое тележки в машину, за нами выстроилась недовольная очередь.

— Я думала, мы договорились на одиннадцать.

Я не стала возражать.

Когда мы подъехали к дому, я помогла Эве отнести ее пакеты к двери. Дезире стояла, прислонившись к стене холла, и наблюдала, как я заношу пакеты в тускло освещенную кухню. Эва прошла в комнату; Дезире, как верная собака, проследовала за ней. Эва села в выцветшее кресло в цветочек рядом с газовым камином. Дезире, вооружившись тряпкой, начала протирать книжные полки. Унылое небо за велюровыми шторами было разрезано деревом без листьев и телеграфным столбом.

Я села в кресло напротив.

— Дезире, поставь, пожалуйста, чайник. Хочешь чая, Эстер?

Я кивнула. Эва выглядела чем-то обеспокоенной. Интересно, о чем они говорили с Линкольном? От этой мысли у меня душа ушла в пятки и затаилась где-то в моих высоких ботинках.

— Джон должен прийти на чай. Я купила несколько горячих рогаликов — это в январе, представляешь! Если покупаешь один пакет, второй получаешь бесплатно. Два пакета всего за 20 фунтов!

Я рассмеялась, с теплотой глядя на Эву, и она понимающе улыбнулась. Она никогда не избавится от природной аскетичности, — независимо от размера счета в банке.

— Неужели тебе никогда не хотелось уехать отсюда, Эва?

Момент взаимопонимания между нами прошел. Она холодно посмотрела на меня:

— Ты думаешь, я не могу вынести реальности?

— Я не это имела в виду.

— Не всем же жить в зеркальных башнях.

— Я лишь подумала, что в многоэтажном доме, в более комфортных условиях, ты будешь чувствовать себя уютнее и сможешь писать.

— Писать? — Эва невесело засмеялась. — Разве еще не все сказано?

— Я не могу поверить, что ты на самом деле так считаешь.

Несколько минут она с отсутствующим видом глядела на огонь.

— Я имела в виду, — наконец, произнесла она, — что никто, похоже, не будет больше читать мои книги.

Появилась Дезире с подносом, на котором позвякивали чашки.

Пока она наливала чай, я попыталась разрядить обстановку и спросила о Джоне. После распада общины они с Эвой уехали вместе. С тех пор прошло уже восемнадцать лет. Они жили раздельно, но были связаны неразрывными узами.

— У него все хорошо. Ведет колонку в «Новом государственном деятеле», и все такое. Он считает, что в какой-то степени продает себя, — произнесла Эва задумчиво. — Но всем нам нужно зарабатывать на жизнь.

Чай оказался жидким и горячим.

— Мы подумываем о том, чтобы весной поехать в его дом во Франции. Но я не хочу пропустить твою продажу.

Старая умная Эва: она нашла способ перевести разговор на нужную ей тему.

— Не волнуйся. Думаю, ты сможешь обо всем узнать из газет.

— Это вызвало такую шумиху. Никогда еще не видела такой массированной рекламы в прессе. — Она взглянула на кипу газетных вырезок рядом с камином. — Линкольн говорит, это станет самым громким событием в мире искусства.

— Он не очень тебе надоедал?

— Нет, дорогая моя, напротив. Было довольно мило. Он лишь задавал простые вопросы о прошлом; спрашивал, каково быть феминисткой, выращивающей своенравного ребенка. — Эва мечтательно улыбнулась. Она любила создавать собственные мифы. Мои опасения выросли. — Он совсем ничего не спрашивал о творчестве. Думаю, он всегда может получить интересующие его сведения у Кэти в галерее.

— Будь осторожна, — холодно заметила я. — Помни, что они сделают из этого фильм — кадр оттуда, кадр отсюда. Когда все скомпонуют, значение сказанного может измениться до неузнаваемости.

Эва усмехнулась, явно наслаждаясь разговором.

— Факты часто перевирают, не так ли? Я имею в виду: что, в конце концов, хотела сказать эта Марта своей статьей? И откуда взялся этот ужасный рисунок? Я знала Харперов, но и понятия не имела, что их сын-мотоциклист был одним из твоих парней.

Эва заметила, как я побледнела, и на минуту замолчала. В этот момент она поняла то, что, должно быть, хотела знать в течение последних пятнадцати лет: неродившийся ребенок был от Кенни. Не требовалось больше ничего обсуждать. Все и так ясно.

Я глотнула кипяток из чашки и предложила Эве сигарету. Она отказалась, и я закурила сама.

— Мне кажется, Марта права, — сказала я, намеренно переводя разговор на безопасную тему. — Если публика будет считать, что я всего лишь марионетка Эйдана, меня перестанут уважать и больше не станут прислушиваться ко мне как к независимой личности.

Эва на минуту смутилась, затем сосредоточилась и подхватила нить беседы:

— Уважение? — раздраженно переспросила она, подавив смешок. — После всего, что ты наворотила, уважение должно стать последней вещью, о которой стоит беспокоиться.

— Что ты думаешь о моем последнем проекте, Эва?

Она принялась перебирать красные бусы на шее, вертя в пальцах бусины.

— Честно говоря, — медленно начала она, туго скручивая нить с бусинами, — я не понимаю, чего ты добиваешься. Это просто рекламный трюк?

— Конечно, нет. Я поднимаю важные вопросы, касающиеся женщин, искусства и осознания своей значимости.

— О, понимаю: чтобы сформировать самооценку, нужно просто продать себя.

— С одной стороны, да.

— Естественно, продажа осуществляется лишь из самых высоких побуждений, — ядовито сказала Эва, выпуская бусы из рук, — а не из желания улучшить социальное и материальное положение.

— Я художник, Эва.

— По-твоему, это дает твоим посланиям право быть непонятными для простых смертных?

— Нет. Просто я художник, который в качестве материала использует себя.

Эва выглядела задумчивой и, к моему удивлению, немного грустной.

— Ты используешь себя? Но кто ты тогда на самом деле, Эстер?

Я не ответила, вместо этого я потушила огонь в искусственном камине.

Эва медленно покачала головой.

— На самом деле тебе неинтересно мое мнение, — со вздохом проговорила она.

— Вообще-то я надеялась хоть на какую-то поддержку.

Я ненавидела ее манеру заставлять меня жалеть себя. Я никогда не понимала, зачем это нужно. Но я точно знаю, что каждый из нас нуждается в безусловной родительской любви. Только какое это имеет отношение к матери, занятой проблемами эмансипации на благо всего человеческого рода? Сама я считаю, что нельзя смешивать материнство с искусством. Но в отличие от Эвы я верю, что женщина может попробовать совмещать ребенка и карьеру; нужно лишь делать все в свое время.

— Эстер, единственное, чему, надеюсь, я тебя научила, — это осознание того, что ты сама себе хозяйка. Я не могу давать оценки твоим действиям.

Готова поклясться, что порой Эва читает мои мысли. Разговор опустошил меня. Я взглянула на часы:

— Мне нужно на выставку.

Она устало посмотрела на меня и улыбнулась:

— Тогда иди. Ты не будешь возражать, если я не выйду тебя проводить? Из-за этой сырости я продрогла до костей.

— У тебя все нормально?

— Конечно. Просто устала.

У Эвы, наверное, осталось небольшое чувство вины, и она хотела перед моим уходом смягчить впечатление от разговора. Я поцеловала ее в обе щеки — мягкие, напудренные и неожиданно старые.

— Передай привет Эйдану, — сказала она.

Мы были приглашены в галерею Серпентин. Эйдан сказал, что заедет за мной в шесть. После визита к Эве меня не воодушевляла перспектива проведения с ним вечера и общения с публикой и прессой. Поэтому я позвонила Эйдану, надеясь как-нибудь отвертеться.

— Ты не можешь это пропустить, Эстер, — запротестовал он. — «Санди Таймс» и «Хеллоу!» специально пришлют фотографов, чтобы снять твой приезд. Кроме того, рекламный агент Тейт звонил от имени директора галереи и спрашивал, приедешь ли ты.

Я не ответила.

— Эстер?

— Что-то не похоже на «больше никаких журналистов до аукциона», — сказала я.

Я почувствовала, как он напрягся.

— А чего же ты ожидала, Эстер? Это была твоя идея.

— Знаю, — ответила я. — Но я думала, ты здесь, чтобы защищать меня, а не скармливать им как падаль.

— Для тебя это мероприятие — прекрасная возможность понять, насколько твоя идея сможет себя оправдать, — отрезал Эйдан. — Я заеду за тобой в шесть.

По правде говоря, я нервничала по поводу встречи с организаторами шоу. Пресса в восторге от проекта, но какого мнения о нем организаторы? Я знала, что они обычно скрывают свое отношение, но всегда найдется какой-нибудь менеджер или организатор выставки, который прояснит ситуацию, особенно если речь идет о художнике, не находящимся под их покровительством. Хотя из своих источников я не слышала о проекте отрицательных откликов. Возможно, все ожидают моей продажи, чтобы высказать свое мнение. Шоу в галерее Серпентин было плодом совместной работы, главной темой служил розыгрыш. Я подумала, что это звучит простовато, но знала, что нужно увидеть самой, прежде чем судить.

Эйдан провел день за телефонными разговорами с каким-то скульптором. У меня создалось впечатление, будто он намеренно старается дать мне понять, что я не являюсь его единственным клиентом. Когда машина подъехала к галерее, я поняла, что сегодня неподходящий вечер для оценивания работы своих коллег. Вокруг Гайд-парка толпилось множество людей. Это доказывало, что общественный интерес к частным просмотрам стал для лондонцев навязчивой идеей. Явились, должно быть, все приглашенные. Не так давно галереям приходилось прибегать к различным уловкам, чтобы привлечь зрителя: суши, канапе, известные спонсоры. Сегодня в этом нет необходимости. Более того: как и на государственных авиалиниях, на частных просмотрах не предлагают посетителям закусок или напитков, — за исключением шампанского для VІР-персон.

Прежде чем выйти из машины, я собралась с силами и мысленно подготовилась к встрече с журналистами. Меня удивило, что никто не стал направлять вспышку прямо мне в лицо. Куда бы я ни направлялась, за мной всегда следовали фотографы. Поначалу мне нравилось их повышенное внимание, и я связывала его лишь со своим творчеством. Но после случая с Кенни я поняла, что боюсь их. Сегодня я пожалела, что у меня нет с собой широкого плаща, чтобы накрыться с головой и спрятаться от любопытных глаз.

— Как вы относитесь к тому, чтобы возглавить комиссию Тейт Бритен в феврале? У нас состоится симпозиум, посвященный личности в искусстве. Вы нам кажетесь замечательной кандидатурой.

Менеджер Тейт Модерн поздравила меня с идеей продажи на аукционе. Она не осуждала мой проект, но предпочитала не раскрывать всех карт. Одно из качеств опытного и сильного менеджера — это способность скрывать свое мнение, игнорируя любые наводящие вопросы.

— В принципе, я, конечно, согласна, — со спокойной улыбкой ответила я.

— Позвоните в галерею Кэти, чтобы уточнить дату, — перебил Эйдан, держа меня за талию. — У Эстер сейчас много работы. Она должна приложить все силы, чтобы подготовиться к аукциону.

— Разумеется, — ответила она. — Мы против всего, что может помешать Эстер в ее начинании.

Мы вскоре ушли. Перед тем как сесть в машину, я позволила себя пофотографировать. Эйдану не хотелось общаться с прессой, но папарацци, казалось, уже все знали и пытались выведать характер наших отношений. Я ушла от провокации. Эйдан тоже молчал, но уехали мы вместе.

— Молодец, Эстер. Ты хорошо справилась, — сказал он неожиданно ласковым голосом уже в машине.

— С чем? С прессой или менеджерами?

— И с теми, и с другими, — ответил Эйдан. — Но, знаешь, журналисты не оставят нас в покое, пока мы не сделаем какое-нибудь заявление.

— Все слишком усложнилось, — сказала я. — Я хочу просто погрузиться в работу над проектом.

Эйдан глядел в ночь, не проронив ни звука до самого дома. Потом высадил меня перед дверью и уехал.

19

После окончания колледжа Сент Мартин Петра, Билли, Сара, Рут и я, стремясь соответствовать нашему новому статусу «свободных художников», арендовали заброшенный фруктовый склад рядом с Шордитч-Хай-стрит. Это было четырехэтажное здание в викторианском стиле с железными рамами и без центрального отопления. Но нас это не волновало — стояло лето. Билли, знакомый с азами слесарно-водопроводного дела, с помощью своего друга провел сюда воду. Теперь посреди каждого этажа стояла небольшая ванна для очень нескромного купания в воде, близкой по температуре к кипятку. Другой наш знакомый подсоединил электричество. Склад стал нашей площадкой для творчества, мы назвали его «Восточный дворец».

Петра и я обосновались на втором этаже, и за несколько недель мы устроили здесь настоящий творческий оазис. Один угол занимали мой мольберт и видеооборудование, другой — швейная машинка Петры, стол, ткани, костюмы и манекены. Посередине стояла ванна, над которой мы повесили люстру со свечами вместо ламп. С люстры, в стиле Кривелли, свисали пластиковые фрукты: яблоки, груши, кусочки арбуза и грозди винограда. В двух других концах комнаты мы устроили «спальню» и «столовую», которые отделял друг от друга крашеный муслин, перекинутый через металлические перекладины на потолке.

В Восточном дворце всегда играла музыка, и скоро он стал местным центром для творческой молодежи. Все наши друзья переехали в восточную часть Лондона, и каждый вечер мы устраивали вечеринки. Мы показывали авангардистские представления — хеппенинги, — во время которых демонстрировали последние достижения и говорили об искусстве и новых замыслах. Петра регулярно устраивала показы мод, используя нашу длинную комнату в качестве подиума, после чего вещи продавались всем желающим. Я время от времени тоже что-нибудь организовывала, чтобы заработать на жизнь. Мы были бедны и счастливы. Деньги, оставшиеся мне от Симеона, давно закончились, а Петра, заявляя, что «не хочет обворовывать семью», отказывалась забрать свою часть наследства, — равно как и найти постоянный заработок.

Часто поздно ночью я устраивала представление из серии «Про Эстер», каждый раз добавляя к характеру новые черты и придумывая новые истории из жизни моей героини. Выступления снимались на пленку и каждый день помещались на веб-сайте. В тот вечер гостей было около тридцати человек, все с нетерпением ждали моего представления. Прошел слух, что я готовлю что-то особенное. История Эстер дошла до критической точки: она собиралась признаться в убийстве брата.

Весь день мы с Петрой готовились. По нашему замыслу мне должно быть двенадцать лет, и я надела красное платье в клетку, белые хлопчатобумажные гольфы, старомодные туфли на шнуровке, каштановый парик, который заплела в косы, и шляпку с малиновой ленточкой. Основной деталью представления служила скакалка, через которую моя героиня прыгает, напевая. И через детскую песенку история убийства открывается как ей самой, подсознательно постаравшейся забыть о происшедшем, так и зрителям, которые из предыдущих выступлений заключили, что брат утонул в результате несчастного случая. Создавался жуткий контраст между нежностью мелодии и ужасным признанием, содержащимся в стихах.

Для создания необходимой мрачной обстановки мы провели целую вечность, устанавливая освещение так, чтобы моя Эстер отбрасывала длинные тени. Мы настроили оборудование для съемок, и впервые на сайте должна была состояться прямая трансляция. Я спряталась за муслиновыми шторами, а Петра завела в комнату гостей. Представление было назначено на двенадцать часов ночи. Все расселись вокруг вымышленной сцены. В полночь Петра отодвинула шторы, и я вышла.

Я стояла в театральной позе, глядя на зрителей и готовясь начать. И тут я увидела, что он смотрит на меня — мужчина с последнего показа. С того вечера я о нем не вспоминала. Несмотря на то что он очень мало рассказал Петре о себе, она уверяла, что это опытный коллекционер, который собирается купить все мои работы. Я воспринимала ее слова с недоверием. Это казалось несбыточной мечтой, к тому же Петре очень хотелось принять желаемое за действительное. Прошло более недели, и мы его ни разу больше не видели. Мой ум быстро заработал. Как он узнал о представлении? Но ведь на моем сайте висело приглашение. Он, должно быть, увидел его и решил прийти. Мне не хотелось отвлекаться из-за его присутствия, но я ничего не могла с собой поделать. Поэтому я на минуту закрыла глаза, а когда открыла, старалась не смотреть в его сторону. Потом я начала выступление.

После представления Петра организовала сумасшедшую вечеринку. Из Стокгольма прилетели наши друзья, помешанные на рейве, и как только я закончила, из динамиков раздались оглушительные звуки. Выступление прошло хорошо, хотя к тому времени все уже так развеселились, что трудно было получить объективную оценку. Главное преимущество видеосъемки заключается в том, что ее можно просмотреть на следующий день и, в случае чего, стереть. В целом, из записей могло получиться что-то интересное, даже если приходилось делать сложный монтаж и накладывать голос, который комментировал бы происходящее, открывая недосказанное.

Я быстро поменяла костюм на джинсы и присоединилась к вечеринке. Я старательно высматривала незнакомца среди гостей, но он исчез. Петра была недовольна, что упустила его, утверждая, что даже не подозревала о его присутствии. Она терпеть не могла, когда ее ожидания не оправдывались, и заявила, что он — всего лишь видение, вызванное моим подсознательным желанием найти агента.

Следующее утро доказало ее неправоту. Я проснулась от настойчивого стука в дверь. Комната была испещрена следами вчерашнего разгула, Петра куда-то ушла после вечеринки и еще не возвращалась. Я вскочила, завернулась в саронг и подошла к двери, ожидая увидеть одного из наших приятелей из Стокгольма, вернувшихся раньше Петры. Вместо этого я нос к носу столкнулась с тем незнакомцем в костюме. Однако на этот раз на нем были джинсы и футболка. Он был гладко выбрит. Рядом с ним я почувствовала себя заросшей паутиной неряхой. Я даже не потрудилась смыть макияж, когда ложилась спать; по окончании вечеринки я просто рухнула на постель.

— Ой, извини, я не хотел тебя будить, — сказал он. Его манера говорить навевала мысли о бейсболе, недорогих кафе, желтых такси и умеренном движении на тротуарах.

Поняв, что уже поздно извиняться за свой внешний вид, я провела рукой по волосам, сделала шаг назад и приглашающим жестом попросила его войти.

— Я видела тебя вчера, — произнесла я, когда он зашел, — но ты исчез, прежде чем я успела с тобой познакомиться. Присаживайся, — я убрала вещи, в беспорядке разбросанные на диване, освобождая место.

Незнакомец проигнорировал мое предложение и продолжал стоять.

— Я решил уйти до того, как захочу остаться на всю ночь. Я только что прилетел из Нью-Йорка, и у меня немного нарушен суточный ритм.

Я облокотилась на спинку дивана и смотрела на него.

— А, так у меня появился один преданный поклонник в Америке, — сказала я. — Значит ли это, что хоть кто-то из американцев смотрит мои материалы по интернету?

— Конечно, смотрит. У тебя достаточно почитателей в Нью-Йорке.

— Правда?

— Ну да. Существует примерно… о, целых десять человек со мной, которые с удовольствием погружаются в миры Эстер.

Я была в восторге. Есть что-то необычное в том, что твоя работа привлекает интерес людей, живущих за тысячи миль и которых я никогда не видела. Мой план удался.

— А чем занимаются эти люди, когда не бродят по интернету в поисках странных проектов? — спросила я.

— Я как раз пришел по этому поводу, — ответил он, обезоруживающе пожав плечами. — Я агент, и мне о тебе рассказали друзья-художники.

— А имя у тебя есть?

Он рассмеялся и протянул мне руку. Я пожала ее: крепкие мускулы, тонкие пальцы, мягкая смуглая кожа.

— Меня зовут Эйдан. Эйдан Джерок.

Непривычные звуки его имени прозвучали для меня плеском морской волны, которая выбрасывает гальку и вновь отступает, открывая берег.

— Странное имя, — сказала я, выпуская руку.

— Наполовину хорватское, наполовину американское.

— Ясно, — произнесла я. — Так что же я могу для вас сделать, мистер Джерок? — Мне нравились звуки его имени.

— Продай мне все, — небрежно сказал Эйдан.

— Все?

— Конечно, — ответил он.

Увидев мое удивление, он улыбнулся. Он явно делал такое предложение не в первый раз. Может, мне нужно сначала больше узнать о нем, нанять адвоката или предпринять еще что-нибудь, что обычно делается в таких случаях. Но Эйдан казался очень искренним, и я сразу инстинктивно доверилась ему.

— Хорошо, — сказала я. — И что вы мне можете предложить?

В течение следующего часа он объяснял. Планы Эйдана были связаны с Лондоном. Он намеревался переехать сюда и создать агентство, которое занималось бы начинающими художниками.

Эта встреча стала поворотным моментом в моей жизни. Эйдан пообещал, что в течение года организует постоянную выставку моих произведений, а также работ «еще трех-четырех художников» в помещении какого-нибудь склада недалеко отсюда, в восточной части Лондона. Он досконально обсуждал детали. Эйдан признался, что видит в лондонских творческих кругах появление нового течения и хочет поработать с его представителями. Чем больше он говорил, тем сильнее я воодушевлялась.

Но за его планами скрывалось что-то еще. Я ощущала это без слов. У него были и другие причины переехать в Лондон, не имевшие ничего общего с искусством. Он хотел убежать от чего-то — или от кого-то. И я знала, что рано или поздно разгадаю тайну, скрывающуюся в этих бирюзовых глазах.

20

На следующий день после приема в Серпентине я отправилась в Париж. Я собиралась переночевать у Петры, а на следующий день встретиться с «Мадам де Сенонн». Едва взглянув на Мари Маркоз, я, как и Эйдан, сразу поняла, что она идеально подходит для аукциона. Ведь она знала себе цену и умела должным образом подать себя. И Жан Доминик Энгр сумел ее преподнести. Она послужила безупречной моделью для его картины. Когда в 1814 году виконт де Сенонн попросил художника написать портрет его прекрасной жены, Энгр, наверное, был вне себя от радости. Мадам де Сенонн имела тайны. Я чувствовала это. Нужно увидеть ее и постараться их раскрыть, а значит, моей целью является Музей изящных искусств в Нанте.

Квартира Петры — зеркальный дом, находящийся на вершине традиционного французского многоквартирного здания, которое расположено на извилистой улочке, — обставлена с редкостным шиком. Окна с одной стороны выходят на черный как смоль холм Монпарнас, а с другой — на кладбище, где покоятся Сартр и де Бовуар[9]. Не считая лиловых жалюзи здесь все белое: стены, пол, мебель. Квартиру украшают бесчисленные аксессуары: стеклянная посуда, дорогие сложносочиненные драпировки в восточном стиле на стенах, пушистые ковры, двери из витражного стекла, лепные вазы, расшитые покрывала и даже канарейка, сидящая в золотой клетке; а еще — низко подвешенные сверкающие хрусталем люстры.

Эта со вкусом декорированная квартира была построена в 1920-х годах, когда многие художники из-за возросшей на Монмартре арендной платы были вынуждены перебираться на другой берег и жить в надстройках — ближе к небу. Петра унаследовала ее от какой-то итальянской тетушки, занимавшейся парфюмерным делом в Париже в 60-х годах. В семье Петры никогда не было недостатка в деньгах или недвижимости. У ее брата есть квартира в Риме, у младшей сестры — дом в Лос-Анджелесе. Оба выбрали творческие профессии: он художник, она — актриса. Зарплата Петры позволяла ей вести тот образ жизни, который ей нравился. Но я никогда не завидовала материальному благополучию подруги. В настоящее время у меня тоже денег более чем достаточно. В какой-то степени благодаря финансовой успешности, Петра всегда уверенно стремилась к достижению цели, идя к ней наикратчайшим путем. Это распространялось и на мужчин, появлявшихся в ее жизни.

— Гай придет сегодня вечером на чай, — весело сообщила Петра, когда я вошла.

Я прошла мимо нее в гостиную, наслаждаясь захватывающим видом, открывавшимся с балкона ее квартиры. Элегантный Париж лежал передо мною, растянувшись с востока на запад, словно спящая сказочная принцесса. Я вышла на балкон и не отрываясь смотрела на панораму — Сакре Кер на севере; восточнее, вдоль Сены — трубы заводов, извергающие клубы дыма.

— Что ты сказала Эйдану о Гае? — спросила из комнаты Петра.

Я не ответила. В настоящий момент меня гораздо больше интересовали причины, по которым она познакомила меня с Гаем, чем то, как я буду решать возможные проблемы с Эйданом.

— Гай очарователен, не правда ли? — настойчиво продолжала Петра, входя в комнату с подносом, на котором был кофе и птифуры. Она всегда обожала обсуждать запутанные отношения — как чужие, так и свои.

— Я удивлена, что ты не захотела оставить его для себя, — немного фальшиво ответила я.

Петра сделала вид, что не заметила моего тона.

— Он не в моем вкусе. Предпочитаю более неординарный тип. Это ты всегда западала на буржуа.

— Петра, о чем ты?

Она поставила поднос.

— Эйдана трудно назвать авангардистом, не правда ли? — ответила она сладким голоском. — Он всего лишь занимается продвижением талантов. — Петра села на белый диван; ее губы сияли перламутром, маленькие аккуратные ручки подпирали русалочий подбородок. Ей сейчас как всегда хотелось подвергнуть сомнению устоявшиеся взгляды.

— Петра, что ты пытаешься мне доказать? — прямо спросила я. Мы знали друг друга достаточно давно, чтобы ходить вокруг да около.

Она рассмеялась:

— Я думаю, тебе полезно сейчас общаться с другими людьми, да ты и сама об этом знаешь.

Мне стало не по себе.

— И ты, кажется, этому рада.

— Может быть. Но только потому, что я вижу твою чрезмерную зависимость от Эйдана. Для реализации проекта тебе понадобится освободиться от чужого влияния. Ты не можешь прятаться за спиной своего агента, и, в любом случае, ему было бы неплохо почувствовать неуверенность в стабильности ваших отношений — на время.

Я глотнула эспрессо и с любопытством посмотрела на нее:

— То есть?

— Ты очень много значишь для него, Эстер. Ты самая талантливая в его галерее. Он нуждается в тебе: благодаря тебе его бизнес держится на плаву. Но в преддверии аукциона ваши отношения становятся слишком напряженными. Мне кажется, небольшая дистанция вам не помешает.

— Тебе известно что-то такое, чего не знаю я? — Может, кто-то в Париже видел Эйдана вместе с Жаклин?

— Нет. — Петра, казалось, была искренне удивлена. — Нет, но я считаю, что аукцион окажет на твою жизнь большее влияние, чем ты предполагаешь. Тебе нужно быть осторожнее и никому не позволять вмешиваться в свое творчество. Не давай Эйдану манипулировать тобой или твоим искусством. Этот проект — блестящая идея, но она сможет реализоваться в полной мере только если ты будешь независима в своей работе. Я не хочу, чтобы тебя постигла неудача.

Я села рядом с ней.

— Спасибо за совет, Петра. Я учту это. Эйдану очень неприятна идея моей продажи. Но роман с французским хранителем музея не поможет создать необходимую дистанцию. Он лишь навредит. Мы с Эйданом переживали разные моменты, получше и похуже, но мы всегда были друг с другом честны — по крайней мере, я так думаю. В последнее время наши отношения стали довольно запутанными. И роман на стороне лишь усложнит ситуацию. А уж если об этом что-нибудь узнает пресса, этот день станет днем их триумфа. — Я сама удивилась, когда почувствовала на глазах слезы.

Петра, казалось, не заметила их или предпочла не обращать внимания на мой приступ жалости к себе. Она вздохнула и перевела взгляд на папку, лежавшую на столе.

— Хорошо, милая, но потом не говори, что я не предупреждала тебя. Главный интерес Эйдана — деньги. Я сказала тебе об этом, как только мы его впервые увидели.

С момента нашего с Эйданом знакомства прошло почти десять лет, и большую часть этого времени мы были вместе. Я ощутила легкое раздражение оттого, что Петра считает, будто знает его лучше, чем я.

— Спасибо, Петра, но в этом вопросе давай сойдемся на том, что мы не можем прийти к единому мнению. И лишь для прояснения ситуации напомню, что в ту первую встречу именно ты говорила, что считаешь его богатым. Не похоже, чтобы он тогда стремился к наживе.

— Ладно, ладно, — ответила она. — Но все меняется. Ты, кажется, совсем не ценишь того, что становишься буквально символом поколения. Будет лучше, если ты поймешь это, — тогда ты сможешь справиться с народной любовью.

Когда Петра подошла к столу, на котором лежало множество эскизов, мне вспомнились слова Эвы о соревновании между нами. Может, на самом деле моя мать имела в виду честолюбие? Я склонялась к мысли, что из нас двоих именно Петра всегда знает, чего хочет от жизни. Она была нацелена на успех. Я занималась искусством ради забавы, своеобразной терапии вытеснения; оно стало значить для меня больше лишь со временем. Я приобретала репутацию и использовала популярность как объект для исследования, — идея о том, чтобы играть разных людей, была отличным для этого способом, к которому я частенько прибегала. Превращения осуществлялись сами собой, независимо от меня. Я начинала понимать, как это происходит, на примере Петры: ее будущее всегда казалось ей ясным, она была из тех, кому слава лишь помогает творить.

— Ну, хорошо, дорогая, — прервала Петра мои раздумья. — Не будем больше тратить время на обсуждение твоей личной жизни. Вот, посмотри сюда.

Петра выросла в семье, все члены которой добились успеха. Она усвоила основные его слагаемые еще в раннем детстве. Это значит, что если Петра что-то обещает, она это сделает, и вовремя. Я готова была признать, что работа над серией «Обладание» не отличается от любой другой, которой мы вместе занимались. Петра уже опережала меня по степени подготовки.

Я подошла к столу и присоединилась к ней. Один за другим Петра доставала предварительные эскизы, и мы по очереди рассматривали их. Она принялась одевать моих героинь в своем неподражаемом стиле. В ее идеях чувствовалось предвидение модных тенденций, смелость, законченность и вдохновение. Петра проявила весь свой художественный вкус, возможно даже, это была вершина ее таланта. У меня сразу поднялось настроение и захотелось соответствовать.

В течение четырех недель с начала проекта Петра и ее помощники, не зная ни сна, ни отдыха, находились в постоянном поиске тканей и аксессуаров, идентичных костюмам моих героинь. И она попросила Тьерри ле Комт, нового элитного производителя ювелирных изделий в Париже, изготовить для меня поддельные украшения, соответствующие драгоценностям на картинах. Пока я старалась постичь своих героинь изнутри, пытаясь угадать их мысли, Петра так же старательно работала над их внешним обликом.

Мы вдохновенно проработали над эскизами четыре часа, что напомнило нам времена студенчества. Под конец я уже позабыла о беспокойстве, которое вызвали у меня слова Петры, сказанные утром за кофе, и чувствовала, что готова продолжать работу.

Как и говорила Петра, вечером пришел Гай, и я с облегчением заметила, что он поприветствовал меня с небрежностью старого друга. Была пятница, и он радостно сообщил нам, что едет за город — провести выходные с женой. После этих слов я окончательно расслабилась. Когда я объяснила цель своей поездки в Нант, он с понимающим видом взглянул на меня:

— А, чувственная мадам де Сенонн. Я понимаю, чем она так привлекла тебя.

— Я ведь не ошибаюсь, считая, что в ее взгляде таится что-то особенное?

— О да, — ответил Гай с видимым оживлением. — Но в таком случае мне придется оставить вас, чтобы отыскать недостающую часть мозаики. Это несложно сделать, и, я думаю, тебе будет интересно узнать о ее жизни.

Должна признаться, мои познания относительно картины были довольно скудными. Я выбрала мадам де Сенонн из-за ее лица. Мне нравятся произведения Энгра, и изображение Мари Маркоз показалось мне наиболее подходящим из всех написанных им портретов. Поначалу я не придавала деталям особого значения. Я выбрала Мари за то, что она спокойная, земная, и, я была уверена, смогла бы справиться с самой сложной ситуацией. Она, казалось, прекрасно чувствует себя в положении богатой женщины и абсолютно довольна тем, что принадлежит обеспеченному человеку. Мне также было приятно узнать, что во время создания картины ей был тридцать один год — как раз мой возраст.

Как и с остальными моими героинями, я видела, что образ Мари Маркоз не исчерпывается внешностью. Можно ли назвать то, что таилось в ее глазах, неуверенностью или опасением? Или же это была безучастность, отсутствие интереса ко всему, что ее окружает, распространенный результат благополучия?

В надежде получить ответы на свои вопросы, на следующее утро я села в сверхскоростной поезд, идущий до Нанта два часа. Как только мы выехали за город, я открыла монографию, которую взяла с собой в дорогу, и первая загадка открылась. Неудивительно, что Гай хотел найти для меня историю жизни моей героини. Ведь мадам де Сенонн являлась не совсем той, кем казалась. Портрет, датированный 1814 годом, — первый ключ к разгадке; дата ее свадьбы, 1815 год — второй. Сплошное наказание с этими французами и их любовницами, подумала я, пока поезд набирал скорость, проносясь мимо полей, казавшихся зелеными полосками. Мари Маркоз (1783–1828), родом из Лиона, не была девушкой из высшего сословия. По социальному статусу она принадлежала к средним слоям общества. Дочь торговца мануфактурными товарами, она находилась несоизмеримо ниже виконта. В период позирования Энгру Мари еще не стала аристократкой. Виконт де Сенонн лишь пообещал на ней жениться, но обручального кольца еще не было.

История Мари Маркоз довольно заурядна. Она вышла замуж за француза, текстильный бизнес которого потребовал переезда в Рим. Они развелись в 1809 году, а через несколько месяцев Мари стала любовницей виконта де Сенонна. Александр де ля Мотт-Барасе, виконт де Сенонн был богатым коллекционером и художником-любителем. Он жил в Риме. Известный покровитель искусств, де Сенонн позже стал Генеральным секретарем Королевского музея и членом Академии изящных искусств. Естественно, портрет известен как «Мадам де Сенонн» или «Виконтесса де Сенонн». Потому что для большинства зрителей, включая меня, ее статус жены был неоспорим. Но теперь реальная история заставляла меня отказаться от прежних убеждений.

Когда поезд подъезжал к Нанту, мое нетерпение возросло. То, что картина стала известна под именем, которое Мари получила после свадьбы, неудивительно, особенно если учитывать, как со временем увеличилась стоимость портрета и известность Энгра. «Мадам де Сенонн» — сравнительно ранняя его работа: художнику было всего тридцать четыре года, когда он написал этот портрет. Тем не менее картина считается одной из его лучших работ. Никто не мог бы сказать, что Энгр выбрал недостойную модель и что репутация одного из наиболее утонченных его образов запятнана. Я обнаружила, что была права в своих догадках, — но лишь отчасти.

Я собиралась провести в Нанте два дня: сходить в музей, чтобы посмотреть на Мари, провести ночь в обдумывании увиденного, затем прийти к ней снова на следующий день, чтобы закрепить впечатление. Нант — город достаточно буржуазный для такой предприимчивой леди, как мадам де Сенонн. Пока мы ехали, водитель на ломаном английском с гордостью объяснял мне, что Нант становится «новым Парижем», подходящим местом жительства для семейных образованных людей, для которых в столице слишком дорогая аренда и чересчур шумно.

Я вполне понимала почему. В течение столетий Нант сохранял все преимущества порта, построенного на реке города. Мы проехали мимо множества домов с железными балконами, принадлежавших в восемнадцатом веке судовладельцам. Дома выходили на реку Эрдр и были окружены каменными фигурами. Потом я увидела оживленный порт, простиравшийся вдоль всего устья Эрдра и соединявший город и реку с Атлантическим океаном. Мы пересекли один из многочисленных мостов, и направились в средневековый по стилю центр, сосредоточенный вокруг собора, южнее которого возвышался замок. Музей изящных искусств был расположен между замком и Ботаническим садом. И Мадам де Сенонн является главным драгоценным камнем в этой короне.

Когда я входила в огромное изысканное белое фойе музея, у меня зазвонил телефон.

— Привет, Эстер. Это Гай.

Я удивилась, что он звонит с Луары, где отдыхает с семьей, но, судя по голосу, он не испытывал никакого неудобства.

— Как продвигаются дела?

— Теперь мне известно все о неверности виконтессы, — ответила я.

Он засмеялся.

— Я рад. Слушай, Эстер, я договорился с одной из музейных смотрительниц, и она позвонит тебе. Надеюсь, она будет тебе полезна. Она знает все о картине «Мадам де Сенонн». Больше ничего сказать не могу.

Я поблагодарила его, но мне хотелось посмотреть на портрет в одиночестве. После моей попытки разделить минуты перед Викториной с Гаем и Петрой, я осознала всю ценность индивидуального просмотра. Но не успела я спрятать телефон, как он снова зазвонил. Помедлив, я ответила.

— Меня зовут Сандрина Макон. Я звоню по просьбе Гая.

Сандрина предложила встретиться, извиняясь за то, что она сейчас не в галерее, поскольку сегодня суббота. Я пригласила ее прийти попозже ко мне в гостиницу на чай, и она, к моему удовольствию, согласилась. Теперь у меня есть возможность самой встретиться с мадам де Сенонн с глазу на глаз.

Я устремилась к ней, сверяясь с картой музея. Ее было легко найти: подняться по лестнице, затем пройти через главную галерею, в конце которой расположен ее собственный маленький круглый зал.

Великие картины подобны знаменитостям. Они невероятно притягательны издалека, но при более близком знакомстве часто оказываются не такими блистательными, как ожидалось. Но к Мари Маркоз это не имело никакого отношения. Ее портрет не разочаровывает. Стоя за метр от картины, начинаешь ощущать ее присутствие. Первое, что я почувствовала, было удивление. Ее непроницаемость вызывала смущение. В отличие от Кристины и Викторины, которые, казалось, были готовы поделиться с вами своими мыслями, Мари Маркоз глядела недоверчиво и не спешила завязывать знакомство. Она никому не хотела рассказывать о своем прошлом, или, скорее, о настоящем. Я тотчас же поняла, что мы похожи.

Это была темноволосая красавица, сидящая вполоборота и глядящая прямо в глаза зрителю. Еще Леонардо да Винчи изобразил в такой позе Мону Лизу, и потом портретисты часто использовали ее. Но Энгр наклонил Мари вперед, на роскошные горчично-желтые подушки, что привлекало внимание к ее талии и округлой груди. Эта откровенно сексуальная лоза резко контрастирует с отстраненным взглядом на идеальном овале лица. В портрете есть некая призрачность, которая усиливается благодаря зеркалу, висящему за спиной Мари, давшему Энгру возможность показать инкрустированную рубинами и бриллиантами гребенку в волосах женщины.

Мари одета в гранатово-красный бархат. Ткань немного потерлась на сгибах, свидетельствуя о том, что платье часто надевали. Энгр был необычайно привязан к деталям и с фанатичностью стремился передать моду того времени. Интересно, хотел ли он поношенностью наряда намекнуть на то, что женщина уже была замужем?

Наряд украшен буфами, и, в подражание манере шестнадцатого столетия, надрезы на верхней части одежды открывают нижнее платье из серо-серебристого атласа, контрастирующее по цвету. Правая рука непропорционально длинна и, по-змеиному изогнувшись, лежит на коленях.

Шею Мари окаймляет трехъярусный воротник из блонде — шелкового кружева тонкой работы с завязками, что было очень модно в то время. Воротник пенится как шампанское, подчеркивая нежную миндального цвета кожу. Полупрозрачная тафта едва прикрывает грудь и плечи, придавая коже перламутровое сияние. Ложбинка на груди привлекает внимание благодаря трем золотым цепочкам, на одной из которых висит флакончик для духов, на другой крест, а третья усыпана драгоценными камнями с нефритом в центре.

Я решила, что это идеальный образ для моего первого представления. Тело мадам де Сенонн излучает сладострастие. Я буду выставлена на продажу и должна выглядеть как можно привлекательнее. Красное платье — замечательная метафора, оно свидетельствует о чувственности, а обилие украшений — о высокой стоимости и доступности, — но за определенную цену. На Мари слишком много драгоценностей, которые, как я заключила, были подарены виконтом. Для дамы с хорошим вкусом это перебор. Мари Маркоз не всегда принадлежала к высшему обществу. И я, честно говоря, тоже. Интересно, как ее приняло чопорное семейство виконта? Я заметила, что уши у Мари проколоты. Вместе с разрезами на одежде это едва ли можно назвать внешними атрибутами аристократии, — по крайней мере, в то время.

В правой руке Мари держит льняной носовой платок, привлекая внимание к семи кольцам на пальцах. Левая рука уперлась в подушки, а из-за спины струится шелковая индийская шаль, которая словно выходит за пределы рамы подобно ускользающему дыму. Мой взгляд остановился еще на одной особенности. За зеркало позади Мари воткнуто несколько визитных карточек, на одной из которых написано имя художника. Это также не является признаком знатного сословия, а говорит скорее о довольно скромном происхождении. Я решила, что каким-нибудь образом включу эти детали в представление.

Я планировала, что в серии «Обладание» мадам де Сенонн будет олицетворять красоту через метафорическое проявление богатства и сексуальности, но теперь мне открылся более глубокий смысл. Мари Маркоз была немного неискренна — женщина, которая скрывает свои намерения. Она пошла ва-банк и, как известно из ее истории, выиграла.

— Для меня большая честь познакомиться с такой известной художницей. — Сандрине Макон слегка за пятьдесят, у нее редкие седые локоны и крошечные веснушки на кончике маленького аккуратного носика. Из-за невысокого роста она напоминает мышь, однако держится с достоинством. Ее мягкая кукольная ручка легко пожала мою руку. — Мы гордимся тем, что вы гостите в Нанте.

Я не была уверена в искренности такого приема, но улыбнулась в ответ: друг Гая — мой друг. Мы пили черный чай «Ерл Грэй» в безлюдном кафе моей гостиницы. Сандрина оказалась блестящей рассказчицей и щедро поделилась со мной всем, что ей известно о Мари.

— Когда виконт объявил, что собирается жениться на своей любовнице, его семья пришла в ужас, — начала Сандрина полным драматизма голосом; глаза ее при этом блестели. — Едва ли Мари признавали достойной войти в их семейство — и в моральном, и в социальном плане. Невзирая ни на что, виконт все-таки женился на ней. Их союз просуществовал четырнадцать лет и прервался со смертью Мари в 1828 году. Семь лет спустя виконт вновь женился и пожелал убрать из дома портрет бывшей супруги. Картину отнесли к его старшему брату, но неприязнь, которую тот питал к первой жене своего младшего брата, не прошла после смерти Мари. Вместо того чтобы повесить портрет на стену, он запер его на чердаке. В течение следующих нескольких лет кто-то залез туда и порезал картину ножом. Никто так и не признался в совершении этого «убийства», равно как и не осмелился предположить, зачем кому-то понадобилось портить такое прекрасное произведение искусства. Наверное, портрет порезал одержимый злобой брат виконта, которого, кроме прочего, могли подвигнуть на это проколотые уши Мари и разрезы на платье, нарисованные Энгром. Но загадка остается неразгаданной до сегодняшнего дня.

У меня была маленькая комната без окон. Глубокой ночью я лежала, слушая жужжание кондиционера, и размышляла о Мари. Первое мое впечатление о ней — успешная, довольная собой женщина, состоящая в законном браке — сменялось более сложными противоречивыми умозаключениями. Картина все еще стояла перед моим мысленным взором, и я с жадностью впитывала ее. Мари гордилась своей красотой больше, чем своим статусом или социальной значимостью. Энгр уловил двойственность ее натуры: внешняя смелость, но постоянная скрытая неуверенность в себе. Как можно это использовать в моем проекте? Я вдруг с неудовольствием поняла, что эти особенности отражают мое собственное психологическое состояние. Реализуя проект, я должна буду выставить себя на всеобщее обозрение. Как и Мари, я отдавала себе отчет в поверхностном восхищении, которое в моем случае основано на прошлых успехах и моей неадекватно возросшей популярности. Но в глубине души я пыталась обрести ощущение своей значимости как художника и как женщины. И мне будет нетрудно передать на аукционе то сочетание доступности и тревоги, которое было в Мари. Я надеялась, что смогу передать таинственность ее натуры, но в то же время боялась, что публика почувствует мой страх.

Теперь мне ясно, что как символ обладания Мари многогранна. Сначала за красоту и нрав ее любил покровитель, затем — за эстетические качества — художник. Но семья Сенонна остерегалась их — как Мари, так и произведения искусства, для которого она послужила моделью. По иронии судьбы сегодня портрет Мари Маркоз бесценен, а имя де Сенонн вспоминают только в связи с ней. Даже этот зловещий шрам на картине стал незаметен для почитателей шедевра.

Как только я уснула, раздался телефонный звонок. Я ожидала услышать Эйдана, но это оказалась Петра. Ее голос сипел от недосыпания. Я с беспокойством зажгла ночник.

— Я всю ночь бродила в интернете в поисках настоящего алого бархата времен Первой империи[10] для платья мадам де Сенонн, — сказала она.

— Господи, Петра, сейчас четыре часа утра!

— Знаю, но ты послушай. Бархат имеет такую ценность, что большинство коллекционеров отказываются его продавать, когда слышат, что его будут кроить и резать. Они считают, что это кощунство.

— Ну и ладно, — постаралась я ее утешить, параллельно раздумывая над тем, что являлось истинной причиной такого раннего звонка. — Мы же договорились, что это не принципиально. Всегда можно использовать современную ткань.

— Я знаю, Эстер, но я звоню не поэтому, — в голосе Петры появились торжествующие нотки. — Я нашла ее шаль.

— Что ты имеешь в виду?

— Это подлинная шаль Мари: тот же цвет, покрой, все. На сайте упоминается картина.

Я села на постели.

— Невероятно.

— Зайди в сеть. Я напишу тебе их адрес. Покупай ее прямо сейчас, пока кто-нибудь другой ее не перехватил. — Энтузиазм Петры был заразителен.

— Хорошо-хорошо! Я позвоню, когда увижу ее. — Я включила ноутбук, нашла сообщение Петры и набрала указанный адрес. Постепенно, пиксель за пикселем, на экране появилось изображение шали цвета слоновой кости, совсем как у мадам де Сенонн. Я взглянула на репродукцию в книге: Петра права, они идентичны. Я жадно прочла сведения, предоставляемые antiquetextiles.com, который находится где-то в США:

Сокровище для коллекционера! Цельнокроеная прямоугольная шаль с обработанными краями считалась писком моды во времена Империи. Шаль сделана из шелка на твиловой основе и украшена каймой с цветочным орнаментом. Ее размеры: 19, 5 на 96, включая бахрому.

Я нервно кликнула «покупаю», обязуясь в течение сорока восьми часов предоставить 2000 долларов. Сразу после этого я позвонила Петре.

— Я купила ее. Будем надеяться, это такая же. Что еще ты отыскала? Как насчет будуара Викторины: можем ли мы подобрать что-то оригинальное и для нее?

Петра засмеялась:

— С шалью нам просто необычайно повезло. На прошлой неделе я говорила с Каролиной Джонс из «V&А». Она утверждает, что вещи, оставшиеся с тех времен, — редкость.

— Будем довольствоваться тем, что хотя бы шаль не поддельная, — сказала я. — А теперь ложись спать.

— Еще одна деталь, — небрежно произнесла Петра. — Манжеты и воротник мадам де Сенонн сделаны из блонде. Когда будет время, зайди на второй сайт, адрес которого я тебе отправила. В восемнадцатом веке блонде изготовляли в Кане и его пригороде, это в Нормандии — около двух часов езды от Парижа. Я нашла производителя старинных кружев недалеко оттуда, в Байи. Он говорит, что у него есть оригинальные кружева того времени. Думаю, туда следует съездить. Гай тоже хочет посмотреть. Ты можешь в понедельник?

— А у Гая какой интерес? — подозрительно спросила я.

— Ну, это его работа, моя дорогая.

— Я подумаю. А сейчас ложись спать.

Хоть я и пожелала Петре спокойной ночи, сама я не могла уснуть. Поэтому я воспользовалась ее советом, набрала указанный адрес и прочла о кружеве мадам де Сенонн, что помогло отвлечься от мыслей о Гае.

Кружево блонде изготовлялось во Франции из нелиняющего светло-бежевого китайского шелка с помощью специальных катушек. Впоследствии название «блонде» распространилось и на линяющий шелк («белое блонде»), а также на черный крашеный шелк («черное блонде»). Кружево производилось во Франции в Байи, рядом с Каном, а кроме того, в Шантильи в середине восемнадцатого века и в Англии (Дорсе) в 1754–1780 годах.

Перед революцией 1789 года кружево блонде изготовляли в светлых тонах и украшали цветами. Позже возник более яркий, «испанский» стиль. Производство блонде, включая первоначальный вариант, возобновилось во Франции в девятнадцатом веке. Согласно герцогине д’Абрант, вышедшей замуж в 1800 году, кружево было очень модно и использовалось для отделки платьев из ее приданого.

Я никогда не думала, что буду в полшестого утра читать о старинных кружевах, но сейчас я испытывала восторг. Лишь когда забрезжил желтоватый январский рассвет, я опомнилась и посмотрела на мадам де Сенонн. Нам с ней предстояло пройти самое главное испытание за всю мою карьеру. Мы должны будем предстать на аукционе Сотби перед журналистами со всего мира и людьми, чья работа связана с искусством. И кто-то назовет мою цену. Я знала, что любая подлинная вещь из наряда Мари добавит мне уверенности в себе, но не могла бы объяснить почему. Перед тем как лечь спать, я отослала Петре короткое письмо:

Нужно купить кружево. Я вдруг отчетливо поняла необходимость иметь что-то идентичное ее костюму. Не возражаю против красного бархата, если старинным будет все остальное. Э.

P. S. Буду рада, если Гай тоже поедет. Может, он сумеет установить подлинность кружева?

Сквозь легкий туман над полями Нормандии пробивалось солнце. Гай ехал по автостраде из Парижа, громко включив Майлза Дэвиса, надев солнцезащитные очки и наполовину открыв окна. Мы направлялись в Байи, где нас ждал продавец старинного кружева, пообещавший подобрать оригинальное блонде.

Петра оживляла поездку рассказами о недавних находках: меховой палантин для Изабеллы д’Эсте, который она добыла в Праге, а также, хвастала она, главное приобретение — молитвенник королевы Елизаветы, сделанный в 1550 году — для моей Кристины. Успехи Петры были впечатляющими. Выбор оказался на редкость удачен: дочь Генриха VIII Елизавета I взошла на трон при жизни Кристины.

Костлявые пальцы продавца кружев перебирали тончайшие кусочки ткани, словно перед нами были драгоценности, и выкладывали каждый образец на небольшой стол, покрытый черным бархатом. Блонде оказалось хрупким на ощупь кружевом цвета сметаны, сияющим шелковым блеском. По просьбе Петры продавец позволил мне примерить воротник, и тот удобно лег мне на шею, чуть щекоча кожу. Гай взглянул, похвалил и вполголоса заговорил о чем-то с продавцом. Мы договорились о цене, которая показалась нам приемлемой. Какая-то девушка, наверное дочь продавца, бесшумно вышла из тени, завернула кружева в темно-синий бархат, положила в черную коробку и перевязала ее фиолетовой лентой.

Когда мы выходили с нашим сокровищем в яркий солнечный день, Гай широко улыбался.

— Это надо отпраздновать. Кружево прелестно! Здесь неподалеку, всего в двадцати минутах езды, есть изысканный ресторан, расположенный в замке восемнадцатого века. Именно там собиралось общество мадам де Сенонн.

Гай был прав. Мы словно попали в прошлое. Несколько посетителей вполголоса разговаривали за обедом, и в необычайной красоты зале раздавался мерный гул. Высокие окна от пола до потолка выходили на декоративный сад с подстриженными деревьями, дорожками, покрытыми гравием, и маленький фонтан, вода в котором сверкала на солнце.

Мы заказали местные деликатесы: свежие устрицы, куриный паштет в кальвадосе и сливках, сыр «Пти Ливаро» и грушевое мороженое. Из напитков мы выбрали лимонное «Сансерре».

Я подняла бокал:

— За мою подругу и потрясающего дизайнера.

Петра улыбнулась, Гай подмигнул, и мы выпили.

Было уже темно, когда мы вернулись в Париж, и Гай отвез нас на Монпарнас. Между мной и Гаем целый день ощущалось растущее напряжение. Он спросил, не хочу ли я с ним поужинать.

— Не то чтобы не хочу, скорее не должна. Но в любом случае спасибо.

Гай понимающе кивнул, но выражение лица у него было затравленное. Когда мы обнялись, прощаясь, он вложил мне в руку маленький сверток.

Как только мы с Петрой зашли в квартиру, я открыла его. Внутри оказалась длинная золотая цепочка, на которой висел маленький флакончик для духов. Петра осмотрела подарок, ее глаза загорелись, и она кинулась к монографии Энгра.

— Это копия ожерелья Мари Маркоз, известного как «кассулетт», — сказала она.

Внутри стеклянного пузырька я нашла свернутую в трубочку записку:

Очаровательный талисман для твоего аукциона от очарованного парижанина.

21

У Эйдана было грозное выражение лица.

— Ты видела «Кларион»? — спросил он.

У меня душа ушла в пятки, но я заставила себя посмотреть на обложку. Слава Богу, писали о Гае. Нас сфотографировали вчера вечером, когда он целовал меня в щеку на прощание у квартиры Петры. Вряд ли можно было говорить о соблюдении договора со стороны «Клариона». Джон Херберт обещал сообщать обо всех сведениях, касающихся меня, которые появятся до аукциона. Тем не менее я не сдержалась и с облегчением усмехнулась.

— Так что между вами происходит? — раздраженно спросил Эйдан.

— Гай хороший друг Петры, — ответила я, не позволяя испортить себе настроение. — Мне нравятся люди его типа. Он веселый и эрудированный, и он также очень помог мне в моих поисках.

— И это все?

— Эйдан, перестань. Пожалуйста, не веди себя как собственник.

— Эст… — начал он надломленным голосом.

— Это получилось не специально. Мы вышли из машины. Гай ездил со мной в Нормандию, чтобы найти редкое кружево для моего представления. Петра тоже там была.

Эйдан поднял брови и взял мою сигарету. Он уже давно не курил.

— Может, это и правильно. Чтобы люди не знали наверняка, вместе мы с тобой или нет, — я попробовала растопить лед.

Он затянулся.

— Знаешь, когда я предстану на аукционе, я не хочу, чтобы все думали, будто мой агент — это мой мальчик на побегушках, который продает меня на неделю. Мне нужно, чтобы люди задумались над моей значимостью.

— И сплетни о том, что ты спишь с французским музейным смотрителем, помогут им это сделать? — ядовито спросил Эйдан.

Я вспомнила слова Петры.

— Это получилось само собой, и поверь, что я не увлечена Гаем. Я лишь хотела сказать, что внимание прессы может переключиться с нас на него, что было бы неплохо перед аукционом. Вообще, я собираюсь попросить Гая сопровождать меня на ужин в галерее Тейт Модерн в следующем месяце, когда ты будешь в Нью-Йорке.

— Ты думаешь, что он настолько глуп, что позволит использовать себя подобным образом?

— Эйдан, он женат и счастлив в браке.

— На данный момент — да. Но ты ведь собираешься напустить на него прессу. Будем надеяться, он успеет все объяснить жене до того, как его фотографии попадут на первую полосу.

— Ты слишком драматизируешь.

— Эстер, я знаю, что ты любишь играть с прессой по их правилам, но они упрямее и злее тебя. Гораздо злее.

— Я расцениваю это как комплимент, — ответила я. — Но все-таки, когда ты едешь в Нью-Йорк?

Эйдан не собирался менять тему разговора и промолчал.

Я попробовала снова:

— Как там дела?

— Довольно неплохо, — хмуро ответил он, потушив сигарету. — Я собираюсь улететь в понедельник, отсутствовать три недели, встретиться с твоими возможными покупателями и обсудить в общих чертах наши с Грегом планы на будущее. А также как можно чаще видеться с Сэмом.

— И с Каролин? — Зачем мне понадобилось спрашивать о его бывшей жене?

— Естественно, я ведь не могу встречаться с Сэмом без Каролин, правда? — ответил Эйдан. — Она его мать. А ты едешь со мной?

— Через две недели мне нужно побывать в музее Фрика. Я хочу съездить туда перед приемом, организованным Тейт. А в каком аспекте вы собираетесь с Грегом обсуждать будущее?

Эйдан не смог сдержать энтузиазма:

— Нам с Грегом очень полезно начать более тесное сотрудничество. Необходимо наладить прямую связь, благодаря которой мы сможем общаться с коллекционерами из США. Для большинства английских художников круг покупателей ограничивается Европой, что неправильно.

Я спросила себя, насколько доход от моей продажи будет способствовать осуществлению этой цели.

— Ты удачливей других, — добавил он.

— Что ж, спасибо, Эйдан. Но я думаю, тут дело скорее в трезвом расчете, чем в удаче.

— Я не хочу сказать, что ты ничего не делала для успеха, но ты понимаешь, что такое бизнес. Должен признать, что эта идея с продажей привела к небывалому взлету твоей популярности. Если ты сможешь успешно осуществить свой проект, выиграют все. Я лишь помогаю тебе оставаться на вершине. Ради нашего будущего.

— Я понимаю, но ты же знаешь — дело ведь не только в деньгах.

— Эстер, как без денег можно заниматься творчеством? Ты ведь не будешь работать даром.

Я промолчала. Никогда раньше я не видела, чтобы Эйдан был так озабочен финансовой стороной дела.

— До тех пор, пока цена не станет слишком высокой, Эйдан.

— О чем ты?

— Я имею в виду, что не хочу изменять своим эстетическим принципам. Изменять самой себе. Подсчитывание возможной выручки выводит меня из себя.

Теперь он внимательно смотрел на меня, словно ждал, что я запнусь и замолчу.

— Но ты единственная, кому в голову пришла идея продать себя на аукционе, помни об этом.

Я ощущала спокойствие и невозмутимость.

— Да, но для меня главной является творческая сторона.

— Знаю, Эст, потому-то я и здесь: чтобы помочь тебе извлечь материальную выгоду из своего творчества. Тебе не о чем беспокоиться.

— Но я чувствую давление.

— Это связано не с деньгами, а с тем, чтобы ты в полной мере проявила свой талант. Деньги лишь дают такую возможность.

— Надеюсь, ты прав.

— Ты переживаешь по поводу аукциона? — удивился Эйдан.

Я не ответила. Мне не хотелось давать ему власть над собой и выказывать сомнения. Но приятно было видеть, что проект уже не безразличен Эйдану, хоть его бурная деятельность и вызывала некоторое беспокойство.

Я поняла, что начинаю нервничать. Мне не хотелось бы стать посмешищем на аукционе и превратить свою продажу в фарс. Зря я читала Геродота, которого дала мне Жаклин Квинет. Идея о доплате за нежеланных дев не давала мне покоя, выводя из равновесия.

— Где мы будем сегодня ночевать? — спросил Эйдан неожиданно спокойным тоном.

Я удивилась.

— Всюду дежурят журналисты, — мрачно ответила я. — Спрятаться негде.

Он вытащил из кармана связку ключей и покрутил ею передо мной.

— Что это значит?

Эйдан выглядел очень довольным собой.

— Я нашел убежище для нас.

— Что, за городом?

Он рассмеялся.

— Не совсем. Я подумал, тебе понравится путешествие по дороге воспоминаний, в то время, когда ты не была еще так известна. В центре густонаселенного Сохо проще оставаться незамеченными, чем где-либо еще. Мне кажется, нам нужно побыть немного вдвоем, как ты считаешь?

Я взяла у него ключи и прочла адрес. Это почти рядом с его квартирой на Бик-стрит, недалеко от площади.

— Я, наверное, руководствовалась шестым чувством, когда выбирала портреты.

— То есть?

— Когда Мари познакомилась с виконтом, он был женат на другой.

Эйдан поморщился.

— Их роман был тайным, — продолжала я. — Когда Энгр писал портрет Мари, она была еще не женой, а любовницей виконта.

— Все это было очень давно, Эстер. Я хочу, чтобы люди знали о наших отношениях. Чтобы весь мир увидел, как я люблю тебя.

Этот порыв смутил меня.

— А как насчет Жаклин? — ядовито спросила я.

Вопрос ошеломил Эйдана.

— А как насчет Гая?

— Честное слово, Эйдан, в моей жизни нет никого, кроме тебя.

Он отступил и пристально посмотрел мне в глаза, пытаясь увидеть в них правду. Потом нежно взял меня за локти, и его глаза засверкали ослепительным блеском. Они пронзали меня словно иглы.

— Наверное, нам следует больше доверять друг другу. И перестать так глупо разрушать то, что мы имеем, — сказал Эйдан.

Поздно вечером я проскользнула сквозь толпу в Сохо, оставшись незамеченной, и зашла в квартиру. Размером примерно с коробку для обуви, она тем не менее включала душ, комнату, служившую одновременно спальней и гостиной, и крошечную кухоньку. Стены были разрисованы магнолиями. Над кроватью Эйдан повесил нашу черно-белую фотографию, сделанную много лет назад Рут — или Сарой? Мы стоим на мосту в Ватерлоо, светит солнце. Я положила фотоаппарат в углу кровати, затем легла сама и принялась думать о потрясающей способности Эйдана прощать и о призраках нашего общего прошлого.

22

— Эстер, я никогда не видела тебя такой.

Мы с Петрой сидели друг против друга в пенной ванне и курили марихуану. Несмотря на то что мы зажгли все свечи на нашей люстре с фруктами, в студии все равно было темно. Нам нравилось представлять себя музами. Это было в воскресенье, после того как Эйдан стал моим агентом.

— Когда он рядом, я не могу сосредоточиться ни на чем из того, что он говорит. Я совершенно раздавлена его присутствием, — ответила я.

Петра подняла брови и затянулась.

— Кажется, что каждое его движение находит отзыв в моем теле, словно мы танцуем парный танец, — продолжала я.

Теперь она захихикала.

— Я буквально физически ощущаю местоположение его руки, то, как мы одновременно киваем, потоки воздуха между нами — кажется, что атомы закипают и отпрыгивают один от другого.

Петра расхохоталась, и я вскоре тоже. Мы смеялись, пока у нас не разболелись животы. Несомненно, сочетание легких наркотиков и сильной влюбленности открыло самую сентиментальную часть моей души. Но я говорила правду: Эйдан действительно поразил меня в самое сердце.

Я не знала никого похожего на него. Во-первых, он гораздо моложе всех тех, с кем я встречалась до этого — и прежде всего Джеффа. Эйдану было не больше тридцати, в нем чувствовалась энергия и жажда впечатлений. Он знал, чего хотел от жизни, и спешил получить это. А также он был иностранцем, выходцем из страны, казавшейся мне недосягаемой и желанной. Я никогда не была в США, и Нью-Йорк всегда оставался предметом моих грез. Это город, где Энди Уорхол открыл свое предприятие, где Пегги Гуггенхейм основала галерею, где у Ива Кляйна есть свой магазин. Там находился Музей современного искусства и музей Фрика — коллекции картин, способные любого привести в трепет.

Эйдан казался живым символом всего этого. Он, как и я, преклонялся перед искусством и имел широкие познания в его истории. Ключевая разница между нами заключалась в том, что Эйдан не творил. Зато он обладал талантом бизнесмена, что являлось еще одним, не характерным для британцев качеством. Он по достоинству оценил мою значимость как художника и потенциал британской творческой среды в целом. Эйдан любил веселиться, но воздерживался от приема наркотиков. И в первый год нашего знакомства он летал из Нью-Йорка в Лондон и обратно с невозмутимостью сельского жителя, ежедневно ездящего на работу на пригородных электричках. В то же время Эйдан являлся очень сильной личностью. Казалось, он может воодушевить любого, с кем заговорит.

Как Эйдан и обещал, в течение года состоялась моя первая персональная выставка, а вскоре он также стал агентом Билли, Сары, Рут и еще нескольких художников нашего выпуска. Лондон представлялся ему кузницей молодых талантов, и он помогал раздувать меха. Эйдан не стремился сразу продать работу. Он вывешивал ее на выставке и наблюдал, как ее стоимость неуклонно растет. К моменту продажи цена десятикратно превышала ту, что была заявлена вначале.

Невзирая на энергичность и готовность к борьбе в бизнесе, Эйдан проявлял крайнюю сдержанность, когда дело касалось личной жизни. В первый год знакомства мы проводили вместе много времени, но мне почти ничего не было известно о его жизни за океаном. Эйдан хотел, чтобы я оценивала его по тому, что он делает здесь и сейчас, и часто повторял, что предпочитает жить настоящим. Что ж, такой подход меня вполне устраивал. В конце концов, мне тоже не хотелось вытаскивать скелеты из своего шкафа.

Когда наши отношения стали более близкими, все получилось совсем иначе, чем я могла представить, хоть я и была уверена в таком исходе с момента нашей первой встречи, когда Эйдан пришел с деловым разговором в студию и застал меня посреди хаоса. Я с терпением и пониманием относилась к его сдержанности и к тому, что он не готов сделать первый шаг. Я не стремилась к близким отношениям, не желала никаких обязательств, но то растущее чувство единства между нами отражалось во всем, чем бы мы ни занимались.

Эйдан снял старое ателье рядом с Тули-стрит в качестве временного офиса и склада. Шли месяцы, и мы проводили вместе все больше и больше времени. Я помогала Эйдану подбирать художников, и мы планировали нашу первую серьезную выставку. Когда он уезжал в Нью-Йорк, я с головой окуналась в работу, веселилась с друзьями, как и раньше, но постепенно недели без Эйдана становились все тяжелее и невыносимей. Когда его не было рядом, я чувствовала себя совершенно опустошенной. Эйдан об этом не догадывался, и поэтому между нами ничего не происходило. И он ничего не рассказывал о своих делах в Нью-Йорке. Я начинала подозревать, что у него там есть какая-то женщина, отношения с которой он пытается выяснить. Но я слишком смущалась в его присутствии, чтобы открыто спросить об этом.

Однажды, в тот день, когда Эйдан должен был вернуться из очередной поездки в Нью-Йорк, я ждала его в офисе. К тому времени мы были знакомы уже около десяти месяцев, и на этот раз Эйдан отсутствовал четыре недели. Я трудилась с таким рвением, что это напугало меня. Я никогда не могла бы назвать себя трудоголиком: я работала увлеченно, но очень спокойно, без напряжения. Но теперь все было иначе. Я знала, что делаю это для Эйдана, и хотела, чтобы результат ему понравился.

Я была довольна тем, что в итоге получилось, и не могла дождаться, когда он сможет разделить мою радость.

Глядя на улицу с лестничной площадки его офиса, я увидела, как Эйдан идет по мощеной улице, низко опустив голову, с чемоданом в руке. Меня встревожило грустное выражение его лица: случилось что-то очень плохое.

Когда Эйдан заметил меня, на его лице показалась слабая улыбка, но глаза остались печальными, как туман над морем.

— Что произошло? — участливо спросила я.

— У меня выдалось несколько довольно сложных дней, — едва слышно проговорил он и отворил дверь.

Я побывала в супермаркете и теперь выложила содержимое пакета на импровизированный стол, потянула за колечко на банке и протянула Эйдану пиво. Он слегка улыбнулся, сделал глоток, потом сел на стул, тяжело вздохнул и закрыл глаза.

Я не стала интересоваться подробностями, а предложила сделать ему массаж спины.

— Я не знал, что ты умеешь, — сказал Эйдан.

— А чему, по-твоему, нас учили в общине? — спросила я и подошла к нему. Я положила большие пальцы на основание его шеи и начала делать осторожные кругообразные движения. Я никогда раньше не дотрагивалась до него, и это первое прикосновение взволновало меня.

Его мышцы были напряжены, и мне понадобилось некоторое время, чтобы расслабить их. Постепенно мои руки спустились к его лопаткам. В этот момент Эйдан взял мою руку и слегка поцеловал пальцы. Потом, не открывая глаз, повернулся, посадил меня к себе на колени и притянул ближе. Между нами проходил поток чего-то чистого, легкого и прекрасного. Наши тела медленно, но неизбежно слились в одно, пока, несколько часов спустя, мы, наконец, не разжали объятий. Когда мы снова обрели способность воспринимать окружающий мир, то обнаружили, что лежим на пыльном полу, среди картонных коробок, картин и холстов, занимавших почти все пространство кабинета. Эйдан медленно сел и положил голову на руки. Он глубоко дышал. Я лежала и смотрела на него, не зная, о чем он думает. Наконец он повернулся, посмотрел на меня и провел пальцем по моей щеке. Я сонно улыбнулась в ответ. Я чувствовала себя счастливее, самодостаточнее, чем когда-либо прежде. Словно наконец нашла себя.

— Я не думал, что это может произойти, — слабо проговорил он.

Эти слова пронзили меня словно нож. И только тогда я обратила внимание на выражение лица Эйдана. Он выглядел испуганным, словно только что нырнул на самую глубину бассейна и вспомнил, что не умеет плавать.

Как могла я настолько неверно истолковать его намерения? Мой язык прилип к небу, а сердце вырывалось из груди. Я потеряла дар речи. Вскочив на ноги, я схватила одежду, которую смогла найти. Эйдан пытался остановить меня, но я убежала. Я бежала по мощеной улице, подальше от офиса, от Тули-стрит, и не могла остановиться. Я спустилась к реке, пробежала мимо Тауэрского моста, мимо сонного Сити и помчалась дальше. Наконец я добралась до дверей Восточного дворца.

Только сейчас я поняла, что забыла надеть туфли. Мои ноги были черными от грязи и кровоточили. Петра открыла мне и позвала Билли. Вместе они отнесли меня на наш этаж и положили в кровать. Затем Петра приготовила мне ванну и помогла в нее забраться. Она вымыла мои волосы, намылила кожу и постепенно вытянула из меня признание.

Мне казалось, что я повисла над пропастью и стала крайне ранимой. Мне вспомнились портреты Фрэнсиса Бэкона, и впервые в жизни я осознала весь их ужас. Если бы Эйдан захотел, я позволила бы ему разрезать меня на кусочки, вытащить поочередно каждый орган, рассмотреть его, затем препарировать мой мозг, исследовать каждый канал, понять каждый нюанс, найти начало каждой мысли. Я принесла бы себя ему в жертву и ничего не ждала бы взамен. Этот образ напугал меня. Я ощущала себя уязвимой и одинокой. Я легла в постель, но сон не шел. И вот посреди ночи он позвонил.

— Эстер, прости меня, — прошептал он.

— Что произошло? — мой голос, казалось, существовал отдельно от моего мозга.

— Я сейчас несу на своих плечах слишком тяжелый груз. И не хочу, чтобы ты страдала из-за этого.

— Слишком поздно, — спокойно ответила я. — Я уже твоя.

Эйдан молчал. Я слушала его дыхание.

— Можно, я сейчас приеду? — спросил он наконец.

— Может, лучше я к тебе приеду? Здесь Петра.

На рассвете я позвонила в дверь его крохотной квартирки на Бик-стрит, и он открыл мне дверь.

Не произнося ни слова, я разделась, легла рядом с Эйданом на кровать, и мы лежали, слушая звуки Сохо, успокаивающегося после очередной ночи дешевой китайской еды, клубного веселья и разврата. И когда сквозь шторы начал пробиваться свет, Эйдан рассказал мне все о своей нью-йоркской жизни.

— Я был женат шесть лет, — спокойно начал он, — на женщине по имени Каролин. Она прекрасный, талантливый адвокат. И у нас есть еще более прекрасный и талантливый четырехлетний сын Сэм.

Ужас положил свои лапы мне на сердце и стал сжимать его. Я закрыла глаза.

— И что же случилось?

Эйдан помолчал и едва слышно продолжал:

— В прошлом году Каролин сказала мне, что не может больше жить со мной. Что она влюбилась.

— Мне очень жаль, — ответила я. Ужас понемногу отступал.

— Это еще не все. Она влюбилась в женщину. Каролин сказала, что они очень привязаны друг к другу.

— Это плохо?

— Не знаю, — с одной стороны да, с другой нет. Но для Сэма наш разрыв стал ударом. Мы все были очень близки. Теперь приходится все перестраивать.

— Ты можешь простить ее?

— Конечно. Но все это очень сложно. Каролин очень известный финансовый адвокат. Ее нетрадиционная ориентация может повредить ее карьере.

— Значит, это секрет?

— Об этом известно только близким друзьям. А Сэм еще слишком мал, чтобы понять. Теперь они живут отдельно.

— А что случилось с той женщиной?

— Роман Каролин резко оборвался. Ее любовница не смогла вести двойную жизнь — у нее тоже есть муж и дети.

— А что сейчас с Каролин?

— Ничего особенного. На мой взгляд, это и есть самое страшное. У нее никого нет. Она печальна и одинока, и мне очень жаль ее и наш брак. Но пути назад уже нет. Все кончено.

— А ты надеялся, что можно все вернуть?

— Каролин из семьи адвокатов. Белые американцы, приверженцы Республиканской партии, придерживаются определенных принципов и в некоторых вопросах могут быть неумолимы. Каролин не хочет, чтобы Сэм потерял родственников, поэтому сейчас предпочитает держать свою личную жизнь в тайне.

— И как ты объяснил свой побег родителям Каролин?

Эйдан засмеялся, но в его смехе послышалась горечь.

— Это часть проблемы. Так как со стороны Каролин родители не получили вразумительных объяснений, они считают, что развод произошел по моей вине. А я слишком люблю Каролин и Сэма, чтобы дать родственникам понять истинное положение вещей. Поэтому я позволил ее родителям обвинять меня и уехал, пока все не успокоится.

Некоторое время мы молчали, затем снова неторопливо занялись любовью.

Мы не вставали с постели до полудня. А когда встали, я спросила Эйдана, что он теперь собирается делать.

— Когда я приехал в Лондон, чтобы найти тебя, я не собирался заводить роман, — сказал он, — и я также не думал, что способен на серьезные отношения. Я не хочу, чтобы Сэм считал, что отец бросил его ради кого-то другого.

Возможные сложности меня не волновали. Я лишь хотела знать, что мы будем вместе.

— Понимаю, — произнесла я. — Я не возражаю, если наши отношения останутся в тайне. Пока я с тобой, для меня ничто не имеет значения.

— Ты уверена?

— Давай не будем торопиться, — продолжала я. — В первую очередь ты должен заботится о Сэме. Это главное.

Как и у мадам де Сенонн, у меня теперь тоже были свои секреты. И я с ужасом думала, что если не смогу хранить их, то потеряю Эйдана. Бывали минуты, когда в моем взгляде можно было прочитать всю глубину моей любви к нему. Но в остальное время мы вели себя на публике как художник и его агент; и лишь самые близкие друзья были в курсе наших отношений. Постепенно мы выработали схему поведения, которая удовлетворяла нас обоих.

С годами, пока наши отношения крепли, а старые раны затягивались, Эйдан начал больше времени проводить с Каролин и Сэмом, словно они по-прежнему оставались его семьей. Теперь, казалось, они были очень хорошими друзьями. Каролин часто звонила ему, спрашивая совета. И хотя у Эйдана имелась своя квартира в Нью-Йорке, но, приезжая в Америку, он проводил у Каролин с Сэмом почти все свободное время, словно находился у себя дома. Он был преданным отцом, и по меньшей мере каждый месяц неделю посвящал общению с сыном. Я годами принимала ту двойную жизнь, которую он вел. Его отсутствие всегда давало мне возможность ощутить себя свободной, независимой. Как ни странно, но именно когда Эйдан был в отъезде, я создавала самые удачные свои работы.

В первое время мы несколько раз ненадолго расставались, когда проблемы в галерее, моя вспыльчивость или его ссоры с Каролин становились невыносимыми. Частично причиной этих разрывов был наш общий страх — боязнь принять невероятную хрупкость наших отношений. Но мне было тяжело без Эйдана, и в конце концов мы снова мирились. В те первые годы Эйдан осторожно предлагал мне рассказать об ошибках моей юности, но я не могла подобрать ни слов, ни подходящего момента, чтобы поведать ему о моем прошлом. С течением времени мне стало казаться, что эти истории становятся уже неактуальными, поэтому они так и остались неизвестны Эйдану.

23

Идея с новой квартирой оказалась очень удачной. Мы с Эйданом переживали новый этап отношений, который словно вернул нас в прошлое. Я не была так счастлива уже много месяцев. Работа над проектом продвигалась постепенно, Кенни, похоже, провалился сквозь землю, а мы с Эйданом заново переживали все те моменты, которые делали нас счастливыми в прошлом. Следующие несколько ночей мы делали книгу с эротическими фотографиями для Викторины. Я начинала лучше представлять себе ее жизнь, когда по дороге домой замечала девушек, дежурящих в свете неона в ожидании клиентов у дверей с облупившейся краской. Я поняла, что могу перевоплотиться в любую из героинь серии «Обладание». В нашей новой квартире Эйдан сделал полароидные снимки, на которых я была обнаженной, и мы вместе проявляли их при свете лампы. Фотографии получились неясными, почти абстрактными. По сравнению с порнографическими снимками Викторины мои отличались остротой и непристойностью, оставаясь при этом немного эфемерными и даже лирическими.

После этих бурных ночей в сердце самого развратного района Лондона я просыпалась, надевала свою бурку и шла, минуя группки туристов на площади Лейсестер, к черному входу в Национальную галерею. Все мои мысли занимал четвертый образ серии, — женщина, чьи качества разительно контрастировали с моими ночными занятиями в образе Викторины-Луизы Meран. Тем не менее, у нее тоже имелись черты, которые заставили мое сердце биться чаще.

Меня чрезвычайно волновал образ матери. Мне хотелось выразить свои запутанные и неопределенные чувства к идее материнства с позиции женщины, дочери и почти матери. Внутри меня сидел страх, препятствовавший повторению опыта. Это служило яблоком раздора между мной и Эйданом. Он как-то намекнул, что желал бы снова стать отцом и на этот раз быть с ребенком постоянно. Он хотел, чтобы я дала ему такую возможность. Но я не могла этого сделать. Я считала, что морально еще не оправилась от предыдущего опыта несостоявшегося материнства, и беременность лишь все усугубит. Но я боялась и заикнуться об этом Эйдану.

«Мадонна с гвоздиками» — собирательный образ материнства и символ бесценности, как духовной, так и эстетической. Деву Марию изображали бесчисленное количество раз, давая разные интерпретации ее образу, однако он оставался чистым и совершенным. Ее пишут чаще, чем любую другую женщину, мифическую или реальную, и каждый дюйм картины маслом с ее изображением оценивают дороже, чем другие шедевры. Раздумывая над главными составляющими ее образа, я поняла, что нуждаюсь в искушенном рассказчике, который расширил бы мои познания. Хотя Мария символизирует чистоту, у нее самый сложный набор качеств из всего моего списка. Я переступила через собственную гордость и позвонила Эве. Я знала, что у нее есть приятельница из духовенства, с которой Эва несколько лет назад работала над книгой о феминизме и западной религии. Дженнифер Кросслэнд стала одной из первых женщин-священнослужителей и неуклонно поднималась по карьерной лестнице англиканской церкви. В настоящий момент она была епископом, а также интересовалась историей искусства и писала статьи для самых скучных журналов. Она, казалось, была рада встретиться и помочь мне определить основные черты образа Марии.

Появление женщины-священнослужителя средних лет в стенах Национальной галереи рано утром в среду вызвало всеобщее изумление. Даже смотрители музея внимательно разглядывали нас и отступали, давая дорогу. Дженнифер была одной из тех, чья хорошо сохранившаяся кожа без морщин не требовала никаких чудодейственных кремов. Господь явно создал ее для благих дел. Поэтому, находясь рядом с ней, я чувствовала себя грешницей, словом и делом попирающей божественные законы, особенно если вспомнить мое недавнее увлечение образом Викторины Меран. Мы не спеша направились через залы к цели нашего визита; Дженнифер шагала, сложив руки за спиной и слегка покачивая головой, словно шла по церкви. Но ее слова текли непрерывным потоком, освещая интересующие меня вопросы. Она спокойно рассуждала о роли Марии в религии и искусстве, а я внимательно слушала.

— С одной стороны, Мария — олицетворение чистоты и идеал материнства, — сказала Дженнифер. — Но она также воплощает саму Церковь, и, что самое интересное, ее признают три монотеистические религии: иудаизм — ее собственное вероисповедание, а также христианство и ислам.

— Разве в Коране тоже говорится о ней? — Я впервые об этом слышала.

— Там деве Марии отводится целая глава, — вдохновенно ответила Дженнифер.

Проходя по галерее, она указывала на картины с изображением Святой Девы. За многие столетия Богоматерь изображали в различных интерпретациях, от любезной королевы до дочки крестьянина, от апокрифического момента непорочного зачатия до посмертной коронации Царицы рая. Выбранная мною картина стала поворотным моментом в способе изображения Богоматери. Рафаэль был одним из первых художников, написавших Мадонну похожей на реальную женщину.

Мы узнали о присутствии Марии задолго до появления нужного зала по тому, как толпились люди.

— Это действительно она? — произнесла гнусавым голосом женщина с аккуратной прической.

— Вроде красивая, — равнодушно отозвалась ее дочь. — Но пятьдесят миллионов долларов — разве она действительно этого стоит?

К счастью, они скоро ушли, оставив нас наедине с Мадонной во всем блеске ее величия.

Ночи с Эйданом сделали меня более чувствительной. Когда я смотрела на эту мать, нежно держащую на руках ребенка, у меня на глазах выступили слезы. Я бросила взгляд на Дженнифер, которая безмолвно смотрела на Деву Марию. Она тоже была поглощена дивным образом. В другое время ее восхищение вызвало бы у меня улыбку. Но в Марии Рафаэля было что-то такое, из-за чего насмешка выглядела бы кощунственной. Ее беззаветная любовь наполняла холст сиянием чистого Духа, как жемчужина — морскую раковину. Я закрыла глаза, чтобы никого больше не видеть, и старалась впитать ее образ. Богоматерь имела на меня какое-то необъяснимое влияние. Я поняла, насколько она была притягательна, когда Рафаэль писал ее, — около шестисот лет назад.

Дева сидит на толстой, расшитой золотом подушке, голенький младенец — маленький Христос — играет у нее на коленях. Они изображены в богато обставленной спальне, зеленые шторы у них за спиной собраны при помощи шнурка, а окошко в правом верхнем углу выходит на залитую солнцем равнину — типичный прием, к которому прибегали художники шестнадцатого века, чтобы создать ощущение глубины и простора. Мать и дитя играли гвоздиками.

— Цветы символизируют брак, — негромко объясняла Дженнифер. — Мария не только мать Христа, но и невеста Бога.

Рафаэль сумел найти прекрасный, но в то же время повседневный момент жизни. Самоотверженная сосредоточенность Марии на ребенке говорит о беззаветной любви и взаимном обожании.

«Мадонна с гвоздиками» вызывала такой интерес у публики и прессы, что целая стена рядом с картиной была посвящена рассказу о ней. Но в глубине души у меня уже сложилось свое представление. Там картина находилась одна в маленькой белой комнате; сквозь овальное окно днем туда проникало солнце, а ночью — тьма. В Национальной галерее «Мадонна с гвоздиками» висит не на том месте. Я вспомнила крошечные одноцветные рисунки, которые делала в комнате, которую сняла, когда только переехала в Лондон, — простые насыщенные тона, отражающие мое ощущение одиночества. Я поняла, насколько бледно они смотрелись бы рядом с этим шедевром. Прогнав воспоминание, я стала читать об истории картины. До недавнего времени произведение Рафаэля висело в запущенном пыльном коридоре замка Алник. Многие годы в авторстве картины сомневались, ее эстетические качества считались обыкновенной стилизацией. Но в 1991 году хранитель Национальной галереи посетил владельца картины герцога Нортумберленда и установил авторство. В судьбе «Мадонны с гвоздиками» произошел поворот. Герцогу сказали, что из замка Святую Деву и ее младенца могут похитить, а бесценность картины не позволяет ее застраховать. Поэтому произведение Рафаэля, как это произошло и с картиной Гольбейна, поместили на хранение в Национальную галерею. Теперь государство и музей выступали гарантами безопасности шедевра. Решение на правительственном уровне придало авторитет заключению работника музея. Здесь картину охраняли очень тщательно. А герцог понимал, что после установления авторства цена на картину будет постоянно расти.

В Национальной галерее есть семь других картин Рафаэля, но «Мадонна с гвоздиками» стала центральным произведением. После смерти герцога в 1995 году его сын обнаружил, что в наследство ему почти ничего не осталось. Он пренебрег договором между его отцом и галереей и решил выставить картину на продажу. Удивительно, но теперь ситуация напоминала историю несостоявшейся продажи «Кристины Датской» столетие назад. В обоих случаях борьба за шедевр свидетельствовала о преобладании материальной ценности картины над эстетической.

Прежде чем Национальная галерея успела что-либо предпринять, Гетти выложил за «Мадонну с гвоздиками» 50 миллионов долларов, и картина должна была переехать в Калифорнию. Но тут в игру вступил разъяренный Лондон и забрал документы на «Мадонну». За этим последовали месяцы торгов, и после продолжительных споров картина была «спасена». Но от чего она в действительности была спасена — и от кого? Я понимала, что глаза и души будут вечно восхищаться произведением, независимо от того, кому оно принадлежит и где находится.

Я вернулась домой после полудня, искупалась, тщательно смывая «следы», оставленные Викториной, после чего легла спать. В моем сознании необходимо было расчистить место для Марии. Викторину нужно временно отложить в сторону. Дженнифер посоветовала мне статью о роли искусства в создании образа девы Марии и ее восприятии современной аудиторией. Проснувшись, я прочла ее. В средневековье картины на религиозные темы писались лишь представителями духовенства, бывшего, как тогда считали, ближе к Богу. К тринадцатому веку новые монашеские ордена, такие как францисканцы[11], усилили связь между религиозным и мирским. Простые люди начали перенимать некоторые религиозные обряды, как, например, ежедневная молитва или исповедь, и святые образы на полотнах лишь способствовали их духовному росту, склоняя к глубокой вере. Искусство могло научить людей молиться, и вскоре их внимание обратилось к Библии, в частности, к жизни Иисуса, Марии и святых.

Из-за неопределенности и недосказанности образ Девы Марии подвергся множеству различных интерпретаций. Как мать Иисуса Христа, она была святой, которой все могли молиться. Но в шестнадцатом веке некоторые представители духовенства считали, что преданность деве Марии мешает людям преклоняться перед Христом. К их ужасу, Мария приобретала главенствующее положение среди святых.

В моем представлении Мария должна символизировать чистоту — одно из качеств женской натуры. Что касается ее значимости, то ситуация казалась двойственной: с одной стороны, это произведение бесценно, а с другой — каждый в некоторой степени обладает им и может видеть в святом образе все, что захочет. В этом смысле символическая значимость Богоматери лишена чистоты. Изобразительное искусство оказывает большое влияние на людей и может сделать их идолопоклонниками. В этом мы с Марией схожи. Теперь каждый день я получаю письма от своих фанаток, и Кэти говорит, что эти девочки постоянно дежурят около галереи, надеясь хоть мельком увидеть меня, сфотографировать или даже уговорить оставить автограф на их коже. Я становлюсь культовой фигурой, что мало сочеталось со мной настоящей и теми мыслями, которые я стремилась выразить. Девочки-подростки пишут на своем теле самые сокровенные мысли, но является ли для них это средством самовыражения, или это всего лишь проявление свойственной их возрасту тяги к подражанию? Мне было страшно за них, и результатом моего прошлого проекта стала не свобода, а возросшая уязвимость.

Наконец я составила план. Воплощение Марии будет самым сложным представлением, которое вероятнее других может обернуться провалом. Я решила, что одним из условий контракта станет то, что коллекционер и его гости должны собраться в религиозной обстановке, а я оденусь в костюм Марии и расскажу ее историю. Я попытаюсь описать развитие культа Святой Девы и то, как это отразилось на стоимости ее изображений и запятнало ее образ, сделав его зависимым от воображения поклонников. Наконец, я упомяну о том, сколько сегодня эта картина стоит в долларах. Я надену такое же платье, как и у «Мадонны с гвоздиками»: шелковый бежевый корсаж поверх шелковых рубашек, тонкая вуаль на светлых волосах. Я буду держать букет гвоздик и «Книгу времен» — молитвенник, посвященный Богоматери.

Но я понимала, что существует еще одна важная черта в Марии, которую я хочу, но не смогу передать. Я имею в виду роль матери. Это то, над чем нужно было подумать. Однако мне не удавалось постичь материнский аспект образа Марии — или, скорее, то, какой отклик он находил в моей душе. Казалось, будто я заперла эту часть своей натуры и потеряла ключ.

24

Когда Эйдан уехал в Нью-Йорк, я почувствовала себя одинокой и даже несчастной. Два дня я не могла ничего делать. Моя работа над образом Марии застопорилась. Святая Дева в равной степени интриговала и вдохновляла, и мне было очень трудно переключиться на следующую героиню. Мария также вселила в меня беспокойство по поводу представления. Кто мои будущие зрители и как они воспримут увиденное? Что все это будет для них означать? Первые четыре сценария были почти закончены, но оставалось еще три. Сочетание ночей в образе Викторины и дней в мыслях о Деве Марии расширило для меня спектр женских качеств и типажей, от Мадонны до Магдалины и обратно.

Каждая героиня обладала качествами, свойственными также и мне, но чему они на самом деле могут научить меня или публику, следующую за моими идеями об обладании в искусстве, эстетических качествах женщины и их денежном эквиваленте? Ясно было лишь то, что все героини доказывали уникальность и разнообразие женской сущности, говорили о том, что мы, женщины, гораздо значимее, сильнее и сложнее, чем воплощение внешней привлекательности.

До отъезда в Нью-Йорк оставалось два дня. Билли и его жена Кэрри пригласили меня к себе за город. Позабыв о своей неприязни к сельской жизни, я села в поезд до Страуда. Возможно, короткий перерыв в работе пойдет мне на пользу. Художники стремятся держаться рядом с себе подобными. Там были все: Сара и Рут приехали прошлой ночью, как и Джемми, строитель и брат Билли, вместе с Луизой, подругой Кэрри из Калифорнии. Саул и Джочим, два скульптора из галереи Эйдана приехали чуть позже, ночью. Все резвились на лоне природы. Билли приобрел старый «Ленд-Ровер» и теперь возил гостей, показывая «поместье» — череду амбаров и слякотных полей — с несвойственным ему прежде энтузиазмом. Я решила, что от свежего деревенского воздуха у него немного помутился рассудок.

Все выходные я бесстрастно наблюдала за веселящимися друзьями. Им понравился участок Билли, и они с неподдельным восторгом говорили о «возвращении к истокам». Рут и Сара даже заглянули в пару местных агентств по недвижимости, надеясь найти дома, продающиеся в этом же районе. Выяснилось, что Луиза — организатор разнообразных мероприятий. Она предложила Билли и Кэрри устроить здесь следующим летом «альтернативный фестиваль искусств». Честно говоря, их энтузиазм слишком напоминал мне детство, чтобы я могла разделить его. Словно я попала в прошлое, но только без политической идеологизированности, свойственной поколению моих родителей. И в отличие от последних, у моих друзей было полно денег. Деревенская идиллия стала популярной мечтой для людей двадцать первого века, дополнением к которой служили натуральная еда и свободная парковка.

Я сбежала на утреннем поезде в столицу. В какой-то степени отдых удался, позволив мне выйти из-под влияния образа Девы Марии. Теперь я чувствовала, что готова работать над новой героиней. Миссис Фрэнсис Лейлэнд ждала меня в Нью-Йорке. По крайней мере, я знала, что не буду так подавлена ее образом, как это произошло у меня с Марией.

Петра приехала, чтобы сопровождать меня. Она билась над созданием подходящего платья и не понимала, почему ей это не удается. Я предложила ей поехать со мной и увидеть картину в оригинале, чтобы лучше ощутить настроение. Но была еще одна причина, по которой я хотела видеть ее рядом с собой в Нью-Йорке. Мне не улыбалась перспектива остаться одной лицом к лицу с Эйданом, Сэмом и Каролин. Их отношения были слишком сложными и личными, чтобы я могла в них вмешиваться. Близость, которая существовала между членами этой семьи, выводила меня из равновесия, заставляя нервничать в их присутствии. Я поссорилась с друзьями Каролин, или скорее Эйдана, из-за каких-то пустяков, отказалась с ними ужинать и даже уходила раньше, когда мы с ними встречались на нейтральной территории.

Приехав в Париж, я сразу направилась в студию Петры на площади Республики, где должна была состояться последняя примерка красного бархатного платья мадам де Сенонн.

— Ты тощая как жердь! — неожиданно для себя выпалила я, как только увидела подругу. Я переживала из-за предстоящего путешествия, а также из-за платья. Оно было решающим для успеха на аукционе. Я заметила, что силы Петры тоже на исходе.

— Еда подождет. У меня есть время только на работу, — сухо ответила она.

Меня действительно неприятно поразила перемена в ее внешности. Со времени нашей поездки в Байи она потеряла как минимум шесть килограммов. Петра взяла сигарету из моей пачки.

— И раньше ты не курила, — едко добавила я.

— Иди ты знаешь куда, — сказала она, чиркнув спичкой.

Мы посмотрели друг на друга, и нас охватил истерический смех. Три помощницы Петры смущенно наблюдали за нами. Атмосфера сразу разрядилась.

— Не надо отвлекаться, — предупредила Петра. — Сейчас очень напряженный этап. Давай успокоимся.

Комната, в которой мы находились, скорее напоминала танцевальный класс, чем студию дизайнера: круглый белый зал с деревянными плинтусами и зеркалами, перемежающимися большими окнами от пола до потолка, ведущими на балконы с железными перилами. Ассистентки принесли семь копий костюмов и по очереди закрепили их на мне с помощью булавок, пока Петра молча ходила вокруг, бросая на нас пронзительные хищные взгляды. Каждый костюм находился в разной степени готовности, но я предпочла воздержаться от комментариев. Петра раздавала четкие указания на безупречном французском, и помощницы в точности их выполняли. Я ободряюще улыбнулась им. Лицо же Петры ничего не выражало.

Наконец меня затянули в корсет, одели в атласное белье и натянули через голову красное бархатное платье мадам де Сенонн. Я почувствовала, как меняюсь, оказавшись в костюме своей героини, и оглядела себя со всех сторон в зеркале. Платье обтягивало фигуру, темно-красный бархат подходил мне, словно вторая кожа. Платье было скроено по косой, с разрезами на внутренней стороне рукавов, из которых выглядывал серебристый атлас — стиль раннего Ренессанса, которому подражала мода тех времен. Кроме того, ткань была разрезана от груди до живота — намек на попытку «убийства» картины после смерти модели.

Петра обернула новоприобретенным кружевом блонде мою шею и запястья, затем надела на меня «касулетт» — подарок Гая.

— Теперь осталось подобрать остальные драгоценности и туфли, — пробормотала она с булавкой во рту. — А юбки нужно укоротить на семь миллиметров, тебе не кажется? Твои лодыжки должны быть видны при ходьбе.

Под напускной серьезностью Петра скрывала удовлетворение результатом, я была в этом уверена. И, взглянув на себя в зеркала, я поняла почему.

— Принесите, пожалуйста, мою сумку, — попросила я.

Одна из ассистенток подала мне сумку, я попросила вытащить оттуда пакет и протянула его Петре. Там была завернута старинная шаль, которую мне прислали из США. Это была прелестная вещь — прозрачный как воздух кашемир с искусной и тонкой вышивкой, совсем как на картине. Петра накинула шаль мне на плечи. Я подошла ближе к одному из высоких зеркал и внимательно оглядела свое отражение со всех сторон. Костюм прекрасно справлялся со своей задачей, отражая прошлое, но и умело перенося мадам де Сенонн в настоящее благодаря некоторым современным модным тенденциям и экстравагантности новых тканей. Я увидела отражение Петры. Она смотрела мне в спину, лучась улыбкой. Пора было, наконец, что-нибудь сказать.

— Великолепно! — произнесла я.

Примерка порадовала меня. Даже если само представление не удастся, на помощь придут чудесные костюмы. Каждый раз я буду превращаться в кого-то другого — известнее и значимее себя — в настоящих идолов изобразительного искусства. Уже одно это способно произвести неизгладимое впечатление, а непосредственно выступление лишь польет мой пирог сахарной глазурью.

Иногда Кэти выполняет свою работу просто замечательно. Нам удалось проскользнуть в здание аэропорта JFK не замеченными прессой. Усиленные после одиннадцатого сентября меры безопасности оказались кстати, и мы на расстоянии вытянутой руки прошли мимо журналистов к самолету. Через полчаса после посадки мы ехали в Манхэттен. Температура была минус двадцать, и улицы пустовали. Эта поездка показалась мне головокружительной. В нашем распоряжении было лишь двое суток.

— Интерес к твоему проекту здесь растет. Вчера я говорил с Жаклин: она утверждает, что трое коллекционеров специально прилетают в востока, — сказал Эйдан.

Я попыталась проигнорировать упоминание о Жаклин и спросила:

— Кто из американцев является потенциальным покупателем?

Выражение лица Эйдана изменилось.

— У меня на примете есть два-три человека, но сейчас не время обсуждать подробности. Все еще может сорваться.

— Не будь таким сухо-деловым, Эйд.

Он рухнул на диван, смеясь и кивком подзывая меня к себе. Петра ушла в душ. Я присела к нему на колени.

— Я скучал, — прошептал он.

— Не меняй тему разговора. Что мне сделать, чтобы их интерес не ослаб?

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю… ну, например, встретиться с ними.

Эйдан погладил меня по волосам.

— Не говори глупостей. Это бизнес: никогда не получаешь то, за что не заплатил. — Его пальцы принялись ласкать мою шею. — Я действительно скучал. Тебе еще нужна помощь в проекте?

Я поняла, что он намекает на «интимный дневник» для Викторины. Я медленно покачала головой.

— Думаю, Викторине посвящено уже достаточно времени и сил.

— Может, стоит улучшить результат?

— Еще немного работы над ее представлением, и мне придется лечиться от истощения, чтобы быть в форме перед аукционом. Но ты все время меняешь тему. Расскажи побольше о возможных покупателях.

— Запасись терпением. Я не хочу обнадеживать тебя, прежде чем узнаю все наверняка.

Он поцеловал меня так настойчиво, что мне пришлось с ним согласиться.

— Что мы делаем сегодня вечером? — наконец спросила я.

Эйдан намеренно небрежно ответил:

— Каролин устраивает ужин. Сэму не терпится встретиться с тобой.

Я не ответила, но Эйдан видел меня насквозь.

— Эстер, пора вам как следует познакомиться. Главным образом ради Сэма.

— Я ничего и не говорю, — возразила я.

Но Эйдан продолжал примирительным тоном:

— Сэм взрослеет, он хочет знать о тебе больше. Возможно, скоро он начнет приезжать ко мне в Лондон на каникулы.

Больше всего мне не хотелось сегодня ужинать у бывшей жены Эйдана, и я неуютно чувствовала себя рядом с его сыном. При нем я ощущала себя… Как это можно назвать? Неспособной к материнству? Нет, не то: скорее, неполноценной, словно я что-то упустила в своей жизни.

— Почему ты не хочешь идти? — шепотом спросила Петра, в банном полотенце укладываясь на кровать.

— Мне просто не нравится находиться рядом с Каролин.

— Слушай, но ведь они развелись восемь лет назад, к тому же она лесбиянка. Нет никаких шансов, что они сойдутся вновь, не так ли? И им надо растить Сэма.

— Разумеется.

— Только не говори, что ты ревнуешь к Сэму.

— Конечно нет.

Правда заключалась в том, что когда Эйдан общался с Каролин и Сэмом, я ощущала себя неудачницей. Я понимала, что его преданность семье заслуживает уважения, но выносить ее было тяжело, особенно когда мы переживали трудный период в наших отношениях. В общении Эйдана с семьей была бескорыстность, отсутствие денежного интереса. Я лежала на кровати с закрытыми глазами, испытывая чувство опустошенности и невесомости. Сказывалась перемена часового пояса.

В гостиной Каролин толпилось около двадцати человек. Они небрежно переговаривались и потягивали коктейли, подносимые официантками в форменной одежде. Стоявшая в центре Каролин поспешила нам навстречу. На мне было короткое пурпурное бархатное платье и парик из длинных темно-рыжих волос. Это был тот самый парик, который я хотела использовать для выступления в образе миссис Лейлэнд. Петра настояла, чтобы я надела его — ей нужно было видеть, как он смотрится. Я знала, что своим видом составляю разительный контраст с Каролин: короткие светлые волосы, стрижка «боб», одежда в бежевых тонах, персиковый цвет лица и пережившие подтяжку глаза.

— Как поживаешь? — радостно спросила она.

— Спасибо, хорошо, — ответила я, выдавливая из себя широкую улыбку и беря с подноса коктейль. Я понимала, что следует научиться расслабляться в присутствии Каролин, — она не представляет для меня никакой опасности. Оснований для ревности у меня не было, скорее, мне мешали мои предрассудки. Ради Эйдана я должна постараться наладить отношения с его бывшей женой, к тому же мне так хотелось, чтобы он был счастлив.

Эйдан нежно обнял Каролин, потом представил ей Петру.

— Я очень много о вас слышала, — сказала Каролин.

К моему неудовольствию, Петре она, казалось, понравилась, и между ними сразу же завязалась увлеченная беседа. Тут непонятно откуда возник Сэм и повис на своем папе. Они поцеловались. Эйдан любил сына больше жизни. Он отбросил бы меня, как камень, если бы Сэм этого потребовал.

Мальчик повернулся и лукаво посмотрел на меня.

— Привет, Эст, — счастливо улыбнулся он. — Твои волосы выглядят как-то странно.

Отвечать не было необходимости: Сэм уже сменил тему.

— Пойдем, я покажу тебе диск, пап.

— Сейчас, через минутку, сначала я хочу кое с кем познакомить Эстер.

Эйдан кивнул в сторону женщины, стоявшей к нам спиной в другом конце комнаты, и Сэм тут же радостно подлетел к ней.

— Это Соня! Идем, я познакомлю вас.

Услышав возглас Сэма, женщина повернулась, чтобы поздороваться с нами. Я тотчас же узнала ее по фотографиям в прессе. У нее было круглое лицо, бледная, без единого изъяна кожа, стриженые, черные как смоль волосы и строгий, цвета грозовой тучи костюм. Возраст Сони не поддавался определению. В своей белой блузке она походила на хрупкую фарфоровую куклу, и, казалось, могла рассыпаться, если к ней прикоснешься. Она всегда мне кого-то напоминала, но я не могла понять кого.

Сэм обнял Соню за талию. Улыбаясь, она протянула мне маленькую холодную ручку, и я ощутила легкое пожатие.

— Привет. Меня зовут Соня Мирч, я одна из ваших американских почитателей. Рада видеть вас в Нью-Йорке.

— Я счастлива познакомиться с вами, — сказала я, — но боюсь, что мой визит будет коротким.

— Я слышала об аукционе. Мы не можем дождаться этого события. — Соня взглянула на Эйдана и улыбнулась. — Было бы здорово, если бы после продажи вы провели неделю в Манхэттене.

— Я над этим подумаю, — пообещал Эйдан.

Их глаза встретились. Затем они оба рассмеялись какой-то общей шутке.

— Я слышала, что приезжает Жаклин Квинет. Я встречалась с ней раньше, — произнесла Соня.

Эйдан посмотрел на меня. Я холодно ответила на его взгляд.

— Она, наверное, приедет, чтобы встретиться кое с кем из потенциальных покупателей Эстер, — сказал он.

К счастью для него, Соня заговорила о другом.

— Так каковы же ваши ближайшие планы, Эстер? — спросила она с неподдельным интересом.

— Я собираюсь завтра в музей Фрика, чтобы посмотреть на картину. Это часть моей работы, — ответила я.

— Как удивительно. Такая работа… Нет-нет, позвольте мне угадать. Миссис Лейлэнд?

Слова Сони потрясли меня.

— Как вы догадались?

Она пожала плечами и отвела взгляд:

— Я тоже выбрала бы ее.

Вечер закончился бурей. Я выпила слишком много коктейлей и, когда мы вернулись домой, стала пытать Эйдана по поводу приезда Жаклин.

— Это еще не решено, — спокойно отвечал он.

— С кем она встречается? Может, мне тоже надо познакомиться с потенциальными покупателями?

— Я же объяснял, Эстер, в бизнесе не получаешь то, за что не заплатил. Ты занимаешься проектом, а я — его продажей. Если потребуется, — с помощью Жаклин.

Поздно ночью мы поссорились. Возможно, я нервничала из-за приближающейся продажи. Оставалось всего несколько недель. Мне казалось, Эйдан намеренно грубо ведет себя со мной, чтобы проучить. Ведь он изначально был против проекта «Обладание». Но, даже уступив, он порой реагировал на проект как бык на красную тряпку. Я также видела, что Эйдана сердит финансовая сторона дела, что он хочет поднять цену как можно выше, возможно, даже использует для этого любые средства. Но категорически отказывается мне что-либо рассказывать. Наконец мы выдохлись, в полном молчании улеглись в постель, слушая шум Нью-Йорка, похожий на отдаленный гром после сильной бури.

— Честно говоря, — пробормотала я, прежде чем забыться беспокойным сном, — меня совершенно не волнует, что здесь происходит. Нью-Йорк — это последнее место, где я хотела бы провести неделю после аукциона. Я ненавижу этот чертов город!

К счастью, я пробуду здесь недолго и завтра вечером улечу домой. Короткий визит к Фрэнсис, — и покончим с этим. В родном городе Эйдана я чувствовала себя несвободной и угнетенной и не могла дождаться, когда вернусь в Лондон.

25

На следующее утро мы с Петрой шли по Центральному парку к музею Фрика на встречу с Фрэнсис. В Манхэттене шел снег, и теперь у нас под ногами было бесформенное месиво. День был ясный, и солнечные лучи придавали снегу розовый блеск. Город, казавшийся немного абстрактным и непривычно спокойным, безмолвствовал. Я молчала, и Петра не вызывала меня на разговор. Она прошлой ночью, наверное, слышала нашу с Эйданом ссору. Стены квартиры очень тонкие.

Хотя портрет Фрэнсис Лейлэнд находится в Манхэттене, написан он был в Лондоне между 1872 и 1873 годами, как раз когда Мане работал над «Олимпией». Но Фрэнсис совсем не похожа на Викторину. В отличие от музы Мане, от ее открытого противостояния зрителю, миссис Лейлэнд на картине стоит к нам спиной, глядя в сторону на что-то нам неизвестное. Мы видим лишь ее профиль, а не глаза, и не можем понять, о чем она думает.

Мы преодолели Пятую авеню с ее оживленной проезжей частью и подошли к внушительному особняку Генри Клэя Фрика. Фрик был одним из самых успешных американских железнодорожных магнатов. Он вложил деньги в искусство и собрал потрясающую коллекцию. Одной из составляющих великолепия музея является то, что картины, висящие на стенах просторных коридоров и узких лестничных площадок, расположены согласно эстетическим, а не историческим связям.

Фрэнсис находится в Восточной галерее, в комнате, расположение которой делает картину Уистлера завершающим этапом путешествия по музею. Мы с Петрой молча брели мимо других шедевров, стараясь не торопиться к цели нашего визита. Но нас обеих занимала мысль о предстоящей встрече, и мы не могли по-настоящему оценить другие работы. Мы прошли мимо произведений Гольбейна, Тициана, Эль Греко и Беллини, едва взглянув на них. Затем последовали Констебл, Русдель, Коро, а также портреты Рембрандта и Веласкеса. Мы остановились, чтобы отдать должное картине Пьеро делла Франческа «Святой Иоанн Евангелист», висящей в Эмалевой комнате, — это единственная большая работа Пьеро, сделанная в Северной Америке. Мне потребовалось некоторое время, чтобы подготовиться к встрече с Фрэнсис. Я знала, что она ждет нас в следующей комнате, в блестящей компании полотен кисти Гойи, Тернера и Дега.

Я увидела ее сразу, как только мы вошли в Восточную галерею. Возле картины никого не было, кроме одинокой посетительницы, стоящей перед портретом миссис Лейлэнд. Не глядя на другие произведения искусства, мы бросились к Фрэнсис как мотыльки на пламя. Когда мы подошли ближе, посетительница обернулась, и я немного отпрянула назад, узнав в ней Соню. На ней были джинсы и кожаный пиджак; выглядела она менее строго, чем на ужине у Каролин, но по-прежнему казалась смутно знакомой. Я неуверенно шагнула к ней и поздоровалась.

— Я работаю у Вейца, — сказала Соня немного извиняющимся тоном. — Это всего за один квартал отсюда. Я вспомнила, как вы сказали, что придете в одиннадцать.

Я не знала, польстила мне эта встреча или вызвала во мне подозрения.

— Вы готовитесь к выставке? — спросила Петра с живым интересом.

Прежде чем ответить, Соня вопросительно посмотрела на меня, как мне показалось, спрашивая разрешения. Я сложила губы в улыбку.

— Подготовка займет, конечно, три недели, но зато у нас будет двадцать экранов. В общем, технически все не так уж просто.

Мы вновь сосредоточили внимание на картине. Я задумалась. В конце концов я решила, что мне нравится Соня и я не против того, чтобы делить с ней минуты свидания с Фрэнсис. Ведь взяла же я с собой Петру, я изначально не собиралась любоваться шедевром в одиночестве. И я точно знала, что обе женщины разделяют мой эстетический восторг. Их присутствие лишь поможет мне сформировать представление о портрете, к тому же в галерее больше никого не было, ни единой души. Поэтому я стала рассматривать Фрэнсис.

Я взглянула на шедевр вблизи, и меня поразила хрупкая красота этой женщины. Портрет Фрэнсис несомненно был нарисован как художественный эксперимент. Уистлер изобразил ее в пастельных тонах. Даже ее лицо написано теми же цветами, что и платье, стена, цветок и циновка под ногами. Это один из самых волнующих моментов подлинной абстракции на холсте. Палитра настолько бледная, что кажется почти однотонной. Платье миссис Лейлэнд делает ее похожей на святую. Оно напоминает одеяние священника, наряд для крещения или даже свадьбы: длинный, расшитый шлейф, украшенный золотой парчой и маленькими вышитыми золотыми розочками. Необычная плетеная циновка гармонирует с рамой, ограничивающей цветущие миндальные ветви слева, которые свидетельствуют об интересе художника к японскому искусству. Справа стоит подпись, представляющая собой эмблему художника — бабочка, составленная из его инициалов: JMW.

Я заметила, что Петра отвернулась от картины и пристально смотрит на меня. По ее требованию я опять надела парик, в котором была вчера на вечеринке у Каролин.

— Твой парик слишком рыжий, — заявила Петра. — Основной тон картины — розовый. Этот оттенок идеально подходит к каштановым волосам миссис Лейлэнд.

Я с восхищением посмотрела на подругу, когда она вновь обратила пристальный взор на картину. Петра сосредоточилась.

— Я сделала для нее слишком белую одежду, — наконец прошептала она. — Нужно добавить капельку розового. Нам придется подкрасить ткани.

Я тоже была поражена чем-то новым и неожиданным, но это было связано не с цветом. Уистлер, быть может, и не особо старался придать портрету полное внешнее сходство, но ему удалось подметить нечто более глубокое, чем линии и формы. Как и с «Кристиной Датской» Гольбейна, я увидела тут отражение проницательности художника, сумевшего разглядеть истинную суть своей модели. Фрэнсис, да и вся картина в целом, воплощает некое чувство, сила которого не сравнима с эмоциями, виденными мною на других портретах. Она пребывает в полном одиночестве. И изображение с помощью полуабстрактного наложения тонов лишь подчеркивает ее уединенные раздумья.

— Готова поклясться жизнью, что когда миссис Лейлэнд позировала Уистлеру, она чувствовала себя бесконечно несчастной, — вырвалось у меня. Слова прозвучали слишком громко и эмоционально.

Соня искоса взглянула на меня и подняла черные брови.

— Может, миссис Лейлэнд и была очень богата, но вы правы, она также была и несчастна, — согласилась она.

— Почему?

— У нее был неудачный брак.

— Что вам еще о ней известно?

Соня одарила меня загадочной улыбкой и принялась рассказывать о своей любимой картине в музее Фрика.

— Один из основателей «Братства прерафаэлитов»[12] Габриэль Данте Россетти нарисовал Фрэнсис первым, затем познакомил Уистлера с семьей Лейлэнд, — сказала Соня. — Ее муж был судоходным магнатом в Ливерпуле. Уистлера попросили сделать второй портрет Фрэнсис, но когда Россетти увидел картину, он заявил, что между миссис Лейлэнд и ее изображением нет никакого сходства. Мне это кажется забавным: известно, что Россетти на своем полотне слишком идеализировал свою модель, представляя ее красавицей эпохи раннего Ренессанса, он не пытался передать ее внутренний мир.

— Я не видела эту картину, — прервала я Соню.

— Она называется «Мона Росса». Думаю, она находится в какой-нибудь частной коллекции.

— А насколько близко миссис Лейлэнд была знакома с Уистлером? — продолжала расспрашивать я.

Соня пожала плечами.

— Мистер Лейлэнд был одним из главных покровителей художника, но потом между ними произошла ссора. Не думаю, что после этого Уистлер поддерживал отношения с кем-либо из семьи Лейлэндов.

Я кивнула, но не поверила, что было именно так. В картине содержался некий подтекст, редкостная проницательность и чувственная наполненность, и, руководствуясь своим опытом, я решила, что отношения между художником и его моделью были гораздо ближе и глубже, чем принято считать. Я взглянула на Соню, но она уже повернулась к картине. Ее присутствие в музее казалось мне неслучайным. Интересно, может, ее подослали, чтобы проверить, насколько добросовестно я готовлюсь к проекту, оценить меня — для Грега Вейца, Каролин или еще кого-нибудь? Это выяснится после продажи. Но чего мы на самом деле добиваемся? Я подумала о том, что Эйдан пытается сейчас выяснить скрытые тенденции на Нью-Йоркском рынке произведений искусства.

Большую часть дороги в Лондон я пыталась разгадать загадки, оставшиеся в Нью-Йорке, и они касались не только миссис Лейлэнд. В Манхэттене я почувствовала, что Эйдан совсем мне не принадлежит. У него там есть близкие люди — маленькая дружная семья, хоть и не совсем традиционная, а также множество старых друзей, большинство из которых я даже не знаю. В пригороде Нью-Йорка живут родители Эйдана, которых он часто навещает, а на восточном побережье — двое братьев. Я, наверное, никогда о них не спрашивала, раньше мне это было неинтересно. Я вдруг начала понимать, что причины, по которым Эйдан старается жить сегодняшним днем, далеки от моих. В отличие от меня он не отказывался от прошлого. У него просто не было необходимости делить его с кем-то еще.

Я посмотрела на репродукцию портрета миссис Лейлэнд, лежащую у меня на коленях. Она смотрела назад, на что-то нам неведомое — может, на счастливое прошлое, когда у нее не было сожалений? Находясь в самолете между небом и землей, я задумалась о конечном пункте назначения, моем родном городе, Лондоне. Я представляла себя там, словно видела со стороны: отчаянно разрабатывающей план работы, прячущейся от фотоаппаратов, балансирующей между своими поклонниками и личной жизнью, одержимой искусством. Я четко увидела, как с ростом популярности я начала более тщательно охранять свою личную жизнь, насколько скрытной я стала в отношении прошлого и то, как я сама постепенно испортила отношения с Эвой, Эйданом и даже в некоторой степени с Петрой.

Я была слишком наивной, как и Эйдан. Мы искали расположения прессы, подогревали ее интерес к себе, мои проекты становились все более сенсационными, и я постоянно ощущала на себе пристальный взгляд журналистов. Только теперь я поняла, что стала бояться репортеров как огня. В своей работе я всегда прятала свое истинное лицо, но при помощи вымышленных образов я избегала несоответствия с реальностью. Сейчас я достигла такой известности, что чувствовала себя голой под постоянным наблюдением журналистов. С тех пор как Кенни продал мой рисунок, я знала, что им будет очень легко снять с меня маску.

Я подумала о Симеоне. Интересно, что бы он сделал на моем месте? Он умер более пятнадцати лет назад и, возвращаясь домой, я с удивлением осознала, насколько мне его не хватает. Отец никогда не позволял прессе вмешиваться в свою личную жизнь, в дела нашей общины. Что бы журналисты ни пытались разведать в Икфилд-фолли, он всегда удерживал их на расстоянии, защищая нас. Иногда даже приходилось вызывать полицию, чтобы та разобралась с папарацци, не дающими нам покоя и собирающими сплетни о чьем-то фривольном поведении внутри общины. В то время такой интерес прессы забавлял меня, и мне казалось, что отец преувеличивает, отрицая всякую возможность общения с газетчиками. После его смерти со мной произошло столько событий, что я даже не испытывала горя, адекватного его уходу. Я подумала о миссис Лейлэнд, с сожалением глядящей через плечо, и поняла, что тоже испытываю это чувство — отчасти потому, что не воздала должного покойному отцу. Я не позволяла себе скучать по нему, вместо этого я с головой погрузилась в собственную независимую взрослую жизнь, полагая, что не нуждаюсь больше в отеческой опеке. Но сейчас его совет по поводу того, что происходит в моей жизни, был бы бесценен. Симеон всегда хотел, чтобы я сделала карьеру, но не вел себя со мной так категорично, как Эва. Он также смог бы дать мне мудрый совет насчет моего будущего с Эйданом или без него, подсказать, стоит ли ему оставаться моим агентом и любовником. Мне было жаль, что отца нет рядом.

Иногда мне снилось, что Симеон стучит в мою дверь, а когда я открываю, произносит: «Эстер, почему ты так долго не приезжала ко мне?» И каждый раз, прежде чем я успеваю что-либо сказать, ответ теряется в подсознании. И теперь, при свете отрезвляющего дня, я осознала, что редко вспоминала о Симеоне. Я никогда не могла понять, что именно он для меня значит, а теперь стало уже слишком поздно. Мне вспомнилось, как Эйдан вчера смотрел на Сэма, и то, как решительно он всегда отстаивал свое право видеться с сыном. Меня пронзила мысль, что у меня почти ничего не осталось от детства, потому что я сама стерла все воспоминания.

Мысленно я вернулась в то время, куда я всегда запрещала себе заглядывать, в тот год, когда я уехала из родительского дома, к моменту, когда прошлое стерлось и будущее в общине стало невозможным. Я начала новую жизнь, наслаждаясь молодостью и свободой. Но, наверное, я совершила серьезную ошибку. Я разыгрывала истории о вымышленной Эстер и в конце концов потеряла Эстер настоящую, утратила ту основу, на которой строилась моя жизнь.

Я снова взглянула на миссис Лейлэнд. Что пытался Уистлер сказать о ней? Что от меня ускользает? Или я напрасно ищу здесь скрытый смысл? Возможно, глубокая меланхолия картины является следствием романтической привязанности художника к своей модели? Или же мне так кажется лишь потому, что такое предположение отражает мое собственное одиночество? Я была целиком погружена в работу, и мне хотелось узнать больше о Фрэнсис Лейлэнд.

В течение следующей недели я собирала материал о моей героине, разыскивая факты о ее истинных отношениях с художником. Джеймс Макнейл Уистлер вел обширную переписку, и в университете Глазго хранится семь тысяч его писем. Но в интернете тоже можно было найти информацию о нем. После нескольких часов усердных поисков у меня на экране, наконец, появилась переписка художника с Фрэнсис. Было, по меньшей мере, с десяток писем к миссис Лейлэнд от художника. Они свидетельствовали о близости, существовавшей между Уистлером и Фрэнсис Лейлэнд, степень которой удивила даже меня.

Уистлер начал работу над портретом Фрэнсис в 1871 году в ее доме в Спек-Холле, рядом с Ливерпулем, и продолжал работу на протяжении следующих двух лет. Когда картину выставили в 1874 году на первой персональной выставке Уистлера, художник сказал, что портрет еще не завершен. В эти годы он стал постоянным гостем в доме Лейлэндов. Он также часто сопровождал Фрэнсис во время ее поездок в Лондон, в семейную резиденцию Принсес Гейт, в основном, когда ее муж был занят делами на севере.

Я нашла упоминания о сплетнях, которые ходили в то время в Лондоне: о тайной связи художника и его модели, а также о замышляемом ими побеге. Сама Фрэнсис назвала их «лишенными основания». Как ни странно, Уистлер был непродолжительное время обручен с ее младшей сестрой. Может, с его стороны это была попытка эмоционального замещения? Или у меня просто разыгралась фантазия? Фрэнсис позже сказала, что ее сестра «красива, но не пара ему, и хорошо, что помолвка расстроилась». «Хорошо — для кого? — подумала я. — Для нее самой?» Я также выяснила, что примерно в это же время Уистлер завел роман с новой моделью, Мауд Франклин, которая позировала ему, когда миссис Лейлэнд не могла этого делать. Может, он хотел видеть в Мауд любимые черты?

Независимо от природы отношений художника и Фрэнсис, письма Уистлера свидетельствуют о глубокой эмоциональной привязанности к миссис Лейлэнд, по крайней мере, на определенном этапе. В письмах степень близости между художником и моделью выражена обычным языком, но на картине подтекст слишком очевиден. В одном из писем привязанность Уистлера проявляется самым недвусмысленным образом:

Почти целый день ты своим отсутствием заставляешь постоянно вспоминать о тебе!.. Принсес Гейт казался настолько одиноким и мрачным без тебя, что когда я работал в его унылой тишине, то не мог побороть острого чувства тоски по тебе — мне не хватало тебя, и это было невыносимо!

На мой взгляд, именно отражение этой тоски притягивает зрителя к портрету. Возможно, Уистлер владел миссис Лейлэнд как художник — созданным им образом, но в действительности она всегда оставалась для него недостижима. После того как картина была завершена, мистер Лейлэнд настоял, чтобы его жена прервала всякие отношения с Уистлером, и вскоре их брак закончился разводом.

Как я могу использовать эту информацию в представлении? Каковы были главные достоинства миссис Лейлэнд — в жизни и в искусстве? Ее портрет является творческим экспериментом, показывающим, что краски могут передать силу чувства так же, как и общий эстетический замысел. Кому по-настоящему принадлежала Фрэнсис? Ее муж заплатил Уистлеру за портрет двести десять долларов, но возможно, художник получил в придачу еще и сердце его жены? Это была бы слишком высокая цена для любой картины.

Я решила представить Фрэнсис на пятый день серии «Обладание». Это будет загадочное выступление, абстрактное и уединенное, простое и утонченное. Показ будет частным, в качестве зрителей — лишь мой коллекционер и его или ее члены семьи или ближайшие друзья, и проходить он будет в их доме, за чаем, например. Интересно, станет ли моя Фрэнсис испытывать к кому-либо эмоциональную привязанность во время представления? Может быть, и нет, — время покажет.

26

— Эстер, это я.

Я сидела на своем диване, разложив вокруг статьи о миссис Лейлэнд. Эйдан звонил из Манхэттена, но на линии не было никаких помех, словно он говорил из соседней комнаты.

— Как дела? — ровным тоном спросила я.

— Почему ты мне не звонила?

— Я была занята. Знаешь, я думаю, что Уистлер был влюблен в миссис Лейлэнд.

— Перестань, Эстер. Ты не звонила не поэтому.

— Жаклин там?

— О господи!

— Но она там?

— Вообще-то да. Она прилетела вчера. Но она мой деловой партнер, Эстер, тебе ведь это хорошо известно, черт побери!

— Угу. — Я почувствовала себя очень несчастной.

— Знаешь, Эстер, ты сейчас ведешь себя как сумасшедшая. Все было так хорошо после твоего возвращения в Лондон.

— До того момента, как я приехала в Манхэттен и увидела картину в оригинале.

— Ты сама предложила мне заниматься этим проектом, так почему же теперь ты не даешь мне выполнять мою работу?

— Потому что мне почему-то кажется, что ты что-то скрываешь от меня. И это связано либо с Жаклин, либо с проектом. Так скажи мне, Эйдан, что именно?

— Ты ведешь себя как избалованный ребенок.

— Где она остановилась?

— Я не собираюсь потакать твоим капризам, — сказал он.

— Так зачем же ты позвонил? — спросила я ледяным тоном. Мне было больно, но в то же время я наблюдала за ситуацией со стороны.

— Я просто подумал… — Эйдан поколебался.

— Что?

Он не ответил.

— Продолжай, — потребовала я.

— Ты вела себя нечестно по отношению ко мне, когда затевала этот проект, Эстер, — спокойно ответил Эйдан. — Это не у меня секреты, а у тебя. Я всего лишь выполняю свои обязанности, и лучше не мешай мне в этом. Я делаю для тебя все что могу. Я не вдаюсь в подробности, потому что ничего еще толком неясно, и кто, черт возьми, может знать, как все обернется? Я с самого начала говорил, что любой придурок может торговаться за тебя и назвать самую высокую цену, и это правда. Все, что я могу для тебя сделать — это лишь попытаться найти самого лучшего покупателя и позаботиться, чтобы ты была в безопасности. Потому что, хочешь верь, хочешь нет, но я люблю тебя.

Я почувствовала, как мои щеки краснеют от стыда за мое глупое поведение.

— Я не хочу, чтобы проект потерпел неудачу, Эстер, — продолжал Эйдан, — но я также не собираюсь становиться объектом твоих немотивированных приступов злости.

Меня охватила дрожь.

— Прекрасно, — мой голос звучал бесстрастно несмотря на мои истинные чувства. — Если мне что-нибудь понадобится, я позвоню Кэти в галерею.

— Хорошо, — едва слышно ответил Эйдан.

Что-то внутри меня оборвалось, и стало трудно дышать. Как только мне удалось успокоиться настолько, чтобы говорить, я позвонила Петре и попыталась объяснить, что произошло, но не смогла сдержать слез.

— Проект вызывает такие сложности, потому что первый раз в жизни ты раскрываешься полностью, — убеждала она. — Все, что ты делала до этого, просто забавляло тебя. Этот проект формально является рассказом о семи шедеврах, но на самом деле — это история художницы Эстер Гласс, взрослой женщины. Это работа зрелого человека. Неудивительно, что она порой пугает тебя, а также испытывает ваши с Эйданом отношения на прочность.

— Но я не хотела, чтобы так получилось.

— Ты уверена? — с интересом спросила Петра.

— Мне так кажется, — несмело ответила я.

— Я думаю, ты ищешь себя, — мягко ответила она, — и я понимаю почему. Совмещать работу с личной жизнью очень сложно. Если вы хотите остаться вместе, то решение, которое ты примешь сейчас, имеет очень большое значение. Ты могла бы найти более подходящую тему для проекта, чем обладание. Боже мой, Эстер, неужели это действительно тебя беспокоит?

Мне казалось, Эйдан решил, что раз уж он не смог победить меня, то присоединится к работе и поможет мне. Этот проект касался не только вопросов искусства или денег. Он стал испытанием наших отношений.

27

— Рад тебя видеть.

Глаза Гая сияли от удовольствия. От него приятно пахло югом и терпким лимонным одеколоном. Я знала, что не должна этого делать, но мне требовалась его помощь, и, кроме того, рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. В его обращении было что-то отеческое, и он давал мне то, чего, как я поняла, долгие годы мне не хватало, — тех отношений, которые в юности я пыталась сублимировать, выбирая любовников старше себя, вроде Джеффа Ричардса. Но, стараясь не повторять этой ошибки с Гаем, я сейчас увидела, насколько незаменимым он может оказаться в качестве друга. Гай развеял мое беспокойство по поводу возможного внимания прессы к нам и охотно принял мое приглашение. Может, я просто использую его? Для меня обручальное кольцо на его пальце делало любые отношения, кроме дружеских, невозможными. Мне нравилось общаться с ним, к тому же я ощущала необходимость в дружеской поддержке. Я была удивлена тому, насколько я обрадовалась встрече с ним. Я знала, что единственный способ успешно осуществить проект — это отодвинуть Эйдана и связанные с ним проблемы на задний план. Гай был не только прекрасным спутником, но и помогал мне в моей работе. Когда я увидела, как он непривычно медленно шагает по мосту Ватерлоо, мое настроение сразу поднялось.

Ужин состоялся в ресторане, расположенном на верхнем этаже галереи Тейт Модерн. Были приглашены художники со всего мира, принимавшие участие в общем проекте. Когда наша машина проезжала вдоль неспокойной Темзы, мимо «колеса обозрения», обороты которого были почти незаметны для глаза, Гай спросил, как продвигается работа над проектом.

— Пять серий уже готово, осталось две.

— И кто следующий в списке?

— Изабелла д’Эсте.

— А, первая леди эпохи Возрождения! Ты разделишь ее славу. Потребуется еще одна поездка в Париж?

Я знала, что в Лувре висят два изображения Изабеллы.

— Боюсь, что выбранный мною портрет находится в Вене, — ответила я.

— А, Тициан. Естественно, ведь он довольно лестно изобразил молодую Изабеллу, — сказал Гай. — Но готов поспорить, что картина Леонардо, хоть это и набросок, полнее раскрывает ее образ.

— Тебе не нужно расхваливать картины, чтобы заставить меня снова приехать в Париж, — поддразнила я. — На следующей неделе у нас с Петрой примерка. И я схожу посмотреть на произведение да Винчи. Обещаю.

Гай заговорщицки покачал головой.

— Если ты хочешь увидеть настоящую картину, Эстер, тебе снова понадоблюсь я. Рисунок да Винчи не является частью экспозиции. Ему вреден свет. Я договорюсь о частном показе.

— Ценю твою заботу, — засмеялась я.

— Все дороги, включая дороги к картинам да Винчи, ведут в Париж, — со значением ответил Гай.

Я взяла Гая под руку, и мы спокойно прошли мимо толпы фотографов к широкому, в форме арки, входу в музей. Я заставила себя улыбнуться в объектив и немного попозировала с Гаем перед фотографами. Они сопровождали нас до лифта. В ресторане обстановка была неспокойной: приглашенные толпились вокруг крепких коктейлей, вполголоса обсуждая своих партнеров и поглядывая на находившуюся по ту сторону Темзы церковь святого Пауля, чье освещение выделялось на фоне вечернего города. Гости еще не успели перезнакомиться. Мы намеренно пришли позже, и остальные явно предвкушали наше появление. Все переглянулись, разговоры смолкли. Даже организатор выставки подняла руку, приветствуя нас и, извинившись перед каким-то шумным испанским художником, подошла поздороваться с нами.

— Я так рада, что вы смогли прийти!

Джейн Смитсон знаменитый искусствовед, она преподает в Королевском колледже искусств и организовывает всемирные выставки. Она ослепительно улыбалась Гаю.

— Как приятно видеть вас здесь, — сказала она. — Последний раз мы встречались на открытии Дворца Токио.

Я с облегчением заметила, что Гай был тут своим человеком. Вскоре мы сели за длинный стол посреди ресторана, закрытого по такому случаю. Я сидела в центре, между Гаем и Джейн, напротив немецкого фотографа и его парижского любовника, которые тоже, конечно, знали Гая.

— Как продвигается проект? Мы купили билеты на аукцион, — вяло сказал немец.

— Почти готов, — осторожно ответила я.

— Значит, он будет завершен фактически до конца недели? — перебила Джейн.

— Нет, семь представлений, которые я собираюсь показать, надо хорошо подготовить. Необходимо также подобрать костюмы.

— А, понимаю. Но вы собираетесь снимать представление на пленку в течение недели?

Я кивнула и глотнула вина. Ее интерес напомнил мне, благодаря чему создание проекта стало возможным. Джейн инвестировала его. Если меня постигнет неудача, она потеряет много денег. Она также знала, что статьи обо мне напрямую связаны с финансовой успешностью проекта. То есть мой провал, в случае чего, коснется и ее. Мы были связаны общими материальными интересами.

— Семь фильмов станут главным результатом моей работы, — сообщила я, — но в проект также входит выставление меня на продажу и неделя «обладания» мною.

— Значит, представление… — Джейн помолчала в поиске подходящих слов, — это тематический переход к основной части?

— Совершенно верно, — ответила я, стараясь не смотреть на Гая. Джейн, конечно, молодец, но ее манера излагать мысли рассмешила меня. Я уже представила ее слова на развороте каталога или на стене музея через три месяца. Но Джейн была вполне довольна собой. Она одобрительно кивнула и глотнула воды. Немцу напротив, казалось, было нестерпимо скучно.

— А где сегодня Эйдан Джерок? — спросил он меня и перевел взгляд на Гая, оживленно беседовавшего с Джейн.

— В Манхэттене по делам, — осторожно ответила я.

— Ну да, конечно, — ответил немец. — Я слышал, в Нью-Йорк прилетела Жаклин Квинет, чтобы найти подходящих покупателей.

Я запаниковала. Немец хитро улыбался. Я едва знакома с этим парнем. Каким же образом он настолько осведомлен о моих проблемах?

— Меня сейчас представляет Грег Вейц, — продолжал немец. — Я приехал со встречи с ним. Он упоминал о вас и о продаже.

Ненавижу, когда ограничивают мои возможности! Может, надо было остаться в Нью-Йорке, самой пойти к Вейцу и попытаться уладить все без Эйдана? Раньше я пару раз встречала Грега Вейца, но не обращала на него особого внимания, равно как и он на меня.

Всех, казалось, занимает предстоящая выставка, не только Соню, но и этого парня. Каковы их намерения? Я не могу поверить в то, что в планах Эйдана не значится мое будущее, — по крайней мере как художника.

Все выпивали умеренно, и разговор был исключительно деловой — в отличие от сборищ британских художников, которые оканчиваются либо потасовкой, либо подробными рассказами о своих планах. Сегодняшний прием показался мне более интеллигентным и серьезным, но менее веселым. Мы ушли сразу после того, как подали кофе, и Гай отвез меня домой, а сам поехал в отель на Шарлот-стрит.

28

У Изабеллы д’Эсте есть чему поучиться. Во многих отношениях эта королева эпохи Возрождения не похожа на остальных моих героинь. В отличие от них, нарисованных мужчинами и для мужчин, Изабелла в высшей степени независима. Она сама являлась заказчицей, привыкшей к одиночеству и свободе, меценатом и натурщицей в одно и то же время — и символом государственной власти. Я начала изучать ее историю через несколько дней после приезда Гая и вскоре была уже полностью погружена в ее богатый внутренний мир.

Изабеллу можно считать первой леди Италии шестнадцатого столетия, своеобразной Джеки Кеннеди того времени, и ей нравилось быть у власти. Она близко дружила с королями и Папами и была свидетельницей многих политических событий, как, например, вторжение французов в Италию, осада Рима и коронация императора Карла V. Высокообразованная интеллектуалка, знавшая греческий и латынь, Изабелла являлась членом кружка писателей, среди которых были Макиавелли, Кастильоне и Ариосто. Она также вела обширную переписку — около двенадцати тысяч ее писем хранятся во дворце Мантуи Дукале.

Мне было приятно узнать, что Изабелла увлекалась коллекционированием предметов искусства. Она тысячами скупала их для украшения своих двух комнат во дворце — Студиолы (студии) и Гротты (салона). Студию украшали фризы, и на дверце каждого шкафа был выгравирован герб Изабеллы. Позже гербы были заменены аллегорическими картинами работы Мантенья. Для оформления своего салона Изабелла пригласила братьев Мола, которые расписали деревянные панели изображениями дворцов, городов, музыкальных инструментов и сцен из придворной жизни. В этой комнате Изабелла д’Эсте собрала все виды произведений искусства: бронзовые статуэтки, ценные манускрипты, музыкальные инструменты и глобус, по которому она следила за путешествиями Колумба. На сегодняшний день сохранилось лишь три из тысячи шестисот приобретенных ею предметов.

Я рылась в своих старых вещах в поисках необходимого реквизита как белка, собирающая орехи в ожидании суровой зимы. Их можно продать на дешевых благотворительных базарах за пару пенни: старые с щербатыми краями фарфоровые блюдца, разрисованные по краям цветочным узором и золотыми листьями; стеклянное пресс-папье, расписанное внутри цветами; шелковые шарфы с геометрическим рисунком в стиле пятидесятых; ожерелья из красного и зеленого стекляруса; нитки жемчуга и старые черно-белые открытки с посланиями незнакомых людей на обороте, написанными жирным курсивом. В детстве я всегда очень бережно хранила свои вещи, не желая делиться ими с другими детьми. Думаю, это следствие идеи всех уравнять и все поделить поровну, бытующей в нашей общине. Ребенком мне хотелось самой сформировать подходящую жизненную концепцию. Я придумала себе эмблему — шестиконечную звезду, на каждом луче которой помещалась буква моего имени[13], а в центре — открытый глаз. Эта эмблема была в изголовье моей кровати, на стенках моих шкафчиков, на форзаце моих книг и даже на одежде. Я нарисовала ее также на коробках из-под обуви, где хранились дорогие мне вещи.

Я прилетела в Вену на один день. У меня оставалось мало времени на подготовку, к тому же я знала, что единственного взгляда на картину Тициана будет достаточно, чтобы испытать те эмоции, которых я ожидала от Изабеллы. Ее образ был уже четко определен в моем сознании. Я подошла к конторке служителя музея и спросила, где могу найти картину. Восторженный студент небрежно указал на монетный зал на втором этаже, где я нашла прекрасный медальон с изображением Изабеллы, датированный 1505 годом. Эта случайная находка оказалась кстати. На монете первая леди эпохи Ренессанса была изображена в профиль — величественная и властная, как римский император или король. Монету, очевидно, изготовили, когда Изабелла была молода. Сохранившийся портрет Тициана, написанный тридцать лет спустя, изображал ее в том возрасте, в котором она была представлена на монете.

Изабелла д’Эсте, возможно, владела многим, но сама принадлежала мужу, по крайней мере, какое-то время. В шесть лет она была обручена с герцогом Мантуи. Они поженились, когда ей было шестнадцать, а ему двадцать пять. Известно, что герцог был некрасивым, но порядочным человеком, а также храбрым воином — главные качества, необходимые для успеха в Италии шестнадцатого века, страны, страдающей от насилия и борьбы за власть между коренными жителями, захватчиками и церковью.

Но читая об Изабелле, я не понимала, как она могла по-настоящему кому-либо принадлежать. Она была слишком умна. Поговаривали, герцогу очень не нравилось, что его жена вмешивается в политику, хотя это и приносило ему пользу — однажды Изабелла даже вызволила его из тюрьмы. После его смерти в 1519 году герцогом стал их девятнадцатилетний сын Федерико II, но землями по-прежнему управляла Изабелла. Из этого можно заключить, что, как бы усердно ни старались подчинить себе Изабеллу ее муж и сын, она никогда ни от кого полностью не зависела.

Изабелла покровительствовала искусствам, заказывая выдающимся художникам эпохи Ренессанса свои портреты. Ее заказы выполняли Мантенья, Корреджио, Перуджино и Лоренцо Коста, но Леонардо да Винчи сделал с нее лишь рисунок, который теперь находился в Лувре.

В возрасте шестидесяти лет Тициан, самый великий венецианский художник той эпохи, нарисовал Изабеллу д’Эсте дважды. Один портрет являл собой изображение пожилой Изабеллы, другой передавал ее девичью красоту. Из двух портретов на сегодня остался лишь последний. Именно из-за него я прилетела в Вену.

Наконец я нашла шедевр, написанный Тицианом в 1534–1536 годах, всего за два года до создания Гольбейном «Кристины Датской». На картине Тициана Изабелла нарисована по пояс и одета в меха и расшитое узорами платье. Петра, вернувшись домой, наверное, уже разрабатывает дизайн этого наряда. Изабелла изображена немного вполоборота и смотрит на зрителя с некоторого расстояния. Ее юное милое лицо серьезно и отражает ее поглощенность своими интересами. Она загадочная и необычная, отстраненная и решительная, быть может, немного похожа на волевую Жаклин Квинет.

Все же я испытывала разочарование от поездки. Строгость этого холодного благовоспитанного австрийского города казалась несовместимой с горячим нравом Изабеллы эпохи Ренессанса. Во всяком случае я так думала. И Тициан в своем произведении был со мной согласен. Но, возможно, эти чувства вызваны моими собственными проблемами, а не городом? Ведь мнение самой Изабеллы мне неизвестно.

Мне очень хотелось вернуться в Лондон и подвести итоги. Тем не менее, слова Гая не выходили у меня из головы: «Картина Леонардо, хоть это и набросок, полнее раскрывает ее образ». Нужно признать, что менее известная работа, возможно, действительно поможет мне разгадать образ Изабеллы, в отличие от слишком официального портрета, написанного Тицианом.

Оставив Изабеллу, я решила, что пора попросить Гая об еще одной услуге.

— Приезжай прямо сейчас, — повелительным тоном сказал он. — Не надо возвращаться домой. Ты можешь взять билет на прямой рейс до Парижа.

Я послушалась, села на самолет до Парижа и, прилетев, поехала из аэропорта Шарля де Голля прямо в Лувр, где ждал меня Гай. Я испытывала беспокойство от необходимости составить окончательное представление о королеве итальянского Возрождения. Гай без предисловий провел меня к рисунку. Как только я его увидела, я поняла, что не зря приехала в Париж.

Мы стояли перед рисунком в полуосвещенной комнате. Обыкновенный рисунок углем, с использованием красной охры для волос и кожи и желтой пастели для платья. Изабелла была изображена в профиль. Глядя на рисунок, я поняла, что такое «шедевр» в самом прямом значении этого слова. Гай не мог не заметить выражения бурного восторга на моем лице. Он старался не выглядеть самодовольным.

— Цвета просто необыкновенны! — прошептала я.

— Использование желтого делает рисунок единственной пастелью, оставленной Леонардо, — ответил Гай. — Благодаря уже одному этому факту рисунок уникален.

Я долго и пристально смотрела на Изабеллу. Что особенного я нашла в обычном рисунке?

Изабелла была нарисована в классической позе, в отличие от менее канонического стиля, использованного Леонардо позже в «Джиневре деи Бенчи» или «Моне Лизе». Изабелла повернула и немного наклонила голову, совсем как на монете, которую я видела в Вене. У нее были выразительные черты лица, резко очерченный нос и большие глаза. Рот, изогнутый в мягкой полуулыбке, густые и длинные волосы, сложенные руки.

— Она была беременна? — небрежно спросила я.

Гай пожал плечами.

— Согласно хроникам, это возможно. Так утверждают и некоторые критики. Они также говорят, что модель, послужившая прообразом Моны Лизы, тоже ждала ребенка. В обоих случаях они указывают на круглые лица и фигуры, а также на тот факт, что на обеих женщинах нет ни одного кольца.

Я решила сверить даты. В рисунке чувствовалась поглощенность женщины земными заботами, каким бы «сухим» ее изображение ни казалось за счет техники исполнения; в нем также было ощущение реальности: густые, шелковые на вид волосы, теплая кожа. Я уже знала, что Изабелле очень хотелось иметь свой портрет, выполненный Леонардо, и художник не обманул ее ожиданий.

— Четыре года герцогиня Мантуанская просила Леонардо нарисовать ее портрет, — сказал Гай. — Можно заметить, насколько этот рисунок схематичен. Он явно выполнен с целью перенести его на холст. Очевидно, Леонардо собирался написать полноценную картину, но у него репутация художника, который не заканчивал свои произведения.

— Думаю, он был слишком занят изображением улыбки Моны Лизы.

Гай рассмеялся:

— Надеюсь, Изабелла осталась довольна результатом: в этом рисунке, который является настоящим шедевром, художник выполнил часть своего обещания.

Я попросила Петру сшить костюм, основываясь на картине Тициана, но в котором все же присутствовал бы свободолюбивый дух Изабеллы с рисунка Леонардо. Следующие несколько дней мы провели вместе, занимаясь костюмом. Каштановая юбка из шерсти и кашемира и искусно скроенный жакет были украшены богатой вышивкой с вкраплением эмблемы Изабеллы. Это был прекрасный костюм «от кутюр» с меховым воротником и манжетами, к которому прилагалась шляпа в форме анемона. Я легко могу представить, как следующей зимой парижанки будут гулять в таком костюме по Елисейским полям, с пуделем в тон к пальто, которое открывает каблуки.

Я пригласила на последнюю примерку Линкольна Стерна и его оператора. Все было готово — кроме «Юдифи» Климта, которая не может быть закончена раньше, чем я съезжу в Венецию. Я показала Линкольну все свои костюмы, кроме «гвоздя программы» — роскошного красного бархатного платья Мари Маркоз, которое пока оставалось за кадром, в ожидании дня моей продажи.

Наибольшее впечатление на всех произвело платье Фрэнсис Лейлэнд, выполненное Петрой. Мы одновременно уехали из Нью-Йорка, увозя папку с репродукциями картин, которые нашли в музее Фрика: предварительные эскизы платья. Как выяснилось, Уистлер считал себя не только художником, но и дизайнером, и сам придумал одежду для Фрэнсис. Ее наряд можно охарактеризовать как «платье для чая» — стиль, распространенный с США и Англии в 1870-х. Такая одежда являлась удобной альтернативой тугим корсетам того времени и была звеном, соединяющим исторический костюм с современным.

Серия рисунков отражала процесс творческого поиска Уистлера. Они включали изображение сложносочиненных розочек, служивших пуговицами, и различные варианты самого платья — с тщательно прорисованным шлейфом, разнообразной цветовой гаммой, с использованием цвета слоновой кости, бледно-желтого, оранжевого и ярко-алого цветов. Вряд ли миссис Лейлэнд позировала для этих рисунков, — ее голова нарисована чисто схематически. Петра обнаружила, что платья напоминают стиль Ватто — знаменитого французского художника эпохи романтизма восемнадцатого столетия. На портрете наряд был немного упрощен, но все еще напоминал о прошедшем веке элегантностью и благородством стиля: ниспадающий с плеч шлейф, присобранные рукава и оборки на воротнике. На рисунках Уистлер также изображал модель в разных позах, решив, наконец, изобразить Фрэнсис со спины, чтобы продемонстрировать шлейф во всем его великолепии и показать зрителю задумчивый профиль женщины. На одном из рисунков с розочками указания были написаны по-французски. К восторгу Петры, выяснилось, что Уистлер хотел, чтобы платье было сшито в Париже. Платье также упоминается в письмах Уистлера, его матери и миссис Лейлэнд, но сам наряд до наших дней не дожил. Теперь Петра пыталась воспроизвести его.

Вернувшись в Лондон, я черпала вдохновение в репродукции рисунка Леонардо. Я связалась с государственными архивами в Мантуе и обнаружила, что через три года после смерти Изабеллы, в 1542 году, был составлен список всего ее имущества во дворце Дукал. Полная копия этого документа недавно была опубликована, и ее можно приобрести. Не упуская случая узнать больше о жизни своей героини, я сделала заказ и получила список с нехарактерной для итальянцев быстротой — через три дня. Глянцевый документ занимал сорок восемь страниц, исписанных сепией и украшенных каймой из золотых листьев. Двести тридцать шесть наименований предметов искусства свидетельствовали об утонченном вкусе Изабеллы и позволяли судить о богатстве ее потрясающей коллекции.

Представление Изабеллы, которое я с нетерпением предвкушала, будет ярким и потребует присутствия зрителей. Я надеялась, что у меня будет возможность представить герцогиню Мантуанскую перед большой аудиторией. Я выйду и зачитаю отрывок из списка ее имущества, перемежая это разбрасыванием монет, чтобы подчеркнуть богатство своей героини. Ведь Изабелла подчеркивала свою значимость, демонстрируя богатство в его финансовом, интеллектуальном и творческом аспектах.

29

— Когда я последний раз приезжала в Венецию, температура воздуха была, наверное, сто градусов, — простонала Петра, щуря раскосые глаза от пронизывающего ветра. На ней был наряд от Диора, который станет модным в следующем сезоне. Я мысленно вернулась к последнему нашему визиту в Венецию. Очень хотелось напомнить Петре о ее подвигах с каким-то итальянским скульптором в гардеробной Пегги Гуггенхейм, но посмотрев на бледное лицо подруги, я поняла, что сейчас это будет неуместно. Пока катер вез нас мимо печальных палаццо вдоль Большого Канала, мне тоже стало невыразимо грустно. Мы направлялись в Ка’Песаро, роскошный дворец в стиле барокко на острове Санта-Кросс, где находился музей современного искусства. Стоял унылый февральский день. Венеция была окутана жутковатым густым туманом, огни старинных вилл озаряли таинственные воды, создавая идеальную атмосферу для встречи с Юдифью, последней моей героиней, которая символизировала убийство и миф.

Мы прилетели в Венецию из Парижа. Я вспомнила нашу разгульную вечеринку в баре на улице Фобур-Сент-Оноре, где мы сидели допоздна — с Гаем и Петриным «немцем» — и, среди прочего, обсуждали мою предстоящую продажу. Ближе к ночи наш разговор неизбежно коснулся последнего образа в моем списке.

— «Юдифь» Густава Климта? — изумленно спросил немец. — Нам всем должно быть страшно.

— Почему? — хихикая, спросила Петра, обнимая его за плечи.

— Мужчина, пойманный в ловушку роковой женщиной, всегда погибает, — ответил он, подмигивая Гаю и проводя рукой по горлу.

— Это всего лишь выдумка Климта, — парировал Гай, поднимая стакан с водкой. — Он был одержим сексом и смертью.

Я давно так не веселилась. Париж бодрил меня, помогая временно забыть о проблемах с Эйданом. К тому же было здорово находиться среди людей, которые знали о моем проекте. Это снимало напряжение, словно теперь я разделила с ними ответственность за конечный результат.

— Юдифь использовала свою женскую привлекательность для свержения Олоферна, — объяснила я, — но Климт ввел сексуальный подтекст, которого, согласно мифу, на самом деле не было.

Немец пытался сосредоточиться на моих словах, но выпитая водка уже начинала действовать.

— Значит, Юдифь — это просто мужская фантазия о том, на что способна женщина, доведенная до отчаяния? — спросил он.

— Абсолютно верно. — Теперь Гай посмотрел прямо на меня и медленно произнес: — Мужчины боятся признать, что женщина способна осознанно пойти на убийство. Гораздо удобнее считать, что Юдифь толкнула на это неудовлетворенная страсть.

— Мне кажется, что у Эстер и Юдифи есть что-то общее, — сказал немец. У него уже заплетался язык.

Прежде чем я смогла выступить в свою защиту, мне на помощь пришла Петра.

— Может быть, Эстер и приходится рисковать, — убежденно проговорила моя подруга, — но она не обезглавливает своих врагов.

— Нет, — уверенно возразил немец. — Я имею в виду, что обе они — Джоконды.

Гай не сдержал смеха.

— Но это правда. — Немец сделал внушительный глоток из стакана. — Мона Лиза — это архетип роковой женщины.

— Никогда не думала, что я сама являюсь героиней мифа, — ответила я.

Я размышляла о мифической Юдифи и ее поступке, пока мы плыли к ней. Пятеро из семи моих героинь были реальными женщинами: Кристина, Изабелла, Мари, Викторина и Фрэнсис. Остальные две воплощали традиционные представления мужчин о женском начале: Мария, символизирующая непорочность, и грешница Юдифь.

Я хотела, чтобы проект прошел полный круг. Климт перенес действие сказания, изложенного в Ветхом Завете, в двадцатый век, интерпретировав историю так, чтобы она соответствовала особенностям его времени. Он был австрийским диссидентом, жил и творил в двадцатом веке, и его произведения одержимы эротизмом; даже в его пейзажах сквозит женская чувственность. Картины Климта пользовались успехом в знакомой с учением Фрейда Вене. Образ роковой женщины завоевал много поклонников, но некоторые слои венского общества были оскорблены картиной, особенно это касается евреев из среднего класса.

Ветхий Завет повествует о Юдифи, молодой еврейке, вдове из Ветилуи — израильского города, осаждаемого вавилонской армией. Когда Юдифь услышала, что старейшины города намерены сдаться Олоферну, деспотичному вавилонскому полководцу, она решила спасти свой город. Юдифь нарядилась, надела редкостные драгоценности и пошла во вражеский лагерь, чтобы предложить себя в качестве наложницы. Несколько дней спустя «жаждущий близости» Олоферн пригласил ее в свой шатер. На счастье Юдифи, он «выпил больше вина, чем когда-либо пил со дня своего рождения» и быстро уснул, не успев и дотронуться до нее. Тогда Юдифь схватила турецкую саблю Олоферна и двумя ударами отрубила ему голову. Потом позвала свою служанку, положила голову в мешок и вернулась в Ветилую, где призвала израильтян вывесить трофей на стену города. Вскоре после этого вавилоняне убежали. Юдифь заявила, что действовала по велению Бога. В оригинальном тексте нет никаких упоминаний о том, что убийство доставило ей удовольствие, не говоря уже о сексуальном удовлетворении.

Климт изображал Юдифь дважды, первый раз в 1901 году, затем в 1909.

В первой картине, как и в более поздней версии, содержится сексуальный подтекст, но не хватает убедительности. Моделью послужила современница Климта, венская натурщица и, возможно, муза художника, Анна Бар-Милденберг. Характерно, что художник украсил картину золотой листвой, соединив плоское изображение с трехмерным пространством, чтобы создать своеобразную связь между традиционным искусством и современным. Шею Юдифи украшает модное и дорогое золотое колье-«ошейник», она с отсутствующим видом держит в руке голову Олоферна; веки женщины полуопущены, губы приоткрыты, выражая чувственный экстаз.

Во второй интерпретации Климта Юдифь выглядит более воинственно и излучает мощную сексуальную энергию, что оскорбило венских евреев-буржуа и настроило их против художника. На самом деле картину часто называют «Саломея», обвиняя художника в том, что он спутал два мифа и непреднамеренно опорочил имя Юдифи. Но Климт знал, кого он рисовал и почему. Он не стремился понравиться толпе; как Уистлер и Мане, художник свято верил в искусство ради искусства. Я не могла дождаться, когда увижу эту картину.

Через несколько минут наш катер причалил к деревянному пирсу, и мы направились к палаццо в стиле Ренессанс. По вымощенной аллее, с одной стороны от которой находился канал, мы преодолели небольшое расстояние до широких дверей музея. Войдя в ворота, мы обнаружили, что двор музея вымощен светлыми плитами, в отличие от прохладных аллей. Двор очень просторный, и в центре него вырыт глубокий колодец. Мы прошли через темный холл и поднялись по широкой лестнице на второй этаж, в главный выставочный зал. Галереи оказались неожиданно маленькими и уютными. Потолки украшали необычные фрески, которые привлекали больше внимания, чем картины, висящие на стенах.

Второй вариант «Юдифи и Олоферна» так же знаменит по репродукциям, как и «Олимпия» Мане. Все детали картины были воспроизведены бесчисленное количество раз, и теперь произведение Климта можно увидеть где угодно: от обертки шоколада до белья. Но даже на неудачном месте в середине галереи, на стене, являющейся перегородкой, оригинал производит впечатление, которое нельзя сравнить с действием репродукций. От Юдифи нельзя было отвести глаз. Как и Кристина, она нарисована полностью, что сделано с целью подчеркнуть ее рост. Толстая позолоченная рама оттеняет изображение, картина приобретает динамику, начинаешь буквально видеть, как Юдифь уходит в открытую дверь, и мысленно возвращаешься к совершенному ею убийству. Ее грудь обнажена, темные волосы развеваются за спиной, на оливковой коже — посткоитальный блеск. На Юдифи неописуемой красоты платье, броские драгоценности украшают ее шею и запястья. Большое количество цепей свидетельствует о том, что Юдифь была пленницей, но теперь она свободна. В скрюченных пальцах, похожих на когти хищника, она сжимает отрубленную голову Олоферна. Сильное впечатление, производимое картиной, кажется еще более удивительным, если учесть, каким тонким слоем художник наносил краску на холст. Красочность картины и ее глубина на репродукциях наводили на мысль о толстом слое краски.

Климт использовал миф для утверждения идеи о беспомощности мужчин перед женским магнетизмом и о необходимости с этим считаться. Может, это было лишь предупреждение о грядущих событиях? В конце концов, это был 1909 год. Картина написана незадолго до того, как Эммелина Пэнхурст приковала себя к ограде лондонского парламента, и получение женщинами права голосовать ознаменовало начало борьбы за равноправие в Западной Европе.

Я размышляла о том, как драматически обыграю историю Юдифи. Ее будет так же непросто передать, как Викторину и Марию, а может, и еще сложнее. Она станет моим последним представлением, которое завершит неделю моей продажи. Я мысленно составила сценарий для Юдифи, шепотом проговаривая слова о том, как она коварно соблазнила Олоферна, и о последовавшем за этим убийстве. Общая идея была мне ясна, но характер представления будет зависеть от моего будущего коллекционера. Мне хотелось отдать все детали на волю случая. Это будет частный просмотр; подача образа будет тесно связана со зрителем — в зависимости от того, мужчина это или женщина, от степени сексуальной активности — по прошествии недели я буду знать о нем — или о ней — достаточно много. Чувственная, непредсказуемая и опасная Юдифь будет моим козырем в рукаве. Я использую ее для подведения итогов всех предыдущих представлений и для того, чтобы нежно — или не очень нежно — попрощаться со своим владельцем.

Как Энгр и Уистлер, Густав Климт сам придумывал костюмы для своих моделей. Они не отвечали моде того времени, но помогали отобразить характер его героинь на холсте. Юдифь изображена подчеркнуто чувственной. И Петра шьет для нее соответствующее платье. Она придумала ткань, основой для которой послужили обе картины: тонкий шелк, расписанный розовыми, зелеными, оранжевыми узорами в форме завитков, квадратор, овалов и кругов, прошитый золотой нитью. Платье будет похоже на кимоно. Но за внешней скромностью должен отчетливо проявляться образ моей героини. Незаметные ленточки на передней части кимоно развяжутся, открывая нижнее платье, вырезанное настолько низко, что едва прикрывает соски. Платье спустится до уровня пупка, а затем упадет на пол, где уже будет лежать кимоно. На шею я надену инкрустированное золотое колье, а на запястья и лодыжки — бесчисленные цепи. Женщины Климта часто не носят обуви, и мои ноги тоже будут босыми. В результате декорации объединят две темы — темы борьбы и любви, представленные в картинах художника.

Подготовка приближалась к концу. До аукциона оставалось всего двенадцать дней, и в воздухе витало всеобщее напряжение. Я испытывала воодушевление и облегчение от того, что мой план почти осуществлен. Передо мной открывались новые карьерные возможности. Беспокойство, вызванное появлением Кенни Харпера, улеглось. Он никогда уже не позвонит, и журналисты, казалось, забыли о том рисунке. Как ни странно, но я, наверное, испытываю благодарность по отношению к нему. Его повторное появление в моей жизни заставило мой ум заработать. Я стала более раздражительной, более живой, после того как он вызвал во мне этот страх; мои нервные окончания приобрели небывалую чувствительность. Теперь я ощущала, что готова вернуться в Лондон и предстать перед публикой. Время, оставшееся до аукциона, прошло в сутолоке пресс-конференций, встреч, примерках и съемках. Сценарий представления был продуман до мелочей, образы найдены. Пришло время отложить их в сторону и заняться обдумыванием того, как лучше выставить себя на продажу. Оставалось лишь два важных вопроса, которые требовали решения: прежде чем поехать на аукцион Сотби, мне нужно примерить костюмы и как-нибудь помириться с Эйданом.

30

Ассистенты помогли Петре донести чемоданы от лифта до моей квартиры. Эйдан должен был приехать после обеда, прибудут также Кэти, Линкольн и его оператор. Сара, Рут и Билли тоже заявили о своем желании увидеть представление. Для частного просмотра будет довольно многолюдно.

После нашей ссоры я всего один раз говорила с Эйданом, — спрашивала, когда он приезжает. Мне было грустно, но я смирилась с существующим положением дел. Я не могла позволить проблемам взять надо мной верх, когда аукцион не за горами. Я начала понимать, что, хотя и люблю Эйдана, Петра была права. Всего за одну неделю мы сможем разобраться в наших отношениях и — если это возможно — продолжить их.

Перед тем как прийти, каждый подписал договор, обязуясь до аукциона хранить все увиденное в строжайшей тайне. Мы дали понять Линкольну, что в случае невыполнения этих обязательств ему несдобровать. Я наняла специалиста, который установит оборудование и будет следить за процессом съемки. Если в течение недели после продажи серии «Обладание» что-то пойдет не так, у меня в любом случае останется эта запись.

Мы расчистили пространство и положили в центре студии большой белый ковер. Я буду использовать его во всех моих представлениях. Он сделан из нового впитывающего волокна, разработанного Национальной академией наук, и удобно сворачивается в трубу. Семь костюмов находились в специально помеченных чемоданах, ассистенты выставили их строго по порядку. Я сняла чемоданы камерой — семь великолепных произведений искусства, спрятанных в свою скорлупу. Ширма Викторины лежала запакованной рядом с ними. Это единственная деталь, которую привезли отдельно от остального реквизита.

— У меня есть еще один сюрприз, — объявила Петра, таща за собой огромный картонный ящик, перевязанный веревкой.

Я подошла, чтобы помочь ей, и была удивлена его тяжестью.

Подруга протянула мне ножницы, и я присела, чтобы разрезать веревку.

— Это подарок от Диора, — объяснила Петра.

Я погрузила руки в пенопласт и нащупала острый край большого ящика. Это был старинный, обтянутый кожей и обвитый металлической проволокой сундук с медными петлями. Кожаные ленты отделяли верхнюю часть от нижней и завязывались спереди.

— Этот сундук называется «Дженни Линд». Он такого размера, что туда поместятся все твои костюмы, — с воодушевлением рассказывала Петра. Она стояла сзади, положив руки на бедра, и наблюдала за мной. Затем достала из заднего кармана какую-то бумажку и протянула мне.

Я развернула и прочитала:

Сделано в 1860 году. Сундук назван в честь шведской певицы Дженни Линд, которую, благодаря чистоте ее сопрано и особой манере исполнения, называли «Шведским соловьем». Она дебютировала в Америке, в Нью-Йорке, в театре Касл-Гарден одиннадцатого сентября 1850 года. Выступление открыло продолжительный тур по девяносто трем городам, организованный антрепренером Дженни Финеасом Т. Барнумом. Тур стал следствием ряда фантастических выступлений в Англии, после которых появилось выражение «Лихорадка Дженни Линд».

Я посмотрела на Петру:

— Одиннадцатое сентября, — я надеюсь, это не станет дурным предзнаменованием.

Она небрежно пожала плечами:

— Обещаю, что не будет ни малейших совпадений. Открывай же сундук.

Все вокруг замерли в ожидании. Я подняла крышку.

Внутренняя сторона крышки была инкрустирована восемью панелями с миниатюрными копиями выбранных мною шедевров. На восьмой панели значилось мое имя и название серии — «Обладание», напечатанные золотом. В верхней части сундука был деревянный ящик, содержащий семь отделений разной величины. У каждого была своя крышка и специальный ключ. И на каждой можно было увидеть мои инициалы и имя одной из героинь. Я придумала эти знаки отличия для этикеток на костюмах и для визитных карточек, которые я буду раздавать в наряде мадам де Сенонн на аукционе, а также они будут напечатаны на ткани, из которой сшито платье для представления Изабеллы.

— Каждое отделение соответствует размеру и количеству украшений, — Петра присела рядом. — Сними ящик.

Я залезла внутрь. В сундуке лежали три свертка, обернутые красной бумагой. Я развернула первый и увидела резиновую голову Олоферна с длинными темными волосами и закрытыми глазами. Она была настолько похожа на настоящую человеческую голову, что я вздрогнула. Потом я взглянула на Петру. Она лукаво улыбалась.

Я развернула второй сверток. Там находилась шкатулка для драгоценностей, обтянутая черным бархатом. В шкатулке лежало изысканное золотое кольцо с рубином, которое идеально подошло для указательного пальца моей левой руки. Я повернула кольцо и увидела герб Кристины, выгравированный внутри. Кольцо удивительно походило на изображенное Гольбейном.

— Дом Диора сделал его по специальному заказу, — улыбаясь, сказала Петра.

— Мне его одолжили?

— Что ты, Эстер, конечно нет. Давай дальше, разворачивай третий сверток.

Я разорвала бумагу и достала коробку. Внутри лежал серебряный ключ. Петра умеет заинтриговать. Я вопросительно посмотрела на нее.

— Тебе не обязательно пользоваться сундуком, — объяснила практичная Петра, — но он идеально подходит для хранения костюмов, каждый из которых лежит в специальной коробке. Если ты возьмешь сундук, не забудь запереть его.

Отказаться было невозможно. Я представила себе, как этот сундук будет стоять на сцене, когда я пойду с молотка. Мари и ее приданое готовы.

Петра взяла список и вместе с ассистентами принялась тщательно проверять наличие каждой детали, сверяясь с эскизами. Когда мы занялись работой, обстановка снова стала напряженной. Ассистенты быстро выполняли указания Петры, показывая каждый предмет из списка. А затем началась примерка.

31

«Ивнинг Стандард», рубрика «Искусство», 24 февраля.

В преддверии великого аукциона, на котором состоится продажа Эстер Гласс, возникает вопрос: кто делает на нее ставку? В ее личной жизни сейчас, похоже, происходит борьба за свободу — известный французский искусствовед Гай Симеон сопровождал Эстер на прошлой неделе во время ужина в галерее Тейт Модерн; несколько дней спустя их также видели вместе в Лувре. Тем временем Эйдан Джерок, агент и любовник Эстер, был замечен в ресторане в Нью-Йорке во вторник с менеджером Сотби по работе с клиентами Жаклин Квинет. Затем они уехали к нему домой для обсуждения деловых вопросов — или для чего-то еще? Хотелось бы знать, кто будет представлять Эстер завтра и кому поручено заниматься ее продажей.

— Это Линкольн написал?

Я пожала плечами и затянулась сигаретой. Я испытывала беспокойство, думая о предстоящем сегодня вечером разговоре с Эйданом о наших отношениях. До аукциона оставалось менее двадцати четырех часов. Эйдан приехал на примерку прямо с самолета. Мы не говорили после того ужасного телефонного звонка, состоявшегося неделю назад, и когда я увидела его, у меня так защемило в груди, что я едва могла дышать. Но вокруг было столько людей, что мне пришлось принять его поцелуй как должное, словно между нами ничего не произошло, и продолжить примерку. Я испытывала эмоциональное напряжение, стараясь, чтобы представление получилось впечатляющим и правдоподобным. Все немногочисленные зрители отреагировали хорошо, спектакль сняли на видеокамеру. Было уже около полуночи, когда Петра и ее ассистенты наконец ушли, довольные тем, что последняя часть подготовки завершена и костюмы готовы. Все платья, кроме наряда мадам де Сенонн, аккуратно упаковали в сундук для завтрашнего аукциона.

Я сидела в халате, поджав под себя ноги, на противоположном от Эйдана краю дивана; между нами лежала раскрытая газета, которую он принес. Я чувствовала себя усталой и раздраженной. Было бы неплохо отдохнуть пару дней перед торгами. Но времени на отдых не оставалось. И, позабыв о благоразумии, я набросилась на Эйдана:

— Что вы делали с Жаклин в твоей квартире?

— У тебя с Гаем роман?

— Я думала, что ты не веришь сплетням газетчиков.

Он вздохнул, закрыл глаза и откинулся на спинку дивана.

— Ты была такая нервная в Нью-Йорке.

— Я была нервная? Это ты поступал нечестно по отношению ко мне.

Эйдан выпрямился, повернулся и посмотрел на меня. В его глазах горела ярость.

— Эстер, читай по губам: между мной и Жаклин Квинет ничего нет! Она остановилась у меня — вот и все. Почему ты думаешь, что это касается тебя?

— Если это меня не касается, тогда о чем мы говорим? Я просто хочу знать, чем вы на самом деле занимались.

Эйдан взял мои руки в свои. Я с покорностью позволила ему это.

— Мы поговорим об этом после продажи, хорошо? — спросил он. — Я почти договорился с Грегом и сделал все ради твоей безопасности во время осуществления этого проклятого безумного проекта.

— Продолжай, — сказала я.

Эйдан помолчал, потом заговорил спокойнее:

— Будем считать, что мы нашли покупателя, — он не смог сдержать улыбки, — достойного и безопасного.

— Ты уже договорился о моей продаже? — в моем голосе прозвучало раздражение.

Эйдан ничего не ответил.

Я поднялась с дивана и встала перед ним, содрогаясь от гнева.

— Эйдан, что, черт возьми, происходит?!

К моему крайнему изумлению, он спокойно взглянул на меня и рассмеялся.

— Эстер, успокойся. Я просто нашел покупателя, которого считаю достойным для того, чтобы пополнить тобой свою коллекцию. Но это аукцион: кто-либо другой может назвать цену выше.

— Не смей вмешиваться и портить мою продажу! — прошипела я, резко разворачиваясь. Я чувствовала себя выбитой из колеи. Но было слишком поздно говорить об этом. Нужно беречь силы. Оставалось единственно возможное решение.

— Я ложусь спать, — сказала я.

32

Каталог.

Лот 143.

Серия «Обладание»*

(*серия будет выставлена на Международной выставке современного искусства в течение восьми месяцев после реализации).

Красота, Политика, Власть, Религия, Секс, Эстетика, Мифология в исполнении Эстер Гласс.

Произведение искусства в соавторстве

с Мари, Кристиной, Изабеллой, Марией, Викториной, Фрэнсис и Юдифью.

Костюмы и дизайн

Петры Луцианы.

Покупка включает в себя непосредственно представление,

а также видеоматериалы серии «Обладание»:

«Статус», «Желание», «Богатство», «Подчинение», «Чистота», «Неоднозначность», «Опасность».

Условия:

покупатель получает право владения Эстер Гласс (в дальнейшем — «художник») на неделю, сразу после аукциона, и обязуется предоставить необходимые условия для выступлений, среди которых:

виртуальное шоу;

открытый просмотр;

религиозная обстановка;

частный показ;

чай с семьей/друзьями;

ужин на двоих.

Покупатель должен обеспечить Художника следующим:

путешествием первым классом к месту назначения;

полной безопасностью;

подходящим безопасным местом для жилья;

стандартным ежедневным набором — едой и т. д.;

семью площадками для представления.

Художник обязуется учитывать все требования, которые сочтет разумными, но оставляет за собой право отказа, в случае если сочтет требование выходящим за рамки проекта.

Я закрыла глаза и поочередно прошептала имена своих героинь как мантру, затем снова открыла глаза и кивнула охраннику. Когда он распахнул дверь, я услышала, как шум смолк, и поняла, что публика увидела меня. Я смотрела поверх их голов на центральный проход, на моем лице застыла полуулыбка. Это действительно стоило долгих часов тренировок, теперь я чувствовала себя уверенно. Было очень душно, и воздух наполнял запах вспотевших тел. Наверное, это Жаклин Квинет позаботилась о том, чтобы все эти люди пришли. Проходя через первый зал, я замедлила шаг и оглядела толпу слева направо. Каждые два шага я останавливалась и раздавала визитные карточки со своими инициалами и знаками отличия, напечатанными угольно-черным курсивом. Имена моих героинь были выделены красным цветом. Люди жадно расхватывали карточки, зная, что предстоящее представление войдет в историю искусства.

Во втором ряду стояли журналисты, старавшиеся увидеть происходящее на экранах. Видеосъемка была хорошей идеей, — в фильме я смотрелась гораздо эффектней. Когда я проходила в боковую комнату, то услышала, как судачат обо мне журналисты; их высказывания напоминали мычание голодного рогатого скота.

— …она современная Мона Лиза.

Смех.

— Нет… высококлассная куртизанка…

Подавленный смешок.

— …скорее девушка по вызову, как у Тулуз-Лотрека[14].

Мне была знакома эта игра: распространение сплетен, кража чужих идей; поскорее успеть первым поместить чью-то сомнительную остроту в воскресном выпуске.

Я быстро прошла в зал, где должен состояться аукцион. Там царила более сдержанная атмосфера, в публике ощущалось чувство собственного достоинства. Было абсолютно невозможно выпросить, украсть или перекупить билет на аукцион, если только вы не умеете проходить сквозь стены. Жаклин совещалась с кем-то через ряд. Казалось, она занималась размещением столов на собственной свадьбе. Жаклин старалась установить «идеальное равновесие — поощрение и провоцирование без риска устроить драку». И ей это вполне удалось. Европейские и американские агенты стояли рядом с самыми влиятельными хранителями музеев, и впервые на аукцион прилетели три азиата. Все знали, что сегодня значительный день: британцы будут торговаться за право считаться главными представителями современного искусства.

Наконец я вошла и поднялась на сцену. Я стала в центре, справа от своего живописного сундука. Мне казалось, что это якорь, помогающий мне сохранять равновесие. Внутри находились истории шести моих героинь, которые вот-вот появятся из тумана прошлого и разделят со мной успех или поражение. Я почти физически ощущала напряжение в зале. Я оглядела аудиторию. Неужели я испытываю дискомфорт? Но я предвидела, что сложно будет стать женщиной — произведением искусства, выставленной на продажу. Кто же из них купит этот «живой товар»? Я пыталась выглядеть уверенно, достойно, сексуально. Петра была права: я чувствовала себя идеальным воплощением истории и современного взгляда на искусство.

Когда я шла по главному проходу, мои нижние атласные юбки шуршали. Теперь я ощущала на себе жадные взгляды, которые скользили по моему изысканному темно-красному бархатному платью, останавливаясь на талии и неизбежно спускаясь ниже. Мелкие бриллианты сверкали на ткани подобно падающим звездам.

Взгляд публики сосредоточился на корсаже с очень низким вырезом, прикрытым тафтой, которая была предназначена для того, чтобы скрыть — но не скрывала — очертания моей груди. Тройной воротник из тончайшего кружева блонде окутывал мою шею. Как и Мари Маркоз, я держала в руке льняной носовой платок, привлекая внимание к тринадцати инкрустированным изумрудами кольцам, которые украшали мои пальцы, придавая рукам сходство с наряженной новогодней елкой. С шеи спускались три золотые цепочки, на одной из них висел крест, на другой — подаренный Гаем флакон для духов с его запиской внутри, а на третьей — еще один изумруд в окружении бриллиантов. Камни ослепительно блестели при свете электрических ламп. Я наклеила накладные ресницы, глаза светились фальшивой голубизной цветных линз. Становилось все жарче, но я надеялась, что смогу это выдержать. У сцены присели на корточки фотографы, похожие на пауков, ожидающих моего падения. Справа от них в конце зала я заметила Эйдана. Его присутствие придало мне смелости, и я почувствовала, что могу противостоять им всем. Вчера вечером я не позволила ему остаться со мной и запретила ему сопровождать меня на аукцион. Мне хотелось убедиться, что я могу пройти это испытание одна. Но сейчас мысль о том, что он рядом и ждет меня, стоя за сценой, делала меня сильнее.

Раздался тяжелый удар молотка, и все замолчали. Через четырнадцать минут с начала аукциона, как и планировала Жаклин, настал мой черед пойти с молотка. Во время первой части аукциона Сотби цифры уже достигли определенной высоты, и аукционист действовал все увереннее. Он посмотрел в свой список, проверил, все ли его помощники на месте, готова ли группа, дежурящая у телефона, и прочистил горло, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Лот 143. Продажа Эстер Гласс… Прошу прощения, я хотел сказать: серии «Обладание».

Оговорка была намеренной. Публика поняла и рассмеялась. На какой-то момент напряжение в зале ослабло.

— Покупатель получит мисс Гласс в свое распоряжение на неделю, — продолжал аукционист более серьезным тоном. — Подробности можно найти в каталоге или в прессе.

По залу снова пролетел смех, словно стайка бабочек. Разве кто-то мог пропустить главное культурное событие сезона?

Аукционист быстро взглянул на меня. Я мило улыбнулась. Он призвал к порядку, и шум в зале несколько стих. Мое сердце выпрыгивало из груди: настал час моей продажи.

Тяжелое бархатное платье Мари не рассчитано на продолжительное нахождение под лампами, и я чувствовала, что в любой момент могу упасть в обморок от жары, но сейчас было не время для слабости. Я приготовилась и, стоя у своего сундука, стала ждать. Публика тоже притихла. Все поудобнее устроились в креслах, и в зале настала полная тишина.

— Начальная цена сто тысяч фунтов стерлингов. Кто-то может предложить сто двадцать тысяч?

На левой половине зала поднялась одинокая карточка.

Быстро кивнув, аукционист объявил:

— Вижу сто двадцать тысяч.

Я была знакома с Карлом, упитанным, пожилым агентом из Швейцарии, и постаралась скрыть свое изумление. Эйдан не упоминал о том, что договорился о продаже с мистером Зигерманном. Наверное, его пригласила сюда Жаклин, чтобы придать аукциону остроту.

Прежде чем я успела додумать эту мысль, поднялась новая карточка.

Да…

— Сто сорок тысяч в центре.

Я взглянула на женщину в середине зала, но она на меня не смотрела. Выражение ее лица было деловым и замкнутым. Но ее участие меня ободрило: я сразу подумала, что лучше уж провести неделю в обществе незнакомки, чем стать жертвой прихотей Зигерманна. Мне вспомнилась неизвестная женщина, выкупившая «Кристину». А может, эта незнакомка выступает от имени третьего лица, чьи нравы и вкусы мне неизвестны? Я перевела взгляд на аукциониста, он поднимал цену выше. Зигерманн не сдавался, и я снова задалась вопросом, уж не с ним ли вел переговоры Эйдан. Прошлой ночью я пыталась убедить своего агента назвать имена возможных покупателей из своего списка, но он отказался наотрез, аргументируя это тем, что ничего нельзя предвидеть и лучше позволить продаже идти своим чередом.

— Сто пятьдесят — принято. — Аукционист снова посмотрел на женщину, сидевшую в среднем ряду: — Дает ли кто-нибудь сто шестьдесят?

Она кивнула. Но, прежде чем аукционист успел подтвердить это, Зигерманн снова поднял карточку.

— Сто семьдесят тысяч справа.

Незнакомка не сдавалась.

— И сто восемьдесят в центре.

Наконец, Зигерманн засомневался и опустил взгляд, уставившись на свои колени.

— Сто восемьдесят в центре, — повторил аукционист.

Зигерманн посмотрел на меня, медленно улыбнулся и поднял два прижатых друг к другу пальца.

Аукционер заметил его жест и быстро прокомментировал:

— Я вижу двести тысяч.

Моя милая незнакомка без колебаний отрицательно покачала головой. Мною овладело разочарование. Мне хотелось бы узнать, кто она такая.

Аукционист выждал, внимательно оглядывая зал и выискивая новые предложения.

— Итак, двести тысяч. Кто-нибудь может дать больше?

Наступила тягостная пауза. Мне захотелось увидеть лицо Эйдана, Но прежде чем я успела его найти, напряжение разрядил голос аукциониста:

— Двести двадцать тысяч.

Присутствующие одновременно выдохнули, звук напомнил мне шум ветра в ветвях деревьев. Предложение исходило от помощника, дежурящего на телефоне. Аукционист быстро перевел внимание на Зигерманна, который поднимал карточку, тонко улыбаясь.

— Двести сорок тысяч, — произнес аукционист. — Кто больше?

Ответ последовал незамедлительно:

— По телефону поднимают до двухсот пятидесяти тысяч.

Зигерманн пристально посмотрел на меня, затем медленно покачал головой, признавая поражение. Интересно, испытывала ли Викторина то же, что и я сейчас, когда особо противные клиенты не могли позволить себе купить ее?

Но кто предложил двести пятьдесят тысяч? Человек Эйдана? Я была известна своей любовью к риску. Я положила свою голову на алтарь искусства и не собиралась теперь убегать в страхе. Я снова сконцентрировала внимание на аукционисте. В моих жилах бурлил адреналин.

— Итак, двести пятьдесят тысяч, — голос аукциониста стал настойчивей. — Кто больше?

Это цена могла стать окончательной, что позволило бы аукционисту перейти к следующему лоту. Он уже занес свой молоток над столом, когда другой его помощник на телефоне едва заметно кивнул.

— Двести семьдесят пять тысяч, — сказал он, вызвав у аудитории невероятное волнение.

Все глаза были прикованы к двум помощникам. На меня никто не смотрел. Казалось, на минуту все забыли, что я живой человек. Мой план удался: в их глазах я стала дорогим произведением искусства — ценным товаром.

Первый помощник что-то быстро говорил в трубку. Затем он взглянул на аукциониста и кивнул.

Аукционист объявил:

— Поступила заявка на триста тысяч.

Когда он повернулся ко второму помощнику, как и следовало ожидать, воцарилась тишина. Все присутствующие не отрывали от него взгляд. Помощник держал калькулятор и что-то быстро на нем подсчитывал, одновременно выслушивая инструкции невидимого собеседника. Он помедлил, потом что-то прошептал аукционисту на ухо и передал ему калькулятор. Аукционист бросил взгляд на помощника и нахмурился. Что случилось? Все присутствующие чуть приподнялись со своих мест.

Наконец аукционист быстро, но четко и торжественно проговорил:

— Один миллион долларов. Это шестьсот шестьдесят пять тысяч фунтов.

Публика вскочила со своих мест, словно выстрелившая пружина. Теперь зрители снова внимательно меня разглядывали.

Я понимала, что это означает: в их глазах названная цифра автоматически делала меня сверхъестественным и недоступным созданием, недостижимым идолом. Я же абсолютно растерялась.

Названная цифра подвела спектакль к завершению. Аукционист еще раз пристально оглядел зал и, перекрикивая общий шум, произнес:

— Шестьсот шестьдесят пять тысяч. Продано.

Никто не услышал последнего удара молотка.

В зале стало очень шумно; звонили мобильные телефоны, кто-то отсылал кому-то сообщения, но мое представление еще не окончилось. Сначала нужно было выбраться отсюда. Медленно повернувшись, я увидела, что Эйдан по-прежнему стоит у левого края сцены. Он хладнокровно подал мне руку и помог сойти вниз. Накинув на меня спасительную шаль с картины Энгра, он вывел меня из зала. Когда мы уходили, раздались бурные овации: зрителям требовалось выпустить пар. Журналисты кинулись за нами. Мы вышли и очутились под градом вспышек. Микрофоны почти упирались в наши лица, пока полиция пыталась оттеснить представителей прессы.

— Кто купил вас, Эстер?

— За какую сумму?

— Куда вы отправляетесь на следующей неделе?

Я заметила репортера из «ВВС» и, памятуя о том, что национальным каналам нужно давать самые лакомые куски, повернулась к ней и ее фотографу.

— Я буду в распоряжении моего покупателя в течение недели, начиная с завтрашнего дня, — сказала я бесстрастным тоном. — Он или она сможет делать со мной все, что захочет, пока это остается в рамках закона, — я услышала смех, — и происходит с моего согласия.

— Кто же покупатель, Эстер?

Тут вмешался Эйдан:

— Боюсь, что мы не можем раскрывать детали, пока аукцион официально не объявит о продаже, — так происходит и с любым другим лотом.

— Эстер, каково это: заработать миллион долларов за неделю?

— Я думаю, что расскажу обо всем «Международному современнику», — ответила я. — А сейчас мне нужно собраться с мыслями.

Мои слова вызвали ряд новых вопросов, гулко раздававшихся в морозном воздухе. Журналисты окружили меня подобно стайке летучих мышей, которые стремятся найти место получше рядом с единственной лампочкой.

Эйдан усадил меня на заднее сиденье ожидавшего нас лимузина. Перед тем как полисмен, отвоевав дверцу у журналистов, уже собирался ее захлопнуть, я услышала голос моего недавнего доверенного лица, Джона Херберта из «Клариона», который выкрикивал:

— Ты не стоишь этого, Эстер! Ты чертова фальшивка!

И на секунду мне вспомнился Кенни Харпер.

Сидя на заднем сиденье машины, я нервно дрожала. Эйдан обнял меня и целовал мои волосы.

— Кто это был? — спросила я. — Кто заплатил такие бешеные деньги?

Эйдан широко усмехнулся и крепче обнял меня.

— Мы должны дождаться звонка Жаклин, — сказал он. — В данный момент они проверяют информацию. Лучше подождать, Эстер, пока все окончательно не выяснится.

— Перестань, Эйд. Ведь это твой человек?

— Я этого не отрицаю, но он не собирался дойти до такой цифры.

Прежде чем я успела еще что-либо спросить, зазвонил телефон, и я услышала радостный голос Петры.

В галерее организовали частную вечеринку, и теперь из динамиков лилась громкая музыка, эхом отдаваясь в просторных помещениях бывшего склада. Пресса прибыла раньше нас, и нам с Эйданом пришлось почти силой прокладывать себе дорогу к зданию. Я быстро разыскала Петру, и мы продолжили мое так называемое представление. Мы величаво шли по красному ковру, лежавшему на полу в центре галереи, под аплодисменты друзей и коллег. Я все время раздавала визитные карточки, которые потом послужат напоминанием о сегодняшнем вечере. Среди приглашенных я заметила Гая с женой, а потом Линкольна и его оператора, придерживающего на плече камеру.

На одной из стен галереи чернели слова «Серия “Обладание”». Под ними неоновым светом горела цифра «1000000 долларов», состоящая из розовых огней. Те, кто не присутствовал на аукционе, могли посмотреть запись на большом экране в конце галереи, и я теперь сама смогла взглянуть на себя со стороны. Впечатление оказалось потрясающим. Глядя на себя, я видела Мари Маркоз, взирающую на меня с экрана. На минуту я задумалась, как бы она восприняла происходящее? Теперь ее значимость стала общепризнанной, даже если зрители не знали, кем именно они так любовались сегодня.

Эйдан позвонил Жаклин и передал мне ее слова о том, что при такой высокой цене Сотби должен сначала проверить покупку, а потом уже заняться обсуждением деталей. Точный ответ мы получим к утру.

— Поэтому тебе не о чем волноваться. Ты можешь расслабиться и наслаждаться вечеринкой, — ободряюще сказал Эйдан, перед тем как исчезнуть с трубкой в своем кабинете на ближайшие полчаса.

Я почувствовала себя брошенной, но вскоре всеобщее веселье подняло мне настроение. Сначала я уединилась с Петрой, которая помогла мне переодеться. Я сняла парик, расчесала волосы, уложила их при помощи геля и надела смелое маленькое черное платье, сшитое, разумеется, Петрой специально для этого вечера. Контраст был ошеломляющим. Как ни грустно, но надо признать, что эпоха Мари осталась в прошлом. Ассистентка Петры аккуратно сложила костюм мадам де Сенонн, и мы отправились на вечеринку, где веселились до упаду. Это была моя последняя ночь на свободе — по крайней мере, на ближайшую неделю. Завтра я должна буду поехать к своему владельцу и провести с ним семь дней, кем бы он или она ни оказался.

33

— Таким образом, художница Эстер Гласс теперь стоит тридцать пять миллионов фунтов в год. Заслуживает ли этот живой шедевр цены, которую сегодня дают за картины Пикассо? Все мы, затаив дыхание, будем ждать ответа. А теперь — о погоде на завтра.

Телевизор разбудил меня. Я посмотрела на экран и увидела себя с Эйданом, выходящими из здания, в котором проходил аукцион. Казалось, прошла целая вечность между возвращением в наше убежище в Сохо и этим серым воскресным утром.

— Мне это нравится: живой шедевр, Пикассо, — сказала я, когда Эйдан выключил телевизор. Он голый стоял у кровати и держал две чашки.

— Ты отправляешься в Манхэттен, — категорично заявил Эйдан.

Какое-то время я переваривала услышанное, а затем у меня упало сердце:

— И кто меня купил?

Он сел на постель и протянул мне кофе.

— Его зовут Бен Джемисон.

— Это твой человек?

— Разумеется, — с некоторым самодовольством ответил Эйдан.

— Продолжай.

— Обычно он сотрудничает с Грегом Вейцем, но Джемисон не захотел присутствовать на аукционе. Он предпочитает торговаться по телефону.

— Почему он предложил такую высокую цену?

— Он должен был получить тебя во что бы то ни стало.

— Он законченный псих, — ответила я, чувствуя, что слегка нервничаю.

— Нет, Эст. Он просто знает, чего хочет, — Эйдан наклонился и поцеловал меня в лоб. — Он, скорее всего, решил, что ты стоишь таких денег.

Я не могла не ужаснуться заплаченной за меня сумме. Такие большие деньги наложат отпечаток на мою дальнейшую карьеру художницы. Я смогу позволить себе более смелые эксперименты или же на время прекратить работу; у меня появится свобода делать все, что я пожелаю. Я могу положить деньги в банк для будущего ребенка или детей. У меня теперь больше денег, чем я могла когда-либо себе представить. На самом деле за последние несколько месяцев мысли о деньгах почти никогда не всплывали в моем сознании. Я была слишком занята проектом и борьбой с Кенни Харпером, чтобы о них думать. Сейчас я поняла, что отданные Кенни двадцать пять тысяч фунтов — жалкая мелочь по сравнению с суммой, потраченной на меня.

— Итак, — потребовала я, — расскажи мне все, что тебе известно о покупателе.

Эйдан лег на подушки.

— Ну, они большие друзья с Грегом Вейцем. Я не могу сказать о нем ничего плохого. Он опытный коллекционер, увлекается современной американской культурой, а также послевоенным искусством — Полок[15], Раушенберг[16]. Ходят слухи, что он недавно приобрел картину Уорхола[17], но точнее ничего узнать не удалось.

— Зачем он купил меня?

— Может, ему захотелось стать владельцем кого-то знаменитого и красивого.

— Чепуха.

Эйдан нахмурился.

— Я думаю, он хотел пополнить свою коллекцию, украсив ее британским искусством.

— Может, он чуть-чуть опоздал?

— Почему ты так говоришь?

— Не осталось ни одной приличной дичи, не так ли?

Эйдан начал ласкать мою шею.

— Бен Джемисон не охотник, Эстер. Он один из богатейших агентов с Уолл-стрит. Его интересует качество.

Я испытала разочарование.

— В чем дело? — спросил Эйдан. — Для тебя это удачный вариант. Он хороший парень.

— Верю, но это так предсказуемо, — то, что меня купил американец.

Эйдан недоверчиво покачал головой.

— В Европе существует не так уж много коллекционеров, которые могли бы позволить себе купить тебя.

— Я знаю, но все-таки это мог оказаться мрачный азиат, европейский коллекционер или даже женщина.

— Но у рынка произведений искусства свои законы.

— Некоторые работы исчезают в неизвестном направлении, — ответила я, ныряя под одеяло.

Эйдан скользнул вслед за мной.

— Нечасто и не за такие деньги.

— Никто не знает, где находится «Доктор Гаше», — парировала я, ссылаясь на самую дорогую картину Ван Гога, проданную с аукциона, — эта картина в чьей-то частной коллекции. И никто не знает, в чьей. По крайней мере, никто из моих героинь не сказал бы: «Думаю, мне повезло, что меня купил богатый мужчина из Америки», — продолжала я. — Но, в конце концов, мои героини — это женщины, которых выставляли на продажу и покупали именно мужчины. И я отправлюсь за океан совсем как бедняжка Фрэнсис.

Эйдан обнял меня.

— Ты единственный шедевр, в возвращении которого в Лондон я должен быть уверен.

— Задерживаться в Нью-Йорке не входит в мои планы, — прошептала я. — Там твое прошлое, полное отвратительных тайн.

— У меня нет никаких тайн от тебя, Эстер. Каролин давно стала моим прошлым, а отношения с Жаклин — всего лишь плод твоего воображения.

— В прошлый раз я чувствовала себя там неуютно.

— Ты была чересчур напряжена.

Я все еще не верила Эйдану до конца, но видела, что он не лгал мне.

— И что же этот Бен Джемисон потребует от меня?

Эйдан откинул одеяло и провел рукой по моему лицу.

— Сопровождать его, выступать для его друзей и производить на них впечатление.

— Надеюсь, что этого ему будет достаточно.

— Чего бы он ни захотел, ты справишься. В любом случае помни, что по контракту ты можешь всегда отказаться.

— На самом деле меня не так уж это и волнует.

— Вот и хорошо.

— Ты ревнуешь? — спросила я, немного поддразнивая его. Но я понимала, что тема обладания стала для нас с Эйданом слишком личной. Он сделал вид, что не заметил насмешки.

— Бен не в твоем вкусе, — чересчур быстро проговорил Эйдан. — Честно говоря, я больше ревную к Гаю Симеону.

— Вчера он был со своей супругой Жанной. Есть ли повод ревновать?

Гай пришел на аукцион с красавицей женой. Они также посетили вечеринку и оставались там допоздна. Мне было интересно посмотреть на вторую половинку Гая. Ей оказалась изысканная женщина около сорока, со вкусом одетая, с аккуратными скулами и детскими чертами — современная Одри Хепберн, но с оливковым цветом кожи. Черные волосы Жанна собрала в классический узел. На ней было простое шелковое бежевое платье. Она, наверное, привыкла к тому, что Гай флиртует на стороне, для нее это являлось частью семейной жизни. Жанна ясно давала понять не словами, но тем, как она на меня смотрела: ее отношения с мужем стабильны. Я была рада, что Гай познакомил нас: журналисты, наконец, перестанут сплетничать о нас с ним, и Эйдан успокоится.

— Когда я уезжаю?

— Тебе заказали билет на сегодняшний вечер до аэропорта JFK. Ты полетишь первым классом, как и было указано в контракте.

— Ты проводишь меня?

— Неужели ты считаешь, что я позволю главному шедевру из моей коллекции уехать без сопровождения?

Я вдруг поняла, что страшно нервничаю. Аукцион и последовавшая за ним бурная вечеринка опустошили меня.

Эйдан заверил меня, что все мои вещи отвезут прямо в аэропорт, а я могу посвятить весь день отдыху и ничего не делать, если мне так хочется.

— А ты?

— Я буду рядом, — пообещал он.

Мое лицо появилось на первой полосе воскресного номера газеты. Моя продажа стала настоящей сенсацией. В статье подробно рассказывалось об аукционе, хотя никто пока не знал, кто покупатель и куда я направляюсь. Недостающие части мозаики «Продажа Эстер Гласс» будут пестреть на страницах газет еще в течение недели, как и было запланировано. Вчера по пути в Сохо нам с Эйданом удалось избавиться от журналистов, и сейчас нас никто не беспокоил. Я прослушала автоответчик. Кэти была в галерее, и отдел по связям с общественностью отвечал на все звонки. Мы выкрали у жизни этот день, чтобы побыть вместе. В шесть часов вечера мы приняли душ и оделись. Я надела сверху свою бурку, а Эйдан — темные очки и куртку с капюшоном. После этого мы, никем не замеченные, вышли в Китайский район. Черный «Мерседес» доставил нас в Хитроу. Никто не обращал на нас внимания.

На заднем сиденье автомобиля я сняла бурку и положила голову на колени к Эйдану.

— Я совершенно измотана.

— Вы можете отоспаться в самолете, мадам. Вспомните, ведь вы летите первым классом.

Я улыбнулась тому, что он говорил со мной так, словно я была моделью Энгра. Эйдан с рассеянным видом гладил меня по волосам и смотрел в окно на машины под моросящим дождем. На его лице застыла улыбка.

— О чем ты думаешь?

— Я просто вспомнил день, когда мы познакомились.

— Да?

— Я заплатил за твои работы где-то одну пятую той цены, за которую они были проданы после выставки.

— Это все, чем я для тебя являюсь. Качественным товаром.

— Правильно.

— И как, по-твоему, я стоила того, чтобы вложить в меня деньги?

— Я бы сказал, что ты намного превзошла мои ожидания.

Я раздумывала над его словами. Сейчас мне казалось, что Эйдан прав. Моя карьера во многом сложилась благодаря ему.

— Эст, — сказал он и замолчал.

— М-м?

— У меня для тебя маленький сюрприз.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Я полечу с тобой.

— Но ты не можешь, — ответила я первое, что пришло в голову.

Эйдан чуть смутился, но его голос звучал так же решительно.

— Я думал, ты будешь рада. Мне надо провести переговоры с Грегом. Так что, если я понадоблюсь тебе — я буду рядом.

— Мне не нравятся сюрпризы. Они не оставляют мне времени на подготовку, — сурово сказала я. — Я должна сама сделать по крайней мере эту часть проекта. Ты ведь понимаешь, что это мой эксперимент.

Голос Эйдана прозвучал несколько раздраженно:

— Подумай вот о чем. Я отдаю тебя коллекционеру на целую неделю. И я сам везу тебя. Это не такая уж редкость для столь дорогого произведения искусства.

Я вдруг почувствовала, что меня загнали в угол. Это был мой собственный проект.

— Может, ты и мой агент, Эйдан, но ты, черт подери, не являешься моим владельцем, — прорычала я.

Он молча смотрел в окно. Затем у него зазвонил телефон.

— Алло? — произнес Эйдан, и я ощутила, как его тело напряглось. — А, Бен. Поздравляю тебя. Она здесь, передаю трубку.

Он дал мне телефон. Мое сердце стучало в бешеном ритме.

— Привет, Эстер. Я рад, что смог предложить достаточную сумму.

Мне было странно слышать этот незнакомый голос, такой далекий, но вместе с тем четкий и уверенный.

— С нетерпением буду ждать встречи, — ответила я, — что мне делать, когда я прилечу в Нью-Йорк?

— Я пришлю машину. Не стоит ни о чем беспокоиться.

В трубке послышались чьи-то голоса. Бен с кем-то быстро говорил.

— Извини, Эстер, мне надо идти, — сказал он. — Приятного полета. Увидимся, когда ты приедешь.

Он повесил трубку прежде, чем я успела что-либо ответить. Я молча протянула телефон Эйдану и уставилась на дождь.

Во время полета я то спала, то смотрела в иллюминатор направляющегося на запад самолета; небо превращалось из серого в угрожающе-лиловое. Эйдан не обращал внимания на мое настроение, он был занят воскресной прессой, которую изучал от корки до корки. Не то чтобы я не хотела видеть его рядом, но ведь предстоящая неделя посвящалась серии «Обладание», а не нашим отношениям. Меня всегда возбуждала мысль оказаться в совершенно неизвестной обстановке. А вместо этого Эйдан, казалось, уже обо всем договорился, и мне остается лишь следовать его планам.

Хотя эти мысли вызывали во мне разочарование, но, когда мы прилетели, в аэропорту уже толпились журналисты и мне было приятно выйти с Эйданом под руку. К нам приблизилась охрана, чтобы сопровождать до ожидающего нас автомобиля.

Мы въехали на территорию Манхэттена, миновали его деловую часть и неожиданно очутились на грязноватой темной улочке, где повсюду валялся мусор. Наконец мы остановились рядом со зданием, похожим на офис. Это был неизвестный мне сверхсовременный производственный район, что-то среднее между Челси и Вест-Вилладж. Я была удивлена, что богатый человек может жить тут. Наверное, ему просто нравится северо-восточная часть города, расположенная недалеко от Хэмптона, где можно проводить выходные.

Все здания походили на промышленные предприятия и выглядели одинаково. Но, как и Лондон, Нью-Йорк всегда что-то скрывает за видимой оболочкой.

Эйдан крепче обнял меня, и я обнаружила, что отвечаю ему тем же. Затем он ласково заговорил:

— Все нормально?

— Конечно.

— Позвони мне, если возникнет необходимость.

— Не возникнет.

Он крепко поцеловал меня.

— Ну, по крайней мере, ты знаешь, как со мной связаться.

— Увидимся в аэропорту в следующее воскресенье, — уверенно ответила я, когда водитель открыл мне дверь.

Несколько ламп над моей головой излучали неяркий свет. Звуки казались смутно знакомыми. Подумав, я узнала их. Это был грохот пустых холодильников, находящихся в грузовиках, которые стояли вдоль улицы и ждали, пока в них загрузят мясо для завтрашней торговли. Этот район напоминал лондонский Смитфилд. В воздухе даже ощущался тот же отдающий железом запах запекшейся крови.

Здание было слишком низким для Манхэттена — всего пять этажей. Водитель позвонил в дверь, пока Эйдан помогал мне выгрузить из багажника сундук и чемоданы. Через минуту дверь открылась. Высокий худощавый мужчина с густыми каштановыми волосами выжидательно смотрел на меня.

— Вы Бен Джемисон?

— Заходите.

Я помахала Эйдану, испытав облегчение, когда машина уехала. Просторный пустой холл, на стенах которого висели почтовые ящики, освещала одна лампа. В воздухе чувствовался едва различимый запах масляных красок. Должно быть, помещение служило студией. Я сразу же почувствовала себя почти как дома.

— Бена сейчас нет. Меня зовут Джо, я его менеджер.

Говоря это, мужчина взглянул на груду чемоданов позади меня. Я испытала легкое разочарование и удивилась своей наивности. Этот хипповатый парень конечно же не мог быть крупным представителем финансовых кругов США, владельцем мультимиллионного состояния.

— Что это за место?

— Это студия, в которой работают двадцать два художника, известная под названием Артден, — сказал Джо. — Бен является ее владельцем и выплачивает ежегодную стипендию студентам, которые здесь занимаются. Но у вас будут отдельные апартаменты в пентхаусе. — Он посмотрел вверх. — Давайте туда поднимемся. Сюда, пожалуйста.

Не обращая внимания на мои протесты, Джо взял пару моих чемоданов и произнес:

— Нам нужно преодолеть три лестничных пролета. Следуйте за мной.

Я посмотрела на сундук, одиноко стоящий посреди холла.

Он перехватил мой взгляд.

— Не беспокойтесь, с ним ничего не случится. Я тут же вернусь за ним.

Наши шаги по каменному полу отдавались эхом в пустом холле. Мы подошли к лестнице и начали подниматься.

— Мы все смотрели вашу продажу по кабельному телевидению. Это было действительно круто.

Похоже, моя популярность опережает мое появление.

— Спасибо. Кто-нибудь знает о том, где я остановилась?

— Нет-нет. Пресса пока не в курсе. Думаю, им понадобится некоторое время, чтобы сложить дважды два. — Джо остановился, обернулся и с улыбкой посмотрел на меня: — Им и в голову не придет, что Бен мог привезти произведение искусства стоимостью миллион долларов сюда, в студию.

Голос Джо звучал равнодушно. Очевидно, его не очень занимает вопрос о моем соответствии потраченным деньгам. Меня это только порадовало: мне нужно было какое-то время побыть в одиночестве, чтобы прийти в себя и подготовиться к представлению. Мы остановились у черной крашеной двери, и Джо вставил в замок большой железный ключ. Замок с треском поддался, и мы очутились в темной комнате.

— Что ж, если вам что-нибудь понадобится или если возникнут какие-либо проблемы, позовите меня. Комната одиннадцать. Я спущусь за сундуком.

Джо зажег свет. Я вошла, а он повернулся и стал спускаться по лестнице.

Это была просторная студия с двумя красными диванами и черным шерстяным ковром посередине. Остальная часть темного пола из красного дерева была натерта до блеска. На высоких окнах красные жалюзи в тон диванам были наполовину открыты; сбоку висели тяжелые бежевые портьеры. С улицы в комнату светили красные и зеленые неоновые лампы. Я не знаю, чего я ждала, но теперь понимала, что не совсем этого. В воздухе чувствовался легкий запах масляных красок и пчелиного воска. Должно быть, здесь недавно убирали.

В комнате было три двери. За первой дверью, оформленной в японском стиле, оказалась большая ванна, душ, туалет и умывальник. За второй дверью находилась крохотная, но уютная кухня; а за третьей — маленькая белая спальня, большую часть которой занимала кровать, застеленная кремовым льняным бельем и покрытая темно-синими шерстяными одеялами. В вазе на ночном столике стоял букет алых роз. Не наблюдалось никаких следов пребывания Бена Джемисона, и было не похоже, что он сегодня вообще придет. А часы показывали уже десять вечера. В Лондоне сейчас три часа ночи. Джо постучал в дверь, внес мой сундук и ушел.

Я приняла душ, легла в постель и выключила свет. Но мне не давало заснуть нарушение биоритма, связанное с переменой часового пояса, а также последние события, бесконечно проплывающие перед глазами. Я попыталась сосредоточиться. Все идет отлично. Пресса осыпает меня похвалами, а уплаченная сумма превзошла самые смелые ожидания. Но перелет с Эйданом и его незримое присутствие отравляли мне все удовольствие. Может, все дело в том, что я устала после дороги и вечеринки, на которой злоупотребляла спиртным? Я ощущала себя совершенно измотанной. Люблю ли я Эйдана? И имеет ли это вообще какое-то значение? Чему посвящен мой проект? Кому или чему я служу на самом деле? Наконец я оставила попытки заснуть и вернулась в студию. Послышалось какое-то жужжание. Я заглянула под один из стеллажей и нашла там увлажнитель воздуха. Похоже, его установили тут недавно. Бен Джемисон, наверное, воспринимал меня как настоящее произведение искусства. Я увидела свое подсвеченное неоновыми огнями отражение в окне: длинная черная футболка, гольфы.

Я открыла сундук. Внутри находились семь костюмов моих героинь, расположенные в порядке очередности. Я по одному вытащила их и выложила в ряд на полу. Сначала Мари, потом Кристина, Изабелла, Мария, Викторина, Фрэнсис и, наконец, Юдифь. Взглянув на костюмы, я тут же успокоилась. Я решила, что не позволю Эйдану вмешиваться и мутить воду. Эта неделя будет полностью посвящена реализации проекта, а Эйдан может немного подождать. Все будет так, как я задумала. Я смогу предстать перед Беном в качестве дорогого товара, такого же ценного, как выбранные мной шедевры. И, как и мои героини, я покажу, что главное находится внутри, а не на поверхности. Я достала из сундука стопку бумаг — сценарии к представлениям. Каждое выступление длится примерно семь минут. Некоторые происходят в тишине, к другим требуется музыка и комментарии. Кассеты лежали в сундуке рядом с волшебными костюмами Петры. Осталось лишь найти место для представления. Надеюсь, Бен Джемисон сможет это сделать. В конце концов, он очень влиятельный человек и справится с требованиями, оговоренными в контракте. Окончательно успокоившись, я почувствовала, что мое настроение постепенно поднимается. Я приехала сюда, чтобы работать.

На одной из нижних полок нашлись листы бумаги, а под стеллажом — шелковые подушки. Я уселась, скрестив ноги, посреди комнаты, почувствовала себя уютнее и зажгла сигарету. Затем взяла лист бумаги, написала сверху: «Сделка», помедлила, затем принялась рисовать. Черной ручкой я изображала диаграммы, эскизы будущей продукции, стрелочки, цифры и буквы, пока весь лист не был заполнен плотной сетью бесконечных линий, схем и подсчетов. В левом верхнем углу я написала дату своего рождения. Возле следующих дат, связанных между собой стрелками, были нарисованы маленькие фигурки людей или мест вместе с каким-нибудь словом или фразой. В правом нижнем углу рисунок завершался изображением большого надкусанного яблока рядом с расчетом: «665000 фунтов стерлингов/140 фунтов = 4750 за фунт». Это была моя стоимость.

Когда я закончила работу, в окна уже пробивался слабый свет. Железные батареи на противоположной стене заработали, трубы с шипением разогревались. Я положила рисунок и медленно поднялась. Мое тело затекло. Я потопала ногами, чтобы кровь прилила к ним. Затем я упала на кровать и, наконец, провалилась в сон.

34

Высокий пронзительный звук, скрежет металла — грузовик опустошает кузов.

… Я не сразу вспомнила, где нахожусь. Затем до меня донеслись знакомые звуки Нью-Йорка: беспрерывное гудение автомобильных сирен, отдаленное жужжание и грохот города. Я встала, прошла в студию, и, перешагнув через разложенные на полу костюмы и вчерашний рисунок, подошла к окну и открыла шторы. Неяркое солнце освещало здания. Последний, загруженный мясом грузовик уезжал по узкой улочке; я проспала всю их торговлю. Из вентиляционного отверстия в центре улицы поднимался пар; вдоль дороги валялись картонные коробки. Твердый снег под одной из коробок был красным от вытекавшей из нее струйки крови.

В холодильнике я нашла соки, йогурты и фрукты. Я с жадностью набросилась на них, потом предприняла безуспешную попытку найти кофе. Затем я затащила сундук в спальню и по очереди развесила все костюмы в гардеробе, оставив один из них. Я с усилием затолкала сундук, в котором теперь оставались украшения и аксессуары, в шкаф к платьям. Потом я приготовилась к своему второму представлению. Сегодня день Кристины Датской. Я не знала, когда Бен захочет посмотреть представление, но подготовила видеокамеру и ноутбук. Если покупатель не предложит ничего другого, сценой для выступления виртуальной Кристины послужит эта студия.

Я выложила ее черное тяжелое бархатное платье, семь кружевных вуалей и молитвенник. Костюм Кристины был полной противоположностью наряду Мари Маркоз, женщины в красном, который я продемонстрировала позавчера. Я хотела сыграть на контрасте. Мари выставляла все свои прелести напоказ, в то время как Кристина во время своего виртуального представления будет одета скромно. Она олицетворяет политику и неудовлетворенное желание, что является прекрасной метафорой моего недельного заточения у могущественного и богатого человека, который может купить все, что ему вздумается. Гольбейн в достаточной степени показал внешнюю и внутреннюю красоту своей модели, чтобы зритель был ею очарован, но сама Кристина выглядит крайне сдержанно. Я внимательно посмотрела на репродукцию. О чем думала Кристина, позируя для придворного художника? Может, Гольбейн немного приукрасил реальность, чтобы угодить своему королю и покровителю? Ведь художнику платили за его работу, — как знать, возможно, он рассчитывал получить внушительное вознаграждение за портрет потенциальной королевы? С другой стороны, Гольбейн не собирался разочаровывать короля Генриха VIII. Он не изобразил Кристину писаной красавицей, но наделил ее тем таинственным взглядом, который делает ее похожей на Мону Лизу. Понятно, почему она оказалась первой и самой желанной в списке возможных невест Генриха. Но политические ставки оказались очень высоки. Хоть и доподлинно известно, что Генрих VIII всегда добивался приглянувшихся ему женщин, была ли Кристина разумным выбором для короля, так дерзко пренебрегавшего законами Рима?

Надеюсь, мой коллекционер понимал, что делает, когда покупал меня. Неделя уже началась. И у меня не было ни малейшего представления, как дела пойдут дальше. Раздумывая над тем, чем заняться дальше, я прилегла на кровать, взяла телефон и стала проверять сообщения. За это время ко мне поступило три звонка. Один от Петры. Я позвонила ей в Париж. Подруга проводила время со своим немцем, и настроение у нее было отменное.

— В Европе ты произвела настоящую сенсацию, — радостно сообщила Петра. Надеюсь, запись аукциона станет достойной частью всего представления, из которого потом смонтируют фильм.

— Только послушай, — продолжала она. — Мы уже получили сотню звонков. Все хотят заказать такое же платье.

Петра была явно поражена такой реакцией публики. В конце концов, ее жизнь тоже проходила на виду, и для успешной карьеры требовалась известность. Она самозабвенно работала для этого проекта и заслуживала всех наград и преимуществ, которые за ним последуют.

— А как у тебя там дела? Как Бен?

Я рассказала Петре о том, что меня сопровождал Эйдан и что я еще не видела своего коллекционера. Она внимательно слушала.

— Не трать понапрасну нервы, Эстер, — наконец сказала она, — и не позволяй Эйдану вмешиваться. Он устроил продажу, осуществил удачную сделку; теперь осталась твоя часть работы.

Договорив с Петрой, я вернулась в студию и осмотрелась. Я заметила телефон, спрятанный под одной из полок. Я подняла трубку и услышала длинный гудок. Может, Бен позвонит мне сюда? Я находилась в нерешительности. Должна ли я сидеть и ждать? Я даже не уверена, что у него есть номер моего мобильного. Но мне страшно хотелось кофе, к тому же я начинала чувствовать себя здесь неуютно. Петра была права: я должна сама взять инициативу в свои руки и попытаться получить удовольствие от происходящего. Я набросила накидку из искусственного меха, наложила тени на веки. Я решила выйти на улицу, ощутить вокруг себя шум Нью-Йорка и исследовать окружающую территорию. Я нацарапала записку, на случай, если придет Джемисон, воткнула ее в дверь и вышла на улицу.

Холодный ветер ударил мне в лицо, словно это был чей-то крепкий кулак, а ноги заскользили по льду. У меня не оставалось выбора, кроме как завернуть в первое попавшееся кафе. Внутри было тепло, горел тусклый свет, в воздухе стоял запах некрепкого кофе и жареного картофеля, на экране над прилавком передавали бейсбол. Официантка приняла заказ, не отрывая взгляд от своего блокнота. Я вдруг поняла, что за много недель я впервые вышла куда-то в обычной одежде, не маскируясь. Я откинулась на спинку стула и посмотрела на обложку «Нью-Йорк Таймс», но мой ум был неспособен на чем-либо остановиться. Единственным, что бросилось в глаза, оказался прогноз погоды: холодный ветер и температура минус двадцать. Затем я заметила статью, занимающую абзац в последней колонке:

Живое произведение искусства приезжает в Нью-Йорк

Королева британского искусства Эстер Гласс прибыла в аэропорт JFK сразу после аукциона в Лондоне, в воскресенье. Говорят, что ее покупателем стал известный бизнесмен Бен Джемисон, выложивший за нее кругленькую сумму — один миллион долларов.

Я была шокирована тем, что заметка расположена на первой полосе, и почувствовала себя уязвимой. Я вытащила из кармана мобильный телефон. Пришло четыре сообщения: три от Эйдана, одно от Кэти. Я по очереди прочитала сообщения Эйдана. Первое было: «У тебя все в порядке?» Второе: «У тебя все в порядке? — 2» Третье: «Эй, Эстер, почему ты не отвечаешь?»

Мое первоначальное желание поговорить с Эйданом смыла волна раздражения. Прошло ведь всего несколько часов! Я резко выключила телефон, ничего не ответив Эйдану. Я уже говорила ему, что хочу пожить эту неделю сама. Я заставляла себя пить кофе в надежде, что кофеин взбодрит меня, затем расплатилась, взяла «Таймс» и вышла на улицу. Я было хотела пройти по улице дальше, посмотреть, что где находится, но затем отказалась от этой идеи. Воздух был настолько холодным, что обжигал мне кожу как кислота; к тому же я не хотела рисковать и разочаровать Бена в первый же день, когда должна принадлежать ему — виртуально или нет.

Я нашла записку там, где оставила, легла на мягкий черный ковер и закурила, глядя в потолок. Дом казался слишком просторным для такого плотно застроенного города, и в этом было что-то странное. Я не могла собраться с мыслями. Снова достав мобильный телефон, я перекатывала его в руках и подпрыгнула от неожиданности, когда он зазвонил. Это была Кэти. Она сообщила мне о том, что перед отъездом я обещала дать блиц-интервью «Хранителю».

— Я ответила на их вопросы в самолете, — соврала я. — Чуть позже я отправлю им интервью по электронной почте. Какие еще новости?

— В британских газетах только и пишут, что о Бене Джемисоне.

— Что-то плохое?

— Нет. Они просто пускают пыль в глаза. Никто, кажется, ничего о нем толком не знает. И, к счастью, никому не известно, где именно ты находишься — во всяком случае, пока. А вообще, как он тебе?

Я объяснила, что еще не видела его.

— Не волнуйся, он, скорее всего, занят какой-нибудь миллионной операцией, — сказала Кэти со смехом. — И скоро появится.

— Да, но это обидно.

— Просмотри мои записи, — ободряюще сказала она. — Кажется, Бен хороший человек, вкладывает много средств в искусство. Это может помочь составить тебе общее представление о нем.

После разговора с Кэти я почувствовала себя лучше. Она знала мои слабые стороны и умела утешить. Ее спокойствие и доверие к Бену передалось и мне. Несомненно, он скоро даст о себе знать. Волноваться не о чем. Поэтому я сделала так, как сказала Кэти: достала записи и разложила их на полу. В окружении этого бумажного моря я обводила нужные мне детали, дописывала комментарии, формулируя собственное представление о новоприобретенном владельце. Множество газетных статей были опубликованы более чем десять лет назад. Бен был бизнесменом со скрытыми капиталами. Наши миры бесконечно далеки друг от друга. Бен Джемисон представлялся мне непостижимым. Было сложно установить, на кого он работает и каким образом заключает сделки. Одна газета даже утверждала, что эта загадочность является залогом его финансовой успешности. Другое издание приводило его слова о том, что его главная цель иметь дело только с миллиардерами. Бен находился за пределами моего жизненного опыта и понимания. Уплаченный за меня миллион показался мне после этого мелочью на карманные расходы.

Я еще раз бегло просмотрела вырезки, не особо обращая внимание на финансовую сторону. Я искала индивидуальные особенности Бена, качества его характера. Наконец я наткнулась на расплывчатую фотографию высокого темноволосого мужчины, сделанную на каком-то благотворительном собрании или деловом совещании. Затем я нашла портрет вполразворота, дающий более точное представление о Бене Джемисоне. Я разглядывала его правильные черты лица, проницательные глаза, волнистые черные волосы, посеребренные сединой. На нем была простая рубашка; руки сложены под подбородком, словно в молитве. На губах играла едва уловимая улыбка. За его спиной величаво раскинулся Манхэттен. Взгляд у Бена был какой-то волчий, словно он собирался кого-то растерзать. Наконец мне попались две заметки о коллекции произведений искусства Джемисона, одна в «Искусстве в Америке», другая в «Вашингтон пост». Как и говорил Эйдан, Бен владел раритетами послевоенного искусства. Я была приятно удивлена, узнав, что у него также имеется несколько работ Сони Мирч. Наконец у нас появлялись какие-то точки соприкосновения.

Как ни печально, но в составленном досье почти не содержалось сведений о личной жизни Бена. Ничего о жене или детях. Ему было за сорок; сын адвоката с Восточного побережья, родом из Кэмдена, Массачусетс. Образование получил в одном из старейших университетов Новой Англии. Отличные данные, чтобы сделать блестящую карьеру. А может, он гомосексуалист? Я взяла еще несколько листов бумаги и положила их справа от вчерашней диаграммы. Затем я написала вверху страницы: «Знакомство с Беном Джемисоном: 10 фактов». Я снова закурила, легла на подушку и стала думать о нем, наблюдая, как дым от сигареты растворяется в воздухе.

Чтобы выжить, художник порой вынужден продаваться таким богатым и влиятельным людям, как Бен. И, поступая так, мы надеемся сами стать значимыми персонами. Насколько я понимаю, Бен — типичный образец современного американского мецената. Зачем ему нужно владеть предметами искусства? Делает ли он это из филантропических побуждений или хочет таким образом поднять свое положение в обществе? А может, для того, чтобы его считали культурным человеком? И почему он захотел стать известным в британских творческих кругах, купив меня? Возможно, это было лишь рекламным трюком. Ведь теперь ему посвящена заметка на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». Очень может быть, что в его глазах я — недорогая покупка и миллион долларов для него не деньги. Согласно информации, которой я владела, Бен Джемисон чрезвычайно, сказочно богат.

Раньше Эйдан всегда лично занимался финансовыми вопросами, предоставляя мне возможность создавать произведения искусства, а не заниматься их продажей. Но этот проект заставил меня оказаться в центре делового мира. Чему мне необходимо тут научиться? Я закрыла глаза. Меня начинало клонить в сон. Открыв глаза, я снова посмотрела вокруг. Что-то опять заставляло меня чувствовать себя неуютно. Может, в этой студии кто-то умер? Я удивилась, что мне в голову лезут такие мрачные мысли, постаралась прогнать их и снова осмотрелась.

И только теперь я их заметила: крошечные глазки камер, расположенные на потолке по углам комнаты. Почему я раньше их не замечала? Камеры являются одним из инструментов моей работы. Я в изумлении поочередно посмотрела в каждый глазок, раздумывая над тем, включены ли они сейчас. Я перевернулась на живот, затем набок. Камера медленно следовала за моими движениями. Я опять перевернулась, и объектив переместился вслед за мной. Я нервно засмеялась и обхватила голову руками. Он наблюдает за мной! Мой ум бешено заработал… интересно, а звуки он тоже слышит?

И тут до меня дошел полный смысл моего открытия: Бен Джемисон уже вступил во владение мной, он уже рассматривает меня как настоящее произведение искусства. Эта мысль потрясла меня. Я почувствовала себя в центре событий. Вопрос в том — каких именно событий? Мне всегда нравилось находиться на виду у зрителей. Но сколько их здесь? Один? Или целая компания? В любом случае я решила, что пора начать играть перед камерами. Я понадеялась, что он — или они — не заметили моего открытия. Лучше заставить их поверить, что я не подозреваю о том, что за мной наблюдают. Тогда будет по-настоящему интересно.

По-прежнему ни звука от Бена Джемисона. Но теперь, когда я заметила камеры, я и не ожидала другого. Он уже незримо присутствовал здесь. Возможно, он уже недоумевает, почему я не устраиваю свое первое виртуальное представление, а вместо этого слоняюсь вокруг и курю. Я взяла репродукцию «Кристины Датской» и поместила ее в центре привезенного мною коврика, на котором должно состояться представление. Теперь моя «сцена» была установлена. Я надеялась, что этого знака достаточно, чтобы понять, что я готова начать выступление. Затем я пошла в ванную и поискала там камеры. К счастью, там их не оказалось. И я воспользовалась одиночеством, чтобы принять ванну и подготовиться.

По просьбе Петры Дом Диора подготовил семь разных наборов косметики для каждого моего выступления, и сейчас я достала набор Кристины. Внутри лежал персиковый тональный крем для лица, помада клубничного цвета, зеленые контактные линзы и коричневая тушь. В драматической школе я выучилась всем тонкостям театрального искусства; я умела использовать свою внешность для творчества так же хорошо, как краски и кисти. Я наложила персиковый тон на лицо, придала зеленый блеск глазам и накрасила губы так, чтобы они стали розовыми и полными. Затем, глядя в зеркало, я медленно изобразила полуулыбку Кристины. В течение трех последних месяцев я пробовала накладывать макияж и имитировать выражение лица моих героинь. Я посвятила этому больше времени, чем всему остальному, потому что я понимала: главное — это выглядеть точь-в-точь как они.

Я осталась довольна своей внешностью и начала одеваться. Сперва хрустящая белая юбка, отороченная тонкими шелковыми оборками; потом длинное черное платье. Поверх собственных волос я надела светлый парик, потом набросила семь тонких черных вуалей, скрывших мое лицо. На моих пальцах теперь красовалось четыре кольца, из них одно — подарок Диора — золотое с рубином, на левой руке. Я взяла молитвенник Елизаветы I и медленно вышла в студию, словно на сцену. Пока я одевалась, небо за окном потемнело, и комната освещалась лишь неоновыми огнями. Я надеялась, что Бен смотрит на меня, но, чтобы быть уверенной в том, что он увидит представление, я включила свою камеру. Затем я зажгла все лампы и замерла в молчании посреди белого коврика, служившего мне сценой. Я способна часами оставаться без движения и не разговаривать — ценные способности, приобретенные в Академии искусств.

После того как по моим подсчетам прошло шестьдесят секунд, я плавно поклонилась, подняла голову и начала медленно поворачиваться; левая рука лежала на талии, сжимая молитвенник и демонстрируя кольцо с рубином; правую руку без перчатки я вытянула в сторону, и она скользила по воздуху как крыло бабочки. Описав полный круг, я пролистала книгу и остановилась на заложенной странице. Потом, громко и размеренно, принялась читать:

— Молитва за Мари Маркоз, мадам де Сенонн.

Господи, избавь нас от слепоты сердца; от гордыни, тщеславия, лицемерия; от зависти, ненависти и злобы; а также от жадности.

Я медленно закрыла книгу и сняла первую вуаль, потом повторила цикл шесть раз, произнося во время каждого короткую молитву о прощении для следующей героини, пока все они не были упомянуты. Наконец, я сняла последнюю вуаль, и перед камерами предстало лицо Кристины. Оставаясь абсолютно неподвижной, я изобразила ее тонкую многозначительную полуулыбку. Потом я еще раз поклонилась и не спеша прошла в спальню. Там я сняла костюм Кристины, стерла косметику и легла спать.

Во сне я свисала с потолка вверх ногами как летучая мышь и наблюдала за шестнадцатилетней Эстер Гласс, рисующей в своей комнате на Мейда Вэйл. На ней не было ничего, кроме тернового венка на голове. У нее был распухший живот — большой, гладкий и круглый. Раздался стук в дверь, и, когда она открылась, в комнату вошла Кристина под руку с Кенни Харпером. Оба истерически смеялись. Потом, когда Кенни направился ко мне шестнадцатилетней, Кристина упала на пол и принялась кататься из стороны в сторону, держась за живот; по ее щекам катились слезы счастья. Когда она заметила, что настоящая я наблюдаю за ней с потолка, ее лицо побледнело, и она стала абсолютно неподвижна. Зловещая улыбка растянула ее губы, когда я начала падать к ней.

35

Я проснулась неожиданно. Сон рассеялся прежде, чем я успела разобраться в нем, но с наступлением утра некоторые его подробности всплыли в моей памяти. У меня было чувство, будто я стала свидетельницей чего-то такого, что не должна была — и не могла — видеть, и я занервничала. Может, опять появится Кенни со своими сенсационными заявлениями в прессе? Я позвонила Кэти, чтобы выяснить, что пишут обо мне в утренних газетах, но она заверила меня, что все в полном порядке. Наверное, я испытывала беспокойство из-за камер, наблюдающих за мной. Интересно, смотрел ли Бен Джемисон, как я сплю?

Я постаралась отогнать эту мысль и провела утро за просмотром кассеты с вчерашним представлением. Оно получилось таинственным и неоднозначным. Я с радостью отметила, что мое сходство с Кристиной Датской было неоспоримым, а общий эффект — пронзительным: она словно говорила с того света. Тем не менее фильм нужно тщательно отредактировать. Выступила я неплохо, но все происходило слишком медленно. Я решила, что следует сократить некоторые молитвы и наложить музыкальный фон, чтобы они выглядели так же абстрактно, как и все остальное. За работой я не заметила, как прошло четыре часа. Но я ведь здесь для того и нахожусь, чтобы создавать серию «Обладание». Я занималась своей работой и была счастлива. Торопиться мне некуда. Все, что мне остается — это ждать следующего шага моего владельца. Когда, наконец, результат меня удовлетворил, я закрыла файлы и выключила ноутбук. Потом я вышла из студии и отправилась в кафе на обед.

Солнце светило ярче, чем вчера, и город казался более приветливым. Грузовики уже уехали, и улица опустела. Пообедав, я вернулась в студию и вновь стала изучать диаграмму моей стоимости, сделанную в первую ночь после приезда, повернув ее к камере, чтобы было проще взять крупный план и чтобы Бен или кто-либо другой смог ее прочитать. Потом я стала работать над моим списком «10 фактов о Бене». Меня забавляла мысль, что, пока я вписываю прилагательные, он может все это читать. Я быстро подобрала характеристики и записала их большими заглавными буквами: БОГАТЫЙ, ЧЕЛОВЕКОЛЮБИВЫЙ, ЗАБОТЛИВЫЙ, ВИРТУАЛЬНЫЙ.

Я размышляла над пятым словом, когда раздался негромкий стук в дверь. В коридоре стоял Джо. Он смущенно улыбнулся и замер на пороге, оставаясь там, даже когда я пригласила его зайти.

— Бен просил кое-что вам передать.

Я кивнула.

— Он спрашивает, придете ли вы сегодня на вечеринку в честь выхода пилотного номера нового журнала.

Я стала расспрашивать подробности. Выяснилось, что учредитель газеты — Бен, и в семь часов состоится презентация. Там же у меня будет возможность сыграть свой следующий спектакль. Идея мне понравилась: выступление Изабеллы д’Эсте состоится в окружении творческой элиты Нью-Йорка. Я была очень довольна. Действительно, мне улыбнулась удача. Трудно подобрать более удачную обстановку для того, чтобы изобразить Джеки О эпохи Возрождения.

Было уже почти три часа. Я спросила Джо, собирается ли он на вечеринку — было бы неплохо прийти вместе с ним — но он недовольно ответил:

— Я стараюсь избегать ситуаций, где явно проявляется моя незначительность. Вам что-нибудь нужно перед уходом?

Джо странным образом избегал моего взгляда, и я насторожилась. Но затем его скромность показалась мне очень трогательной.

— Разве что мне захочется выпить.

Сейчас он посмотрел на меня; в глазах читалось удивление, но голос звучал спокойно:

— Да, конечно. Значит, в шесть? Вниз по улице есть классный бар. Мы можем попросить, чтобы машина за вами подъехала прямо туда.

Я уже выложила следующий костюм и была готова одеваться. Он вполне подходил для вечеринки. Костюм состоял из двух частей. Он напоминал наряд Изабеллы д’Эсте, изображенный на картине, но также чуть-чуть повторял стиль шестидесятых — стиль Джеки Кеннеди. Я снова наложила соответствующий макияж: на этот раз бледный тон для лица, ярко-кирпичные румяна на скулы, темно-коричневую помаду и шоколадного оттенка тушь. На голову — короткий ярко-рыжий парик, сверху оригинального фасона шляпка. Я выглядела странновато, но привлекательно; современно и в то же время походила на свою героиню. Я решила, что Петра все-таки гений — создать такое произведение искусства! Я порепетировала перед зеркалом холодное и отстраненное выражение лица и осталась довольна результатом. Затем я добавила чуть-чуть ранимости и понаблюдала за выражением глаз в зеркале.

Удовлетворенно улыбнувшись, я стала собирать необходимые аксессуары: мех черно-бурой лисы, который будет свисать с моей шеи как добровольная жертва, обтянутая кожей книга — список имущества Изабеллы, раскрывающий тему эстетического обладания. А также маленький бежевый замшевый мешочек с монетами, похожими на ту, которая находится в музее — на одной стороне отчеканен мой профиль, на другой — профиль Изабеллы, и наши знаки отличия. Мешочек будет висеть на руке так, чтобы я смогла швырять монеты в толпу. Эти маленькие свидетельства моего баснословного богатства напомнят зрителям о власти, которой обладала моя героиня.

Теперь, когда я была готова, я завернулась в искусственный мех, выключила в студии свет и пошла за Джо.

В баре «Газовая лампа» — спокойном, стилизованном под готику месте в конце квартала — мы заказали водку со льдом. В такую обстановку Джо вписывался отменно, а я почувствовала себя здесь смелее.

— Как часто ты видишь Бена Джемисона? — спросила я с улыбкой.

— Не очень часто, — подумав, ответил Джо, глядя в стакан. — Мы встречаемся в студии раз в квартал — на полчаса или около того… обсуждаем ведение дел. Потом он смотрит, создал ли кто-нибудь из художников что-то новое.

— Бен покупает их работы?

— Время от времени. — Джо на секунду посмотрел на меня, но, встретившись с моим взглядом, тут же потупился. — Но я не помню, чтобы он покупал живого человека.

— А как насчет переманивания клиентов, а? — спросила я.

— Да, но это все-таки не торговля живым товаром, насколько я понимаю.

Мы пили в приятной тишине. Интересно, это Джо установил камеры для Бена? Возможно, поэтому он и отказался зайти в студию: не хотел попасть в кадр. Но я решила пока не спрашивать его об этом.

— А что происходит в отсутствие Бена?

— Он предоставляет обо всем заботиться мне. Раз в год я подготавливаю ему список поступивших заявок, и он выбирает.

— Он, должно быть, страшно занят, поэтому заочно инвестирует это заведение?

Джо иронично улыбнулся.

— Конечно. Я чаще общаюсь с его помощницей, Сарой. Она ведет бухгалтерию. Сара сегодня будет на вечеринке. — Он поднял брови. — Несомненно, она будет вас сопровождать, когда вы приедете.

Пока он говорил, я увидела черный автомобиль.

Теперь Джо тоже заметил его и кивнул.

— Это за вами.

Я чувствовала приятную расслабленность после водки и общения и была абсолютно готова к предстоящему выступлению.

Это оказалось недалеко. Вскоре машина подъехала к одиннадцатиэтажному зданию в центре Манхэттена. На улице столпилось много людей. Мягкий, изумрудного цвета ковер вел по широким ступенькам к охраняемому входу. Нью-Йорк буквально наводнили телохранители, — все переживают за свою безопасность. Но от чего они могут уберечь? По крайней мере, никакой защиты от вспышек фотокамер они не дают. Фотографы отпихивали друг друга, чтобы пробиться поближе. Я медленно поднялась по лестнице под щелчки фотоаппаратов. Я была здесь знаменитостью: они окликали меня по имени, просили попозировать. Только в Нью-Йорке может происходить такая кутерьма из-за снимка, даже после одиннадцатого сентября. Интересно, насколько закрытой является вечеринка? В Лондоне у входа на подобные мероприятия стоит мускулистый вышибала, который будет долго проверять ваше удостоверение личности, прежде чем неохотно и с ворчанием пустит внутрь. Поразмыслив, я заключила, что так оно было бы лучше.

В фойе было полно людей, но никакой суматохи. Все стояли в очереди, дожидаясь, когда их запишут две девушки с макияжем гейш и в коротких красных платьях из латекса. Они жеманно стояли за столом, сверяя имена пришедших и протягивая им новый журнал. На обложке было графически изображено дуло пистолета зеленого цвета и таким же цветом, в тон к ковру на лестнице, было написано единственное слово: «SO». Очевидно, это было периодическое издание, описывающее жизнь знаменитостей с целью привлечения рекламодателей. Я стала в очередь, но тут ко мне подошла китаянка в белом костюме.

— Эстер, добро пожаловать в Манхэттен! — Внимательные накрашенные глаза смотрели пристально, проникая сквозь нарисованный образ. — Я — Сара, помощница Бена.

Сара потянулась за моей накидкой, и я передала мех ей. Она отдала накидку одной из «гейш» и с притворным восхищением оглядела мой наряд:

— Прекрасный костюм! Бен еще не приехал. Мы думали, что он выйдет на сцену первым, представит вас, а затем сделает презентацию журнала, как только вы закончите… — Сара помедлила, — выступление.

Я спросила, планировали ли они снимать представление. В глазах Сары мелькнуло замешательство; она быстро овладела собой, но я все-таки успела его заметить. Значит, она тоже знала о камерах. Она заверила, что съемка обязательно будет.

Сара отвела меня в главный зал, где мы встретили еще одну «гейшу» в красном латексе, разносившую напитки. Я взяла бокал шампанского и осмотрелась. Сара уже куда-то отошла, и некоторое время я наблюдала за вечеринкой в одиночестве. Презентация проходила в просторном выкрашенном яркой краской помещении, которое, скорее всего, было студией скульптора. Сегодня здесь собралась вся творческая элита Нью-Йорка. Размах, с которым было организовано мероприятие, казался беспрецедентным, даже для Америки, даже по современным меркам. Я вспомнила заведения для аналогичных вечеров в Лондоне: огромные темные склады на песчаных улицах Ист-сайда, задымленные бары на Брик-лейн, белая сверкающая галерея Эйдана — альтернативная Мекка для современных британских деятелей искусства. Все они казались куда менее эффектными: может, мы просто отстали от жизни? В Нью-Йорке сосредоточено невероятное количество денег, они ощущаются в каждом сантиметре одежды приглашенных.

Над окружающими возвышались три впечатляющих незаконченных гипсовых слепка — огромные обелиски, изображающие неизвестное божество. Я сразу же узнала, кто автор, и поняла, в чьей студии нахожусь. Почему Джо не сказал мне? Джек Кин был темой одной из моих письменных работ в колледже. Мысль о том, что мне придется выступать в его студии, показалась мне захватывающей. Я взглянула вверх. Студию окаймляла галерея, расположенная на верхнем этаже, она словно разрезала высокие окна с видом на городской пейзаж. С потолка впечатляюще торчали какие-то выступы и блоки, напоминая собой устаревшие трапеции для циркачей.

Я была настолько поглощена рассматриванием обстановки, что не сразу заметила гостей — аморфную массу, ведущую между собой невнятный разговор. Они все старались выглядеть очень стильно, большинство из них носили черный цвет. Исключение составлял лишь какой-то эксцентричный модельер с безвкусно выкрашенными волосами в стиле панк. Я узнала несколько лиц, которые видела в журналах — писателей, актеров, актрис — а потом заметила в другом конце зала Соню Мирч. Я обязательно пообщаюсь с ней, но не сейчас. Она увлеченно беседовала с мужчиной средних лет в черном костюме и с зачесанными назад седыми волосами, который показался мне знакомым. Это был Грег Вейц. Он внимательно слушал Соню, медленно покачиваясь из стороны в сторону и скрестив руки за спиной. Мы несколько раз встречались с Грегом; единственное, что я точно знала о нем — он не может ни минуты стоять спокойно. Грег беспрестанно раскачивался на своих крепких ногах, наклоняясь то вперед, то назад, словно взвешивал сказанные слова, что, впрочем, действительно необходимо людям его профессии. Мне вспомнился Эйдан. Когда он старался на чем-то сосредоточиться, то барабанил пальцами по столу; если не считать этой привычки, он всегда был спокоен и внимателен. Я вдруг поняла, что ужасно соскучилась по Эйдану, к тому же я знала, что он в Нью-Йорке, но не со мной.

Я медленно огляделась по сторонам. Мои глаза остановились на светловолосой голове с безукоризненной прической, а потом я увидела предмет своих дум. Эйдан шел к блондинке с двумя бокалами в руках. Конечно же, это была Каролин. Я могла бы догадаться, что она будет здесь. Я смотрела, как он протягивает ей коктейль и их головы интимно склоняются друг к другу. Они казались настолько близкими людьми, что я тут же испытала приступ ревности, но, понимая полную ее абсурдность, взяла себя в руки.

Мои наблюдения были прерваны чьим-то голосом:

— Эстер, как я рад наконец-то тебя встретить!

Я обернулась и увидела Бена Джемисона, который стоял за моей спиной и пристально смотрел на меня. Рядом с ним была Сара, которая, наверное, никогда не снимала наклеенной улыбки с лица. Я предвкушала встречу с Беном с момента посадки самолета в аэропорту JFK, но сейчас оказалась захваченной врасплох. Бен был выше и шире, чем я себе представляла. Обычно на фотографиях люди кажутся больше, чем на самом деле, но на Бена это правило не распространялось. Я медленно протянула ему руку для пожатия. Он взял ее и задержал немного дольше, чем нужно. Я знала, что не должна поддаваться на провокацию.

— Мне очень нравится твое платье, — сказал Бен с довольным видом, — прямо первая леди!

Он на что-то намекал — на описание Изабеллы в каталоге аукциона или на то, что видел, как я переодеваюсь для предыдущего представления, а может, его кто-то надоумил так сказать. Бен, должно быть, затребовал полнейшую информацию о новом приобретении, например, какие костюмы будут на художнице, которая временно станет его собственностью. Знать о том, что он видел, как я переодеваюсь, было крайне неприятно; меня задело такое проявление его безграничной власти.

— Надеюсь, оно вам действительно нравится, — спокойно ответила я. — В конце концов, все, что вы видите, принадлежит вам.

Бен широко улыбнулся, обнажая прекрасные зубы.

— Тебя устраивает твое временное жилище?

— Да, спасибо.

— Замечательно. Не могу дождаться следующего представления.

— Я готова исполнить его, как только пожелаете.

— Превосходно. После того как я произнесу речь, мы сможем продолжить разговор. О, надеюсь, ты знакома с Соней Мирч?

Я бросила взгляд в сторону Сони. Они с Грегом по-прежнему увлеченно беседовали.

— Я предложил ей взять у тебя интервью для «SO». Насколько я знаю, вас объединяет любовь к искусству, к тому же Соня сказала, что ей будет интересно попробовать себя в новом амплуа.

Сара снисходительно улыбнулась мне, как мать слегка напроказничавшему школьнику, и решительно потянула Бена к сцене. Я повернулась в сторону Эйдана и заметила, что он смотрит на меня через зал. Я улыбнулась ему в ответ полуулыбкой Кристины. Он воспринял это как приглашение, и я чуть не взвыла от негодования, когда увидела, что он идет ко мне, грациозно пробираясь сквозь толпу. Эйдан нежно коснулся губами моей щеки и взял меня за руку.

— Почему ты не отвечала на мои звонки?

— Я ясно сказала: эту неделю я хочу прожить одна.

Меня подбивало спросить, о чем они говорили с Каролин, но, зная, что это прозвучит глупо, я промолчала.

— Я люблю тебя, Эст, и ты сегодня потрясающе выглядишь.

Я не ответила.

— Как все складывается с Беном? — спросил Эйдан.

— Я увидела его только пять минут назад, — шепотом поведала я, — но по всей его квартире стоят камеры, которые наблюдают за мной.

Эйдан расхохотался и сильнее сжал мою руку.

— Значит, он увидит, если я проберусь к тебе, чтобы улучшить «интимный дневник» Викторины?

Помимо воли я почувствовала, как настроение поднимается.

— Никаких больше «интимных дневников», Эйдан. Я пытаюсь войти в образ.

Нас прервал гром аплодисментов. Бен стоял на сцене и собирался выступать. Я заметила, что он, как и я, ощущает себя на сцене как рыба в воде. Его голос звучал размеренно, юмор отличался остротой и вызывал смех в толпе. Возможно, большинство из гостей так или иначе работали на него или находились под его покровительством — в конце концов, это Америка. Пока мы смотрели на Бена, Эйдан слегка обнял меня за талию. Я не отодвинулась. Бен уже закончил приветствия и теперь заговорил обо мне.

— …и вот я сделал то, чего никогда не делал раньше, — произнес он, улыбнувшись в моем направлении. — Я купил живой шедевр. Уверен, что большинство из вас видели работы Эстер Гласс или, по крайней мере, читали о ее представлениях в прессе. Меня спрашивают, почему я заплатил за нее такую большую сумму. Все, что я могу сказать — это то, что я абсолютно убежден: она является одним из выдающихся произведений искусства наших дней. Через пару минут Эстер покажет нам третье представление из семи, составляющих серию «Обладание». Законченный проект с нетерпением ожидает галерея Тейт Модерн, где его запись можно будет увидеть в мае и где он предстанет перед гостями, специально приехавшими со всего мира. Но сначала — разделите со мной удовольствие от самого изысканного приобретения за весь мой опыт коллекционирования.

Огни погасли. Зажегся экран, и мы снова увидели аукцион. Фильм занял не больше пяти минут. Я снова видела Мари Маркоз на сцене, и мое сердце забилось чаще от сочувствия к ней. Когда включили свет, я заметила, что присутствующие ничем не отличаются от публики на экране: все бурно аплодировали. Я восприняла это как приглашение и медленно направилась к сцене. Я поднялась и спокойно стояла, ожидая, пока шум стихнет. Я постаралась сосредоточиться на моей следующей героине. Изабелла д’Эсте была рафинированной интеллектуалкой, музыкантом и политиком, обладала богатством, властью и влиянием, необходимым для того, чтобы претворить свои идеалы в жизнь. Она утверждала свое право на приобретенные произведения искусства, помечая их своими инициалами и гербом. Я старательно вспоминала все, что мне известно о ней. Сегодня я покажу женщину, которая не столько принадлежит, сколько владеет сама.

Минуту я стояла неподвижно, затем начала медленно оглядываться вокруг, смотреть на окружающих и приветствовать их, махая рукой и улыбаясь, словно неожиданно встретила старых друзей. Сейчас я легко представляла, как Изабелла в высшем свете Италии разыгрывает собственный спектакль. Она, должно быть, была знакома со всеми известными личностями своего времени и знала, перед кем из толпы ей нужно играть: полезные люди, которые могут обеспечить ее тем, чего в данный момент она желала. Моя игра вызвала в публике довольный смех. Зрителям понравилось быть частью представления.

Я открыла список имущества Изабеллы и принялась читать:

— Мантенья, Корреджо, Перуджино — у меня есть их картины, мебель, сделанная по их эскизам, и другие произведения искусства.

Громко вздохнув, я подняла глаза к небу и захлопнула книгу.

— Я не могу удержаться, — весело призналась я с легким итальянским акцентом. — Когда я вижу работу великого мастера, — я должна владеть ею. Мир состоит из вещей, и без искусства мы не могли бы передавать свою культуру следующим поколениям. Я женщина, которой принадлежат земли и деньги, наделяющие меня определенной властью в мире искусства.

Я положила книгу на пол, сняла замшевый мешочек и потрясла им в воздухе. Раздался звон монет. Я расстегнула застежку, потом посмотрела на публику и вытащила горсть монет; затем я начала по одной кидать их в толпу, каждый раз говоря: «Держи!», пока они не закончились.

Все старались поймать монеты, и, когда люди увидели лицо Изабеллы д’Эсте на одной стороне и мое на другой, в зале послышался смех. Должно быть, некоторые из них узнали королеву эпохи Ренессанса. Когда мешочек опустел, я медленно покачала им и пожала плечами. Затем слегка поклонилась и покинула сцену под гром аплодисментов.

Публика почти сразу вернулась к своим разговорам, — мое выступление было лишь частью праздника. Хоть они и смотрели представление с интересом, оно не стало самым ярким событием в их жизни. Здесь было слишком много знаменитых и богатых людей, чтобы я могла надолго завладеть их вниманием. Как ни странно, их спокойное ко мне отношение подействовало ободряюще. Это не Лондон, и среди собравшейся здесь элиты я — лишь одна из многих. Тем не менее меня тут же окружила заинтересованная толпа. Кажется, моя продажа очень взволновала их. Эйдан пытался увести меня, но я ныряла в один разговор за другим, пока, разгоряченная адреналином и алкоголем, не обнаружила, что все слова сливаются в непрерывный поток. Мне становилось невыразимо весело. По какой-то непонятной причине толпа оттеснила Эйдана прочь от меня. Бен тоже пропал в море приглашенных.

Я заводила разговор за разговором. Февраль — очень насыщенный месяц в календаре нью-йоркских деятелей искусства. Я с удовольствием получила несколько приглашений на ужины и презентации и даже выслушала пару предложений дать интервью для каких-то элитных изданий, но сейчас я не могла распоряжаться своей судьбой. Кэти напоминала о себе своим отсутствием: обычно она находилась на таких мероприятиях рядом, чтобы держать в стороне назойливых журналистов. Но сейчас ведь Бен решает, где, с кем, как и что я должна делать на протяжении этой недели, не так ли? Трудно играть в игру, не зная правил.

Пора закругляться. Но, может, сначала стоит выпить еще один коктейль? Я взяла бокал с подноса, который проносила мимо «гейша». Я пила какую-то незнакомую жидкость розового цвета, когда ко мне подошла Соня Мирч.

— Это был ловкий ход со стороны Грега и Эйдана — убедить Бена купить тебя. Это просто удача! — с воодушевлением начала она. Кто еще, интересно, подумала я, принимал участие в моей продаже?

— Бен спрашивал, не возьмешь ли ты у меня интервью для «SO», — произнесла я, не реагируя на первую фразу.

— С удовольствием. Может, завтра после обеда? — предложила Соня. — Если будешь свободна, позвони мне. Я работаю в галерее Грега Вейца, готовлю новую выставку. Мы можем встретиться по-английски за чашечкой чая. В Нью-Йорке это сейчас последний писк моды.

— Вообще-то я предпочитаю кофе.

— Хорошо, я знаю одно место, — кивнула Соня, посмотрев на часы. — Мне нужно идти — у меня ужин с Грегом, если только я смогу его найти. А какие у тебя планы?

Я пожала плечами.

— Я жду, пока мой хозяин скажет мне, что делать дальше. В противном случае я вернусь в студию и лягу спать.

— Не говори мне… Этого не может быть! Он поселил тебя в студии Артден?

Когда я описала Соне обстановку своего временного жилища, она издала короткий восторженный возглас.

Соня протянула мне свою визитную карточку и извинилась. Я решила разыскать Эйдана, но вместо этого имела счастье наткнуться на Сару. Улыбка по-прежнему не сходила с ее лица, но теперь помощница Бена выглядела немного озадаченной. Мне захотелось наклониться и резким движением смахнуть улыбку с ее лица. Перед глазами у меня проплывали воспоминания о лондонских вечеринках. Это было бы именно тем поведением, которое обеспечило мне громкие заголовки на первых полосах газет — гораздо в большей степени, чем мое искусство.

— Бен просил передать свои извинения. У него возникли срочные дела, и ему пришлось вернуться в офис. Он надеялся поужинать с вами. Он сказал, что позвонит.

Я почувствовала себя ненужной. Наверное, так себя чувствуют содержанки? Надо воспринимать эту неделю как обычную работу. Я заставила себя понимающе улыбнуться.

— Знаешь, я изнемогаю от усталости, — соврала я. — Как ты думаешь, кто-нибудь может принести мне мою накидку?

— Конечно, — сладким голосом ответила Сара. — Машина уже ждет вас.

Перед тем как уйти, я решила попрощаться с Эйданом. Но ни его, ни Каролин нигде не было.

Я вернулась в студию в отвратительном настроении и обнаружила, что Эйдан прислал мне сообщение: «Ты где?»

Я не стала отвечать. Он опоздал. Я уже сняла костюм и надела черную футболку с гольфами. Но не сняла парик, который, наверное, смотрелся странновато и чересчур театрально, когда я села на подушки в центре комнаты и принялась методично, с помощью палочек, поглощать суши. Я спокойно поглядывала в камеры, словно краем глаза смотрела какую-то ночную передачу. Пусть видит, подумала я, как я ужинаю одна.

Я взяла список качеств Бена и добавила пятое прилагательное: НЕНАДЕЖНЫЙ. Затем повернула лист к камере.

Интересно, что он предпримет? От выпитого спиртного у меня все еще кружилась голова. Запах сырой рыбы вызвал у меня тошноту. Я решила немедленно лечь спать. Когда я шла в ванную, в студии зазвонил телефон. В кромешной темноте я взяла трубку. Конечно, это был Бен.

— Привет, Эстер. Надеюсь, я не разбудил тебя?

— Нет, я только что собиралась лечь спать.

— Извини, что так разочаровал тебя. Ненавижу быть ненадежным. У меня возникли непредвиденные дела.

Его голос звучал вяло. Должно быть, он устал. Но упоминание о последнем прилагательном в моем списке было сделано намеренно. Я почувствовала угрызение совести.

— Вам понравилось представление? — спросила я. Алкоголь развязал мне язык. Мне хотелось знать, как он меня воспринял. Я сознавала, что не произвела сокрушительного эффекта на публику. Честно говоря, я надеялась, что мне окажут более теплый прием.

— Ну, это было… — Бен помедлил, — в общем, интересно.

— Это только один из аспектов проекта, — с беспокойством сказала я неожиданно для себя.

— Понимаю. — Его ответ был сдержанным и любезным. — У меня такое впечатление, что мы смотрим лишь части пьесы и поймем весь спектакль после его окончания.

Бен был прав, и я с облегчением подумала, что он все-таки понял главное. Я не хотела, чтобы он разочаровался или неправильно истолковал проект.

— Завтра меня целый день не будет, — продолжал он, — но мы встретимся вечером. Уверен, что викарий церкви Святого Марка позволит тебе продемонстрировать следующую серию во время вечерней службы во вторник. Перед тобой будут выступать двое поэтов.

— Во сколько?

Я услышала, как Бен переворачивает страницу. Наверное, сверяется с расписанием. Он сейчас в офисе, значит, трансляция ведется на его компьютер.

— Я попрошу Джо сопровождать тебя. Он знает все детали. Представление назначено на восемь.

Я сразу же обрела интерес к разговору. Эйдан хорошо поработал: мой владелец правильно понял требования, изложенные в контракте. Мысль о том, чтобы представлять Деву Марию в церкви, казалась небывалой и несколько провокационной.

— Звучит заманчиво.

— Ладно, Эстер, я могу еще что-нибудь для тебя сделать, перед тем как уйду?

Я немного подумала.

— Можно мне посетить завтра пару выставок?

— Вперед. Может, обнаружишь что-то интересное на Выставке современного искусства в Уитни. Расскажешь потом о впечатлениях.

Мое настроение улучшилось. Бен сказал, что машина будет ждать меня с десяти утра. В глубине души я хотела поехать одна, но знала, что не смогу чувствовать себя в полной безопасности. Бен попрощался и повесил трубку. Я ощутила новый прилив сил. Сначала я расстроилась из-за того, что вернулась в студию так рано и одна, но теперь мой ум сосредоточился на следующем выступлении. В поздних разговорах по телефону есть что-то эротичное, особенно с виртуальным незнакомцем. Я уже собиралась вернуться в душ и начать раздеваться, и вдруг меня осенило.

Завтрашнее представление — о непорочности. Я должна очиститься, прежде чем входить в образ. Я задумалась, выключил ли Бен камеры и ушел из офиса или же он решил понаблюдать за мной еще минуту, прежде чем надеть пиджак и поехать домой. Я вернулась в комнату, стала в центре и дождалась, когда красные и зеленые неоновые огни начнут мигать, затем медленно, но уверенно подняла футболку и сняла ее через голову. Потом по одному стянула гольфы. После этого — черный лифчик и стринги, которые надевала под костюм Изабеллы. Раздевшись, я постояла некоторое время, пока красно-зеленые огни освещали мое тело, потом, не спеша, сняла парик и бросила его на пол. Мои волосы были зачесаны назад, голова в темноте походила на голову скульптуры, кожа казалась белой как алебастр. Я постояла так с минуту, затем медленно описала круг, как прошлым вечером, когда изображала Кристину. После чего отправилась в душ и закрыла дверь. Теперь Бен точно знает, во что вложил свои деньги, подумала я.

36

Бен сказал, чтобы я поделилась своими впечатлениями. Шагая по Уитни, я поняла, что ищу чего-то, но не нахожу. Это искусство было непохоже на то, что я видела в Лондоне — оно было перегружено смыслом, но в нем не чувствовалось остроумия. Американцев нужно как-то расшевелить, отстраненно думала я. Общая тема называлась «Путешествия». Может, основное различие между современными американцами и британцами заключается в пространстве, которое они занимают? Границы нашего крохотного островка заставляют художников выходить за пределы если не страны, то сознания, тогда как в Северной Америке присутствует ощущение, что вы всегда можете собраться и переехать творить в другое место. Ведь, размышляла я, если переезжать каждый год из штата в штат или возвращаться в те, где уже побывал, не выезжая из страны, можно более пятидесяти раз начинать творческую карьеру заново. Возможно, именно это является причиной ограниченности их искусства.

В Великобритании выбор невелик. А у меня, например, его и вовсе нет: только Лондон. Я отказалась от сельской местности как от неподходящего для жизни места, сразу после того, как оттуда уехала, и никогда не испытывала желания вернуться. Я ощущала, что хочу и обязана жить в столице. Мне очень понравились мои путешествия в Париж, Венецию и Вену. Каждый раз, когда у меня в кармане лежит билет на самолет в какую-нибудь другую страну, у меня возникает чувство, словно меня временно выпускают из тюрьмы. Грохот турбинных двигателей означает для меня возможность выбраться за пределы самой себя, служит сильнодействующим наркотиком. Я ощущаю себя свободной от ежедневных забот, которые остались на английской земле. Может, в США кажется, что ты можешь путешествовать, никуда не уезжая?

Было около полудня. Я начала думать о постороннем — верный признак, что выставка неудачная. Шофер Бена подождал меня снаружи. Я с облегчением вышла из галереи на улицу, втягивая сквозь зубы ледяной воздух. Я встала рано, и в голове все еще стоял туман от вчерашних коктейлей. Сев в машину, я попросила шофера отвезти меня в Квинс, где временно находился Музей современного искусства. Я нуждалась в настоящем шедевре, чтобы сгладить негативное впечатление, произведенное на меня выставкой. Пока мы ехали, мое сознание озарялось короткими вспышками прошедшего вечера: огни вечеринки, бесконечные улыбающиеся лица, Соня и мой полуночный стриптиз — без сомнения, снятый на пленку. Я представила, что испытывал Бен, когда смотрел на меня. Я чувствовала, что немного перегнула палку. Получилось довольно глупо, но другая часть моей души, неспокойная бунтарская половина, лишь упивалась произведенным эффектом.

Музей располагался в нескольких современных складах. Даже в его временном жилище обнаружилось мало экспозиций, которые могли бы меня заинтересовать. Вскоре я стояла перед городским пейзажем Восточного Лондона работы Гилберта и Джорджа и с удивлением обнаружила, что тоскую по дому. Затем я подошла к портрету Фриды Кало: костюм, короткие подстриженные волосы, недавний развод с Диего Риверой; состриженные локоны на полу напоминают крысиные хвостики. И тут я поняла, где видела Соню раньше. Сходство было поразительным — чистая кожа, легкая бесполая фигурка, крошечные белые ручки. И костюм. Может, Соня играет в ту же игру, что и я, и сумела достичь полного сходства со своей героиней? Эта мысль потрясла меня, и я поняла, что мы можем стать с ней друзьями. Мне не терпелось увидеть ее сегодня.

Покупая открытки, я была неожиданно польщена, когда студент за прилавком узнал меня, несмотря на меховую шапку и высокий воротник, и попросил автограф. Это странным образом вернуло мне веру в себя, заставило почувствовать свою значимость. Я попросила водителя отвезти меня домой, но перед этим остановиться на Пятой авеню. Мне хотелось пройтись. Зазвонил телефон. Это была Соня. Мы договорились встретиться в кафе на Вест-сайд.

Я шла среди пешеходов, которые спешили по заледенелым улицам и не узнавали меня, мимо «Таймс» и конькобежцев, выделывающих пируэты рядом с Центром Рокфеллера. Я пришла по указанному адресу раньше: маленькое изысканное еврейское кафе со столами, покрытыми красными скатертями, и аппетитными запахами копченой говядины и ржаного хлеба. Проголодавшись, я заказала сэндвич, затем выпила чашку крепкого горького кофе. Соня опаздывала.

Я попробовала собраться с мыслями. Как бы мне самой ни нравились мои представления, сумею ли я сделать из них нечто цельное, как обещала вчера ночью Бену по телефону? Я подумала об Эве. Я не говорила с ней со дня аукциона, но каждый раз, как у меня возникала сложная ситуация, я вспоминала о ней. Интересно, какого она мнения о результате торгов? Как бы она распутала все, что я натворила? Независимо от желания, ее отношение ко всему происходящему в моей жизни имело для меня значение. Даже несмотря на то что она была настроена против моего проекта, я понимала, что Эва — единственная, кто смог бы понять его сокровенный смысл, да так оно и произойдет. Этого ждут члены комиссии Тейт, Бен и Эйдан, и пресса, которую, впрочем, больше устроил бы мой провал — это стало бы сенсацией. Но я не могу просить Эву о помощи. Мне невыносимо видеть на ее лице эту улыбку — «Я же тебе говорила», — когда она узнает о моих проблемах и будет искать пути их решения.

Я достала из сумки открытку с выставки Гилберта и Джорджа и нацарапала на обратной стороне: «Этот городской пейзаж навевает на меня ностальгию; надеюсь, у тебя все в порядке. Здесь все хорошо, Э.»

Когда я подняла голову, то увидела Соню: она стояла передо мной и улыбалась. Я сразу же пришла в себя. Невероятно, до чего она похожа на Фриду Кало!

Она не стала снимать пальто — просто села и придвинулась к столу. Наши глаза встретились.

— Пишешь домой?

— Ага, — улыбнулась я, — маме.

Я поняла, что Соня хочет узнать об этом подробнее.

— Вы с ней близки? — она вытащила из сумки диктофон и положила его на стол.

— Так это твой первый вопрос? — спросила я, всем своим видом выражая удивление.

Она улыбнулась и включила диктофон, продолжая смотреть на меня.

— Я однажды сказала какому-то журналисту, что была воспитана на идеях феминизма, — медленно начала я. — Наверное, надо было сказать: на идеях своей матери.

Соня по-прежнему не снимала пальто, даже не расстегнула его.

— Разве это плохо?

— Нет, не всегда плохо, — ответила я, твердо намереваясь не говорить больше, чем захочу. За прошедшие годы я поняла справедливость пословицы о том, что слово — не воробей. — Просто необычно. Моя мать во многом определила выбор моей профессии.

— То есть?

— Ну, когда она не выступала с протестом против чего-нибудь, мы ходили смотреть картины.

— А чем она занималась?

— Она занималась наукой — и занимается ею по сей день.

— В какой области?

— Политология. Она ярая феминистка.

— У нее есть публикации?

Я кивнула и рассказала о сумасшедшем взлете популярности Эвы, о ее книге «Женщины восстают», написанной всего через пару лет после моего рождения. Я в двух словах описала жизнь в Икфилд-фолли, пока Соня внимательно слушала.

— А отец?

Я никогда ни с кем не обсуждала те необычные отношения, которые были между Эвой и Симеоном или недостаток отцовского внимания.

— Он умер, когда мне было шестнадцать, — ответила я.

— Извини. Он тоже писал книги?

— Нет. Но он также в некоторой степени был ученым.

— Тебе его недостает?

Соня отчаянно пыталась узнать все подробности. Мое сопротивление возрастало прямо пропорционально степени ее вмешательства.

— Конечно, но время лечит.

Соне принесли кофе, но она даже не взглянула на него. В ее светло-карих глазах светилось оживление.

— Ты часто видишься с Эвой? — спросила она.

Я отрицательно покачала головой. Итак, ей уже известно имя — и вообще известно гораздо больше, чем мне того хотелось. На самом деле я не удивилась, но желание подробно рассказывать пропало. Мне нравится находиться здесь и сейчас, жить сегодняшним днем. Разговоры об Эве относятся к прошлому. Но Соня мне нравилась и не хотелось особо от нее что-то скрывать.

— А что она думает о твоем искусстве?

Я посмотрела на то, как в окне желтые такси разбрызгивают серое месиво из дорожных выбоин, и саркастически рассмеялась:

— Эва думает, что я торгую собой.

— Наверное, ей должна быть противна твоя идея выставить себя на аукцион.

— Это не совсем соответствует ее феминистическим идеалам, особенно если в роли покупателя выступает мужчина.

— Какого ты мнения о Бене?

Мне вспомнился вчерашний сеанс стриптиза. О чем я думала? Мне казалось, что я уже переросла такие необдуманные поступки. Моя импульсивность всегда мне мешала. Вчерашний эпизод — одна из тем, которые я не хотела бы обсуждать.

— Для него покупка меня — всего лишь рекламный трюк. Он с трудом выкраивает время для меня.

Соня понимающе засмеялась:

— Разве Бен не похож на большинство известных коллекционеров? Он и не собирается посвящать много времени рассматриванию приобретенного шедевра. Но, как и любое другое произведение искусства, будет демонстрировать тебя публике, для него это хорошая самореклама, — как, например, было вчера вечером, — а в остальное время ты будешь пылиться у него дома.

— Он женат? — Я старалась говорить равнодушно.

— О Господи, нет! — воскликнула она. — Но Бену нравятся женщины. Его знакомили со множеством юных леди, но, похоже, он не собирается связывать себя узами брака. Он представляет собой странное сочетание — филантроп и гедонист в одном лице.

— В каком смысле?

— Бен любит крайности, — сказала Соня. — Если покупать работы художника — то всю коллекцию. Кажется, ему просто доставляет удовольствие владеть произведениями искусства — и людьми. Ты знакома с Сарой? Так Бен буквально оплачивает землю, по которой она ходит.

— Но он же не спит с ней?

Соня пожала плечами.

— А тебе Бен нравится? — я перевела разговор на ее чувства. В конце концов, Бен — ее главный постоянный покупатель. Хотя мне казалось, что Соня не интересуется его личной жизнью, она энергично кивнула.

— Он не может не нравиться. Бен забавный, светлый, образованный человек — существует не так уж много вещей, в которых бы он не разбирался. Но к нему невозможно подойти слишком близко.

— Вы когда-нибудь проводили много времени вместе?

— Нет, думаю, что нет. Бен то тут, то там. На выходные он, чтобы расслабиться, ездит в Хэмптон, когда выпадает такая возможность.

Я спросила, насколько близко Бен знаком с Грегом.

Соня убежденно ответила:

— Очень близко.

— Кто из них доминирует?

Я боялась, что этот вопрос станет последним. Но Соня, казалось, была не против поговорить об этом.

— Грег Вейц ведет дела и дает Бену советы. Но знаешь, я думаю, что Бен не следует им безоговорочно. Уверена, он не купит работу, если сам не убедится в ее значимости. Не думаю, что он покупает произведения искусства только для того, чтобы выгодно вложить деньги, но, безусловно, и с этой целью тоже.

— А он платит налоги?

— Разумеется. Все американские коллекционеры помнят об окончании финансового года.

— Так почему, по-твоему, Грег убедил Бена купить меня?

— О, думаю, он считает тебя хорошим капиталовложением!

Соня ободряюще улыбнулась, но произнесла эти слова со знанием дела, что слегка рассердило меня. Я заметила, что огоньки в ее светло-карих глазах потухли. Соня чего-то не договаривала.

Я спросила ее о последней выставке в галерее Вейца. Соня выключила диктофон. Выставка называется «Царство теней», сказала она, и состоит из двадцати экранов, которые показывают тени людей, находящихся с другой стороны, намекая на существование потусторонней действительности. Основная идея заключается в том, что на наш разум влияет игра воображения, а также подчеркивается субъективность любого восприятия.

— Не могу дождаться, когда увижу ее. Надеюсь, что смогу попасть на выставку до конца недели, — произнесла я. Я завидовала умению Сони ясно и увлекательно рассказывать о своих проектах.

Она удивленно взглянула на меня.

— Конечно попадешь. Грег сегодня утром сказал, что завтра вечером ты устраиваешь в галерее частный просмотр.

Когда я ехала обратно, мой ум метался между Соней и Эвой. Интервью получилось неплохим, но оно все равно расстроило меня. После разговора с Соней мне показалось, будто я заблудилась в трех соснах или, по крайней мере, среди небоскребов Нью-Йорка. Я поняла, что Соня собирает для Грега информацию обо всех сделках, которые заключает его галерея, но о случае со мной она знала гораздо больше, чем было необходимо или даже допустимо.

Со времени последней недели перед аукционом мое общение с Эвой сводилось к коротким обменам приветствиями в ритме стаккато по телефону — в промежутках между интервью, перелетами, встречами с Эйданом и Петрой. Я знала, что Эва не одобряет моей затеи. И была уверена, что она не преминула поделиться своими мыслями с Линкольном. Человек, от которого я ожидала безусловной поддержки — моя мать — являлась самым строгим критиком. Дело было даже не в словах, которые она произносила, а в паузах между ними. Неприятно думать о ней на сцене, но от этого никуда не деться, потому что следующее мое представление посвящено олицетворению безусловной материнской любви.

Как мы и договаривались, Джо привез меня в церковь Святого Марка. За всю дорогу я не произнесла ни одного слова, стараясь сосредоточиться на предстоящем выступлении, но мои нервы были на пределе. Я поняла, что это самое важное и показательное представление из всех. Из церковного двора на тротуар тянулась длинная очередь. Поверх костюма я надела черную накидку до пят и набросила капюшон. Джо провел меня через боковой вход прежде, чем нас успел кто-либо заметить, и Джон, молодой викарий с явными гомосексуальными наклонностями, впустил нас внутрь.

— Это самая старая церковь в центре Нью-Йорка, — гордо объяснил он, — и здесь существует давняя традиция устраивать представления — это относится, в основном, к чтению стихов. Здесь еще помнят выступления Одена[18], а в шестидесятых у нас побывали все поэты-битники[19].

Значит, я в хорошей компании. Бен выбрал достойное место.

В церкви было пусто; горели свечи, в воздухе ощущался аромат благовоний.

— Это обычный поэтический вечер, — радостно продолжал Джон. — По просьбе мистера Джемисона мы в последнюю минуту внесли вас в программу. «Голос деревни» сообщил об этом в своем последнем выпуске, и теперь на улице очередь.

— Какой у вас приход? — спросила я; нервы у меня уже натянулись как струны.

— Обычно приходит около тридцати человек. Но сегодня церковь будет заполнена, — сказал он. — Меня немного беспокоит присутствие прессы. Кажется, сюда уже прибыло несколько съемочных групп. Церковь Святого Марка не разрешает снимать службы на пленку.

— Извините, что я причиняю вам столько беспокойства, — произнесла я. Я начала волноваться по поводу собственной безопасности во время выступления. И еще больше я волновалась за само выступление. Но, по крайней мере, рядом со мной есть Джо. Он помог установить две мои камеры, пока я разворачивала белый коврик, на котором собиралась выступать, в центре зала, откуда предварительно убрали скамейки. Затем мы присели на боковую скамью. Я уже привыкла к тому, что Джо постоянно молчит, и теперь была даже рада этому, так как сама пребывала в глубоких раздумьях.

Церковь постепенно наполнялась прихожанами. Я по-прежнему оставалась в капюшоне и наклонила голову, чтобы меня никто не заметил. Вскоре все пространство вокруг было заполнено. Викарий объявил первое представление: два молодых писателя, чьи наброски, стихотворения и рассказы, сказал он, были опубликованы во многих литературных газетах США. Я была слишком занята мыслями о предстоящем выступлении, чтобы понимать, о чем они говорят в своих стихотворениях в прозе, обмениваясь ими, словно мячиком для пинг-понга.

После окончания чтения аудитория вежливо им похлопала, но я, так же как и писатели, знала причину, по которой большинство присутствующих находилось сегодня здесь. Им не терпелось увидеть мое представление. Никто до сих пор не заметил, что я уже тут. Джон кратко представил меня, и по залу пронесся шепот. Трудно было поверить, что мы находимся в центре Манхэттена.

Я медленно поднялась, вышла в центр и опять минуту стояла молча, не двигаясь, прежде чем развязать тесемки и сбросить черную накидку. Все увидели «Мадонну с гвоздиками» Рафаэля, от тугого бежевого корсажа до длинной свободной шелковой голубой юбки, скроенной так, чтобы подчеркнуть мою тонкую талию. Мой лоб покрывала прозрачная белая вуаль, на голове был светлый парик, заплетенный в длинные косы. Кожа светилась персиковым тоном, губы сложились в блаженную улыбку. В руках я держала несколько шелковых гвоздик и выбранную мною «Книгу времен».

Я стояла, не произнося ни слова, затем закрыла глаза и начала входить в образ. Я ощущала, как мое сознание постепенно перестраивается. Я обыкновенная женщина и, хотя не являюсь непорочным и самоотверженным созданием и качества Девы Марии едва ли совпадают с моими, Мадонна все же затрагивает в моей душе какую-то потаенную чувствительную струнку. В своей мирской жизни я занимала место идола; мне начали поклоняться, — хоть это поклонение и не имеет ничего общего с тем душевным трепетом, который вызывает в людях Дева Мария. Моя личная жизнь еще недавно обсуждалась с гораздо большим интересом, чем мое искусство. Воплощая Марию, я должна буду выставить перед праздной публикой самую сокровенную часть своего «я». Я знала, что большинство из зрителей за этим сегодня и пришли. Все ждали, пока я настраивалась, вкратце повторяя основные моменты выступления. Затем я начала.

Я говорила почти шепотом, но мой голос гулким эхом разносился по церкви.

— Меня зовут Мария. Я — чистая непорочная Дева, Мадонна, Мать Христа. Мои корни восходят к культам древних богинь. Мне известно все. Но некоторые люди увидели во мне нечто большее.

Я заметила в публике некоторое недовольство и остановилась, но все молчали, и я продолжила.

— Моя жизнь всем известна. С рождения меня сопровождали чудеса. Маленькой девочкой меня принесли в храм мои земные родители. В шесть месяцев я сама поднялась на семь ступенек храма. В честь моего первого дня рождения было устроено пиршество, на которое собрался весь израильский народ. В три года я танцевала на ступеньках храма и питалась небесной пищей, приносимой мне ангелами. Когда мне было двенадцать, верховный священник Захария созвал всех вдовцов Израиля, и Господь обручил меня с Иосифом. Весь следующий год я хранила целомудрие. Тогда мне явился архангел Гавриил и принес весть, что у меня родится сын Господа.

Теперь в зале уже явственно слышался какой-то шум, но я продолжала:

— В положенный срок я дала жизнь сыну Божиему — Иисусу Христу.

Все смотрели на меня — воплощение Святой Девы, озаренной свечами. Затем кто-то медленно захлопал, и этот звук пронесся зловещим эхом по церкви.

— Многие молят меня о спасении, прощении, любви, совете и поддержке; они перебирают четки и читают мне молитвы.

Хлопки стали громче, и я тоже повысила голос.

— Они возводят мне храмы и говорят, что я караю за грехи. Но моя любовь к человечеству — чистая, материнская. Я выполняю волю Господа Бога. Я родилась смертной посланницей Божией, которую сделали бессмертной.

Я остановилась, услышав, как кто-то закричал:

— Позор!

Затем раздался еще один голос:

— Святотатство!

Вскоре к ним присоединились и другие, пока церковь не наполнилась ревом голосов, выкрикивающих оскорбления в мой адрес. Я опустила голову и не стала ничего отвечать. Мое лицо пылало от стыда, но умом я понимала, что такая негативная реакция этих людей на мое выступление довольно интересна. Я поразмыслила, стоит ли продолжать, и решила, что если только на меня не кинутся с кулаками, я закончу представление. Я смело вскинула голову и, оглядев зал, громко заговорила:

— Кем вы меня видите? Дочерью, невестой, матерью? Или же простой девушкой, крестьянкой, придворной дамой, королевой или святой? Кем вы хотите меня видеть? Определитесь в своем выборе. Я была изображена темперой на пергаменте, разведенными водой красками на стене, маслом на холсте. Меня вырезали из дерева и камня, лепили из глины, отливали в бронзе. Я посланница и послание, предмет культа и культ.

Когда я произносила финальные слова, мой голос потонул в общем шуме. Я выждала минуту, опустив голову и позволяя выкрикивать оскорбления в свой адрес; затем я почувствовала на своем плече чью-то руку. Я подняла голову и увидела перед собой серые глаза Бена Джемисона.

— Я думаю, что нам лучше уйти, — твердо сказал он, взял меня за руку и повел к выходу мимо возмущенной толпы. Тишина снаружи церкви поразила меня как удар кулаком в живот, и я вдруг ощутила ярость зрителей во всей полноте. Я перегнулась через железные перила: меня рвало. Бен положил мне руку на лопатку и ласковыми успокаивающими движениями поглаживал меня по спине, пока приступ рвоты не прошел. Потом он протянул мне носовой платок, и я вытерла лицо.

— Думаю, будет лучше, если я отвезу тебя домой, — произнес он. — Вот это да, Эстер, ты, оказывается, действительно умеешь произвести сенсацию!

Я взглянула на Бена сквозь слезы и увидела, что на его лице светится добрая искренняя улыбка. По каким-то причинам мой провал не расстроил Бена Джемисона. Я почувствовала огромное облегчение и неожиданно для себя усмехнулась в ответ.

— Я помню, как в первый раз увидел твою работу, — задумчиво говорил Бен, сидя на заднем сиденье своего черного лимузина. Мы возвращались в Артден. — Это было в 1992 году. Ты только что закончила свою серию «Про Эстер». Никто в США не делал ничего подобного. Это шокировало, но вместе с тем было очень захватывающим.

Его слова вернули меня к жизни, я испытала интерес к разговору.

— Серия имела большой успех в Великобритании, когда ее в следующем году показали по «ВВС», — призналась я.

— Наверное, сериал принес тебе огромную популярность?

— И сериал тоже.

— А что еще? Например, ссора с тем политиком?

Я взглянула на Бена. Он лукаво улыбался.

Значит, как и Соня, он тоже провел свое исследование. В моей жизни осталось не так уж много белых, скрытых ото всех пятен, да и те пресса с завидным упорством ликвидирует.

— Меня всегда удивляло, что скандальные подробности жизни художника приносят ему больше известности, чем его произведения, — ответила я, улыбаясь в ответ.

— Разумеется. А потом аукцион поднимает этого художника на новый уровень популярности, — сказал Бен. — И чем все закончилось?

Уверена, что ему уже известна эта история, но он хочет услышать все из первых уст. Я решила, что Бен имеет на это право. В конце концов, он заплатил.

— Все началось, когда я открыто напала на того министра, во время интервью, которое транслировали в прайм-тайм, — произнесла я. — Боюсь, я назвала его законченным придурком. Это была главная новость канала «ВВС». И конечно, мое высказывание попало на первые полосы всех газет.

— А потом?

— Ну, между мной и представителями партии консерваторов состоялась словесная перепалка, которую пресса потом обсуждала неделями. Дело закончилось судом, что чуть не погубило мою карьеру.

История Бену явно понравилась.

— Как же ты сумела извлечь выгоду из ситуации?

— Значимость моего искусства возросла, и я стала очень востребованной.

Я продолжала рассказывать, пока автомобиль вез нас по городу. Время тогда было сравнительно либеральное, и мое открытое нападение на правительство восприняли как начало новой эпохи. Естественно, оппозиция консерваторов — лейбористская партия стала использовать меня как одного из самых ярых своих сторонников, чтобы привлечь молодежь на свою сторону. Тем временем мое творчество приобретало все более самоуничижительный характер, раскрывая перед зрителями интимные детали моей повседневной жизни, моральные и физические, а также ту тревогу, которая стала общей для британской молодежи девяностых. Одной из моих работ была «Терапия», где я показывала свой откровенный разговор с психиатром. У меня имелось достаточно опыта, чтобы исследовать влияние психоанализа, особенно если вспомнить так называемые сеансы психотерапии, которые практиковал мой отец в нашей общине. После этого проекта у меня появилась масса поклонников. Меня даже назвали одним из самых главных женских голосов современного поколения; считали, что я служу делу феминизма и объясняю молодежи, как справиться с таким явлением, как леддизм.

— Леддизм? — Бен был озадачен.

— О, это такая новая мужская культура, которая активно пропагандируется в мужских журналах. Честно говоря, я столкнулась с проблемой: мои ранние работы были неверно истолкованы. — Я помолчала, затем более серьезным тоном продолжала: — Я всегда откусываю больше, чем могу прожевать. Порой я ощущаю себя пустым сосудом, который заполняют самыми передовыми политическими идеями. Мне никогда не приходило в голову, насколько моя откровенность способна мне же и навредить, независимо от того, насколько соответствует мой сериальный образ мне настоящей. Иногда я даже забываю, что в моей жизни настоящее, а что — художественный вымысел; мое искусство поглотило реальную жизнь.

— Думаю, как способ бегства от реальности искусство превосходит наркотики и алкоголь.

Бен попал в точку. Сейчас он был абсолютно прав. Искусство всегда давало мне возможность убежать от реальности и до недавних пор служило прекрасным средством решения проблем.

— Так было раньше, но с недавних пор это перестало работать, — честно ответила я.

— Просто ты утратила такую замечательную вещь как наивность, — ответил Бен с добродушным смехом. — Как ты собираешься бороться с последствиями своего успеха?

Это был хороший вопрос, но очень сложный.

— Успех — это сладко-горькая пилюля, — наконец ответила я, — но в моем случае скорее все-таки сладкая. Я получаю от него удовольствие. А Эйдан — лучший агент, которого только можно найти.

Бен кивнул. Я увидела, что близка к своей цели, и спросила:

— Что ты думаешь по поводу его планов с Грегом? Я считаю, это окажет большое влияние на вашу совместную работу в будущем. Эйдан является моим деловым партнером. Если говорить об искусстве, то в таких вопросах я склонна полагаться в основном на собственное мнение. Его возможные сделки вряд ли повлияют на мое творчество.

Бен снова с готовностью кивнул.

— Эйдан много раз говорил мне, что темы для проектов ты всегда выбираешь сама.

— Грег Вейц сидел рядом с тобой, когда ты торговался за меня?

Я заметила в его глазах азартный блеск.

— Отнюдь. Они с Эйданом потом сказали, что я выложил слишком много денег. Но в тот момент было уже бесполезно о чем-то говорить. Они знали, что я буду торговаться до последнего.

Что Бен подразумевает под «слишком много»? Неужели Эйдан начал давать какие-то обещания относительно моего будущего без моего согласия?

— Слушай, Эстер, извини меня: все это звучит слишком грубо. — Бен четко уловил смену моего настроения. — Я не хотел говорить о тебе как о товаре. Я лишь имел в виду, что искусство — это тоже бизнес, приносящий даже больше удовольствия, чем какая-нибудь другая его разновидность. Но я забыл об этике. Все несколько усложняется, если произведение искусства — это живой человек.

Я догадывалась, что этот проект многому меня научит. Но полученный опыт оказался глубже и важнее, чем я предполагала.

Машина сделала поворот и остановилась. Бен вышел, обошел ее и открыл мне дверь.

— Эстер, поздравляю тебя с тем, что ты сумела поколебать устоявшиеся взгляды на христианство. Желаю тебе спокойного сна.

Мне вдруг стало стыдно за сегодняшнее представление. В конце концов, оно превратилось в фарс. Я задумалась, какой я могу из этого сделать вывод и что мне нужно исправить при монтаже. Надеюсь, наложив саундтрек, можно будет сделать это выступление таким, чтобы его хотелось смотреть и слушать, а не высмеивать.

— Извини, что так получилось, — сказала я дрожащим голосом.

Бен взглянул на меня, затем нахмурился.

— Почему ты просишь прощения? Разве ты не ожидала такой реакции?

Я не ответила. Я была настолько поглощена внутренней работой над образом, что не подумала о том, как все может воспринять публика.

— Никогда не знаешь, чего ожидать, но сегодня реакция была немного более бурной, чем я привыкла, — наконец призналась я.

Бен рассмеялся и взял мою правую руку.

— Значит, ты никогда не встречала Вновь Рожденных Христиан города Нью-Йорк, — заметил он со сдавленным смешком. — Но я ценю твою смелость и умение противостоять им: они кровожадны и не берут заложников.

Его спокойное отношение к происшедшему меня утешило. Как оказалось, у Бена, несмотря на сложность натуры, просто замечательный характер.

— Спокойной ночи, Эстер, — сказал он на прощание. — Теперь тебе нужно отдохнуть: завтра тебя ждет еще один трудный день.

37

— Что, черт подери, произошло? — кричал голос Эйдана в телефоне. Он шесть раз подряд набирал мой номер, так что я в конце концов ответила.

— Я не предвидела такой реакции, — сказала я.

— Но ты ее получила. О тебе говорят во всех новостях. Даже «NBC» поставил сюжет о тебе в выпуск утренних новостей.

— Черт!

Эйдан рассмеялся:

— Пути назад нет. Мы можем лишь ждать, что за этим последует.

Я выглянула в окно.

— Но ведь никто не знает, что я здесь, правда?

— Нет, милая, — ответил Эйдан. — Я говорил сегодня утром с Беном. Он выставил снаружи еще двух охранников, которые будут следить за тем, чтобы вокруг дома не было журналистов.

— Ты едешь к Вейцу?

— Конечно, — сказал Эйдан. — Я бы ни за что на свете не пропустил твой частный просмотр.

— Мне нужно знать, что происходит, — медленно проговорила я. — Бен упоминал о какой-то крупной сделке с Грегом.

Наверное, я затронула животрепещущую тему, потому что Эйдан сразу потерял интерес к разговору.

— Тут сейчас так много всего происходит, — сказал он. — Давай поговорим вечером, после твоего выступления.

Ситуация начала постепенно проясняться. Я знала, что Эйдан воспринял проект как вызов. Он не хотел, чтобы я за это бралась, и, как я поняла только сейчас, взял на себя ответственность за результат. Но какой ценой?

Я отправилась в галерею Вейца, стараясь сосредоточиться на образе Викторины. Ее представление было как нельзя кстати: в моем списке она являлась главной героиней, знавшей все о торговле искусством и о своей стоимости. Грег отсутствовал, но он оставил указания своему организатору выставок Карле, энергичной, правда, немного нервной жительнице Нью-Йорка, которая вилась вокруг меня, словно угорь. Для представления она заказала пурпурный шезлонг. Он был обтянут плисом и казался гораздо красивее того, к которому я привыкла в Лондоне, изображая «Обнаженную в росписи». Мою японскую ширму привезли сюда прямо из аэропорта JFK. Их профессионализм впечатлял. Все-таки во вмешательстве Эйдана и его нью-йоркских друзей есть некоторые преимущества.

Соня любезно предоставила нам два из трех залов галереи и временно убрала свои экраны. Сначала мы распечатали ширму. С десятью потайными смотровыми отверстиями, через которые зрители смогут наблюдать за мной, ширма выглядела очень эротично.

Выступление Викторины будет самым сложным в плане видеосъемки. Я установила две камеры: одну за ширмой, рядом со зрителями, а другую рядом с собой, чтобы полностью запечатлеть представление. Потребуется провести не один час за монтажом, прежде чем фильм будет готов.

Джо оставил в студии записку, в которой предлагал сопровождать меня в галерею. За полчаса до выхода я была уже готова, поэтому села на постель и позвонила Гаю.

— Думая о Викторине, я вспоминаю тебя, — призналась я ему. — И я хочу поблагодарить тебя, — продолжала я, — за то, что ты был так щедр ко мне и дарил свои знания и свою дружбу.

Гай добродушно засмеялся. Наверное, он ощущал себя несколько неловко из-за моей сентиментальности.

— Как у тебя дела, Эстер? — спросил он. — Все в порядке?

Я помолчала, раздумывая, стоит ли посвящать его в свои неприятности. Я не смогла сдержаться и рассказала ему обо всех сложностях, с которыми столкнулась в Нью-Йорке.

— Подумай о Викторине, о том, чему она подверглась, — убежденно говорил Гай, — и помни, что ты ни от кого не зависишь. Как художник ты можешь сделать все что угодно, такое, чего никто не ждет.

Гай всегда умел утешить. Я еще раз поблагодарила его и собиралась повесить трубку, когда он остановил меня:

— Эстер, еще одна вещь… — произнес он серьезным голосом.

— Что?

— Эйдан.

— Продолжай, — не зная, чего ожидать, ответила я.

— Я думаю, он очень сильно тебя любит, — просто сказал Гай.

Я села и в последний раз перед выступлением посмотрела на репродукцию с изображением Викторины. Неужели Гай прав? Неужели любовь ко мне для Эйдана важнее продажи моих работ? Я взглянула на Викторину и прочитала ее мысли, они были написаны в ее глазах: «Ты можешь обладать мною, но принадлежать тебе я не буду никогда». Возможно, долгие годы именно так я себя и вела и подобно Викторине больше всего берегла свою независимость. Викторину оскорбляли, как физически, так и морально, множество раз. Она словно рассказывает нам, что была здесь и занималась этим раньше, останется здесь и будет и дальше продолжать, но ничего нового мы не увидим, — ничего, что выходило бы за пределы этой сцены. Никаких тайн и ничего особенного. Надеюсь, в этом я не похожа на нее. Надеюсь, Эйдан увидит нечто большее.

Я не спеша оделась и стала воплощением Викторины: черные поношенные юбка и жакет фасона девятнадцатого века поверх серовато-белой блузки с высоким воротником, черные кожаные перчатки и трость. На голову я надела парик с растрепанными седыми волосами, собранными сзади в неаккуратный пучок. Я накрасила лицо так, что оно стало выглядеть на несколько десятилетий старше, и подчеркнула физическое увядание: размазанная малиновая помада, растекшаяся тушь. В уши я вдела сережки в виде колец. Джо был явно поражен переменой, происшедшей со мной. Я отчасти ожидала, что он будет смотреть, как я переодеваюсь, так как была уверена, что это он сидит по ту сторону камер Бена. Джо настойчиво спрашивал, кого я буду изображать, но я отказалась выдавать свой секрет раньше времени. Мне пришла в голову циничная мысль, что, возможно, Бен поручил своему помощнику разузнать подробности.

Я решила начать представление с конца жизни Викторины Меран и от него в обратном порядке продвигаться к тому великому периоду, когда она позировала для «Олимпии» Мане. Мне хотелось показать, как время постепенно разрушало Викторину по мере того, как картина с ее изображением неуклонно росла в цене.

К тому времени как мы приехали в галерею, я сильно нервничала. Джо превозмог свое отвращение к публичным мероприятиям, и теперь его молчаливая компания действовала успокаивающе. Возможно, это происходило от его невозмутимости и из-за того, что он относился ко мне как к обычному человеку. Большинство людей ищут во мне что-то необыкновенное, какие-то выдающиеся особенности, по которым они смогут составить понятие о моей личности — понятие совершенно далекое от реальности. Быть знакомым с Эстер Гласс или любой другой знаменитостью для таких людей — большая привилегия. Популярность — это валюта, постоянно растущая в цене, о чем мне недавно напомнило появление Кенни Харпера. Я чувствовала, что Джо готов потратить свое время и на дворника, если бы тому было что рассказать. Грег же, глядя на преуспевающего художника, буквально потирал руки; он старался ничего не упустить, и перед его глазами мелькали доллары.

— Ваше присутствие здесь большая честь для нас, — сказал он, протягивая для пожатия потную ладонь.

— Скорее, это большая честь для меня, — пользуясь талантом актрисы, ответила я нежным как сливки голоском.

Представление было назначено на семь. Грег провел меня в крохотную комнатку, вдоль стен которой стояли холсты. Карла предприняла попытку оборудовать ее под гримерку, поставив тут маленький столик с зеркалом и стул и прибив к двери пару крючков для одежды. В целях безопасности комната была оснащена экранами, показывающими галерею. Готовясь к выступлению, я краем глаза поглядывала на то, что происходит снаружи. Было довольно сложно сконцентрироваться на Викторине, когда на экране стали появляться будущие зрители.

Первой появилась Соня — как обычно в сером костюме, но на этот раз в сочетании с ярко-розовой блузкой, украшенной оранжевыми цветами. Она сразу направилась к Джо, и когда они обнялись, пространство между ними почти полностью сократилось. Они явно хорошо знали друг друга. Потом показались Бен и Сара. Бен выглядел не таким деловым, как обычно, на нем были джинсы и кожаная куртка, и он напоминал звезду Голливуда среднего возраста: привлекательный, но уже слишком зрелый, чтобы получать главные роли. За ним шла Сара в одном из своих нейтральных бежевых костюмов. Бен и Грег отошли в сторону, и я увидела, что они направляются в кабинет Грега. Затем появился Эйдан, рядом с ним шла Каролин. К моему удивлению, Соня кинулась к ней с распростертыми объятьями. Взяв Каролин под руку, Соня наклонилась, чтобы запечатлеть дружеский поцелуй на щеке Эйдана, и вскоре все трое увлеченно беседовали. Джо неторопливо подошел к ним и присоединился к разговору. Все вели себя крайне непринужденно. Затем я поняла, почему мне так кажется: все они были старыми друзьями Эйдана. Уверена, что он знаком с ними уже много лет. И до сегодняшнего дня он не собирался впускать меня в эту тесную компанию.

Вскоре начали приходить и другие зрители, — смешанная, дорого одетая толпа из молодежи и пожилых людей, в оригинальных нарядах и классическом черном. Некоторые казались мне знакомыми, наверное, я видела их на презентации «SO» во вторник. Настал звездный час Грега. Я смотрела, как он вновь появился и переходит от компании к компании, разводя руками в приглашающем жесте, затем, перекинувшись парой-тройкой слов, оставлял собеседников и направлялся к следующей компании. Тем временем Бен подошел к Эйдану. Я с интересом наблюдала, как он похлопал Эйдана по спине, а затем они крепко пожали друг другу руки.

Даже из своей дальней комнаты я чувствовала, как нарастает нетерпение гостей. Попасть на мой частный просмотр могли только привилегированные особы, всего тридцать человек. Грег спросил, могут ли прийти журналисты, и мы позволили присутствовать только «Вэнити Фейр». Их известный фотограф являлся не меньшей знаменитостью, чем все остальные. Он ходил по галерее и фотографировал богему, занимавшуюся болтовней и распитием шампанского.

Галерея Вейца состоит из трех сообщающихся между собой залов. Гостей сначала пригласили в «заднюю галерею». Мое представление должно было состояться в «средней галерее», где уже установили шезлонг и ширму. В 18.55 я увидела, как Грег с Карлой начали заводить гостей в следующий зал, где все еще висели Сонины экраны. Оттуда их будут по десять человек приглашать в зал, где состоится мое выступление.

Я повторю семиминутный спектакль трижды, чтобы каждый из присутствующих смог его увидеть. Как и предполагалось, Карла наугад открыла «интимный дневник» и положила его на большую пурпурную подушку в центре зала, где были гости. Надпись рядом с ним гласила: «Разрешается трогать руками». Приглашенные вернутся сюда после окончания просмотра.

Никем не замеченная, я пробежала в «среднюю галерею», зная, что зрители ожидают в соседнем зале. Я заняла свое место за ширмой перед шезлонгом, покрытым черным бархатом. Карла заглянула в дверь. Я кивнула ей. Она включила музыку, которую я подготовила для представления, и выключила свет. Теперь зал освещался только красными лампами.

Фортепианный цикл «Картинки с выставки» был сочинен Мусоргским в 1874 году, через год после создания «Олимпии» Мане. Он посвятил его утрате близкого друга, русского художника Виктора Гартмана[20]. Цикл начинается с «Прогулки» — темы, которая повторяется четыре раза, соединяя остальные части в единое произведение. «Прогулка» перемежает десять музыкальных отрывков и навевает мысли о том, как зрители ходят по выставке, останавливаются у некоторых картин, переходят к следующим. Это послужит хорошим музыкальным фоном к выступлению Викторины Меран.

Музыка известила гостей о том, что я готова. Склонив голову, я слушала, как первые десять зрителей тихо входят в зал. Рядом с ширмой стоял маленький черный ящик с отверстием для пожертвований. Я слышала, как каждый из гостей бросает туда монеты и просовывает бумажные купюры. Когда дверь закрылась, я поняла, что зрители готовы к представлению, и почувствовала на себе сквозь смотровые отверстия их жадные взгляды.

Я изображала старую сгорбленную даму с бутылкой джина в руке, которая, нетвердо стоя на ногах, постукивает тростью и что-то невнятно бормочет. Передо мной на полу лежал поношенный французский берет с несколькими франками внутри. Я, шаркая, ходила вокруг, пытаясь двигаться в такт музыке. Это было гротескное изображение бедности и слабого здоровья.

Затем я остановилась, уронила трость, и она покатилась по полу. Я начала медленно выпрямляться: сначала ноги, потом спина и плечи. Наконец я подняла голову и пристально посмотрела на ширму, словно только что заметила ее — и зрителей за ней. Не отрывая взгляда, я потянула парик и сняла его; под ним был другой — волосы цвета меди, собранные на затылке. Я подняла берет и рассовала мелочь по карманам. Затем я начала двигаться очень быстро. Сначала я взяла зеркальце, стерла салфеткой макияж, заново обвела губы и накрасила тушью глаза. Потом накинула на голову японскую шаль, взяла с пола маленькую черную сумочку и принялась нервно ходить туда-сюда.

Вдруг я села на кровать, уронила сумочку, взяла гитару и начала рассеянно играть, словно чтобы успокоиться, — всего несколько аккордов, перекрывающих классическую музыку, служившую фоном. Затем засунула гитару под кровать, натянула черное покрывало, чтобы не было видно шезлонга с хлопчатобумажными простынями и подушками. Я встала перед ним, потом обернулась и со скучающим видом посмотрела на ширму, стараясь передать выражение Викторины на картине Мане. После этого я начала снимать одежду.

Раздевшись, я открыла сумочку, достала оттуда цветок и воткнула его в волосы за ухо, надела на пальцы кольца, а на правое запястье — золотой браслет. Потом я завязала на шее черную бархатную ленточку, расстелила шаль поверх белой простыни и легла в той позе, в которой изображена «Олимпия», положив левую руку на живот. И, наконец, я сделала так, чтобы с левой ноги соскользнул туфель.

Теперь музыка зазвучала приглушенно, и я заговорила хриплым шепотом:

— Меня зовут Викторина Луиза Меран. Я художница, музыкант, натурщица, проститутка. Я живу в Париже на Пляс Пигаль. 1872 год. Назовите цену, скажите свое желание. Фотографию? Картину? Музыку? — я играю на гитаре. — Я сделала паузу для большего эффекта. — Или вы просто хотите переспать со мной?

Неделями я совершенствовала взгляд Викторины перед зеркалом и теперь посмотрела им на ширму. Он был таким же бесстыдным и несказанно дерзким. Мой тон изменился, и теперь я говорила более резко.

— Месье Мане нравилось смотреть на меня и рисовать меня обнаженной. Он называл меня своей музой. Но Салон отказался признать его шедевр — пока не стало слишком поздно и Мане уже лежал в могиле. Я наблюдала, как растет слава моего портрета. Картины Мане стоят дороже бриллиантов.

Я расхохоталась демоническим смехом.

— Представляете? Когда я умерла, мое тело осталось гнить на улице Пигаль, в то время как люди выстраивались в очередь, чтобы посмотреть на мое изображение в музее. Но как бы они мной ни любовались, я всегда оставалась хозяйкой своих мыслей.

Через минуту огни погасли, и музыка затихла. Публика молчала по ту сторону ширмы. Потом их увели в третью галерею, и дверь закрылась. Зажгли свет. Я встала с кровати, взяла зеркало и одежду и стала готовиться к следующему представлению.

— Ты знаешь, как меня удивить, — сказал Бен, криво усмехнувшись.

Грег посмотрел на Бена, пытаясь скрыть свое удовольствие.

— Я рада, что мое выступление не вызвало такую же реакцию, как вчера в церкви Святого Марка, — призналась я.

— Здесь ты среди друзей, — сказал Бен со смехом. — А теперь не хочешь ли ты поужинать?

В моем мозгу еще сидела мысль о предстоящем разговоре с Эйданом. Я раздумывала над тем, не обижу ли Бена отказом.

— Знаешь, — бросила я пробный камень, — у меня совсем нет сил. Ты не возражаешь, если я не поеду?

К моему облегчению, Бен отреагировал спокойно.

— Конечно нет, — заверил он меня. — Главное, чтобы ты отдыхала после ежедневных представлений, а завтра — день особый. После «чая для друзей» мы отправимся в длительную поездку, так что я советовал бы тебе как следует выспаться.

У меня сложилось впечатление, что он не собирается рассказывать о том, куда мы поедем. Мне было известно лишь то, что последнее мое представление — «ужин на двоих» с «Юдифью» Климта — должно состояться за пределами Нью-Йорка.

На самом деле, отказываясь от ужина, я говорила чистую правду. Изображая Викторину, я совершенно вымоталась. К тому же я еще не пришла в себя после вчерашнего представления. По крайней мере, последнее мое выступление имело успех у публики. «Интимный дневник» пролистали от начала и до конца, и Бен потом спросил у меня, может ли он оставить «дневник» у себя. Я ответила, что он является неотъемлемой частью всего произведения. Этот вечер стал новым взлетом в моей карьере. Компания тонких ценителей искусства дала мне понять, что теперь я стала одной из них. Но мне еще нужно поговорить с Эйданом, и до этой беседы у меня не может быть стопроцентной уверенности в успехе. Эйдан уже ушел, оставив Каролин с Джо и Соней. Поэтому я вызвала такси и отправилась к нему.

Эйдан сидел с банкой пива в руке, прислонившись к спинке дивана и ослабив галстук.

— Что именно ты пообещал Бену и Грегу? — прямо спросила я.

— Твое выступление было потрясающим, — произнес он.

— Не уходи от ответа, Эйдан. Я хочу знать, что происходит.

Эйдан не любит, когда его загоняют в угол. Он поднялся и начал ходить по комнате.

— Ну что ж, перед аукционом имело место сотрудничество с Грегом, и я обсуждал условия с Беном. Мы знали, что он, скорее всего, сможет назвать самую высокую цену, но предложили заплатить 350 тысяч — сумму достаточную для твоего спасения. В обмен на это мы пообещали, что он будет первым в списке покупателей твоих новых работ.

— На особых условиях?

Тут у Эйдана зазвонил телефон. Он достал его из кармана, взглянул на экран, подумал и отключил его.

— Эстер, ничего еще не решено окончательно. Поэтому я и не обсуждал с тобой детали.

— Наверное, сумасшедшая сумма, которую выложил Бен, усложнила переговоры с Грегом и увеличила влияние Бена, — предположила я.

Эйдан посмотрел в окно и медленно ответил:

— В чем-то ты права. Мы не ожидали, что на аукционе он зайдет так далеко и это повлияет на наши будущие сделки. Конечно, это дало Бену определенную власть, и он хочет, чтобы со своей стороны Грег в дальнейшем продавал ему произведения искусства со значительной скидкой — не только твои, но и других художников. Не нужно забывать, что Бен Джемисон — крупнейший клиент Грега и, в некотором смысле, партнер. Они вместе не покладая рук работают, развивая рынок здесь. Поэтому мне нужно вести очень тонкую игру, чтобы заключить действительно выгодную сделку.

Я подошла и встала за его спиной.

— Разве моя безопасность не стоит таких больших денег?

Эйдан повернулся и мягко, но уверенно ответил:

— Я абсолютно на твоей стороне, Эстер, и отвечаю за твою безопасность. Но я стремлюсь к тому, чтобы мои художники завоевали международный рынок. Высокий доход — не главное. Я хочу, чтобы твои произведения стали культовыми для целого поколения. Этого не произойдет, если я буду сидеть в Лондоне, время от времени продавая отдельные работы в Германии и США.

— Но если моя продажа явилась началом сотрудничества вас троих, тогда моя цена как одного из художников галереи подразделяется на несколько пунктов, из которых только один является моей настоящей стоимостью, — предположила я. Теперь я начинала понимать.

— Сумма, заплаченная Беном, автоматически подняла твою стоимость. Ты должна этому радоваться.

— Да, но учитывая будущие приобретения Бена, я обесценена. Из-за чего, как мне кажется, будет очень трудно продать работы остальных, если цены поднялись настолько высоко.

— Именно поэтому мне нужно осторожно вести переговоры, и для этого я и приехал сюда на неделю. Это сложно, но мы решим этот вопрос.

— Мне только жаль, что ты не удосужился, прежде чем все это затеять, спросить меня, хочу ли я видеть в Бене постоянного покупателя своих работ, — сказала я.

Занимаясь исследованием истории искусства и женщин как предмета обладания, я только теперь, когда дело коснулось меня самой, поняла, насколько удушливым может оказаться чужое давление.

Эйдан, в свою очередь, был явно раздосадован.

— У самых признанных художников мира есть только один меценат, — произнес он. В его тоне чувствовалась нарастающая буря. — Почему тебе настолько неприятна эта идея?

Я не ответила.

— Ничего еще не решено, — попытался подольститься Эйдан. — Когда мы прилетим в воскресенье в Лондон, мы сможем обсудить все детали, а Каролин к тому времени подготовит необходимые документы.

— Каролин? — Час от часу не легче! — Адвокатская контора Каролин занимается вашими переговорами?

Он изобразил изумление по поводу моей неосведомленности.

— Конечно. Она профессионал самого высокого уровня.

— Но она же по закону не имеет права вести дела членов своей семьи!

— Работа ведется адвокатом одной из сторон. Она лишь контролирует процесс.

— Как великодушно с ее стороны, правда? Настоящее семейное дело.

Эйдан открыл рот, потом снова закрыл.

— Что?

— О, Эстер, ничего.

Он взял мою левую руку. Кольцо Викторины все еще оставалось на среднем пальце. Эйдан нежно погладил его своими тонкими перстами.

Когда я ехала в Нью-Йорк, я собиралась сосредоточиться на серии «Обладание», подразумевая под этим мои представления. Но теперь получалось, что эта сделка повлекла за собой много других, тесно переплетенных между собой последствий.

— Ну же, Эйдан. Расскажи мне все, — предложила я уже более спокойным тоном.

Эйдан сжал руки.

— Давай сядем, — сказал он, — и я постараюсь объяснить тебе суть дела.

Я подошла к дивану, Эйдан сел на стул. Наклонившись ко мне, он принялся рассказывать.

— Мы с Грегом хотим открыть агентство в Филадельфии — американской Мекке для британского искусства, — не спеша начал Эйдан, — и нуждаемся в капитале. Мы хотим использовать прибыль с аукциона как частичную инвестицию в его развитие. Конечно, ты не останешься с пустыми руками, но мы предлагаем сократить твою долю до 15 процентов, что составит приблизительно 100 000 фунтов, после того как Сотби вычтет свои комиссионные. Но зато ты станешь совладельцем нашей новой компании, а мы в свою очередь обязуемся финансировать определенное количество твоих работ в ближайшие пять лет. Бен Джемисон готов вкладывать деньги и по истечении этого срока, но с одним условием: мы даем ему право приобретать первым и со скидкой твои будущие работы.

Я смотрела на Эйдана, который изо всех сил пытался скрыть свое беспокойство и неуверенность в моем согласии сотрудничать и во мне самой. Его пальцы по старой привычке нервно постукивали по подлокотнику дивана, — единственное свидетельство смятения, вызванного желанием иметь то, что, как ему казалось, недоступно.

— Ты словно хочешь взять с меня обязательство работать в дальнейшем, ориентируясь на США.

— Ну, это один из факторов, Эстер, — мягко сказал Эйдан, взяв мою руку.

Я смотрела в его красивое серьезное лицо и видела, что намерения у него самые честные. Он хочет, чтобы все, что я создаю, высоко ценилось во всем мире. Темой моего искусства никогда не являлась я сама. У меня зародилось какое-то дурное предчувствие.

— Я хотел подождать и поговорить с тобой об этом в Лондоне, — продолжал он, — потому что это затрагивает наше будущее, но, думаю, нам лучше обсудить все сейчас.

Я молча ждала.

— Эстер, я хочу, чтобы мы переехали в Нью-Йорк и также хочу заняться этой новой компанией. Я хочу, чтобы наше будущее как-то определилось, чтобы оно было ясным и радостным. А больше всего я хочу, чтобы мы были вместе, занимались тем, что нам нравится, и чтобы я чаще виделся с Сэмом.

Я почувствовала, что над моей головой сгущаются тучи.

— Я не могу этого сделать, — сказала я. — Извини, Эйдан, но я никогда не уеду из Лондона.

Эйдан ошеломленно посмотрел на меня, потом закрыл ладонями лицо и судорожно вздохнул. Я не собиралась пускаться в объяснения, молча встала и вышла из квартиры.

Дойдя до проспекта, я услышала шум, затем возглас, за которым последовало еще несколько. Какой-то голос громко и четко выкрикнул:

— Еретичка! Сучка!

Остальные присоединились, скандируя:

— Эстер, вали домой! Эстер, вали домой! Эстер, вали домой!

Группа фотографов «желтой» прессы толпилась неподалеку от шумного сборища протестующих, размахивающих плакатами с изображением моего лица, перечеркнутого красным крестом. На одном из плакатов была сделанная красной краской надпись, каждое слово которой начиналось с заглавной буквы: «Богохульная Британская Сучка». Черт бы их побрал, подумала я, только этого мне сейчас не хватало. Я с трудом протиснулась сквозь толпу и нырнула в ожидавшую меня машину, надеясь, что они не последуют за мной. Я была страшно напугана, но затем с облегчением заметила, что никаких признаков погони не наблюдается.

Джо ждал у двери. Он быстро распахнул ее и втолкнул меня внутрь. В холле дежурили двое охранников. Несколько минут назад им сообщили по телефону об акции протеста, и они заверили меня, что ни один из протестующих не сможет пробраться в дом. Они также пообещали, что отныне будут охранять меня двадцать четыре часа в сутки.

Я пошла прямиком в спальню, легла на кровать и в темноте позвонила Эйдану. Он ответил не сразу, и его голос казался безжизненным. Я рассказала ему об инциденте, затем извинилась за свое поведение во время разговора и сказала, что мне нужно время, чтобы все обдумать.

— Мы встретимся в самолете в воскресенье, — спокойно ответил Эйдан. — И можем все обсудить там, или позже, когда вернемся домой в Сохо. Не надо так бояться будущего, Эстер. Все будет хорошо.

После того как он повесил трубку, я лежала темноте, прислушиваясь к раздававшимся то тут то там сиренам автомобилей, и вдруг поняла, что жду, пока одна из них прозвучит на нашей улице и машина остановится рядом с домом. Мне было неспокойно. Эйдан загонял меня в угол, требовал обязательств по слишком многим пунктам. Я оценила его предложение, и во многих смыслах оно являлось прекрасной моделью нашего будущего. Возможно, несколько лет жизни в Америке пойдут нам на пользу, позволят мне увидеть Эйдана на его территории и, наконец, сделают меня частью его мира. Он прав насчет того, что нам пора соединить свои судьбы. Проблема в том, что я не готова оставить Лондон, не говоря уже об Англии. Это мой дом, моя земля, и там мое сердце.

38

За несколько последних лет я повидала разные жилища, от квартирок поп-звезд на Холланд-парк-авеню до старинных дорогих особняков в Челси и Белгравии. Но когда машина остановилась перед домом Бена Джемисона в Манхэттене, я поняла, что ни одна лондонская резиденция с ним не сравнится. Роскошный дом девятнадцатого века блестел, словно его отполировали целиком — от кирпичей до строительного раствора. Девятиэтажный особняк, находящийся в самом завидном месте, восточнее Центрального парка, превосходил по ширине все стоящие рядом дома.

Дворецкий открыл массивную дверь и впустил нас внутрь. Традиционный холодный и чем-то напоминающий пещеру холл был похож на ультрасовременную модную гостиницу, только без приемной. С середины холла на второй этаж вела элегантная стеклянная лестница. На головокружительно высоких стенах висели абстрактные картины — де Кунинг, Ротко — которые просто терялись в великолепии обстановки. С потолка, в месте, где ожидаешь найти сверкающую люстру, свисали огромные движущиеся полупрозрачные разноцветные самолетики. Слева от лестницы стоял сине-желтый обелиск, по крайней мере двадцать футов в высоту, привлекая к себе внимание — но даже его не сразу удавалось заметить. Скульптура была выполнена Джеком Кином. Неудивительно, подумала я, почему вечеринка во вторник по поводу презентации журнала состоялась именно у него в галерее.

Дворецкий провел меня в библиотеку, расположенную на втором этаже. Судя по всему, я пришла первой. Четыре огромных окна выходили на Центральный парк, сквозь сумерки пробивались яркие огни. Было только четыре часа дня, но небо уже потемнело. На стенах висело большое количество полок с книгами по астрологии, биогенетике, искусству и технике. Я пробежала взглядом по корешкам, ни на чем не останавливаясь. Интересно, Бен действительно их читает или же они стоят тут просто для красоты? Затем я неожиданно заметила себя в зеркале над камином и удивилась.

В платье Петры, на создание которого ее вдохновила картина Уистлера, я казалась обескровленной и неземной. Полупрозрачная пудра сделала лицо бледным, а губы сияли перламутровым блеском. Я выглядела моложе и невиннее, чем в предыдущих эпатажных образах. Белое широкое платье с высоким воротником было скроено по косой и немного расклешено ниже колен. Сзади за мной плыл длинный шлейф, напоминающий сложенные крылья ангела. Но, может, на этот раз аллюзия на известный портрет слишком тонка, чтобы Бен смог ее понять? На мне был рыже-каштановый парик, перекрашенный Петрой после нашего последнего визита в Нью-Йорк. Теперь цвет идеально сочетался с костюмом.

Я размышляла о роли Фрэнсис в моей серии и о том, чем она отличается от моей вчерашней героини. С появлением модернизма искусство было изгнано из своего Эдема, и портрет Викторины Мане написал именно тогда. Она, став антиподом невинности, шагнула в будущее, в котором изображаемые на картинах предметы и люди могут шокировать, и это было неизбежно для искусства. В то же время Фрэнсис, напротив, смотрит в прошлое и отравлена тоской по его утрате. Она отражает увлечение Уистлера натурализмом, простотой и правдоподобием. Сегодня я чувствовала, что во мне присутствуют черты обеих героинь. Вчерашний вечер смутил меня. Мне очень хотелось хоть одной ногой шагнуть с Эйданом в будущее, но другая часть меня противилась этому, продолжая неотрывно смотреть в прошлое.

В дверь негромко постучали, я обернулась и увидела Бена. Он был одет в твидовый пиджак и джинсы и казался непривычно оживленным. Мне на секунду вспомнились слова Петры о том, что я всегда западаю на буржуа. Бен не говорил, просто стоял и рассматривал мой наряд. На его лице мелькнула полуулыбка, а в глазах появился блеск — или же это всего лишь отражение огня в камине? Затем Бен спокойно протянул мне руку, и я положила свою руку сверху. Его ладонь была мягкая и теплая.

— Когда мне было двадцать, я жил через дом от музея Фрика, — негромко сказал Бен. — Каждое воскресенье я ходил туда, выбирал одну картину и изучал ее в течение часа. Думаю, портрет Фрэнсис Лейлэнд был моим любимым. Уистлер выбрал себе прекрасную музу.

Я не высвободила руки.

— Твое представление состоится в гостиной, как и было оговорено, после чая, — мягко продолжал Бен. — Остальные гости приглашены на половину пятого. Но сначала, — сказал он, — я хочу тебе кое-что показать.

— Ты что-то купил? — спросила я, предположив, что его волнение связано с новым приобретением.

— Эстер, ты, судя по всему, считаешь меня ужасным транжирой, — ответил Бен с притворным отчаянием, инстинктивно убирая руку и воздевая ладони к небу. — Да, ты вдохновила меня на покупку еще одной замечательной новой работы.

Он быстро вывел меня из библиотеки, мы прошли длинный белый холл, вошли в открытую дверь и оказались в кабинете с бардовыми стенами и огромным столом из красного дерева. За ним висела новая картина. Я уставилась на нее во все глаза и не могла оторваться. Первой моей мыслью было спросить, оригинал ли это, но я сдержалась. Бен Джемисон не стал бы покупать копию, он мог потратить деньги только на настоящий шедевр.

Картина была мне хорошо знакома. Я чувствовала себя странно, стоя перед женщиной, изображенной на портрете, и любуясь ею, когда на мне такое же платье.

— Ты выглядишь так, словно увидела привидение, — сказал Бен, страшно довольный собой.

Это была правда. У меня от волнения вспотели руки, и я не смогла ничего ему ответить. Вместо этого я продолжала смотреть на нее — сначала на лицо, потом на рыже-каштановые волосы, на складки платья цвета слоновой кости, расшитые золотом, на прекрасные руки, обвивающие корзину с розами.

— Ты знаешь, что это за картина? — Бен говорил тихо, но в его голосе слышалось удовлетворение.

Я повернулась и взглянула на него. У Бена был легкий загар — несмотря на то что на дворе середина февраля и мы находимся в Нью-Йорке. Только люди с внушительным состоянием могут иметь такой неподдельно счастливый вид в это время года. Я медленно кивнула, но не могла произнести ни слова. Это была единственная выбранная мною для создания серии картина, которую я не смогла увидеть в оригинале. Потому что это была раритетная вещь, шедевр, находящийся в частной коллекции. Если бы Соня Мирч не упомянула эту картину, я бы никогда не решилась искать ее в репродукциях. И после своего последнего визита в Нью-Йорк я занялась усердными поисками.

Мне ничего не хотелось говорить. Бен заметил мое недовольство.

— Мне необходимо было ее купить, Эстер, — оправдывался он. — Ты здесь лишь на время. А картина останется со мной навсегда. Как напоминание о моем первом приобретении живого произведения искусства.

— Как тебе удалось достать ее?

— В общем-то, так же, как и тебя. — Его глаза блеснули. — Я сделал предложение, от которого прежний хозяин картины не смог отказаться.

— Но почему? Ты ведь не коллекционируешь произведения искусства девятнадцатого века.

— Я понял, что Фрэнсис — одна из твоих героинь, как только увидел список в каталоге. — Бен улыбался, непонятно — своим мыслям или мне. — Конечно, я не догадался, что ты использовала как источник вдохновения работу Уистлера, а не Россетти.

— Ты уверен? — Я вспомнила встречу с Соней в музее Фрика. Без сомнений, это она показала ему картину.

— Ну, ладно, допустим, я обладал конфиденциальной информацией, — признал он с ухмылкой, — но приобрести оригинал не так-то просто. Шедевры, находящиеся в национальных коллекциях, недоступны никому, — кроме, быть может, Гетти, как вам, британцам должно быть хорошо известно после вашего недавнего спора из-за «Мадонны с гвоздиками».

Бену известно много хитрых приемов. Мне на ум пришел Гай с его неутолимой жаждой фактов по истории искусства и преклонением перед эстетикой. В отличие от него Бен наслаждался не только знанием, но и обладанием понравившейся вещью.

— Почему ты занимаешься коллекционированием? — неожиданно спросила я.

Он взглянул на картину, висевшую перед нами.

— Это мое увлечение. Наверное, ты можешь подумать, что для меня это убежище. К счастью, я зарабатываю достаточно денег, чтобы финансировать свою привычку.

— Но зачем тебе нужно непременно владеть произведением искусства? Почему тебе недостаточно просто сходить и посмотреть на него в музей?

Прежде чем ответить, Бен взглянул на картину Россетти.

— Для меня произведения искусства — это члены семьи. С ними я чувствую себя защищенным.

Кажется, он говорил искренне.

— Ко мне это, конечно, не относится? — поинтересовалась я.

Бен отвел взгляд от картины и посмотрел на меня — оценивающе, пристально и внимательно. В его глазах была едва уловимая насмешка.

— Разве я мог отказаться от возможности купить живой шедевр?

— Тебе нравятся азартные игры?

На его лице отразилась обида, но в глазах по-прежнему светились лукавые искорки.

— Покупая тебя, я не играл, Эстер. Я купил тебя, потому что идея проекта показалась мне весьма оригинальной, и когда я увидел тебя на сцене, — что ж, ты была очень изысканна. Я питаю тайную, но непоколебимую страсть к женщинам с полотен Энгра. То есть ты привлекла меня сразу по двум пунктам. Такой случай выпадает не часто.

— И ты так много заплатил за меня, что твое имя попало на первую полосу «Нью-Йорк Таймс».

— Это побочный эффект покупки.

Слова Бена меня удивили.

— Ты не хотел рекламы?

— Нет. — Казалось, эта мысль очень взволновала его. — Благополучие моих клиентов зависит от того, насколько я осмотрителен.

— А кто твои «клиенты»?

Мой вопрос снова стал причиной его недовольства. Он сделал шаг назад и взглянул на миссис Лейлэнд.

— Частные инвесторы, — многозначительно ответил Бен, — в распоряжении которых находятся очень внушительные суммы, и, честно говоря, Эстер, в тот день, когда я тебя купил, я заработал больше комиссионных, чем потратил на тебя. В моей работе нужно уметь быстро реагировать. Я увидел, на сколько тебя можно оценить. И намеренно назвал высокую цену, чтобы завершить торг. В тот момент мимо меня проплывали суммы гораздо крупнее той, что была заплачена за тебя. Поэтому я не особо переживаю из-за такой цены.

Его слова подействовали на меня как удар ножом. Для меня миллион долларов — это миллион долларов. Едва ли такую сумму можно назвать мелочью, независимо от того, кто ее выкладывает. Бен с улыбкой смотрел на произведение Россетти, по всей видимости, не догадываясь, какое оскорбление только что мне нанес. Его переполняло ощущение триумфа. Я задумалась: а не мечтает ли Эйдан когда-нибудь стать таким же и не является ли мой успех, которого он так желает, всего лишь гарантом его финансовой успешности? Надеюсь, что нет, но не уверена. В таком холодном расчетливом стремлении к успеху есть что-то ненормальное. Похоже, Бен никогда не раскрывается полностью.

Я почувствовала у двери чье-то присутствие, обернулась и увидела дворецкого.

— Гости ожидают вас в библиотеке, сэр.

Бен осторожно положил руку мне на спину. Я отстранилась. Он либо не заметил, либо предпочел не обратить на это внимания, и продолжал сладким голосом:

— Не могу дождаться твоего выступления в образе Фрэнсис Лейлэнд. Я думаю, нам пора. Пойдем.

Бен вывел меня из комнаты. Я не могла сдержаться и оглянулась. «Мона Росса», портрет Фрэнсис Лейлэнд висел в полутьме, застывший образ, равнодушный к разыгрывающейся перед ним драме; всегда спокойная и невозмутимая, вечно сосредоточенная на собирании цветов.

Мы с Беном прошли через холл и оказались в полутемной гостиной, где должно было состояться мое представление. Место вполне подходящее, подумала я, учитывая, что Фрэнсис неоднократно позировала Уистлеру в его собственном доме на Линдси-роуд в Челси. Но все равно я чувствовала себя неуверенно. Я часами изучала репродукцию картины «Мона Росса». Она была невероятно похожа на более поздний портрет Фрэнсис кисти Уистлера и в то же время являлась основной причиной создания второго портрета. Мне казалось, что миссис Лейлэнд буквально сопровождала меня к дому Бена. Я пришла сюда как художник, как ее посредница, а она являлась настоящим произведением искусства.

В другом конце комнаты поблескивал белый рояль, в центре стояло несколько коричневых кожаных диванов, расположенных вокруг пылающего камина, над которым висело зеркало в позолоченной раме. Я также увидела полотно Джексона Полока, единственную картину в комнате.

Я попросила, чтобы убавили свет. Днем здесь побывал Джо, который установил мои камеры. Мы становились с ним настоящей командой. Я ощущала небывалое вдохновение. Я включила камеры, постояла, склонив голову, лицом к камину и спиной к гостям Бена, пока они заходили в комнату. Я чувствовала, как они останавливаются, разглядывают меня, прохаживаются по комнате, чтобы удостовериться, что нашли место с наилучшим обзором. Я решила, что не стоит больше медлить и представление нужно начать поскорее, чтобы избежать этого разглядывания меня со спины знакомыми людьми, большинству из которых я в настоящий момент абсолютно не доверяла. Несомненно, здесь Грег, Каролин, Эйдан, возможно, Соня. Все они считают меня немножко и своей собственностью тоже, из-за моей психологической или финансовой зависимости. Но я не позволю им сбить меня с толку. Не в этот раз. В ушах у меня прозвучали слова Гая и Петры: «Твое искусство важнее всего на свете». После окончания этой длинной недели на пленке останется лишь мое выступление. Как и Уистлер за сто тридцать лет до меня, я должна сконцентрироваться на эстетической красоте, даже если отношения между зрителем и моделью — как в данный момент, так и во время написания портрета Фрэнсис — гораздо сложнее, чем можно выразить словами.

Я медленно подняла голову под определенным углом и посмотрела назад и в сторону через плечо, на что-то, находящееся недалеко от меня, копируя позу Фрэнсис на портрете. В моей груди раздавались гулкие удары сердца. Изображая ее, я чувствовала себя ранимой, слабой и беззащитной, что соответствовало моему состоянию. Я сложила руки перед собой, но потом завела их за спину, как делала Фрэнсис много лет назад. Затем я чуть покачнулась. Движение было намеренным: я хотела выглядеть немного неустойчивой и невесомой, словно застыла над бездной. Я медленно, почти незаметно, покачивалась из стороны в сторону. В комнате царила тишина, было слышно лишь едва различимое дыхание и тиканье старинных часов.

В этот момент представление получило новое и неожиданное развитие. Думая о Фрэнсис, о ее несчастливом браке, двусмысленной дружбе с Уистлером и ее неясном будущем, я почувствовала на глазах слезы. Капля скатилась по щеке, за ней последовала другая, потом еще одна. Затем слезы потекли ручьем, я беззвучно заплакала, и мои плечи задрожали. Я оплакивала и всех остальных героинь, особенно Викторину, Кристину и Мари. А также себя, из-за того страха, который укоренился в глубине моей души. Я боялась будущего, боялась принимать решения, я устала от призраков прошлого и его воздействия на меня. Я вспомнила страх, который вызвал во мне Кенни, пресса, угроза выставления себя напоказ, а потом я подумала о страхе потерять Эйдана, о том, что произойдет, если я не справлюсь со всеми остальными страхами. От камина шел жар. Я почувствовала, что мой макияж расплывается. А потом я поняла, что теряю сознание, и упала на пол.

Я путешествовала в пространстве и времени, из Манхэттена в Англию, но не в Лондон: вместо этого я оказалась в Икфилд-фолли. Я парила над нашей общиной, глядя на ее башенки и низко пролетая над прекрасными пышными садами. Я увидела на лужайке Эву, сидящую на стуле. За ней в траве лежал Симеон. Он читал книгу, которую держал высоко в руке, прикрываясь ею от солнца. Я стала спускаться и приземлилась босыми ногами на покрытую росой траву. Затем подошла к матери и прислушалась. Я была маленькой девочкой. У меня были крошечные детские ступни. Симеон читал Эве стихи, а она прикрыла глаза, подставляя лицо нежным лучам солнца.

— Где Эстер? — неожиданно спросила она, прерывая отца и оглядываясь вокруг с беспокойством в светло-серых глазах. Она выглядела очень молодо, ее темно-каштановые волосы развевались, на лице еще не появились морщины, а губы были полными и красными. Она действительно была прекрасна.

— Я здесь, — прошептала я в ее волосы.

Эва повернулась, чтобы понять, откуда доносится голос, но не заметила меня и посмотрела сквозь мое тело, потом взглянула на дом.

— Эстер? Эстер, где ты? — позвала она.

— Я здесь, — повторила я.

Затем Эва резко поднялась и энергично направилась сквозь меня к дому. Я смотрела, как уменьшается вдали ее фигура, затем взглянула на Симеона. Он лежал на пледе с закрытыми глазами.

— Эстер! Эстер! Очнись.

Я услышала настойчивый голос Эйдана и открыла глаза. Я лежала на одном из кожаных диванов, и он держал мою голову в своих руках. Я увидела лица гостей, столпившихся вокруг. Женщина с рыже-каштановыми волосами, имени которой я не знала, протягивала мне стакан воды, а кто-то просил вызвать врача. Лицо женщины приблизилось.

— Я врач, — услышала я ее уверенный голос. Я медленно села и глубоко вздохнула, постепенно приходя в себя. Я выпила воды и наклонилась, чтобы ускорить приток крови к мозгу.

— Ты действительно уверена, что с тобой все нормально?

— Я в полном порядке, — заверила я Эйдана, стоявшего в пальто и перчатках у двери. Он выглядел невероятно растерянным.

— Мне очень жаль, что так получилось.

— Эйдан, я жду окончания проекта, неделя подходит к концу. Еще два дня, и мы полетим домой.

Он грустно улыбнулся и прошептал:

— Не забывай, что я люблю тебя, Эст.

Сегодня меня переполняли эмоции. Казалось, Эйдан любит меня так же сильно, как и я его.

— Встретимся в аэропорту JFK, — строго сказала я. — А теперь иди и заверши свою двойную сделку. И учти, что я ничего не подпишу с Грегом, пока не прочту внимательно все документы.

Эйдан мягко улыбнулся:

— Пока!

После того как дворецкий закрыл за ним дверь, я почувствовала, что у меня с души свалился камень. Эйдан ушел последним из гостей. Скоро выйдет Бен, и мне нужно будет следовать за ним. Нас ждет машина, на которой мы поедем в аэропорт. Предстоящее путешествие, вероятно, стоило того, чтобы совершить его на частном самолете.

39

— Ваш любимый запах?

— Льняное масло.

— Ваше любимое слово?

— «Да».

— Ваше любимое путешествие?

— Где-нибудь над облаками.

— Где и когда вы были наиболее счастливы?

— 17 июля 1991 года в колледже Святого Мартина в Лондоне, при получении диплома по актерскому мастерству.

— Какой фразой вы склонны злоупотреблять?

— «Сегодня я это закончу».

— Какая черта характера вам больше всего в себе не нравится?

— Неумение слушать.

— Какая черта характера вам больше всего не нравится в других?

— Неумение слышать.

— Как часто вы занимаетесь сексом?

— Не ваше дело.

— Что является вашей самой ценной вещью?

— Мой сундук.

— Что может заставить вас не спать ночью?

— Вещества, запрещенные законом.

— Что вы всегда возите с собой?

— Видеокамеру.

— Как бы вы хотели умереть?

— Физически.

— Какой бы вы хотели запомниться?

— Влюбленной в искусство.

С тех пор как я лежала в обмороке на диване в Манхэттене, прошло четыре часа. Теперь я находилась на борту реактивного самолета «Боинг-727» и заполняла эту дурацкую анкету, которую обещала Кэти. Я убедилась, что привычка Бена к коллекционированию распространяется не только на искусство, — он сказал, что это «один из его самолетов». Как только мы поднялись в небо, он извинился и ушел в кабину пилота, оставив меня в обтянутом плюшем и покрытом коврами салоне. Первому классу было далеко до такого великолепия. Я полулежала в потрясающе удобном кресле и потягивала шампанское. После обморока во время представления, посвященного Фрэнсис, у меня немного кружилась голова, но вместе с тем я ощущала, что сознание мое прояснилось. Придя в себя, я почувствовала, что полна сил, как после долгого глубокого сна.

Мне наконец-то стал ясен характер отношений Сони и Каролин, и теперь я вспоминала, как они сидели, держась за руки. Понятно, почему Соня так интересовалась мной. Каролин, должно быть, хотела знать обо мне все, а разве можно для осуществления этой цели найти кого-нибудь лучше, чем ее любовница и мой эстетический двойник в Нью-Йорке? Мысль о том, что Соня любовница Каролин, примирила меня с последней. Мы с Соней становимся друзьями, и, возможно, рядом с ней я смогу чувствовать себя уютнее в обществе Каролин и Сэма. Наверное, мне нужно успокоиться и согласиться с планами Эйдана. Я только не могу оставить Лондон. Это странно, но причиной того, что мои взгляды изменились, стала Фрэнсис. Ее одиночество затронуло какую-то потаенную струну моей души. Фрэнсис стала жертвой долгого и лишенного любви брака. А любое одиночество я ощущала как свое собственное.

Уладив деловые вопросы, касавшиеся очередной сделки, Бен сказал, что мы будем ужинать в небе. Я взглянула в темноту, туда, где должны находиться Соединенные Штаты. Мы летели на запад. Бен преувеличивал, когда говорил, что заплаченная за меня сумма не является для него большими деньгами. Но я больше не хотела думать об этом. Мне было интересно, куда мы летим. Бен обещал сказать мне это за ужином. Судя по всему, полет займет пять часов. Я начинала понимать, что Бен женат на своей работе, а искусство являлось роскошью, которую он мог себе позволить, когда выдавалась свободная минута.

Когда он вновь появился, я закрыла ноутбук. У меня еще оставалось четыре вопроса, но я решила отправить интервью как есть, потому что нельзя было заставлять Кэти ждать дольше. Ей придется что-нибудь придумать за меня.

Бен опустился в кресло рядом со мной и поставил ноги на подножку. Он казался совершенно умиротворенным.

— Что ты пишешь? — спросил он.

Я объяснила. Он попросил показать ему ответы.

— Так значит, тебе нравится летать?

Я вопросительно посмотрела на него.

— Я имею в виду — «над облаками».

— Мне нравится промежуточное состояние, когда ты и не здесь, и не там.

— А как насчет холмистой местности?

Я начала понимать, куда он клонит.

— Что-то вроде гор?

— Именно. — Бен подался вперед и повернулся ко мне. Его можно было назвать… пожалуй, подходящим словом является «совершенный». Эйдан вел себя совсем по-другому. В нем было что-то зловещее, от чего захватывало дух. А Бен, напротив, был прост и привлекателен. Не могу подобрать более точных слов.

— Куда мы летим, Бен?

— В Аспен, конечно. Куда еще можно лететь в США в феврале? Я купил там домик.

— Дом находится прямо в горах?

— Нет. Он расположен в месте, которое называется пик Хайден. Но из окна видны четыре горы, находящиеся неподалеку. Там очень красиво. Потрясающий пейзаж, всюду снег… необъятные просторы и чистый воздух. А самое главное, я расширил владения, и теперь там будут храниться произведения искусства. Наконец-то я нашел постоянное помещение для своей коллекции.

— Там уже что-то есть?

— Нет, боюсь, что я еще ничего туда не привез из своей коллекции. Завтра утром у меня встреча с архитектором, который покажет мне последние чертежи, а днем — катание на лыжах. Думаю, тебе понравится место, которое я выбрал для заключительной части серии «Обладание».

Я сочла, что он намеренно опережает события, если учитывать, что моя работа была сделана только наполовину. Обычно я всегда заканчиваю проект, перед тем как выставлять его на продажу.

— Ты катаешься на лыжах? — спросил он.

— Это не являлось — как это сказать? — частью моего воспитания.

Бен выглядел разочарованным.

— Хочешь разок спуститься?

Ничего хуже я и представить себе не могла.

— Я боюсь, — ответила я, удивившись своей честности.

— Я уверен, что мы сможем найти кого-нибудь, кто для начала помог бы тебе скатиться по склону для детей. Тебе понравится, вот увидишь, — говорил Бен.

Когда я училась в школе, к катанию на лыжах у нас относились с презрением. Считалось, что этим занимаются только богачи. Мысль о том, чтобы стоять в куртке «Пуффа» над обрывом, вселяла в меня ужас. Но я улыбнулась и кивнула. Я решила, что выполню все, чего бы Бен ни захотел.

Пока мы молча сидели, продолжая лететь в западном направлении, я раздумывала над его по-прежнему неуловимым для меня характером, его склонностью к материальным ценностям: реактивным самолетам, предметам искусства, домам, а также над тем, почему у Бена нет близких людей. Почему он не подпускает никого близко к себе? Кажется, у Бена очень мало друзей, и он не производит впечатления человека, который с готовностью раскрывается. Я решила узнать что-нибудь еще о нем во время полета.

— А какие ответы дал бы ты?

Бен сидел, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. Услышав мой вопрос, он взглянул на меня, явно не понимая, что я имею в виду.

— Анкета. Может, ты ответишь на вопросы?

Он понимал, что отступать некуда. Я была уверена, что Бен примет вызов.

— Давай. Ты сможешь прочитать ответы, когда мы прилетим домой, — сказал он.

Бен задумчиво заполнял анкету. Как и ко всему остальному, он отнесся к этой задаче чрезвычайно серьезно. Вскоре я заснула.

Когда я проснулась, в Нью-Йорке была полночь, а в штате Колорадо пять утра. По темной трассе, проходящей через сосновый лес, нас отвезли к поместью Бена, приветливо выступающему из темноты. Дом находился в центре поместья и представлял собой несколько современных, освещенных изнутри шестиугольных стеклянных построек, соединенных между собой стеклянными переходами. Вокруг дома простирался английский сад. Бен заботливо провел меня внутрь.

Меня провели в комнату с установленной на подиуме кроватью, покрытым бежевой замшей полом и разбросанными повсюду пухлыми плюшевыми подушками. Штор на окнах не было, — чтобы не закрывать впечатляющий вид, предположила я. В настоящий момент я могла видеть лишь снежные вершины, освещаемые взошедшей луной.

Глядя вниз, я чувствовала себя очень, ну очень маленькой и ужасно напуганной. Для Бена, может, это и детская дорожка, но мне она казалась испытанием для олимпийских чемпионов по лыжному спорту, к тому же в моем распоряжении было всего два часа на учебу. Честно говоря, я даже не представляла, как сделаю первый шаг. Бен привел меня сюда и бросил, а сам отправился повыше, к своим вершинам для профессионалов, с которых он спускался на суперскорости. Если бы я решилась открыть глаза и посмотреть вокруг, я знаю, что увидела бы изумительную картину. Но если бы у меня был выбор, я немедленно отправилась бы в кафе для лыжников и ждала возвращения Бена там. Для моего обучения наняли девушку-инструктора, похожую на куклу Барби, которая была облачена в ярко-розовый лыжный костюм. Она, широко улыбаясь, ободряюще протягивала мне руку. Я помедлила, затем заставила себя ухватиться за нее.

Когда все было позади, я сидела и пила кофе, с облегчением сознавая, что получила первый урок о том, как проводят досуг представители высшего общества. Такого невероятного чувства паники я еще не испытывала. И лыжный спуск был не лучшим местом для этой эмоции. К счастью, Розовая Барби оказалась опытной массажисткой и невропатологом, специалистом по методам расслабления. Ей удалось успокоить меня настолько, что я смогла постепенно дотащиться до конца спуска. И, должна признать, я испытала приятное возбуждение.

Больше всего мне понравился фуникулер для горнолыжников. Со всех сторон меня окружали белые, ярко сияющие просторы и чистое голубое небо. Я была просто потрясена величием гор и обилием снега. Несмотря на то что воздух казался холодным и колючим, солнечные лучи, светившие в лицо, были удивительно теплыми. Я сидела возле кафе и пила кофе, наслаждаясь видом. Я чувствовала себя так, словно у меня в голове провели генеральную уборку. Все мысли о Нью-Йорке и Лондоне испарились, и меня переполняло лишь восхищение красотой гор. Затем, словно по сигналу, перед моими глазами возник Бен.

Я широко улыбнулась:

— Это было одно из самых страшных, сложных и, тем не менее, захватывающих испытаний, которые когда-либо мне доводилось проходить.

Бен выглядел чрезвычайно довольным. Я подумала, что, возможно, увидела сейчас настоящего Бена Джемисона, человека, которому доставляет огромную радость, если кто-то другой смог извлечь пользу из его мудрости и щедрости. Это был один из аспектов его властной натуры, показавшийся мне очень трогательным. Я вспомнила сказанные им в Нью-Йорке слова насчет того, что уплаченные за меня деньги были своеобразной формой проявления покровительства. Может, все дело именно в этом? Ему необычайно нравится оказывать влияние на людей, которыми он восхищается. И Бен достаточно богат, чтобы себе это позволить.

Мы спустились с горы на фуникулере, купаясь в лучах полуденного солнца, начинавшего освещать живописный вид внизу: озеро в долине блестело, а река прокладывала себе путь сквозь покрытые льдом луга.

Пока мы ехали по рельефной местности, на которой располагалось поместье, Бен с мальчишеским энтузиазмом рассказывал о своих рыбачьих подвигах и пеших прогулках здесь летом. Природа и бескрайние просторы вокруг сделали его более раскованным.

Мы вернулись в его фантастический стеклянный дом, который, хоть и отапливался проходящими под полом трубами, нагревался также за счет растопленного в каждой комнате очага за каминной решеткой в стиле модерн. Снег за окном отбрасывал яркое сияние на светлую мебель, стоявшую в комнатах. Именно таким я представляла себе рай. Мне здесь очень нравилось. Впервые в жизни я испытывала наслаждение от безграничного безлюдного пространства за окном.

Я начала готовиться к заключительному представлению, но, поскольку оставалось еще около двух часов, сначала приняла душ, завернулась в одно из толстых махровых полотенец и прилегла на огромные замшевые подушки. Я умиротворенно смотрела на ландшафт, пока заходило солнце, и слушала, как потрескивали дрова в камине. Никогда в жизни я еще не была в таком сказочном месте. Мы находились далеко, очень далеко от мясозаготовительного района в Манхэттене или от лондонского Ист-Энда. Гладкая снежная поверхность была покрыта следами диких животных и птиц. И кругом царила полная тишина: огромное пространство заглатывало все звуки раньше, чем они успевали преодолеть расстояние в несколько метров. Физически я была опустошена, но это ощущение несколько отличалось от моральной усталости. Оно было гораздо приятнее.

— Эстер, просыпайся! — произнес Бен приглушенным голосом.

Я постепенно очнулась, чувствуя приятное тепло и спокойствие; должно быть, я какое-то время спала. В комнате уже стемнело, лишь отблеск снега за окном позволял различать силуэт Бена. В камине остались лишь тлеющие угли.

Бен опустился на диван и нагнулся ко мне. Когда я открыла глаза, он прошептал:

— Я наблюдал за тобой какое-то время.

Я взглянула на его лицо.

— И что ты увидел?

— Кого-то, кому надо почаще показываться из-за многочисленных масок.

— Что ты имеешь в виду?

— С твоего лица исчезли признаки беспокойства. Оно освободилось ото всех призраков. Фрэнсис, Викторина и Мари ушли. И я увидел чуть-чуть настоящей Эстер.

Я села и поморгала глазами. Я чувствовала его дыхание на своем лице. Затем Бен наклонился и осторожно поцеловал меня в щеку. Я не отвернулась, и его губы приблизились к моему рту. Они были теплыми и немного солеными, приятными на вкус.

Бен отклонился.

— Извини. — Он помолчал, переводя дыхание. — Я не смог устоять перед соблазном.

Я не ответила.

Бен поднялся и направился к выходу, но у двери повернулся и тихо произнес:

— Наверное, ты слишком устала для выступления. Я пойму, если…

— Ты что, хочешь отказаться от Юдифи? Не получится.

Он с облегчением вздохнул.

— Хорошо. Скажешь, когда будешь готова.

И дверь с негромким щелчком закрылась.

Я подумала, что Бен отлично подготовил почву для выступления Юдифи, и удивилась сама себе. Я не хочу этого мужчину, я даже не уверена, что он мне нравится. Но моя реакция на его поцелуй показала, насколько мне недоставало физической близости. С того дня, когда мы с Эйданом в последний раз были в нашей квартире в Сохо, прошла всего неделя, но она показалась мне годом. Я скучала по Эйдану, мне не хватало его прикосновений. Я вдруг осознала, что ни по кому так не тосковала, но, может, между нами существует слишком много преград; возможно, я никогда не смогу доверять ему полностью.

Всего через день мы с Эйданом вдвоем полетим домой в Лондон, снова будем вместе, подальше от Нью-Йорка с его событиями и впечатлениями. Мы сможем обсудить его сделку с Вейцем. Она должна принести хорошие результаты, — до тех пор пока мы будем жить в Лондоне, конечно. В конце концов, дело не только в деньгах. Если часть полученных от аукциона денег будет направлена на реализацию моего следующего проекта, это тоже неплохо. Возможно, я буду рада иметь такого покровителя, как Бен. До тех пор пока мы будем воздерживаться от секса. Все станет слишком запутанным, если я буду спать и со своим агентом, и со спонсором.

Успокаивая себя тем, что Бен обязательно предотвратит катастрофу, я встала с подушек и решила начать подготовку. Если я буду вести себя благоразумно еще двадцать четыре часа, все закончится хорошо. Потом я вспомнила: Бен заполнил анкету. Я взяла ноутбук, включила его и с любопытством принялась читать:

— Ваш любимый запах?

— Запах хвойного леса среди снегов.

— Ваше любимое слово?

— «Джульетта».

— Ваше любимое путешествие?

— Это.

— Когда и где вы были наиболее счастливы?

— Где угодно и когда угодно до десяти лет.

— Какой фразой вы склонны злоупотреблять?

— «Не бросайте трубку».

— Какая черта характера вам больше всего в себе не нравится?

— Неумение влюбляться.

— Какая черта характера вам больше всего не нравится в других?

— Когда не замечают меня за моими деньгами.

— Как часто вы занимаетесь сексом?

— По мере желания.

— Что является вашей самой ценной вещью?

— Обручальное кольцо моей матери.

— Что может заставить вас не спать ночью?

— Клиенты.

— Что вы всегда возите с собой?

— Мобильный телефон, бумажник, фотографии.

— Как бы вы хотели умереть?

— Здоровым, в восемьдесят девять лет, под лавиной.

— Каким бы вы хотели запомниться?

— Великодушным.

Вряд ли это можно было назвать ответами того человека, каким я представляла своего владельца. Я была заинтригована. Что же произошло с ним в детстве? И кто такая, интересно, Джульетта?

Я внимательно осмотрелась. По крайней мере, нужно признать, что в этой комнате снимать технически невозможно. Я достала завернутый в муслин костюм и положила его на кровать. Я расстелила материю — длинное, похожее на кимоно платье с розовыми, зелеными и оранжевыми завитушками, прошитое золотой нитью, которое будет скрывать крошечное, соблазнительное нижнее платьице. Я надела костюм, завязала верхние тесемки и с удовлетворением отметила, что являю собой воплощение скромности. Затем я надела парик из длинных черных вьющихся волос. Дом Диора приготовил мне особый тональный крем, благодаря которому моя кожа приобретала чувственный блеск. Я наложила его на лицо, шею и грудь. Потом добавила одну черную родинку под левым глазом, подкрасила темным цветом брови, а губы — помадой неестественного огненно-кирпичного оттенка. Я наклеила красные искусственные ногти, напоминающие когти дикой птицы, надела на шею инкрустированное золотое колье и многочисленные, сделанные из стекляруса браслеты — на запястья. Под тяжестью украшений я чувствовала себя как в кольчуге, словно готовилась к бою.

За несколько минут до аукциона Петра дала мне несколько инструкций:

— Бутафория для выступления Юдифи, — настоятельным тоном говорила она, — пришла только вчера, поэтому я все завернула и положила на дно сундука. Вещь очень тяжелая. Не забудь о ней. И осторожней: помни, что Юдифь способна на убийство.

Сундук я оставила в Нью-Йорке, а этот загадочный атрибут привезла с собой. Я развязала длинный тяжелый сверток и нашла то, что в глубине души ожидала там увидеть: небольшую изогнутую саблю в кожаных ножнах. Это была потрясающая вещь с острым лезвием из нержавеющей стали и красиво вырезанной деревянной рукоятью, на которой переплетались наши с Юдифь инициалы. Я понятия не имела, где Петра смогла такое раздобыть. Я подержала саблю, глядя на себя в зеркало и размахивая ею из стороны в сторону. Рассекая воздух, она издавала легкий приятный свист. Эта опасная игрушка необычайно меня взволновала. Я представила, как забавно будет напугать Бена сегодня вечером. Интересно было бы на минуту увидеть его лишенным той уверенности, которую давала ему его власть надо мной.

Вокруг рукояти был намотан тонкий кожаный ремешок, и я нашла с внутренней части кимоно петли, в которые его нужно было продеть. Изгиб сабли удобно лег вдоль моей ноги. Я решила, что будет вполне безопасно оставить саблю в этом положении. Я прокрутила в голове представление и с радостью обнаружила в нем момент, когда неожиданно вынутая сабля добавит сцене драматического эффекта.

Тут я заметила завернутый маленький стеклянный пузырек с мутной жидкостью и сложенный кусочек бумаги. Я развернула и прочитала:

Эротизм является ведущей силой творчества Климта, который подчеркивает сексуальный или биологический аспект явлений (что неудивительно в городе Фрейда)[21]. Его пристрастие к эротике проявляется как в его пейзажах, так и в метафорической композиции картин…

(Ж. Добэ)

Смысл цитаты напомнил мне об испытанном возбуждении, причиной которого стал не столько самый дивный пейзаж в моей жизни, сколько неожиданный поцелуй моего коллекционера. Ясно одно: это наиболее подходящий момент для выступления в качестве роковой женщины. И это также мое последнее представление. Мне вспомнились слова Бена о том, что он увидел маленькую часть настоящей меня. Но ведь я — совсем не тема проекта, и это не то, за что он платил. Он покупал серию «Обладание», в которой я — не Эстер Гласс, а художник и произведение искусства. Сегодня вечером он увидит последнюю героиню — женщину-миф.

А что это за жидкость? Я перевернула бумажку. В левом нижнем углу Петра написала крошечными заглавными буквами: «СПЕЦИАЛЬНЫЙ К!». У меня ушло некоторое время, чтобы понять значение этих слов. Но, разобрав их, я узнала, что Петра налила во флакон. Наверное, шутка зашла слишком далеко. Я взяла мобильный, чтобы позвонить ей, но сигнала не было. Я оказалась совершенно отрезанной от мира. Не могу же я использовать телефонную систему Бена для разговора о галлюциногенных препаратах!

Содержимое флакона было мне хорошо известно. «Специальный К» — это легальный наркотик, используемый, главным образом, ветеринарами для успокоения животных. У человека препарат чаще всего вызывает беспамятство и яркие галлюцинации. Передозировка может спровоцировать агрессивное поведение, амнезию и в крайних случаях даже кому. Раньше «Специальный К» ассоциировался с «изнасилованием на свидании». Я стала вспоминать. Эффект наступал через 10–20 минут после приема и длился менее трех часов. Как и любой другой наркотик, его прием можно было установить в течение сорока восьми часов. Воздействие «К» усиливалось в сочетании с алкоголем.

Откуда я все это знаю? Во времена Восточного дворца мы с Петрой перепробовали все популярные тогда наркотики, но, к счастью, ни на чем подолгу не задерживались. Мы тогда говорили: «Маленький К заведет тебя далеко», особенно если использовать его вместе с кокаином — нашим любимым наркотиком на вечеринках.

Я повертела флакон в пальцах. Что Петра хотела этим сказать? Я подумала о Юдифи — как она напоила Олоферна вином, отчего он впал в беспамятство и уснул. А потом убила его. Как далеко я собираюсь зайти? Хочу ли я, чтобы Бен в полной мере испытал воздействие роковой женщины? Я всегда была склонна к риску. Но, может, в данном случае риск слишком велик?

Бен — игрок. Он любит контролировать ситуацию. Мне вспомнился его поцелуй. Этот внезапный жест нехарактерен для него? Или наоборот? Может, он сделал это намеренно, чтобы смутить меня? Классический способ остаться хозяином положения — сбить с толку противника. Он ведь сам объяснял, что тщательно все взвешивает, прежде чем рисковать. Я вспомнила о купленной им картине Россетти, о неразумно высокой сумме, заплаченной за меня для того, чтобы провести своего конкурента — Грега Вейда. Стремление Бена обладать дорогими вещами действовало отталкивающе. Он ничем не отличался от семейства Гетти, выставляющих свои денежные сундуки напоказ, чтобы заполучить «Мадонну с гвоздиками». В обоих случаях стоимость произведения искусства измеряется степенью власти, которой располагает владелец. И одной из причин, побудивших Бена купить меня, было желание продемонстрировать свою силу.

Я взглянула на себя в зеркало. «Сегодня я покажу ему, что такое азартная игра!» — решила я. Мне внезапно захотелось перехитрить его, дать ему больше, чем он ожидал получить за свои деньги. За всю историю искусства за мужчинами всегда оставалось решающее слово, они заставляли женщин подчиняться, изображая их на холстах, покупая и владея ценными произведениями искусства; агенты по продаже оставляли за собой полное право обращаться с ними как с товаром или ценными бумагами. Я пробью толстую кожу своего владельца и покажу, что смысл каждого моего выступления гораздо глубже, чем может показаться на первый взгляд. Я чуть-чуть напугаю его — от имени Юдифи, разумеется.

Я смотрела на свое отражение в зеркале. Костюм просто потрясающий — я как две капли воды похожа на творение Климта. Я потренировалась в развязывании верхних тесемок и легком распахивании кимоно. Это выглядело довольно эротично, и я почувствовала себя увереннее. Затем я нашла крошечный внутренний кармашек под левой грудью. Я взяла флакон и приложила его к карману. Размер полностью соответствовал — Петра виртуозный дизайнер. Глядя в зеркало, я спрятала флакончик в карман, потом надела верхнее платье. В том, что лежит у меня в кармане, нет ничего опасного. В конце концов, это разрешенный законом препарат.

Когда я выходила из комнаты, единственным звуком, сопровождавшим меня, был шорох шелка на обнаженной коже. Босые ноги бесшумно ступали по гладкому деревянному полу. Бен ожидал меня в гостиной; он, свернувшись, сидел на большом белом кожаном диване и делал вид, что читает «Таймс». Затем он взглянул на меня, и выражение его лица тотчас же изменилось.

— Повернись. Позволь мне вдоволь полюбоваться тобой, — сказал он.

Я сделала поворот и слегка поклонилась в насмешливо-японском стиле.

— Климт? — спросил он, внимательно меня разглядывая.

Я кивнула.

— Юдифь является библейской героиней, соблазнившей предводителя вавилонян Олоферна и отрубившей ему голову ради спасения родного города. — В руках я держала два чемодана. — У тебя есть возможность помочь мне, — сказала я. — Будешь снимать меня на камеру.

Казалось, Бен был приятно удивлен. Его пальцы быстро расстегнули ремни и установили камеру. Я наблюдала, как он изучает механизм, стараясь понять, как его использовать. Я поставила другой чемодан на пол. В нем было два переносных осветительных прибора и голова Олоферна.

— Что ты собираешься делать?

Я засмеялась.

— Это зависит от тебя.

Бен вопросительно посмотрел на меня.

— На этот раз ты можешь сам стать режиссером представления, — объяснила я.

Бен был явно заинтересован. С улыбкой он начал съемку, глядя то на меня, то в камеру, словно это была его новая игрушка.

— Говори мне, что делать, — предложила я.

Он бросил на меня растерянный взгляд, но быстро нашелся.

— Расскажи свою историю, — спокойным голосом приказал он.

Я попросила Бена отодвинуть диван, чтобы предоставить мне больше места; затем он помог установить два прожектора так, чтобы Юдифь с помощью яркого театрального освещения попала в фокус. Бен обошел с камерой вокруг меня, и я начала представление.

— Меня зовут Юдифь, — сказала я. — Я совершила ужасное преступление, руководствуясь любовью к Богу и своему народу. Я соблазнительно оделась и сбежала из дома. Я намеревалась вскружить голову военачальнику вавилонян своими женскими чарами.

Я замолчала и коварно улыбнулась, глядя прямо в объектив. Я видела, как Бен ухмыляется за камерой. Казалось, ему очень нравилось выступление, поэтому я продолжила.

— Я пошла в лагерь Олоферна и предложила себя в качестве наложницы. Солдаты знали, чего я хочу, или по крайней мере думали, что знают. Меня отвели к Олоферну в шатер. Увидев меня, он был покорен.

Я снова остановилась и внимательно посмотрела на Бена. Он не сводил с меня глаз, направляя на меня камеру, и его губы четко произнесли:

— Продолжай.

— Олоферн испытывал голод… и жажду тоже. — Я села перед Беном и заговорила тише. — Поэтому я и предложила ему выпить вина. Когда он утолил жажду, я налила ему еще. А когда бутылка опустела, я попросила подать другую. Сначала Олоферн отказывался, но у меня были свои способы сделать его покладистей.

Бен ухмыльнулся, а я встала, сделала шаг назад и отвернулась. Стоя к нему спиной, я развязала верхние завязки так, чтобы кимоно сползло, обнажив низко вырезанное нижнее платье. Я удостоверилась, что сабля надежно спрятана, и повернулась. Я заметила, что камера вздрогнула в руках моего владельца, свидетельствуя о его нервном возбуждении. Потом я наклонилась ближе к нему и объективу. Я видела, как он уставился на мой голый живот. Через несколько секунд я продолжила свою историю.

— Я выжидала. Олоферн пьянел и все больше вожделел меня. Но я не позволила ему дотронуться до моего тела. Вместо этого я убедила его выпить еще чуть-чуть, потом еще, пока он не уснул. Тогда я вытащила саблю. — С этими словами я достала изогнутую турецкую саблю из ножен и направила ее Бену в лицо. Камера задрожала еще сильнее. Я отступила назад и захохотала, поводя саблей из стороны в сторону. — И двумя ловкими ударами, — продолжила я, — отсекла ему голову!

Бен по-прежнему вел съемку, но сам с беспокойством смотрел на меня поверх камеры. Я сделала выпад в его сторону, он увернулся, и я уронила саблю на пол. Затем я вытащила из коробки искусственную голову и, держа ее в левой руке, с безумным видом покачала ею перед Беном.

— После этого я взяла голову Олоферна и понесла ее своему народу, чтобы показать: вот хозяин, который не сможет больше вами распоряжаться!

Я замерла в позе Юдифи с картины Климта и неотрывно смотрела на Бена ее сумасшедшим сладострастным взглядом. Голова медленно качалась у меня в руке, а в комнате воцарилась полная тишина.

Затем Бен начал смеяться, а я низко поклонилась и принялась одеваться.

— Снято, — сказал он, выключая камеру и обрушиваясь на диван. — И убери эту чертову штуку. — Бен со смехом указал на голову: — Она отвратительна.

Я положила голову обратно в коробку.

— Теперь передай-ка мне этот нож, Эстер. Я не могу чувствовать себя в безопасности, когда он у тебя.

Я подняла саблю и протянула ее Бену, лезвием вперед. Он вытянул руки. Я повернула саблю, он взял ее, внимательно осмотрел и положил на стол.

— Ты сумасшедшая женщина, — произнес Бен, покачав головой; его глаза светились весельем. — А теперь скажи: ты, наверное, голодна?

— Как волк, — ответила я.

Ужин сервировали в длинной узкой столовой, с панелями, разрисованными вручную сверхреалистичным изображением кукурузного поля на Среднем Западе. То там то сям из-за початков выглядывали косматые детские головы с безумными заостренными лицами; казалось, что их глаза наблюдают за вами. Я узнала стиль: это был современный американский художник, работы которого я видела на выставке в Нью-Йорке в Уитни. Выбор Бена меня удивил. Работа была бездарной и казалась здесь неуместной. Но, может, все дело в зиме? Я взглянула в окно на снег, который покрывал все вокруг, отрезая все пути к бегству.

На дальней стене напротив меня висел большой экран. Интересно, какие фильмы Бен по нему смотрит? А может, по этому экрану транслируется Артден или даже моя спальня здесь. Возможно, вуайеризм Бена не знает границ. Я села с одного конца стола, он с другого. С высокого, обложенного льдом блюда, поставленного между нами, каскадом спускались дары моря: омары, устрицы, лангусты и креветки.

— Меня встревожило то, с каким видимым удовольствием ты рассказывала об этом ужасном преступлении, — сказал Бен, глядя, как мои хищные накладные ногти щелкают раковиной, извлекая оттуда мясо. — Надеюсь, ты не проводишь параллелей между этой античной антигероиней и нашей сегодняшней ситуацией?

Мне было приятно, что я смогла удивить Бена.

— Может, и провожу, — ответила я, — но если так, то кто тогда военачальник и чья голова будет отрублена?

— А у тебя есть подходящие кандидатуры?

Я отложила устрицу, которую собиралась съесть.

— Надо подумать… Разумеется, это… — я помедлила, — Эйдан?

Бен ободряюще кивнул.

— Или, конечно, Грег, — добавила я.

Он опять кивнул, на этот раз с большим энтузиазмом.

— Или, может, настоящий военачальник — это Джо? — спросила я.

При этом имени Бен отрицательно покачал головой, и на его лице отразилось сожаление.

— А потом, конечно, это можешь быть… ты.

Его передернуло.

— Я бы никогда так не поступил. Я хочу стать твоим главным покровителем и защищать тебя от враждебно настроенных военачальников, когда мы вернемся в Нью-Йорк.

— Ну, все, что я могу сказать на прощание: для меня большая честь получить такую высокую оценку и находиться неделю в твоей власти.

Бен поднял бокал.

— Это большая честь для меня, Эстер.

Закончив ужинать, мы вернулись в гостиную. Сабля все еще лежала на столе, зловеще поблескивая.

— Не желаешь ли пропустить еще стаканчик перед сном? — спросил Бен.

Я была рада, что вечер не заканчивается, хотя и отдавала себе отчет в том, что должно произойти дальше. Я взяла большой бокал скотча, Бен налил второй себе, затем сказал, что должен отпустить прислугу на ночь.

Мой ум бешено заработал. Наверное, я хотела, чтобы Бен попытался соблазнить меня, чтобы он вышел из равновесия и чтобы у проекта появилось логическое завершение. Первое представление было виртуальным, потому что Кристина недосягаема. Юдифь же, напротив, может стать доступной — до определенного момента. Но Бен за ужином едва пригубил вино. Я практически сама выпила всю бутылку. Я задумалась о том, стоит ли продолжать. Я засунула руку в потайной кармашек и достала склянку.

Единственное, что меня останавливало, это то, что за мной могут наблюдать скрытые камеры. Держа флакон в руке так, чтобы он был незаметен, я отвинтила крышку. Затем встала, подошла к столу и принялась упаковывать камеру, с увлечением погрузившись в это занятие. Через минуту я тайком налила пару капель в бокал Бена.

Даже если камеры и наблюдали за мной, уверена, что я проделала все незаметно. Я снова села на диван и отхлебнула виски. Препарата слишком мало, чтобы причинить Бену вред, успокаивала я себя, но это поможет ему расслабиться и, возможно, вызовет потерю памяти утром.

Я сидела на огромном диване, освещение в комнате стало более приглушенным, и я смотрела на пейзаж за окном. Снег сиял в свете луны. Тишина казалась такой же всепоглощающей, как время. Вскоре вернулся Бен и сел на другой край дивана. До этого я сидела, подобрав под себя ноги, но теперь вытянула их, уменьшая расстояние между нами. Мои ступни по-прежнему были босыми. Я заметила, что Бен взглянул на пальцы моих ног, затем быстро отвел глаза, словно его поймали с поличным. Глядя в окно на снег, он выпил немного виски, потом еще. Вскоре мы оба осушили свои бокалы.

— Я получил удовольствие от общения с тобой, Эстер, — наконец сказал Бен. Его язык немного заплетался. Потом он широко зевнул и погладил меня по ноге. — И особенно мне понравился сегодняшний вечер. — Он посмотрел прямо мне в глаза.

Я ответила на его взгляд.

— У тебя фантастическое платье, — продолжал Бен.

Я придвинулась к нему.

— Хочешь взглянуть поближе на свой шедевр? — спросила я.

Он не ответил, но его пальцы быстро пробежали от моей ступни к тесемкам на платье. Бен медленно развязал их одну за другой. Его руки дрожали, а дыхание заметно участилось. Он снял с меня верхнее платье и провел пальцем между моих грудей вниз по животу, до пупка. Наконец-то его защита сломлена!

Я отодвинулась, желая продлить сцену, чтобы наркотик подействовал полностью. Теперь вечер стал по-настоящему интересным. Я приблизила к нему лицо.

— Я прочитала твою анкету, — сказала я. — Кто такая Джульетта?

Мои слова полностью изменили настроение Бена. Он отпрянул от меня, отодвинулся на другой конец дивана и посмотрел в окно на снег. Минута прошла в молчании.

— Джульеттой, — с невероятной нежностью в голосе произнес Бен, — Джульеттой звали мою мать.

— Что с ней произошло? — осторожно спросила я.

— Ее убили, — бесстрастно ответил он, — застрелили на улице в Бостоне. Мне тогда было десять лет.

Я взяла его руку и положила ее обратно на свою ступню.

— Чем она занималась? — спросила я.

Бен повернулся ко мне. Я с тревогой заметила, что его глаза помутнели и он с трудом выговаривает слова.

— Она была художницей. Абстрактные картины маслом.

Я притянула его к себе, и он замолчал. Я положила его голову себе на грудь и смотрела, как по его щеке скатывалась слеза. Я гладила его волосы, а он принялся осыпать легкими поцелуями мою ключицу. Потом я услышала, что его дыхание замедляется, и почувствовала, как тяжелеет его голова. Действие наркотика оказалось более сильным и совсем не таким, как я ожидала. Но для меня это стало огромным облегчением. Я уже было подумала, что загнала себя в тупик. А теперь самый подходящий момент, чтобы закончить представление. Но я испытывала жалость к Бену, пережившему такую трагедию. Это была уже не игра: я вдруг увидела, какой он на самом деле.

Я пощупала его пульс — он был слабым. Бен храпел с приоткрытым ртом. Кажется, с ним все в порядке, просто пьян и крепко спит. Мне удалось передвинуть Бена так, чтобы он полностью лежал на диване, затем я расстегнула его воротник и ремень и вытащила рубашку из брюк. Сделав это, я взяла его бокал, прополоскала и плеснула туда виски из графина.

Наполнив бокал наполовину, я поставила его на стол перед Беном. Он даже не шелохнулся.

Затем из коробки с головой Олоферна я достала последний атрибут спектакля — маленькую, размером с игральную карту, прямоугольную переводную картинку. Я перевернула Бена на бок и аккуратно приложила картинку к его спине. После этого я принялась медленно, кругообразными движениями ее тереть. Через несколько минут я сняла пластиковый защитный слой, и на его спине остались мои инициалы: черные несмываемые чернила на голой коже. Потом я снова уложила Бена на спину и поправила рубашку.

Наконец я развязала платье, сняла его и расстелила на полу перед Беном. Затем взяла нож, камеру и резиновую голову и отправилась спать.

40

Проснулась я поздно. Сев на кровати, я с ужасом вспомнила свое вчерашнее поведение и события прошедшей ночи. Что-то вроде резвящейся Эстер Гласс прошлых лет. В последнее время я пытаюсь себя сдерживать. Я думала, что выросла и стала ответственней относиться к своим поступкам и искусству. Но прошлой ночью я вела себя точно так же, как в юности. Мне было стыдно и неловко за себя, — а также неспокойно. Что, если наркотик просто убил его? Я быстро встала, прокралась на цыпочках в гостиную и осторожно открыла дверь. Комната была пуста: бокал с виски, мое платье и Бен исчезли.

Я принялась бродить по дому. Никого не было, даже прислуги. Затем я услышала рев мотора, выглянула в окно и увидела подъезжающий автомобиль. Я облегченно вздохнула, когда из машины вылез Бен, но после него оттуда также появились двое сурового вида мужчин в черных костюмах. Меня охватила паника. Вид у них был весьма грозный: может, они полицейские и приехали за мной? Я кинулась обратно в свою комнату. Фантазия или реальность? На этот раз я осознала, что действительно зашла слишком далеко.

Я сидела на постели и ждала, но никто не пришел. Тогда я встала, приняла душ и оделась, заставляя себя поверить в то, что если вести себя как ни в чем не бывало, подозрения сведутся к минимуму. Я упаковала сумки и снова принялась ждать.

Наконец раздался спокойный стук в дверь, и мое сердце подпрыгнуло.

— Входите, — сказала я.

Дверь медленно отворилась, и на пороге появился Бен с перекинутым через руку платьем. Его лицо было бледным и очень серьезным. Я взяла у него свое платье и предложила войти. Бен опустился на край кровати, вид у него был смущенный.

— Эстер, — начал он.

Я улыбнулась, изобразив на лице невинное ожидание.

— Не знаю, что на меня нашло прошлой ночью. Извини, если я вел себя некорректно. Произошло что-то странное. Я ничего не помню. Когда я проснулся сегодня утром, ты уже ушла, но, — он кивнул в сторону платья, которое я теперь держала, — твое платье…

Я ощутила, как меня переполняет чувство облегчения. Он ничего не помнит.

— Это была шутка, — быстро прервала я его. — Я развлекалась. Необходимо было оставаться Юдифью до конца.

Бен вопросительно взглянул на меня.

— По крайней мере, это представление не закончилось моим убийством.

— Даже напротив, — туманно заметила я. Интересно, что он подумал? Я видела, что Бен, наконец, действительно обезоружен. Но, скорее всего, он еще не видел свою новую татуировку. — Куда ты ездил сегодня утром? — Мне по-прежнему не давала покоя мысль о тех парнях.

— Приехали архитекторы, — ответил Бен, заметно обрадовавшись смене темы разговора. — М-мы обговаривали последние чертежи. А сейчас, боюсь, нам пора возвращаться в Манхэттен.

— Я уверена, что ты не можешь это купить, и решила оставить их тебе на память, — сказала я, когда машина везла нас на взлетную полосу. Я протянула Бену колоду из семи карт с репродукциями шедевров. Он пару раз перетасовал их, потом грустно взглянул на меня.

— Они великолепны, — произнес он, — но среди них нет самого главного лица. Не хватает тебя.

Как только самолет взлетел, Бен исчез в кабине пилота и работал весь путь до Нью-Йорка. Я пыталась расслабиться, но мне было не по себе. Мне вспомнилось замечание Линкольна в начале проекта — об Икаре и пламени. Если он прав, то я только что опалила перья на своем хвосте; мне просто повезло, что последнее представление закончилось без серьезных последствий — и для меня, и для Бена. А что, если бы он впал в кому? Остаток своих дней я провела бы в американской тюрьме. Это действительно было очень глупо, и я поняла, что стала слишком стара для таких игр. Обычно я импровизировала в зависимости от ситуации, наблюдая за реакцией зрителей и не заботясь о последствиях. Теперь я меняюсь. Я начинаю отдавать себе отчет в возможном результате.

Я вспомнила рассказ Бена о смерти его матери и задумалась, помнит ли он об этом. Теперь мне понятна его страсть к искусству. Для него это способ оставаться рядом с ее творческим духом и сохранить воспоминания о ней. Но Бен делает не то, что ему следовало бы делать. Он собирает коллекцию произведений искусства вместо того, чтобы искать свою половинку. И в этом его трагедия.

Прежде чем мы приземлились, Бен вышел из кабины и сел рядом со мной. Мне хотелось поговорить с ним о его матери, но я видела, что момент уже упущен. Вчера ночью я не воспользовалась единственной возможностью для этого. Он снова замкнулся в себе.

— Я позвонил Джо, — сказал Бен. — Он будет ждать тебя в студии.

Я немного расстроилась. Это был мой последний вечер в Манхэттене, и, похоже, что Бен собирается сбежать и оставить меня одну. Я, наверное, действительно довела его вчера.

Он взял мою руку и крепко сжал ее.

— Мне было необычайно приятно видеть тебя своей гостьей, Эстер. Не могу дождаться фильма, который ты подготовишь.

— Ты приедешь в Лондон на открытие выставки?

Он широко улыбнулся.

— Я не пропущу ее ни за что на свете.

— А как насчет остальной части сделки?

— О, об этом мне нужно переговорить с Грегом. Думаю, я встречусь с кем-то из твоих представителей в ближайшие пару недель. Может, мне даже удастся убедить еще нескольких художников поработать в моей студии.

— С видеокамерами или без?

Бен сделал серьезное лицо:

— Я уверен, что ты все правильно понимаешь. Камеры предназначены только для произведений, представляющих особую ценность.

В аэропорту нас ожидало два автомобиля. Бен совершенно по-отечески обнял меня, а потом, конечно, уехал. Вернувшись в студию, я чувствовала себя разочарованной и немного грустной при воспоминании о последних семи днях. Бен абсолютно не похож на тех, кого я встречала когда-либо раньше. Сочетание детской непосредственности, энергичности и деликатности казалось необыкновенным. Но, в конце концов, может, мы не такие уж и разные, ведь у него тоже есть секреты — трагическая история в прошлом, события, о которых он никому не рассказывает. Бен, судя по всему, убежден, что прошлой ночью мы зашли дальше, чем было на самом деле. Но он действительно очень привлекательный. Соня оказалась права. Я ничего не могла с собой поделать: мне было приятно вспоминать о его поцелуе и прикосновении к моей ступне. Я произвела на него впечатление — эстетически и сексуально — и он, в свою очередь, пробудил во мне фантазию художника и чувственность женщины. Что поделаешь, если говорить откровенно, обе эти стороны моей натуры очень много для меня значат. Тем не менее, Бен по-прежнему оставался для меня загадкой, недосягаемым, но очень полезным человеком. Наверное, Эйдан прав: он на самом деле может стать идеальным покровителем.

Нужно поговорить с Эйданом. Я должна сказать, как сильно люблю его и насколько он был прав. Я срывалась на нем, потому что переживала из-за проекта, злилась на него из-за собственных страхов, не доверяла ему. Но недавно я осознала, что была и другая причина моего беспокойства. И с течением времени мне все труднее и труднее не думать о ней. Пора откровенно поговорить с Эйданом и попытаться что-то изменить.

Машина подъехала к дому, и Джо с улыбкой открыл дверь. Так, словно он с нетерпением ждал моего возвращения. Он вытащил мой чемодан из багажника и помог занести его наверх. Когда мы подошли к двери в мою комнату, Джо повернулся, и я заметила в его глазах любопытство и предвкушение. Я подошла, повернула ключ в замке, открыла дверь и замерла, пораженная представшим передо мной зрелищем. В студии было невероятное количество белых лилий — сотни больших величественных белых цветов в огромных стеклянных вазах наполняли комнату своим дурманящим ароматом.

Джо протянул мне конверт.

— Их привезли сегодня днем, — пожал он плечами. — Я ничего не знаю.

Я разорвала конверт и тотчас же узнала почерк Эйдана:

Э., надеюсь, поездка прошла успешно. Мне не хватало тебя в Манхэттене. Извини, но мне придется остаться тут еще на несколько дней. Мы уже почти достигли соглашения. Позвони мне из Нью-Йорка или из Лондона, когда сможешь. Люблю тебя до безумия, Э.

Я ощутила спазм в животе. Я не могла даже взглянуть на Джо.

— Эй, все в порядке?

Я пробормотала что-то невнятно, поблагодарила его за то, что помог с чемоданами, и была несказанно рада, когда он ушел.

После моей недавней перемены чувств я испытала досаду и разочарование, прочитав записку. Может, я ошибалась, и для Эйдана бизнес стоит на первом месте? Наверное, встреча с таким человеком как Бен оказалась просто несказанной удачей. Я чувствовала себя совершенно опустошенной. Намерение открыть Эйдану всю правду тут же исчезло, тем более что я храню свою тайну уже много лет. Неужели он считает, будто каким-то пучком цветов сможет загладить свою вину из-за того, что не поедет вместе со мной домой? Я думала, после нашего разговора, состоявшегося несколько дней назад, Эйдан понял, насколько важным для меня является обсуждение нашего совместного будущего. Теперь мне придется самой, без его поддержки, столкнуться с проблемами, ожидающими меня в Хитроу. Что касается сделки… Что ж, честно говоря, он может спокойно заключать эту чертову сделку. Я не хочу больше быть его собственностью. В этом я была абсолютно уверена. Я мерила шагами комнату. Для начала надо избавиться от этих идиотских цветов, решила я, их запах вызывал у меня тошноту. Я открыла большое окно студии и жадно вдохнула холодный воздух.

Одну за одной, я начала выбрасывать белые лилии из окна. Они дрожали на ветру как тряпичные куклы и мягко опускались на мостовую. Улица была пустынна и, швыряя белые лилии на снег, я испытала чувство, похожее на катарсис. Затем раздался резкий щелчок. Я прислушалась: еще один щелчок, множество щелчков и вспышек. Теперь я увидела их — группу людей у черного хода в склад, чуть левее от здания. Я захлопнула окно и вернулась в комнату, проклиная все на свете. Они все-таки разыскали меня! И я только что снабдила их информацией для материала о нашем разрыве с Эйданом. Они, несомненно, видели, как цветы завозили сюда днем, и выяснили подробности у курьера — эту информацию раздобыть не так уж сложно. Они считают, что с моей стороны это был красивый жест в расчете на прессу.

Я села на пол у окна, стараясь дышать глубже. Через несколько минут я, пригибаясь, пробежала по комнате и скользнула в спальню. Слава богу, шторы закрыты: здесь меня могут увидеть только Джо и Бен — если они за мной наблюдают. Я захлопнула дверь и встала, чтобы включить свет. Затем обратилась к одной из камер. Довольно скоро станет ясно, нахожусь ли я сейчас в прямом эфире.

— Джо или Бен, пожалуйста, придите и помогите мне. Эти чертовы папарацци повсюду. Постучите четыре раза, и я впущу.

Вскоре я услышала четыре удара в дверь. Я с облегчением подползла к двери в студию и открыла ее.

Джо спокойно зашел в комнату и плотно закрыл за собой дверь.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Мы вели наблюдение, но не заметили ни души.

— Все нормально, — спокойно ответила я. — Я уже привыкла.

Сохранить свое место жительства в тайне почти невозможно. Я слишком хорошо знала это из своей повседневной жизни в Лондоне. Однако нужно быть внимательнее. Теперь еще одна моя слабость станет известна широкой публике.

— С задней стороны дома есть пожарный выход. Уверен, что мы можем им воспользоваться, — сказал Джо. — Я говорил с Беном, и он попросил отвезти вас к нему домой. Я вызвал такси. Машина будет ждать в конце аллеи.

Я энергично кивнула. Сейчас, разумеется, не самый подходящий момент для встречи с прессой. Я уже и так устроила им слишком впечатляющий спектакль для одного вечера.

Сначала мы поднялись по внутренней лестнице, затем прошли через пожарный выход и спустились по винтовой железной лестнице, торчащей снаружи здания как выпирающий позвоночник. Наши ноги гулко стучали по металлу. На аллее было полно мусора, оставленного мясозаготовительным цехом. Джо взял меня за руку, и мы побежали, время от времени скользя по льду. В конце аллеи стоял черный автомобиль с заведенным мотором и потушенными фарами. Мы сели на заднее сиденье, и машина поехала, освещая путь фарами. Я выглянула в окно, пытаясь перевести дух. На улице никого не было. И никто за нами вроде бы не следил.

Джо оставил меня у Бена. Мне было приятно вернуться в этот дом. Я надеялась увидеть своего покровителя еще раз, но дворецкий провел меня прямо в приготовленную мне комнату и спросил, хочу ли я есть. Я отказалась и стала готовиться ко сну. Бен Джемисон уже выскользнул из моих рук и вернулся в свой загадочный мир.

На следующее утро приехала машина, чтобы отвезти меня в аэропорт. Перед отъездом я проскользнула по коридору к кабинету Бена и постучала в дверь, но никто не ответил. Я бесшумно зашла и в последний раз посмотрела на чудесный портрет Фрэнсис Лейлэнд кисти Россетти. Затем шепотом попрощалась и ушла. Мне было жаль Фрэнсис. Теперь она, казалось, была навсегда заперта в Нью-Йорке. У меня же, к счастью, есть обратный билет в Лондон, и мой дом — это место, в котором мне хочется оказаться больше всего на свете.

41

Программа «Сегодня», «ВВС» четвертый канал.

— Вы предполагали, что за вас заплатят такую большую сумму?

— Нет, для меня это стало полной неожиданностью, — мой голос был сиплым от недосыпания.

— Можете ли вы сказать, что Бен Джемисон не зря потратил свои деньги?

Я помолчала.

— Думаю, он составит окончательное мнение, когда я подготовлю фильм, — наконец ответила я.

Интервьюер фыркнул.

— Как он с вами обращался? Надеюсь, он не поселил вас в галерее вместе с остальной своей коллекцией?

— Боюсь, что сначала так и было, но на выходные он отвез меня в Колорадо.

— То есть вы не выступали перед публикой?

— У меня было несколько частных показов.

Интервьюер продолжал всезнающим тоном:

— А вам не кажется, что в том, чтобы продавать себя на аукционе, есть что-то провокационное? Или мы все были свидетелями обыкновенного рекламного трюка?

Не знаю, почему я согласилась на это интервью сразу после возвращения домой.

— Знаете, я всегда говорю, что мое творчество носит исповедальный характер, но я не являюсь его темой. Я воспринимаю себя как посредника для передачи зрителям моих идей — той же канвой, если угодно. Основа моего искусства — новый взгляд на знакомые вещи. Первое впечатление, которое составляет девяносто девять процентов нашего мнения, открывает только один из аспектов произведения.

— Не секрет, что за последнюю неделю пресса чрезвычайно интересовалась, — если не сказать больше, — вашими отношениями с Эйданом Джероком, курирующим этот проект. Можете ли вы пролить свет на этот вопрос? В конце концов, вы в наших творческих кругах являетесь блистательной парой. Любые изменения в вашей жизни попадают на страницы журналов и газет.

Этот вопрос нельзя было назвать деликатным. Я старалась не раздражаться, но мой голос все равно поднялся на октаву выше.

— Это, честно говоря, не ваше дело. Эйдан Джерок сейчас в Нью-Йорке, работает над новым проектом, связанным с продажей произведений искусства.

— Эстер Гласс, боюсь, наше время истекло. Спасибо, что были с нами в эфире и добро пожаловать обратно в Лондон.

— Это не их собачье дело!

Я сидела на заднем сиденье автомобиля и говорила по телефону с Кэти.

Она помолчала.

— Ты уже видела газеты?

Они лежали у меня на коленях, и на первой полосе каждой из них я узнавала себя. Журналисты запечатлели мое появление в аэропорту Хитроу вчера ночью: черная одежда, темные очки, губы сжаты в тонкую линию. Я напрасно старалась уснуть в самолете. Ко всему прочему, «Таймс» и «Телеграф» добавили к этой фотографии еще одну, поменьше: поэтичная охапка белых лилий на снегу. К фотографии прилагалась надпись: «Символический мемориал, воздвигнутый Эстер ее отношениям с Эйданом Джероком».

Кэти благоразумно воздерживалась от расспросов, и я тоже ничего не пыталась объяснить.

— А «Кларион» у тебя есть? — нерешительно спросила она.

Заголовок на первой странице гласил: «Гейша от искусства летит домой».

— Да. Слишком большая плата за положительную рецензию Джона Херберта в прошлом. Он оказался самым большим негодяем из всех своих коллег.

— Нет, я имела в виду статью внутри, — нервно проговорила Кэти.

Я почувствовала тошноту и открыла газету. Там, на третьей странице, в ряд красовались все три рисунка, которые я выкупила у Кенни Харпера. Под ними был такой текст:

Теперь, когда Эстер Гласс продала себя, мы предоставляем вам возможность ознакомиться с некоторыми ее произведениями. У «Клариона» имеется доступ к высококачественным репродукциям этих трех ранних шедевров (!), которые будут переданы счастливцу, придумавшему для них наиболее удачное название. В голову почему-то приходит название «период творческого становления».

Как всегда, когда на горизонте маячили стресс и эмоциональный срыв, я с головой окунулась в работу. Я закрыла дверь в мир, в котором на мои окна круглосуточно обращены десятки фотоаппаратов. С этого момента до открытия выставки я не хочу больше слышать ни одного слова о прессе. Накопилось слишком много проблем, с которыми предстояло справиться, и я решила отгородиться от них. Наверное, я была неправа, когда говорила, что смогу играть с репортерами по их правилам. Эйдан как в воду глядел: чем больше «желтые» издания интересуются моим искусством, тем кровожаднее они становятся, а у меня нет достаточного количества внутренних ресурсов, чтобы быть их донором. Меня необычайно расстроил и удивил тот факт, что Кенни продал им копии рисунков. Я все-таки не сумела остановить его. Я могла бы подать на него в суд, но какой смысл? Рисунки теперь выставлены на всеобщее обозрение. По крайней мере, у меня находятся оригиналы. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем журналистам надоест обсуждать отношения Эйдана и Эстер и они переключатся на связанные с рисунками темы. И раскопают все тайны моей юности. Я знала, что это всего лишь вопрос времени.

Шла вторая неделя марта. Выставка в галерее Тейт Модерн открывается в конце мая. Мне необходимо воспользоваться оставшимся временем, чтобы обработать материал. У меня есть все необходимые составляющие: исследования по семи темам, костюмы, сценарии и видеозаписи с моими выступлениями. Но объединение всех серий в единое целое с использованием моего личного опыта являлось непривычной для меня работой. Я хотела, чтобы серии перекликались между собой, были визуально интересными и тематически законченными. Моя собственная продажа станет основой всего фильма. Просто рассказать семь историй было бы слишком банально. Мне необходимо провести между ними параллели.

Я принялась просматривать все фильмы. Потом стала их редактировать. Это трудоемкая кропотливая работа, требующая полного одиночества, чтобы адекватно оценить материал. Было что-то волшебное в том, чтобы смотреть, как характеры моих героинь раскрываются на экране. Я уже абстрагировалась от представлений и теперь оценивала их объективно, временами даже забывая, что актриса в костюме — это я. В течение этой недели я действительно принадлежала Бену, но также и всем семи представляемым мною образам, — и это нужно отобразить в фильме.

Самой сложной была работа над выступлением Мари на аукционе. Казалось, она сознает свою женскую привлекательность, но ее образ неоднозначен: она не уверена в своей личной значимости. Кристина выглядела абсолютно неземной, но ее съемки были самыми полными, и она также являлась связующим звеном между героинями, так как молилась за каждую из них. Изабелла самая властная, она наслаждается общением с толпой, к тому же является самым забавным объектом серии. Викторина была замкнута в собственном мире разврата — жалкое и обреченное место — отвергнутая и злая, без перспектив на будущее. Ее личность казалась расплывчатой и ускользающей. Но мне даже нравилась ее двойственность. В конце концов, на протяжении веков каждый находил в ее образе то, что искал. Я не собиралась осуждать ее. Что касается миссис Лейлэнд, ее выступление получилось одухотворенным, прекрасным и в то же время эмоционально наполненным — романтичным и безнадежным одновременно. На экране я раскачивалась, затем упала, и этот жест показался намеренным. Каждый раз, как я смотрела эту сцену, у меня сжималось сердце.

Просматривая представление Юдифи, я видела, насколько тонкой становилась грань между игрой и реальностью. На экране я выглядела безумной и темпераментной, что напоминало о ссоре десятилетней давности с тем политиком. Частично такое впечатление было связано с тем, что камеру держал человек. Бен экспериментировал с ней как только мог: удалял изображение и наводил, показывая крупным планом мое лицо, одежду, турецкую саблю и голову Олоферна, наполнявшую общую картину сумасшествием. Глаза Юдифи были еще более безумными, чем я намеревалась показать, а тело излучало неудовлетворенную чувственность. Глядя на эти кадры, я заново переживала экстаз. Неудивительно, что все чуть не кончилось бедой. В тот момент я была целиком во власти искусства.

Теперь я видела, что после монтажа фильмы получатся потрясающие. Каждый эпизод будет начинаться с самого шедевра, затем свет на экране постепенно погаснет, начнется мое выступление, а финальные кадры — снова лицо героини крупным планом. Это действительно великие шедевры. Они производят очень сильное впечатление. Но не хватало «клея», смысловой связки серий. В центре представления должна находиться живая душа — я, а также мои отношения со зрителем. И на этом месте работа застопорилась. Мой ум перебирал разные факты моей биографии, но я потратила годы на то, чтобы забыть, кто я такая на самом деле. Мне никак не удавалось примирить все качества своей личности, чтобы получился один цельный образ. Тем не менее, каким-то способом надо было найти настоящую Эстер Гласс, чтобы поместить ее в центр работы.

В течение следующей недели я отвечала только на звонки от Петры и Кэти. Петра разлюбила немца и теперь хандрила. Почему ее романы всегда такие короткие? Наверное, скоро то же самое я спрошу у себя. После открытия выставки мы решили съездить куда-нибудь на юг. Приятно будет отдохнуть, почувствовать на своем лице солнечные лучи, прежде чем пресса снова накинется на нас. После аукциона к Петре тоже стали проявлять повышенное внимание как к выдающемуся дизайнеру. И они еще не видели остальных костюмов! После выставки в ее карьере модельера состоится очередной метеорический взлет.

Кэти ласково уговаривала меня позвонить Эйдану. Он начинает беспокоиться, говорила она, но я не поддавалась. Я чувствовала, что теперь, когда я взяла себя в руки и погрузилась в работу, такой разговор может отвлечь меня и все испортить. Эйдан должен вернуться из Нью-Йорка, но сначала мне надо решить, чего я хочу от будущего, прежде чем рассматривать его предложение. Я понимала, что мое поведение накануне отъезда из Нью-Йорка было по-детски глупым, но также знала, что Эйдан требует от меня слишком многого. Я решила не обращать внимания на его беспокойство, пока не закончу работу над проектом. Но когда я получила письмо от Бена, написанное от руки, все изменилось.

Моя дорогая Эстер,

скажи мне, как у тебя дела, и если ты ответишь, будто рада освободиться от меня, я не смогу спать по ночам, зная, что оскорбительно вел себя с человеком, которым так восхищаюсь, который настолько искренен — как в жизни, так и в творчестве. Поэтому я чувствую необходимость написать тебе это письмо с признанием — и просьбой.

Сначала признание: извини, но я постоянно снимал тебя на камеру, и не только в Аспене. Камеры следили за каждым твоим движением в студии. Поэтому теперь я могу просмотреть эти записи и вновь пережить некоторые моменты, как, например, когда в Артдене ты изображала Кристину — и этот щедрый откровенный образ Эстер Гласс, моего живого шедевра. Я вижу тебя распутной Викториной, чистой Марией, властной Изабеллой, смотрю, как ты восхищаешься чужими произведениями искусства, посетив нью-йоркский музей, или пьешь кофе с Соней в городском кафе. Но некоторые сцены, которые мне хотелось бы прокрутить еще раз, для меня уже потеряны. Я не могу выбросить из головы Юдифь и постоянно задаюсь вопросом, что она сделала со мной в ту ночь, или, может, что я с ней сделал. Я нашел на своей спине твои инициалы и герб, но, наверное, никогда не узнаю, как они там оказались. Шедевр подписывает своего владельца — последний неожиданный поворот семисерийного фильма. Я помню твою прекрасную кожу, эти тоненькие, серебряные на концах линии на твоем животе, которые обнажились, когда ты сбросила платье Юдифи. Почему я не знал, что ты родила ребенка? Что еще мне неизвестно о настоящей Эстер Гласс? И почему воспоминания о том вечере испарились из моей головы на следующее же утро?

Это был первый раз, когда я позволил тебе выступать перед твоими собственными камерами и не выставлял своих. И ты была самой загадочной, обворожительной — и пугающей. Я помню прикосновение к твоей босой мягкой ступне. А теперь просьба: пожалуйста, дорогая Эстер, скажи мне, было ли между нами что-то еще или же это просто бесплодные фантазии моего разыгравшегося воображения?

Теперь я понимаю, почему ты назвала серию «Обладание» и почему мне захотелось заплатить за тебя такую цену. Сам того не ожидая, в итоге я оказался в твоей власти.

И, наконец, мне хотелось бы поблагодарить тебя. Неделя, проведенная с тобой, стала для меня бесценным уроком: спектакль никогда не сможет заменить жизнь. Нам всем необходимо общение, чтобы друг у друга учиться.

Навсегда твой покровитель — и друг

Бен.

P. S. Ты так и не закончила список. Интересно, какие еще пять прилагательных ты могла бы туда добавить?

Я скомкала письмо и бросила его в корзину. Мои щеки пылали, а сердце гулко билось в груди. Я тут же схватила телефон и набрала номер Бена. В Лондоне сейчас семь утра, значит в Нью-Йорке — два часа ночи, но меня это не остановило.

Бен взял трубку и откликнулся сонным голосом.

— Как ты осмелился делать такие намеки… и составлять обо мне мнение на основании татуировок на моей коже! — кричала я. — Ты ничего не знаешь обо мне, о моем прошлом, и это не твое дело!

Бен был ошарашен. Затем он попытался успокоить меня, но я была слишком расстроена, чтобы слушать. Вместо этого я лишь выкрикивала в трубку оскорбления, прежде чем отключить ее и с рыданиями рухнуть на кровать. Зарывшись в подушку, я положила руку на живот и провела пальцами по едва заметным следам, оставленным на моем теле прошлым, о котором я так долго пыталась забыть. Несмотря на близкие отношения с Эйданом и знание каждого сантиметра тел друг друга, он никогда не замечал этих тоненьких полосок. Они стали такими незаметными, что даже я забыла о них.

Как же Бену удалось их заметить? Я вспомнила последнее представление, то, как я скинула перед ним платье, и его взгляд в свете ярких прожекторов. Именно в тот момент он направил камеру на мой живот. Я думала, что рассказываю историю героини мифа, а на самом деле открыла самую большую тайну в своей жизни, следы которой остались на моей коже.

Я старалась успокоиться и все обдумать. Я тщательно хранила этот секрет от прессы, даже от Эвы и Петры, и уж конечно от Эйдана. Именно поэтому я просидела в той съемной комнате целый год и сменила имя, — чтобы меня не смогли узнать. Пока ребенок рос внутри меня, окружающий мир ждал, когда, наконец, Эстер возвратится домой после этого периода… Депрессии? Траура? Обиды? Интересно, что Эва думала тогда насчет моих категорических отказов приехать и моего таинственного затворничества?

Я скрывала это от всех своих знакомых, я даже специально рассталась потом со своими друзьями с Мейда Вэйл — частично потому, что единственным способом жить Дальше было полностью расстаться с прошлым. Реальность? Я не могу вынести слишком много реальности. Представление? Искусство и игра? Переодевание? Придумывание историй? Быть кем-либо другим? Постоянно рисковать? Все это оказалось гораздо проще, чем помнить, кем я на самом деле являюсь, и быть собой.

Телефон снова зазвонил. Это был Бен, и я подняла трубку.

— Эстер, извини. Я не знал.

Мне стало стыдно за свою вспышку гнева: Бен ни в чем не виноват.

— Это я должна извиниться, — сказала я слабым голосом. — Твое письмо просто шокировало меня. Ты коснулся такой темы, о которой никто не знает и которую я ни с кем не обсуждала. Я хочу, чтобы это продолжало оставаться тайной, пожалуйста.

Бен пообещал никому об этом не рассказывать, и, когда он повесил трубку, я достала его письмо из корзины, разгладила и даже перечитала. Кажется, мы с Беном страдали двумя противоположными проявлениями одной и той же проблемы — эмоциональной инфантильности. В последних строках письма он предостерегает меня. Наверное, его письмо пришло как раз вовремя. Как и Бен, я слишком много лет прячусь за искусством. Пора начать управлять своей жизнью и научиться строить отношения с людьми. Я должна принадлежать самой себе так же, как и искусству — и самое главное, мое прошлое тоже принадлежит мне, и его надо принять.

Все время, пока я готовила серию «Обладание», я думала только об одном человеке. Прошло шестнадцать лет, с тех пор как я жила в комнатке на Мейда Вэйл. Шестнадцать лет одной жизни, за которой я не наблюдала, которая развивалась, познавая мир вокруг. Среди дочерей революции, которым я посвящала свою серию, была одна особенная: моя собственная. Она уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения по поводу своего будущего и возможных отношений со мной. Может, она решит найти меня, и надеюсь, сможет это осуществить. Но если я уеду из Лондона, это будет сложнее. Я обязана оставаться в пределах ее досягаемости, поближе к ней. Насколько мне известно, семья, удочерившая ее, все еще живет в столице Великобритании.

42

Письмо Бена сломало выросшую во мне стену отчуждения, и, успокоившись, я вызвала такси и поехала в галерею. Впервые более чем за две недели я вышла из дому, и я ощущала тошноту и некоторую нетвердость в ногах.

Эйдан работал за своим столом, и я медленно направилась к нему. Когда он поднял глаза, я заметила, что вся радость и энергия, наполнявшие его в Нью-Йорке, исчезли. Решительность, с которой он вел себя в Манхэттене, деловая сметка, которую он там проявил, начинали угасать.

Он смотрел, как я иду, и печально улыбался.

Я осторожно закрыла за собой дверь и задернула шторы. Затем не спеша подошла к Эйдану и села к нему на колени. Он обнял меня за талию и уткнулся в мои волосы.

— Ну, как ты, Эст? — прошептал он. — Мне тебя не хватало. Прежде чем я успела ответить, его телефон настойчиво зазвонил. Он не обратил на это внимания, но телефон не умолкал. Судя по звонку, это была Кэти. Эйдан со вздохом взял трубку, с минуту послушал, затем протянул ее мне.

— Эстер, мне действительно жаль вас беспокоить, — сказала Кэти, — но звонит Джон Крессфилд. Он на второй линии. Говорит, это что-то срочное.

Эва умеет выбрать момент. Голос Джона казался далеким и дрожащим.

— Эва тяжело больна, Эстер. Мы в моем доме, во Франции. Мне очень жаль, но я думаю, тебе надо немедленно приехать.

43

Если бы Джон не использовал слово «тяжело», я бы так не подскочила. Но я уже потеряла отца и была неожиданно растеряна, подумав о том, что могу потерять и мать. В самолете меня тошнило, и я не знала, связано ли это с турбулентностью или с переживаниями. Хотя день был ясным, а небо голубым, дул сильный ветер, и самолет в небе вытанцовывал жигу. Мы пролетали над юго-западом Франции, и я видела далеко внизу широкие реки, отливающие на солнце серебром, покатые холмы, окаймленные светлыми домами и казавшиеся работой какого-нибудь современного Дюрера[22], только с искаженной перспективой.

В аэропорту Бержерака я выкурила полсигареты, затем бросила ее в урну и, пошатываясь, вышла в пылающую жару. Я увидела Джона, прохаживающегося возле старого «Рено». Рядом с ним стоял молодой человек с песочного цвета волосами, в неряшливых выцветших джинсах. По степени багровости лица я заключила, что Джон уже почти пьян. А было еще только около полудня. Я ощутила тяжесть в желудке. Молодой человек, назвавшийся плотником Жаком, взял мою сумку, пока Джон неуклюже обнимал меня. Сегодня у него день бургундского. Запах доносился не только из его рта: даже кожа Джона пропахла вином, словно специями.

— Как она? — нетерпеливо спросила я.

Его объяснения по телефону о здоровье Эвы пугали: что-то насчет шумов в сердце и припадка. Она уже вернулась из больницы и сейчас дома. Но лучше мне самой с ней увидеться.

Мы сели в машину, и началась полуторачасовая поездка в груде ржавого металлолома, изнурительно взбирающегося по холмам, огибающего прямоугольные повороты, трясущегося вниз по крутым склонам. Ко мне мстительно вернулась тошнота, но я сдержала ее, достав расплавленный, прилипший к фантику леденец. С моего возвращения из Нью-Йорка на мне было Кристинино кольцо, подарок дома Диора, но теперь мне пришлось его снять. Во время перелета моя рука сильно распухла. Я ощущала непонятную слабость.

Мои попутчики были немногословны, но я узнала, что Жака наняли, чтобы смастерить книжные полки для кипы журналов Джона, регулярно высылаемых из Лондона одним из его «товарищей» времен существования общины. Мы свернули с трассы А на трассу Б, а затем и вовсе переехали на ухабистую дорогу, рассекающую тенистый сосновый бор. Наконец, машина заворчала, притормаживая у старого каменного дома с лестницей, ведущей к длинному узкому накрытому балдахином балкону. У дверей возвышался мощный дуб, высота которого достигала второго этажа.

Джон шел первым, я покорно следовала за ним. Плотник взял сумку из машины, затем вернулся и достал вторую. Глядя, как он уезжает, я поняла, что по-настоящему заперта здесь. Единственным транспортом являлся старый ржавый мотоцикл, похожий на страдающую артритом дворняжку, который стоял на заднем дворе. Джон надавил всем телом на дверь, она скрипнула и поддалась. Внутри оказалась холодная темная комната с побеленными стенами и пустым камином. В первое мгновение я ощутила запах древесных опилок, а затем увидела Эву. Она лежала на диване, укрывшись старым пледом, и слабо улыбалась.

Я обняла ее, почувствовав, что у меня на глазах выступили слезы.

Эва погладила меня по волосам и прошептала:

— Дорогая, как хорошо, что ты приехала!

Что-то было не так.

Эва явно была слаба. Она оставалась на диване весь вечер, но ничего толком не могла сказать насчет течения или подробностей болезни. Кажется, у нее было «неустойчивое сердцебиение» (не уверена в точности передачи медицинской терминологии) и она принимала успокоительные лекарства. У меня сложилось впечатление, что Эва с Джоном с трудом понимают поставленный врачами диагноз, причиной чего является языковой барьер. Эва отказалась оставаться в больнице. Я боялась за нее и надеялась, что на самом деле у нее нет ничего серьезного.

Ночь накрыла нас словно плотная черная материя, температура воздуха неожиданно понизилась. Без солнечных лучей, пробирающихся сюда сквозь жалюзи, дом казался холодным и безжизненным. Меня охватила дрожь, но я не смогла найти дров, чтобы растопить камин.

Тем временем Джон пошел в кухню и принес паштет, черствый французский батон, половину головки сыра камамбер и несколько помидоров. А также еще одну бутылку бургундского. Эва сказала, что не голодна, мне все еще не здоровилось, поэтому мы с ней наблюдали, как Джон жует, запивая вином.

— Каков настоящий диагноз?

Джону было неловко. Эва ушла спать, медленно пройдя через комнату и с трудом поднявшись по лестнице. Но, несмотря на это, она решительно отказалась от предложенной ей помощи. Мои расспросы заставляли Джона лишь чаще прикладываться к бутылке. Вид у него был отрешенный. Я легла спать с твердым решением попросить завтра плотника отвезти меня в больницу, когда он придет утром. Я сама разыщу лечащего врача Эвы, чтобы выяснить, что происходит. Меня беспокоило, что она, возможно, принимает не те лекарства. Эва вдруг показалась мне старой, слабой и беззащитной. Я решила сделать все возможное, чтобы ей помочь.

Я проснулась от звука пилы, подскочила с кровати и ринулась вниз по лестнице. Я увидела в гостиной Жака, занятого работой. Он приветствовал меня улыбкой и продолжал распиливать доску. Проект был грандиозным: всю комнату нужно завесить рядами полок, поэтому работал Жак очень усердно. Солнечный свет лился сквозь открытые окна, и я взглянула на окружающие дом поля. За полями плотным кольцом смыкался лес, а трава была еще зеленой после зимних дождей. Я лишь сейчас заметила тишину, царившую здесь, душистый запах сосен и диких цветов. Это было сказочное место, — но помимо красоты в нем также присутствовала какая-то смутная тревога, словно нам угрожало нападение невидимого дикого зверя. На многие мили от нас не было ни души.

На запущенной кухне я набрала несколько полных ложек заварки из оловянной банки и заварила чай. В холодильнике было очень мало еды, зато повсюду на полках стояли бутылки вина. Я выпила чашку чая, вернулась в комнату и присела на край дивана. Мое знание французского ограничивалось школьной программой, с Гаем я всегда разговаривала по-английски.

— Je veux aller a l’hospital[23], — неуверенно произнесла я.

Жак перестал пилить и озабоченно взглянул на меня:

— Vous etes malade, mademoiselle?[24]

Я отрицательно покачала головой и указала вверх, на предполагаемую спальню Эвы.

— Ma mere Ava. Je voudrais voir le médecin.[25]

Жак продолжал удивленно смотреть на меня. Я попыталась сказать разборчивее, но, странным образом, он не понимал, о чем я говорю. Лишь когда я начала терять терпение, в его зеленых глазах мелькнула догадка.

Жак выразительно пожал плечами, чем сразу напомнил мне Гая, затем на удивительно чистом английском произнес:

— Я не знал, что ваша мать больна. С тех пор, как я здесь работаю, я постоянно вижу ее здоровой: никаких врачей, никаких больниц.

Теперь настал мой черед удивиться. Я спросила, как давно он работает в доме.

— Три недели, — уверенно ответил Жак. — И все это время с Эвой действительно все было в порядке.

Не болела ни минуты? Я отхлебывала чай и размышляла. Могло ли произойти так, что Жак не заметил разворачивающейся на его глазах драмы? Учитывая то, что у Джона и Эвы нет своей машины, трудно предположить, что такое возможно.

— Я видел ваши рисунки в газетах, — сказал Жак с невинной ухмылкой, прерывая мои рассуждения. Он указал на кипу газетных вырезок на маленьком угловом столике, поверх которых лежала телефонная книга. Я вытащила их: бесконечные отзывы прессы. Даже здесь Эва придерживалась строгого соблюдения периодичности. Последняя статья — из «Пари Матч» — вышла в свет всего два дня назад. За последний месяц, проведенный в Лондоне, я намеренно игнорировала прессу. Но сейчас у меня возникло непреодолимое желание прочитать все от начала до конца, словно передо мной лежал чей-то дневник, открытый на странице с моим именем. Я взяла стопку вырезок, вышла на балкон и села под раскаленным солнцем, чтобы по очереди их прочитать. Их было не менее пятидесяти. Эва аккуратно отметила каждую красными чернилами, подчеркивая мнения по поводу моей стоимости и уплаченной за меня суммы. Тщательное изучение статей неприятно напомнило мне вечер в Нью-Йорке, когда я просматривала прессу в поисках информации о Бене. Сейчас я была шокирована тем, насколько низко могут пасть эти писаки, лишь бы бросить тень на мою репутацию.

В первые недели после моего возвращения главной их темой являлось обсуждение моей личной жизни и предполагаемых романов с Эйданом, Беном и Гаем. Они осуждали меня за мнимые сексуальные извращения, за аморальную связь одновременно с двумя или даже тремя мужчинами. В статьях меня выставляли практически дорогой проституткой, современной Олимпией. Репортеры использовали фотографии с моего представления, посвященного Викторине, как доказательство моей развратности. На газетной бумаге изображение было нечетким, словно снятым через окно спальни. Откуда они взяли эти снимки? Я была уверена, что «Вэнити Фейр» не продал бы им отснятый материал, какую бы цену они ни предложили.

Затем пресса принялась муссировать проблемы в наших личных и деловых отношениях с Эйданом. Журналисты наперебой обсуждали мою продажу, высказывая предположения о том, что она послужила лишь отвлекающим маневром, а настоящая сделка была намного крупнее. Одна статья даже называлась «Эстергейт»[26].

Эти истории выдумывает кто-то из моего ближайшего окружения, кто-то, кому очень нужно очернить мою репутацию. Пресса же с радостью поможет ему или ей в этом преуспеть. Но кто это делает и почему? Заслуживаю ли я подобного презрения? Я снова почувствовала приступ тошноты. Не уверена, что смогу противостоять этой сумасшедшей травле. И в то же время я честно призналась себе, что игра стоит свеч. Пресса расценила мою продажу как дешевый рекламный трюк, а информацию о заплаченных за меня деньгах сочла «уткой», как бы усиленно Бен ни опровергал это предположение, включая официальное заявление в «Вашингтон пост». В нем он также говорил, что в течение недели, которую мы провели вместе, у нас не было романа.

Затем, наконец, я дошла до небольшой вырезки из «Клариона». Единственная заметка, которую Эва обвела дважды.

Эстер Гласс может называть свое творчество откровенным, но, как «Клариону» стало известно, она далеко не всегда стремится сообщать подробности своей личной жизни. Помните непристойные рисунки этой художницы, опубликованные нами на прошлой неделе? Так вот, она сделала их, будучи подростком — какой талантливый ребенок! Вскоре после этого она переехала из своей хипповской общины в комнату в Лондоне и сменила имя Эстер на Эммелина. Что она пыталась скрыть? Ходят слухи, что у нее тогда родился ребенок и Эстер не хотела, чтобы его отец об этом узнал. Но у отцов тоже есть права, и в данном случае счастливый папаша наверняка желал бы знать о ребенке. Ну же, Эстер, когда вы собираетесь раскрыть свои секреты и обо всем поведать общественности?

Я отшвырнула газету, метнулась в дом и стремглав помчалась в комнату матери. Эва еще спала, лежа на боку; она казалась маленькой и беззащитной. Я громко распахнула ставни, и мать настороженно открыла один глаз, затем другой. В свете дня я заметила, что у нее приятный загар, а глаза ясные и здоровые.

— Я собиралась просить Жака отвезти меня в больницу, — сказала я, — чтобы поговорить с твоим лечащим врачом.

Эва виновато взглянула на меня, села на постели и принялась нервно приглаживать стеганое одеяло.

— Но, — я изо всех сил старалась не повышать голос, потому что на самом деле мне хотелось схватить ее и хорошенько встряхнуть, — Жак сказал, что ты не больна и не болела ни минуты. Никаких визитов в больницу. Никакого больного сердца.

Эва не пыталась ничего отрицать, а вместо этого спокойно наблюдала за моей яростью и молчала: просто легла опять на подушку и смотрела на меня.

— Так что я, черт возьми, здесь делаю? До открытия моей выставки осталось всего три недели. И ты считаешь, что это подходящее время, чтобы припереться в эту лачугу на краю света? Это просто невероятно!

— Эстер, подойти сюда и сядь.

— Я слишком зла на тебя! — прокричала я словно трудный подросток. Как ей удается заставлять меня так себя вести? Я с сердитым топотом вышла из комнаты и спустилась вниз.

— Я хочу, чтобы ты отвез меня в аэропорт, — сказала я Жаку.

Он взглянул на меня поверх пилы и извиняющимся тоном произнес:

— Машина поломана, у меня остался только мотоцикл.

Меня одновременно бросило в жар и в холод. Я пошла в уборную, где меня вырвало.

Я не знала, куда иду, но уже не могла остановиться. Сначала я шла по темной дороге, потом свернула на протоптанную тропинку, ведущую через сосновый лес; густая крона деревьев почти полностью затеняла землю у меня под ногами, не пропуская солнечный свет. Я шла между деревьями, затем вновь по тропинке, между волнистыми холмами, поросшими молодыми дубками, корни которых выступали из покрывавшего землю известняка, словно руки мертвецов. Тоненькие ручейки прокладывали себе путь между скал — еще месяц, и их русла полностью высохнут. Я ни о чем не думала, просто шла, не глядя по сторонам, слушая свое дыхание, стук шагов по неровной земле и тишину.

После двух или трех часов пути на горизонте показался купол маленькой церкви. Я решила пойти в этом направлении. Но церковь оказалась дальше, чем я предполагала, и, пока я дошла до домиков, стоящих на краю крошечной деревушки, прошел, по меньшей мере, еще час. Я еле волочила ноги от усталости, а во рту у меня пересохло. «Древний мир» — прочитала я сделанную от руки надпись на деревянной табличке, свисающей со столба как расшатанный зуб. Я прошла мимо кучки скромных одноэтажных домов и никого не встретила. Несколько собак лениво полаяли на меня, почесываясь задней ногой, затем передумали и замолчали. Наконец я добралась до церкви. Как и дома, она была построена из светлого известняка, и тонкий шпиль указывал в чистое голубое небо.

Двери оказались открыты, и я вошла. Воздух внутри был насыщен благовониями. Я села на заднюю холодную скамью, ожидая, пока глаза привыкнут к тусклому освещению. Это была небольшая часовня, очень отличавшаяся от последней церкви, в которую я заходила — Святого Марка в Манхэттене. Часовню украшала золотая роспись и икона с изображением Пресвятой Девы. Присутствие Девы Марии сразу же успокоило меня, словно я встретила старого друга. Рядом с алтарем стояла ее статуя — Богоматерь, качающая на руках младенца Иисуса, ее лицо сияло от благоговения. Заплетенные в косы волосы венчала корона, тело покрывали голубые и розовые одежды.

Я пошла по проходу прямо к Деве Марии и внимательно посмотрела в ее лицо. У нее были кукольные горохового цвета глаза, которые смотрели сквозь меня. Неужели я совсем не заслуживаю ее внимания? Рядом с передними скамьями находилась крохотная купель, и я погрузила туда палец. Вода оказалась ледяной. Я глядела на Деву, а вода струйкой стекала с моего пальца, и я попробовала ее на вкус. У воды был немного затхлый и заплесневелый привкус.

Над алтарем находилось круглое темное толстое окно с витражами, отбрасывающее мутно-красные, зеленые и синие блики. За скамьями горели свечи, освещая церковь изнутри. Я порылась в кармане в поисках мелочи и нашла лишь несколько центов. На них я купила свечку. Я уже собиралась зажечь фитиль от другой горящей свечи, но остановилась. За кого я поставлю ее? Перед мысленным взором проплыли семь моих героинь, но я одну за другой отбросила их. Затем в сознании возникли лица Эйдана, Бена и, наконец, Эвы, но я отвергла и эту мысль. А потом — впервые за много лет — я, наконец, позволила себе по-настоящему вспомнить Жасмин Мэй Гласс.

Знает ли она, кто я? А если да, то думает ли она обо мне? Пишет ли она, как другие девочки-подростки, самые сокровенные мысли на своей прекрасной молодой коже? И если она это делает, стала ли она такой же уязвимой, как и я, жертвой алчных глаз и предметом грез какого-нибудь юноши или даже более опасного хищника? Может ли мой печальный опыт предостеречь ее?

Конечно, именно из-за нее меня ужаснула реакция публики на «Обнаженную в росписи». Из-за нее я переживала застой в творчестве, и именно потому, что в моем сознании она была неразрывно связана с Кенни, тем днем и рисунком, я испытала тогда такой страх, — что, в свою очередь, послужило причиной создания серии «Обладание».

Мне хотелось сказать Жасмин, что она изначально является прекрасной и неповторимой личностью, независимо от своих отношений с парнями, первого сексуального опыта или мнения церковных старейшин. У меня нет возможности говорить непосредственно с ней, но я надеялась, — всего лишь надеялась, — что, увидев мою работу, она поймет благодаря моему искусству свою значимость. Шанс небольшой, но другого у меня нет. На прошлой неделе Жасмин исполнилось шестнадцать лет. Она уже достаточно взрослая, чтобы решить, стоит ли ей меня искать, если она захочет, конечно. Я знала, что потеряла всякие права на нее в тот момент, когда были подписаны документы об удочерении, но я хотела, чтобы Жасмин знала: если она нуждается во мне, я всегда буду ее ждать. Поэтому нужно сделать что-нибудь такое, что побудило бы ее найти меня. Я дрожала от холода, ставя свечу за свою незнакомую далекую дочь, незримое присутствие которой заполняло теперь пустоту моей жизни, растапливало мое сердце ее живым реальным существованием.

Я вновь взглянула на Мадонну с младенцем на руках. Где сейчас Жасмин? Я даже не знаю, как она выглядит или как ее теперь зовут. Возможно, приемные родители изменили ее имя сразу после выхода из больничной палаты. Меня вдруг пронзила острая боль. Что же я наделала? Как я могла ее отдать? Я опустилась на колени у алтаря и сложила руки. Я смотрела на Мадонну. Люди всегда видят в ней то, что хотят увидеть: они берут образ Мадонны и пользуются им в зависимости от своих нужд. Сейчас я нуждалась в прощении. Я закрыла глаза и стала молить Святую Деву об отпущении моих грехов.

44

«Ребенок Гласс» — написала нянечка синей шариковой ручкой на ярлыке, прикрепленном к запястью, перед тем как осторожно запеленать новорожденное тельце крошки.

— Ее зовут Жасмин Мэй, — прошептала я. Нянечка ласково кивнула и похлопала меня по руке.

В течение последних шести недель беременности в моей комнате стоял устойчивый запах маленьких белых цветов, проникавший через крохотный балкон. По мере того как рос мой живот, а ребенок внутри учился выделывать всякие акробатические трюки, Ахмед, Клара и Джордж, мои друзья-соседи, оказывали мне все большую поддержку. Я сама была почти ребенком, но тело инстинктивно знало, как себя вести, и я росла и расцветала благодаря здоровью и природной силе, данной мне молодостью.

Жасмин появилась на свет глубокой теплой звездной ночью — в первый день мая. Она родилась очень легко. Мое тело раскрылось и выпустило ее, словно это был дар небес, совершенный и не причиняющий никакого беспокойства, светлый и новый, готовый быть любимым своими предполагаемыми родственниками, нервно ожидающими его появления в коридоре роддома. У крошки была гладкая овальная голова, сильные ножки и хорошо узнаваемая, только влажная, копна густых черных волос. Глазки малышки были крепко закрыты, и она не видела ни меня, ни окружающего мира. Пальцы Жасмин сжала в кулачки, а кулачки прижала к груди. Она подергивалась и издавала хрюкающие звуки, а через минуту после рождения принялась карабкаться вверх, к моей груди, чтобы получить свою порцию пищи. И в этот момент я попросила унести ее.

45

Позади часовни я нашла водопроводный кран и принялась жадно пить. Я ничего не ела с утра, после очередного приступа рвоты, и чувствовала слабость. Я проголодалась, но поблизости не было ничего съестного. Поэтому я направилась к дому Джона. Вокруг сгущалась тьма, а я шла через лес, испытывая безотчетный страх, словно была Красной Шапочкой, спасающейся бегством от волка. Я ускорила шаг и вскоре обнаружила, что бегу, не разбирая дороги, с яростью продираясь через кусты. Когда я добралась до дома, стояла уже кромешная тьма. Полуденный зной сменился пронизывающим холодом. Но ведь сейчас май, погода постоянно меняется.

Эва, завернутая в большую сине-зеленую шаль, стояла на балконе, освещаемая лишь светом фонаря, и смотрела вниз. Я ускорила шаги, чтобы поскорее встретить ее, и она молча протянула ко мне руки. Мне вдруг вспомнилось утро в Икфилд-фолли после похорон Симеона. Все повторялось. Я крепко обняла ее, чувствуя себя опустошенной и обессиленной. Было уже довольно поздно для ужина, но Эва настояла, чтобы я съела тарелку супа. Джона все еще не было, и я не стала спрашивать, куда он ушел. Жак тоже отсутствовал весь день. Покончив с супом, я легла в постель.

Я засыпала, в полусне продолжая думать о Жасмин.

Проснувшись, я по-прежнему ощущала усталость, но теперь к ней добавилось и угнетенное состояние. Ноги болели от вчерашнего бега. Я спустилась, чтобы попросить Эву сделать мне кофе. Но от его запаха мне стало только хуже. Я выпила чашку травяного чая и съела кусок черствого хлеба с клубничным вареньем, потом еще один. Почувствовав себя лучше, я села рядом с матерью на балконе и стала смотреть вниз.

— То, что они говорят, — правда? — вдруг спросила она.

Я взглянула поверх чашки на Эву.

— У меня не было романа с Беном, — бесцветным голосом сказала я.

— Я не это имела в виду.

Я пожала плечами. Я понимала, о чем она меня спрашивает, но не могла произнести ни слова.

Эва выглядела встревоженной.

— Что ты собираешься делать?

Я посмотрела на луг, мысленно возвращаясь на холодные тропинки темного леса. Наша с матерью эмоциональная близость закончилась в тот день, когда она посоветовала мне избавиться от ребенка. Я все еще не могла простить Эву за то, что она тогда совершенно не сумела меня понять. Конечно, это было очень давно, но я ничего не могла с собой поделать и продолжала обвинять Эву в том, что она спровоцировала мой разрыв с Жасмин. Эва так уверенно говорила, что я должна беречь свою независимость, — и я действительно крепко держалась за нее обеими руками. Эва не подозревала, что результатом ее советов станет резкое ухудшение наших с ней отношений.

— Я хотела, чтобы у тебя все было.

Она обладала удивительной способностью читать мои мысли.

— Наверное, цена оказалась слишком высокой, — сказала я.

Эва не ответила.

— Мне жаль, что твой эксперимент потерпел неудачу, — произнесла я.

На ее лице отразилось неподдельное изумление:

— Эксперимент?

— Разве мы не являемся твоим экспериментом — мы, дети твоей революции?

Она печально улыбнулась.

— Возможно, нашей ошибкой является твой эгоцентризм.

Я почувствовала спазм в горле. Эва по-прежнему считает мое воспитание коллективной задачей, делом всей общины.

— Эва, мои произведения отражают эгоцентризм общества, а не мой собственный. Неужели ты этого не понимаешь?

Она задумчиво кивнула:

— Я многое способна понять, Эстер, как, видимо, и ты. Единственный, кто остается для меня непостижимым — это моя собственная дочь.

Эва всегда любила пожаловаться.

— Почему ты выбрала именно этот момент для разговора? — спросила я.

Она пристально смотрела на меня, в ее взгляде угадывалась твердость стали.

— Потому что, Эстер, я боюсь за тебя. И хочу тебе помочь.

После этих слов я громко рассмеялась:

— Мне казалось, что я должна твердо стоять на собственных ногах.

— Это то, чему я пыталась научить тебя. Но по иронии судьбы ты все время пряталась за миллионом чужих образов и к тому же стала зависима — как в сексуальном, так и в финансовом плане — от мужчин.

Прежде чем я успела ей ответить, раздался рев мотоцикла: приехавший плотник спас нас друг от друга. По крайней мере, на некоторое время.

Поскольку мой мобильный здесь не работал, а в доме телефона не было, я попросила Жака отвезти меня после обеда в деревню, чтобы я могла позвонить в аэропорт и заказать билет домой. Не знаю, может быть, Жак неравнодушен к моей матери, но он отказался мне помочь, мотивировав это тем, что у него нет запасного шлема. Он пообещал привезти шлем завтра. Так что мне пришлось примириться с тем, что я пробуду здесь еще сутки. Стояла сумасшедшая жара, но мне все еще нездоровилось. Наверное, я вчера простудилась. Мне ничего не оставалось, как вернуться в постель. По крайней мере, это единственный способ избежать продолжения разговора по душам с моей матерью.

Когда я проснулась, Эвы уже не было. Не видно было и мотоцикла Жака.

— Твоя мать взяла его, чтобы съездить за покупками, — сказал он со смешком.

Почему мне не пришла в голову мысль самой поехать на нем в деревню? Я провела время за чтением газетных вырезок. Мне придется поменять отношение прессы к себе. Они не имеют права распространять клевету обо мне и моих героинях, изображая нас символами сладострастия. Мы заслуживаем большего. Необходимо найти способ объяснить смысл всего проекта журналистам, себе самой и Жасмин.

К тому времени как Эва вернулась с переполненными и грозящими лопнуть корзинами, уже стемнело. Джон по-прежнему не появлялся, и я твердо решила ни о чем не спрашивать. Мне все безразлично. Эва изображала хорошее настроение и, не обращая внимания на мой угрюмый вид, болтала с Жаком на своем безукоризненном французском о рынке, на котором она побывала, о замечательных продуктах и низких ценах. Она убеждала Жака остаться на ужин, но он извинился и, к моему сожалению, уехал, грохоча мотором, снова оставив нас с Эвой наедине.

Эва ездила в город и купила спаржи, утиных консервов, свежей земляники и крепкого красного вина местного производства. Она накрыла стол светло-голубой скатертью и зажгла свечи. Я видела, что деваться некуда, но все еще дулась. Джон, сказала она, поехал к другу в Кахор и пробудет там несколько дней, чтобы «дать нам возможность побыть вдвоем». Я поморщилась, услышав о такой перспективе. Я решила уехать следующим утром, даже если мне придется пешком идти в деревню и просить местных жителей о помощи.

В середине ужина, как и ожидалось, Эва неожиданно положила вилку и нож на тарелку. Я знала, что мы не сможем дальше есть, пока не возобновим вчерашнего разговора. Но, к моему удивлению, в ее голосе звучали виноватые нотки.

— Прости меня, Эстер, — мягко начала она, — я раньше вела себя слишком резко по отношению к тебе.

— Я не сержусь, — холодно ответила я.

— Мне просто кажется, что ты не ценишь себя достаточно высоко и не понимаешь, на что ты способна на самом деле. Твоя работа заставляет тебя размениваться по мелочам.

— То есть? — я не поняла, что она имела в виду.

— Ты прячешься за другими лицами. Но они всегда менее значимы, чем ты сама.

Насчет этого я могла поспорить:

— На этот раз «другие лица» — мировые шедевры, Эва. Как же они могут быть менее ценными, чем я?

— Я подразумеваю не деньги. Твои героини мертвы, Эстер, неужели ты не понимаешь?

Я молчала. Мы подошли к основному вопросу о том, что важнее, эстетическая ценность произведения искусства или живой человек. Я всегда верила, что человек. Или, по крайней мере, мне казалось, что я в это верила.

— Почему ты подменяешь значимость своей жизни ценностью искусства? Это просто бегство от реальности?

Эва опять пыталась понять меня, проникнуть в закоулки моего сознания, и она двигалась в правильном направлении, только делала это не так, как надо.

— Бегство?

— Загляни в себя, Эстер. Пойми, кто ты и чего хочешь.

— Это не имеет значения.

Эва оценивающе посмотрела на меня. Она казалась очень грустной.

— Ты значишь гораздо больше, чем кто-либо из твоих героинь. Ты не можешь изображать других, если сама не знаешь, кто ты и чего хочешь. И ты в конечном счете уменьшаешь ценность своих героинь, если смотришь только в прошлое. Ты должна показать в своей работе, как ты умеешь смотреть в будущее — для всех женщин, которые живут сейчас, и для тех, кто будет после тебя.

Я вспомнила, как начиналась работа над проектом. Как я сказала себе, что хочу объяснить детям своей собственной революции, дочерям, которые последуют за мной — и, прежде всего, своей собственной дочери — что такое ценность искусства и уникальность женской натуры. Как ни досадно признавать, но Эва права. Я знала, что мои проблемы связаны как раз с тем, что я не могу почувствовать свою самоценность. Мне была ясна ценность искусства, женщин, портреты которых стали мировыми шедеврами. Они были моими героинями, и я надеялась, что, воплощая их, смогу полнее раскрыть значимость каждой из них. Но как мне найти свое собственное предназначение? Может быть, я должна жить ради будущего, которое женщина поддерживает, рождая новую жизнь? Это предположение было неоспоримо. Я так и не смогла по-настоящему простить себя за то, что сделала много лет назад. Поэтому я никогда не задавалась вопросом, кем являюсь на самом деле, и вместо этого создавала новые образы, воплощала их, боясь остаться наедине с собой. Интересно, что подумала Эва по поводу статьи в «Кларионе»? Догадывалась ли она?

— Нужно было сделать все возможное, Эстер, чтобы добиться равноправия. И тебе повезло, что ты была воспитана в атмосфере равенства полов. Но это не означает, что ты живешь по тем же принципам сейчас. Ты все еще не определилась.

Мне вспомнилась «Миссис Лейлэнд» Уистлера, смотрящая на что-то через плечо.

— Феминизм не является темой моего искусства. Он может служить лишь фоном.

— Но, Эстер, ты женщина, независимо от того, называешь ли ты себя феминисткой или нет. Ты сталкиваешься с теми же проблемами личной значимости и зависимости, с которыми столкнутся следующие поколения. В противном случае ты не стала бы заниматься таким дерзким и смелым проектом.

Ее похвала удивила меня.

— Дерзким?

Эва спокойно смотрела на меня, выражая взглядом такую любовь, какой я уже давно в ней не видела.

— Я очень горжусь тем, что ты сделала. Но не позволяй им это разрушить — прессе и твоим мужчинам. Реализуй идею проекта в жизни, сделай так, чтобы следующие поколения могли оттуда что-то почерпнуть.

— Чего я не могу понять, так это того, почему меня стараются сломать. Я ведь просто пытаюсь выяснить истинную суть проблемы.

Она засмеялась.

— Ты только что сама ответила на свой вопрос. Ты выше их всех на голову. И они пытаются сломить тебя из чистой зависти. Ты стоишь гораздо дороже их — журналистов и твоих агентов, и они хотят взять реванш. Самое печальное то, что, разрушив твою личность, они сами же будут ее оплакивать.

— Я не знаю, что мне делать дальше.

— Для начала тебе надо выспаться, — ответила Эва. — А потом ты можешь продолжить начатое.

Она была права. Я очень устала. Казалось, тошнота лишила меня последних сил. Но атмосфера между мной и Эвой стала спокойной и даже доброжелательной. Приятно было просто сидеть и разговаривать с матерью, со времени последнего такого разговора прошли годы. Возможно, это только начало новых отношений, — но, по крайней мере, мы сделали шаг навстречу друг другу. Тем не менее, я действительно нуждалась в отдыхе, поэтому решила последовать совету Эвы.

На ее лице появилась добрая улыбка.

— Ложись спать, — уже настойчивей сказала она. — Я понимаю, как ты устала.

Когда я испытала очередной приступ рвоты, Эва приложила к моему затылку смоченную в холодной воде тряпку.

— Сколько недель? — спросила она.

Я вопросительно взглянула на нее.

— У меня было то же самое, когда я вынашивала тебя, — продолжала она, — утром, днем и ночью.

После этих слов меня пронзила ужасная догадка, и сразу вспомнилось горькое клейкое ощущение во рту. Это случилось снова. Я поняла, что слова матери открыли мне правду.

— Ты читала о моей беременности? — спросила я.

Эва не ответила.

— Я имею в виду, о той, когда мне было шестнадцать.

Эва обняла меня за талию, и я посмотрела ей в глаза. Они были полны слез. Эва не могла говорить, и ее плечи затряслись.

Самое лучшее в моем положении — оставаться в постели. Двигаться не хотелось. Я была поглощена зарождением новой жизни внутри меня. Эва приходила шесть раз в день, принося легкую еду и уговаривая меня поесть. Каждый раз эта мысль вселяла в меня ужас. Мой желудок бунтовал, а в ногах ощущалась боль.

Неделя подходила к концу, и я постепенно рассказала Эве о Жасмин, о том, как я решила не делать аборт и в каком подавленном состоянии находилась после того, как отказалась от ребенка. Эва слушала меня с серьезным выражением лица, не прерывая ни осуждениями, ни комментариями, давая мне возможность подобрать слова, чтобы рассказать то, о чем я так долго молчала.

Так прошло шесть дней. На седьмой я проснулась со странным чувством и решила написать Жасмин. Я должна сообщить ей, где я нахожусь, на случай если она захочет меня увидеть. С каждым днем мне было все легче думать о ней, частично оттого, что после разговора с Эвой Жасмин словно стала реальностью, к тому же моя беременность вызвала во мне воспоминания о предыдущем опыте. До тех пор, пока я не узнаю, нуждается ли во мне моя дочь, я не смогу планировать свое будущее.

Я села за маленький столик в своей комнате и посмотрела в окно на молчаливый луг и на лес за ним. Солнечные лучи становились все ярче, начинался новый день. Эва возвращалась со своей утренней прогулки, зябко потирая руки. Она казалась старой, усталой и не соответствовала пейзажу вокруг нее. Я задумалась, сможем ли мы когда-нибудь снова доверять друг другу, настанет ли для наших отношений следующий, третий этап, основанный на взаимопонимании и общих ценностях — моих детях и ее внуках.

Я взяла ручку.

Дорогая Жасмин,

мне тяжело писать это письмо, но, несомненно, тебе еще тяжелее будет его читать. Меня зовут Эстер и я твоя настоящая мать. Я не знаю, известно ли тебе о том, что тебя удочерили, и я не знакома с твоими приемными родителями. Я также не знаю, хочешь ли ты все это знать. Но теперь, когда тебе шестнадцать, я чувствую, что должна сказать о том, как я люблю тебя, и, если тебе когда-нибудь станет одиноко или если ты захочешь узнать о том, как ты появилась на свет, я всегда буду ждать тебя.

Возможно, ты решишь, что не хочешь меня видеть, что у тебя и так полноценная и счастливая жизнь, которую обеспечивают тебе твои папа и мама и в которой для меня нет места. В этом случае я пойму тебя и буду рада, что они дают тебе все, в чем ты нуждаешься.

Когда ты родилась, я была очень одинокой шестнадцатилетней девушкой, которая недавно потеряла своего отца. Мое неожиданное положение очень напугало меня. Твой родной отец был моим первым парнем, — красивый, дерзкий молодой человек с диким огнем в глазах и беспокойным духом, помешавшим мне удержать его рядом. К тому времени, когда я обнаружила, что беременна, он уже исчез из моей жизни.

Пожалуйста, поверь, что я всем сердцем любила тебя и не хотела отдавать. Я просто не видела другого выхода. С тех пор как ты родилась, я вспоминала о тебе каждый день, постоянно думала о том, как ты живешь, счастлива ли ты, как относишься к себе.

Пожалуйста, если когда-нибудь ты почувствуешь, что готова встретиться со мной, позвони или напиши мне.

С любовью,

Эстер.

В полдень я спустилась вниз и, свернувшись на диване, наблюдала за ловкими движениями Жака, который работал не покладая рук. За прошедшие дни, выкраивая время между текущими поручениями, он почти закончил заказ Джона. С помощью тряпки, которую Жак аккуратно держал в незапачканных руках, он втирал масло в древесину. Жак выглядел умиротворенным. Я понаблюдала за ним и поняла, почему он так счастлив. В его движениях ощущалась легкость. Жаку доставляли удовольствие такие простые вещи, как цвет и структура дерева, его идеальные пропорции и совершенство. Жак стал мастером своего дела, и работа полностью поглощала его.

Когда он отложил инструменты, чтобы пойти пообедать, ход моих мыслей снова изменился.

Мне было необходимо вернуться в Лондон. У меня оставалось только пятнадцать дней до выставки, и нужно закончить серию «Обладание». Но меня ждет еще одна встреча. Я должна совершить заключительную поездку в Париж.

46

Она является самым знаменитым женским портретом, — и именно поэтому я не выбрала ее для своей серии. Кажется, в том, чтобы изображать перед публикой Мону Лизу, есть что-то предсказуемое. Тем не менее, работая над серией «Обладание», я постоянно вспоминала ее лицо. В некоторой степени в каждой моей героине присутствовали черты женщины, чье изображение является знаменитым шедевром Леонардо да Винчи. Я никогда раньше не понимала ее значимости для истории искусства, несказанной популярности, выказываемого ей почтения и причин ее бесценности. Я считала ее популярность, как и свою, результатом неуклонного роста цен на произведения искусства и рекламы в прессе.

Каждый выбранный мною портрет символизировал определенную черту в женщине, и теперь мне стало ясно, что в Моне Лизе есть они все. Красота, дипломатичность, сексуальность, власть, непорочность, эстетическая привлекательность и миф, — все они отражены на ее лице. В разной степени, разумеется, в зависимости от вашей точки зрения. И это ключ к ее успеху — и моей неудаче. Истинная ценность искусства заключается не в качестве наложения красок на холст. Главное для искусства — это чувства, которые испытывает зритель. И художник и модель сами по себе еще ничего не значат. Все определяет объективный взгляд постороннего наблюдателя. Настоящие шедевры, как я теперь поняла, позволяют зрителям ощутить, что происходит по ту сторону рамы.

Одному Богу известно, о чем думала Мона Лиза, когда позировала для Леонардо. Она напоминает двойное зеркало. Глядя на нее, кажется, что смотришь на себя. Эва заставила меня задуматься над тем, кто я есть на самом деле. И когда я находилась в тишине французского дома Джона, пытаясь осознать зарождение новой жизни внутри меня, шедевр Леонардо всплыл в моем сознании. Мона Лиза великодушная и добрая, спокойная и уверенная в себе, чуткая и вечная. Она словно понимает, что мне нужно, и осторожно открывает мне мой внутренний мир. И только сейчас я, наконец, начала находить ответы на мучавшие меня вопросы.

Мне вспомнились мудрые слова Гая, сказанные им тогда в Париже, перед эскизом Леонардо, изображающим Изабеллу д’Эсте. Я спросила, была ли она беременна, когда позировала художнику; своим глубоким пониманием Изабеллы я почти выдала собственную тайну. Но Гай, казалось, этого не заметил и ответил лишь, что некоторые историки считают, будто беременной была как Изабелла, так и Мона Лиза.

— Взгляни на их круглые лица и располневшие фигуры, — сказал он, — и посмотри: ни у одной из них нет кольца.

По иронии судьбы, оказалось невозможным рассматривать картину в тишине, наслаждаясь ее совершенством. Когда я приехала в Лувр на этот раз, перед картиной стояло плотное кольцо туристов, высоко поднявших фотоаппараты, и лицо Моны Лизы то и дело озарялось вспышками. Все были взбудоражены. Посетители музея осознавали, что, возможно, стоят перед самым гениальным произведением. Но никто по-настоящему не видел ее — все были слишком заняты разглядыванием известного шедевра в объектив фотоаппарата. Я вспомнила о многочисленных преследованиях прессы, об аукционе, о фотографах, следовавших за мной по пятам и ставших практически моей тенью, и испытала сочувствие по отношению к Моне Лизе, желание спрятать ее за пуленепробиваемым стеклом.

Медленно, но решительно я прокладывала себе дорогу через толпу, чтобы встать прямо перед портретом. Люди толкали меня, чтобы иметь возможность сфотографировать картину, но я не сдвинулась с места. Казалось, что Мона Лиза узнала меня и смотрела, не обращая внимания на остальных. От нее исходили материнская доброта и душевная чуткость, связанные с ее деликатным положением. Ее проницательные глаза смотрели на меня, словно теперь у нас был общий секрет. В этот момент Мона Лиза неизбежно стала одной из героинь моей серии. Через несколько минут я оставила ее и пошла через галереи знаменитого музея к выходу, не удостоив взглядом ни одну из картин. Я вышла в парижский солнечный день и глубоко вдохнула.

Теперь было сложнее включить образ Моны Лизы в окончательный вариант проекта «Обладание». Ясно было одно — она должна стать частью выставки. Потому что, в конце концов, именно она завладела моим сознанием. И теперь я поняла, что ее влияние всеобъемлющее. Ее можно найти не только в Лувре, постоянном ее местопребывании, но и в любом женском образе, в котором, так или иначе, заключаются ее черты. Ее отражение можно встретить не только на женских лицах, то также и на мужских; ее душа присутствует в каждой деревне, городе, во всем мире. Во всех нас есть частичка ее неземного, но в то же время такого человечного образа.

Лицо Моны Лизы было использовано в самых масштабных рекламных кампаниях, чаще, чем любая другая картина, и таким образом я нашла «клей», необходимый мне для смысловой связки серий. Скрытая реклама опасна, а если открыто использовать объект, то об этом нужно упоминать. Но, если дело касается выставки, насколько мне известно, законом не запрещается на некоторое время повесить понравившуюся репродукцию на стену. Так я и сделаю. В похожем на пещеру зале, отведенном мне галереей Тейт, я установлю проекторы, и на стенах, между семью экранами с моими выступлениями будет отражаться фотонегатив лица Моны Лизы. Она будет быстро появляться и исчезать таким образом, чтобы глаз не успевал ее замечать, но подсознание улавливало ее присутствие.

Каждый фильм начинается с демонстрации шедевра, затем экран постепенно затемняется и идет мое представление. Рядом будут стоять манекены в моих костюмах и с соответствующими аксессуарами, и к каждому будет прилагаться открытая книга, выбранная для каждой из героинь. Я также напишу историю каждого шедевра — сквозь призму моих собственных ощущений и догадок, а не в стиле учебников по истории искусства. Зрители узнают об одинокой старости Кристины, о незнатном происхождении Мари, ее осуждаемом родней мужа браке и ножевой ране, нанесенной ее изображению на чердаке. Они увидят, как старела всеми позабытая Викторина, в то время как стоимость ее портрета неуклонно росла; поймут, в чем состоит истинная ценность канонизированной Марии. Затем они смогут узнать о власти денег, которую олицетворяла Изабелла; увидят цену любви и эстетического совершенства в истории миссис Лейлэнд и, наконец, станут свидетелями двоякого толкования мифа о Юдифи.

Выставка будет заканчиваться моим открытым пустым сундуком. В нем останутся лишь визитные карточки со знаками отличия и пустые коробки. В центре зала я поставлю большое количество зеркал, которые будут блестеть в свете ламп и отражать публику, словно большие экраны, показывающие зрителям их же самих. На зеркалах будет отпечатано уравнение моей истинной стоимости: 665000 фунтов стерлингов/140 фунтов = 4750 за фунт.

Это и есть я: зеркала — само название которых созвучно с моим именем[27] — и пустая ваза, ожидающая отзывов о моем представлении и о семи выбранных мною героинях, в то время как свет экранов будет падать на меня настоящую. Что касается моей личности, я в последний раз полностью выставлю себя на всеобщее обозрение. Надеюсь, что этим я не расстрою и не разочарую своих поклонников. Я знаю, что пора, наконец, начать отделять спектакль от реальности. И я решила сделать откровенное признание.

47

К моему разочарованию, когда я вернулась в Лондон, Эйдан уже уехал в Нью-Йорк. Он оставил сообщение, где говорил, что пробудет там всего пару дней, что хочет увидеться с Сэмом и попросить Бена и Грега повременить с заключением сделки, пока я не приму решения. Было также сообщение от Билли, он просил прийти к нему в Национальную галерею. Это было неспроста. Билли обращался только в особенных случаях, и у меня закралось подозрение, что темой разговора станет Эйдан.

Я оказалась права.

— Ты поступаешь неправильно.

На холстах Билли теперь красовались реалистические изображения масляными красками с вкраплением кусочков меха и черного бархата. На вешалке больше не висели кроличьи шкурки. Вместо них я увидела последний пейзаж Барбоура. Кажется, Билли стал настоящим деревенским жителем.

— Так ты об этом хотел поговорить? — спросила я.

Билли усердно работал, периодически стряхивая лишнюю краску с кисти. Я наблюдала за ним с противоположного конца студии. До меня доносился шум машин с улицы. Это была последняя неделя, которую Билли проводил в своей студии в Национальной галерее.

— Я собираюсь уйти из этой студии, — задумчиво проговорил он. — Но я слишком привык работать среди великих мастеров. Каждый раз перед созданием нового произведения я выхожу в галерею и черпаю там идеи. Это чертовски увлекательно!

Я села на деревянный стул и принялась ждать, когда Билли закончит. Наконец он выложил кисти на боковом столике в ровную линию и поставил передо мной табуретку. Сев на нее, он взял меня за руки. Кожа на его ладонях показалась мне удивительно грубой.

— Эстер, я думаю, что ты не права.

Меня изумила прозвучавшая в его голосе искренность. Интересно, сколько раз он репетировал эту сцену, — возможно, даже перед Эйданом.

— Продолжай, — настороженно сказала я.

— Эйдан всего лишь выполняет свою работу. Он старается сделать для тебя все, что может. Мне кажется, ты не понимаешь, насколько это сложно. Он по-своему гениален, ты же знаешь.

Конечно, я предвидела подобный разговор. Эйдан и Билли всегда были похожи. Как и Эйдан, Билли — азартный игрок. Билли было выгодно, чтобы я взялась за новый проект Эйдана. Но все это уже не имело значения. Я действительно рада, что Эйдан ведет мои дела, но сейчас меня больше интересовало не искусство, а наши с ним отношения. Но я не собиралась обсуждать это с Билли, о таких вещах можно говорить только с Эйданом.

— Знаешь, Петра предупреждала меня в Париже перед аукционом. Она сказала, что деньги могут повредить нашим с Эйданом отношениям. И, возможно, поэтому я поставила на первое место осуществление проекта. Я хотела, даже нуждалась в том, чтобы довести его до конца. Хотя и не предвидела возможных последствий.

— Может, Петра просто завидует вам с Эйданом? — уже увереннее предположил Билли.

Я усмехнулась.

— Я не шучу, Эстер, — теперь его голос звучал чуть раздраженно. — Петре всегда хотелось иметь то, что есть у тебя. И я уверен, что это желание распространяется и на Эйдана.

Я не верила Билли. В конце концов, я не просто не хотела ему верить. Может быть, он таким образом ищет во мне слабину, чтобы заставить изменить свое решение. Ведь если я соглашусь участвовать в проекте Эйдана, это будет на руку всем художникам его галереи.

— Помнишь, ты как-то говорил мне, что все мы нуждаемся в переменах?

Билли выпустил мои руки и пригладил волосы на голове.

— В переменах, но, черт побери, не в конце света!

— Возможно, ты считаешь меня наивной, — продолжала я. — Не исключено, что я такой и была. Но меня воспитали на определенных идеалах, и с недавнего времени они стали для меня много значить. Я не хочу больше безраздельно принадлежать своему агенту — ни в профессиональном плане, ни в каком-либо другом. Не нужно рассказывать мне, какой Эйдан талантливый бизнесмен. Мне это известно. Но в настоящий момент покорение новых горизонтов в мире искусства больше не имеет для меня такого значения, как раньше. Я хочу развиваться в другом направлении. И желательно без преследующих меня фотообъективов.

Билли снова взял меня за руки. Но на этот раз его пожатие было крепче.

— Это его убьет, Эст. Ты знаешь, как он тебя любит. Он тебя боготворит! Эйдан потеряет цель в жизни, если ты его бросишь.

— А кто говорит, что я собираюсь его бросать? — спросила я.

На минуту Билли страшно смутился, затем прикрыл рот рукой, чтобы сдержать смех.

— Ты действительно хочешь сказать, черт возьми, что не бросаешь его?

— Да, черт возьми.

Билли рассмеялся, затем крепко обнял меня.

— Господи, Эстер, ты его ужасно напугала!

Я на секунду отстранилась.

— Подожди, Билли. Я еще не обсуждала это с ним. Может, узнав о моих новых планах, Эйдан сам не захочет со мной оставаться.

Теперь я знала, чего хочу от будущего. Если бы это было возможно, я бы вышла замуж за Эйдана и осталась с ним в Лондоне. Мне также хотелось, чтобы Жасмин приехала и стала членом нашей семьи, желательно до появления нового ребенка. И, если мы сможем себе это позволить, я хотела бы приобрести новую квартиру в Нью-Йорке, куда мы приезжали бы раз в три или четыре недели, чтобы увидеться с Сэмом. Он также может приезжать к нам в Лондон, возможно, даже будет жить здесь и ходить в школу, если Каролин и Соня позволят. Мы продадим две наших квартиры в Лондоне и купим настоящий дом — с комнатами для Сэма и Жасмин и для их будущего братика или сестрички, а также со студией для меня: небольшой комнатой с хорошим освещением, где я снова смогу рисовать.

Таковы были мои новые мечты, но впервые в жизни я рассматривала их как конкретные задачи. Тем не менее на моем пути имелось два препятствия. Первое — это то, что Эйдан сейчас в Нью-Йорке и, судя по всему, хочет жить там, а второе — Жасмин. С тех пор как я отправила ей письмо, прошла неделя, а она все еще не прислала мне никакого ответа. Я понимала, что нужно терпеливо ждать, что прошло не так уж много времени, но меня постепенно начинала охватывать тоска. До открытия выставки оставалось всего шесть дней, и я была занята подготовкой серии «Обладание». Обычно работа избавляла меня от личных переживаний, но в этот раз все было по-другому: Жасмин занимала все мои мысли.

48

Линкольн Стерн с застенчивой мальчишеской улыбкой протянул мне DVD-диск.

— Лучше бы ты меня не доставал, Линк, — угрожающе сказала я, но он видел, что я улыбаюсь.

Он с ухмылкой пожал плечами и ответил:

— Мы сделали все, что могли.

— Я скажу свое мнение только после того, как увижу сама.

Ожидался приезд Петры, мы планировали провести с ней вечер на розовом замшевом диване и вместе посмотреть документальный фильм о проекте. Она вошла в мою квартиру и сразу же разрыдалась. Не стоит рассказывать ей о моих печалях — у нее есть свои.

— Я всегда знала, что он не стоит тебя.

Она резко взглянула на меня.

— Я всего лишь пытаюсь быть с тобой честной, — добавила я.

Петра слабо улыбнулась и опять заплакала.

— Ну, успокойся. Давай лучше посмотрим, как Эва с Линкольном рассказывают обо мне всякие небылицы. Это тебя развеселит.

Фильм начинался со старой съемки, где мне шесть лет, я сижу на дереве и болтаю ногами. На мне джинсы-клеш и синяя майка в цветочек. У меня длинные темные вьющиеся волосы. Меня можно принять как за мальчика, так и за девочку. Звучал прокуренный голос Джаггера, исполнявший хит «Дикие лошади», затем музыку убавили, и мы услышали голос Линкольна: «Эстер Гласс была воспитана своей матерью — известной писательницей-феминисткой, в Икфилд-фолли в Оксфордшире — одной из тех общин, которые появлялись в шестидесятых, просуществовавшей дольше других».

Я застонала и зарылась головой в подушки. Как я и предполагала, Петра разразилась громким смехом. Целью фильма было подробно показать мое детство, сделав упор на его исключительности. Эва предоставила им несколько снимков. Среди них были фотографии из моего детства и юности, а также снимки моей семьи и всех членов общины. Тут на экране появилась Эва, с тем самым, сделанным прошлой зимой интервью. Она сидела в своем кресле перед искусственным камином. Увидев кадры из своего детства, я странным образом ощутила, что моя любовь к ней растет. Она говорила добрые и великодушные вещи. В этом фильме Эва казалась очень красивой. Я начала вспоминать о ней то, что давно забыла: как она убирала волосы с моего лица, когда будила меня по утрам, как водила меня в школу, напевая глупые стишки, которые мы с ней сами сочинили. В фильме Эва рассказывала о моей любви к свободе, о том, как остро я чувствую лицемерие, о моих постоянных поисках смысла жизни и неутолимой жажде, которую я испытываю к искусству. Она говорила, что эти качества проявились еще в раннем детстве. В ее голосе звучала уверенность, гордость и любовь. Слушая ее, я начинала видеть перед собой человека, которого никогда до этого не знала.

Неужели я такая, какой она меня представляет? Если да, то в какой момент я потеряла веру во все, о чем она с таким воодушевлением рассказывает? Возможно, в глазах моих поклонников я такая и есть. С появлением в моей жизни Жасмин я впервые задалась вопросом о собственной значимости. Но является ли это реальностью, или, может, это всего лишь проявление моего идеализма? Я вспомнила детство, все наши игры в прятки и поняла, что, по крайней мере, тогда была совершенно и безоговорочно счастлива.

49

У Эйдана был усталый голос. Он только что вернулся из Нью-Йорка.

— Мы можем встретиться? — жалобно спросила я.

— Конечно, Эстер. Где?

— В нашей квартире в Сохо сегодня вечером, — ответила я.

Я опять надела бурку и уехала из Боу. С тех пор как я отправила письмо, прошло десять дней, а ответа от Жасмин все еще не было. Хотя я знала, что процесс удочерения будет очень сложным — сначала нужно обратиться в специальное агентство, потом послать необходимые документы Жасмин, и кто знает, может, ее родители перехватят письмо, — но, даже зная все это, я чувствовала себя удрученно.

Я позвонила в дверь, и Эйдан впустил меня. Я сняла бурку, и мы молча легли на кровать. Эйдан заложил руки за голову и не прикасался ко мне. Он выглядел очень уставшим.

— Я пришла поблагодарить тебя и извиниться, — начала я.

Эйдан не ответил. Он тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Эйдан, существует так много вещей, которые я от тебя скрывала.

Он открыл глаза и вопросительно посмотрел на меня.

— У тебя есть кто-то другой?

Я печально покачала головой.

— У меня никого нет, Эйдан, и никогда не было. — Я помолчала. — Дело во мне самой, — тихо сказала я, — ведь у меня есть прошлое, история, которая началась еще до тебя.

Наступила ночь, а я все пыталась рассказать Эйдану о Жасмин. Это было очень сложно, потому что, как мне казалось, необходимо так много всего объяснить, — и в то же время я с большим трудом подбирала слова. Я так давно потеряла ее и помнила о ней совсем чуть-чуть. Почувствовав, наконец, что сказано все, я замолчала и стала слушать звуки ночного Сохо. А когда сквозь шторы начал проникать свет, я вспомнила другую ночь, много лет назад, когда мы с Эйданом так же лежали в его квартире на Брик-лейн, которая находится совсем недалеко отсюда, за углом. Эйдан тогда разделил со мной всю горечь своего прошлого, обнажил свои раны. Почему мне потребовалось целое десятилетие, чтобы поверить ему до конца и сделать ответное признание?

— И что же ты собираешься делать теперь, Эстер? Могу ли я помочь тебе найти ее? — спросил Эйдан, когда я закончила.

— Прежде чем мы будем вносить в нашу жизнь какие-либо перемены, мне необходимо знать, что у нее все хорошо и что она во мне не нуждается, — сказала я.

— Я понимаю и сделаю все, что смогу, — ответил он. — Бен готов спонсировать твое творчество, независимо от того, где ты будешь жить, но я по-прежнему хочу основать компанию.

Мы все еще лежали на кровати, но теперь Эйдан обхватил меня сзади ногами и уперся грудью мне в спину.

Я помолчала. Затем произнесла:

— Я также хочу, чтобы ты стал хорошим отцом моему ребенку.

— Ты хочешь еще ребенка? Ты уверена, что готова к этому? — спокойно спросил Эйдан.

— Уже поздно об этом спрашивать.

Я почувствовала, как тело Эйдана напряглось.

— Ты беременна?

— Конечно, — я повернулась и посмотрела в его прекрасные глаза: они были полны слез. — Почему все плачут, когда я сообщаю им хорошие новости? — спросила я. Затем поняла, что не могу больше сдерживать свои чувства. Меня душили рыдания.

Когда, наконец, мы оба успокоились, я снова заговорила и рассказала Эйдану о моих мечтах. Он обещал претворить их в жизнь, чего бы это ни стоило. Но осуществление некоторых наших решений не зависело от нас.

50

— Что ты наденешь?

— Я собираюсь уйти с гордо поднятой головой.

— Уйти?

— Не волнуйся, ты скоро все поймешь.

— Хочешь, я что-нибудь тебе сошью?

— Что, за пять дней?

— Ты знаешь, что я приложу все силы.

— Нет, Петра, не стоит беспокоиться, это должен быть наряд Мари. Ведь все началось с нее.

От Жасмин никаких новостей, ни звука.

Толпа приветствовала нас, когда мы с Эйданом вышли из машины и зашагали по красному ковру, постеленному специально для VIP-персон, к широко распахнутой пасти входа в галерею Тейт Модерн. Я остановилась и принялась позировать: сначала с левой стороны, затем с правой. Фотографы были ненасытны, а пришедшая поглазеть на звезд толпа создавала большой шум. Если не ошибаюсь, они скандировали мое имя.

Мне приятно было вновь почувствовать себя мадам де Сенонн. Я решила в полной мере насладиться этим моментом восхищения со стороны публики и прессы. Он может больше не повториться. Странно, но в наряде Мари я ощущала себя абсолютно естественно, хотя швы теперь врезались в мою кожу, а грудь увеличилась с тех пор, как я последний раз надевала искусно сделанный Петрой корсаж. Я была как никогда благодарна Энгру за прекрасную старинную шаль на его картине. Она обволакивала меня, делая неуязвимой для любопытных глаз.

В длинном холле толпились приглашенные. На выставку не пускали никого, пока не приедут художники и не устроят свой собственный частный просмотр. Нас провели мимо собравшейся толпы. Эйдан поддерживал меня за талию, и я чувствовала, что его рука дрожит. Мы поднялись на эскалаторе на третий этаж, который был отведен под Международную выставку современных художников. Я вспомнила, что последний раз была здесь с Гаем. В зале почти никого не было, кроме директора галереи Тейт и шести кураторов, занимавшихся организацией выставки. Они воспользовались своим правом первыми осмотреть экспонаты, прежде чем ввалится шумная толпа и помешает серьезному анализу работ.

Директор заметил меня и улыбнулся с нехарактерной для него теплотой. Он быстро подошел ко мне и взял за руку.

— Эстер, позвольте выразить самую высокую похвалу вашему проекту, — решительно сказал он.

Я приходила сюда утром вместе с Джейн и Петрой, чтобы закончить подготовку экспозиции. Но проходя по галерее сейчас, вместе с профессионалами, я с удовольствием заметила, что на данный момент серия «Обладание» является здесь самым интересным экспонатом. Все было сделано замечательно. В эту минуту мне вспомнилась улыбка Моны Лизы.

Начали заходить люди. Я увидела Эву под руку с Линкольном. Она была очень взволнована, из-за чего ее лицо светилось, а глаза ярко горели, как это бывало раньше.

Обнимая меня, она с волнением спросила:

— Все действительно в порядке?

Я кивнула.

Линкольн тоже был взбудоражен.

— Дорогая, я знал, что тебя ждет успех!

Тут я заметила, что все повернули головы к двери. Прибыл какой-то важный человек. Конечно, это была Петра с ее красноречием, достойным античного поэта. Покрой ее костюма потряс всеобщее воображение. Он чем-то напоминал внутреннюю сторону морской раковины, где сама Петра выступала жемчужиной. Ее появление было встречено аплодисментами. Она несла бремя недавно обретенной ею славы с той же непринужденностью, с которой носила свои умопомрачительные платья. Для нее известность никогда не была проблемой. В отличие от меня Петра рождена, чтобы быть знаменитой.

Потом появился Бен. Вдали от своего привычного мира он казался менее величественным и ниже ростом. Когда он заметил меня, его лицо расплылось в широкой улыбке. Он подошел и дружески обнял меня. Мы уже встречались днем и обсуждали мое будущее. Бену были известны мои планы, и нам вместе удалось прийти к некоему соглашению, которое устроило нас обоих. Рядом с ним я заметила женщину с рыже-каштановыми волосами. У спутницы Бена было продолговатой формы лицо и задумчивые зеленые глаза. Она чем-то походила на Изабеллу д’Эсте.

— Я хотел познакомить тебя с Пенни, — сказал Бен.

Женщина улыбнулась, с любовью глядя на него. Бен обнял ее и привлек к себе.

Следующими пришли Гай с Жанной, а за ними сразу же появилась вся нью-йоркская компания: Каролин, Соня, Сэм и Грег, которые, к моему великому изумлению, специально прилетели в Лондон. Эйдан держал их приезд в секрете от меня. Трудно было решить, кого приветствовать первым. На самом деле я хотела поговорить с Гаем, но он как-то затерялся в толпе. Вместо этого я стояла в окружении друзей из Манхэттена и сама удивлялась тому, насколько рада их видеть.

— Мы хотим, чтобы ты вернулась, — просящим тоном произнесла Соня.

— Когда вы, ребята, уже наконец приедете домой?! — воскликнула со смехом Каролин, и, к моему удивлению, Сэм обнял меня.

— Когда вы с папой собираетесь пожениться? — выпалил он.

Все выжидательно посмотрели на меня.

— Ну, если мы надумаем, Сэм, то обещаю, что ты будешь первым, кто об этом узнает.

Он притянул меня ближе и прошептал на ухо:

— Папа рассказал мне про ребенка. Это наш секрет. Я даже маме не говорил.

Я заметила, что приближается мой куратор Джейн. Я взяла Сэма за руку и глазами поискала Эйдана. Он увидел меня и быстро подошел.

— Ты готова к тому, чтобы произнести речь? — спросила Джейн.

Я кивнула и в сопровождении Эйдана и Сэма направилась к небольшой специально оборудованной сцене с микрофоном. Заметив, что мы идем туда, гости собрались вокруг, чтобы послушать, что я скажу. Сначала на сцену поднялся директор галереи Тейт Модерн и в общих чертах рассказал о выставке. Затем он добавил, что я хотела сказать пару слов, и передал микрофон мне. Я медленно поднялась на сцену, зная, что мне предстоит самое сложное выступление в моей жизни.

— Серия «Обладание» стала для меня путешествием в свой внутренний мир, — начала я неожиданно мягким голосом. — До этого момента искусство помогало мне спрятаться за образами воображаемых женщин. Я перевоплощалась в своих героинь, рассказывала о них истории и получала при этом массу удовольствия. Затем появилась «Обнаженная в росписи». Эта работа стала переломной, потому что в ней я была собой и расписывала кожу собственными мыслями. Она также принесла мне известность, которой я не ожидала. Серия «Обладание» — продолжение предыдущего проекта. Я хотела изобразить судьбы реальных женщин, которые скрываются по ту сторону выбранных мною портретов и представляют ценность для всех нас — ту ценность, которая порой игнорируется или занижается прессой и публикой.

Я замолчала. Казалось, я полностью завладела вниманием слушателей, по крайней мере, на данный момент. У меня пересохло в горле от волнения. Я взглянула на Эйдана, и он ободряюще улыбнулся.

— Я надеялась постигнуть истинную сущность своих героинь, спрятанную по ту сторону холста. Но у меня была также и личная причина заняться этим проектом. Я поняла, что нуждаюсь в том, чтобы найти себя. Я решила, что если займусь исследованием судеб других женщин, то смогу лучше понять свой внутренний мир. Как женщина и как художник, я долгие годы смешивала в своих работах реальность и вымысел, и в какой-то момент я поняла, что уже не знаю, кто я на самом деле. И, честно говоря, эта потеря долгое время с облегчением воспринималась мной как освобождение. Но недавно я поняла, что в моей жизни часто происходят небезопасные ситуации, потому что я не умею контролировать себя.

В зале повисла тишина. Люди ничего не любят так, как эмоциональные излияния, подумала я. Эйдан не отрываясь смотрел на меня.

— А сейчас несколько признаний.

После этих слов я улыбнулась, и присутствующие улыбнулись мне в ответ. Я была среди друзей.

— На ближайшее будущее это последний мой проект. У нас с Эйданом Джероком, моим агентом, будет ребенок. Теперь я планирую освоить роль матери и надеюсь, что смогу этим заниматься вдали от любопытных глаз и камер.

По залу пробежал шепот, и я подняла руку, прося дослушать меня.

— И, наконец, самое главное. — Мое горло сжалось от волнения. — Я посвящаю эту работу младшему члену моей семьи. Ее зовут Жасмин. Серия «Обладание» была сделана для нее и для всех девушек ее поколения. Надеюсь, с помощью этой работы они научатся тому, на что у меня ушло тридцать два года, — ценить то состояние, когда принадлежишь сама себе, когда ты сильная, смелая и независимая, а также когда ты любишь и уважаешь себя такой, какая ты есть и какое бы прошлое ни лежало у тебя за плечами.

Меня прервал внезапный всплеск одиноких аплодисментов. Я оглядела гостей и заметила девушку, стоявшую в конце зала. Она была высокая, с фигурой грушевидной формы, длинными темными вьющимися волосами и неземным овальным лицом. Присутствующие повернулись и тоже посмотрели на нее.

Я спустилась со сцены, пока остальные начали присоединяться к девушке и аплодировать мне. Толпа расступилась, и я быстро направилась к ней. Когда я подошла ближе, я поняла, что ее лицо мне знакомо. Девушка была похожа на Кристину Датскую, чье изображение висело тут же, на стене. Возможно, причиной сходства являлся загадочный взгляд или припухшая нижняя губа; а может, их объединяла уязвимость, присущая молодости, а также страх перед тем, что готовит будущее. Сделав еще несколько шагов, я смогла различить цвет ее глаз. Они были непередаваемого серо-голубого оттенка, с зелеными крапинками. Когда я остановилась перед ней, эти глаза взглянули на меня. Шедевр Гольбейна висел справа от нее. Искусство и жизнь находились рядом, и я тут же поняла, какое из двух произведений является более великим. Я также знала, какое из них было моим собственным отражением.

Я взяла ее за руку, и у меня возникло ощущение, будто я держу свою собственную кисть или же руку своей матери — руку, сделанную из той же плоти и крови, что и я. Дотронувшись до девушки, я почувствовала себя увереннее и совершеннее, чем прежде. Я долго и пристально смотрела ей в глаза, и губы девушки тронула легкая улыбка. И тогда я совершенно точно поняла, что нашла, наконец, то, что искала много лет: я только что лицом к лицу столкнулась с моим собственным, настоящим, живым шедевром.

Постскриптум

Проект Эстер Гласс — вымысел от начала до конца, но портреты, которые упоминаются в тексте, — реально существующие произведения искусства. Все изложенные истории женщин, изображенных на картинах, основаны на фактах, однако в некоторых деталях присутствует художественный вымысел для того, чтобы придать повествованию достоверность. Как, например, покупка Беном Джемисоном восхитительной картины Россетти «Мона Росса», изображающей миссис Лейлэнд. Вокруг фотографий Викторины Меран ходит много слухов. К сожалению, я не смогла дойти в исследовании до конца; Гай в своем открытии лишь принимает желаемое за действительное. Зато найденная Петрой шаль с картины Энгра действительно была в продаже, когда я писала эту книгу. Если бы я только могла, как Эстер, позволить себе ее купить!

Об авторе

Миранда Гловер преподавала английский в Оксфорде, потом занялась издательской деятельностью, специализируясь на искусстве, дизайне и интерьере. Она выпустила несколько удачных книг и завоевала себе достойное место в творческой среде как автор справочников по искусству.

Миранда замужем за фотографом, у них двое маленьких детей.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Галерея Тейт (Tate Gallery) — Национальная галерея живописи Великобритании, осн. в 1897 г. (Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.)

2

Харди (Гарди) Томас (1840–1928) — английский писатель-реалист.

3

Тэсс д’Эрбервилль — героиня романа Т. Харди «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» (1891).

4

Натурфилософия — философия природы, умозрительное истолкование природы, рассматриваемой в ее целостности.

5

Густав Климт (1862–1918) — австрийский живописец. Для его творчества характерны плоскостные, орнаментальные символические портреты и пейзажи в стиле модерн, выполненные мозаичными цветовыми пятнами.

6

Ханс Гольбейн Младший (1497–1543) — немецкий живописец и график. Представитель Возрождения. Точным, четким портретам кисти Г. и картинам на религиозные темы свойственны реализм, ясность и величие искусства Ренессанса, монументальная цельность композиции.

7

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) — английский философ, родоначальник английского материализма.

8

Таксидермист (от греч. taxis — устройство и dèrma — кожа, шкура) — мастер по изготовлению чучел животных.

9

Симона де Бовуар — французская писательница, жена Ж.-П. Сартра.

10

Первая империя — период правления во Франции императора Наполеона I (1804–1814 гг. и 1815 г.).

11

Францисканцы — члены первого «нищенствующего» монашеского ордена, основанного в Италии в 1207–1209 гг. Франциском Ассизским.

12

Прерафаэлиты — английские художники и писатели второй половины XIX в., стремились к возрождению «наивной религиозности» средневекового и раннеренессансного искусства.

13

По-английски имя героини пишется Esther и состоит из шести букв.

14

Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901) — французский график и живописец. Мастер острых, порой язвительных, характеристик.

15

Джексон Полок (1912–1956) — американский живописец, в 40-х гг. выступил как глава «абстрактного экспрессионизма».

16

Раушенберг Роберт (р. 1925) — американский живописец, график, основоположник поп-арта.

17

Уорхол Энди (1931–1987) — американский художник, график, основоположник поп-арта.

18

Оден Уистен Хью (1907–1973) — англо-американский поэт, драматург, критик, оказавший большое влияние на современную поэзию мастерским использованием повседневного языка и разговорных ритмов.

19

Так называли поэтов, выступавших на улицах и читавших свои стихи под аккомпанемент джаза. Течение в американской литературе. К нему принадлежали Лоуренс Ферлингхетти и Ален Гинсберг.

20

Гартман Виктор Александрович (1834–1873) — русский художник и архитектор, один из основоположников «русского стиля» в архитектуре.

21

Имеется в виду Вена.

22

Альбрехт Дюрер (1471–1528) — немецкий живописец и график. Основоположник немецкого Возрождения.

23

Я хочу поехать в больницу.

24

Вы больны, мадмуазель?

25

Моя мать Эва. Я хотела бы увидеться с врачом. (фр.) (Прим. перев.)

26

Т. е. «скандал с Эстер». См. «Уотергейт» — знаменитый скандал в истории США, связанный с тотальным телефонным прослушиванием.

27

Зеркало по-английски звучит так же, как и фамилия героини — «glass». (Прим. перев.)

Content

Миранда Гловер
Шедевр

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Постскриптум

Об авторе

Примечания