laventadorn

Вернись и полюби меня (Come Once Again and Love Me)

Аннотация

Переведено на русский язык: otium

Ссылка на оригинал: http://www.fanfiction.net/s/7670834/1/

Фандом: Гарри Поттер

Персонажи: Северус Снейп/Лили Эванс (Поттер), Эйлин Принц, Ремус Люпин, Сириус Блэк

Рейтинг: R

Жанр: Angst/AU/Drama

Размер: Макси

Статус: Закончен

События: Воскрешение мертвых, Времена Мародеров, Путешествие во времени

Саммари: После смерти Северус просыпается, ожидая от загробной жизни чего угодно – но только не того, что ему снова будет шестнадцать. Да что же это за фокусы такие?! Но погодите – Лили тоже вернулась... из 1981 года? Возможно, это второй шанс – вот только на что?

Комментарий автора: Дисклеймер: персонажи и идеи принадлежат Роулинг, автор денег не получает, а я как переводчик тем более.

Название фанфика - последняя строка баллады Greensleeves, "Зеленые рукава".

Страница произведения: http://www.fanfics.me/fic63169

Глава 1

Тогда

"Взгляни... на... меня..."

И — о чудо — мальчишка его послушался; наверное, потому, что речь шла о таком пустяке, что не имело значения, выполнит он эту просьбу или нет. Но полумрак в хижине скрадывал цвета, и зеленые глаза казались темными. Видны были только черты лица — а значит, с тем же успехом над Северусом мог стоять этот кретин, мальчишкин отец. Как смотрел бы на него Поттер-старший, если бы это и впрямь был он? Как младший — словно не определившись, ужасаться ему или ликовать?..

И как посмотрела бы на него Лили, если бы он умирал у нее на глазах — неужели точно так же?

Мир начал ускользать от него — так утекает вода в водосток, так иссякает поток эмоций под натиском окклюменции, так уплывают к легилименту воспоминания — воронки в прошлое того, с кем установлена даже мимолетная связь...

Ибо, как известно каждому легилименту, глаза — это и впрямь врата души.

Сейчас

Темнота. Да, он полагал, что там будет темно.

Прохлада. Что ж, и в этих ожиданиях он не обманулся.

У него было тело. В нем ощущалась тяжесть, подозрительно похожая на ту вялость в мышцах, какая бывает перед пробуждением; под лопатками было что-то мягкое — оно продолжалось подо всем туловищем, до самых икр и пяток; живот словно провалился к позвоночнику — но он всегда чувствовал себя так, когда лежал на спине...

Это была кровать?.. И премерзейшая, если судить по выпирающим из матраса пружинам. Не вполне соответствовало прогнозам, но и удивляться особо нечему. Безотрадному посмертию — поганая мебель а-ля детство.

В воздухе витал какой-то запах. Нафталин?..

Северус открыл глаза.

Потолок с трещиной, похожей на Нил на картах Африки. Грязные драные обои. Узкое окно без штор, запотевшее изнутри и занесенное снегом снаружи, — сугробики на отливе прижимали к стеклу свою несвежую изнанку. Надсадное дребезжание калорифера под окном. Книги, пыль, ободранный платяной шкаф. Распахнутый школьный сундук, извергший на грязный пол ворох нестираных мантий. И незабываемое амбре нафталина и тушеной капусты.

Он угодил в свою сраную детскую.

Северус сел — тело снова атаковали пружины. Ничуть не изменившаяся комната с нового ракурса вызывала все то же отвращение. Судя по проблеску сдобренного злостью удивления, он всерьез ожидал, что та превратится во что-то другое.

Это преисподняя? Если так, то дьявол основательно просчитался: Северус, конечно, терпеть ее не мог, но до персональной пыточной камеры на ближайшую вечность это уебище явно не дотягивало — на это имелись куда более серьезные претенденты. Значит — чистилище?..

Он поднялся с постели. Что-то упорно не сходилось. Возможно, виновата была школьная мантия? Северус совершенно забыл, как от них чесалась кожа, — как и то, что в детстве носил их дома, потому что вся его маггловская одежда была куплена в секондхенде и не подходила по размеру.

Он осторожно дотронулся до шеи; провел по ней всей ладонью. Никаких ран. Зеркал в его комнате отродясь не водилось — пришлось выйти в коридор и добраться до ванной.

Из заляпанного зеркала над умывальником на него смотрел подросток.

Северус вытаращился на него в ответ. Зажмурился, протер глаза и уставился снова. Уже почти собрался повернуться вокруг себя и хлопнуть в ладоши — старинная защита от сглаза, весьма смахивающая на какой-то предрассудок, — но так и остался стоять на месте, таращась на себя и думая... то есть не думая — совсем ни о чем. В голове была только пульсирующая пустота.

Потом разум заработал снова — как калорифер, ненадолго поперхнувшийся собственным паром. Господи, сколько же лет он не пользовался калорифером — да с тех самых пор, как стал взрослым... Твою мать — он же взрослый, ему тридцать восемь лет, тридцать восемь, ебать их, лет, и он должен был загнуться, когда эта пиздоблядская змея его угандошила — вырвала глотку и оставила подыхать в агонии и луже собственной крови...

Неосознанно он вцепился ногтями в предплечья — но это была лишь память о яде, только призрак вскипающей в жилах крови. Должно быть, он все-таки прокусил ту капсулу в зубе, иначе все не закончилось бы так быстро — а может, и закончилось, если была разорвана сонная артерия. Северус не мог сказать, отчего Темный Лорд не прибил его любимой Авада Кедаврой. Но момент изменить традиции был явно выбран неудачно, поскольку Убивающее проклятие разом помешало бы ему доделать то, что было необходимо мальчишке.

Альбус как-то сказал, что Темный Лорд всегда был себе злейшим врагом. Северус подозревал, что вряд ли это следовало трактовать настолько буквально, однако сей грандиозный ум раз за разом умудрялся вырыть самому себе яму. Победил ли его мальчишка в итоге?.. Или же он, как и Северус, так и не дожил до финала?

Не то чтобы это имело какое-то значение. Северус умер, в этом он был уверен, а мертвым класть с прибором на проблемы живых — в этом-то и смысл смерти. Нет, единственное, что его теперь занимало — это абсолютная нелепица, творившаяся вокруг. И прыщики на лице вместо привычных морщин. Удивительно, насколько гладким выглядел лоб, если перестать хмуриться.

Что ж, любуясь на себя в зеркало, никаких ответов не найти. К тому же он и так слишком хорошо знал это лицо — огромный нос, волосы сосульками и гримасу оскорбленного негодования.

Он снова вернулся в спальню — к запаху нафталина и лязгу обогревателя — и попытался присесть за письменный стол, пребывавший в разгроме и беспорядке, но тут же вскочил, когда стул под ним предупреждающе заскрежетал, и неожиданно почти уткнулся носом в настенный календарь.

Если он только не забыл оторвать страницу — каковую возможность в его случае было необходимо учитывать, — на дворе стоял декабрь тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Причем невесть почему он еще и обвел тридцать первое число жирным черным маркером — вот нахуя, спрашивается? Достали со своим Новым годом...

Северус опустился на кровать. Несмотря на источающий тепло калорифер, в комнате было зябко — но не так, как в подземельях. Тут была совсем другая стужа — сорта "дерьмово утепленный дом".

Завернувшись в пропыленное стеганое покрывало, он откинулся назад, прижавшись к стене затылком и продолжая смотреть на календарь.

Декабрь семьдесят шестого.

Возможно, он недооценил это место. Если окажется, что календарь заслуживает доверия, то это означает, что он уже успел потерять Лили — в первый раз из многих.

Двадцать третье декабря года тысяча девятьсот семьдесят шестого.

Может, это шанс прожить жизнь заново?

Он почти не дал себе додумать ироничную мысль, что за такую возможность многие охотно согласились бы умереть — ибо это означало, что весь его предыдущий жизненный путь свелся к какой-то хуеватой репризе. Особенно с учетом того, что в итоге ему снова шестнадцать. Если Северус и мог возненавидеть что-то сильнее, чем собственный пубертатный период, то только перспективу пережить его во второй раз.

Строго говоря, ему было не шестнадцать, а почти семнадцать, но какая в жопу разница? Все равно это рождественские каникулы шестого учебного года. Хорошо уже то, что не придется снова сдавать СОВ, и доза "подросткового периода дубль два" свелась к абсолютно необходимому минимуму. Не то чтобы он вообще понимал, какая от него польза — разумеется, он мог бы провести время гораздо продуктивнее, если бы вернулся в то время, когда уже вступил в ряды Пожирателей Смерти?.. При всем желании он никак не мог сообразить, почему его закинуло в дубликат именно этого дня, в эту странную промежуточную точку между двумя основополагающими вехами, когда с момента разрыва с Лили уже прошло добрых девять месяцев, но до принятия Метки оставалось еще почти десять. Какой в этом смысл?

За тридцать восемь невеселых лет природный пессимизм Северуса сцементировался в железобетонное кредо. Причина могла оказаться охуительно веской, но ее могло ни хуя и не быть, причем с равной степенью вероятности.

Если он в чем и был сейчас уверен, так только в том, что не хочет больше находиться в этом богом забытом месте ни минуты. Откопав под грудой одежды на полу свою единственную куртку — унылые обноски из секондхенда, — он вышел на улицу, удачно избежав встречи с обоими родителями, беззвучно затаившимися где-то в недрах дома.

До Рождества оставалось всего ничего, и Новый год неуклонно приближался с каждым чуть заметным удлинением светового дня. Уже перевалило за пять часов, и на улице совсем стемнело; однако в те годы эта окраина была еще заселена и обжита, и там, где не горели хаотично натыканные фонари, дорогу озарял льющийся из окон свет. Они были притиснуты практически к самому тротуару, эти дома, отделенные от него лишь узенькой лужайкой; Северус шел по полосатой мостовой — пятно темного, пятно тошнотворно-электрически-светлого — омываемый обрывками теле— и радиопередач, чужих споров и разговоров, хлопаньем дверей, гудением включенных пылесосов — всей этой шелухой маггловской жизни. Он оставил позади кинотеатр — тот давно закрылся в то время, когда Северус повзрослел и пережил их всех; на фасаде здания красовался плакат — афиша чего-то, именуемого "Звездные войны", с напечатанным внизу "25 мая" — название отдалось в памяти отголоском смутно знакомого.

Он осознал, что не думает совершенно ни о чем, и уже не первую минуту — мимолетное ощущение показалось неожиданно приятным. Свернув на оживленное авеню и минуя закрывающиеся магазины, он знал, даже не глядясь в запыленные витрины, кого видят идущие мимо прохожие. Подростка, довольно уродливого, в одежде с чужого плеча, которому неплохо было бы помыть голову, вылечить зубы и, если получится, вообще превратиться в совершенно другую личность, если он хочет быть принят в приличном обществе. Недалеко ушел от того человека, каким был на момент смерти — каким он вообще когда-либо был, если вдуматься — и все же... Ничего больше — ни для кого больше. Никакой Темной метки — только слишком короткие штанины. Никакого Пожирателя Смерти, шпионящего на обе стороны, только безобразный мальчишка. Эти магглы даже не знали, что его зовут Северус Снейп — для них он был просто безымянный никто.

Удивительно, но сейчас это совершенно не мешало. И было облегчением.

* * *

Он долго бродил по улицам, пока не наткнулся на маленькую закусочную. Сквозь опущенные жалюзи пробивался приглушенный свет, а на двери агрессивно-красными лампочками помаргивала надпись "Открыто". Он зашел внутрь. Отделанная хромом и пластиком забегаловка оказалась пустой, если не считать официантки с сигаретой и измученного вида женщины, читавшей газету за столиком в угловой кабинке.

Официантка неторопливо подошла к нему, чтобы принять заказ. Сигарета свисала у нее между пальцев; рыжеватый уголек тлел в колечке черного пепла. Северус редко сталкивался с этим запахом — от силы два или три раза в год, когда закупался летом в бакалейной лавке, и кто-нибудь из покупателей, взяв в магазине пачку, останавливался на крыльце подымить.

— Что принести? — спросила официантка. У нее был резкий голос; Северус не замечал, что уставился на ее руки — крупные, широкие, с неровно обстриженными ногтями — пока она не поднесла сигарету к губам, одарив его насмешливым взглядом.

— Неважно, — ответил он. Его собственный голос прозвучал бесцветно, потому что это действительно было неважно. — Принеси что-нибудь.

— Попросишь что-нибудь — получишь что-нибудь, — она не угрожала и не предупреждала — просто информировала.

— Значит, это я и получу.

— Это и получишь, — согласилась она и ушла.

Разобравшись с устройством жалюзи, Северус повернул их так, что в окно стала видна улица. Мимо проезжали автомобили, проходили люди. Начал накрапывать дождь, заставив черное зеркало мостовой поплыть отражениями магазинов, машин и беспорядочных огней, которыми магглы разгоняют темноту. Все казалось холодным.

Официантка вернулась с кофейником и непритязательной чашкой и молча налила ему кофе. Сам не понимая отчего, он снова уставился на ее руки, и когда осознал, в чем дело, то почувствовал себя вуайеристом.

Это были мужские руки. Официантка откровенно ухмыльнулась; он глотнул кофе, так и не сказав ни слова, и она вернулась к стойке и снова затянулась сигаретой. На кухне гремела посуда; женщина с газетой неслышно плакала в своем углу — то ли и в самом деле читала, то ли притворялась.

Господи Иисусе, насколько же гнетущее это местечко. Просто охренеть можно; он едва не рассмеялся от восхитительной абсурдности происходящего.

Глядя на газету в руках плачущей женщины, Северус подумал, что зря не прихватил с собой книгу. Без нее он не знал, чем себя занять, а значит, был обречен погрузиться в пучину удручающих мыслей о собственном... настоящем. Или будущем?..

Это если предположить, что все происходящее имело место на самом деле. Пока что все вокруг казалось довольно правдоподобным, а по части информации, поступающей от органов чувств, и вовсе убедительным даже в мелочах, но происходило ли оно в действительности? Он никогда не слышал о том, чтобы людей после смерти забрасывало в произвольно выбранный момент из прошлого. Что это вообще такое, какая-то странная вариация на тему временной петли?..

Не исключено, что это попросту шанс послать все к черту и удрать в Белиз. Или на Крит — он всегда питал слабость к Средиземному морю. Может, к этому и сводится все загробное существование — поначалу испытываешь замешательство, поскольку к посмертию путеводитель не прилагается, а потом оборачиваешь все к своей выгоде и делаешь то, что так и не удалось при жизни...

Дверь закусочной с грохотом распахнулась; Северус машинально повернулся посмотреть, кто это так шумит...

И едва не задохнулся от застрявшего в горле кома, потому что на пороге стояла Лили.

Лили, которую последние семнадцать лет он видел только в чаше думосброса — а значит все равно что не видел вообще; Дамблдор наверняка ввернул бы на этом месте какую-нибудь пакость о том, как магия сердца отличается от магии волшебной палочки, но Северус полагал, что у людей попросту дырявая память. Он совершенно забыл эти веснушки у нее на носу — и лишь увидев их заново, припомнил, как она год за годом (и совершенно безуспешно) пыталась справиться с ними при помощи солнцезащитного крема. Забыл он и эти брови — кончик правой слегка задирался вверх, и это бесило Лили, потому что — как она говорила — бровям положено быть одинаковыми. У Поттера — у младшего, Гарри — были точно такие же брови.

А еще он забыл, как она умела сверкать глазами.

Но эту встречу в маггловской забегаловке незадолго до Рождества он не забыл, о нет.

Потому что ее никогда не было.

Вернувшаяся к его столику официантка изучала посетительницу, скучающе приподняв бровь. Если Лили ее и заметила, то не подала виду, но Северус подозревал, что она слишком увлеклась, пытаясь прикончить его взглядом: разгневанная Лили наблюдательностью не отличалась.

— Северус, — прошипела она, так яростно стиснув зубы, что его имя прозвучало как парселтанг. На мгновение Северус опешил, пытаясь понять, что может быть такого ужасного в сочетании его и обеда в маггловской кафешке, но по зрелом размышлении рассудил, что скорее всего ее вывело из себя что-то еще.

Он ждал, молча глядя на нее, не зная, что тут можно сказать. Когда он представлял себе эту встречу, то всегда умолял о прощении призрак, взрослую женщину, которая уже стала матерью и знала все, что он натворил. Эта же девочка не знала еще ничего.

Сверкнув глазами, Лили открыла рот — и снова закрыла, клацнув зубами и уставившись на него еще более свирепо. Хотя, кажется, теперь она отчасти злилась на саму себя.

— Присаживайся, дорогуша, — наконец сказала официантка. Лили вздрогнула — видимо, действительно не замечала, что в закусочной есть кто-то еще.

— Эм-м... Спасибо, — пробормотала она, густо покраснев — этот цвет никогда ей не шел — и, подойдя к столику, неловко села на диванчик напротив Северуса, пытаясь пристроиться поудобнее на жутком маггловском пластике.

— Хочешь чего-нибудь? — скучающе поинтересовалась официантка. — Кроме как поцапаться?

— Ох... Хм-м... — Лили моргнула, совершенно сбитая с толку. Выражение ее лица странным образом снова напомнило ему Поттера — сына, не отца. Вероятно, это было самое запоздалое открытие в его жизни. Шесть лет он только тем и занимался, что смотрел на мальчика и думал о его матери, и все повторял себе, как он ничуть на нее не похож, абсолютно, совершенно, ни на йоту, если не считать глаз. Они глядели на Северуса с тем же укором, с каким смотрела на него Лили в худший период его биографии; и вот он встретился с ней лицом к лицу, и ее сконфуженная гримаска оказалась совсем как у мальчишки.

— М-м-м... Кофе? — произнесла Лили таким тоном, словно спрашивала разрешения. Официантка молча отправилась за кофейником. С ее уходом замешательство на лице Лили стало вновь уступать место досаде; Северус поймал себя на том, что внезапно заинтересовался костяшками собственных пальцев — откуда там мог взяться этот порез? Он так и не проронил ни слова; молчала и Лили.

Наконец официантка принесла кофе и его обед, который наверняка был обозначен в меню как завтрак. Яйца плохо прожарились — плевать, вкус еды его мало заботил. Ему почти всегда было все равно, чем питаться — если не считать нескольких лет в промежутке между сме... между событиями восемьдесят первого и тем годом, когда школа пала к ногам безалаберного отпрыска Лили. Монотонная обыденность учительского существования, не нарушаемая ничем, кроме здорового соперничества с Минервой, — которое иногда доходило до того, что они начинали шипеть друг на друга, как кошки, — только в это время он сумел расслабиться настолько, чтобы научиться ценить вкусную пищу.

— Что-нибудь будешь? — спросил Северус тем невыразительным тоном, который означал, что он полностью закрылся окклюменцией.

Лили — она благодарно улыбалась официантке — непонимающе моргнула.

— Что?

Вместо ответа он указал на тарелку.

— О нет, я сыта. Петунья приготовила обед, как невероятно это ни прозвучит; я совсем забыла, как она... — Лили осеклась, словно только что осознала, что ведет с ним светскую беседу — так, будто он не Пожиратель Смерти, который когда-то назвал ее грязнокровкой, а она не...

— Хорошо, — ответил он безразлично и принялся нарезать вилкой яйца на полоски. Официантка ушла; в течение нескольких секунд был слышен только скрип металла по керамике.

— Северус, — произнесла Лили тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Он поднял на нее глаза; окклюментные щиты его были прочны, как камень, и от одного взгляда на ее лицо в них разверзлась трещина шириной с Нил. В семнадцать он ни за что не разобрался бы в вихре ее эмоций, да и в тридцать восемь не до конца их понимал, даже с помощью легилименции — такая это невозможная была мешанина гнева, отвращения и... скорби. Кажется, скорби.

— Я хочу знать, почему, — сказала Лили. К чуть теплому кофе она не притронулась; над ее чашкой даже не поднимался пар. — Я осталась, потому что хочу спросить тебя, почему...

Северус отхлебнул кофе, выжидая. От влаги ее рыжие волосы завивались на концах, и она не принесла с собой зонтик. Сердце так громко колотилось у него в груди — почти до головокружения, — что он бы не удивился, если бы и она расслышала эти гулкие удары.

— Ладно, я хочу спросить тебя много о чем, — сказала она, — но прежде всего — отчего ты назвал меня... тем словом?

Северус опустил чашку на стол — вдумчиво и аккуратно, стараясь сконцентрироваться на этой вещице. Он столько раз проигрывал в мыслях этот диалог, представляя тысячи всевозможных сценариев в безопасном уединении собственного разума — но сейчас не мог вспомнить из них ни слова, был не в силах придумать для нее ни единого ответа.

— Я мог бы попробовать объяснить, — произнес он так же осторожно, как отставил в сторону кофе, — но ты не поймешь.

— Если ты не прекратишь говорить со мной свысока...

— А можешь, и поймешь, — негромко перебил он. — Что ты сказала тогда на прощание? "На твоем месте я бы постирала подштанники, Сопливус". Что-то в этом духе, если мне не изменяет память.

Лили побледнела — только скулы вспыхнули алым.

— Что? Ты — что?.. — похоже, она и впрямь растерялась.

— Ты обиделась. Выбрала самое язвительное, что смогла придумать в ответ, и сказала это. Защитная агрессия, — он взял вилку и подцепил желток, размазывая его по яичнице. Лили молчала.

— И ты ждешь, что я в это поверю? — наконец произнесла она; он не смог интерпретировать эту интонацию.

— Я ничего не жду. И уж тем более не несу ответственность за то, во что ты решишь поверить. Ты спросила — я ответил. Остальное твое дело.

Закрывшись окклюменцией, он говорил прохладно и бесстрастно — а внутри его мутило и корежило, все тело выкручивало, как мокрую тряпку. Сколько раз он мысленно молил ее о прощении, заклинал понять, выворачивал наизнанку каждый неприглядный закоулок души — и все только для того, чтобы при встрече швырнуть в лицо те старые обидные слова? Он и сам себя не понимал; должно быть, это окклюменция — с ней все становилось далеким и неважным, словно эмоциям перекрывало клапан.

— И где же здесь связь, — в лоб спросила она, — со всеми этими... — на этих словах ее голос понизился до шепота — сердитого и испуганного, — со всеми этими мерзкими Пожирателями Смерти?..

— Да, этим словом пользуются Пожиратели Смерти, — ответил он все тем же отрешенным голосом, — а также чистокровные снобы. Равно как и те, кто...

— Те, кто что, Северус? — спросила Лили запальчиво; на ее щеках все еще играл румянец.

— Те, кто хотели бы стать Пожирателем или чистокровным снобом, — закончил он самым равнодушным голосом из всех возможных.

— И к какой из этих категорий ты относишь себя?

О Господи — она была готова заплакать. Она сверкала глазами, словно собиралась оторвать ему нос заклинанием, но на самом деле чуть не плакала. Ему захотелось срочно умереть, потому что по сравнению с такой жизнью это было почти что безболезненно. Так что он сказал правду.

— Понятия не имею.

Лили взглянула на него в упор; презрительно фыркнула, скривив губы в неприязненной усмешке.

— Что ж, ты хотя бы не врешь.

Северуса мгновенно захлестнуло бешенство — столь всепоглощающее, что он лишь чудом не расколотил об стену тарелку и не разнес все окна в забегаловке одним взмахом волшебной палочки. "Я лгал, - едва не выкрикнул он, — я лгал семнадцать лет — семнадцать лет этой ебаной мудистики — чтобы защитить твоего пизданутого сыночка, и на хуя все это было нужно? На-ху-я?"

На мгновение мир заволокло белесой пеленой — потом исступление кончилось — прошли какие-то секунды, не больше — и он снова обрел над собой контроль и увидел наконец дрожащую и совершенно белую Лили.

Он попытался что-то сказать — успокоить ее или вспомнить что-нибудь из того, что повторял ее призраку семнадцать лет, но получилось только прошептать:

— Может, хватит говорить со мной снисходительно?

Лили медленно поднялась с диванчика. Ее трясло. Он не мог шевельнуться. Он стал льдом. Стал камнем.

Затем она развернулась и помчалась к выходу; с силой рванула на себя дверь — колокольчик залился истошным звоном — и дверь захлопнулась.

Бесконечное мгновение Северус сидел и просто смотрел на ее нетронутый кофе. Потом он вытряхнул из бумажника все деньги, какие там были, швырнул их на столик рядом с тарелкой и побежал за Лили.

Глава 2

Ледяной дождь хлестал в лицо, но Лили была ему даже благодарна: это позволяло не думать о том, что только что случилось. Машинально пригнув голову — холодные капли окропили темечко — и подняв воротник дубленки, чтобы хоть как-то прикрыться от воды, она все торопилась вперед, не зная, что будет делать, если Сев — если Снейп — ее догонит. Может — вскрикнет и запустит в него каким-нибудь глупым проклятием, может — разревется; но ни того, ни другого ей не хотелось, потому что этот чертов Северус Снейп...

— О-ох, — только услышав это, она осознала, что с кем-то столкнулась.

— Простите, — выдохнула она, пытаясь обогнуть неожиданное препятствие, но плечо сдавили чужие пальцы. На мгновение ей померещилось, что это Сев — Снейп! Черт побери, этот окаянный Снейп даже не извинился за то, что обозвал ее грязнокровкой и хотел присоединиться к Пожирателям Смерти, а она никак не могла...

— Куда торопишься, лапушка? — лицо обдало пивным дыханием.

О, Мерлин. Ее угораздило нарваться на пьяных. Что ей грозит, если она нарушит запрет на магию для несовершеннолетних и вмажет этим магглам по яйцам только за то, что они приставали к ней на улице?

— Подальше от вас, — отрезала она, пытаясь выдернуть руку, но он только ухмыльнулся и, покачнувшись, подступил к ней на шаг. Его дружки пьяно загоготали — вот извращенцы...

Лили дала ему в пах коленом, и он скрючился от боли; попыталась прошмыгнуть мимо пьянчуг, но кто-то из них обхватил ее сзади.

— Пусти! — выкрикнула она, пытаясь ударить его локтем в живот.

— Не-а, — плеснул в ухо нетрезвый голос, — гляньте только, какая славная цыпочка...

Что-то хрустнуло, и чужие руки разжались; маггл кулем осел на тротуар, словно мешок мокрого цемента. Лили стремительно развернулась...

Разумеется, это оказался Северус — с монтировкой в руках, ни больше, ни меньше. Черная и грозная, она вырастала из его кулака, и свет ближайших витрин заставлял блестеть дождевые капли на металле. Северус был смертельно бледен, и у него мерцали глаза; она ощутила внутри пустоту, словно кто-то невербальным заклинанием вынул из нее все внутренности — да, и сердце тоже...

Послышался дробный топот быстро удаляющихся шагов; моргнув и оглядевшись, Лили убедилась, что рядом с валяющимися на земле пьянчугами остались только она и Северус — и еще прохожие, которые заметили сквозь пелену дождя, что происходит что-то интересное, и притормозили поодаль, перешептываясь и жестикулируя.

Северус перешагнул через того, которого ударил он — монтировкой — и остановился перед вторым, с которым расправилась Лили. Тот стонал, пытаясь подняться; Северус поддел его монтировкой за подбородок, заставив пьяницу запрокинуть голову и задрать перекошенное лицо. Лили почувствовала, что сейчас засмеется, а потом ее вырвет. Или в обратной последовательности.

— Как по-твоему, какого наказания ты заслуживаешь? — спросил Северус; его голос струился мягко и насмешливо, звучал еще выразительнее, чем раньше в забегаловке. Она не представляла, что ее друг способен так говорить; когда они общались в школе, он еще пытался избавиться от северного акцента, но сейчас его речь текла гладко и безупречно, она завораживала и обволакивала — и как же это было страшно.

— Ты же не думаешь, что на этом все закончится?

— Сев... — она потянула его за рукав; какая-то ее часть истошно протестовала: "Что ты делаешь, не прикасайся к нему, не надо, зачем ты!.." — Сев, тут магглы кругом, нас полиция схватит, нас исключат...

— Я не пользовался магией. Это правомерная самооборона посредством маггловского оружия, — сказал Северус, не поднимая взгляда от лежавшего на земле пьяницы.

— Только от вооруженных бандитов! — с противоположной стороны улицы к ним направлялся какой-то человек.

— О Господи... — она попыталась тайком нащупать во внутреннем кармане свою палочку, но человек заметил и крикнул:

— А ну бросай оружие! Живо! — Лили отчаянно всматривалась в него, но формы не видела — значит, не полицейский... или он в штатском?..

Словно зачарованный, Северус повернулся и выпустил монтировку; та упала на мостовую с металлическим звоном.

— Разумеется, — произнес он неожиданно и абсолютно спокойно.

Не-полицейский поглядел на него — и наконец сказал:

— Так, все понятно. Убирайтесь отсюда немедленно.

Лили, как и все вокруг, оцепенела от недоумения, и тогда он повернулся и повторил толпе:

— Вы все — уходите отсюда, здесь не на что смотреть, просто произошло небольшое недоразумение...

Северус все пытался увести ее с этого места; ноги сами понесли ее вслед за ним — они очнулись от ступора раньше самой Лили. Она трусила по улице мимо зевак, которые расходились, перешептываясь недовольно и слегка недоуменно, и не отваживалась заговорить — не отваживалась ни посмотреть на Северуса, ни отшатнуться, хотя от страха у нее бежали мурашки по коже. Он всего лишь придерживал ее за локоть — защищенный дубленкой локоть, — но ей казалось, что самая кожа ее хочет вывернуться из его пальцев. В ушах все стоял хруст, с которым треснул череп того человека, все звучал голос Северуса — низкий, притягательный и недобрый, и она никак не могла перестать гадать, капли ли только дождя блестели тогда на монтировке...

Дойдя до конца улицы, они бездумно свернули; Лили оглянулась, но Северус произнес холодно и отрывисто:

— За нами никто не следует.

— Ты применил к нему Конфундус, — сказала она.

— Разумеется.

— И ударил того человека монтировкой по голове.

— Какая наблюдательность.

Какая-то часть Лили хотела съежиться и стать незаметной; другая — залепить ему пощечину, а третья пребывала в растерянности. Северус никогда с ней так не разговаривал, никогда не использовал этот жесткий командный тон, никогда не был таким, как тогда в забегаловке — словно из последних сил цеплялся за рассудок в шаге от безумия...

Должно быть, он уже стал Пожирателем Смерти, и это его изменило.

Лили захотелось плакать — так сильно, что она сама этому удивилась. Она полагала, что успеет ему помешать — что на этот раз сможет что-то изменить, и тогда в будущем все не покатится под откос... Будто если загладить вред, нанесенный в тот день, когда он назвал ее грязнокровкой, а она отказалась его простить, то каким-то чудом удастся предотвратить и возвышение Волдеморта, и размолвку между Мародерами, и смерть Джеймса, и тогда Гарри...

Но я опоздала, я все равно опоздала, они отняли у меня Северуса — снова, он теперь с ними...

Ей захотелось сбежать. Она не могла тут больше оставаться — рядом с этим незнакомцем, который уже примкнул к Темному Лорду, перешел на его сторону, и теперь тот человек, которого она знала — ее лучший друг — совсем исчез и никогда больше не вернется... Почему-то нынешнее поражение оказалось даже горше того, прошлого.

Изо всех сил отпихнув Северуса — тот потерял равновесие и свалился в урну для мусора, — она рванулась от него прочь и лишь тогда осознала, что ее уже давно никто не держит.

Лили мчалась по улице — не слыша, как зовет ее Северус, не чувствуя секущего лицо дождя, не замечая, как поскользнулась на мокром тротуаре и чуть не упала... Обогнула едущую по дороге машину, перепрыгнула через скамейку и выбежала на детскую площадку — все дальше, дальше, хлюпая по грязи, по волглой траве, мимо заржавленных металлических качелей — пустое сиденье покачивалось, оглашая скрипом беззвездную декабрьскую ночь.

Постарайся она как следует — наверное, смогла бы забыть, кто она такая и что с ней происходит; смогла бы забыть, как у нее на глазах умер муж, и как умоляла это чудовище пощадить ее дитя... Понимала, что это бесполезно, и все равно не могла остановиться, всем сердцем зная, что готова на все, все что угодно в обмен на жизнь Гарри — все сделает, даже умереть согласится и не усомнится ни на мгновение — и тогда она... и тогда она действительно...

И сколь странное посмертие ее ожидало. Она проснулась в пригородном доме своих родителей, в своей маленькой и уютной комнате, и обнаружила, что ей снова шестнадцать, что она вернулась назад в то время, когда еще не успела выйти замуж за Джеймса Поттера, родить сына, бросить вызов Темному Лорду и погибнуть...

Вот только все это случилось, и она это знала. Это другие не имели ни малейшего представления.

Холодный ночной воздух обжигал горло, огнем пылал в легких; тяжело дыша, она жадно ловила его ртом. Идти оставалось всего ничего — от улицы, на которой стоял родительский дом, ее отделяла только череда уходящих вниз ступенек... может, спуститься по ним — и удрать куда глаза глядят? Нестись бы со всех ног, пока от усталости не забуду все, даже собственное имя...

Вот только забудет ли она Гарри — даже если сумеет забыть себя?

Ноги поехали на корочке льда, которая уже успела намерзнуть перед спуском с детской площадки. С некоторым раздражением Лили поняла, что сейчас упадет, и потянулась к перилам — те оказались мокрыми, и рука соскользнула. Еще чуть-чуть — и она пересчитала бы эти ступеньки головой...

Вторая смерть за день — и какая нелепая...

Кто-то сгреб ее за воротник дубленки и дернул вверх; качнувшись по инерции назад, она окончательно потеряла равновесие и оказалась в кольце чьих-то рук. От них пахло старым нафталином и тушеной капустой; эти запахи всегда ассоциировались у нее с Северусом — он ненавидел их потому, что не мог вывести с одежды, как ни старался — настолько его дом был ими пропитан...

Северус подтолкнул ее, заставляя выпрямиться, и развернул к себе лицом. Лили моргнула, недоумевая, когда он успел так вырасти, — еще в конце пятого курса они были примерно одного роста, — и только тогда обнаружила, что он уже давно разразился какой-то длинной тирадой:

— ...куда ж тебя черти понесли, не видно ж ни хуя — как нехуй наебнуться в эту мудоблядскую голоебицу и расхерачить голову нахуй — хоть раз бы мозги включила...

Она молчала, позволяя ему выговориться. Акцент то прорезался — особенно когда он бранился, — то вновь пропадал. Лили надеялась, что он выдохнется и успокоится, но через несколько минут усомнилась, что это вообще возможно — похоже, на него снизошло вдохновение. Он что, полгода в себе это копил? Она попыталась вслушаться в слова, но, как всегда, когда у Северуса окончательно срывало крышу, его речь перестала быть связной. Из всей филиппики ей удалось понять только то, что некоторым — цензурно выражаясь — безрассудным гриффиндоркам иногда стоит хотя бы на пять секунд включить голову перед тем, как ринуться навстречу опасности, и, может быть, сделать взамен что-нибудь другое, а не только сдохнуть к чертовой матери.

— Например, чинно спуститься по лестнице? — перебила она.

Северус осекся на полуслове — как будто этот ответ перекрыл в нем какой-то клапан. На долю секунды его лицо исказилось в дикой, почти безумной гримасе; Лили невольно подумала — и мысли эхом отдавались в ее голове, словно под сводами темной пустой пещеры — да что же с ним случилось, отчего он такой?

Ей хотелось взять его за руку. Хотелось на него накричать. Хотелось уговорить его пойти с ней, оставить Волдеморта и спасти Гарри, а иначе она совсем свихнется, потому что он должен был лежать у нее на руках, ее мальчик, ее малыш — но его не было, не было! Явился этот ненормальный и убил ее мужа, а потом был зеленый свет, а потом она очнулась тут...

— Я вовсе не пытаюсь умереть, — сказала она непонятно откуда взявшимся голосом — таким твердым и рассудительным, но чувствовала себя при этом сумасшедшей, такой же безумной, каким показался ей Северус — уже дважды за этот вечер... Кого он потерял?

— Хорошо, — он тяжело дышал. — Не наебнись с этой пиздоблядской лестницы — и будем считать это неебически хорошим началом.

— Я постараюсь. Вот, смотри, — она обошла заледеневший участок и принялась спускаться по ступенькам. — Смотри и убедись, что мне не грозит кончина.

Лили не хотела, чтобы ее слова прозвучали всерьез — но, когда она спустилась на дорогу и повернулась попрощаться с Северусом, тот стоял на верхней ступеньке лестницы, залитый холодным, зеленовато-белым светом уличного фонаря, превращавшим его лицо в череду ярких выступов и черных впадин, и был серьезен, как сама смерть.

— Пока я жив, ты не умрешь.

Лили моргнула — он тут же отступил в темноту, словно втянулся в тени за границей освещенного круга.

— Иди домой, — сказал он резко. Она явственно представила, как он поплотнее запахивается в куртку, прячась в нее, словно черепаха в панцирь. — Пока совсем не околела. Погодой я не командую.

— Хорошо, — произнесла Лили медленно.

Она шла вниз по улице, по направлению к дому, с необычайной ясностью воспринимая и каждый свой шаг по тротуару, и каждый свой вдох и выдох, и каждый шорох в шелестящих на ветру кустах. Дойдя до дорожки, ведущей от изгороди к коттеджу, она остановилась и снова обернулась — и, разумеется, Северус все еще наблюдал за ней, возвышаясь над верхней ступенькой приснопамятной лестницы.

Приблизившись к дому с боковой стороны, Лили схватилась за плющ и полезла к окну своей комнаты.

* * *

Лили давно уже скрылась за живой изгородью коттеджа, но Северус еще долго стоял, не сводя глаз с того места, где видел ее в последний раз. Отчасти он стоял там потому, что Лили попрощалась с ним, как будто все было в порядке — не так, как если бы собиралась порвать отношения навеки или раствориться в неведомых далях, куда ему заказан путь; нет, это выглядело так, как если бы они провели вместе вечер, занимаясь чем-то рутинным и обыденным, а потом ей настала пора возвращаться домой. Дьявольщина — сколько же раз он стоял на этих ступеньках и смотрел, как она идет к своему дому и, обернувшись на повороте (точь-в-точь как сегодня), машет ему рукой (чего она сегодня не сделала)? Неисчислимое множество; он не мог вспомнить каждый день в отдельности, но знал, что их бесценные мириады бережно хранятся где-то в недрах его памяти.

Он не провожал ее до дома, поскольку знал, что не нравится ее родителям. Вряд ли они одобрили бы, если б узнали, что их дочь бегала с ним по городу после... кстати, а который сейчас час? Вот говно...

Ему захотелось проверить часы на запястье, потому что мать всегда возмущалась, когда он опаздывал домой — и этот порыв заставил его осознать, насколько все вокруг казалось настоящим. Дело было не только в том, что у него замерзли нос и кончики пальцев; не только в том, что он все еще был голоден, брюки из синтетики натирали внутреннюю часть бедер, а на носу у Лили были те самые веснушки — нет, точность была и в психологических аспектах. В частности, ему не составило труда вспомнить, как в четырнадцать лет мать его предупредила, что если он опоздает к отбою, то может оставаться нахрен на улице и ночевать во дворе.

Итак, детали складывались в реалистичную и целостную картину, однако сами события прошлого изменились. В частности, он не помнил, чтобы возвращался домой на каникулы — ни на эти, ни на какие-либо другие. И совершенно точно не встречался с Лили, ни в закусочной, ни на необитаемом острове. После Того Дня они вообще больше не разговаривали.

И уж само собой разумеется, они никогда не сидели за пластиковым столиком, швыряясь через него обвинениями. Он никогда не отправлял на больничную койку несостоявшегося насильника, а Лили, насколько ему известно, никогда не пинала в пах второго — с такой силой, что тот бы, небось, охотно поменялся местами со своим дружком... Что же касается остатка вечера, когда он не дал ей сломать шею, а потом Бог весть как долго на нее орал, то это было столь головокружительное фиаско, что в чем-то даже граничило с успехом. Непонятно, правда, с успехом в чем — вероятно, в искусстве терпеть фиаско.

Что ж, в любом случае домой его сейчас не пустили бы. В семь вечера мать накладывала на их жилище охранные чары, а этот час уже давно прошел. Однако возвращаться туда ему совершенно не хотелось. Во имя всех кругов ада, зачем он вообще притащился на Рождество в эту унылую жопу мира? Северус наскоро перетряхнул воспоминания, но в них все равно зиял пробел. Однако причина должна была быть, и на редкость веская. Потому что если бы кто-то предложил ему на выбор либо расстаться с пальцем на ноге, либо вернуться домой, он без колебаний согласился бы на отрезанные пальцы, а когда они закончились на ногах — вспомнил бы еще и про руки.

Он взглянул на свои замызганные ботинки и пошевелил пальцами ног. Подметка правого грозила оторваться, но все десять пальцев были на месте. И что теперь? Это еще одно отличие? Или же прореха в памяти означала, что все происходящее нереально? Он уже много лет как не позволял себе роскошь забыть даже малейшую ерунду. Забывать — это было так на него непохоже.

А разговаривать с ним — так непохоже на Лили. Пусть она и хотела только поскандалить.

Северус побрел мимо детской площадки, собираясь вернуться в центр города, пока кто-нибудь не принял его за извращенца. Пришлось напомнить себе, что теперь он выглядел на шестнадцать, не на тридцать восемь, и если его за кого и могли принять — то только за подростка, который шляется по темноте и изображает из себя бунтаря. Тем не менее, он все-таки не хотел, чтобы сюда приехали полицейские и, насторожившись, попытались бы вытянуть из него всю подноготную. Поэтому он обошел детскую площадку стороной — позади остались и неумолчный скрип качелей, и обледеневшая доска-качалка для малышей, и уличный фонарь, разливавший по земле болезненно-яркий свет.

Он решил еще немного пройтись, несмотря на негреющую куртку и разваливающиеся ботинки. Люди вокруг казались бодрыми и жизнерадостными — дьявол бы побрал всех этих придурков... Услышав пение церковного хора, Северус повернул голову — церковь стояла на другой стороне улицы, и из ее окон лился свет, золотистый, как сливочное масло. Он не мог вспомнить, когда последний раз заходил в церковь, если когда-нибудь вообще там был; в памяти всплывал смутный образ алтаря и свечей, но с тем же успехом это могла быть и какая-нибудь маггловская передача, которую смотрел по телевизору его отец. Тот был не слишком набожным человеком, а волшебники — так и вовсе неверующими: трудно положительно относиться к вероучению, которое требует, чтобы тебя сожгли на костре. Да, формально они праздновали Рождество, а не Йоль, но только потому, что эта привычка укоренилась среди них за долгие века мимикрии, когда волшебникам приходилось прятаться среди магглов. На самом деле Рождеством Северусу по-настоящему докучали только в детстве, в начальных классах, где от школьников требовались всяческие глупости — например, клеить из цветной бумаги красно-зеленые украшения...

Северусу вдруг вспомнился тот календарь из его спальни. Сегодня и впрямь было двадцать третье декабря, если только он не ошибся — а он совершал ошибки ничуть не чаще, чем терял воспоминания. По крайней мере, так ему казалось.

Стоп. Он представил календарь еще раз. Какая-то из дат была обведена черным кружком... которая? Тридцать первое декабря. Никаких пояснений, только жирный чернильный кружок. Но почему именно это число? Он бы не сделал этого без веской причины... как и не вернулся бы домой на праздники. Невозможность вспомнить выводила его из себя.

С досады он лягнул подвернувшуюся урну — та покатилась в сточную канаву, разбрасывая мусор, точно выпотрошенные внутренности.

— Эй, полегче, — запротестовал какой-то старик — но, заработав ледяной взгляд, поплотнее запахнулся в свою куртку, которая была куда как лучше, чем у самого Северуса.

— Приют там, юноша, — сказала старуха, показывая через дорогу, и добавила: — Пошли отсюда, Артур, здесь сыро, и...

Приют? Северус взглянул в указанном направлении, но там была только церковь. Церкви, правда, как он припомнил, часто ассоциировались с благотворительностью...

Например, с временными приютами для бездомных.

По некотором размышлении он счел эту идею вполне достойной. Ночевать было где-то надо, а денег у него не осталось. Будь он совершеннолетним — использовал бы Конфундус, чтобы попасть в гостиницу, но дважды за вечер незаконно применять магию в маггловском районе было слишком рискованно. В приют же было можно попасть, полагаясь не на магию, а на умение убеждать; если Северус смог морочить голову Темному Лорду на протяжении двух войн, то уж точно сумеет проторить себе путь в ночлежку для бездомных, выглядя как тощий мальчишка в обносках.

Он очень надеялся, что там его покормят, потому что так и не успел съесть свою яичницу из-за Лили.

На мгновение Северус чуть ли не всерьез задумался о том, чтобы зайти в церковь и сделать что-нибудь религиозное — скажем, поставить свечку или вознести молитву той неведомой силе, которая отправила его в это гнусное, отвратительное, беспросветное место, где была еще жива Лили.

Глава 3

Лили спрятала промокшую дубленку в платяной шкаф, а грязные ботинки запихнула под кровать. С волосами было ничего не поделать — они закручивались на кончиках, как всегда от влаги, но при известной доле везения и при включенном обогревателе они успеют высохнуть до того, как к ней заглянет кто-то из родных.

Переодевшись в пижаму, она села за письменный стол и достала листок бумаги для записей и зеленую ручку — ей вечно дарили зеленые подарки, хотя любимым цветом Лили был синий, — намереваясь записать все, что знала.

Привычку эту она переняла у Северуса и не отказалась от нее даже тогда, когда их дружбе настал конец, даже когда едва могла продохнуть от злости и обиды. На самом деле, именно тогда эта привычка ей очень помогла — тогда, и еще позже, когда Лили забеременела и приходила в ужас от одной перспективы стать матерью, — и особенно потом, когда Гарри наконец родился.

А началось все с того, о чем почти никто не подозревал — с того, что Северус был весьма эмоциональным человеком. (Типично, на самом деле; в отношении него много о чем даже не подозревали.) И в чувствах своих он не знал ни границ, ни полутонов. Либо восторг, либо отчаяние; либо омерзение, либо благоговение; либо ярость, либо блаженство. Но спокойным он не был никогда. И если уж он расстраивался, то расстраивался до такой степени, что не мог ни здраво рассуждать, ни внятно говорить. Взять хотя бы ту ночную бессвязную тираду — это был Северус чистейшей воды.

Как-то раз, когда он почти потерял дар речи от беспомощной злости, — им тогда было лет по одиннадцать, — Лили застенчиво предложила записать все это на бумаге, потому что иначе она его не понимает. В письменном виде оно оказалось столь же маловразумительным, однако привычка записывать мысли все равно прижилась, так как это помогало Северусу успокаиваться и восстанавливать душевное равновесие. А потом ее переняла и Лили — пока, наконец, это не стало для нее столь же естественным, как причесываться по утрам.

Так что она вывела на бумаге зеленой ручкой:

Что же все-таки произошло?

— Волдеморт пришел в мой дом, убил моего мужа, а потом... остановился и предложил мне отойти в сторону?

Это было... мягко выражаясь, странно. Она и не вспоминала об этом до того, как коснулась ручкой бумаги. Помнила, как заклинала, умоляла, всхлипывала так, что сердце разрывалось, слышала, как Гарри вопит в самое ухо, прижимала к груди его теплое, такое хрупкое тельце...

Следующие строчки получились неровными.

— Дальше вспыхнул зеленый свет, так что я, наверно, умерла, а потом очнулась 23 декабря 1976 года в доме моих родителей... то есть теперь уже только в мамином.

За пять истекших лет она кое-как смогла свыкнуться со смертью отца, вот только здесь с момента его смерти прошло... всего несколько месяцев, поскольку это случилось летом семьдесят шестого. Если ей в чем и повезло — то только в том, что эту потерю заново переживать не придется.

— Доверенный Питеру секрет каким-то образом тайной быть перестал. Должно быть, его схватили и выведали у него информацию — да хотя бы с помощью Империо...

Возможно, Пожиратели Смерти сначала похитили Сириуса и обнаружили, что он не Секретный Хранитель, а потом пришли к Ремусу и, наконец, к Питеру... они, должно быть, все погибли — как и она, и Джеймс, и Гарри...

Она замерла, пытаясь восстановить дыхание. Заставила себя сконцентрироваться на листке с записями. Информации было прискорбно мало, и пользы от этой малости не было почти никакой.

Почему она вернулась назад во времени? Или так бывает со всеми умершими? Они все попадают в чистилище, в котором приходится проживать жизнь заново? Или же все это — лишь плод ее воображения, порождение ее души — того, что от нее осталось после смерти?

Что ж, на этот вопрос она при всем желании ответить не могла. К тому же было совершенно непонятно, почему ее закинуло именно в это время, а не в какое-нибудь другое — чтобы носиться по городу и скандалить с бывшим лучшим другом, который стал Пожирателем и чуть не разбил ей сердце? Если придется смотреть, как все это повторяется снова... она не сможет, у нее не хватит сил — может, это все же такой ад?..

Северус...

Она достала второй листок бумаги и записала:

Что я знаю о Севе?

— Он много лет хотел стать Пожирателем Смерти.

— Он обозвал меня грязнокровкой в... о Боже, это было лишь в прошлом мае.

— Он постоянно якшался с той компанией, которая тоже метила в Пожиратели... как бишь их звали? Розье, Уилкис, Эйвери, Мальсибер и Лестрейндж...

— Он вышел из себя, когда я чуть не свернула шею на лестнице.

— И спас меня сегодня дважды.

Но был и третий раз — два года назад, в родной временной линии Лили.

Она была единственной, кто знал, что Северус Снейп стал Пожирателем Смерти. И единственной отнюдь не случайно: предусмотрительный Волдеморт заставлял своих последователей носить маски, и друг друга они зачастую не знали. Если кого-нибудь ловили, то — угрозами ли, посулами ли — из него не удавалось вытянуть много. По одному, по два имени от каждого схваченного Пожирателя, и не более того; все равно что пытаться выдернуть поле по одной травинке.

Но никто из тех Пожирателей, которых арестовали авроры или Орден, ни разу не назвал Северуса. Когда на собраниях зачитывали список известных Ордену Пожирателей — до безнадежности короткий список — Лили почти дрожала от тошнотворного, липкого страха, что сейчас прозвучит имя "Северус Снейп", и готова была расплакаться от облегчения всякий раз, как этого не происходило.

А потом, как раз после свадьбы с Джеймсом, случилась та драка... ну ладно, битва. Битва на Парсонс Хилл. Та, в которой они с Джеймсом во второй раз взглянули в лицо Волдеморту — и сумели уйти от него живыми. Нет, разумеется, они там были не вдвоем — с ними были Ремус, и Марлин, и другие — но все вокруг кишело Пожирателями Смерти, повсюду виднелись их черные мантии и маски, которые выглядели бы по-дурацки, не прячься за ними психопаты, пытающиеся убить ее и ее друзей. Лили то ставила щиты, то сыпала атакующими заклинаниями направо и налево, напряженная, как проволока под током; все вокруг казалось искаженным, все происходило одновременно и со скоростью света; а потом что-то ударило ее в спину — и был огонь, оставляющий за собой лед, и в ней вспыхнула боль, а потом — странное высасывающее ощущение, и мир потемнел до черноты, а звуки в ушах стихли до беззвучия.

Она пришла в себя, лежа на холодной траве. Где-то потрескивало пламя, где-то шелестел ветер — она слышала это и чувствовала, как потихоньку спадает боль. К ней кто-то прикасался; движения пальцев были быстрые, легкие, как будто этот кто-то опасался надавить слишком сильно — и правильно опасался, потому что одно неловкое движение — и она слабо вскрикнула, пытаясь откатиться, но откуда-то взялся голос, он настаивал захлебывающимся шепотом: "Не двигайся, пожалуйста, я сейчас, ты только не двигайся..."

И она послушалась, потому что Пожиратель вряд ли бы стал повторять вполголоса что-то напевное и похожее на колыбельную. Боль постепенно затихала, как будто продвигалась к финалу вместе с мелодией, с каждой низкой и какой-то неправильной нотой. Лили открыла глаза и увидела сначала руки — длинные пальцы, ногти в пятнах и трещинках, шрам в форме звездочки под большим пальцем — а потом перевела взгляд вверх и увидела эту жуткую маску и черные глаза, которые блестели в прорезях...

А затем он исчез — аппарировал прочь, будто растворился в черной дыре. Морщась, она поднялась с холодной земли, обнаружила, что способна двигаться, и аппарировала к коттеджу, где ее встретил насмерть перепугавшийся — из-за насмерть перепуганного Джеймса — Сириус. Он тогда удивил ее, сдавив в крепчайших объятиях, как только она переступила порог; а ей-то всегда казалось, что Сириус ее терпеть не может...

Про Северуса она тогда так и не рассказала. Даже Джеймсу, потому что сказать Джеймсу означало сказать Сириусу, а сказать этому — все равно что проорать на весь свет. Она даже подумывала обратиться к Дамблдору и попросить его защитить Северуса, но не была уверена, что он вместо того не засадит ее спасителя за решетку... Или не захочет использовать его как шпиона. Но раскрытого Волдемортом предателя ждала такая участь, что смерть в битве с Орденом по сравнению с ней показалась бы сущей милостью. И Лили промолчала.

Той ночью она узнала две вещи, которые так и не смогла забыть: что Северус и в самом деле Пожиратель Смерти — целиком и полностью, без каких-либо сомнений и возможных ошибок — и что он спас ей жизнь. Вылечил ее и исчез, как только она открыла глаза.

В полузадумчивости Лили нарисовала маленькую змейку под получившимся списком. Она поняла бы, если бы тот Северус вел себя как этот — человек, который видел пытки и убийства, который дрался насмерть и, рискуя всем, спас врага — грязнокровку! — на поле боя... да, тот человек должен был цепляться за рассудок ногтями и зубами... С той ночи — особенно когда Лили мучилась бессонницей — она не могла не гадать, жив ли он еще, или же его... наказали, потому что кто-то за ними проследил... Она написала ему сотни писем — от свирепо-обвинительных до залитых слезами и умоляющих о встрече; одно письмо состояло лишь из короткой строчки "Я скоро стану матерью, и мне так страшно" — над этим листком она думала добрых десять минут перед тем, как все-таки швырнула его в огонь. Бушевавшая внутри нее неразбериха тогда впервые оформилась в слова, которые можно было бы произнести вслух — и первым делом ее обуял порыв все рассказать бывшему лучшему другу, ныне Пожирателю Смерти.

Поскольку поделиться с Севом было невозможно, она поделилась с Ремусом. Тот посмотрел на нее пристально, а потом обнял и произнес: "Ты станешь замечательной мамой". И это было куда лучше того, что сказал бы на его месте Северус, поскольку от него она наверняка услышала бы что-то вроде: "Ты совсем с ума сошла — забеременеть в разгар войны! Твоя мамочка тебя что, совсем ничему не научила?"

Лили не раз ловила себя на подобном после их разрыва. На протяжении многих недель после Того События ей казалось, что все произошедшее лишь сон, и она сейчас проснется. Или что Слагхорн велел им сварить Одурманивающее зелье, и у Сева оно вышло настолько удачным, что заставило ее перепутать все на свете. Вот только она ничего не перепутала — это и была реальность. И именно эта неправильная реальность и пыталась постоянно улетучиться у нее из головы. Она перестала называть всех вокруг "Сев" только тогда, когда научилась разговаривать с ним мысленно. Разумеется, Лили никому не рассказывала об этих каждодневных воображаемых диалогах — ее и так считали странной, когда эта дружба еще была настоящей, если бы они узнали, что она так цепляется за дружбу выдуманную — то точно сочли бы, что это диагноз.

Дело ведь было отнюдь не только в том, что Лили безумно скучала по Севу. Ей не хватало его так же, как сейчас не хватало Джеймса и Гарри, как не хватало бы отрезанной левой руки. Когда он назвал ее грязнокровкой, и она осознала, что это значит для их дружбы — что ее Северуса больше нет, он стал одним из них — Лили отсекла его от себя, и это было почти так же больно, как если бы пришлось отрубить гангренозную конечность, чтобы спасти остальное тело. А ведь ее потом с этим еще и поздравляли — многие и многие недели подряд, и Лили злилась до невозможности, потому что как они смели праздновать, когда у нее сердце кровью обливалось? Как смели ликовать, когда она испытывала — могла испытывать — только отчаяние, потому что ничто в ее мире никогда больше не будет прежним, не будет правильным — теперь, когда Северус решил присоединиться к Пожирателям? Эти злобные чудища забрали у нее лучшего друга — первого человека, рядом с которым она перестала быть одинокой! — и уничтожили его. Они добились того, что он сделал первый шаг: усвоил слово "грязнокровка" и поверил, что причинять боль людям — не так уж гнусно и жестоко... или же гнусно и жестоко, но по отношению к грязнокровкам можно быть и таким... Кусочек за кусочком они забрали у нее Сева — того Сева, который выглянул тогда из кустов и взволнованно прошептал: "Я знаю, кто ты"; того Сева, который в первые выходные в Хогсмиде слопал так много шоколадных конфет с кремовой начинкой из "Сладкого королевства", что его потом стошнило; того Сева, который как-то раз сказал, что она когда-нибудь станет самой выдающейся ведьмой и будет править миром... Они забрали его и заменили на Пожирателя Смерти.

Лили трясло; она отложила ручку и, пытаясь успокоиться, потерла друг о друга ладони, но едва ощутила собственные пальцы — настолько ей было холодно.

Сегодня она увидела Сева в первый раз... в первый раз с того дня, как он спас ее, спрятавшись под той маской Пожирателя... И даже в тот день смесь боли, непонимания и горя не была такой... яркой. Даже когда она писала ему письма и доставала их детские фотографии из секретного ящика в комоде. А теперь они встретились снова — в первый раз за два года — и она почувствовала себя слабой и ошеломленной. Потому ли, что была потрясена, потеряв Джеймса и Гарри? Или так никогда и не оправилась от утраты Северуса, и сегодняшняя встреча напомнила ей об этом?

В дверь постучали. Она быстро накрыла свои записи чистым листком бумаги — не то чтобы кто-то в доме был способен понять их смысл, но они казались ей слишком личными даже для несведущих глаз — и попыталась утереть лицо.

— Да-да! — откликнулась Лили, стараясь, чтобы ее голос прозвучал бодро, а не хрипло и устало.

— Лили? — это оказалась мама, и Лили обрадовалась, что единственная лампа в комнате светила ей в спину и не позволяла заметить, как ее глаза наполнились слезами при одном виде матери, одетой в старенький купальный халат — ее любимый, цвета моря в облачный день.

— Уже поздно, милая. Ложись-ка спать — нам завтра к бабушке.

— Хорошо, мам, — еле выдавила Лили.

Мать замолчала; потом внезапно спросила, подступая ближе:

— Дочка? Ты что, плачешь?

— Да глупости все это, — слабо отмахнулась Лили, точно зная, что глупость — последнее слово, которым она бы обозвала причину своих слез. — Просто из-за мальчика.

Мать обняла ее за плечи, и она позволила себе прижаться щекой к шелковистой ткани халатика, ощущая полузабытый аромат гардении и апельсинов.

Лили снова охватило отчаяние. Как же ей хотелось рассказать обо всем матери! Матери, которую она потеряла два года назад, которая так и не увидела внука и умерла, даже не узнав о Гарри...

Но та бы ее не поняла. Ни за что. Да и откуда бы? Несмотря на дочь-ведьму, миссис Эванс никогда не могла понять магию до конца — точно так же, как ее дочь не могла до конца представить жизнь в Египте или Непале. Наверное, она бы поняла, какой это кошмар — потерять дитя, но Лили не была уверена, что готова об этом рассказать, даже если бы и знала, как объяснить остальное.

— Я тут подумала... — пальцы матери ласково касались волос, и Лили улыбнулась. — Если у меня родится сын, я назову его Гарри. Гарри Джеймс.

Ласковые пальцы внезапно сжались, как когти, но прежде чем Лили успела всерьез озадачиться, мать подтолкнула ее, заставив откинуться на спинку стула, и посмотрела на нее пристально, побледнев до такой степени, что могла бы поспорить в этом с Северусом.

— Лили, ты беременна?

— Что-что? — вытаращилась на нее Лили. — Какой бес в тебя... ой, — она словно в первый раз услышала то, что сама же сказала мгновение назад, и густо покраснела. — Боже мой, я не это... я совсем не то... я просто не так выразилась!..

Мама все еще была в ужасе, и Лили взяла ее за руку и повторила так серьезно и убедительно, как только могла:

— Мам, ну я чем хочешь клянусь — нет никакой беременности. И быть не может. Разве что свершилось чудо непорочного зачатия.

Мать снова впилась глазами в ее лицо — и наконец расслабилась и даже зажмурилась от облегчения.

— Раз ты так богохульствуешь, то вряд ли.

Потом выпрямилась и сказала уже почти нормальным голосом:

— Боже милостивый, как же ты меня напугала. Сначала говоришь, что плачешь из-за мальчика, а потом — о Господи... — она прижала руку к груди. — Пожалуйста, не шокируй меня так больше, у меня чуть сердце не оборвалось...

— Блестяще ляпнуто, что и говорить, — созналась Лили смущенно. — Прости, что я так ступила. Мне правда очень жаль, мам. Ей-богу, никаких младенцев в обозримом будущем.

Мой малютка... он был, он был у меня на руках — но его больше нет... больше нет...

— Лили, — мать снова заговорила дрожащим голосом. Лили сердито утерла пару сбежавших по щеке слезинок. Ей наверняка полегчало бы, если б можно было хотя бы выплакаться, а потом как-то попытаться жить дальше, но если она не сдержится, то точно не остановится, пока не дорыдается до смерти.

— Ты же не... ты бы не... не захотела — не решила избавиться?..

— Что?! Никогда! — от одной этой мысли Лили едва не стало дурно; на глаза сами собой навернулись слезы — и на этот раз они все-таки потекли по щекам. — Мам, я бы ни за что...

Долгий пристальный взгляд — и мать снова обняла ее, зашептала на ухо:

— Ох, Лили... деточка моя... почему же ты не рассказала — я бы была тут, с тобой... твое счастье для меня важнее всего, всего на свете...

Лили недоуменно моргнула и лишь тогда поняла: теперь мама подумала, что она забеременела и потеряла ребенка из-за выкидыша. А возразить совсем не было сил, потому что хотя это была и неправда, но все-таки... правда. Она потеряла Гарри. Умерла и бросила его на растерзание чудовищу, потому что оказалась слишком слаба. И смерть не принесла ей облегчения, никак не смыла эту боль — смерть вообще оказалась не такой, как полагалось...

Но рядом с ней была мать, которая уже два года как умерла; мать, которая обнимала и любила ее и предлагала ласку и утешение... и Лили не нашла в себе сил отказаться.

* * *

24 декабря 1976 года, Сочельник

Ночлежка для бездомных оказалась не худшей из возможных альтернатив. Там никого не надо было учить зельеварению. За завтраком не сидели безумно хихикающие Кэрроу, пуская слюни над чашкой чая. Никакого отвращения во взглядах детишек. Никакого портрета Дамблдора с его вечными попытками не оставить камня на камне от шаткого душевного равновесия Северуса. Никакой Минервы — она смотрела на него так, словно он ей сердце вырвал и по лицу размазал. Там не было ни змеи, подползающей, чтобы всадить клыки ему в глотку, ни оборванца-Поттера, который стоял над ним с таким видом, будто ждал победных фанфар, а получил только расстройство пищеварения.

Или же — переходя на категории дня нынешнего — в ночлежке не надо было слушать, как мать оскорбляет его или отца, как отец оскорбляет его или мать, и не надо было сдерживаться, чтобы не оскорбить их в ответ, опасаясь затрещины от обоих. Рядом даже не было Блэка или Поттера-старшего, чтобы всласть поиздеваться над ним за то, что он немытый уродец, который живет в приюте для бездомных.

Еда там тоже была вполне пристойной. Не чета Хогвартсу, разумеется, но Северус этого и не ждал. Там давали суп и хлеб с маргарином, и какой-то запредельно вонявший старик расхвастался, что к рождественскому ужину будет жареный цыпленок, а еще завтра никого не погонят на улицу, а разрешат остаться в тепле и посмотреть телик, потому как Рождество.

В Сочельник, однако же, на день надо было куда-то уйти. Северус забрел в церковь и, убивая время, слушал разные англиканские гимны — некоторые показались ему знакомыми, потому что студенты в Хогвартсе любили нецензурно их переиначивать... Господи, как же он ненавидел подростков.

Неожиданно прорезавшийся здравый смысл противным голоском напомнил, что если он только срочно что-нибудь не изменит, то скоро ему придется вернуться в школу и жить среди них. Вот же свинство! А может — ну ее нахер, эту войну? Помахать ей ручкой и отчалить в далекие края? Стать бездомным и сидеть на вокзале со шляпой и собакой, собирая милостыню... Побирушка из ночлежки поведала ему, что люди охотнее подают, когда рядом с тобой сидит собака. "Будто б собаки лучше людей", — добавила она, и Северус готов был охотно в это поверить.

От долгого сидения на неудобной церковной скамье его кости окончательно запротестовали и пригрозили расплавиться. Он поднялся на ноги и на какую-то секунду восхитился тем, как тело легко его послушалось — даже потягиваться не пришлось. Ах, преимущества молодости.

Правда, с учетом ее недостатков молодость могла катиться в пизду.

Северус пожалел, что накануне оставил все свои деньги той официантке. Возможно, с помощью заклинания удастся стащить у кого-нибудь бумажник... но нет: он все еще был несовершеннолетним. До дня рождения придется ограничиться попрошайничеством — а дальше будет только высококвалифицированное карманничество.

К сожалению, в Сочельник большинство мест, где можно было бы провести время в тепле и уюте, было закрыто. Северус ненадолго заглянул в прачечную и слямзил оттуда пару носков, потом какое-то время слонялся по бакалейной лавке (откуда без малейших угрызений совести стащил немного еды), а потом прогулялся до железнодорожной станции. Там он поделился жареными свиными шкурками с нищенкой из ночлежки, которая побиралась на своем хлебном месте, и она дала ему взамен пять фунтов. "Люди бывают щедры в праздники", — сказала она.

Он дошел до дома Лили, сделав большой круг и прокравшись через двор соседа, чтобы выйти на ее улицу с другой стороны. Но машины перед коттеджем не было, и в окнах не горел свет. Он смутно вспомнил, что Эвансы перед Рождеством вроде бы навещали бабушку в каком-то заведении для больных Альцгеймером. Северус никогда не понимал, зачем они это делают — бабушка все равно никого не узнавала, а Лили возвращалась домой подавленная, ее мать — в слезах, а Петунья — еще скандальней, чем обычно.

Теперь же он задумался, поехал бы он в клинику, если бы в ней лежала Лили? Стал бы так себя мучить, если б знал, что она его даже не вспомнит?

"И ты еще спрашиваешь, — съехидничал его внутренний голос с интонацией завзятого слизеринца. — Это с твоим-то талантом превращать самоистязание в жизненную философию?"

Он посоветовал внутреннему голосу отъебаться и прошел по улице вниз, к реке, обещая себе, что если когда-нибудь станет попрошайкой — то только в каком-нибудь курортном городишке у моря.

* * *

Лили не видела бабушку уже давно — та скончалась еще до смерти матери, и этот визит стал для нее настоящим шоком. Особенно потому, что она совершенно забыла, какой ядовитой становилась Петунья в горе. В итоге семья возвращалась домой в унынии и напряженном молчании.

Просто прелесть, а не Сочельник: муж мертв, сын вместе с ним, все друзья, наверное, тоже, и рядом только моя чудесная сварливая сестра, которая ведет себя еще чудесней и сварливей, чем обычно.

Лили прижала лоб к холодному стеклу автомобиля, глядя на бесконечную череду обледеневших голых деревьев. Ей стало интересно, чем сейчас занимался Северус — как его семья вообще встречала Рождество? Он вроде бы никогда не возвращался домой на праздники... за исключением этого года, судя по всему — но Лили об этом так и не узнала, потому что в первый раз провела весь остаток семьдесят шестого, усиленно притворяясь перед всеми — и особенно перед Северусом — что и думать забыла о его существовании; это вышло у нее настолько удачно, что за два последних школьных года она с ним практически не пересекалась.

Когда заледеневшие деревья и заиндевевшая трава сменились зданиями, машинами и припозднившимися прохожими с рождественскими покупками, Лили всерьез задумалась, поискать Северуса или не стоит. Гриффиндорка она, в конце концов, или нет? Два дня назад она даже умерла, и хуже, наверное, уже не будет...

То есть она до чертиков надеялась, что не будет.

— Мам, я немного погуляю, — произнесла Лили, вылезая из машины.

— В такую погоду? — нахмурившись, мать взглянула на небо — свинцово-серое, неприветливое и предвещавшее скорый снегопад. Уже выпавший снег, грязный и скукоженный, островками собирался в придорожных канавах; в замерзших лужицах на дорожке к дому словно отражалась небесная серость.

Петунья фыркнула и демонстративно прошествовала к входной двери. Собрав всю свою гриффиндорскую силу воли, Лили сдержалась и не приложила сестру каким-нибудь малоприятным и долгоиграющим заклятьем.

— Мне надо проветриться, — вместо того пробормотала она — и, ободряюще сжав материнскую руку, добавила: — Не волнуйся, я тепло оделась — точно не замерзну.

Мама выглядела так, словно была готова заплакать. От ее слез Лили бы точно не смогла отвернуться, так что она быстро чмокнула мать в щеку, неловко столкнувшись с ней скулами, и зашагала прочь, засунув руки в карманы своей дубленки.

Адрес Северуса Лили благополучно позабыла; к счастью, в телефонной будке нашелся телефонный справочник. Снейпов там значилось несколько, но в Спиннерс-Энд из них жил только один.

Лили только раз была в том районе — Северус рьяно настаивал, чтобы она туда не ходила, но однажды, когда ей было тринадцать, она все-таки его не послушалась. Такой бедности она в жизни не видывала — у нее просто сердце кровью обливалось от одной мысли, что Севу пришлось там расти. А все эти несчастные, которые там жили — нищета преждевременно их состарила, опустошив до полной апатии...

Вот только Северус апатичным никогда не казался. Он всегда жил с неуемной интенсивностью, как будто вобрал в себя всю ту энергию и страсть, которую растеряло его окружение.

Лили так и не рассказала ему, что побывала рядом с его домом. Кроме того, она все равно не отважилась зайти далеко — развернулась и сбежала уже через несколько шагов, пока Северус ее не застукал и не разозлился. Он бы точно пришел в бешенство от такого унижения... он всегда был таким — сочувствие воспринимал как снисходительность, а благотворительность почитал за оскорбление.

— Что ж я творю-то, а? — пробормотала Лили вслух. — Прямо домой же к нему суюсь... — ей вдруг вспомнилось, как он взбесился тогда на детской площадке. — Да он меня в речку забросит и глазом не моргнет...

За минувшие годы Спиннерс-Энд ничуть не изменился — все та же затхлость, все та же безнадега. Она старалась не оглядываться по сторонам, хотя ей казалось, что из окон на нее все таращатся, и ругала себя тщеславной дурочкой — на что смотреть-то? Можно подумать, им заняться больше нечем...

Дом Северуса был последним по улице. За забором из рабицы неспешно текла река, пронося мимо всякий мусор.

Лили свернула на растрескавшуюся дорожку, поднялась к входной двери, собираясь постучать, да так и замерла с занесенной в воздухе рукой. "И это ты не дрогнула перед лицом Темного Лорда?! — мысленно упрекнула она себя и тут же парировала: — Ну да — тогда все-таки было не так страшно".

Облупившаяся краска на двери. Полуоторванные дверные цифры, трещина, рассекающая ближайшее окно... Лили еще раз окинула все это взглядом и постучала.

В ответ ее ждала только тишина. И предолгая.

Сделав над собой усилие, она постучала снова, на этот раз погромче. Секунды крались мимо, истощая ее терпение и уничтожая решимость — и, кажется, в лачуге справа кто-то поглядывал на нее из-за занавески. Вот же черт...

В доме послышались шаги, щелкнула задвижка. Лили едва не завопила и не аппарировала в ужасе прочь — но опоздала: дверь отворилась, и она оказалась лицом к лицу с матерью Северуса.

— ...приперся нахрен в Рождество! — прокричал из глубины дома явно нетрезвый мужской голос.

— Заткнись! — бросила через плечо миссис Снейп и смерила Лили таким взглядом, словно в той было пять дюймов росту. — Чего тебе?

— Я... мне...

— Или выкладывай, или проваливай.

— Я Северуса ищу, — выпалила Лили. — Он... он тут?

В глазах миссис Снейп зажегся нехороший огонек; она оглядела Лили с ног до головы, непонятно как ухитрившись вложить в этот единственный взгляд целую бездну презрения.

— Да, он здесь живет, — вымолвила она наконец, и в ее словах прозвучало эхо той же вкрадчивой издевки, что и в голосе Северуса накануне. — Но вчера он так и не вернулся. Отправился к какой-нибудь шлюхе, полагаю. Похоже, тебе надо лучше за ним присматривать.

Насмешливая интонация исчезла так же неожиданно, как и появилась, и миссис Снейп рявкнула:

— Вон с моего крыльца, глупая девчонка!

Дверь захлопнулась прямо перед носом Лили — она поежилась, уставившись на облупившуюся краску, чувствуя себя при этом так, будто только что спаслась от тринадцати Пожирателей Смерти.

Неужели мать Северуса всегда так себя вела? Лили напрягла память, и ответ появился перед глазами практически без усилий: в первые школьные каникулы она потащила Сева через всю платформу поздороваться с родителями — а потом к ним подошла его мама... Родные Лили ее поприветствовали, мама даже попыталась пожать руку — но миссис Снейп посмотрела на протянутую ладонь так, словно та была покрыта собачьим дерьмом, и молча увела за собой сына... Лили потом вспоминала эту сцену еще много лет, втайне ненавидя миссис Снейп — за пережитое унижение, за родителей, вспыхнувших от обиды...

"Какая гадкая, скверная женщина! — подумала она, торопясь оказаться от жилища Снейпов как можно дальше. — На месте Северуса я бы уже сто лет как оттуда сбежала!"

Но куда же он запропастился? К горлу подступила паника — он не ночевал дома! — но была задавлена в зародыше, чтобы не мешала думать.

Отчего он не горел желанием возвращаться в это мерзкое место — было ясно как божий день. Лили снова вспомнила, что Северус всегда оставался на каникулы в Хогвартсе — почему же на этот раз передумал? Должно быть, это действительно для него важно, раз он решился на разлуку со школой — со своей обожаемой школой, которую любил настолько, что перед летними каникулами у него всегда портилось настроение...

В животе дернулся холодный ком, словно Лили проглотила ведерко льда. Что-то действительно важное — такое, как посвящение в Пожиратели Смерти?..

Она заставила себя дышать. У нее не было никаких доказательств — только невнятные догадки — и Северус все еще ходил в школу, они бы не рискнули...

Но в начале января он станет совершеннолетним.

Лили замерла, словно вмороженная в ледяную глыбу. А потом побежала. Северуса надо было срочно найти, она должна была с ним поговорить, потому что не могла позволить ему стать Пожирателем во второй раз — и неважно, что он сам об этом думает и чего хочет... Он не должен снова стать чудовищем, и точка. Что бы она ни упустила из виду в первый раз, не догадавшись сказать или сделать — больше она так не ошибется. Ни за что.

Солнце спускалось за горизонт, утомленное грузом надвигающихся сумерек. Замерзшая и усталая, Лили плелась домой. Ноги почти отваливались, и больно ныло в груди — то ли от горькой неудачи, то ли от укоров совести. Северуса она так и не нашла, хотя и проходила по городу несколько часов. Возможно, если бы она знала, где искать... но она не знала, и это заставило ее осознать, что она понятия не имела, где Северус проводил время, когда был один.

Она свернула на замерзшую детскую площадку — под ногами захрустело — когда наконец обнаружила того, кого искала. Он ее не заметил — сидел на качелях, отвернувшись в другую сторону, и слегка раскачивался, отталкиваясь от земли пятками и приземляясь на носок; противный скрип ржавого металла далеко разносился в неподвижном морозном воздухе. Волосы Северуса казались мокрыми, но Лили знала, что они всего лишь засалились; слишком короткие штаны задрались, демонстрируя миру разномастные носки — один белый с красно-голубыми полосками, другой омерзительно-оранжевый.

У Лили защемило сердце.

Тело само приняло за нее решение — она ему не мешала и почти не удивилась, когда ноги понесли ее к соседним качелям; забравшись на сиденье, Лили краем глаза посмотрела на Северуса — тот напрягся, будто ему сороконожку за шиворот сунули, но промолчал. Молчала и она.

"Превратись назад в Сева, — хотела она взмолиться. — Будь тем, кем был — не тем, кем стал... Ты мне так нужен..."

— Здесь холодно, Сев.

— Что типично для севера Англии в декабре.

Это оказался не насмешливый голос, а пустой, что было почти так же плохо — ну или же не так, а по-другому... Их что, научили этому на тренировках Пожирателей Смерти? Как дергать окружающих за ниточки одной только интонацией?

Лили повернулась к нему, уже не таясь, но он продолжал смотреть вперед, слегка склонив голову набок — так, что из завесы волос торчал один нос.

— А я к тебе домой заходила, — сказала Лили в надежде хоть так заставить его на нее посмотреть.

Он дернулся; ловушка едва не сработала.

— Кто-то наложил на тебя Империус?

— Нет, я тебя искала.

Он слегка повернул голову, скользнув по Лили беглым взглядом. Его глаза были такими же черными, как у матери, только во взоре читалась настороженность, а не жгучее презрение — по крайней мере, пока что...

— И зачем? — почти прошептал он.

— Затем же, зачем сейчас тут сижу. Повидаться с тобой хотела.

Северус не ответил, только задышал часто и хрипловато. Сколько же ты просидел на этой площадке?

— Сев, ты только не сбегай, пожалуйста. Я и так тебя едва нашла.

— Там ужинать скоро начнут, — сказал он непонятно к чему. — А тебя будут искать... родственники.

Лили не хотелось даже думать о том, как отреагирует его мать, если сын опоздает к ужину.

— Только мама. Петунья огорчится, что я об лед не расшиблась.

— Вот корова, — пробормотал сквозь зубы Северус.

— Прошу прощения? — повысила голос Лили — из принципа, ибо сама обзывала ее и похлеще. — Ты это о моей сестре говоришь, вообще-то!

— Ну да. Я не забыл Петунью.

С ним что-то было не так. Лили припомнила, что раньше он вечно нервничал и уходил в глухую оборону, когда она защищала сестру от нападок, но сейчас Северус лишь слегка приподнял бровь, как будто хотел сказать: и это все? возразить больше нечего?

— Может, мы перестанем обсуждать мою семью? — произнесла Лили, пытаясь говорить рассудительно и не зная, получилось это у нее или нет.

— Я не испытываю особого желания их обсуждать, — не стал спорить он — но ей от этого не полегчало.

— Что ж ты вечно ведешь себя так... так пренебрежительно?! — взорвалась наконец Лили, растеряв последние остатки терпения. Ей снова вспомнилась миссис Снейп — неужели она и на собственного сына смотрела так же? Как тогда на Лили?

— Природный талант, — ответил Северус, поднимаясь с качелей и расправляя плечи. Лили тоже вскочила — вдруг еще удерет, как она сама вчера вечером... — Не хочешь все-таки поведать, отчего ты обошла в поисках меня весь город, не убоявшись даже зловонных дебрей моего обиталища?

Лили моргнула, но повторила:

— Я уже говорила — с тобой хотела повидаться.

— Факт, — согласился он, засовывая руки в карманы. — И я все еще жду объяснений, с какой целью.

Лили открыла рот и снова закрыла. И вдруг выпалила:

— Я не хочу, чтобы ты стал Пожирателем!

Северус смотрел на нее так, словно она перешла на русалочий язык. И поинтересовался:

— Да? И почему же?

У Лили чуть челюсть не отвисла от изумления. Да как он только мог так говорить! Так — так невозмутимо — она ощутила себя ребенком, который пытается допрыгнуть до игрушки в высоко поднятых руках взрослого!..

— Да, мне тоже интересно, с чего это вдруг? Ой, погоди — может, из-за того, что они нехорошие люди? Из-за их убеждений и поступков?..

— Ты ничего не знаешь о Пожирателях, — промолвил он безразлично, с интонацией почти скучающей, но что-то в его глазах...

— Нет, знаю! — выкрикнула Лили страстно — потому что действительно знала, потому что у нее на глазах умирали друзья, она видела их тела, рыдала на похоронах и трепетала за жизнь своего ребенка... — Они пытают людей! И уничтожают семьи! Они — они все разрушают!.. Они погубили, — тебя, нас, мою семью, моего ребенка, — они...

Северус впился в нее взглядом — и Лили ощутила, как внутри, словно песок сквозь сито, отсеиваются нужные воспоминания — все смывающий зеленый свет, и истошный вопль: "Гарри!" — кажется, ее собственный...

— Нет! — закричала она, а потом что-то грохнуло, и Северус отлетел назад. Она перепрыгнула через него и понеслась стрелой — чего вообще-то ожидала от Северуса — все дальше, дальше, в безопасность собственного дома, туда, где можно спрятаться и придумать какое-нибудь объяснение...

Лили не слышала, как он ее окликнул. Впрочем, это не имело значения, потому что она бы все равно не остановилась.

Глава 4

Северус лежал на промерзшей земле, чувствуя себя так, словно все мысли в его голове перемешались от встряски.

В своей легилименции он был уверен. И Лили совершенно точно звала Гарри.

"Это невозможно, — подумал он, — это абсолютно..."

"Почему нет? — поинтересовался внутренний голос с безупречной логичностью равенкловца. — Ты же здесь".

Он должен был выяснить — узнать, в самом ли деле...

Внутренний голос, продолжая прикидываться равенкловцем, сообщил, что раз он сам вернулся в прошлое и раз ошибка в легилименции исключается, то такое объяснение выглядит наиболее разумным. Но какая-то его часть все еще не могла в это поверить; это неверие подняло его с земли и погнало через детскую площадку и дальше по улице — до самого дома Лили...

Там внутренний голос услужливо заметил, что забарабанить в дверь, требуя немедленно его впустить — вернейший способ убедить миссис Эванс, что в дом ломится опасный псих, а потому полицейским не помешало б заглянуть к ней с рождественским визитом. Как же он привлекал внимание Лили в прошлом? Конечно, был и традиционный способ — гравий в окошко, но Лили, помнится, частенько взбиралась к себе в комнату по стелющемуся по стене плющу, когда Петунья за ней шпионила. Северус всегда боялся, что ветка сломается, Лили упадет и сломает шею, и тогда...

Он подергал за плющ, нащупал за ним шпалеру и полез наверх. В комнате Лили горела лампа, но шторы были задернуты, и видно никого не было. Если Петунья опять где-то подкарауливает — ей-богу, он проклянет паскудную девку, и плевать, отследят это в Министерстве или нет...

Северус дотянулся до окошка и постучал. Никто не ответил, и, немного выждав, он постучал снова.

На ярко освещенных шторах нарисовалась черная тень, и сквозь тонкую оконную раму до него донесся лихорадочный голос Лили:

— Это ты, Северус? Если да, то уйди, пожалуйста!

— Конечно это я! — прошипел он в ответ. — Кто б еще полез к тебе в окошко?!

Штора отдернулась в сторону, Лили сердито уставилась на него сквозь стекло — и только тут вспомнила, отчего сбежала с детской площадки. Глаза ее расширились, и она снова нырнула в свое укрытие.

— Уходи! — повторила Лили приглушенным голосом.

— Твоего сына зовут Гарри Джеймс Поттер, — Северус попытался говорить так, чтобы его было слышно в комнате — только там, и нигде больше. — У него... твои глаза.

В ответ — только страшная и бесконечная тишина. Он хрипло втянул в себя воздух и выдавил:

— Ты вышла за... — нет, это имя он повторить не мог, — замуж в августе семьдесят девятого. Мальчик родился через год в июле.

Штора снова исчезла. Лицо Лили напоминало белую маску, искаженную страданием.

— Откуда ты это знаешь? — запотевшее от дыхания окно вуалью затуманивало нижнюю часть лица — только перепуганные зеленые глаза сияли ясно. — Откуда, Северус?

— Скажи сначала, из какого года ты сюда попала.

Лили воззрилась на него, не мигая. А потом произнесла:

— Из восемьдесят первого.

Этот зеленый свет. Северус опустил голову, прижавшись лбом к стеклу. Она умерла. Она вспоминала свою смерть.

Он разыщет Темного Лорда и распотрошит его голыми руками...

Рама, к которой он прислонился, неожиданно отворилась — и, потеряв равновесие, Северус ввалился в комнату головой вперед, впечатавшись лицом в письменный стол. В живот и наиболее чувствительные части тела впился подоконник, а ноги, потеряв опору, остались болтаться в воздухе.

— О Боже! Извини, пожалуйста, — Лили пыталась затащить его вовнутрь, но он отпихнул ее руки и, подтянувшись на локтях, заполз в комнату самостоятельно. Все, что стояло на письменном столе, полетело на пол — включая настольную лампу; электрический свет заплясал по стенам и замер под нелепым углом.

Ручка на двери задергалась. Лили взглянула на нее с ужасом, а дальше Северус сообразил и сам: втиснулся в платяной шкаф и прикрыл за собой дверцу, оставив ее, однако же, незапертой. Под ногами мешались какие-то туфли; кажется, он перепачкал висящую на вешалках одежду — от нее сладковато пахло маггловским стиральным порошком и специфическим ароматом дома Эвансов — гардениями и апельсинами с тонкой примесью хвойного чистящего средства, которым пользовалась мать Лили. Окунувшись в этот запах, он почувствовал, что дрожит — несильно, едва заметно...

— Прошу прощения, — Лили говорила раздраженно, почти кричала, так что к ней, вероятно, заявилась сестра — ну да, мать бы сначала постучала, — мне что, даже в собственном доме личной жизни не видать?!

— Чем ты занималась? — настаивала Петунья. Северус вспомнил этот голос — монотонный и немного гундосый, и насладился моментом чистейшего, ничем не омраченного отвращения.

— Что случилось с твоим письменным столом?

— Корнуолльские пикси! — отрезала Лили. — Уходи!

— А почему у тебя окно открыто? — Петунья никак не унималась, вцепившись в жертву намертво, как ядовитая тентакула.

— Вон отсюда! — заорала Лили.

— Немедленно убери эту гадость! — задохнулась ее сестра. Лили, видимо, достала волшебную палочку — Северус хищно ухмыльнулся, представляя панику на лице Петуньи.

— Тебе нельзя — эти ваши ненормальные фокусы — я точно знаю!..

— Убирайся, пока я об этом не забыла!

Дверь с грохотом захлопнулась; Северус терпеливо выжидал. Сквозь тонкую фанеру было слышно тяжелое дыхание Лили.

Пинком отправив в сторону коробку с карандашами, она распахнула дверцу шкафа, все еще пылая от негодования.

Северус поразился наплыву реминисценций — столько смутных отголосков, что когда-то помнились так же явственно, как его собственное имя. Будто открылся блокнот с заметками, что он вел долгие годы, и в голове тут же возникла строчка: уведи разговор в сторону, и она успокоится.

— Я твои туфли передавил, — сообщил он, резко меняя тему.

Лили моргнула, опустив взгляд.

— Ерунда, это всего лишь обувь.

Она помогла ему выбраться из шкафа, а потом просто молча смотрела в лицо — левая рука на его предплечье, в правой — волшебная палочка. Северусу хотелось верить, что от него не несет ночлежкой для бездомных — но, скорее всего, надежда эта была тщетной.

— Ты так мне и не ответил, — сказала Лили наконец.

— То есть?

— Когда спросил, из какого я года — я сказала, что ты оттуда же — но ты не ответил, а просто... там повис. Поэтому я окно и открыла...

— О, — Северус с преувеличенной тщательностью затворил за собой дверцу шкафа.

— Нет, — сказал он медленно, — я не из... тысяча девятьсот восемьдесят первого. — Лили уже собиралась переспросить, и он продолжил: — Из тысяча девятьсот девяносто восьмого.

Лили уставилась на него, приоткрыв рот от изумления. Он изготовился взмахнуть палочкой, чтобы вернуть на место разлетевшиеся со стола вещи, но она успела перехватить его за запястье.

— Министерство, — напомнила она, глядя на него так, словно впервые увидела.

Он изложил сквозь зубы свое видение ситуации — куда это министерство может катиться, а также чем там заняться, в какой позе и с кем — но волшебную палочку все же убрал и нагнулся, чтобы собрать с пола письменные принадлежности. Лили склонилась к ковру вслед за ним — передумала и сказала, что плевать на разгром, приберется позже.

— Нам надо поговорить, Северус! — добавила она. — Хватит возиться с этим барахлом!

— Многозадачность — полезный жизненный навык, — сказал он, глядя куда угодно, только не на нее.

— Если ты немедленно все не бросишь, я сейчас просто взорвусь. Бурно и громко.

Он поставил настольную лампу обратно на пол. Проклятье — теперь Лили наверняка заметит, что у него дрожат руки.

Вот только она и сама тряслась. И он понятия не имел, что с этим делать. Чувство беспомощности было ему не чуждо — и львиная доля этих ощущений так или иначе возникала из-за нее. Что было совершенно омерзительно. Омерзительно, что после всех этих лет, даже после смерти, он все еще стоял тут и чувствовал себя распоследним чмом...

— Он победил? — шепнула Лили.

Хорошо, что она не владела легилименцией и не могла прочитать в его голове не подавленную вовремя мысль: "Во второй раз? Не знаю, я так и не дожил до развязки".

— Нет, — ответил Северус — но ей от этого легче не стало, и он прекрасно знал, что она хотела спросить на самом деле. — Он был побежден в ту ночь, когда пришел к тебе в дом.

Лили моргнула.

— Ты умерла... чтобы спасти сына, — она кивнула, и ее лицо застыло от боли — так лед сковывает поверхность пруда. — Это сильнейшие защитные чары. И когда Темный Лорд...

— Не называй его так, — перебила она.

— Когда он повторил Убивающее проклятие, — Лили колотила крупная дрожь, — оно отразилось от твоего сына и попало в... Сами-знаете-кого, — закончил Северус. Как же ему остохуело это ублюдочное прозвище — "пасть от руки Темного Лорда" хотя бы звучало пристойно, в то время как "Сами-знаете-кто" смахивало на позорного любовника, которого даже по имени вспоминать противно.

— Отразилось? — прошептала она, все еще содрогаясь, и вскинула на него глаза, с замиранием сердца ожидая ответа...

— Твой сын остался невредим. Он получил шрам на лбу, — и кусочек души Темного Лорда в придачу, — но в остальном не пострадал.

Глаза Лили казались бездонными, а по щекам катились слезы.

— Гарри... он не умер?

— Нет, — он хотел отвести взгляд, но не смог. — Потому что это за него сделала ты.

Лили трепетала всем телом, глядя на Северуса огромными влажными глазами — а потом накинулась на него, обняла за шею, попутно нечаянно боднув, и разразилась рыданиями.

И что теперь, спрашивается, делать? Северус не имел ни малейшего представления. С одной стороны, Лили находилась в пределах досягаемости, а с другой — она горевала из-за сына. Реакция, конечно, с ее стороны вполне объяснимая, и он даже не слишком возражал против залитой слезами рубашки, но вся конструкция как таковая не вполне совпадала с его заветными мечтами.

К тому же он рефлекторно отшатнулся, когда на него неожиданно набросились, и в итоге оказался зафиксирован в довольно-таки неудобной позе — полусидя, полулежа; что делать с руками, было тоже непонятно, потому что ими не получалось даже шевельнуть — настолько крепко обхватила его Лили. В целом Северус ощущал себя примерно так, как если бы запутался в свитере при попытке его снять.

Но будь даже руки и свободны — он все равно не смог бы к ней прикоснуться; даже по имени ее не мог позвать, чтобы привлечь к себе внимание. Потому что вот уже семнадцать лет как потерял последнюю надежду на то, что эта возможность когда-нибудь представится — после того, что случилось в тот Хэллоуин...

Всхлипнув, Лили немного отклонилась назад и заглянула Северусу в глаза, так и не отпустив его плечи. От слез ее лицо пошло пятнами, а нос покраснел и распух.

— С ним ведь все хорошо? — прошептала она охрипшим голосом. — Он — он счастлив?..

Откровенно говоря, Северус не мог утверждать про мальчика ничего подобного, однако просвещать его мать на сию тему отнюдь не намеревался.

— Его многие любят, — сказал он лаконично — что, в общем-то, было даже правдой.

От ответной улыбки у него чуть сердце не разорвалось.

— Слава Богу, — пробормотала Лили. — Мой малыш — слава Богу... — после чего уткнулась в плечо Северуса и, к его отчаянию, продолжила плакать — правда, уже не так громко.

Он осторожно поднес ладонь к ее волосам — рука слегка задрожала; легонько к ним прикоснулся — в ответ она только вцепилась в него покрепче; так что он — очень бережно, очень аккуратно — провел пальцами вдоль длинных прядей.

Дверь комнаты распахнулась настежь.

— Лили, да что с тобой происхо... — едва успев шагнуть за порог, миссис Эванс остолбенела, словно остановленная Импедиментой.

От одного взгляда на ее лицо Северус почти — но только почти! — решился аппарировать оттуда нафиг, прихватив с собой и Лили.

Уткнувшаяся в его плечо голова резко поднялась — с этого ракурса Северус не мог увидеть ничего, кроме макушки, но слова "вот пиздец" он услышал вполне отчетливо.

— Юная барышня! — голос миссис Эванс напоминал щелчок хлыста. Северус даже впечатлился — должно быть, они с Минервой посещали один и тот же семинар на тему "Как усмирять подрастающее поколение вербальными проявлениями недовольства".

— Я не имею ни малейшего представления о том, что тут происходит, однако одно могу сказать тебе точно: ты больше не будешь употреблять это слово в моем присутствии! Тебе все ясно?

— Да, мама, — Северус по-прежнему ожидал, что Лили вот-вот отшатнется прочь, но нет: она продолжала держаться за него как приклеенная. — Извини. Это больше не повторится.

— Благодарю покорно.

Следующий взгляд, достойный самой Минервы, достался Северусу. Внезапно он остро ощутил, что на свете существовало много способов заставить мать Лили вызвать полицию, и быть застуканным в обнимку с ее дочерью на полу в спальне к их числу, безусловно, относилось.

— Молодые люди, жду ваших объяснений внизу через минуту. И не заставляйте меня за вами возвращаться.

Покинув комнату, дверь за собой миссис Эванс не закрыла.

— Угу, "пиздец" говорить не буду... в твоем присутствии, — пробормотала Лили так тихо, что он едва расслышал.

— И тем не менее, ты подождала, пока она скроется из виду, прежде чем поднять этот мелкий бунт на корабле. Где твоя гриффиндорская храбрость?

— Поджала хвост и шмыгнула в кусты, потому что это же мама, — Лили встала на ноги и потянула Северуса за собой.

— Ну что, пошли? — она приняла у него коробку с бумажными платками и улыбнулась сквозь подсыхающие слезы — и в результате он без колебаний готов был следовать за ней до самого инферно.

* * *

Гарри был жив. Жив. Он выжил.

Непонятно почему, это все меняло. Хотя ничего еще не произошло — но в некотором роде произошло, потому что Северус сказал, что он из девяносто восьмого, и с Гарри все в порядке, он счастлив и любим. Боже милосердный, до этого еще больше двадцати лет... сколько же в таком случае Северусу — тридцать восемь?..

Она украдкой оглянулась, как если бы ожидала, что за пять секунд он состарится на двадцать два года — но, отставая на шаг, за ней следовал все тот же шестнадцатилетний Сев, угрюмый и немытый.

Тридцать восемь лет. Это многое объясняло — голос, стальной блеск в глазах, полубезумные вспышки, странные реакции... Она рассчитывала встретить подростка — ну да, а кого ж еще? — и все ее ожидания были основаны на том, как Северус вел себя в шестнадцать, когда они еще были лучшими друзьями — два глупых ребенка, которые мнили себя умными и взрослыми, тогда как на деле — хрена лысого они что понимали...

На последней ступеньке Лили помедлила, нерешительно обозревая видимую часть столовой. Мама, должно быть, поджидала где-то там, готовясь устроить ей грандиозную головомойку, а потом и запретить общаться с Севом — это уж как пить дать, так же наверняка, как то, что Сириус и Джеймс прямо сейчас затевали что-то безрассудное. И хотя Лили чувствовала себя взрослой и противостояла самому Темному Лорду, предстоящую сцену она отнюдь не предвкушала.

Видимо, неприятности все равно остаются неприятностями, даже если бывало и хуже.

Северус склонился к ней — ухо щекотно задела мягкая прядь волос. Лили вздрогнула.

— Если ты не поторопишься, за нами придет твоя мать.

— Ну вот — а я-то надеялась, что ты скажешь что-нибудь оптимистичное, — пробурчала она, воспользовавшись случаем, чтобы еще раз утереть слезы.

— Аппарировать еще не поздно.

— Не могу сказать, что мне от этого сильно легче, — пробормотала Лили, скривив рот, но мысленно чуть-чуть улыбнулась: только Сев умел быть настолько невыносимым.

— Тогда настоятельно рекомендую тебе подготовить список разряжающих обстановку замечаний, чтобы в критических ситуациях я мог выбрать из них что-нибудь подходящее.

— Дурилка ты все-таки, — сказала она и отважно устремилась навстречу грядущему, уже почти готовая улыбнуться. Однако желание это тотчас испарилось, как только она взглянула на мать. Та казалась... мрачной и целеустремленной. Очень. Почти до лихорадочности.

— Мам? — ошеломленно пробормотала Лили, приближаясь к матери — собиралась уже опуститься на колени рядом с ее креслом, чтобы спросить, что еще успело стрястись — но та предупредительно выставила руку: — Лили, ты сядешь сюда, — и указала на стул метрах в полутора от себя. Второй стул, точно такой же, был выдвинут из-за обеденного стола и поставлен так, чтобы образовать третью вершину треугольника. Лили уставилась на эти приготовления — и ощутила, как пусто стало в животе.

"Вот пиздец", — подумала она, снова позаимствовав любимое ругательство Сириуса. Джеймс всегда морщился, когда слышал его из ее уст, но он никогда не сквернословил так, как Сириус...

— Лили, — сказала мама, начиная терять терпение. Лили моргнула. Северус уже сел на второй стул, и оба они, очевидно, ожидали, пока она займет свое место. Она медленно опустилась на сиденье, машинально заметив, что Северус, как всегда, принял свою любимую позу: слегка ссутулился и втянул голову в плечи, чтобы волосы падали на лицо. Его глаза блестели. Лили знала, что ни эта внешность, ни это поведение ни в коей мере не покажутся матери обнадеживающими — как бы не наоборот — но у нее все равно защемило сердце. Господи, как же она по нему скучала...

— Лили. Если ты настолько не в состоянии уделить мне толику своего драгоценного внимания, то я буду вынуждена разговаривать с вами двумя по отдельности.

— Извини, — ответила она поспешно. — Я лишь... извини, — она хотела спросить, отчего такая обстановка — как в зале суда — но не осмелилась.

Мать устремила на нее долгий, пристальный и тяжелый взор. Лили постаралась не мигать — словно ей надо было переглядеть профессора Макгонагалл или гиппогрифа. Взор матери переместился на Северуса — тот уставился на нее в ответ; глаза его мерцали, как лунный свет на воде в беззвездную ночь, и он по-прежнему немного сутулился.

— Северус, — произнесла мама, — я хочу задать тебе один вопрос. Это очень серьезно, и ты должен отвечать честно, независимо от того, насколько ты боишься возможных последствий.

Северус продолжал на нее смотреть — но, видимо, осознав, что от него ожидают какого-то подтверждения, сказал коротко:

— Да, мэм.

Лили подумала, что если Северусу действительно тридцать восемь, то он лишь немногим моложе ее собственной матери, и моргнула. Должно быть, вся ситуация кажется ему какой-то сюрреалистичной...

— Ты отец ребенка Лили?

Лили свалилась со стула.

Мать шевельнулась, но помогать ей не торопилась — только неотрывно впилась глазами в Северуса.

— Мам! — выдавила Лили, но та лишь нетерпеливо скользнула по дочери взглядом; осознав, что Северус пытается поднять ее на ноги, Лили приняла протянутую руку и практически рухнула обратно на стул.

— С чего вы взяли, что Лили беременна? — недоуменно спросил Северус, переводя на Лили совершенно ошарашенный взгляд. — Что ты умудрилась такого сказать?

— Ты все-таки ответишь на мой вопрос, — заявила мама таким ледяным тоном, какого Лили от нее в жизни не слыхала.

— Я отродясь ничьим отцом не был, — сказал Северус. О Боже — кажется, ситуация начала его забавлять; Лили искренне надеялась, что мать не знала его настолько хорошо, чтобы тоже это заметить. — А вашего... внука или внучки — и подавно.

— Мам, да какой отец, откуда — нет у меня никакого ребенка!

Мать пронзила ее еще одним взором гиппогрифа.

— Я ясно помню, Лили, что прошлой ночью ты плакала из-за того, что потеряла ребенка.

Лили открыла рот — и снова его закрыла. Как же она налажала! Отрицать, что плакала из-за этого, смысла не имело — лгунья из нее была никудышная. Что же делать, что же де...

— Ах, это, — сказал Северус, перетягивая на себя внимание обеих женщин. — Лили, зачем ты слушала Фелисити Медоуз? В голове у этой пустышки и мозгов-то не сыскать.

Лили понятия не имела, к чему он клонит — но, очевидно, у Северуса был какой-то план, потому что он сказал:

— Медоуз воображает себя великой предсказательницей. Я слышал в конце семестра, что она устроила особо убедительное выступление — якобы когда-нибудь от руки темного волшебника погибнет ребенок по имени Гарри Поттер.

Фелисити могла бы брать у него уроки по лицедейству. Однако мать смотрела то на него, то на Лили, так что она призвала на помощь всю свою смекалку (угу, просто капля в море по сравнению с Северусом) и сказала:

— Убедительное не то слово, Сев! Это казалось настолько... — она содрогнулась, на мгновение разрешив себе вспомнить, как цепенела от ужасной мысли, что вот сейчас Волдеморт убьет ее и примется за Гарри... — настолько... настоящим...

О Господи, кажется, она перестаралась — Лили почувствовала, как кровь отливает от лица. Мама никогда не поверит, что это было лишь какое-то идиотское предсказание — идиотское, да, вот нужное слово!

— Я такая идиотка, — выдавила она. — Этой паршивке Фелисити уже давно нравится Джеймс...

— Тем хуже для нее, — Северус усмехнулся с таким неприкрытым омерзением, что мама даже слегка оторопела, — никто не в силах разлучить нашу блестящую гриффиндорскую парочку!

— Ой, Сев, ну что ты такое несешь! — фыркнула Лили, хотя под ложечкой у нее тревожно засосало. — Я и этот придурок? Да пусть Фелисити им хоть подавится! Это было жестоко — из-за него так со мной поступать!

— Я не вполне понимаю, — вмешалась мама; слова противоречили тону — нетерпеливому и резкому. — Что вы хотите этим сказать — то, что я думаю?..

Лили глубоко вздохнула, убрала прядь волос за ухо и с головой ринулась в омут.

— Фелисити предсказала, что от руки темного волшебника погибнет мальчик по имени Гарри Джеймс Поттер. Его назовут в честь отца, а цвет глаз он унаследует, — на этих словах голос Лили дрогнул, — от матери. От меня.

Она бы гордилась тем, как складно все это сочинила, если бы не надеялась так отчаянно, что история все-таки сработает. Она понятия не имела, что мама сделает с Северусом, если решит, что ее шестнадцатилетняя дочь от него забеременела, и отнюдь не горела желанием это выяснять.

— Без сомнения, она сочла, что это заставит Поттера отречься от его намерений, — произнес Северус скучающим тоном. — Что ж, удачи ей в этом начинании. Лично я полагаю, что она только дискредитировала собственную компетентность как гадалки: ухаживания Поттера неминуемы и неотвратимы, их не остановит даже столкновение с другой планетой.

Лили похлопала глазами. Никогда в жизни она не слышала, чтобы Северус говорил о чем-нибудь с такой брезгливостью, с какой повторял имя Джеймса. "О нет", — подумала она, и сердце ее ушло в пятки.

— Лили, — устало сказала мама, — неужели ты на это купилась?

Лили невольно залилась краской.

— Все выглядело очень достоверно!

Память у Северуса была феноменальная: Фелисити Медоуз и впрямь могла так поступить. Она обожала завернуться в яркую шаль, густо подведя глаза, и дефилировать в таком виде по замку, предсказывая судьбу встречным. Особенно хорошо ей удавалось закатывать глаза и изображать конвульсии.

— Ей поверили и другие — не только Лили.

— Лили, ты же знаешь, что все эти так называемые гадания — полная ерунда, — вздохнула мама.

Ответом ей была неловкая пауза. Северус отчего-то заинтересовался дыркой на собственных брюках.

— Мам... вообще-то это не так, — мама моргнула. — То есть настоящие ясновидящие, конечно, встречаются редко, но в магическом мире они существуют. И они и впрямь способны на... — Лили сглотнула, — пророчества.

Северус побелел — она не представляла, почему; он смотрел на эту прореху в палец шириной так, словно у него на колене был вытравлен худший из возможных кошмаров...

Мать казалась... не изумленно-недоверчивой, нет — скорее было похоже, что у нее в голове наконец что-то щелкнуло.

— О, — произнесла она медленно, почти завороженно. — Неужели?

— Угу. Но о ком будет пророчество — выбрать никак нельзя, оно просто... случается. Будто чихаешь, — Лили снова взглянула на Сева: тот прикрыл рот ладонью, словно боялся, что его сейчас стошнит.

— Северус? — спросила она, всерьез начиная беспокоиться.

— Кажется, я съел что-то не то за ужином, — ответил он.

Какой же ты лжец, Сев.

— Не может быть, на детской площадке ты сказал, что ужин... Сев! — он вздрогнул и вскинул глаза — видимо, среагировал на совершеннейший ужас в ее голосе. — Ты же ужин из-за меня пропустил! Что твоя мама скажет? — она нервно стиснула руки, невольно представляя голос этой кошмарной миссис Снейп: "Глупый мальчишка, убирайся с моего крыльца! Ступай назад к своей шлюхе!"

— Весьма сомневаюсь, что ее это как-то озаботит, — произнес Северус, глядя на Лили так, словно она тронулась рассудком и начала предсказывать судьбу Петунье.

— Северус, я перестану тебя задерживать, как только ты прояснишь для меня еще некоторые моменты, — мама говорила уже не так жестко, как в начале разговора, но и дружелюбным ее голос тоже не казался. — Я хочу знать, как ты оказался наверху в комнате Лили. Обычно у гостей принято сначала стучаться в дверь — не припоминаю сегодня ничего подобного.

— Я аппарировал, — бесстрастно солгал Северус.

Мамины глаза сузились:

— Но магия за пределами школы запрещена.

— Только пока волшебнику не исполнится семнадцать. Потом мы считаемся совершеннолетними и можем колдовать где угодно.

Лили была впечатлена — Северус умудрился солгать, не сказав при этом ни слова неправды. Хорошо, что мама не знала, когда у него день рождения...

— Волшебник ты или нет, — мамины глаза сердито блеснули, — все равно ты не должен был... возникать в комнате Лили из ниоткуда, не поставив сначала в известность меня — ее мать и хозяйку этого дома. Это было крайне невежливо с твоей стороны.

— Я не хотел, чтобы вы обо мне узнали, — Северус умудрился выговорить эти слова так, словно объяснял самую очевидную мысль на свете. Мама не нашлась, что на это ответить.

— Мам, — тихо вмешалась Лили, — Северус и я... в общем, мы поссорились. Он думал, что ты его не впустишь.

— А это его... появление? Ты смогла бы ему помешать, пожелай ты этого?

— Если бы Лили не захотела меня видеть, — произнес Северус тем убийственным ледяным тоном, от которого у Лили мурашки ползли по коже, — я бы не стал приходить.

Один взгляд на лицо матери — и Лили расстроилась. Та явно думала о том, как закрыть дом для волшебника, который хочет туда аппарировать, и так же явно не собиралась впредь пускать Северуса и на порог, пока он не отшвырнет ее с дороги каким-нибудь заклинанием.

— Знаю, что не стал бы, — сказала Лили и взяла Северуса за руку, тихонько ее пожав — и ох, как же он на эту ладонь уставился! Совсем не так, как миссис Снейп на протянутую ей руку — нет, то была полная противоположность, еще одна из Северусовых крайностей. Лили могла описать это выражение только как недоверчиво-восхищенное, почти благоговейное; сердце ее заныло, она знала, каково ему сейчас — потому что сама думала, что никогда его больше не увидит, однако вот оно, невозможное — он сидит рядышком в столовой ее матери, и снова молодой... ну, хотя бы до некоторой степени...

— Спасибо, Северус, — сказала мама — словно вынесла окончательный приговор. — Я не стану тебя больше задерживать. Можешь идти домой.

Северус кивнул. Глаза его были полуприкрыты; он поднялся со стула одним невероятно плавным движением — Лили никогда за ним подобного не замечала и невольно задумалась, чем же он занимался последние двадцать два года — людей учился запугивать, что ли? Батюшки, ну у него и навыки... не то чтобы их стоило сейчас демонстрировать: мама вцепилась в ручки кресла, стараясь скрыть, как ей хочется от него отшатнуться.

"Пиздец, — подумала Лили — хорошо, что мама не владела легилименцией, как Сев, и не могла подслушать эту крамольную мысль, — пиздец, пиздец, пиздец..."

Она встала со стула вслед за Северусом.

— Лили, — мама явно хотела ее остановить, но она выпалила:

— Я мигом! — и, пулей вылетев из столовой, догнала Северуса в прихожей уже у самого порога.

— Что? — спросил он с такой интонацией, будто на самом деле хотел сказать "ты рехнулась".

— Она бы мне сказала тебя не провожать, а я этого не хотела, — Лили сграбастала его за рукав и потащила за собой — на крыльцо и дальше по подъездной дорожке до самых ворот.

— Ты... все в порядке? — почему она разговаривала шепотом? Ах да: Петунья. Дражайшая сестрица наверняка торчала где-то у окна и шпионила за ними... и наверняка это именно она наябедничала матери, что у Лили почему-то открыто окно, что весьма подозрительно.

— В полнейшем, — ответил Северус, глядя на нее сверху вниз. Она попыталась представить его в тридцать восемь, но ничего не получалось: перед ней все равно был шестнадцатилетний подросток с парой белых прыщиков под носом.

— Просто моя мама... вот я и... — Лили почувствовала себя несчастной.

— Если рассматривать в совокупности прошлое, настоящее и будущее, то тебя можно считать номером первым из тех двоих людей, которые испытывали ко мне нечто, хотя бы отдаленно напоминающее симпатию. Большинство меня откровенно ненавидит. По сравнению с ними неприязнь твоей матери выглядит настолько... благовоспитанно, что ее можно даже не принимать во внимание.

Лили моргнула.

— Ну нет! Нас же явно больше! — запротестовала она возмущенно.

— Извини, но я вынужден процитировать своих студентов: ах если бы.

— Своих студентов? — эта реплика сбила ее с мысли. — В смысле, ты преподаешь? Ты?..

— Больше нет, — сказал он, неприязненно скривив рот.

— Но ты же не выносишь людей!

— И после семнадцати лет, в течение которых я пытался чему-то научить бесчисленные орды юных недоумков, которые органически неспособны распознать интеллект, даже если он огреет их кирпичом по голове, смею тебя заверить, что мне удалось возвести мизантропию в ранг искусства и достичь в нем прямо-таки небывалых высот.

Лили очень хорошо представляла себе, как Северус сообщает трепещущим первогодкам, что они орда юных недоумков, которые органически неспособны распознать интеллект, даже если он огреет их кирпичом по голове.

— Охотно верю, — шепнула она почти восхищенно. — А что ты преподавал? И где?

— Зелья, в Хогвартсе, — она попыталась снова о чем-то его спросить, и Северус произнес с той интонацией, которая в его исполнении могла сойти за попытку проявить терпимость:

— Лили. Либо твоя мать, либо сестра — а скорее всего, они обе — сейчас явятся за тобой, а я бы предпочел оказаться отсюда подальше, когда прибудет полиция.

— А — что — полиция? Какая полиция?..

— Та самая, в которую твоя мать непременно позвонит, если только ты не вернешься в дом и не успеешь ее отговорить, — Северус развернулся, собираясь уходить.

— И на этом все? — Лили почувствовала, что слова ей даются с трудом. — Ты так запросто уходишь?

Он по-прежнему стоял к ней спиной. Потом сказал — жестко, отчетливо, не понижая голоса:

— Я был Пожирателем Смерти.

Ей не хватало воздуха.

— Я знаю. Узнала еще тогда, когда ты меня спас.

На улице давно стемнело, но даже в неверном свете из соседских окон было заметно, как напрягся Северус при этих словах; он слегка повернул голову, и она разглядела бледную щеку — мягкий изгиб; очертания носа — резкий выступ... И — молчание.

— Я никому не сказала, — прошептала она. — Тебя бы схватили — я этого не хотела...

Он дышал так хрипло и тяжело, что его было можно услышать.

— Сев... — она неуверенно шагнула ему навстречу.

— В тот момент, когда он собрался тебя убить, — отчеканил Северус таким не терпящим возражений голосом, что Лили невольно замерла на месте, — я перестал быть Пожирателем.

А потом он действительно аппарировал. Раздался громкий хлопок, и он исчез в никуда.

Глава 5

Эхо аппарации затихло, но Лили не сразу двинулась с места — еще немного постояла, зябко обхватив себя руками, и просто слушала, как шумит улица. Перед домом напротив стояло несколько вкривь и вкось припаркованных машин — там играло пианино, что-то пели не вполне трезвые голоса. Все коттеджи на их улице были украшены электрическими гирляндами — под крышами помаргивали огоньки; только у ближайших соседей под стропилами была протянута веревка, но о самих гирляндах забыли. Петерсоны, как припомнила Лили, часто грызлись.

Начиная ежиться от холода, она не спеша прошла по подъездной дорожке и вернулась в дом, окунувшись в тепло, как только переступила порог и затворила за собой дверь. Чувствовала она себя при этом странно — словно в голове должны были бушевать мысли и бурлить эмоции, но там оказалась лишь чудовищная пещера, наполненная одной пустотой.

Лили будто заново увидела Сева — как он стоял у ворот к ней спиной, и только рождественские гирлянды мигали в окружавшей его черноте. В тот момент, когда он собрался тебя убить, я перестал быть Пожирателем.

— Лили?

Она подняла взгляд — мать стояла у двери, ведущей в столовую. В неверном свете прихожей было трудно разобрать, в каком она настроении. Лили снова собралась с духом.

— Да, мама?

Немного помолчав, мама заговорила — негромко и торопливо:

— Я не хочу, чтобы ты общалась с этим мальчиком.

Ничего неожиданного — но у Лили все равно кольнуло сердце. "Ну вот, — подумала она понуро, — попытка решить нерешаемое уравнение имени Северуса, дубль второй".

— Мам, пожалуйста, давай не будем больше об этом...

— Лили...

— Ты же знаешь — мы будем общаться, несмотря ни на что, — произнесла она как можно мягче и спокойнее: ее мать была не из тех родителей, которые всерьез мешают дочерям встречаться с друзьями.

— Знаю, — ответила мама, и на этот раз в голосе ее было что-то болезненное, почти... страх. Лили невольно ощутила раздражение, но усилием воли подавила это чувство.

Мама вправе опасаться Сева, он и впрямь кажется зловещим. Она просто не знает, что он ни за что не причинит мне вреда, и это не ее вина.

Лили сама когда-то этого не знала и его боялась — и одновременно боялась, что его вот-вот схватят и отдадут дементорам. Но после той битвы, когда он ее спас, из двух ее страхов остался только один. Потому что тот, кто рискует ради тебя жизнью, тебе не враг.

— Лили... — сказала мама и осеклась. Лили устремилась к ней через всю прихожую и крепко обняла, уткнувшись носом в аромат гардении и апельсинов.

— Все хорошо, мама, — пробормотала она.

— Нет, не все. Лили, ты повздорила с этим мальчиком полгода назад — даже не думай, я не забыла, как обстояли дела в начале лета — потом прошлой ночью я обнаруживаю, что ты плачешь из-за ребенка, а затем вдруг оказывается, что вы с ним — с Северусом — помирились?.. Здесь точно есть какая-то связь, я уверена.

Лили невольно поморщилась — попыталась это скрыть, но не успела; мама заметила и впилась в нее глазами — требовательно, почти отчаянно.

— Лили, пожалуйста, скажи мне правду, — попросила она грустно. Лили почувствовала слезы в уголках глаз; сморгнула их — и едва не проиграла эту битву, когда мама осторожно коснулась ее лица. — Он лучший лжец, какого я только встречала — ему бы я поверила. Но ты... даже если бы я не была твоей матерью — ты краснеешь, когда врешь.

— Рыжие легко краснеют, — пробормотала Лили, скривившись.

Мама улыбнулась — мимолетно, будто не замечая этого; ее палец легонько выписал круг на щеке дочери.

— Лили — правду.

Лили закусила губу; глубоко вдохнула — воздух наполнил легкие, распирая грудь; и наконец вытолкнула его наружу вместе со словами:

— Я... не могу, мам. Не могу рассказать.

Мама не сводила с нее глаз.

— Я бы честно хотела — очень-очень — но не могу. Это, — поколебавшись, она все-таки продолжила, — это связано с моим миром — с магией. Я ничего не могу тебе рассказать.

Про себя Лили взмолилась: ох, только бы в этих словах оказалось достаточно искренности, чтобы лицо ее не выдало. Парадоксальность этой ситуации от нее не ускользнула: два года она мечтала — тысячи и тысячи раз — чтобы мама была жива, чтобы с ней можно было поделиться миллионом пустяков про Джеймса и Гарри, даже рассказать насчет Северуса — что она всерьез опасается за его душу, во всех возможных смыслах... И вот ее желание исполнилось, но она не может ни о чем даже заикнуться.

Нежно, бережно мама убрала Лили за ухо выбившуюся прядь волос.

— Ты все еще моя доченька, — сказала она так печально, что у Лили защипало глаза, и к горлу снова подступили слезы. — Возможно, колдовать я и не умею, но если кто-то — кто угодно — захочет навредить моей доченьке, он очень горько пожалеет, что твоя мама именно я.

Лили улыбнулась сквозь нахлынувшую боль. Ах, если б только все было так просто — а ведь когда-то ей казалось, что так оно и есть...

— Мамочка, ты у меня самая лучшая, — сказала она дрожащим голосом и прижала мать к себе покрепче, чувствуя, как та обнимает ее в ответ.

— А ну кыш убираться на столе, — мама отпустила ее и подтолкнула к ведущей наверх лестнице. — Кажется, нам крупно повезло, что твой Северус не возник в центре столовой и не перебил весь парадный фарфор.

Лили поцеловала мать в щеку и взлетела по ступенькам, думая, что если б только ее родные хоть раз в жизни видели аппарацию, они бы сразу догадались, что Северус забрался в комнату через окно.

* * *

Северус приземлился на очередную ни в чем не повинную урну — та покатилась по переулку, изрыгая содержимое — и несколько мгновений просто лежал на холодной мостовой — снизу что-то мокрое, сверху капает другое что-то мокрое — не обращая внимания на оставшуюся в морозном воздухе мусорную вонь. Он сам чувствовал себя как эта урна.

Я был Пожирателем Смерти.

Я знаю. Узнала еще тогда, когда ты меня спас.

О Боже, его сейчас стошнит. Его уже много лет как не тошнило ни от чего, кроме самых изощренных пыток.

Но это и есть пытка.

Он умудрился все-таки не расстаться с обедом — в основном потому, что переварил эти свиные шкурки еще несколько часов назад; несмотря на то, что только что случилось — на то, что он только что узнал — Северус на самом деле основательно проголодался. За исключением тех лет в Хогвартсе, в молодости он никогда не ел досыта — а потом, когда стал вероломным предателем, довольно быстро усвоил, что иногда наедаться просто непродуктивно, а иногда, наоборот, лучше воспользоваться подвернувшейся возможностью и не слишком... привередничать.

Он заставил себя подняться с земли, из этой грязной лужи, и похромал из переулка на улицу, что вела к приюту.

Стены ночлежки содрогались от басовитых переливов церковной музыки. На ужин снова был суп — вероятно, потому, что он лучше согревал; Северус как раз подчищал пальцем остатки со стенок миски, когда к нему повернулась та попрошайка с пятью фунтами — Господи, неужели это было только сегодня? — предлагая поделиться с ним джином и сладостями.

— Что с твоей родней? — поинтересовалась она. В ночлежке было тепло, и от нищенки несло так же отвратительно, как и от других бездомных. Северус подозревал, что скоро с ним случится то же самое — если только уже не случилось.

— Без них куда лучше, — ответил он — и даже не солгал.

Кивнув, она протянула ему бутылку джина, но он взял только шоколадный кексик. Алкоголь никогда ему особо не нравился — отчасти из-за вкуса, который он не ценил, отчасти из-за неприятных ощущений — головокружения, сонливости, вялости... И, конечно, еще в этом была виновата статья в медицинском журнале, которую он прочитал еще подростком — там говорилось, что склонность к алкоголизму передается по наследству. Поэтому он всегда ограничивался в лучшем случае двумя бокалами вина за ужином — ибо, когда дружишь с Малфоями, вино не пить невозможно; благо еще, что Люциус всегда считал его слишком плебеем и не предлагал насладиться хорошим бренди.

Когда в ночлежке выключили свет, он еще долго лежал на койке — не сонный, нет, но отчаянно уставший, уставший до такой степени, что лучше бы уж оставался мертвым. Что бы его сюда ни вернуло — неужели оно не могло выбрать кого-то другого?

Лили было не шестнадцать, а двадцать один, и она тоже умерла.

Это означало, что до недавнего времени она была замужем за... ним. И, должно быть, до сих пор любила... его.

"Вот уж воистину, — подумал Северус, — в жизни ли, в смерти ли — все равно я в жопе".

Он перекатился на бок, ныряя в пустые объятия окклюменции, утекая подальше от воспоминаний Лили об ослепительном зеленом свете. Главный подвох легилименции: как только ты оказываешься у кого-то в голове, его воспоминания становятся твоими.

* * *

25 декабря 1976 года, Рождество

В то утро Лили разбудила Петунья, которая по-слоновьи топала то вверх, то вниз по лестнице, периодически шумно хлопая дверями. Когда такое времяпрепровождение ей надоело, она включила пылесос и начала чистить ковер. Лили заподозрила, что это страшная месть за вытащенную вчера волшебную палочку, и окончательно утвердилась в своей догадке, когда сестра — явно нарочно — грохнула пылесосом о дверь ее комнаты.

И все-таки она осталась лежать в кровати, не желая дать понять Петунье, что та преуспела. Этой ночью Лили приснился странный сон — не то чтобы совсем странный по меркам сновидений, просто какой-то... неожиданный, что ли? И все же не совсем. Ох, она окончательно запуталась.

Ей снилось, что она шла по берегу реки, от которой пахло морем. Разумеется, во сне не было запахов, но она ясно помнила, как шла и думала: "Как странно, здесь пахнет морем". А потом она подняла глаза, и на другом берегу реки стоял Северус — но она его едва узнала, потому что он выглядел гораздо старше, хотя все равно без малейших сомнений оставался Северусом.

— Сев! — он и так смотрел прямо на нее, но во сне она все равно его позвала. — Как ты туда попал?

— Не знаю, — произнес он этим своим гладким, безупречным, свободным от эмоций голосом. — Как ты туда попала?

— Можно ли как-то перебраться на другой берег? — она и правда хотела это выяснить.

— Полагаю, нам стоит пройти дальше — может, река где-нибудь станет уже, — ответил он. И они все шли и шли, каждый по своему берегу, но река все не сужалась и не сужалась. Потом Северус промолвил: "Здесь пахнет морем", — и Лили проснулась в темноте, потому что до рассвета оставалось еще несколько часов, и она лежала и думала, что голос Северуса напоминал ей гул океана.

Пылесос затарахтел и выключился; затем прогрохотал в сторону чулана, где и затих окончательно. Петунья протопала вниз по лестнице. Она собиралась готовить рождественский обед; к стряпне она сестру обычно не подпускала, но Лили и не возражала, поскольку терпеть не могла заниматься домашним хозяйством — возможно, потому, что от нее как от женщины все этого ждали.

Откинув одеяло, Лили всунула ноги в тапочки, не желая сразу расставаться с нагретой постелью. На мгновение ее словно затянуло в призрак ее обычной утренней рутины: встать, проверить, как там Гарри, вскипятить чайник, выпить чашку чая на кухне в тишине и одиночестве, затем прокрасться в их с Джеймсом комнату и достать сынишку из колыбельки. Она прижимала его к сердцу, и его теплое тельце согревало ее куда лучше, чем чай, сколь бы горячим он ни был.

Лили надавила ладонями на глаза; вспыхнули разноцветные точки. "Северус сказал, что с ним все в порядке, — напомнила она себе. — Он счастлив и любим, его многие любят".

Если Северус преподавал в Хогвартсе зельеварение, значит, он был учителем Гарри... все то время, пока Гарри учился в Хогвартсе. Сев знает Гарри и сможет рассказать, каким он вырос, с кем дружит, чем увлекается и что у него хорошо получается — все те бесчисленные мелочи, которых она не знала и думала, что никогда уже не узнает.

Она так чудовищно боялась — от жути ей казалось, что сердце уже никогда не начнет биться спокойно — и все ее страхи сбылись. Кроме одного. Гарри все-таки выжил. Вот только она этого уже не увидела.

Лили несколько раз глубоко вздохнула — хватит, надо успокоиться и перестать дрожать. Сегодня она встретится с Севом, и он ей расскажет о Гарри.

С головой уйдя в мысли о том, как бы сегодня улизнуть от родных, она не обращала внимания, что на себя надевает. Только уловив собственное отражение в недрах зеркала на дверце шкафа, Лили обнаружила, что ухитрилась напялить кошмарный оранжевый кардиган к юбке в красную и коричневую полоску.

— Дурновкусие так и хлещет, — пробормотала она, стягивая с себя эти тряпки.

В итоге в честь Рождества она остановилась на зеленом джемпере. Мама всегда пыталась ее убедить почаще носить зеленое — этот цвет подчеркивал ее глаза, и друзья Лили впадали в экстаз всякий раз, как видели на ней этот изумрудный оттенок. "Мальчики будут сходить по тебе с ума!" — повторяли они, явно завидуя, и Лили едва удавалось подавить раздраженное рычание: можно подумать, что сводить мальчиков с ума для нее предел мечтаний! Едва ли кто-нибудь из девочек в Хогвартсе понимал, что такое феминистское движение, а уж о мальчиках и говорить было нечего.

С кухни доносился мамин голос; там гремели кастрюли и плескалась вода. Спустившись по лестнице, Лили прошла на кухню кружным путем, через столовую. Мама гладила парадную скатерть, Петунья готовила. Вокруг обеих клубился пар — от утюга и стоящей на плите кастрюли соответственно; Петунья как раз опускала в кипящую воду лук-шалот.

— С Рождеством, милая, — сказала мама, отвернувшись от скатерти, чтобы чмокнуть Лили, не прекращая глажки. Как же хорошо, что ведьмам этому учиться не обязательно...

— Мне помощь не нужна, — отрывисто сказала Петунья, глядя на сестру настороженно, будто подозревая, что та сейчас влезет и начнет дирижировать ее идеальной симфонией.

Чего у нее не отнять, того не отнять: готовила Петунья изумительно, особенно для того, кто есть все это не слишком любил. По мнению Сева, она так пыталась восторжествовать над сестрой — стать идеальным обычным человеком, раз уж в ведьму превратиться не в силах. В свое время они из-за этого поссорились — Лили не любила, когда Сев насмехался над ее сестрой, точно так же, как и когда ее сестра насмехалась над Севом. Но сейчас она не могла не отметить, что в чем-то он прав. Дом у Петуньи сверкал первозданной чистотой, словно глыба льда. Даже мама с ее двадцатилетним стажем домохозяйки не могла добиться такой стерильности и безукоризненного порядка. Разумеется, на безупречность мама не замахивалась, но все равно приходила в восторг, когда старшая дочь показывала ей салфетки, сложенные в форме лебедей.

— В тебе я и не сомневалась, — ответила Лили, мило улыбнувшись. — Я пришла узнать, не нужна ли помощь маме.

— Если бы ты могла начистить столовое серебро — это было бы прекрасно.

Петунья нахмурилась — она бы явно предложила начистить серебро сама, только чтобы блеснуть собственными хозяйственными талантами и отсутствием таковых у сестры, но прекрасно понимала — как, впрочем, и Лили — что успеть все сразу просто не в состоянии. Так что Лили вытряхнула из ящика столовые приборы, достала пахучую полировочную пасту и села за стол, принимаясь за работу — кажется, от всех этих паров у нее начинала кружиться голова.

Ей было надо встретиться с Северусом. Он же пошел вчера домой, верно? Хотя если ему и впрямь тридцать восемь, то совершенно ясно, отчего его не тянет в это кошмарное местечко — ой нет, тут и так все ясно, сколько бы лет ему ни было. Но куда ему еще деваться? Ох, она ж ведь так и не спросила, где он провел прошлую ночь — хорошенький из нее друг детства, ничего не скажешь...

Вряд ли мама обрадуется, если Лили тайком удерет к мальчику, которого ее семья терпеть не может, так что придется остаться как минимум до обеда. Потом мама и Петунья усядутся перед телевизором и будут пить кофе с капелькой "Бейлиса"; они всегда смотрели одну и ту же запись — повтор сюиты из "Щелкунчика" в исполнении Лондонского симфонического оркестра. Если на этот раз распорядок не изменится и останется таким же, как и в прошлом году, когда Петунья захватила власть на кухне, устроив Великий государственный переворот, то Лили удастся улизнуть к Севу где-то в районе четырех. А ее сестра поддерживала неизменность распорядка еще рьяней, чем наводила чистоту.

— Мам, так хорошо? — спросила Лили, показывая три начищенных вилки, три ножа и три чайных ложки.

— По мне так просто великолепно.

— Не забудь еще столовые ложки, — напомнила Петунья от плиты. — И лопаточку для торта, парадную поварешку и вилки для салата.

— А может, мы и так обойдемся? — спросила мама.

— Сегодня же Рождество, мамуля!

— Я все сделаю, — Лили повернулась к горке с фарфором, оказавшись спиной к матери и сестре, и возвела глаза к небу.

— И еще рождественский фарфор, Лили, — добавила Петунья с ноткой триумфа в голосе. — Ты наверняка захочешь его помыть.

— Ну разумеется, — согласилась она елейным голоском. Петунья помешивала соус, практически сияя от удовольствия.

Так что Лили начистила столовые приборы, помыла посуду и расстелила скатерть — вернее, попыталась это сделать, потому что прямо у локтя вдруг возникла Петунья и отстранила ее от стола со словами:

— Лили, как же ты замуж собираешься выходить? Я даже из кухни вижу, что у тебя тут сплошные складки!

Лили еле проглотила так и просившийся на язык ответ — вот уж на что Джеймсу было в высшей степени наплевать, так это на ее таланты накрывать на стол. И с еще большим трудом проглотила вопрос, каким чудом сестре удалось так идеально выровнять скатерть.

Мама проскользнула к сушилке, собираясь протереть фарфор; Петунья буквально выхватила посуду у нее из рук.

— Нет, мамуля, — запротестовала она, — отдыхай, сегодня будем хозяйничать мы с Лили. Мы же уже почти взрослые женщины.

— Ну да, совсем взрослые — одной шестнадцать, другой восемнадцать, — улыбнулась мама, целуя в щеку старшую дочь, но взгляд ее затуманился.

Сервировка обеда в исполнении Петуньи была достойна приема у герцогини. Она усадила маму во главе стола и отдавала Лили распоряжения, куда лучше поставить то или иное блюдо, но недовольно поджимала губы и поправляла каждую тарелку, как только та оказывалась на столе. От чудесных запахов — жареный цыпленок с подливкой, чесноком и петрушкой — у Лили потекли слюнки; не дожидаясь, пока Петунья прочитает молитву, она воткнула ложку в блюдо с картофелем и заработала от сестры убийственный взгляд.

— Петунья, кажется, ты перестаралась, — мамины глаза искрились от смеха. — Лили оказалась совершенно не в силах устоять.

— Пожалуйста, поторопись, — простонала Лили.

Разумеется, сестра поняла "поторопись" как "делай как можно медленнее" и затянула длиннющую молитву. Лили не могла мысленно не отметить, насколько же это действо отличалось от Рождества с Джеймсом и ребятами — разумеется, они всегда приглашали Сириуса, Ремуса и Питера, и те всегда приходили. Джеймс и Сириус запускали разные экстравагантные хлопушки и рождественские фейерверки из "Зонко", и что-то неизбежно загоралось, но Лили или Ремус — а чаще оба сразу, поскольку пожар обычно начинался сразу в нескольких местах — заливали пламя холодной водой. Рождественский обед, как правило, варьировался от крайне экзотичного до полнейшей дикости — в зависимости от того, что именно на сей раз откопали в тайских, марокканских или камбоджийских ресторанчиках Сириус с Ремусом. Потом Ремус играл на пианино рождественские гимны — первую пару гимнов пели серьезно, но Сириус и Джеймс всегда сводили их к игре в слова — конечно же, неприличные.

По телу снова расползлась ледяная дрожь — чтобы унять ее, пришлось отпить глоток воды. О Боже, как же она хотела увидеться с Джеймсом. Если бы только это было возможно...

Стоп... но это ведь возможно, верно? Есть же поезда. На мгновение Лили была ошеломлена — отчего эта мысль не пришла ей в голову раньше? Здесь и сейчас Джеймс не умер, он был жив, и она знала, где дом его родителей. Его можно найти, повидаться с ним, услышать его голос, прикоснуться к нему...

— Лили? — тихо спросила мама. — Что с тобой, дорогая?

Она подавила рвущийся из горла крик. Какое же у жизни извращенное чувство юмора — самые сокровенные мечты сбываются и оборачиваются кошмарами. Лили вернулась домой, к любящей маме, и может снова увидеть своего еще не погибшего мужа, и тут Сев, не ставший Пожирателем Смерти — и надо лгать, все время лгать и притворяться, скрываться от всех, кроме одного-единственного человека — при том, что за дружбу с ним ее наверняка заклюют...

Не слишком уверенно она попыталась изобразить улыбку. Прищурившись, Петунья зорко следила за ней со своего конца роскошного стола, а у матери закаменело лицо — значит, получилось неубедительно.

— Со мной? Ничего. У меня самое что ни на есть рождественское настроение.

Петунья невозмутимо отрезала кусочек цыпленка.

— Наверняка виноват этот мальчишка, Снейп, — фыркнула она безразлично. — Полагаю, он снова совершил что-то ужасное — как всегда, впрочем; про него это всякий скажет.

— Петунья, — сказала мама — пока что еще тихо.

Лили так крепко сжала вилку и нож, что от напряжения у нее затряслись руки.

— Вообще-то Северус ничего такого не сделал и вел себя замечательно, — прошипела она, стиснув зубы до скрежета. — Так что если ты от него отвяжешься и закроешь наконец свою пасть, я буду тебе бесконечно признательна!

— Лили! — произнесла мама, останавливая перепалку. Петунья ничего не сказала — лишь молча раздувала ноздри; на ее скулах вспыхнули пятна. — Вы обе — немедленно прекратите. Лили, не смей разговаривать с сестрой в подобном тоне. Петунья, Лили имеет точно такое же право на личную жизнь, как ты и я. Все, тема закрыта. В Рождество надо обсуждать что-то более приятное.

— Да, мама, — сказала Лили одновременно с Петуньиным слащавым: — Конечно, мамулечка.

В столовой воцарилась тишина, нарушаемая только звяканьем приборов.

* * *

Северус счел, что лучше всего остаться в ночлежке до обеда, а затем вернуться домой за всякими роскошествами вроде душа и чистой одежды. Все равно еды дома будет немного: мать почитала ненужным тратиться на подобные излишества. Так что лучше всего было съесть, что дадут, и заодно немного посмотреть по телевизору "Скрудж" с Альбертом Финни. Северус задумался, кем из троих он себя скорее чувствовал — Святочным Духом Прошлых Лет, Духом Нынешних Святок или же Духом Будущих Святок.

Часа в два пополудни он покинул приют и направился домой. Небо казалось особенно угрюмым; низко нависали серые рваные облака. По пути от церкви до Спиннерс-Энд ему встретилась лишь пара машин, еле ползущих по скользкой дороге. Он дошел до своего квартала; улица казалась пустынной, но стены домов дрожали от громких разговоров и низкопробных святочных увеселений их обитателей. Особенно усердствовали в четвертом доме от конца: там явно назревал рождественский дебош этак персон на двенадцать.

Он вытащил из бумажника глубоко запрятанный ключ от дома, вставил его в замочную скважину черного хода и слегка удивился, когда его не отшвырнуло сработавшими защитными чарами через весь заросший сорняками задний двор.

В доме было все как всегда — холодно, темно и мрачно, но необычайно тихо. Значит, отец куда-то ушел; Северус припомнил, что тот обычно встречал Рождество, напиваясь у кого-нибудь из приятелей. Каждый год кто-то из них уговаривал жену пожалеть бедного Тобиаса, чья чокнутая бессердечная супруга никогда не готовила мужу нормальный рождественский обед. Вместо того она только издевательски интересовалась, отчего он так редко пьет виски вместо воды.

Лестница на второй этаж располагалась в противоположном конце холла; не успел Северус до нее дойти, как дверь в гостиную отворилась, и на пороге появилась мать.

— Так и думала, что это ты, — она не выглядела ни обрадованной, ни раздраженной; на кончике носа у нее были очки для чтения.

— Потому что я не рухнул на пороге, воняя перегаром? — спросил Северус.

Она приподняла бровь, будто пытаясь сказать, что он и сам должен знать ответ на такой элементарный вопрос.

— Естественно.

Северус хотел скрыться в своей комнате, но не желал скандала, который бы несомненно последовал, если бы он просто ушел. Он еще не забыл, что в отношении его дражайшей родительницы лучшей стратегией было переждать ее молчание.

— Где бы ты ни был — тебя там покормили? — спросила она наконец таким тоном, как будто ей это было вовсе неинтересно.

— Да, — односложно ответил он.

— Я полагала, что ты, должно быть, помирился с той девчонкой, но вчера она явилась сюда и искала тебя.

— Да, она мне рассказала.

Мать долго и пристально смотрела на него. В холле стоял полумрак, и Северус не мог решить, был этот взгляд оценивающим или всего лишь задумчивым. Когда она все же заговорила, голос ее прозвучал мягко и неожиданно серьезно.

— Осторожнее, Северус.

С этими словами она вернулась обратно в гостиную. Кресло заскрипело под ее весом; потом зашелестели переворачиваемые страницы. Он еще немного постоял в холле, в полном недоумении сразу по полудюжине причин, а потом медленно вскарабкался по лестнице на второй этаж.

Воздух в его комнате был сухим и затхлым. Северус брезгливо просмотрел вещи в шкафу, пытаясь выбрать что-нибудь не столь ужасное, но лучшим предметом его гардероба оказался тот кобальтово-синий свитер, который Лили подарила ему к теперь уже прошлому Рождеству. При виде этой вещи Северуса переполнило странное горестное чувство — возможно, потому, что он так его и не износил, и в девяносто восьмом тот все еще лежал — будет лежать? — в директорском кабинете, надежно запрятанный на самое дно его сундука. Он почти никогда его не надевал — отчасти потому, что очень скоро вырос, и рукава ему стали коротки, отчасти потому, что хотел его сохранить — как, впрочем, и все, что когда-либо получал от Лили.

В тесной ванной он прикоснулся к крану волшебной палочкой, согревая воду, и принял душ, воспользовавшись самым ядреным своим шампунем со специальным зельем в составе — на случай, если подцепил в ночлежке вшей или других паразитов. Вычищая грязь из-под ногтей — и откуда ее столько взялось? — он все не мог выбросить из головы ту нелепую сцену внизу.

Что мать имела в виду под своим "осторожнее"? В смысле — понятно, что она советовала вести себя осторожнее, вот только в отношении чего? За их с Лили дружбу она точно не переживала; до Хогвартса мать мирилась с ней только потому, что ведьма, пусть и магглорожденная, была для ее ребенка все же более предпочтительным знакомством, чем обычные магглы. Однако с началом учебы она начала преследовать сына советами "общаться с приличными людьми, а не только магглорожденными с Гриффиндора — у них же никаких связей, Северус!"

Он никогда не спрашивал, отчего она в таком случае вышла замуж за его отца. Ближе всего они подошли к этой теме во время очередной лекции на тему важности полезных знакомств. Он осмелился спросить: "Но почему в таком случае я полукровка?" Мать долго глядела на него и наконец ответила: "Я хочу, чтобы ты не повторял моих ошибок, мой Принц-полукровка".

Он смыл шампунь и осторожно промокнул полотенцем раздраженную кожу головы. Высушил волосы заклинанием. Бедняжка Лили — с ней в доме живут одни магглы... Где-то на четвертом году обучения Северус обнаружил, что Министерство отслеживает применение магии на уровне домовладений, а не отдельных индивидов. Пока его дом был зарегистрирован как место жительства ведьмы, он мог применять в его стенах магию независимо от собственного возраста.

Покончив с душем, Северус натянул на себя чистую, но слишком короткую одежду, ретировался в свое логово — оно же обшарпанная спальня — и приступил к планомерному обыску. Ему была нужна подсказка, любая подсказка, чтобы понять, что означала та обведенная дата на календаре.

Три часа спустя он перебрал все свои записи, перетряхнул все книги — как учебники, так и развлекательную литературу — залез в корзину для бумаг, пересмотрел карманы во всей одежде; тщательному обыску подверглись школьный сундук, письменный стол и полка с постельным бельем. Он даже проверил тайник за панелью в платяном шкафу, где хранил сувениры от Лили, но нигде ничего не нашел. Совсем ничего.

Усевшись на кровать, Северус сложил руки на коленях и уставился через всю комнату на свой настенный календарь. Он знал себя; все указывало на то, что он намеренно не оставил никаких заметок. Постоянное напоминание перед глазами, но без дополнительных комментариев.

Значит, он не забыл бы об этом, даже ничего не записав. И, скорее всего, речь шла о чем-то, что не стоило доверять бумаге. И он хотел быть уверен, что точно об этом не забудет, но в то же время в напоминаниях не нуждался...

С первого этажа на весь дом прогремела резкая телефонная трель. Звонок оборвался на полузвуке; должно быть, его отключила мать — она никогда не брала трубку.

Через две минуты телефон зазвонил снова.

— Северус! — крикнула она. — Угомони эту клятую штуковину!..

Северус спустился по скрипящим ступенькам и снял трубку.

— Что? — произнес он скучающим тоном, ожидая услышать что угодно, кроме того, что услышал в итоге.

— И тебя тоже с Рождеством, — сказал динамик голосом Лили. Северус едва не уронил аппарат.

— Мерлинова вшивая борода! Где ты откопала этот номер?! — спросил он огорошенно.

— В одном старинном фолианте, именуемом "телефонный справочник".

Северус осознал, что никогда не слышал ее голос в телефонной трубке; как оказалось, это не слишком отличалось от обычного разговора с глазу на глаз. Даже интонация была знакомая — как будто она улыбалась.

— Ну ты и талант, — сказал он, не спуская глаз с двери гостиной — но мать так и не возникла на пороге, чтобы пронзить его очередным действующим на нервы взором.

— Ага, все билеты на мое шоу уже распроданы. Послушай, — Лили заговорила приглушенно и невнятно; он невольно представил, как она прикрывает рот ладошкой, — мне надо торопиться, пока не пришла Петунья — ей рано или поздно надоест играть в кухонную герцогиню. Мы можем поговорить?

— До сих пор у меня складывалось впечатление, что данные устройства для этого и предназначены. Тот факт, что я слышу тебя, несмотря на разделяющее нас расстояние, безусловно, способствует укреплению вышеупомянутого заблуждения.

— Вот это да, ты умудрился стать еще невыносимее и претенциознее, чем прежде.

— Премного благодарен. Я очень старался.

— Балбес, если я начну обсуждать что-то по телефону — заявится Петунья и начнет стенографировать каждое мое слово. А мне неохота прерываться каждые полминуты, чтобы запулить в нее чем-нибудь увесистым.

— И что ты предлагаешь? Твоя мать и на порог меня не пустит, а Петунья не прекратит слежку, пока ты дома.

— Знаю, — вздохнула она. Послышался стук, а потом какой-то странный шорох — Лили что, наматывала на палец телефонный провод?

— Я могла бы прийти сама, — предложила она.

— Сама... — он не закончил мысль.

— В смысле, к тебе домой.

Он сам себе не поверил, когда вызванная этим предложением вспышка паники оказалась тусклой, почти неощутимой. Словно эхо. Похоже, он больше не считал все это своей жизнью.

— Я заходила к тебе вчера, — добавила Лили, когда он не стал спорить.

— Я... — подходящий аргумент так и не нашелся. В доме его родителей будет даже слегка теплее, чем на детской площадке. — Хорошо, это приемлемо. Я за тобой зайду.

— Не глупи, я знаю дорогу, — с этими словами она повесила трубку, пока он не успел возразить.

"Вот нахалка", — подумал он беззлобно.

— До сих пор я полагала, что прежде чем приглашать гостей, принято спрашивать разрешения.

Северус знал, что мать наверняка его слушает. Он повернулся; взгляд ее был прохладным и обескураживающим. Примерно так же он сам любил смотреть на очередного энтузиаста-равенкловца.

— Позволишь ли ты Лили прийти к нам в гости? — спросил он как можно обыденнее. — Или мне следует... — как же это называлось?.. — перезвонить и отменить приглашение?

Мать поджала губы. Он выжидал. Дамблдор тоже любил многозначительные паузы.

— Она может прийти, — промолвила мать довольно жестко. — Однако если я застану вас за чем-нибудь... неподобающим, то вышвырну обоих на улицу и не сниму с этого дома защитные чары до самого Нового года.

Она исчезла в гостиной, не дожидаясь подтверждений, что ему все ясно.

— Можно подумать, у меня есть какие-то шансы на "неподобающее", — проворчал Северус, оказавшись наконец в безопасности в собственной спальне — совсем как Лили с миссис Эванс.

Он не был уверен, что знал бы, как воспользоваться такой возможностью, даже если бы она когда-нибудь и представилась. Но ее не будет.

Он же не Джеймс Поттер.

Глава 6

Что бы там Лили о себе ни возомнила, Северус не собирался позволить ей разгуливать по улице одной и в темноте. Через десять минут после телефонного разговора он уже поджидал ее на перекрестке. Прошло двадцать минут — двадцать минут на темной, скользкой улице — но ее по-прежнему не было. У него уже успело разыграться воображение, и он почти собрался аппарировать к воротам ее коттеджа — к черту ее мать и пронырливую сестрицу! — когда Лили наконец-то появилась из-за угла. В скудном свете уличных фонарей она казалась запыхавшейся и раздраженной.

Северус сделал несколько шагов, оказавшись в ее поле зрения, и Лили вздрогнула от неожиданности. В полутьме ее зеленые глаза казались такими же черными, как у него.

— Петунья, — пробормотала она.

— Где твой зонтик? — требовательно спросил Северус, затаскивая ее за полу куртки под собственный погнутый зонт, который он откопал в кладовке. По ткани над их головами резвым стаккато забарабанила ледяная крупа. — Черт возьми, тут же снег так и сыплет!

— На полпути оказалось, что я забыла его дома.

— Тут сыплет как из решета! — повторил он, увлекая Лили вниз по улице, к своему крыльцу. — Как тебе удалось не заметить ледяную крупу, которая хлещет прямо тебе в лицо?

— Знаешь, на твоем месте большинство людей просто поздравило бы меня с Рождеством, — сказала она, криво улыбнувшись — и от этого его сердце сбилось с привычного ритма.

Озираясь по сторонам с нескрываемым любопытством, Лили следовала за ним — от скрипучей калитки по крошечному заднему дворику до самой двери черного хода. В холле Северус зажег верхний свет, чтобы она могла видеть, куда ступает, и пожалел, что лампочка осветила не только дорогу, но и весь дом — ободранные обои тошнотворно-желтого оттенка, который давно следовало запретить, и обтрепанный коричневый ковер, представлявший собой столь же тяжкое преступление против органов чувств.

— Надо сказать матери, что мы здесь, — пробормотал он, затворяя за собой дверь. Лили отчего-то посмотрела на него так, словно ей предложили засунуть руку в яму со скорпионами. Северус сощурился — что же мать ей такого вчера наговорила?

— Хорошо, — храбрым голосом согласилась Лили. И добавила, явно пытаясь сымитировать какой-то забавный акцент: — Очень опасно. Ты идешь первым.

— Это какая-то шутка для посвященных? — уточнил он.

— Из "Индианы Джонса" — ты, наверно, не смотрел.

— Люциус хотел сходить, но я подумал, что это все-таки не мое.

Лили фыркнула, пытаясь сдержаться и не расхохотаться в голос. Строго говоря, этот звук нельзя было назвать приятным — вот только Северус почему-то счел его совершенно восхитительным. Воистину, он безнадежен.

За то время, что он проторчал на перекрестке, его родительница успела переместиться из гостиной на кухню. Она не стала зажигать люминесцентную лампу под потолком, ограничившись своей любимой настольной — стекло мягко сияло, наполняя комнату потусторонним свечением; словно смотришь на мир со дна неглубокого лесного озера. На плите что-то кипело; мать готовила, не удостоив даже взглядом ни сына, ни его гостью.

Очередные тактические маневры. Северус мысленно вздохнул.

— Лили здесь, матушка, — произнес он, опять прибегая к безэмоционально-окклюментному тону.

Она продолжала помешивать содержимое кастрюли. Северусу захотелось помассировать точку между бровями, но он удержался. Закусив губу, Лили посмотрела на него отчаянно и умоляюще; он охотно принес бы ей что угодно, от драгоценностей до головы Сириуса Блэка с рыбой и чипсами на гарнир, но никак не мог понять, чего же она хочет.

— Здравствуйте, миссис Снейп, — произнесла Лили таким тоном, будто предпочла бы ту яму со скорпионами.

Мать вынула из варева ложку, постучала ею о край кастрюли — три негромких удара, один за другим — и после этого наконец обернулась к стоящим на пороге. Северус невольно задумался, так ли себя чувствовали на его уроках первогодки-хаффлпаффцы.

— Северус, не забудь о том, что мы с тобой обсуждали, — промолвила мать, открывая кран в раковине одним движением волшебной палочки.

Когда он поднимался по лестнице, Лили следовала за ним по пятам — так близко, что практически дышала ему в спину.

— Что она тебе вчера наговорила? — поинтересовался Северус подозрительно.

Лили зарделась.

— Ничего. Совсем ничего.

— Даже моя настольная лампа лжет не столь неумело.

— Ну разумеется — она не краснеет, и у нее нет лицевых мускулов, — он по-прежнему не сводил с нее взгляда, и Лили поморщилась.

— Я не... Послушай, она правда ничего такого не сказала. Просто... давай лучше не будем об этом, ладно? Это же твоя мама.

— Хорошо, — согласился он, притворяя за собой дверь в комнату. Чтобы не дать ей совсем захлопнуться, он вставил в щель между створкой и косяком старый ботинок — мало ли что матери в голову взбредет, еще ворвется и вышвырнет их обоих в окошко. — Я ее знаю — ты, скорее всего, вообще ни при чем. Она со всеми себя ведет... так же обаятельно.

Лили таращилась по сторонам — с любопытством нескрываемым, несомненным и весьма заметным — но прервалась и взглянула на него как-то странно.

— Со всеми? Даже с тобой?

— Такая уж она есть, — произнес он, ощущая привычную пустоту окклюменции где-то на периферии восприятия. И добавил неожиданно: — А знаешь, ты права — я не хочу об этом говорить.

Кажется, Лили не могла решить, расстроилась она из-за этого или обрадовалась.

— Следует ли мне уточнить, какое злодеяние совершила Петунья на сей раз, или же от расспросов предпочтительней воздержаться?

Лили стянула влажную куртку, исхитрившись вложить в один-единственный вздох целую гамму недовольства, и осталась в зеленом джемпере — Северус еще ни разу его не видел. На комплимент он, однако, не отважился, хотя и не понимал ее нелюбви к зеленому — этот цвет делал ее красоту поистине ослепительной.

— Ох, очередная глупость... — Лили улыбнулась, протягивая ему куртку, и от этого он едва ее не выронил; повесил куртку над калорифером, чтобы просушить мокрые пятна — но руки его при этом дрожали.

— ...так вот — стою я, значит, на пороге, собираюсь выходить, но тут ворвалась Петунья и погребла меня под горой грязной посуды — фигурально выражаясь, — пояснила Лили, заметив гримасу на его лице. — В том смысле, что она выросла как из-под земли и выдала эту свою фирменную усмешечку и грязную посуду, чтобы я все помыла, раз уж она готовила.

— Она никогда не позволяла тебе принимать участие в готовке, — припомнил он — словно сработала вспышка памяти.

Лили моргнула.

— Ну да, — медленно сказала она, будто хотела что-то спросить, но не рискнула. — Так что мне досталась посуда. И вот гляжу я на эту полную раковину и понимаю, что мыть это буду лет сто... одним словом — помнишь, как я тебе вчера не дала вернуть вещи на стол?

— О, — он почувствовал, как губы сами по себе растянулись в усмешке — кажется, он разучился нормально улыбаться, — и от ярости, конечно, у тебя вылетела из головы всякая осторожность?

— Да, и перестань так мерзко ухмыляться, ты, гад самодовольный! — Лили сверкнула глазами, неубедительно рассердившись. — Одно-единственное дохленькое, завалященькое чистящее заклятье — и вот уже через пару минут в комнату влетает сова с предупреждением из этого поганого Министерства!.. Правда, Петунья взвизгнула, когда увидела сову — хоть что-то вышло хорошее... — добавила она задумчиво.

Северус фыркнул; похоже, он разучился не только улыбаться, но и смеяться.

— А потом мы немного поцапались, а потом я объясняла маме, что стряслось, а потом мы поспорили из-за... — Лили кашлянула, порозовев, и он догадался, что мать спросила, куда она собралась, и ответ ей не понравился, — в общем, Петунья вела себя как последняя... Петунья, вот почему я готова была плеваться огнем, когда ты встретил меня на улице.

— И поэтому ты как-то упустила из виду сыплющийся на тебя мокрый снег, — съехидничал он.

— Да тут и белого медведя не заметишь и продолжишь идти, только чтоб к Петунье не возвращаться, — сказала Лили. — Сев, а почему мы все еще стоим?

— Вместо того, чтобы?..

— Сесть, разумеется!

— Хм, ну раз уж ты у нас гриффиндорка, — произнес он, одарив стул у письменного стола взглядом, какого заслуживало бы зелье Крэбба или Гойла, — то, коли чувствуешь в себе должный душевный подъем, можешь попробовать укротить вот этот стул — он всегда будет рад гостеприимно уронить тебя на пол.

— Тогда уж проще срезать путь и сразу устроиться на полу, — ответила она, усаживаясь по-турецки. — Не хочу, чтобы ты подавился, сдерживая смех.

— Да я бы и не стал... сдерживаться, — сказал он непринужденно.

Бог весть отчего Лили отреагировала на эту совершенно невинную (по его меркам) ремарку так, словно готова была вот-вот удариться в слезы. Пока Северус, ошеломленный, пытался вновь обрести дар речи, Лили схватила его за руку и прошептала:

— Сев, как же мне тебя не хватало.

Он молчал, не доверяя собственному голосу. Вот уже во второй раз за два дня она к нему прикоснулась — именно к нему, намеренно, не нечаянно и не вследствие каких-то посторонних эмоций. Он мог только смотреть на ее руку — на пальчики, сжатые на его ладони — и думал о том, что ему бы и в голову не пришло даже мечтать, что Лили когда-нибудь скажет: "Я знаю, что ты был Пожирателем Смерти", а потом: "Мне тебя не хватало".

— Сядь ближе к калориферу, — внезапно у него сел голос, — у тебя руки замерзли.

— Извини, — сказала она, передвигаясь к обогревателю.

— Ты не обязана... — он осекся: это опять прозвучало слишком жестко. Постарался выровнять дыхание. — Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто... в доме слишком холодно.

Лили молча кивнула. Северус был уверен, что у нее в голове вертится множество вопросов, но нарочно не стал подглядывать.

— Сев...

Он снова решил выждать — старательно не глядя на то, как Лили закусила нижнюю губу, потому что от этого зрелища чувствовал себя каким-то педофилом. Возможно, на самом деле ей и двадцать один — хотя, если так рассуждать, он все равно получается полным извращенцем — но выглядела она все равно на шестнадцать. И неважно, что сам он выглядел ничуть не старше; главное, что она напоминала ему студентку. А студентки его отнюдь не привлекали — никакой фетишизации школьных мантий и галстуков; наоборот, он терпеть их не мог. При виде подростков в форме он тут же вспоминал о проверке домашних заданий и о недописанных планах уроков — прямая дорога к язве желудка...

— Не знаю даже, с чего начать, — заговорила Лили сокрушенно. — У меня целых десять триллионов вопросов. А потом еще миллион.

— Квиддич по-прежнему ненавижу, — сообщил он хмуро.

Лили прыснула.

— Чудесно. Значит, их осталось всего десять триллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто...

— Стоп. Хватит.

Она хихикнула — кажется, немного нервозно; потом выражение ее лица переменилось — так поток воды размывает твердую поверхность — и она задала тот самый вопрос, от которого его бросало в холодный пот:

— Ты мне расскажешь про Гарри?

Северус невольно задумался, для чего он столько лет учился лгать опасному психопату — уж не для того ли, чтобы сейчас утаить от Лили, насколько чистосердечно, искренне и жгуче он ненавидел ее никчемного сыночка? Старые привычки вернулись к нему с той же легкостью, с какой уставший человек возвращается вечером в свою уютную постель: пусть вопросы сами диктуют ответы.

— Что ты хочешь узнать?

— Гарри — каким он вырос? — она стиснула руки; лицо ее казалось жадным, почти голодным.

— Он, — серенькая посредственность, — хорошо играет в квиддич.

— Который ты ненавидишь. Кем он играет?

— Ловцом. С первого школьного года.

На ее лице промелькнуло удивление.

— Но это же...

Северус пересказал ей этот эпизод, предусмотрительно оставив за скобками собственное негодование и концентрируясь вместо того на Минерве — на ее триумфальной победе. Лили просияла, сверкнув влажными глазами — и, к собственному удивлению, он почувствовал, как тает внутри застарелая, удушающая злость на ту давнюю несправедливость.

— А что еще? Какие они, эти его друзья?

Грейнджер, которая только и умеет, что вызывать у меня мигрень, и Уизли, который вообще ничего не умеет.

— Они всегда вместе, — сказал Северус, не без удовольствия припоминая те редкие случаи, когда неразлучная троица все-таки ссорилась. С какой бы неприязнью он к ним ни относился — видеть их по отдельности все равно было в высшей степени странно, и такого мнения придерживался не только он. Когда в стане троицы случался раскол, учительская гудела от сплетен и пересудов, а Трелони в очередной раз повторяла, что кто-нибудь из них обязательно погубит остальных — Северус, разумеется, не видел в этом предсказании ничего забавного.

— Кажется, ты говорил, что его многие любят? — как только он закончил расточать мальчишкиным прихвостням не-оскорбления, хотя бы отдаленно смахивающие на комплименты, Лили тут же задала следующий вопрос.

— Да, — если не брать в расчет периодическую диффамацию в прессе. Сущие сокровища, а не воспоминания — но не для ушей Лили; ее они только огорчат. — Его называют Мальчик-Который-Выжил, — из-за тебя, Лили, — и само правительство поет ему дифирамбы и воскуряет фимиам.

Она моргнула.

— Ты шутишь.

— Вообще-то нет. Как я уже говорил, он пережил то... покушение, — он не рискнул воспользоваться другим словом — иначе она бы снова расстроилась, — потому что ты... защитила его, — и опять он не мог позволить себе другое слово — на сей раз чтобы не рисковать уже собственным рассудком; достаточно было одной мысли, одного воспоминания... — Однако все, что было известно широкой публике — что твой сын выжил, а Темный Лорд нет. Никто не знал, почему; правда, у Дамблдора возникли кое-какие предположения — и они впоследствии оправдались, — пробормотал он — больше для себя, чем для нее.

Лили глядела на него так, словно в жизни не вела более увлекательного разговора — не исключено, впрочем, что для нее так оно и было.

— Что же, они решили, что он... в некотором роде... победил Волдеморта? — она всегда все схватывала на лету.

— Да, — ребенок-герой.

Лили помолчала.

— Но это же... не совсем любовь, правда? Это восхищение, и... я пытаюсь сказать — это же не все, у него ведь есть близкие люди? Ты сказал про друзей, я помню, а как насчет — ну, например, Сириуса, Ремуса и Питера?

— Петтигрю? — Северус произнес эту фамилию таким тоном, что она вздрогнула.

— Ну да — Сев, что с тобой? — встревожившись, она потянулась к нему. — В чем...

— Из-за него вас нашел Темный Лорд! — Лили замерла, вытянутая вперед ладонь медленно сжалась в кулак. — Эта падла сдала вас ему с потрохами! Матерь божья — он же был Пожирателем Смерти, этот соблядатай хуев, а вы все думали, что вас предал Люпин!

Он не заметил, как вскочил на ноги. Лили смотрела на него снизу вверх; ее глаза расширись от шока, а лицо превратилось в пустую — совершенно безжизненную — маску. Потом маска треснула, и потрясение на ее лице сменилось страданием — и как же это было больно.

Мог бы и смягчить выражения, говнюк.

Северус опустился на пол. Она тряслась — совсем как прошлой ночью, дрожала и дрожала всем телом. Он не позволил себе к ней прикоснуться.

— О Господи, — шепнула она — надломленно, словно у нее разбилось сердце; Северусу казалось, что кто-то медленно выворачивает ему ребра. — Боже мой. Почему же я — я никогда — мне и в голову не приходило... думала, его схватили, и... — у нее перехватило дыхание, по щекам заструились слезы. — Нет, — ее лицо исказилось, — нет, нет, нет...

Она с ним не спорила — просто все еще надеялась, что это какая-то ошибка.

Он потянулся к ней трепещущей рукой; Лили вцепилась в нее без малейших колебаний. Кто-то — то ли он, то ли она — двинулся навстречу другому; Северус обнял ее, прижал к себе, и Лили разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Он чувствовал себя слишком старым и смертельно уставшим — и в то же время поверх всего этого почему-то ощущалась искренняя, кристально ясная радость.

В конце концов ее рыдания стихли; только дыхание осталось сиплым и тяжелым.

— Ты знал, — ее голос звучал так же сипло, как и дыхание. — Насчет Питера. — Северус напрягся; неужели она предположила, что... — Но ты выяснил только потом?

— Да, — ответил он; вместо слов вышел только какой-то скрежет. — Мы не всегда видели наших... сотоварищей, — на язык ему словно насыпали пепла, — я знал только, что это был кто-то из ваших близких, твоих и... — Северус все еще не мог произнести это имя, — что предатель был с вами рядом, — сказал он вместо того. — И только много позже...

Он помедлил, так и не закончив эту мысль. У него онемели ноги — сидеть на дощатом полу было слишком холодно.

— Вставай. Эти половицы совершенно ледяные.

Она послушалась — зареванная и слегка ошарашенная. Северус сунул ей в руки коробку с бумажными платками и, не глядя, указал на свою постель.

— Давай сюда, — скомандовал он мрачно, подтаскивая поближе к кровати стул от письменного стола.

— Но ты же сказал, что... Сев, осторожно, магия! — воскликнула Лили, увидев, что он ткнул волшебной палочкой в разваливающийся стул.

— Министерство следит за домами, не за отдельными волшебниками, — он задумался, есть ли смысл пригнать плашки поплотнее, чтобы избавиться от щелей, но решил, что это неважно. Под его весом сиденье заскрипело, но выдержало.

— Что?! И когда ты об этом узнал?!

— Еще на четвертом курсе. Не думаю, однако, что это бы как-то тебе помогло, — он наконец заметил, что Лили явно боролась с искушением его придушить, — поскольку твой дом — место жительства магглов. За ним наблюдают.

— Все равно ты должен был сказать, — проворчала она, вытирая лицо бумажным платком — он понадеялся, что на нем не было пыли. — Я всегда думала, что они — ну, я не знаю, следят за нашими палочками?.. Так ты поэтому можешь колдовать на улице, и тебя не ловят?

— Да. Министерство ленится отслеживать каждого.

— Представляю объемы бумажной волокиты, — вздохнула она. — Значит, я могу... — она вытащила из рукава волшебную палочку, одарив Северуса наполовину застенчивым, наполовину дерзким взглядом, от которого у него дрогнуло сердце, и вывела в воздухе сложную вязь петелек. Из ничего вспыхнула горсточка миниатюрных огоньков-колокольчиков — словно заискрилось сошедшее с небес созвездие.

Северус молча вытряхнул на стол цветные карандаши из стеклянной банки и протянул ее Лили. Повинуясь движению ее палочки, золотистые огоньки запорхнули внутрь; закрутив крышку, она водрузила банку на комод. Стекло приглушенно светилось — но грело оно гораздо лучше, чем сияло.

— Надеюсь, обойдется без пожара, — пробурчал он, хотя точно знал, что ничего не загорится: у Лили было такое же инстинктивное чутье на чары, как у него самого — на зелья. — Никогда раньше такого не встречал.

— Я в основном работала над новыми чарами, пока... ну, ты понимаешь, — сказала она тихо. — Мне... никогда не нравилось драться. Я не очень-то умею... причинять людям вред.

— Конечно, не умеешь, — пробормотал он отстраненно — так, словно находился от нее бесконечно далеко, так же далеко, как должна находиться звезда, чтобы казаться не больше мерцающего огонька в банке из-под карандашей. — Видимо, эти чары предназначались для того, чтобы согревать волшебника в ситуации, когда его безопасность зависела от незаметности.

— Да, — призналась Лили еще тише, чем прежде.

— Просто блестяще, — Северус и правда так думал, хотя голос его звучал глухо — словно он говорил по самой длинной в мире телефонной линии.

— Комплимент принимается. Эти чары спасли много жизней.

В ее голосе не было осуждения. Северус мог только гадать, взбесился бы он или был ей признателен, если бы не отключил эмоции.

— Сев? — спросила она. Он оторвался от созерцания звездочек и перевел взгляд на нее — она все еще наблюдала за банкой; огоньки крохотными точками отражались в ее глазах. — Как думаешь, отчего мы здесь? То есть — как по-твоему, почему мы вернулись назад?

— Не знаю.

Это заставило ее на него посмотреть. В полумгле — комнату освещала лишь его убогая настольная лампа да мерцание ее звездочек — глаза Лили казались темными, столь же темными, как глаза ее сына в сумраке хижины, когда ночь была так же беспросветна и безбрежна.

— Но ты думал на эту тему, — сказала она. — Поручиться могу. Я тебя знаю — ты точно думал.

Северусу невольно пришло в голову, что она, возможно, собиралась сказать "я тебя знаю" и ограничиться этим. Мечты, мечты. Насколько хорошо она его вообще помнила? Целых два года — два года, когда они заканчивали школу — Лили его игнорировала, словно он сгинул с лица земли, и искала общества его неприятелей. Он измучил себя до слепого бешенства, недоумевая, нарочно ли она так поступает, а если да, то зачем ей это. Хочет ли она его забыть? Что-то продемонстрировать? Доказать, что он ей не нужен — что она не скучает и о нем больше не думает?

Сам-то он о ней думал всегда. Даже когда пытался ее ампутировать, вырвать из сердца — день за днем, год за годом после того, как закончилась эта дружба — все равно помнил о Лили, возвращался к ней в мыслях, пытаясь представить, какой она нынче стала. Даже когда боль от потери переросла в его сердце во враждебность — все, все вокруг все равно было завязано на нее, на Лили; а когда буря чувств — эта неожиданная вспышка лютой ненависти — наконец истощила себя и улеглась, он осознал, что и это тоже было лишь преображенное горе. И в голове его, и в сердце словно наступил рассвет после ночной грозы: все осталось по-прежнему, вымокшее и потрепанное, но целое и неизменное; небо и земля, как и раньше, на своих местах.

И сколь же горьким оказался этот урок: оказывается, если ты пустил кого-то в свое сердце и отвел для него место — вытравить его оттуда уже не удастся. Сквозь разлуку, предательство и смерть — какая-то частица все равно уцелеет, вечная, незыблемая и непоколебимая, как звезды.

— Сев? — Лили подтолкнула его ногу своей. — О чем ты задумался?

Он мог только глядеть на нее, поднимаясь мыслями из своих дальних далей — из тех дней, когда он жаждал лишь одного: чтобы сердце поскорей остановилось, даруя ему покой — и постепенно возвращался к настоящему.

— Я совсем не понимаю, что творится у тебя в голове, когда ты так замираешь. Это та окклю-штука, о которой ты говорил?

— Да, — у него пересохли губы. — Я думал над тем, отчего я здесь — но совершенно не представляю, отчего здесь ты. Точнее говоря, я размышлял над тем, почему вернулся именно в это время — но что касается того, почему я вообще вернулся...

— Значит, и у тебя никаких знаменательных дат, да? — сказала она негромко. — Что ж, в таком случае — не поделишься своими соображениями?

— Есть, конечно, тот факт, что через две недели ко мне перестанут применяться ограничения на магию для несовершеннолетних. Однако не думаю, что на этом все.

— Согласна — они тебе и так не больно-то мешают. А "не все" — это что именно?

Он ткнул за спину волшебной палочкой — календарь отцепился от стены и поплыл по воздуху.

— Видишь кружок?

Лили кивнула, изловив календарь.

— Не знаю, что он означает, но уверен, что это что-то важное, раз я потрудился обвести дату, но не оставил никаких заметок.

Лили моргнула.

— А почему тогда важное? Я бы решила, что все как раз наоборот, раз ты ничего не записал.

— Потому что я думал, что и так не забуду. И еще — потому что вернулся сюда, — он обвел взглядом комнату, стараясь ни на чем не останавливаться; внутри послушно всколыхнулось привычное отвращение. — Я бы не стал приезжать домой без веских на то оснований — равно как и обводить дату на календаре.

— Так почему ты все-таки вернулся? — спросила Лили.

— Я же только что сказал, что не знаю, — он прикусил язык, чтобы не ввернуть что-нибудь едкое на предмет ее умственных способностей — что наверняка сделал бы, окажись на месте Лили кто-нибудь еще.

— Я пытаюсь сказать — извини, Северус, но у меня просто в голове все это не укладывается. Ты вернулся домой на Рождество из-за чего-то жутко важного, но никак не можешь вспомнить, что это было такое, и не оставил себе даже записки?.. Погоди, а когда ты вообще тут очутился?

— За несколько часов до того, как мы встретились в той забегаловке.

— И я тоже, — прошептала она. — Выходит, мы очнулись здесь почти одновременно, прямо друг за дружкой. И... постой, — перебила она сама себя, — а что ты делал до того, как здесь оказался?

Он уставился на нее, не зная, что ответить, да и стоит ли вообще отвечать. Но, кажется, ей хватило и этого молчания; на лице ее, точно кровь, проступило затравленное выражение.

— О Господи, — пробормотала она; календарь выскользнул из пальцев, — ты умер, да? Ты умер.

Он удерживал ее взгляд еще несколько мгновений; потом слегка склонил голову — еле заметно, едва ли больше, чем обычное непроизвольное движение.

Лили снова заплакала.

— Как я все это ненавижу, — пробормотала она — и он не мог с ней не согласиться; из глаз ее хлынули слезы, она поднялась с кровати — зубы стиснуты, брови сведены от гнева — такого же беспомощного, как тот, что прошлой ночью чувствовал он сам. — Ненавижу все это...

Когда Лили неожиданно шагнула вперед, он решил, что она собирается сбежать. Ошибся — она лишь плюхнулась к нему на колени, свернулась калачиком, утыкаясь лбом ему в плечо. На какую-то долю секунды он вдохнул ее запах — маггловский стиральный порошок, апельсины и гардении, ощутил тепло ее...

А потом под ним разлетелся стул, взорвавшись дождем щепок, и они оба рухнули на пол.

— Вот дерьмо, — ругнулась Лили; Северус лишь моргнул, таращась в потолок. Должно быть, он ударился головой — перед глазами плыли разноцветные точки.

Пальцы Лили впились в его свитер с такой силой, что он решил — она хочет его задушить. Он не понимал, почему, пока из какого-то затуманенного места где-то вверху не послышался обманчиво мягкий голос:

— Не исключено, что меня бы до некоторой степени заинтересовали твои объяснения, Северус. Особенно после моих недвусмысленных предупреждений.

"Просто заебись", — подумал он, спихивая с себя Лили и отталкиваясь руками от пола, чтобы принять сидячее положение. Мать стояла в дверном проеме, беззвучно возникнув в комнате, и в руке у нее была волшебная палочка. "Пиздец", — угрюмо подумал Северус. Он не поручился бы за то, что матери не взбредет в голову проклясть их обоих и вышвырнуть на улицу.

Рядом с матерью он всегда чувствовал себя девятилетним ребенком — даже когда встречался с ней в последний раз, незадолго до своей смерти. Выходя из дома ее тетки, Северус никак не мог стряхнуть с себя ощущение, что так и остался для нее малышом — утомительным и непоседливым. Это чувство преследовало его до самого Хогвартса и поднялось вслед за ним в директорский кабинет; там масла в огонь подлил понимающий взгляд нарисованного Альбуса... вторая половинка того же ощущения: словно девятилетнего Северуса балует добрый дедушка — закармливает конфетами и приговаривает: "Ничего, ничего, все образуется".

— Стул сломался, — пояснил он матери, безуспешно пытаясь нырнуть в окклюменцию, чтобы отрешиться от этого старого чувства. Что-то в выражении ее лица — какая-то тень вокруг глаз — напоминала ему о сценах из детства, которые дымкой окутывали его в самые черные дни его жизни.

— И она, конечно, тут же ринулась к тебе на помощь? Оборонять от страшных заноз? — она перевела свой фирменный взор на Лили, но обращалась по-прежнему не к ней.

Северус заметил, что неосознанно заслонил Лили плечом. Не то чтобы он боялся, что мать сотворит с ней что-нибудь чудовищное — просто волшебники ее поколения и социального слоя умели разговаривать с нашкодившими отпрысками только на языке кары. В чистокровных семьях вроде той, из которой происходила она, для наказания существовал целый ряд специальных заклинаний. Мать обычно начинала с того, которое стегало как кнут; дальнейшая экзекуция обычно уже не требовалась — в детстве он настолько сильно боялся невидимого хлыста, обжигающего ладони, что тут же становился паинькой. Для матери они с Лили до совершеннолетия остаются детьми; дети заслуживают наказания, если ослушаются родителей. Да, до его семнадцатилетия оставалось каких-то две недели, но это весьма спорный аргумент — сейчас-то ему всего шестнадцать, и он все еще несовершеннолетний. В чистокровных семьях было принято подходить к определенным вопросам с известной долей... формализма.

— В разговоре обсуждалась неприятная тема, — произнес он выжидательно; сам того не желая, глядел он при этом на ее волшебную палочку. Мать держала ее в руках, хотя ни на кого и не направила — однако это еще ни о чем не говорило, по-маггловски выражаясь, она умела "стрелять навскидку". Если ее палочка начнет двигаться к бедру...

— И поэтому она кинулась тебе на шею? — голос матери был ниже, чем температура в доме, и холоднее, чем черная наледь на мостовой. Северус почувствовал, будто ступает по замерзшему озеру — так шел по льду прошлой зимой мальчишка, следуя за призрачным сиянием чужого патронуса.

— Нет, — сказал он, — это случилось из-за поломки стула.

Взгляд его метнулся к волшебной палочке, потом снова к лицу матери. Его выражение чуть изменилось; это был уже не тот ее фирменный взор, а другой — прохладный, взвешивающий и все еще недружелюбный. За плечом Северуса Лили не двигалась и, кажется, даже не дышала. И хорошо — не хватало еще, чтобы она выкинула что-нибудь гриффиндорское и получила хлыстом по рукам.

Мать смотрела на него холодно; запугать нарочно она, однако, не старалась — ее гнев сам по себе так действовал. Потом волшебная палочка пришла в движение — неспешное хлоп... хлоп... хлоп... о бедро; Северус осознал, что не может отвести от нее взгляд. Просто поразительно, каким ребенком он себя чувствовал — словно ему снова девять, и мать застукала его за чтением книг по Темным искусствам. Зачем ты так поступил, Северус? Почему проигнорировал мои недвусмысленные предупреждения? Неужели ты считаешь, что заслуживаешь снисхождения? Отвечай, Северус!

— На сей раз я проявлю снисходительность, — ледяным тоном сообщила мать. — Но она сейчас уйдет — незамедлительно — и больше сюда не вернется. Неподобающим ты будешь заниматься не под этой крышей — если, конечно, найдешь хозяев, достаточно глупых, чтобы это позволить.

— Благодарю, матушка, — услышал он собственный голос; интонация напоминала ту, с какой он благодарил Темного Лорда за очередное мерзкое поручение.

Мать направила палочку на Лили, и он едва удержался, чтобы не достать собственную — и правильно сделал, судя по всему, потому что она бы им такое устроила...

— Уходи, — сказала она, обращаясь к Лили в первый раз за все это время.

Дважды ей повторять было не надо. Северусу почудилось легкое прикосновение к спине — но через мгновение Лили была уже на другом конце комнаты и пыталась дотянуться до куртки, которую он повесил на окно. Потом она развернулась, чтобы уйти, но остановилась, заметив, что его мать все еще стоит в дверях.

Неуверенно Лили перевела взгляд на Северуса — и, воспользовавшись неловкой паузой, принялась натягивать свою куртку.

— Попомни мои слова, Северус, — промолвила мать, начисто игнорируя Лили, словно той уже не было в комнате. — Симпатичные богатенькие девочки обращают внимание только на симпатичных богатеньких мальчиков.

Северус моргнул. Лили поперхнулась воздухом. Мать задержала на ней взгляд; губы ее чуть тронула улыбка — насмешливая и сытая.

— Вон, — сказала она негромко, указывая Лили на дверь. Та оцепенела на несколько долгих, мучительных мгновений — а потом выскользнула из комнаты, не удостоив хозяйку дома даже взглядом. В глазах матери был вызов; она будто подначивала Северуса вмешаться.

Он промолчал, зная, что должен проводить Лили до дому. Даже в Рождество — нет, особенно в Рождество, когда у пьяных соседей праздничное настроение — он не должен был позволять ей идти по улице одной, но словно прирос к месту, не в силах шевельнуться.

Внизу зазвонил телефон, завершая этот постыдный эпизод и раскалывая застывшую в комнате тишину. Вырвавшись из ступора, Северус схватил с комода банку с огоньками, вихрем пронесся по лестнице и успел перехватить Лили у самой двери, пока она воевала с задвижкой в темноте.

— Подожди во дворе, — выдохнул он, сунул ей в руки волшебный обогреватель и, цапнув телефонную трубку, рявкнул в нее:

— Что?

— Здравствуйте, — хладнокровно сказал мужской голос на другом конце провода. — Меня зовут доктор Бун, я из больницы Святого Иосифа. Могу ли я поговорить с миссис Снейп?

— Я ее сын — можете поговорить со мной. Из больницы Святого Иосифа? — переспросил Северус. Его мать скорее сгнила бы по частям, чем обратилась в маггловскую больницу.

— Извините, молодой человек, но мне необходимо переговорить с вашей матерью. Вы не могли бы позвать ее к телефону?

— Матери нездоровится, — он развернулся, заметив какое-то движение, но это оказалась всего лишь Лили, которая подобралась к самому его локтю. Банка подсвечивала ее лицо снизу — золотистый отблеск волшебных огоньков пятнышками ложился на щеки, заставлял лучиться глаза. — Что вы хоти...

Северус осекся. "Рождество, — вспомнил он, — это случилось на Рождество". Какого именно года — он забыл... судя по всему, этого.

— Мой отец, — услышал он собственный голос, едва удержавшись, чтобы не добавить "его сбила машина". — Это насчет моего отца, верно?

В локоть впились пальцы Лили. Доктор Бун помолчал — и наконец произнес все тем же успокаивающим тоном:

— Да, сынок. Можешь ли ты попросить свою маму перезвонить мне, как только она сможет?

— Посмотрим, что удастся сделать, — ответил Северус и без лишних слов повесил трубку.

Он повернулся к Лили и увидел, что мать спустилась со второго этажа и остановилась на площадке у подножия лестницы.

— Чего хотел этот маггл? — спросила она почти безмятежно.

— Тобиаса сбила машина, — процитировал по памяти Северус. В голове его замелькали воспоминания — словно перед ним прокручивался маггловский фильм... вот отец выходит из дома своего друга, хорошенько набравшись в честь праздника... пошатываясь, он переходит дорогу, и не видит автомобиль... дорога была скользкой, и водитель не успел затормозить... С течением времени из памяти стерлись неважные детали — такие, как сколько Северусу тогда было лет. Неожиданно он вспомнил, что ответил на звонок и в тот раз — не исключено, что и разговор протекал по тому же сценарию...

Лили издала еле слышный беспомощный звук. Ее пальцы больно впивались в локоть. Мать ничего не сказала — только глядела на него с окончательной, неподъемной умиротворенностью, бьющей со дна души, из неиссякаемого родника окклюменции.

— Он мертв? — наконец спросила она, и голос ее журчал, как бегущая вода.

— Да, — ответил он.

* * *

Лили объяснила, где находится больница Святого Иосифа. Мать взяла его под руку, словно собираясь на прогулку — хотя они никогда не гуляли — и Северус аппарировал их в переулок неподалеку от нужной улицы. Лили появилась там секундой позже — зубы упрямо стиснуты, сама бледная и решительная. Мать ее не заметила — она, похоже, вообще ничего и никого не замечала — и все так же машинально проследовала за ними к пешеходному переходу и пересекла улицу по светящейся "зебре".

— Нам не сюда, — сказала Лили, когда Северус свернул к главному входу — или к тому, что счел главным входом. Он не заходил в маггловскую больницу... кажется, с тех самых пор, как это случилось в первый раз. Лили тронула его за локоть.

— Ты говорил, его сбила машина? В таком случае его забрала неотложка — тогда нам в отделение неотложной помощи.

Убедившись, что мать не отстала, он свернул вслед за Лили за угол прямоугольного здания. На бетонном выступе была видна надпись "Неотложная помощь". Перед входом стояло несколько маггловских транспортных средств — машины скорой помощи, вспомнил он. Дверцы их были открыты; туда и сюда сновали магглы в униформах, то и дело вспыхивали и гасли красные мигалки, но сирены молчали.

— Как звали того доктора? — спросила Лили.

— Бун, — ответил он, наблюдая за матерью. Мимо них промчалась очередная пара магглов в униформах; перед собой они толкали пустую каталку — ее колеса дребезжали по дороге. Остановившись перед распахнутыми дверцами скорой, они сложили тележку и внесли ее в машину со слаженным проворством многолетней практики.

Лили первой взбежала по бетонным ступенькам и прошмыгнула в раздвижные стеклянные двери. Северус на мгновение потерял ее из виду в этом бурлящем людском потоке — положительно, это место напоминало сумасшедший дом. Рядом с его локтем зашлась в истерике какая-то женщина; маггловский доктор или его ассистент — или как там эта хуебратия называлась? — догнал ее и повел прочь. Между Северусом и Лили тут же втиснулся мужчина с вопящим младенцем, чья ножка была обернута окровавленным полотенцем; Северус едва сдержался, чтобы не запустить в него проклятием.

Окклюментные щиты трещали под бешеным напор ом чужих эмоций. Пришлось подхватить мать под руку и подвести к стене.

— Подожди здесь, — скомандовал он. Она молча остановилась, уставившись в никуда, словно сомнамбула, и только кивнула в ответ на просьбу — этим ему пришлось и удовольствоваться.

Протолкавшись сквозь группку спорящих магглов, Северус зашарил глазами по беснующейся толпе в поисках знакомой темно-рыжей шевелюры. Ага, а вот и Лили, уже проторила дорогу к регистратуре и нагнулась, чтобы задать — а точнее, проорать — свой вопрос рецепционистке в белом халате. Маггла выпрямила руку, показав на противоположный конец комнаты; другой рукой она прижимала к уху трубку.

Лили отвернулась от регистратуры, пробравшись мимо мужчины с его верещащим и завывающим младенцем. Северус сгреб ее за локоть и выдернул из толпы — они почти врезались в ассистентку, которая катила перед собой тележку с какими-то прямоугольными маггловскими приборами; та ловко увильнула в сторону и скрылась за мятно-зеленой ширмой, по которой плясали беспокойные тени.

Лили потянулась к Северусу, чтобы перекричать общий гам — влажный локон защекотал ему ключицу.

— Она говорит — доктор Бун там, — сказала Лили прямо в ухо, указывая в том же направлении, что и маггловская женщина.

Мать нашлась у той стены, где он ее оставил — стояла неподвижно, с отстраненным интересом наблюдая за тем, как маленькая девочка рыдает и жмется к бабушке. Он взял мать под руку и подтолкнул ее вслед Лили, которая явно разбиралась в этой процедуре.

Северус припомнил, что ее отец скончался прошлым летом. Сердечный приступ. Наследственная предрасположенность, о чем Лили ему рассказывала задолго до этой смерти, потому что когда все произошло, она с ним уже не разговаривала. Не заключила со своим гневом временное перемирие даже для того, чтобы сообщить Северусу, что осиротела. Но он видел ее в черном платье — следил за домом издалека и наблюдал за похоронной процессией; видел и катафалк, и как она садилась в лимузин вместе с матерью и сестрой. Петунья так отчаянно ревела, что ее всхлипывания были слышны даже с другой стороны улицы; их мать погрузилась глубоко в себя, замкнувшись в собственном горе — будто часть ее тоже ушла с этой потерей. Лили плакала, широко распахнув глаза — слезы струились по лицу, и она их не вытирала.

Неужели ей тоже пришлось прийти в больницу, проталкиваясь сквозь стадо орущих магглов, чтобы попасть к отцу? Если так, то знала ли она, что в конце пути ее ждет лишь бездыханное тело? Или же она приехала тогда, когда еще оставалась какая-то надежда — только для того, чтобы потерять ее через несколько минут?

Он не должен был позволять ей сюда приходить. Слишком эгоистично. И жестоко. Он даже не будет тосковать по отцу — эта смерть была облегчением тогда, будет облегчением и на сей раз. Слишком убогая у отца была жизнь.

Как и у него самого. Он тоже думал, что смерть станет для него облегчением.

Как выяснилось, его ад был соткан из психованных магглов, материнских угроз и Лили, которая любила Джеймса Поттера и требовала рассказать ей о сыне.

* * *

Вооружившись одной из этих занятных маггловских ручек, Северус уставился на лист бумаги с кучей разных граф — эту анкету ему велела заполнить медсестра. Он пристроил планшет с зажимом на колено, пытаясь не выронить пачку брошюр — их ему вручила какая-то дама, назвавшаяся консультантом по утрате близких; негромким, убедительно-сочувствующим голосом она перечислила все необходимые для похорон приготовления.

— Тебе помочь? — шепнула Лили. Она сидела с ним плечом к плечу на таком же поразительно неудобном пластиковом стуле — по мнению магглов, они как нельзя лучше подходили для нужд государственных организаций — и дрыгала ногой, то и дело толкая его под руку. Ему хотелось поймать ее за колено, чтобы заставить угомониться.

— Ни хера не помню, — проворчал он. — Даже его второе имя, ебись оно конем.

Словно сговорившись, они оба посмотрели на его мать — та сидела на таком же стуле на другом конце короткого коридора, невидяще уставившись на безвкусную картину над их головами. Северус подумал, что она смахивает на сумасшедшую — помимо всего прочего, она так и вышла из дома в одеянии ведьмы. Что ж, по крайней мере, магглы не слишком удивятся, когда в заполненной анкете не обнаружится ничего полезного.

— Ну тогда заполни, что помнишь, и подпишись, — посоветовала Лили. — У тебя дома есть его свидетельство о рождении? Можно будет завтра принести.

— Тебе домой надо, — не глядя на нее, произнес Северус, убористым почерком вписывая в соответствующие графы имя, фамилию и адрес. — Нечего тебе здесь делать.

Лили застыла, и он в очередной раз обругал себя за полную несостоятельность в таких вещах.

— Я имею в виду — не стоит тебе здесь быть, тут охуеть как ебаторно.

Было приятно снова ругаться, не заботясь о том, что у кого-нибудь уши свернутся в трубочку от таких выражений. На конструкциях вроде "ступки и пестики" душу как следует не отведешь.

— Да, здесь муторно, — признала Лили. Она склонила голову набок... словно хотела пристроиться к нему на плечо, но передумала — Боже, как же он жалок... — Я все пытаюсь понять, было ли так же плохо той ночью, когда... ну, ты меня понял... по-моему, да — просто в одном случае охренительно плохо становится сразу, а в другом — постепенно.

— Я вижу определенную резонность в собственном страдании, — сказал Северус, занося в анкету сведения о ближайших родственниках. Ему хотелось как-нибудь связаться с первой женой отца — наверняка она куда лучше бы справилась с этой задачей. — Но не в твоем.

Лили помолчала.

— Нет в твоих страданиях никакого резона, — вымолвила она наконец, понизив голос. — Особенно... в таких, как сейчас.

— Смерть освободила его от бремени ненавистной жизни, — Северус изобразил в соответствующей графе подпись матери. В поле его зрения появилась ладонь Лили и бережно накрыла его руку.

— Ты сейчас об отце? — спросила она, еще тише, чем прежде. — Или о себе?

Он сидел неподвижно. Руки Лили были холодны.

— Столько людей погибло, Сев, — сказала она шепотом. Негромко переговариваясь, мимо них прошли доктор с медсестрой; где-то в хитросплетениях неярко освещенных, кремово-белых коридоров пиликал телефон, дребезжали колеса каталки. — Погибло столько людей, и я устала — так устала... думала, когда умру, то хотя бы перестану гадать, кто же следующий — но и в этом ошиблась... Я лишь... хочу, чтобы все это прекратилось. А ты?

— Ну разумеется хочу, — ответил он таким же сбивчивым шепотом. Снова нахлынуло изнеможение, такое же, как прошлой ночью — впрочем, по-настоящему оно никуда и не уходило, изнеможение пропитало его до самых костей — даже таких молодых, как эти, потому что было частью его души, и могло только подниматься и опускаться, как прилив и отлив.

— Тогда ты знаешь, что нам надо сделать. — Лили сжимала его ладонь уже не так бережно, как несколько минут назад, но и не так больно, как у подножия лестницы, когда он схватил телефонную трубку. — И знаешь, кто во всем виноват и кого нам надо остановить, если мы и правда хотим, чтобы это прекратилось.

Он поднял голову и наконец-то взглянул ей в лицо, подозревая, что она, возможно, плачет. Но ее глаза оказались сухими и цепкими — такими же, как ее пальцы.

Господи, как же он устал останавливать Волдеморта. И так не хотел начинать это снова. Не упустить бы этот потом и кровью добытый второй шанс — уехать куда-нибудь к морю и солнцу, и чтобы никакого Темного Лорда и Темной метки, никакой Лили, которая улыбается Джеймсу Поттеру и думает о ребенке, выросшем без нее. Никаких сложносочиненных схем, никаких танцев со смертью. Просто... жизнь. Обычная жизнь — такая, какую он когда-то от всей души презирал, пока вероятность ее получить не стала настолько ничтожной, что он даже не смог бы о ней толком помечтать.

Он всегда хотел невозможного. А если бы когда-нибудь получил желаемое — не факт, что знал бы, что с ним делать.

Все равно наверняка бы обнаружилось, что реальность не имеет ничего общего с тем, что он себе навоображал.

— Мы это сможем, — промолвила она — и голос ее был таким же ясным и суровым, как и ее взор. — Сможем.

"Надеюсь, не тем же способом, что и в прошлый раз", — только и смог подумать он. Поскольку по итогам прошлой попытки остановить Волдеморта они оба оказались тут. Мертвые.

И тут он понял, отчего отметил ту дату на календаре.

Глава 7

26 декабря 1976 года, День рождественских подарков

Лили двинула кому-то локтем в спину, вклинилась коленом между двух незнакомцев и удачно вписалась в образовавшийся просвет, едва не потеряв по дороге свою драгоценную добычу, зацепившуюся за чью-то сумочку. Умудрившись отцепить покупку и ничего не порвать, она увильнула от перегруженной тележки с товарами, обогнула двух ссорящихся девчонок и пристроилась в очередь к кассе.

— То, что нужно, чтобы отвлечься от самого тоскливого Рождества на свете, — пробормотала она сквозь зубы, прижимая к груди отвоеванный джемпер.

Рождественские распродажи. В прошлом году она по уши увязла в делах, пытаясь не дать Сириусу спалить дом, пока тот пытается отвлечь Джеймса от тревожных мыслей, пока она сама пытается отвлечь Джеймса от них же. К тому же на тот момент она как раз свыкалась с ролью молодой мамочки с новорожденным ребенком, а в довесок войн уже пылала вовсю и подступала прямо к порогу. Словом, она не попала ни на одну распродажу — хотя, по совести говоря, должна была сходить на все, потому как в этом было что-то почти терапевтическое — когда можно пихаться, пинаться и лаяться с совершеннейшими незнакомцами, сметая при этом с полок все подряд. Она даже не пользовалась заклинаниями, чтобы заставить других держать свои лапы подальше от ее добычи — это был бы слишком легкий выход, а ей хотелось экстрима. Когда рычишь на кого-нибудь над кашемиром, который продают со скидкой, думать уже не обязательно. В чем-то даже забавно. Сплошные нервы, но забавно.

Лили отсчитала деньги из бумажника. Интересно, стал бы Сев ругаться с другими покупателями — или же наоборот, так застыл, что ей пришлось бы вывозить его из магазина на тележке?.. Она подумала, что он, наверное, не отказался бы на ком-нибудь оторваться... но скорее всего, свалился бы с дикой легилиментной мигренью от витающего в воздухе ажиотажа. Снова ехать в больницу Лили совершенно не улыбалось.

Кроме того, если бы она привела его на распродажу, он наверняка устроил бы грандиозную разборку из-за купленного для него джемпера. И куртки. Отчего-то ей казалось, что взрослый Сев воспринимал "благотворительность" ничуть не менее скверно, чем юный.

Что ж, взрослая Лили тоже умела быть гадкой. Северус от новых вещей не отвертится. Он может их носить или вышвырнуть в речку, но взять эту одежду ему придется. И он предпочтет ее носить, если у него в голове есть хоть капля благоразумия.

Пригвоздив к месту убийственным взором какую-то пожилую даму, которая заехала тележкой ей в ребра, пытаясь выдавить ее из очереди, Лили шагнула вперед, просочившись на освободившееся место. Она уже и позабыла эту прелестную худобу своего шестнадцатилетнего тела.

Через пять минут она вывалилась из толпы перед кассами и устремилась к выходу из магазина. В руках у нее был пакет с покупками; ей показалось, что добытые сокровища безопаснее прижать к груди — так она в итоге и сделала. За раздвижными дверями была автомобильная парковка; Лили вышла на улицу и на мороз. Этим утром наконец-то выглянуло солнце, хотя по большей части оно и пряталось за тучами — совсем как Сев, когда ей как-то раз удалось заманить его на вечеринку в Клуб Слизней. Но негустые облака утекали вдаль, и сквозь прорехи виднелось серо-голубое небо. Лили купила себе кашемировый кардиган такого же цвета.

В магазине было жарко, и она невольно порадовалась, что нацепила на себя столько одежек, которые можно было снять или расстегнуть. Именно так она и поступила с курткой и кардиганом, и теперь под распахнутую одежду пробирался студеный ветер, насквозь продувая тонкую блузку. Совершенно бесподобно. Наверняка у нее раскраснелись щеки от холода.

На мгновение она задержалась на краю парковки, закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Воздух слегка пах выхлопными газами, а не туманом с примесью страха; дементорским туманом. Она могла пойти куда угодно, гулять где вздумается, не опасаясь ни Темного Лорда, ни Пожирателей Смерти в их масках — таких нелепых и страшных. Все это было в прошлом — в будущем.

По дороге домой Лили миновала булочную — свернула туда и купила сладкую булочку с глазурью. Как долго ей приходилось отказывать себе в мелких радостях? Она и сама уже не помнила. Булочки с глазурью оставались в прошлом, пока прошлое не стало настоящим, а настоящее — будущим.

Для Северуса Лили взяла птифур, понадеявшись, что он их еще не разлюбил. Взглянула на часы — оказалось самое время идти на детскую площадку. Она только что не приказала Северусу встретиться там с ней в полдень; он взглянул на нее как-то странно, со смесью застарелой усталости и насмешливого изумления, и ответил: "Как пожелаешь".*

Лили придумала План. Именно так, с большой буквы. Вчера она твердо решила, что ноги ее больше не будет в доме этой ужасной женщины — кроме того, что-то ей подсказывало: миссис Снейп нипочем не забудет, что запретила Лили осквернять ее крыльцо своим присутствием, ни из-за кончины супруга, ни через двести лет. Зябнуть с Севом на детской площадке Лили тоже не собиралась. Оставался только один вариант: добиться для него разрешения приходить к ней в гости, и она была почти уверена, что знает, как его получить. Правда, придется сыграть на смерти его отца, что само по себе довольно противно, но она была уверена, что сумеет это как-то пережить, если единственная альтернатива — бросить Северуса наедине с этой женщиной в том сумрачном, неуютном, обветшавшем доме.

"Поверить не могу, что Сев с ней вырос, — подумала Лили, слизывая с пальца капельку глазури. — Самая злющая тетка, какую я только встречала. Волдеморт мог бы ее нанять, чтобы держать в узде своих Пожирателей Смерти. Спорю на что угодно, что после такой мамаши Севу даже он детской забавой показался".

Она не упустила из виду ни то, как Северус тогда напрягся, ни то, как заслонил ее плечом, ни как затаил дыхание, когда волшебная палочка пришла в движение.

Он никогда не рассказывал, что у него такая мать. О, конечно, Лили встречалась с ней каждый год на платформе 9 и 3/4, но ей всегда казалось, что такое подчеркнутое игнорирование — всего лишь манера миссис Снейп вести себя с чужаками. Но со своими она была еще хуже; ничем не лучше Пожирателей Смерти, и при этом все, что ей для этого было надо — встать на пороге и достать волшебную палочку. Какие там маски — появись она на поле битвы с палочкой наготове в этом своем лиловом одеянии, Орден прыснул бы в разные стороны, как стайка перетрусивших белок, и Лили впереди всех.

Северус рассказал ей только, что его мать происходила из старинного чистокровного рода — семейства Принц. Как-то раз из любопытства Лили поискала их в хогвартской библиотеке, в книге под названием "Справочник чистокровных семей". Посвященная Принцам статья оказалась куда длиннее, чем она ожидала — было весьма странно думать о неуклюжем, вечно недовольном Севе как о потомке целой династии чистокровных волшебников, восходящей еще к временам Реформации. Однако большая часть написанного ни о чем ей не говорила; вероятно, для того, чтобы увидеть в этом смысл, нужно было тоже быть чистокровной. Лили поняла только абзац про давний альянс со Слизерином и то, что члены этой семьи считались приверженцами чистоты крови. Но конец статьи так и бросился ей в глаза: "Последние представители этого рода — дочь Эйлин, от первого брака Просперо с Эмили Марлоу, и сыновья Дункан и Элеазар, от второго брака с Флавией Блэк. Признанные внуки у Просперо по сю пору отсутствуют".

Как чопорно и старомодно. А потом Эйлин Принц выскочила замуж за маггла, и ее занесло на север Англии — в бедный район маленького промышленного городка. Как только это могло произойти? Она же такая зловещая женщина, а мантия у нее с вышивкой настолько замысловатой, что от одного взгляда на нее у Лили начинали ныть пальцы. А как эта женщина смотрела на собственного сына — неумолимо, беспощадно...

Лили и в голову бы не пришло так взглянуть на ее малыша. Не пришло бы, и все тут.

Она поднялась по лестнице на детскую площадку. Сегодня там играли двое ребятишек — они были укутаны в столько слоев одежды, что напоминали раздувшихся иглобрюхов. Их матери стояли рядом и трепались о каких-то пустяках, обхватив себя руками и переминаясь с ноги на ногу от холода. "Еще пять минут!" — крикнула одна из них детишкам, а вторая сказала: "Нет, две — я щас околею от этого мороза".

"Просто потрясающе, — подумала Лили, наблюдая за тем, как один из ребятишек вскарабкался на качели. — Только этого напоминания мне сейчас и не хватало. Не смей плакать на улице, а то слезы в ледышки превратятся".

Но горе и тоска неустанно колотились в ее сердце — как тысяча птичек, что рвутся на свободу. В долгие, ничем не занятые минуты в доме ее матери Лили была готова возненавидеть Петунью за то, что все содержалось в такой чистоте. О, как бы она хотела взять щетку и ведро с водой и пройтись с порошком по кухонному кафелю — да что угодно сделать, лишь бы не думать о том, как пусто в доме без смеха ее малютки...

— Знай я заранее, что каким-то идиоткам взбредет в голову выгуливать своих отпрысков в такую погоду — предложил бы встретиться где-нибудь еще.

Несмотря ни на что, Лили улыбнулась — одеревеневшие от мороза щеки заныли — и повернулась к Северусу. Он, как обычно, сутулился — хотя на сей раз это было можно списать на стужу; куртка его, явно купленная в секондхэнде, порочила честное имя верхней одежды. Лили знала: большего от нее не добиться, Северус и так сделал все возможное. Но грела она от этого ничуть не лучше.

Северус не сводил с детей взгляда, и все в его позе говорило: "Осторожно, не то они к нам подойдут".

— Ты что, меня ждал? — спросила Лили, посмотрев на часы, чтобы удостовериться, что не опоздала. Голос ее дрогнул — вот же черт...

— Это не имеет значения, — ответил он тихо, скользнув взглядом по ее лицу — и тут же отвел глаза в сторону, щурясь от солнца. — Я пришел слишком рано.

Они ушли с детской площадки; Северус спустился за ней по бетонным ступенькам, ведущим к ее улице. Лили не знала, стоит ли спрашивать — хочет ли он, чтобы она спросила — но все равно рискнула поинтересоваться:

— Как... как твоя мама?

— Занята приготовлениями. Даже надела траур — я на секунду подумал, что у нее закончилась чистая одежда, и она позаимствовала одну из моих школьных мантий до ближайшей стирки.

— Ну, он же все-таки был ее мужем, — сказала Лили неохотно — ей было трудно поверить, что эта женщина вообще способна кого-то любить. А потом ей пришло в голову, что она сама такая же вдова, как миссис Снейп — но нет, это не так, потому что Джеймс был жив, жив и где-то там в этом мире, а Тобиаса Снейпа не существовало вообще нигде.

Джеймс был...

— ...скорее по традиции, — Сев продолжал говорить, и это вернуло ее к действительности. — Ее воспитание предполагает, что на определенные события следует реагировать определенным образом. У нее скончался супруг, следовательно, надо соблюдать обычаи оплакивания.

Он смотрел не на Лили, а куда-то в сторону, словно этот разговор его не интересовал. Голос его казался безжизненным. Она помнила, как он рассказывал ей о теории окклюменции, в восторге от возможности ей научиться, чтобы перестать наконец просачиваться людям в головы и суметь дистанцироваться от чувства несчастливости — вечного своего спутника.

Лили не могла не задаваться вопросом, действительно ли от него возможно отгородиться. Было больше похоже, что оно поджидает где-то за поворотом, пока ты снова не сможешь его заметить.

Неожиданно ее осенила тревожная мысль.

— Вы же не собираетесь никуда переезжать?

— Мать переберется к психически нездоровой тетке.

— А ты? Поедешь с ней?

— Нет. Она оставит мне дом, — он остановился посреди дороги, и она притормозила вслед за ним.

— В чем дело? — спросила Лили, переводя взгляд с Сева на дорогу — там было пусто.

— Сомневаюсь, что твоя мать захочет видеть меня рядом с тобой. Если ты собираешься домой...

— Собираюсь, но не прямо сейчас, — опустив пакет с покупками на дорогу, Лили достала джемпер. — Это тебе, — сообщила она, подсовывая его Северусу в надежде на то, что тот машинально возьмет протянутое. Ничего подобного — он лишь посмотрел на джемпер сверху вниз, этот мальчишка невозможный — нет, мужчина, не мальчишка...

— Не думаю, что соглашусь его взять, — произнес он.

— Ну что же ты, Сев! Прошлогодний свитер тебе уже мал — считай, что это взамен того, — в ответ он лишь прищурился, и она сказала: — Даже не мечтай, в магазин я его обратно не понесу. Могу разве что оставить себе. Буду носить джемпер дома и вздыхать, что он твой, и это все, что мне от тебя осталось — кстати, ты в курсе, что мама до сих пор подозревает, что я от тебя залетела и потеряла ребенка?

На лице Северуса промелькнула целая буря эмоций — некоторые так мимолетно, что она даже не успела их толком опознать. Правда, в основном там преобладал панический ужас.

— Не будь ты такой никудышной лгуньей... — промолвил он с чувством, но больше не стал отмахиваться от джемпера, всунутого ему прямо в руки.

Лили мило улыбнулась, но он, похоже, не заметил, пытаясь застращать свой подарок свирепой гримасой.

— Он черный. Я думала, тебе понравится.

— Терпеть не могу яркое, — пробурчал он, подтверждая, что ему и в самом деле понравилось.

— Отлично, — сказала она бодро. — И я купила его на распродаже, так что можешь не переживать, что на него ушли все мои сбережения или что-то в этом духе. Ну давай же, надевай — ты уже на сосульку похож.

— Если я сниму куртку, чтобы надеть свитер, мне будет только холоднее, — заметил Северус — только чтобы возразить, она была совершенно в этом уверена.

— Всего лишь на пару секунд, дитя ты великовозрастное. Ну же!

Он послушался, но вид при этом у него был чрезвычайно страдальческий. Лили глазам своим не поверила: под этой тонюсенькой курточкой на нем оказалась только хлопчатобумажная майка с длинными рукавами. Однако она умудрилась ничего на эту тему не сказать — в основном потому, что пыталась придумать, как бы всучить ему еще и новую куртку.

Майка, кстати, была ему коротка — она задралась, когда он поднял руки, чтобы натянуть свитер. Взгляд Лили невольно задержался на его животе, на дорожке темных волос — и она тут же отвела взгляд в сторону, ощущая себя полной извращенкой, потому что Сев выглядел на шестнадцать... почти семнадцать, конечно, но какая разница — что стрижено, что брито, все голо... ой, все, хватит, никаких больше мыслей о волосах! Хоть Лили и выглядела на шестнадцать, чувствовала она себя все равно на двадцать один. И что с того, что Северусу, строго говоря, вообще уже тридцать восемь?

Лили нахмурилась — должно быть, она кажется ему сущим ребенком... За те семнадцать лет, на которые он ее пережил, Северус наверняка обзавелся тоннами жизненного опыта, которого у нее не было...

Она заставила себя не отвлекаться.

— Неплохо, — оценила она, окинув взором Северуса — тот поддергивал рукава на запястьях. — Как раз по размеру. Я покупала на глазок и, похоже, у меня обнаружился полезный навык. Прекрасное умение для моего грядущего блестящего будущего.

Взгляд, который бросил на нее Северус, было невозможно ни расшифровать, ни связать ни с одной ее репликой. Он что, счел ее слишком легковесной? Рядом с ним всегда было тяжело вести себя легкомысленно, а уж с его повзрослевшей версией...

О Господи, если она немедленно не прекратит искать скрытый подтекст в каждом его жесте, то так себя накрутит, что точно надерется. Даже когда они дружили, Северуса было непросто понять; что уж говорить об этом совершенно новом человеке, в которого он превратился за двадцать два года, проведенных с ней порознь.

— Спасибо тебе, — произнес он так серьезно и торжественно, как будто она вверила ему своего первенца. Правда, если бы она и впрямь дала ему подержать младенца — в особенности ее собственного — он, скорее всего, пришел бы в ужас. Интересно, как он вел себя рядом с Гарри все эти годы? Прошлой ночью его рассказ был лишен даже малейшего намека на эмоции.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась Лили в ответ, гадая, часто ли он получал от других подарки. Ты первая из двоих, кто мне симпатизировал... Большинство меня откровенно ненавидит...

— Лили, — сказал он тоном, поразительно смахивающим на терпеливый, — что бы ты ни хотела у меня спросить — спрашивай.

— Что? — удивилась она, похлопав глазами.

— Было бы преуменьшением сравнить твое лицо с открытой книгой. Гигантские буквы на все небо — аналогия куда более корректная. Так что ты хотела?

— Ничего, — взгляд Северуса стал нескрываемо сардоническим. — Ну ладно, хватит сарказма — не то чтоб я... А, пропади все пропадом. Ты только не шарахайся — я куртку тебе купила.

Моргнув, Северус заглянул внутрь пакета.

— Весьма заботливо с твоей стороны. Надеюсь, ты сперла ее из магазина, так как я ни за что не возьму вещь, купленную на твои деньги.

— Не из магазина — я огрела по голове старушку на автостоянке.

— Будь это правдой, я бы ее взял. Даже если бы ты сняла ее с Пожирателя Смерти. Но у тебя нет необходимости...

— Нет, есть! Потому что сам ты о себе нипочем не позаботишься!

Лицо Северуса стало холодным и отчужденным.

— Я сам о себе заботился на протяжении многих лет.

От его тона Лили ощутила себя мелким ничтожеством.

— Знаю, — согласилась она тихо. — Поэтому позволь мне помочь.

Он скрестил на груди руки — так, словно пытался прижать к себе свою куртку, старую и потрепанную, пока его не атаковали и не раздели. Лили мысленно вздохнула — такую он скорчил мину, воинственную и упрямую, — но в то же время и обрадовалась, потому что пусть он лучше будет колючим как еж и своенравным как осел, чем пустым и безэмоциональным или же холодным и язвительным. Даже если все они — лишь разные грани одного и того же Сева...

— Логически рассуждая, — с точки зрения Лили, к его интонации лучше подходило не "рассуждать", а "взбрыкнуть", — мне незачем принимать вещь, которую я вряд ли буду носить. Я с десяти лет не был дома в холодное время года, а в Хогвартсе носят мантии.

— Но сейчас-то ты здесь, а не там. Что, так и будешь мерзнуть до самого тридцать первого декабря? Пока не сделаешь то, из-за чего вернулся домой — что бы там это ни было? Я не верну ее в магазин, Северус. Либо мы цапаемся, пока ты не возьмешь эту куртку, либо ты берешь ее сразу, и тогда мы не цапаемся.

— Сама ее носи, — фыркнул он, и на мгновение в его голосе прорезался обычный шестнадцатилетний подросток.

— Да не могу я, чудище — на меня она по фигуре не сядет.

— Сядет, — достав из пакета куртку, Северус развернул ее и приложил к Лили.

— Она же мужская, Сев...

— Женщинам позволительно носить мужскую одежду — это наоборот лучше не стоит, — Лили заметила, как аккуратно он ее сложил, прежде чем убрать назад в пакет. — Благодарствую, но я предпочитаю куртке ссору.

Лили зарычала. Он и ухом не повел. Черт бы его побрал — когда она рычала, Джеймс всегда шел на попятный.

— Отлично! Хочешь ссору — будет тебе ссора, — пообещала она, подхватывая с земли пакет с покупками. Северус изобразил вежливую заинтересованность — вот же зараза, а... Нет, она ни за что не будет смеяться.

— Идем, уже обедать пора, — поймав Северуса за руку, Лили потянула его в сторону дома, но он не сдвинулся ни на дюйм — у него там что, стальные прутья под кожей?

— Ты всерьез зовешь меня к себе домой на обед? Слушай, а это точно ты огрела по голове ту старушку, а не наоборот? — однако руку он не отобрал, только сжал ее в кармане в кулак. Даже сквозь все слои разделяющей их одежды Лили чувствовала, как напряглись его мышцы. У нее и в мыслях не было, что перспектива пообедать с ее семьей может настолько его переполошить, в Сочельник он казался таким уравновешенным...

Казался, Лили. Не забывай — ты имеешь дело с человеком, который умеет отключать эмоции. Какая же ты дура. Ну кому может быть и правда наплевать, когда он говорит "меня все ненавидят"?

— У меня есть хитроумная идея, — сообщила она. Он взглянул на нее скептически — это вышло настолько уморительно, что у нее не получилось даже обидеться.

— Надеюсь, более здравая, чем леска вместо зубной нити.

— И долго ты еще будешь мне это припоминать? — проворчала она. — Та идея была такая же идиотская, как сунуться под колеса машины. Эта же — по-лисьи хитроумная, столь же коварная и лукавая. Очень... слизеринская.

— Символ моего факультета змея, а не лисица.

— Ну, возможно, вам следует его поменять. У змей, бедняжек, такая плохая репутация...

— А у лисиц она, конечно, намного лучше, — хмыкнул Северус. — Так что это за идея, которую ты — наверняка ошибочно, прошу заметить — считаешь хитроумной?

— Только не сердись на меня, ладно? — попросила она, неожиданно осознав, как наивно с ее стороны принимать за чистую монету все, что касается Сева. Не может быть, чтобы его и впрямь настолько не задела смерть отца, как он пытается продемонстрировать. — Я подумала — и так много всяких гадостей случилось, поэтому... — Лили набрала в грудь воздуха, уговаривая себя не быть такой трусихой и не пытаться зажмуриться, — в общем, если сказать моей маме, что у тебя умер отец, то она разрешит тебе приходить в гости.

В ответ — только тишина. Длинная и безмолвная. Обнаружив, что все-таки закрыла глаза, Лили заставила себя сначала их открыть, а затем взглянуть на Северуса. Однако на лице его не отражалось ни злости, ни отвращения; наоборот, он словно что-то прикидывал. Пристальный, оценивающий взор.

— Идея, достойная Слизерина, — произнес он обыденным тоном. В какой-то момент Лили снова взяла его за руку, сама того не заметив.

— На редкость тупая затея, верно? — вздохнула она. — Так сразу и скажи, что это такой же маразм, как кинуться под колеса автомобиля. Я лишь подумала...

— С объективной точки зрения, у данной тактики имеются определенные шансы на успех. Что же до точки зрения твоей матери — тебе лучше известны особенности ее субъективного восприятия.

Да, он и впрямь научился говорить фразами, словно списанными из трактата по зельям викторианской эпохи.

— Думаю, это может сработать. Я еще не рассказала ей, отчего вчера опоздала домой — она, кстати, основательно на меня за это разозлилась — но мне кажется, если она узнает, то это... все упростит.

— Ты имеешь в виду — твоя мать не ринется с воплем в атаку, едва завидев меня на пороге, — заметил Северус с мрачной проницательностью — и в утверждении этом содержалась куда большая доля неприятной истины, чем она бы того хотела. Лили покраснела, и он склонил голову набок, словно собираясь возразить. — Я много лет был Пожирателем Смерти. И приложил значительные усилия, чтобы научиться вести себя... некомфортно для окружающих.

Лили готова была дать голову на отсечение, что дальше собственной гостиной за вдохновением ему ходить не пришлось.

— Значит, ты со мной?

Ответ она не расслышала, потому что чихнула с такой силой, что на мгновение ей показалось — у нее сейчас уши отвалятся. Под носом затрепыхался ослепительно-белый платок; она изловила его и высморкалась.

— Этот был клекот стаи гусей? — поинтересовался Северус.

— Молчи лучше, — Лили шмыгнула носом и промокнула слезящиеся глаза. — Не знала, что ты обзавелся привычкой носить с собой носовые платки.

— Не обзавелся.

— Ты его просто наколдовал? — Лили была поражена. Не знай она правды, сочла бы, что платок куплен в Хэрродс; белоснежный батист был достоин нагрудного кармана какого-нибудь банкира. Что ж, наколдован он или нет, сохранить его явно стоило, так что Лили сунула платок в карман куртки. — Что ты там говорил, пока я чуть уши себе не отчихала?

— Я сказал — если твоя мать позвонит в полицию, я всегда успею выпрыгнуть из окошка и аппарировать.

* * *

Коварный план по примирению матери с Северусом наткнулся на первый подводный камень прямо у входной двери. Петунья встретила их воплем: "Зачем ты притащила сюда этого кошмарного мальчишку?!" — и Лили проорала в ответ: "Ты, корова бессердечная, только о себе и думаешь! У него отец только что умер!"

Разумеется, эти крики услышали даже русские в Москве, так что мать их не услышать просто не могла. Особенно с учетом того, что она как раз спускалась по лестнице со второго этажа. После короткого монолога на тему "хорошие манеры в обществе гостей" мать наконец перевела взгляд на Северуса — тот прислонился к двери с таким видом, будто ждал, что его сейчас схватят за ухо и вышвырнут из дома. Последовала очередная долгая пауза.

— Соболезную твоей потере, Северус, — очень тихо сказала мама.

— Он в лучшем мире, — ответил тот. Лили заподозрила, что никто, кроме нее, не расслышал нотки горечи в его голосе.

Петунья заперлась на кухне; перспектива обедать за одним столом с нежеланным гостем обрадовала ее примерно так же, как репьи в хвосте — мокрую кошку. По дому расползался аромат лукового супа; Северус, Лили и ее мать тем временем сидели в гостиной и мучительно пытались не молчать. Сев был немногословен и безупречно вежлив, мать — серьезна и преисполнена ненавязчивого сочувствия, Лили же настолько нервничала, что у нее даже нога то и дело дрыгалась. Кроме того, после того жуткого чиха она всерьез расклеилась — ей то и дело приходилось доставать платок Северуса, чтобы вытереть нос.

Они сели за стол — на первое был луковый суп с хлебом — и Петунья пристроилась в самом дальнем конце, как можно дальше от Сева. Мать заняла место рядом с ней; Лили понадеялась, что исключительно из солидарности. За столом было тихо — только звякали о фарфор столовые приборы. Зато никакого скандала. Пока что.

Лили едва успела уткнуться в салфетку — жгучее желание чихнуть слишком поздно предупредило о своем грядущем визите. Снова в состоянии дышать, она вынырнула из салфетки, и у нее тут же закружилась голова.

— Уф-ф, — выдохнула Лили.

— Боже правый, — сказала мама. — Как ты себя чувствуешь, милая?

— Нормально, — хрипло ответила она, хотя уверена в этом отнюдь не была. Высморкалась в салфетку — но, похоже, ее нос обзавелся прямо-таки бесконечным запасом соплей. — Вот черт.

— Ты простыла, — заявил Северус уверенно, — потому что носилась по городу в слякоть без зонтика или хотя бы шапки. Ну и кто тут, спрашивается, неспособен о себе позаботиться?

— Ой, заткнись. Спорим, ты будешь следующим, кто заболеет — в твоей куртке даже церковная мышь продрогнет.

Она снова чихнула, на этот раз в суп. Просто великолепно. Что ж, это хотя бы были ее родные микробы.

— Спорим — ты только масла в огонь подлила, когда с утра пораньше потащилась в магазин со стадом таких же маньяков, — продолжал настаивать Северус, сволочь безжалостная. — У тебя глаза покраснели. Прекрати чихать в суп и марш в кровать.

Лили невольно подумалось — должно быть, таким же тоном он командовал студентам нарезать плоды смоковницы абиссинской.

Она украдкой глянула на другой конец стола — мать и Петунья уставились на них с Северусом как-то странно, но ее голова была настолько забита соплями, что думать ею уже не очень получалось.

— Северус прав, солнышко, — мягко сказала мама, поднимаясь со стула. — Пошли — давай переоденем тебя в пижаму и дадим отдохнуть.

Лили последовала за ней. Петунья и Сев остались сидеть за столом.

Мать расхаживала по комнате и шебуршала по ящикам, доставая для Лили ночную рубашку и чистые носки.

— Не стоило отпускать тебя прошлым вечером. С другой стороны — может, и к лучшему, что ты оказалась рядом с Северусом в тяжелую для него минуту.

— Ой, ты себе даже не представляешь. Его мать — такой ужас кромешный... — пробурчала Лили и тут же испуганно оглянулась на дверь: не хватало еще, чтобы это услышал Сев.

Но его там не было, да и не могло оказаться: возможно, в шестнадцать он еще и мог бы заявиться в ее спальню в разгар переодевания, но у взрослого Северуса уже явно хватало смекалки, чтобы остаться на месте. Даже в компании Петуньи.

Мать расстилала кровать. Помедлила в задумчивости — и продолжила это занятие.

— Ну вот и все, милая, — сказала она, подтыкая одеяло вокруг переодевшейся дочери. — Отдых — лучшее лекарство.

— А я думала, смех, — пробормотала Лили.

Если так, то понятно, отчего я заболела: длительная нехватка смеха в острой форме...

— Ох... Мам? — мать взглянула на нее вопросительно, поставив на прикроватный столик коробку с бумажными салфетками. — Можешь проследить, чтобы этот упрямец чертов не ушел домой без новой куртки? — она махнула рукой в направлении пакета с покупками, который унесла на второй этаж, как только уверилась, что мать не собирается выгонять Северуса за ее спиной. — Его развалится при первом же ветре, поэтому я взяла ему новую, но он, мерзавец, ее не берет, а у меня сейчас слишком распухла голова, чтобы нормально его застращать.

Лили зажмурилась — настолько у нее зачесались глаза. Мать молчала так долго, что она почти решила их открыть, чтобы посмотреть, не вышла ли та из комнаты. Но потом мама произнесла — негромким, ласковым голосом:

— Конечно, солнышко, — и Лили почувствовала, как лба легонько коснулись нежные губы; на мгновение ее окутал запах парфюма — потом зашуршал бумажный пакет, и мать ушла, забрав с собой ее покупки.

* * *

Когда Лили проснулась, в комнате начало темнеть. Пока она дремала, во-первых, успел наступить вечер, а во-вторых — к ней в рот запрыгнула жаба, забилась поглубже в горло и там застряла. В уши же, судя по всему, кто-то напихал ваты.

Эксперимента ради Лили попробовала застонать. Когда она в последний раз умудрялась так расхвораться?.. Она и забыла, насколько погано себя при этом чувствуешь. И все же та Сириусова еда из индийского ресторанчика была гораздо хуже. Лили тогда отравилась, и Гарри проорал всю ночь, потому что никто из мужчин не сумел его угомонить — от этого воспоминания ей захотелось смеяться и плакать одновременно.

Кто-то постучал в дверь и распахнул ее, не дожидаясь ответа. Лили сощурилась в полутьму; заходящее солнце отбрасывало на стену последний золотистый росчерк.

— Петунья? — прохрипела она.

— Мамуля решила, что тебе пора подкрепиться, — сказала размытая темная фигура отрывистым голосом сестры. Поставив что-то на прикроватный столик, Петунья чем-то звякнула и щелкнула выключателем настольной лампы, рассыпав по комнате пятна матово-желтого света.

— Который сейчас час? — спросила Лили, отталкиваясь от кровати, чтобы сесть. Голос прозвучал измученно и сипло. Есть совершенно не хотелось, но она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что от пищи лучше не отказываться. Судя по пару над глубокой тарелкой, там был какой-то суп.

— Начало четвертого. Ты проспала два с половиной часа — если хочешь уснуть ночью, тебе уже хватит.

Петунья поставила поднос к сестре на колени и принялась ловко и почти суетливо наводить на нем порядок. Лили оставалось только похлопать глазами на это воистину королевское великолепие: тарелка стояла на подставке под горячее, ложка лежала на белоснежной салфетке. Чай тоже оказался выше всяческих похвал — безупречного светло-коричневого оттенка: Лили всегда наливала в него больше молока, чем чая.

— Просто изумительно, — сказала она сестре, взяв с подноса стакан с апельсиновым соком и осушив сразу половину, чтобы утихомирить першение в горле.

— Со стороны это сложным не кажется, — ответила Петунья пренебрежительно, но наметанное ухо Лили уловило в ее голосе нотки самодовольства.

— Я бы все так разложить не сумела.

— Вряд ли искусству сервировки учат... в том месте, — Петунья поджала губы, недовольно раздувая ноздри.

Лили ожидала, что сестра покажет спину после первого же упоминания о Хогвартсе — однако, к полному ее недоумению, та развернула стоявший у письменного стола стул с подлокотниками и уселась на него.

Решив, что лучше всего промолчать и съесть свой суп, Лили так и поступила. Петунья принесла ей куриный бульон — неужели сварила специально для нее? Как ни маловероятна была эта неожиданная забота о "чокнутой сестрице", Петунья не стала бы готовить его на ужин — возможно, она варила курицу, и у нее остался лишний бульон?

— А где мама? — спросила Лили и поморщилась, надеясь, что сестра не воспримет эти слова как попытку обидеть.

— Я сказала ей оставаться внизу. Возможно, ты и не в курсе, — добавила она таким тоном, словно ничего другого от своей эгоцентричной сестрицы и не ожидала, — но мамуля в последнее время очень устает. Не хочу, чтобы она от тебя заразилась.

— И я тоже, — только и сказала Лили. Кстати об усталости: у нее не хватало сил, чтобы раз за разом опускать ложку в бульон, так что она отложила ее в сторону, поднесла тарелку ко рту и отпила большой глоток — к вящему шоку Петуньи.

"К черту все", — подумала Лили. Она слишком утомилась, чтобы изображать вежливость — спросит то, что действительно хочет, и баста.

— Мама уговорила Северуса взять куртку?

— Да, — холодно сообщила сестра. Спрятавшись от нее за тарелкой, Лили закатила глаза.

Как ни странно, даже упоминание Северуса не заставило Петунью немедленно ретироваться. Лили пришла в недоумение. Не то чтобы она нарочно старалась рассердить сестру, о нет — похоже, это был природный дар, который в девять лет расцвел в ней за ночь вместе с магией. Ничто из того, что она говорила или делала, не могло быть правильным по определению, и Петунья это знала. Так отчего она не ушла, отчего осталась сидеть на стуле, чинно скрестив ноги в лодыжках и сложив на коленях руки?

— Лили, — начала Петунья, и Лили невольно вскинулась — таким необычным был этот тон. Ни раздражения, ни самодовольства, ни ехидства — просто тихий, серьезный голос. — Как давно ты... встречаешься с этим мальчиком?

Лили моргнула — один, два, три раза.

— Встречаюсь с кем — с Севом?

— Да, с ним, — взорвалась Петунья, мигом растеряв всю свою серьезность. — Или ты много с кем встречаешься? У вас что, так принято в этой вашей ненормальной школе?

— Нет и опять же нет — на оба твои вопроса, — сказала Лили, усилием воли вытеснив Джеймса из головы. Только не сейчас, не надо думать о нем сейчас... — Но Тунья, — прозвище само сорвалось с языка, как "Сев" тогда в Сочельник, — я не встречаюсь с Северусом. Отчего ты решила...

— Отлично, — сестра практически перекусила это слово пополам. — Если тебе нравится всех вокруг держать за идиотов — будь по-твоему, — она выхватила поднос у Лили из-под носа, но задержалась, чтобы с громким стуком переставить на прикроватный столик сок и чай.

— Допивай! — рявкнула сестра. Когда дверь с грохотом за ней захлопнулась, Лили невольно содрогнулась.

— Какого дьявола, — пробормотала она, прикладывая руку ко лбу — голова послушно запульсировала, словно отвлекая на себя внимание.

Откинувшись на подушки, Лили допила апельсиновый сок и еще раз прокрутила в голове этот престранный эпизод. Право же, стоит только начать тесно общаться с мальчиком — и люди сразу думают, что вы друг дружке нравитесь. Ну, положим, не совсем "начать" — они с Севом всегда были неразлучны (то есть всегда до прошлого лета), но все же...

Никто никогда не верил, когда она говорила, что Северус — вовсе не ее молодой человек. Лили подозревала — они скептически относились к самой идее, что мальчики и девочки способны просто дружить. Однако именно это между ними и было: давняя дружба. Им нравилось одно и то же (до того как на горизонте возникли Пожиратели и Темные искусства) — Шерлок Холмс, и "Звездный путь", и "Одинокий рейнджер". На "Индиану Джонса" она пошла с Ремусом — и никак не могла отделаться от виноватой мысли, что куда охотнее бы посмотрела его с Севом. Она знала, что этот фильм ему бы понравился, хотя он и сделал бы вид, что считает его ерундой, достойной только осмеяния.

Нет, Ремусу она, конечно, симпатизировала — но при нем никогда не могла быть самой собой. Если взбелениться и в сердцах на него наорать — он бы закрыл на все глаза и постарался переждать бурю, настолько он был учтивым. Лили не могла с ним скандалить — сразу чувствовала себя так, словно обижает беззащитного малыша. Северус же никогда не давал ей спуску. Как-то раз она запустила в него чернильницей (не попала), а в ответ у нее над головой просвистела книга (тоже промахнулся, примерно на фут). Джеймс никогда и ничем бы в нее не швырнул, даже в тот нелегкий год, когда им приходилось прятаться, и они оба были на взводе и временами даже несчастны — то по очереди, то одновременно. Да стань он свидетелем той сцены — мигом сам атаковал бы Северуса и наставил ему синяков каким-нибудь заклинанием...

Однако в те дни, когда между Лили и Северусом еще ничего не стояло — ни Темные искусства, ни Мародеры, ни его друзья, — он был единственным, кого не приходилось сторониться, когда она чувствовала себя усталой, раздраженной и готовой взорваться. Рядом с ним не надо было держать себя в руках и притворяться безупречной — она могла вести себя совершенно ужасно, но по итогам всего этого ужасной себе почему-то не казалась. С Джеймсом она и близко подобного не испытывала, когда оказывалась не в силах соответствовать совершенному моральному облику блестящей и обворожительной Лили Эванс Поттер.

А еще с Северусом было можно проводить целые дни напролет, болтая одновременно обо всем и ни о чем. Ей всегда казалось, что это важная часть дружбы: когда не можешь потом вспомнить, когда о чем болтали, и дни в компании друга плавно перетекают один в другой, без задержек и остановок. Северусу было можно рассказать то, что не понял бы ни один из пестрого калейдоскопа ее приятелей — и сколько же их было, таких мелочей, недоступных ее подружкам.

У них никак не укладывалось в голове, зачем ей сдалось общество Сева — Сева, который всегда и везде казался не на своем месте, торчал отовсюду, точно большой палец на руке, и был притчей во языцех во всем Хогвартсе — за дурной и взрывной нрав, и огромный нос, и волосы, которые вечно становились сальными. У Лили не хватало духу им объяснить, что в глубине души она чувствовала себя таким же изгоем, как и Северус.

Даже когда Лили выросла и уехала в Хогвартс, где волшебниками были все, не только она и Сев; даже когда она начала нравиться сверстникам, и самый популярный в школе мальчик из кожи вон лез, чтобы произвести на нее впечатление, а все ее друзья наперебой вздыхали, какая же она счастливица... где-то в глубине души, какой-то крошечный ее кусочек, заботливо уложенный в далеко запрятанную коробку, всегда боялся, что она проснется, и все это окажется сном. И тогда все разом увидят, что на самом деле она не представляет из себя ничего особенного — обычная чокнутая девчонка-грязнокровка. Сев всегда ее понимал — поэтому и было так больно, когда он сказал...

Но ничего из этого не означало, что они встречаются. С мальчиком, с которым встречаешься, принято делать кое-какие вещи, которые не принято делать с мальчиком, с которым просто дружишь. Будь между ними с Севом что-то подобное — она уж как-нибудь бы это заметила, можете не сомневаться. Нет, она, конечно, об этом думала — когда оставалась одна — но в итоге только смущенно хихикала и краснела до оттенка собственных волос. И ничего такого с Севом определенно не делала. Сама по себе идея казалась... ужасно глупой. Она вообще не могла представить Сева в подобном контексте — совсем ни с кем; даже своими именами все это назвать не могла.

В памяти всплыла картинка: Сев — такой, каким он был сегодня — слегка сутулится, щурясь от солнца... потом другая — Сев в ту первую ночь в гостиной, как он поднимался со стула, словно тень... внутри встрепенулось какое-то странное чувство, и...

В ужасе, Лили постаралась его придушить. Да что ей только в голову взбрело! Неужели она — что?.. Ради Бога, она же замужняя женщина! Даже если сейчас ее муж лишь шестнадцатилетний мальчишка — как телом, так и душой...

Лили поставила стакан из-под сока мимо столика — разжала пальцы, уронив его на ковер — и примерзла к месту, застыв на середине этой логической цепочки. А что если... что если Джеймс тоже перенесся в прошлое? Она и Северус вернулись, так почему бы не Джеймс? Они же умерли — все трое...

"Слишком много совпадений", — заявил Глас Рассудка. Кроме того — останься их брак у Джеймса в памяти, он бы уже давным-давно ее нашел...

А может, и нет — я же его еще не нашла. Нет, вместо того она клещом вцепилась в Сева, потому что была нужна ему, а он ей. Как бы Лили ни мечтала кинуться Джеймсу на шею — ее Джеймсу, настоящему Джеймсу, ее мужу и отцу Гарри — несмотря на все ссоры и размолвки последнего года, и жизнь взаперти, и то и дело повисавшую в воздухе напряженную тишину — ее потребность в Северусе была совершенно другого калибра. Сейчас он был гораздо старше ее и опытней, и знал столько всего жизненно важного... С Джеймсом все было иначе. От потери Северуса в сердце Лили осталась дырка, которая так никогда и не зажила... она так скверно, так больно рассталась с юным Севом, что просто не могла не подойти, когда увидела его в той забегаловке незадолго до Сочельника. Боже, если бы она этого не сделала... то уже наверняка рассыпалась бы на мелкие осколки, совершенно спятила бы без этого нового, взрослого Сева, который помогал ей, рассказывал про Гарри и собирал ее по кусочкам.

Если ее Джеймс и впрямь где-то тут, она скоро его найдет, и они снова будут вместе. Если же нет — что ж, у нее всегда остается здешний Джеймс. Его можно увидеть, с ним можно поговорить. Конечно, для этого придется подождать еще пару дней — пока она не выздоровеет настолько, чтобы подняться с постели и сесть на поезд до Поттеров.

Лили отпила глоток чая и вернула чашку на столик. Сладкая теплота смягчала больное горло: Петунья добавила в чай мед. Откинувшись на подушки, она перевернулась на бок, изучая нарисованные на чашке розы. Петунья так странно держалась — почти так же необъяснимо и непостижимо, как вел себя Сев... что юный, с которым она разругалась, что взрослый, которым он стал...

А кем же он, собственно, стал? Сев преподавал в Хогвартсе зелья... учил Гарри... а что еще? Какой из него вышел учитель? Женился ли он? Были ли у него дети? Он намекнул, что друзей у него не было...

Ей стало больно при одной мысли о том, как Северус год за годом идет по жизни совсем один. Он всегда был так полон того, чем жаждал поделиться... Вот только он никогда не делился легко, и люди в основном от него просто отворачивались...

"Совсем как ты", — прошептал внутренний голос, который Лили ненавидела. Не из-за того, что он ей нашептывал — из-за того, что всегда прорезался в такие моменты, как этот. Голос внутреннего дементора, называла его она; это была та ее часть, которая всплывала из глубин, чтобы терзать и мучить из-за того, что она сама себе никогда не простила — из-за того, что она сделала. И — из-за того, что не сделала.

После разрыва с Севом Лили временами просто тошнило — как от собственной правоты, так и от отвращения к себе. Иногда даже одновременно: когда она видела его рядом с этими мерзкими мальчишками — теми самыми, которые напялили на него эту дурацкую маску и одеяние Пожирателя... Да, она была права. Но увы — она была права.

Хуже она себя чувствовала только тогда, когда боялась, что их найдет Волдеморт — ее, и Джеймса, и Гарри — и уничтожит их маленькую семью. И тоже не ошиблась.

Сейчас рядом с ней снова оказался Сев — переживший ее на семнадцать лет, и временами даже более опасный, чем она когда-то воображала. Лили вспомнила его полубезумную тревогу, когда она поскользнулась на лестнице, и как сверкали его глаза, когда он ударил того маггла, и как выходил из гостиной ее матери, и интонацию, с которой он произнес: "Я перестал быть Пожирателем". Если она хоть раз и усомнилась, что влезший в окно Северус сказал ей правду, то даже не расслышала шепоток этих сомнений — настолько уверена она была, что перед ней Сев, который вырос в совершенно другого человека.

И все же в самой своей сердцевине он оставался все тем же. Лили знала, что это не какой-то двойник в его теле — нет, это точно был Сев, совсем взрослый, скорее всего — одинокий, настрадавшийся, и, возможно, даже слегка безумный.

"Северус, — подумала она, закрывая глаза — розы на боку чашки по-прежнему сплетались в венок. — Через что же ты прошел, пока я была мертва?"

* "Как пожелаешь" — это отсылка к фильму "Принцесса-невеста" (прим. авт.)

Глава 8

Северус вошел в дом своего детства, которым он владел на протяжении двадцати одного года и скоро будет владеть снова. Солнце садилось — большую часть дня оно провисело на бледном и мутном небе, и сейчас, на закате, ставшие яркими лучи пронизывали ровные шеренги домов и сквозь кухонные жалюзи падали на стены золочеными полосками.

Как всегда, он вошел в дом через черный ход. Как всегда, свет не горел — мать находила электричество слишком слепящим. Из-за этой ее привычки им не раз удавалось сэкономить на счетах, обходясь магическими огнями и ее фосфоресцирующей настольной лампой. Отец злился до невозможности, но выбора иногда не было — он пропивал все деньги, и платить по счетам оказывалось нечем.

В гостиной шелестели книги; мать паковала свою библиотеку. Она всегда заполняла все свободные стены книжными полками — единственная роскошь, которую отец и мачеха ей позволяли. Северус часто гадал, рассталась бы она с библиотекой, если бы могла выручить за нее хоть что-то. Он не был уверен — мать всегда казалась жадноватой, особенно до знаний. "Ориентируйся на свои сильные стороны, Северус, — не раз поучала его она. — Даже если они и кажутся не слишком надежной опорой".

— Северус? — позвала она из гостиной. Он вслушался в ее интонацию — голос показался спокойным. Не то чтобы он мог ей отказать, будь это не так.

Уже не в первый раз Северус подумал, что ему, скорее всего, удавалось так долго выживать только потому, что в нем, как и во всех чистокровных — или наполовину чистокровных — детях с младенчества укоренились те привычки, которых требовал от своих Пожирателей Темный Лорд. Вежливость в условиях жесточайшего давления. Постоянное ожидание телесных наказаний. Слепое послушание, когда на тебя смотрят — и молчаливое восстание, как только бдительный надсмотрщик поворачивается спиной.

Неохотно он подошел к дверям гостиной, но мать лишь продолжала восседать на своем кресле, обитом пыльно-зеленым бархатом. Кресло это было магическим; время от времени оно посапывало, словно во сне, или шевелило ножками, выполненными в виде когтистых лап. Северус видел это кресло даже в самых ранних воспоминаниях матери; она взяла его с собой, когда вышла замуж — точно так же, как и все остальное, чем она сейчас владела. Насколько ему было известно, она никогда не возвращалась в магический мир, если не считать той поездки в Мунго, когда он был еще совсем маленьким. Все его школьные принадлежности и учебники перешли к нему от нее; мать даже шила ему школьные мантии из купленных в городке отрезов черной ткани.

Невольно он задумался, откуда она взяла траурную одежду. Зная ее, вероятнее всего, из сундука с приданым.

Сейчас Эйлин занималась библиотекой. Какая-то система в ее действиях явно была — книги шуршали в воздухе, пролетая через комнату, и сами по себе собирались в стопки у всех четырех стен. Она читала — в левой руке держала книгу, правая покоилась на подлокотнике, а кончиками пальцев небрежно придерживала волшебную палочку.

Помедлив, мать подняла на него взгляд. Лицо ее было безмятежно и ничего не выражало.

Она махнула волшебной палочкой — к счастью, всего лишь указывая в направлении старой софы с некрасивой оливково-зеленой обивкой.

— Садись, — приказала мать, и голос ее был таким же, как и лицо, ровным и бесстрастным.

Ей захотелось поговорить. Просто чудесно.

Северус не мог вспомнить, происходило ли в прошлый раз то же самое. В напластованиях воспоминаний о периоде юности не нашлось ничего более внятного, чем смутная мысль о том, что смерть отца отчего-то удивила его куда больше, чем он того ожидал. Попытался вспомнить, тосковал ли он когда-нибудь по отцу, но не нашел ни следа от этой эмоции. Слишком давно это произошло, да и чувство даже тогда должно было быть весьма расплывчатым.

Он пересек комнату, лавируя между стопками шуршащих книг, и сел на софу — из диванных подушек немедленно полезли пружины. Неужели та самая софа, которую он предлагал Нарциссе? Ему стало смешно, хотя ничего смешного в этом, в общем-то, не было.

Закрыв книгу, мать опустила ладонь на переплет. Пока что она только глядела на него — но способности к ментальной магии были у них в крови, и Северус осторожно избавился от эмоций. Его совершенно не устраивала возможность того, что мать проберется к нему в голову и обнаружит там что-нибудь компрометирующее — например, кто он такой на самом деле. У нее хватит таланта, чтобы отличить фантазию о том, что ему тридцать, от не-фантазии.

Магический огонь в камине подсветил его лицо с одной стороны. На улице прокричал черный дрозд — там, на морозе, за тонкой оконной рамой; где-то на дороге рявкнул машинный выхлоп. В доме стояла тишина.

— На днях тебе исполнится семнадцать, — наконец промолвила мать. — В нашем мире ты будешь считаться взрослым, хоть и молодым.

Северус ничего не сказал. Она вопросительно приподняла бровь, и только тогда он тихо ответил:

— Да, матушка.

— Твой отец не мог оставить дом тебе, поскольку по маггловским законам ты еще считаешься ребенком. Поэтому он оставил его мне. Однако я зарегистрировала его в Министерстве как магическое домовладение, и девятого января тебе незамедлительно будут доставлены магические передаточные документы.

— Благодарю, матушка, — произнес он. Его всегда поражало, как специфически она исполнила свой материнский долг — обеспечив ему проживание в маггловском доме. Однако жизнь ее всегда вертелась вокруг самой слизеринской из концепций: обходись имеющимся.

— Я наложила на дом стандартные отталкивающие заклинания, чтобы прохожим-магглам он казался пустым и неинтересным, — продолжала она. — И легкие охранные чары. По достижении совершеннолетия можешь заменить их на те, которые тебя больше устроят. Маггловские счета проблем составить не должны — ты можешь использовать магию, чтобы получить все необходимое.

— Да, матушка, — откликнулся Северус автоматически. Хорошо, что не придется снова долго экспериментировать, чтобы в доме была вода, когда муниципалитет перекроет водопровод — это и в первый раз не доставило ему ни малейшего удовольствия. Он вспомнил, как нечаянно повредил трубу на улице и получил залп ледяной воды прямо в нос. Правда, по столь обширной мишени промахнуться было непросто.

— Как вдова твоего отца я унаследовала после его смерти небольшую сумму денег. Я оставляю их тебе. — Как и в прошлый раз. — Этих денег тебе должно хватить до окончания школы, пока ты не найдешь себе нормальную работу.

Работа. Черт возьми, в один прекрасный день ему придется искать себе работу. Все прошлые карьерные перспективы теперь сгорели синим пламенем. Помнится, на первых порах принадлежать к числу Пожирателей было весьма прибыльно...

— Я перебираюсь к тете Филомеле, — движение было еле заметным, но он все равно увидел: она начала вертеть в пальцах волшебную палочку — не исключено, что даже неосознанно; мать использовала ее для передачи эмоций точь-в-точь как другие передают их жестами. Северус выучился читать ее позу, жестикуляцию, изменения в выражении ее лица — изучал их до тех пор, пока мельчайшая перемена не стала для него ценнейшим источником информации. Он знал, что для чистокровной ведьмы нервно крутить палочку — все равно что заламывать руки.

Почему — для него было очевидно. Дело в тетке Филомеле, умалишенной сестре ее отца. Изо рта у нее текла слюна; она либо говорила нечленораздельно, либо несла бессмыслицу, и жила на острове Мэн, в полуразвалившемся имении, с платной компаньонкой и двумя домовыми эльфами. Мать когда-то заняла место этой компаньонки — и, видимо, вскорости займет его вновь, чтобы опять коротать дни в обществе душевнобольной и двух ее угрюмых и желчных домовых эльфов. Насколько Северусу было известно, Филомела никогда не узнавала племянницу — несомненно, это стало одной из причин, по которым Эйлин там поселилась.

Это, и еще то, что у нее никогда не было особого выбора.

— Разве она еще не мертва? — уточнил он ради правдоподобия.

— Нет.

Северус выжидал в молчании — мать уставилась в противоположный конец комнаты, и взгляд ее казался почти невидящим. Он помнил, как однажды выбрался ее навестить и аппарировал на бесплодный скалистый клочок земли на краю аспидно-серого моря. Сложенный из серого сланца дом; пустынные и каменистые берега; воздух — серый и невесомый — был наполнен гулом неумолчного прибоя. Он мог только гадать, нашла она там покой или же безысходность.

— Матушка, — произнес он, не зная, стоит ли об этом говорить, — ничто... не обязывает вас... отсюда уезжать.

Он не увидел никакой внешней реакции, но знал, что слова его были услышаны.

— Нет, Северус, — ответила она наконец. — Я всегда была здесь чужой. — Мать посмотрела на него, и горящий за креслом свет отбросил на ее щеки черную вязь теней. — Тебе комфортно в маггловском мире?

Он почти ответил "нет", но осекся. Визит в больницу абсолютно сбил его с толку — как его собственным душевным смятением, так и царившим в больнице хаосом; однако он не забыл тот первый вечер в этом молодом теле, когда прямо посреди сырой и промозглой улицы вдруг осознал, что для магглов он все равно что пустое место. Когда-то этот факт стал бы для него тяжким испытанием, но сейчас, когда его постигла куда худшая участь, это чувство несло ему только успокоение. Выживи он в войне — это было бы невозможно.

Однако быть неприметным для магглов — слишком мало. Особенно в долгосрочной перспективе. В отличие от Лили, Северус плохо разбирался в этом мире. За время каникул он узнал от нее больше, чем от отца за семнадцать лет, поскольку отец никогда ничему его не учил — только как яростно презирать весь свет, пока даже кости твои не истлеют.

— Я справлюсь, — произнес он. Возможно, что и впрямь справится, если придется. Бывало и потруднее.

— Ты должен культивировать в себе этот навык, — сказала мать, — если получится. Для чистокровного волшебника — для всех чистокровных — маггловский мир совершенно непостижим. Слизеринец не вправе игнорировать столь значительную часть реальности, которая может причинить ему существенные неудобства. В таком мире слишком многое ему неподвластно. Самой мне никогда не удавалось освоить это искусство, а сейчас уже и пробовать поздно. Но я не то хотела с тобой обсудить.

Она снова умолкла. Комнату теперь освещал только огонь в очаге — блики солнечного света высоко на голых стенах уже давно померкли.

— Я долго откладывала эту беседу по целому ряду причин — не буду утомлять нас обоих их перечислением, — начала она медленно. Разумеется, допытываться Северус никогда не станет — приличным детям это не положено. — Но сейчас ты уже достаточно взрослый — даже более, чем достаточно. Надеюсь, что-то из сказанного даже осядет у тебя в голове.

Северус молча выжидал. Матери повезло даже больше, чем она предполагала: сейчас все разумные аргументы осядут у него в голове куда более охотно, чем в шестнадцать. Он уже не такой идиот, каким был тогда — хотя бы в некоторых аспектах.

— Прошлым летом, — сказала она задумчиво, — когда ты постоянно прятался у себя в комнате, выглядел так, словно у тебя сердце разбилось, и больше не произносил имя той девочки, я подумала, что это уже случилось.

— Это? — переспросил Северус.

Ответный взгляд его матери к дальнейшим расспросам не располагал.

— Буду весьма признательна, если ты не станешь меня перебивать, — отчеканила она таким голосом, что даже огню в камине захотелось бы съежиться. — Полагаю, я достаточно разумна, чтобы объяснить свою мысль без чужих подсказок.

Северус решил, что лучше всего совершенно заткнуться и даже не извиняться. Сильнее она не рассердилась — значит, угадал он верно.

— С того самого момента, как я встретила эту девочку, — продолжала мать, снова расслабляясь до задумчивого тона (ну да, если только "удостоить миссис Эванс недоверчивым взглядом вместо рукопожатия" можно обозвать "встречей с Лили"...), — я знала, что она разобьет тебе сердце.

Северус почувствовал, как от упомянутого органа по венам начал расползаться лед — точно сосульки по проводам на линиях электропередачи.

— Такова обычно участь подобных нам, — продолжала мать. Голос ее становился все более далеким и бесстрастным — окклюменция словно осушала все ее эмоции, отводя их в глубокую темную воронку. — Особенно когда мы сталкиваемся с теми, кого все любят. Ты же не посмеешь отрицать, что ее превозносит пол-Хогвартса слепых обожателей?

Хотя Северус ни за что не согласился бы с тем, что превозносить ее могут только слепцы, с одним он спорить не мог: Лили действительно всегда восхищались. Иногда — почти всегда — это ее напрягало, и Северус не одно десятилетие не мог уразуметь, почему. Неужели она предпочла бы, чтобы ее ненавидели, презирали или же не замечали? Неужели популярные люди действительно верят, что автоматическая враждебность хоть в чем-то менее поверхностна, чем автоматическая симпатия?

Он довольствовался коротким:

— Да. Лили действительно популярна.

— Почему? — спросила мать — так, словно сама прекрасно знала ответ, но хотела выяснить, знает ли его он.

Потому что Лили само совершенство — хотя, конечно же, не поэтому. Потому что они считали ее совершенством во всех тех аспектах, которые имели для них значение. Хорошенькая, талантливая, жизнерадостная — она прекрасно соответствовала их ожиданиям. Они ничего не знали о ее взрывном темпераменте — что она способна больно уязвить, дай только повод, и свято уверена в собственной непогрешимости, а еще — упертая и безнадежно наивная, потому что слепо верит другим на слово. Они не знали, что Северус давал ей свои записи по зельям — всегда, с самого первого дня; Слагхорн приписывал все заслуги ей одной, и Лили лишь неуверенно пыталась его переубедить — настолько довольной и одновременно виноватой она себя при этом чувствовала. Не знали они и о том, что, хотя некоторые ее идеи в области трансфигурации были и впрямь блестящими, порой она допускала грубейшие промахи. Они и понятия не имели, что она была нерешительна, порой откровенно ленилась — особенно когда речь шла о каком-нибудь соревновании — и о том, что несмотря на всю свою любовь к магии, Лили предпочитала мир магглов — его кинотеатры, его невозможную живопись, а еще поезда и самолеты, потому что по пути любила видеть, куда едет. Им бы и в страшном сне не приснилось, что иногда она чувствует себя лишь бледной фикцией, имитацией настоящей волшебницы, которая не заслуживает ни популярности, ни чужой любви...

...а потом он разинул рот и проорал свое "грязнокровка" прямо на глазах у толпы человек в пятьдесят. Неудивительно, что она настолько рассердилась, что больше не захотела с ним общаться. Сам того не желая, он ударил прямо по живому, вытащил наружу все ее комплексы и угодил в ту болевую точку, которую она прятала ото всех, кроме него. По крайней мере, на тот момент прятала. Конечно, потом она все рассказала Поттеру, поделилась с ним всем — как тем, что когда-то предназначалось только для Северуса, так и тем, что никогда ему не достанется...

Апогей жесточайшей в мире иронии: сколь бы он ни наслаждался, жаля других словами, сколь бы метки и разящи ни были его уничижительные замечания, сколь бы усердно он ни пытался умалить других и принизить — одно-единственное слово единственному человеку, которого он хотел обидеть менее всего на свете, нанесло рану куда более явную и глубокую, чем он когда-либо намеревался.

Как можно сказать: в моих глазах ты совершенство, и подразумевать при этом даже те черты, которых сам человек стыдится?

Он ответил матери:

— Потому что Лили кажется совершенством во всех отношениях, какие для них важны.

— Да, — она моргнула, словно не ожидала, что он сумеет уловить ее мысль. Скорее всего, действительно не ожидала; он и сам сомневался, что сумел бы ответить ей в шестнадцать.

— Она хорошенькая, ее семья не бедна, и, скорее всего, в учебе она тоже не из последних. Хотя и не из первых — первые никогда не бывают всеобщими любимицами, — добавила мать с вескостью человека, который прочувствовал эту истину на собственной шкуре. Северус знал, что это и впрямь было так.

— Такая девочка, Северус, сможет выбрать себе любого, кто ей понравится. И, конечно же, жизнь устроена так, что ей с неизбежностью понравится кто-то такой же — кто тоже сможет выбирать... пожалуйста, пойми меня, Северус, — вероятность того, что она захочет связать свою жизнь с таким, как ты, очень, очень мала.

В тенях от горящего камина темные глаза матери казались огромными. Северус собрал воедино всю свою злость, ярость и досаду от прозвучавшей правды и убрал их очень далеко — глубоко под фасад, который окклюменция сохраняла спокойным и непринужденным.

— Люди любят не за то, что истинно, — продолжала мать, и где-то глубоко внутри Северус зафиксировал легкое колебание эмоций, вызванное удивлением: он никогда раньше не слышал из уст матери это слово — любовь. — А за то, что только мнят истинным. Поэтому мир населен людьми с разбитыми сердцами. Когда живешь иллюзиями, они с неизбежностью рассыпаются. Людям свойственно жить по шаблону, Северус. Они будут повторять тебе разные слова — долг, честь, любовь — пока тебя от них не затошнит. Порой они станут утверждать, что одно как-то связано с другим — что за честность и верность долгу тебя могут полюбить, и что те, кого ты любишь, должны чтить твои чувства в ответ. Но все это — ложь. Химера. Морок. И чем искреннее будет твоя вера в этот обман, тем болезненней потом окажется... разочарование.

— Принцы никогда не умели смиряться с разочарованием, Северус, — сказала мать негромко. — Это нам не свойственно. Помнишь, я тебе когда-то говорила, что окклюменция размывает те эмоции, которые мы чувствовали бы без нее, а в конечном счете способность их испытывать и вовсе атрофируется?

Северус кивнул, не доверяя собственному голосу. С этой истиной на собственной шкуре познакомился уже он.

— Разочарование тебя ожесточит — что, в свою очередь, не даст тебе свернуть с этой дороги. Хотела бы я предложить тебе какие-нибудь гарантии — что если ты поступишь так, а не иначе, то сможешь освободиться от этого... проклятия, которое у нас в крови — точно так же, как и способности к ментальным искусствам. Но в жизни гарантировать ничего нельзя.

— Кроме смерти, — сказал он, не в силах удержаться.

Она вскинула на него глаза и произнесла — еще тише, чем прежде:

— Да. Кроме смерти. Но до нее еще надо дожить, Северус. И дни свои желательно посвятить не только ожиданию этой последней гарантии.

В комнате стоял по-зимнему густой полумрак; сквозь мглу он увидел, как она принялась вертеть свою волшебную палочку, обводя пальцем вырезанные на рукояти розы и шипастые ежевичные ветви.

— Ты уже почти взрослый, Северус. В это время в семьях принято передавать волшебнику его наследие. Я не всегда... поступала с тобой правильно. Порой — по собственному выбору, но в остальном мне попросту приходилось довольствоваться тем, что есть. У меня нет ни недвижимости, ни денежных средств, чтобы передать их тебе; только маггловские недвижимость и имущество. Я могла бы дать тебе книги — но это может сделать любой, и найти их ты можешь где угодно. А твой талант к магии и ментальным искусствам, равно как и твой темперамент и даже... твоя предрасположенность к несчастливости... это ты и так унаследовал от меня, хотелось мне того или нет. Мне не досталось фамильных сокровищ, какие можно было бы тебе передать — только фамильные проклятия.

Единственная долговечная ценность, которую я могу тебе предложить, это поделиться с тобой одной истиной: ты не властен над другими людьми, Северус. Не в том, что имеет значение. Ты можешь попытаться. Ты можешь ими манипулировать — отнять то, что они любят, или же дать то, чего они жаждут; ты можешь запугать их, можешь сломать их, можешь возвысить и прославить. На какое-то время они могут даже подчиниться твоим желаниям. Но когда-нибудь твоя власть пойдет прахом, и все будет кончено — они уйдут, и что бы тебя ни заставило всего этого добиваться — все твои причины тоже рассыплются пылью. Как будто их никогда и не было. Если ты поймешь это, Северус, — на самом деле поймешь, не просто научишься повторять, а примешь всем сердцем, то приобретешь самое ценное знание, какое только может достаться человеку: знание, что никто не властен и над тобой тоже.

— И тогда, — промолвила мать, и глаза ее были темны, непоколебимы и бездонны, — ты сможешь свободно жить собственной жизнью, не нуждаясь в каких-либо гарантиях.

* * *

27 декабря 1976 года

Лили была уверена, что Петунья подходит к жизни совсем не так, как нормальные люди. (Тот еще парадокс, если вдуматься, поскольку желание быть нормальной всегда манило Петунью на манер путеводной звезды). Нормальный человек, когда он не в восторге от общества навязанного ему больного, будет прямо-таки сгорать от нетерпения, дожидаясь, пока тот поправится. Петунья же окружала пациента столь удушающей заботой, что терпеть ее в качестве сестры милосердия становилось сущей пыткой. В качестве орудий оной она совершенно немилосердно использовала подносы со специально сваренным супом и теплым питьем.

Лили даже не подозревала, что вся эта суета вокруг нее — подушки, которые ей постоянно взбивают, бумажные носовые платки, которые постоянно убирают с пола, и бесконечные стаканы с соком, которые постоянно нужно допивать — что все это заставит ее почувствовать себя такой... никчемной. Когда Пожирателям Смерти надоест брать уроки у миссис Снейп, они вполне могут заглянуть за конспектиком к Петунье. В ее руках ассорти из разных крекеров превращось в столь же грозное оружие, как готовая к бою волшебная палочка.

Как ей это удается, Лили совершенно не понимала. Все равно что смотреть на совершенно ровную скатерть на столе: видеть — видишь, а повторить этот фокус не можешь. Возможно, виноват был особый блеск в глазах Петуньи? Или та интонация, с которой сестра спрашивала, не нужно ли Лили что-нибудь? Или же механическая щетка для уборки — Петунья появлялась откуда ни возьмись и молча водила ею по ковру, убирая крошки и салфетки. Возможно, дело было в коробке с бумажными платками — сестра выравнивала ее по краю столика всякий раз, как Лили доставала себе платок и нарушала строгую симметрию. Или в этом негромком хмыканье — причем с непредсказуемыми интервалами, так что даже непонятно было, отчего хочется громче вопить — от того, что она опять хмыкнула, или от того, что она все еще молчит.

Как бы там ни было, но когда ближе к полудню в дверях появился Северус, — сверкая глазами и бесшумно как тень, — Лили чуть не разрыдалась от облегчения.

— Сев! — воскликнула она, разрываясь между тремя противоречивыми желаниями: потянуться к нему, ткнуть в Петунью обвиняющим перстом и прочистить забитый нос. В итоге она высморкалась в бумажный платок, и, как только Петунья отвернулась, чтобы смерить новопришедшего недовольным взором, указала на сестру пальцем и беззвучно проартикулировала: "Спаси меня", — умоляюще взглянув на Северуса.

— Петунья, — сказал он, и вида не подавая, что заметил этот отчаянный призыв, — вывела свою щетку на прогулку, как я погляжу? Должно быть, Лили разводит дичайший беспорядок.

Петунья явно не знала, что на это ответить. С одной стороны, это был Северус, и выражение его лица наводило только на мысли о каком-то завуалированном оскорблении, поэтому именно это она и заподозрила. С другой стороны — на оскорбление сказанное не особо тянуло, и более того — оно вообще не слишком вязалось с тем, что мог бы сказать знакомый ей Северус.

Помедлив, она переводила взгляд с него на сестру. Потом перехватила покрепче механическую щетку и сказала в сторону Лили: "У тебя сок заканчивается", — так, словно на пороге стоял не человек, а какая-то вешалка для одежды. Она ухитрилась протиснуться в дверь мимо Северуса, попутно двинув ему в ребра ручкой щетки, и выйти из комнаты, так и не подав виду, что его заметила.

— Что это было? — спросила Лили, снова сморкаясь в бумажный платок.

Северус пожал плечами. Притворил дверь одной рукой, другой рассеянно потирая ушибленный бок.

— На такое сложно придумать ответ. По крайней мере, ей. Как я и думал.

Затем его внимание переключилось на нее — весьма ненавязчиво, но Лили все равно почувствовала, что ее словно просветили рентгеновскими лучами.

— Ты выглядишь на редкость изможденно, хотя весь день провалялась в постели.

— Потому и выгляжу, — объяснила она — наполовину жалобно, наполовину возмущенно. — Можно подумать, тебя самого легко задержать в кровати хоть на час, господин худший в мире пациент. Помнится, когда ты подцепил грибковую золотуху на четвертом курсе, мадам Помфри пришлось тебя привязать, чтоб ты не удрал из больничного крыла.

— По-моему, от температуры у тебя начались проблемы с памятью, — сказал Северус. — Никогда не носил столь пафосный титул.

Он выдвинул из-за письменного стола стул с подлокотниками и опустился на него, выглядя при этом почти так же официально, как Петунья. Лили постаралась не улыбнуться.

Дверная ручка начала поворачиваться.

— Не оставляй меня с ней одну, — прошептала Лили, и секундой позже в комнату прошествовала Петунья — губы сжаты в тонкую линию, в руках — кувшин с соком.

Побуравив немного взглядом Северуса, она глянула на Лили с подозрением. Поставила сок на столик, выровняла коробку с бумажными платками, поправила на Лили одеяло. Северус наблюдал за ней, словно изучая диковинное животное на предмет пригодности в ингредиентах для зелий. Наконец Петунья окинула комнату жгучим взором, пришла к выводу, что даже ей тут нечего больше приводить в порядок, и соизволила выместись восвояси, дважды хмыкнув напоследок.

Лили и Северус остались сидеть в благоговейной тишине, как будто им только что довелось лицезреть волшебный спектакль. Впрочем, в некотором роде так оно и было.

— Бог ты мой, — произнес Северус.

— Она такая со вчерашнего дня, — простонала Лили, схватилась за коробку с платками и опрокинула ее со столика. Северус нагнулся за коробкой одновременно с ней — они сшиблись лбами, и он что-то пробормотал под нос — к счастью, неразборчиво, не то она наверняка бы вспыхнула до ушей.

— Не переживай, — утешила его Лили, потирая голову. — Это все равно лучше, чем двенадцать часов Петуньи.

Северус взглянул на нее пристально и оценивающе.

— Она постоянно выравнивает коробку — дело в этом?

— Не только. Еще в том, как она хмыкает. И в соке. И вообще во всем. Может, она надеется удушить меня заботой?

— Или же застращать до полного выздоровления.

— Да я и так хочу поправиться, только чтобы деться от нее поскорее.

Северус поставил бумажные платки на столик — наискосок и совершенно асимметрично; Лили тепло улыбнулась. Он снова надел черный джемпер; волосы его — опять немытые — начали слипаться в сосульки, а штаны прохудились на коленке. Ей ужасно хотелось его обнять, но она знала, что он воспротивится. Северус реагировал на объятия еще хуже, чем на подарки.

— Значит, мама все-таки заставила тебя взять куртку, — сказала Лили бодро.

— Тебе есть чему у нее поучиться, — только и сообщил он в ответ. Выудил шариковую ручку из хаоса на письменном столе и начал медленно поворачивать ее между указательным и большим пальцами. Зрелище было почти гипнотизирующее.

— Факт, — согласилась Лили удрученно. Она хотела бы вести себя со своими детьми так же, как мама — быть такой же доброжелательной и терпеливой, но уметь настоять на своем.

Не такой, как мама Северуса...

— Как дела дома? — спросила она. Она всегда задавала ему этот вопрос, и Северус всегда отделывался односложными, ничего не значащими ответами... Лили и помыслить тогда не могла, что все окажется настолько плохо...

Господи, какой же она была наивной. И это тогда, когда ей больше всего требовалась мудрость. Возможно, этот так называемый "второй шанс" на самом деле лишь ценный урок по ретроспективному анализу...

— Мать все еще собирает вещи, — сказал Северус. — У нее очень много книг, — добавил он.

Лили невольно улыбнулась:

— Ах вот как это тебе досталось.

— Да, она мне оставляет кое-что из своей библиотеки, — Северус то ли предпочел не понять намек, то ли не включил сегодня чувство юмора.

— Ты уже разобрался, отчего обведена та дата на календаре?

— Да, — ответил он небрежно.

Лили моргнула.

— Сев! Что ж ты раньше молчал? И почему же?

— Это не слишком важно.

В выражении его лица ничто не указывало на ложь, но она все равно прищурилась.

— Да-а-а? А что случилось с твоим "я знаю, что это важно"? Сев, ты сам сказал — ты из-за этого даже домой вернулся! Ты же ненавидел уезжать из Хогвартса — но из-за этого события все-таки уехал. — Он открыл рот, вероятно, собираясь скормить ей какую-нибудь ложь, но она успела встрять первой: — Я думала — это посвящение в Пожиратели.

Повисла короткая, пульсирующая тишина — а потом Северус фыркнул и сказал:

— Как жаль, что Темный Лорд, — Лили ненавидела, когда он так его называл — от "Волдеморта" ее так не передергивало, — в данный исторический период не оказался — не окажется? — настолько беспечен, чтобы раздавать Метку болтливым школярам. Нет, это не инициация.

Бешеное сердцебиение немного унялось, но до конца она пока что не успокоилась. Спросила требовательно:

— Но это все равно как-то связано с Пожирателями?

Северус безразлично пожал плечами:

— В тот период моей биографии ничто другое для меня не имело значения.

Лили сглотнула. Его лицо казалось холодным и безразличным — но сжатые пальцы сминали ткань брючины. Может, из-за окклюменции эмоции только кажутся далекими? А на самом деле они по-прежнему внутри и ничуть не ослабели?

— Так что это такое? И если ты опять отделаешься своим "неважно", — она постаралась сделать предупреждение как можно более явственным, хотя голос ее дрожал, — я завизжу. Честно-честно.

Северус смотрел на нее, словно издалека. Он молчал так долго, что ей показалось — он ушел в себя настолько глубоко, что начисто позабыл о ней. Потом он произнес этим своим негромким безупречным голосом:

— Тридцать первого меня должны были — должны будут — представить Темному Лорду.

Лили вытаращилась на него, опасаясь, что у нее зазвенело в ушах. Пробормотала:

— Но ты же сказал — я подумала...

Северус снова умолк; лицо его было невыразительным и застывшим, словно камень. Потом он взглянул вниз, на зеленую ручку в своих пальцах, и переключился на нее — словно обнаружил восхитительную новую игрушку. Наконец он сказал:

— Лили... Не знаю уж, что именно гриффиндорская молодежь думала о движении Пожирателей — хотя догадаться несложно, — добавил он сквозь зубы, — но ты должна понять, чем оно было изначально.

— Я и так знаю... — пылко возразила Лили. Северус только тяжело вздохнул — у нее в груди словно что-то взорвалось, но он предупреждающе выставил вперед руку, и она не без труда проглотила так и рвущийся с языка комментарий на тему того, что именно гриффиндорская молодежь в целом и данная ее представительница в частности думали об этом культе маньяков-расистов.

— Я знаю, во что оно превратилось потом, — сказал он холодно. — Полагаю, даже лучше, чем ты. — Слова откликнулись внутри новой волной ослепительной ярости — но она лишь стиснула зубы, пережидая бурю, потому что это была правда. — Но когда все только начиналось — особенно в рамках Слизерина... Пожиратели были всего лишь движением. Политическим движением — не более. Закулисная политика; невидимые тени глубоко под землей — то, как устроен мир по мнению идиотов-подростков.

Мне никогда не удавалось донести до тебя... как функционирует Слизерин. Но помнишь Клуб Слизней? Это Слизерин в миниатюре — те же подковерные интриги, формирование альянсов, место в иерархии — там вообще все завязано на иерархию. Кого ты знаешь. Кто ты такой. Кто блюдет твои интересы. Потому что так устроены чистокровные семьи. Они устроены так, и поэтому факультет, куда попадают дети из чистокровных семей, устроен так, и поэтому впоследствии чистокровные семьи... Замкнутый круг. Уроборос. Одно неотделимо от другого, и когда-то — скорее всего, века назад — чистокровная политика и Слизерин стали одним и тем же. Ты знаешь, что Темный Лорд — такой же полукровка, как я?

— Я... нет, — сказала Лили, и салфетка в ее руке замерла на полпути к носу. — Но... что?..

— Он полукровка — потомок Салазара Слизерина по материнской линии, который вырос в приюте среди магглов. Его звали Том Риддл. Он очень рано заметил в себе магические способности, но не знал, что это такое, а потом его забрали в Хогвартс, и Шляпа направила его в Слизерин, где отношение к тебе зависит от того, что другие о тебе знают. Слизеринцы не делают ставку на темную лошадку и не вкладываются в предприятие, не сулящее выгоды.

На мгновение Лили представились сводчатые судебные залы Визенгамота, битком набитые малышами в слизеринских мантиях.

— Северус, ты говоришь об одиннадцатилетних детях.

— О детях, чье воспитание приучает их использовать инструментарий власти точно так же, как твое научило тебя включать телевизор. Все чистокровные знают друг друга, Лили, все до единого. Отчасти оттого, что для них это способ контроля, но в основном потому, что их слишком мало осталось.

Лили смутно припомнила, что Сириус как-то раз рассказывал что-то подобное. Только он при этом презрительно фыркал и не казался спокойным и остекленевшим, как море в безветренный день.

— Дети из чистокровных семей попадают не только на Слизерин, — заметила она, сама толком не понимая, к чему клонит.

— Да, они есть на каждом факультете. Точно так же, как и полукровки, и магглорожденные. О да — среди нас были магглорожденные слизеринцы. Прагматизм, амбициозность и изворотливость — универсальные человеческие качества. Но во многом Слизерин опирается еще и на репутацию. Семьи, наиболее преданные идеалам чистоты крови, считают сам факт ее наличия признаком избранности. Это особый взгляд на мир — точка зрения, которую не поймет большинство не-слизеринцев. Большинство из нас когда-то научились к ней приспосабливаться, но некоторые с этим просто рождаются.

Лили почувствовала себя ребенком, которому пытаются объяснить что-то колоссальное и запутанное.

— То есть ты пытаешься сказать, что Слизерин... самовоспроизводящаяся система? Из замкнутого круга настолько сложно вырваться, что он расползся на весь Слизерин и связанные с ним чистокровные семьи?

— В некотором роде. В определенном смысле это верно не только для Слизерина, но и вообще для всех чистокровных семей — отчасти поэтому тенденция попадать на определенный факультет передается по наследству. Это чистокровная традиция, которую старательно внедряют в каждое последующее поколение. Конечно, время от времени появляются такие, как Блэк, которые откровенно наслаждаются своей непохожестью на остальную семью, но так бывает нечасто. В чистокровных семьях... не принято терпеть непослушание младших. Попав в Хогвартс, ты в буквальном смысле слова столкнулась с иной культурой.

Лили вспомнилась его мать — как она похлопывала себя по бедру волшебной палочкой — и ее мороз продрал по коже... А Сириус? Как он замирал при малейшем упоминании родных — вроде "Орион Блэк, твой отец" или же "Вальбурга, твоя мать"... а эти его вспышки чего-то темного, уродливого...

— Я поняла... поняла. И при чем тут Волдеморт?

— Он был слизеринцем до мозга костей — от природы, не благодаря воспитанию. В начале обучения он был никем, но к седьмому курсу, а скорее всего, и раньше, он до такой степени освоил эту систему, что все чистокровные механизмы функционирования, доступа к которым он был лишен в детстве, оказались в его распоряжении. Я уже говорил, что чистокровные волшебники мыслят иерархично. Они обожают, когда нижестоящие беспрекословно им подчиняются; они вообще обожают обзаводиться нижестоящими. Однако в большинстве своем они неспособны обходиться и без вышестоящих — но Темный Лорд был на это способен, что дало ему определенную власть. Слизерин приучает, что сконцентрированное на правильном объекте восхищение — твой ценнейший капитал; Темный Лорд это подметил и... обратил в свою пользу.

— И конечно же полезные связи, — продолжал Северус. — Это тоже бесконечно важно. С кем ты общаешься? Все его знакомства преследовали определенную цель. Поскольку родственных связей у него не было, ему пришлось начинать с нуля. Но Темный Лорд был умен и терпелив — как любой уважающий себя слизеринец. Каждый слизеринец знает свои устремления — и позволяет им дозревать на медленном огне, потому что торопливость и опрометчивость могут спугнуть желанную цель прямо у тебя из-под носа. Таким образом, Темный Лорд начинал со знакомого плацдарма: политика, связи, умение вызывать восхищение. В Министерстве он завел полезные контакты среди власть имущих — среди тех, кто мог способствовать его продвижению. Порой это было другое знакомство, порой — финансовая поддержка. Его сторонники озвучивали за него его идеи — но ни его имя, ни он сам в этих разговорах никогда не фигурировали. В то время он тщательно отбирал своих Пожирателей: долгий процесс, приглашение только по референции — поручитель требовался уже для того, чтобы Темный Лорд вообще о тебе услышал; личная встреча же и вовсе представляла из себя целую церемонию. Однако ничего более внятного о ней я тебе рассказать не могу, поскольку и сам не помню. Из-за Обливиэйта.

Его голос словно погрузил Лили в какой-то транс — будто он протянул ей в ладонях странную чужую вселенную или же попросил впервые заглянуть в зеркало, где мир, который она видела с кристальной ясностью, вдруг перевернулся с ног на голову... Это наваждение, где Темный Лорд представал искусным манипулятором, которого годами третировали высокородные представители чистокровных семей — пока, наконец, он не обрел такую власть, что все надменное презрение облетело с них как шелуха, оставив только раболепное восхищение и стремление угодить...

— Откуда ты знаешь про Обливиэйт, если ничего не помнишь? — спросила она в недоумении.

— Потому что я ничего не помню, а с новыми адептами всегда поступали именно так. Поначалу Темный Лорд не раздавал Метку направо и налево просто так, за здорово живешь; это был знак уважения, знак почета. В школе мы часто о ней говорили — не представляя, разумеется, что это на самом деле за хуебень, зная только, что с тобой случится что-то особенное, если ты заслужишь его внимание. Именно так он завладел умами всего Слизерина, Лили — он хорошо понимал его образ мышления, как любой, кто провел там семь лет. Он точно знал, что надо сказать, чтобы каждый, в ком были хоть зачатки амбиций, жаждал стать его приближенным — и чтобы получить его Метку, его внимание, его силу и власть, был нужен кто-то, кто тебя ему представит. В моем случае, — сказал он, осклабившись, — это был Люциус.

Не удержавшись, Лили выпалила, совершенно ошеломленная этой новостью:

— Но Джеймс говорил — Люциус такой чудовищный сноб...

Сама не зная отчего, она покраснела — такое у Северуса было лицо, словами не передать, какое.

— То есть... я не... — протянула она беспомощно.

— Ты хочешь сказать — зачем только ему сдался старина Сопливус с его немытыми волосами? — помог ей Северус; негромкий его голос так и сочился язвительной насмешкой — призрак того обволакивающего безупречного голоса, каким он говорил тогда, в самый первый вечер; эхо интонации, прозвучавшей в словах его матери, когда та заставила Лили почувствовать себя каким-то слизняком. На сей раз Лили даже не понимала, над кем именно он насмехается — над ней? Над Джеймсом? Над самим собой?

— Не надо, — прошептала она. — Не надо, Сев. Ты же сам знаешь, что это неправда.

Он поднял на нее взгляд — сколько раз Волдеморт видел на его лице точно такое же выражение? Она не знала.

— На самом деле, — произнес он холодно, — для Люциуса это вполне имело смысл. Как я уже говорил, чистокровные волшебники любят, когда им подчиняются. Почему, думаешь, Блэк и Поттер держали рядом с собой Петтигрю? — и, прежде чем Лили успела оправиться от шока, Северус продолжил: — Думай обо мне как о его Петтигрю, если тебе так проще. У Люциуса было много лизоблюдов и подхалимов — я был одним из них. Он любил держать нас под рукой, чтобы оскорблять, унижать и третировать; взамен он получал от нас только повиновение и восторг. И поскольку слизеринцы не скупятся на вознаграждение за хорошую службу, Люциус щедро одарял тех, кто сносил все покорно. В моем случае он свел меня с Пожирателями Смерти.

— Это чудовищно, — чуть не плача, прошептала Лили.

— Я сам того хотел, — произнес Северус. Голос его казался обескровленным — настолько он был лишен эмоций; словно они все вытекли из него, как вода в водосток. — Люциус был... доволен. И Темный Лорд...

Он так и не договорил. Лили могла только гадать, уж не собирался ли он сказать что-то вроде "и Темный Лорд был мной доволен тоже". В его лице было что-то такое — как будто тень вокруг глазниц; что-то пустое и недоброе — словно она на секунду заглянула в чужой кошмар.

Инстинктивно она потянулась к Северусу — так, словно это прикосновение должно кого-то из них успокоить; но стоило ей только шевельнуться, как он немедленно вскочил со стула, так резко, что уронил его, задев при этом письменный стол. Кувшин на столешнице подпрыгнул, но устоял — но Сев, должно быть, решил, что тот вот-вот упадет, и перехватил его, окатив при этом соком кисть руки и запястье.

— Сев, — начала Лили остолбенело — уж чего-чего, а такого она от него точно не ожидала; села в кровати — оставалось только свесить ноги на пол, а потом можно будет подняться и наконец до него дотронуться...

— Нет, — сказал он тихо и жестко — не громче шепота, но шепот всегда гладкий, а голос его таким не был. — Не трогай меня.

Он дышал тяжело и часто — совсем не так, как дышат, просто сидя в комнате; попятился назад — она не отводила от него взгляда — вжался спиной в закрытую дверцу шкафа...

— Я не... когда утешают... ты не понимаешь...

На несколько мгновений Лили оцепенела — одна нога на полу, другая еще на кровати. Он стоял на другом конце комнаты, дыша хрипло и неровно; одним резким движением запустил пальцы в волосы. Внизу, во дворе, послышался гундосый голос Петуньи; хлопнула дверца машины.

Лили надеялась, что поступает правильно. Вытянув руку, она указала на стол.

— Сев, — он взглядом проследил, куда показывал ее палец, но глаза его лихорадочно метались, не останавливаясь ни на миг... ее ладонь — ее плечо — потолок — дверь комнаты... — Напишешь мне, в чем дело?

Он уставился на нее. Всего лишь стоял и смотрел — долго, очень долго.

Затем повернулся к письменному столу и потянулся к левому ящику за листом бумаги — Лили всегда хранила ее там — так привычно и непринужденно, как будто пользовался этим столом двадцать лет. Она завороженно следила за тем, как он нашел шариковую ручку в центральном ящике — зеленую, ту самую, которую она выбрала для заметок накануне Сочельника.

Она думала — он будет писать долго, заполнит словами целую страницу, но Северус лишь вывел короткую строчку и, не глядя, протянул ей листок.

Там было написано лишь несколько слов: "Как тебе не противно ко мне прикасаться?"

Лили не могла отвести от них глаз. Долго, очень долго.

В голове у нее крутился миллион с хвостиком разных ответов. Она могла — и хотела — объяснить ему многое. И еще — задать миллион разных вопросов. С хвостиком. Потому что он тоже мог ей многое объяснить. Но она знала, что скажет только одно.

Лили вскинула на него глаза. Наверное, прочесть что-либо по его лицу не смог бы никто в этом мире.

— Потому что ты мой лучший друг, — сказала она.

Северус не отреагировал. Совсем никак. Потом в уголке левого глаза проступила слеза — поползла вниз, так медленно, что исчезла, так и не скатившись со щеки. Он поднял левую руку — чтобы поймать слезу, стереть ее, спрятать лицо и не дать себя рассмотреть. Глаза его закрылись, а дыхание стало тихим — настолько беззвучным, что Лили не могла ничего расслышать. Она думала, что сейчас разрыдается, но в глазах было сухо и ясно; сложив лист бумаги, засунула его в карман пижамы, чтобы он не достался Петунье.

— Значит, ты не собираешься встречаться с Волдемортом, — сказала Лили уверенно.

Северус молчал — зажмурившись, по-прежнему прижимая ладонь к лицу. Когда заговорил, голос его звучал уже естественней, почти твердо:

— Лили, пойти на первую встречу с Темным Лордом — не то же самое, что сходить на свидание по объявлению. Ее нельзя отменить, если вдруг услышал, что у него бородавка, или потому что передумал в последний момент, или встретил в прачечной кого-то поинтереснее. Эту встречу для меня организовал Люциус, а морочить голову Малфою почти так же опасно, как и самому Темному Лорду.

— Часто ходил на свидания по объявлениям? — поинтересовалась Лили, почти улыбаясь.

— Нет. Отчего-то Темная метка на руке отбивает к ним всякий интерес. Малоизученный побочный эффект. А ну марш назад под одеяло — тебе что, охота терпеть Петунью дольше, чем абсолютно необходимо?

Устраиваясь в кровати поуютнее, Лили так и видела перед глазами картину, как Пожиратели Смерти листают газету в поисках колонки знакомств. Пришлось натянуть одеяло до самого носа, чтобы Северус не увидел ее лицо.

— Но... я так и не понимаю, откуда ты все это знаешь, если ничего не помнишь.

— Я принял Метку в восемнадцать, после окончания школы. — Северус так и не отнял руки от лица, хотя снова опустился на стул. Правда, теперь это больше походило на попытку найти опору — он облокотился о ручку стула, положив на ладонь подбородок. Осанка его уже была не такой прямой — плечи поникли, и он казался уставшим. — По моим воспоминаниям, до того дня с Темным Лордом я никогда не встречался — но знал, что на каком-то этапе эта встреча должна была состояться. Когда именно — раньше было несущественно.

Лили изучала его лицо. Похоже, он сказал правду. Она это чувствовала.

Полнейшая беспомощность — как же она ее ненавидела. Ей так хотелось, чтобы все вдруг упростилось — чтобы Северус как-нибудь все исправил, и вокруг было только положенное людям необременительное и мирное посмертие... Но умом она понимала, что это невозможно.

— Хочешь сказать, он поставил тебе Метку после всего одной встречи?

— Полагаю, к тому моменту он несколько снизил планку.

— Ты не должен так о себе говорить! — воскликнула она и добавила, чувствуя себя при этом как-то абсурдно: — Даже если Волдеморт... эм-м... Но ты все равно не... не должен с ним встречаться, Сев, даже если и не можешь просто отказаться! Должен же быть какой-то — какой-то другой выход, разве нет?

— Я подумывал уехать из страны, — ответил Северус — с каменным лицом и абсолютно серьезно, — осесть в Непале и разводить коз.

— Дубина, — сказала она, мечтая поцеловать его в щеку, но вместо того уткнулась в носовой платок. — Не пугай меня так — я чуть было не решила, что ты это серьезно. Как я тут пытаюсь говорить, в отличие от некоторых.

— В таком случае — не беспокойся. Прошлой ночью я разработал несколько планов на случай разных непредвиденных обстоятельств; я с этим разберусь.

Лили прищурилась — у нее возникло подозрение...

— Северус Снейп, — твердым голосом заявила она, — если ты думаешь, что я соглашусь тут сидеть и сморкаться в платочек, пока ты будешь выяснять отношения с толпой убийц и Пожирателей Смерти, то ты глупее, чем... я даже не знаю, с чем тебя сравнить!

— Ты? Сидеть тут? Конечно нет! Я как раз хотел тебе предложить составить мне компанию и залить всю эту толпу соплями.

От такой наглости у Лили даже рот не сразу открылся, но потом она все-таки собралась с мыслями.

— Прекрасно, — сказала она отрывисто, — очень рада, что тебе пришла в голову такая блестящая идея. Они ни за что не одолеют мой насморк. Он воистину непобедим.

— Нельзя ли без шуток? — Северус мрачно нахмурился, что с его стороны было совершенно возмутительно.

— А я не шучу. Я не оставлю тебя расхлебывать все это в одиночку, Северус. Ни за что.

— За кого ты меня принимаешь? — он почти фыркнул. — За гриффиндорца? Мои планы куда сложней и продуманней, чем "ворваться и начать швыряться заклинаниями".

— Ну и в чем же они тогда заключаются, господин суперстратег?

— С годами я научился одной мудрости: планы, чреватые летальным исходом, нельзя обсуждать с больными и гриффиндорцами. Я тебе не скажу, — пояснил он терпеливо, когда Лили уставилась на него.

— Хорошо, — сказала она, испытывая острое желание ткнуть его Петуньиной механической щеткой в уцелевший бок. — Тогда я сама что-нибудь придумаю. Думаю, нам надо спрятаться.

— Нам? — переспросил Северус. Она не знала, что его больше шокировало — то ли повышенный идиотизм самой затеи, то ли тот факт, что она сказала "мы".

— Да. Я очень хорошо умею прятаться. У меня много опыта по этой части.

Либо Северус решил, что она это предложила всерьез (она лишь отчасти не шутила), либо не справился с искушением ткнуть ее носом в непролазную дремучесть этой затеи.

— Не сработает. Не в долгосрочной перспективе.

— Тогда снизойди до меня. Я не хитроумная слизеринка. Для нас, гриффиндорцев, ворваться и начать швыряться заклинаниями — разумный план на все случаи жизни.

— Знаю, — он помолчал, снова отступая глубоко в себя. Лили невольно вспомнилось лицо его матери — какой она казалась тогда, в больнице, когда невидяще смотрела на пейзаж с парусниками.

— Темный Лорд, — медленно начал Северус, — не слишком любит... чтобы его дергали по пустякам. Если я должен встретиться с ним тридцать первого декабря — он будет ожидать, что эта встреча состоится, — от той интонации, с которой Северус произнес "ожидать", у Лили даже мурашки по коже поползли. — Таким образом, я не могу на нее не пойти. Однако я могу... оказаться не в состоянии это сделать.

— Не в состоянии? — переспросила Лили. К чему он клонит — она еще не поняла, но, судя по его пристальному взгляду, к чему-то, что ей явно не понравится. Скорее всего — настолько, что захочется на него наорать. Можно уже начинать готовиться.

— Хочешь помочь? Тогда сделай так, чтобы я угодил в больницу, — сказал он так же хладнокровно, как будто попросил сходить в аптеку за пачкой аспирина.

— ЧТО?! — дернись он от этого вопля — Лили была бы довольна, но, увы, этот мерзавец даже ухом не повел. — Ты что — окончательно рехнулся? И не подумаю — что ты — тьфу на тебя!..

— Очень хорошо, — со скукой в голосе согласился Северус, — тогда, быть может, поможешь мне написать вежливое письмо Темному Лорду, чтобы отклонить его любезное приглашение? Да, и некролог мне заодно составь — если я совершаю с твоей помощью самоубийство, то пусть хоть организация будет на высоте.

— Знаешь, я вот тут недавно говорила, что даже не знаю, с чем сравнить твой идиотизм. Так вот, уже знаю: он может соперничать только с абсурдностью этой затеи! Нет и еще раз нет!

Северус вздохнул.

— Я даже объяснить еще ничего не успел.

— Какие объяснения? Сев, да что я натворить такого должна, чтоб ты в итоге оказался на больничной койке! Тебе же совсем плохо будет!

— Ну да, в этом весь и смысл, — сказал Сев. На его лице явственно отражалась мысль "ну и кто тут полный тупица?"

— Да не хочу я тебе вредить, ты, придурок!

— Либо это сделаешь ты, либо они, — сообщил он, слегка приподнимая брови.

Лили так и онемела. Только уставилась на него, тяжело дыша; замотала головой, сама не зная, что именно отрицает — то ли отказывает ему в просьбе, то ли просто не хочет, чтобы он оказался прав.

— Я знаю, что умений и навыков у тебя хватит, — продолжал Северус, все еще удивленно приподняв брови. — Ты как-то раз прокляла Эйвери — когда он пришел в себя, то так тебя обложил, что даже я его словарному запасу поразился. Потом многие из... нас... — на мгновение его лицо исказилось — она так и не поняла, издевка это была или отвращение, — спешили убраться у тебя с дороги.

О да — эту историю Лили не забыла.

— Контрапассо*, — прошептала она. Одно из заклинаний Дамблдора; на тренировках его не разучивали, потому что оно действовало только на людей — на людей, которые, во-первых, совершили ужасные вещи, а во-вторых — были способны на угрызения совести. Если в душе оставался хотя бы еле тлеющий уголек раскаяния, Контрапассо раздувало его до бушующего пламени.

— Нет, Сев. Нет. Я не могу так с тобой.

Северус перевел на нее этот оценивающий взгляд — словно заглянул ей прямо в душу и увидел, как она стояла над поверженным Пожирателем Смерти — Эйвери, как она теперь знала — разрываясь от жестокого ликования пополам с лютым отвращением к себе.

— Подойдет что угодно столь же опасное, — только и сказал он.

Она снова замотала головой, но Северус, должно быть, понял, что она протестует оттого, что ей все это не нравится, а не оттого, что отказывается помогать. Он терпеливо произнес:

— Лили, я не могу накладывать проклятия сам на себя. Все должно выглядеть правдоподобно. Я должен серьезно пострадать и суметь это доказать, когда мое отсутствие станет предметом разбирательства.

Лили сглотнула.

— Ты сказал "когда", а не "если".

— Уверяю тебя — не случайно.

О Господи. Лили содрогнулась. Она вспомнила, как Северус ее спас — на том поле боя, где пахло горелой травой, а на черном небе проступал оранжевый цвет; как выплывали из темноты металлические маски Пожирателей Смерти, блестя от вспышек заклинаний; взрыв — и Волдеморт вошел к ней в дом; треск ломающейся двери, голос Джеймса — беги, Лили, возьми Гарри, я его задержу... и зеленый свет — свет, который заливал все, окрашивал даже ее сны, стоило только закрыть глаза...

— Сев, это что-то изменит?

Он закрыл глаза и медленно их открыл. Сразу ничего не сказал — раздумывал над ответом, как она догадалась. Ей хотелось взять его за руку и держать — чтобы держаться хоть за что-нибудь...

— Невозможно предсказать, что именно мы изменим, а что останется как было, — сказал Северус наконец; черные глаза его казались непроницаемыми. — Но Пожирателем я больше не стану. Никогда.

Больше никогда...

— Ладно... ладно. Я это сделаю, — ее сердце пропустило удар. — Но так и знай... это — то, что с тобой будет — это нехорошо... неправильно.

— Конечно, — сказал Северус.

Она могла только гадать, отчего у него заблестели глаза — словно океан в полнолуние.

* Контрапассо — см. Ад Данте. Специфическая форма воздаяния за грехи. (прим. перев.)

Глава 9

Положительно, ей стоило поблагодарить Сева за новый повод для беспокойства — не то она совсем потонула бы в своих мыслях и чувствах, валяясь в этой кровати. Так можно было хоть иногда не думать о Джеймсе и малыше и сконцентрироваться вместо того на Пожирателях Смерти, той опасности, которую они представляли для Сева, и той опасности, которую он собирался навлечь сам на себя с ее посильным участием.

Но если бы не этот страх задуматься о чем-то худшем — Лили точно возненавидела бы его план на сто десять процентов вместо нынешних девяносто восьми.

Северус остался до самого вечера. Правда, часа в два он порывался уйти, но она его остановила.

— Если тебе надо домой, чтобы помочь маме — то иди... но если ты думаешь, что я этого хочу...

— Тебе нужен отдых, — произнес он тем безэмоционально-окклюментным тоном, который она уже начинала ненавидеть.

— Я и отдыхаю. Пожалуйста, Сев. Ты в миллион триллионов тысяч раз отдыхательнее, чем Петунья.

— Она постарается отыграться на тебе за то, что я остался надолго, — сказал Северус, но нерешительность его была весьма выразительна.

— Да нет, я могу с ней справиться — просто не хочу этим заниматься прямо сейчас, — уточнила она. Северус посмотрел на нее скептически. Она подумывала рассказать ему о том замечании Петуньи, которое "и давно вы встречаетесь?", но отчего-то слишком смутилась, промолчала и в конце концов спросила о Хогвартсе.

Он, похоже, счел, что она совсем свихнулась, раз заинтересовалась такой скукотищей, как преподавательская рутина. Лили спросила, отчего в таком случае он сам там остался, и он ответил:

— Хогвартс был моим домом, — и выглядел при этом как-то неловко. Или, быть может, одиноко.

— Тогда расскажи мне о нем, — попросила Лили, улыбаясь самыми краешками губ. Ей хотелось к нему прикоснуться, но она опасалась, что он опять уйдет в себя, скроется в той далекой, темной глубине, от которой у нее уже сердце разрывалось.

Но очень скоро он отклонился от школьной темы и начал рассуждать о своей грядущей госпитализации. Лили еще ничего не успела сделать, даже к палочке своей еще не притронулась, но уже прониклась глубочайшим отвращением и к этому плану, и к себе самой, и к Люциусу Малфою и Волдеморту. К последним — за то, что не оставляют ей выбора, и за то, что проклясть Северуса — все же лучше, чем те пытки или что там для него придумает эта стая шакалов в человеческом обличье.

Да, альтернатива гораздо хуже... она что угодно сделает для Сева, чтобы удержать его подальше от Пожирателей Смерти.

Даже причинишь ему боль. Уже во второй раз, верно?

Но если этого не сделать — в итоге она умрет. И он умрет тоже.

Северус сказал — им придется подождать, пока Лили не поправится. Заодно и до Нового года останется меньше времени. Со сроками ошибиться нельзя, предупредил он. Ночь с тридцать первого декабря на первое января он должен провести в больнице, и чувствовать себя настолько плохо, чтобы быть не в состоянии улизнуть на запланированную встречу.

— Все знают, что прошлой весной мы поссорились, — произнес он голосом столь же далеким и безжизненным, как дно пересохшего колодца. — Это добавит правдоподобия, если начнут задавать вопросы; но я не хочу, чтобы кто-то знал наверняка, что меня прокляла именно ты. Если спросят — скажем, что нападавший сбежал.

Северус считал, что придется воспользоваться именно Контрапассо, но Лили все равно судорожно перебирала в голове весь свой атакующий арсенал, пытаясь придумать, чем его заменить — возможно, она о чем-то позабыла... Но нет. Да, она знала много заклятий, чтобы нейтрализовать врага и успеть убежать, еще больше — контрзаклинаний и защитных чар, но практически ничего, причиняющего вред. Особенно такой вред, какой требовался Северусу. Лили никогда не хотела убивать врагов — ее специальностью было создание новых защитных чар, а насилие всегда ей претило. Когда она кого-то проклинала, то всегда чувствовала, будто ее саму тоже прокляли.

И она же стала единственной, кто смог наложить на кого-то Контрапассо.

— Да, нам нужно именно оно, — сказал Северус, заглушая плеск сока — он как раз наливал для Лили очередной стакан. Солнце садилось; она замотала головой, не желая принимать питье, вцепилась пальцами в одеяло, словно взять у него стакан — все равно что согласиться причинить ему вред. Но Северус лишь произнес — негромко, мягко:

— Этого более чем достаточно. Ты можешь даже наложить проклятие вполсилы.

— Сев — врачи в Мунго — они не умеют это лечить.

— Ты знаешь контрзаклинание, — отмахнулся он, но она только яростнее затрясла головой.

— Теоретически да, но я никогда им не пользовалась. Сев, послушай — это совершеннейшее безумие. Ты хочешь, чтобы я наложила на тебя проклятие, от которого ты попадешь в больницу, и которое я даже снимать ни разу не пробовала?

— Верю, что ты справишься, — возразил он так, словно и правда в это верил.

А вот Лили в себя — нет.

— Как вы тогда сняли его с Эйвери?

— Темный Лорд воспользовался Фините Инкантатем, — пожал плечами Северус. — У него хватило на это могущества.

— Если у меня ничего не получится... я права, в Мунго ни у кого могущества не хватит?

— У тебя все получится.

Лили почувствовала себя как-то странно — словно сердце согрелось, а остальное ее тело замерзло. Она взяла стакан из рук Северуса и отпила глоток. Кончики пальцев совсем заледенели.

Он ушел домой в районе семи, когда в границы Петуньиных владений вторглась нарушительница-мама. Северус разговаривал с мамой отстраненно и очень вежливо, а напоследок обернулся к Лили и сказал: "Попроси Петунью приготовить красное мясо с кровью — оно придает сил", — лицо у него при этом было строгое, но она знала, что это он так забавляется — на свой особенный лад. Потом Северус ушел, одарив ее быстрым, почти незаметным взглядом — настолько стремительным, что Лили была готова счесть его плодом своего воображения.

Мама прибралась немного в комнате — почему-то в ее исполнении это успокаивало, а не раздражало. Лили не знала, как Северус этого добивался, но после него всегда и везде оставался легкий бардак — просто анти-Петунья какая-то.

— Хорошо пообщались? — спросила мама, убирая со лба Лили влажные локоны.

— Конечно, — сказала она, прижимаясь к этой ласковой руке и закрывая глаза. Наслаждайся, пока можешь.

Неспешно и бережно мама поглаживала ее по волосам. Пробормотала:

— Он сильно изменился за это время.

Лили слегка улыбнулась — в основном собственным мыслям.

— Да.

Мама заглянула ей в глаза — так, словно пыталась в них что-то рассмотреть. Лили с интересом посмотрела на нее в ответ.

— Да, мам? — спросила она, все еще улыбаясь.

— Я только хочу, чтобы ты была счастлива, — сказала та. Поцеловала Лили в лоб, помедлила, не убирая руку — и, наконец, окончательно расправив на дочери одеяло, прихватила пустой кувшин из-под сока и ушла, шурша подолом своего шелкового халата.

"По-моему, счастья хотят все и всегда", — подумала Лили, откидываясь на подушки.

Дом погружался в ночную тишину. Лили следила за тем, как мерцают на потолке огоньки из банки, а мысли о маме и Севе согревали ее изнутри. Банку он ей вернул — Лили оставила ее у него в рождественскую ночь, надеясь, что тем самым поможет ему чувствовать себя лучше, пусть хоть чуточку, ну или хотя бы не так паршиво... Сегодня она научила Сева этому заклинанию и очень хотела, чтобы он принес ей показать свои звездочки в следующий раз, как придет в гости — но в ответ на эту просьбу он только пробормотал что-то неразборчивое, и скулы его слегка покраснели. "Пожалуйста, Сев?" — попросила Лили, и он взглянул на нее пристально — еще один из этих его долгих и непонятных взоров — а потом втянул голову в плечи и сказал: "Если ты того хочешь".

Она так хотела взглянуть на звездочки Сева оттого, что у разных людей они выглядели по-разному; эти чары происходили из той же ветви магии, что и заклинание Патронуса — собственно, оттуда она эту идею и позаимствовала. Про себя Лили украдкой называла это семейство заклинаний "магией сердца".

Звездочки Ремуса походили на елочную гирлянду — дюжины искорок, крошечных, ярких и разноцветных. У Сириуса выходила всего одна звезда — такая крупная, что глазам смотреть больно; Ремус шутил, что этот дубликат настоящего Сириуса — Песьей звезды — лишь доказывает, что он полностью поглощен самим собой. У Джеймса получалась россыпь жизнерадостно-красных огоньков. Питер же никогда не мог...

Нет, если она начнет думать о Питере — то у нее желудок растворится и исчезнет, словно в черную дыру. Не надо о нем. Либо Питер, либо остаться в здравом рассудке. Лучше вспоминать Северуса и разговор про заклинание — как он выслушал ее объяснения, помогая разобраться, когда она окончательно путалась в словах, а потом устремил на нее очередной пристальный взгляд и произнес: "Как я уже говорил, это и впрямь просто блестяще", — и от этих слов у нее в сердце словно поселились звездочки из банки — так в нем стало светло и тепло; откуда-то Лили точно знала, что взрослый Сев еще более скуп на похвалу, чем был в свое время юный.

Джеймс сказал то же самое, когда она начала работать над созданием новых заклинаний. "Блестяще!" — воскликнул он с энтузиазмом, а потом обнял ее и закружил. И друзья ее тоже вздохнули с облегчением — они все беспокоились из-за того, как неважно она себя проявляла в бою.

Проблема была не в том, что Лили не могла применять атакующие заклинания — могла и применяла, когда речь шла о жизни и смерти; но вот видеть, что ее заклинания делали с жертвами... Это зрелище всегда возвращало ее с небес на землю, а в горячке битвы нельзя останавливаться и переживать из-за того, что делаешь со своими врагами — это глупо и опасно и для тебя, и для твоих союзников... Северус был отнюдь не единственным, кто спас ее от смерти; добрая половина Ордена так или иначе рисковала жизнью, выручая глупую, наивную Лили, которая совершенно теряла голову при виде раненых Пожирателей Смерти. А когда ее спас Сириус, то так из-за этого рассвирепел, что разозлил Джеймса, и они разругались как никогда за всю историю их дружбы. Лили тогда залила Дамблдору слезами всю мантию — ту, на которой блестки складывались в созвездия — причитая, что она в Ордене совершенно лишняя, потому что у нее не хватает мужества, а еще она слишком слабая, и хотя и не хочет, чтобы тьма победила, но совершенно не может ей ничем помешать...

Дамблдор налил Лили чашку какао со вкусом мяты и лесного ореха и сказал:

— Я всегда полагал, что те черты характера, которые делают нас слабыми, при других обстоятельствах могут оказаться нашими самыми сильными сторонами. И в то же время — когда мы не на своем месте, наши достоинства оборачиваются недостатками, и могут сделать нас — любого из нас — слабым, и даже опасным для себя и своих соратников. Ты храбрая, Лили, и ты способна сражаться — ты лишь делаешь это не так, как твой муж или его замечательный друг Сириус, — улыбнувшись, он широко взмахнул ядовито-лиловым носовым платком и учтиво ей его протянул. — Мы должны подобрать для тебя место, дорогая, которое позволит в полной мере развиться твоим замечательным талантам.

— Нет у меня никаких талантов, — проворчала Лили, утирая слезы. — Я вовсе не такая способная, как все думают.

— Когда мы идем по жизни, многие ошибочно приписывают нам способности, которыми мы на самом деле не обладаем, — сказал Дамблдор. — Но самая большая ошибка — из-за несовершенства их зрения поверить, что мы и впрямь бесполезны.

И дальше Лили трудилась уже вместе с Дамблдором — над новыми заклинаниями, которые помогали тем, кто участвовал в сражениях — как Джеймс, Ремус и Сириус. Она дорожила каждой секундой этой работы — так важна она была для ее счастья; ей хотелось уберечь их от проклятий и спасти жизнь раненым, неважно какой ценой. Она освоила заклинание Патронуса быстрее, чем остальные члены Орденеа и потратила не один час, помогая тем, у кого с ним возникали сложности. Она создала сигнальные чары и чары для коммуникации, которые позволяли общаться с адресатом незаметно для окружающих, если заранее наложить их друг на друга. А еще — покопалась в старых записях Сева и сварила зелья от усталости, депрессии и нездоровой экзальтации, которые были гораздо лучше всех доступных Ордену альтернатив. Зелья эти изобрел Сев, и его таланты создали Лили репутацию, которой она совершенно не заслужила. Все вокруг превозносили ее до небес, а она запиралась в комнате и плакала навзрыд, пока в глазах не заканчивались слезы, потому что Сев придумал все это, чтобы помогать людям, он и ее спас — и был при этом Пожирателем Смерти.

Но сейчас все изменилось — лучший друг снова к ней вернулся. И она ни за что, никогда в жизни больше не хотела писать ему письма, которые нельзя отправить, и снова их сжигать. Она не позволит Пожирателям его отобрать; если надо — убьет их всех, всех до последнего человека — и будет ненавидеть себя потом за это всю оставшуюся жизнь, потому что лучше уж так, чем потерять его и потом всю жизнь оплакивать эту потерю. Особенно потому, что на сей раз им достанется не сам Сев, а только его мертвое тело.

Чтобы уберечь его, она даже согласится на этот план с Контрапассо — и постарается не вспоминать, как его когда-то применял Дамблдор и каким опасным это оружие было в его руках... у Лили никогда бы так не получилось, потому что когда Контрапассо накладывалось в полную силу — оно убивало. Но Северуса она не убьет. Ни за что, даже если умрет из-за этого сама.

Зато она убьет за Северуса. Потому что Лили не хотела прожить без него еще одну жизнь.

* * *

29 декабря 1976 года

— А это точно ничего, что я здесь? — шепотом спросила Лили, окидывая взглядом толпу.

— Ты же сама на этом настояла, — напомнил Северус.

— Знаю, но... даже не знаю, сейчас отчего-то стало не по себе... Извини, это так эгоистично с моей стороны, — она в двенадцатый раз потянулась поправить ему галстук. Этот костюм когда-то носил его отец — своего у Северуса не было, и он не собирался появляться на похоронах в подаренном Лили черном джемпере. Но он не мог не заметить, как сильно его костюм отличался от того, что носили остальные мужчины.

— Почему эгоистично? — поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, спросил: — Мой костюм окончательно устарел?

— Все нормально, — автоматически откликнулась Лили, что только подтвердило его догадку. — Он — он принадлежал твоему папе?

— Да, — Северус видел его на свадебных фотографиях родителей. Ему не слишком нравилось идти на похороны отца в той же одежде, в какой тот женился, но он не собирался покупать себе новую (если вещь из секондхэнда вообще заслуживала такого названия) только из-за того, что слишком неловко чувствовал себя в имеющейся. Хватит и того, что пришлось приобрести в секонд-хэнде новый костюм для отца... тот, что на Северусе, на Тобиаса не налезал — сказались годы пьянства; другим же за это время он не обзавелся.

— По мне так совсем неплохо, — сказала Лили, разглаживая лацкан. В притворе часовни было тепло, несмотря на то, что двери на улицу постоянно открывались, чтобы впустить или выпустить новых — правильно ли называть их "гостями", раз это похороны? или надо говорить "скорбящие по усопшему"? В общем, как их ни называй — они то входили, то выходили, и от этого по заполненному толпой притвору гулял ледяной сквозняк, который странным образом огибал нагретое пространство вокруг него и Лили... от нее сегодня пахло чем-то цветочным и непонятным.

— Мужская мода консервативна — она так быстро не меняется, — и она озабоченно добавила: — Ты же не против, что я надела это платье?

Если с платьем и было что не так — он этого не заметил. Черное, с дырками на нужных местах — две для рук, одна для головы. Вершина его познаний по части женской моды.

— Против? С чего это вдруг?

Не ответив, Лили закусила губу, и он пришел к заключению, что она, скорее всего, из-за чего-то волнуется... не из-за одежды и не из-за того, уместно ли было приходить на похороны его отца; эти пустячные тревоги лишь давали выход скопившемуся напряжению.

— Что тебя беспокоит? И пожалуйста, не говори, что ничего.

Лили уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент собравшийся в притворе людской поток хлынул наконец к дверям в часовню.

— Потом, — прошептала она, цапнула его за руку и потащила за собой сквозь толпу — туда, где на ближней к кафедре скамье сидела его мать. Насколько Северусу было известно, она прошествовала прямо к этому месту; приятели Тобиаса стояли, собравшись в группки, но Эйлин не задержалась ни у одной из них и опустилась на край скамьи — в совершеннейшем одиночестве. В часовне пахло лакированным деревом и старым ковром.

Северус проскользнул на место рядом с матерью и потянул Лили за собой — та пыталась просочиться на другой конец зала и спрятаться в толпе.

— Не хочешь здесь сидеть — не надо, — сказал он. — Но если ты пытаешься всего лишь соблюсти приличия — наплюй и забудь.

Она осталась, но лихорадочно закусила губу и накрыла его левую ладонь свободной рукой — так, что в конце концов вцепилась в него обеими руками. Северус невольно задумался, кого из них двоих это прикосновение должно успокоить. Он не переживал из-за того, что отец умер — но и не радовался этому; он не чувствовал ничего. Потому что и правда верил, что для Тобиаса так лучше. И надеялся, что тот хотя бы в смерти обрел покой. Ему самому не досталось даже этого. Что там мать говорила насчет разочарований и несбывшихся надежд? Даже смерть — и та обманула все его ожидания.

Мать и виду не подала, что заметила его присутствие. Похоже, она вообще никого и ничего не замечала — включая поднявшегося на кафедру священника. С его появлением приглушенные разговоры смолкли, однако мать, похоже, не услышала ни слова из прозвучавшей надгробной речи — банальной, безликой и подходящей на все случаи жизни. Северус и сам постарался не вслушиваться, чтобы не начать швыряться проклятиями. Если бы над его гробом кто-нибудь посмел повторить подобную чепуху — он бы точно вернулся с того света, чтобы восстановить справедливость.

После священника настала очередь приятелей его отца — те зачитали по бумажке короткие речи; декламация никуда не годилась. Затем Лоррейн — ныне миссис Торн, первая жена его отца — встала и произнесла свой панегирик; глаза ее были сухи, а голос негромок, но речь ее вызвала слезы у многих присутствующих. Ее дочь, единокровная сестра Северуса, то и дело утирала глаза. Он еще раз удивился тому, что к отцу, оказывается, так хорошо относились все, кроме его нынешней семьи. Хотя, с другой стороны, Тобиас терпеть не мог свою ведьму-жену и волшебника-сына — вот они и платили ему взаимностью.

Лоррейн когда-то сказала: "Бедняга Тоби — он никогда не получал от жизни того, о чем мечтал". Что ж, к нему, Северусу, это тоже относилось. И, если читать между строк, то и к Эйлин тоже. Разочарование, ставшее желчностью — наследство не только по материнской, но и по отцовской линии. Северус просто выбрал для себя другой путь — ее эмоциональную изоляцию вместо отцовского алкоголизма.

Миссис Торн преклонила голову в минутном молчании — затем спустилась с кафедры и прошествовала к первой скамье на противоположной от Северуса стороне прохода. Кто-то зааплодировал, но осознал, что находится на похоронах, и хлопки смолкли. Люди начали подниматься со скамей и собираться в группы, чтобы проследовать на кладбище.

Мать поднялась сама, без каких-либо напоминаний. Он тоже встал, пытаясь припомнить, как в прошлый раз добирался до кладбища, и услышал, как кто-то — не Лили — позвал его:

— Северус?

Это была Лоррейн. Она выглядела гораздо моложе, чем он ее помнил — меньше седины в волосах. После второго замужества она переехала в пригород Коукворта, но каждый год на Рождество присылала ему открытки, в которых старательно пересказывала последние семейные новости — сначала о внучке, которая нашла себе замечательную работу в Лондоне, где-то в рекламном бизнесе, потом — о муже внучки и его работе в банке, и, наконец, о родившемся у них ребенке, ее правнуке. Несколько раз в год она присылала Северусу письма — одни пересуды, из пустого в порожнее, и в каждом письме — в каждом без исключения — приглашала его в гости на обед, хотя он так ни разу к ней и не пришел.

Это было... престранное ощущение — то, как в его голове наслаивались друг на друга прошлое и будущее. Заранее знать судьбу Лоррейн и Бонни — до того, как все это произойдет... все еще помнить судьбу Поттера — этого мальчишки...

Значит ли это, что в будущем ничего не изменилось? Раз эта память все еще при нем?

— Как ты, милый? — приобняв его, спросила Лорейн. Северус почувствовал себя неловко, хоть и ждал этих прикосновений.

Краем глаза он заметил Бонни — та замешкалась вместе с отчимом поодаль, у той скамьи, на которой они сидели, и явно не горела желанием подходить ближе. Обычно они оба вели себя довольно доброжелательно — Бонни так в особенности, в своем дружелюбии она была воистину неумолима — так что их сегодняшнее прохладное отношение скорее всего было связано с Эйлин. Та всегда смотрелась в лучшем случае угрожающе; сегодня же ее черная мантия была похожа на платье какой-нибудь графини елизаветинской эпохи — точнее, на его укороченную версию. В этом одеянии и черной кружевной вуали она наверняка казалась магглам помешанной. Даже Лили — и та вытаращилась, когда увидела, во что вырядилась его мать.

— С учетом всех обстоятельств — нормально, — неопределенно откликнулся Северус; это замечание казалось удобным и безобидным.

— Тебя подвезти до кладбища? — спросила Лоррейн. Под глазами у нее залегли тени; она казалась уставшей, но все равно держалась куда лучше приятелей Тобиаса — те собрались в круг, утирая слезы и хлопая друг друга по плечам. Всю церемонию организовала именно миссис Торн — оба раза, и в прошлый, и в нынешний. В День рождественских подарков Северус вспомнил, что следовало бы ей позвонить, и неуклюже молчал в трубку, пока она рыдала на другом конце провода. В конце концов она успокоилась и с жаром пообещала обо всем позаботиться.

— Спасибо, — возвращаясь в настоящее, поблагодарил ее Северус и заметил, как она скользнула взглядом по Лили, не скрывая любопытства. — Это Лили, — сказал он невпопад, чувствуя у себя за плечами весь безграничный запас идиотизма шестнадцатилетнего подростка. — Лили, это миссис Торн.

Их "приятно познакомиться" прозвучало в унисон; короткое рукопожатие — и Лили снова взяла Северуса за руку.

Миссис Торн проследила за этим движением, но сказала только:

— Не волнуйся, в машине всем хватит места — Бонни поедет с Ирвингом.

Северус отвел мать к переднему сидению "Гремлина", а сам вместе с Лили сел на заднее. Ноги едва влезли, в скрюченном виде умостившись в промежутке между сидениями. Дворники счистили наледь с переднего стекла, и миссис Торн вывела машину с автостоянки, пристроившись в кильватер к катафалку. Вслед за ними в похоронную процессию вытянулась цепочка где-то из пятнадцати автомобилей. Лоррейн и мать молчали всю дорогу; Северус и Лили тоже не разговаривали. Раздобыв где-то бумажный носовой платок, Лили растерзала его на клочки, испятнав свою черную шерстяную юбку белоснежным бумажным пухом.

День выдался холодный и почти безоблачный; дул резкий пронизывающий ветер. Кладбище располагалось на открытом склоне холма, где не росли деревья — ветер от этого только больше свирепствовал. Мать шагала вперед по заиндевевшей траве — ни с кем не разговаривая, ни на кого не глядя. Позади развевалась черная вуаль.

От внимания Северуса не ускользнуло, что гости подходили выразить свои соболезнования либо к лучшему другу отца, Джону Лэндри, либо к миссис Торн и Бонни. (Бонни при этом продолжала всхлипывать в носовой платок.) К нему самому, равно как и к матери, не подошел никто — то ли робели, то ли сочли, что Эйлин и Северус сами не рады своему вынужденному присутствию. Ни для кого не было секретом, что семейная жизнь у Тобиаса не задалась; старые друзья — те, кто знал его с той поры, когда Бонни была малышкой — так и не привыкли к мысли, что он еще раз женился больше пятнадцати лет назад. Ну да — Эйлин никогда не была склонна принимать участие в их дружеских посиделках.

Из-за холода ту часть службы, которая произносилась над могилой, пришлось урезать до минимума. Северус был этому рад, потому что вымотался до невозможности. К тому же у него начинала раскалываться голова — он был вынужден блокировать горе пятидесяти с лишним гостей.

Но вскоре все было кончено. Несколько слов над дырой, продолбленной в твердой земле, потом туда опустился гроб с россыпью цветов на крышке — и вот уже гости начали постепенно расходиться, наклоняясь против ветра и прижимая к горлу лацканы своих костюмов или придерживая рвущиеся с головы шляпы.

Эйлин стояла у изголовья могилы и глядела вниз, в эту мерзлую яму. Озябла она или нет, сказать было сложно — как и знает ли мать, что находится у могилы не в одиночестве. Северус стоял с ней рядом, скрестив на груди руки в бесплодной попытке защититься от ветра, и не знал, что теперь делать. Он совершенно не помнил, как все это происходило в первый раз; скорее всего, он хмурился, пинал комки земли и мечтал, чтобы она прекратила маяться всякой безумной хренотой и увела их всех домой с этой холодрыги.

— Скажи миссис Торн, чтобы она ушла, — не оборачиваясь, тихо произнесла мать. — Скажи ей, что я ненадолго останусь.

Он подошел к Лили — та стояла у розоватого надгробного камня, обхватив себя руками, и дрожала, несмотря на пальто, траурное платье и теплые черные колготки.

— Миссис Торн тебя заберет...

— Помнишь, что сказал в часовне? — сказала она, утирая нос и, должно быть, сожалея, что растерзала бумажный платок. — Что, уже забыл?

— Боюсь, что твоя простуда снова поднимет голову, — ответил он. Ему хотелось привлечь ее к себе и завернуть в эту безбожно теплую куртку, которую она ему подарила, но он знал, что это совершенно невозможно. — От количества соплей у тебя в носу зависит моя жизнь.

— Ха-ха, — Лили улыбнулась натужно — возможно, оттого, что замерзла. — Я тебя не брошу.

Надежда вспыхнула внутри, как спичка в темной комнате. Северус сказал себе, что хватит быть такой размазней. Она не это имела в виду. Конечно же, не это.

Он проводил миссис Торн до подножья холма. Та не слишком хотела уходить, но не нашла предлога остаться. Озабоченно оглядев Северуса с ног до головы, она притянула его к себе, себе, слабо обозначив объятия, — в основном лишь прикосновением рук к его плечам.

— Если тебе что-то потребуется, — пообещала она, мельком взглянув на Эйлин, — любому из вас — только слово скажи. Мы с Ирвингом будем рады помочь.

— Спасибо, — хмуро поблагодарил Северус, прекрасно зная, что никогда у них ничего не попросит — точно так же, как и в прошлый раз. Похоже, она это почувствовала.

— Ну что ж, — сказала она, шмыгнув заледеневшим носом, — до свидания, Северус. Береги себя, милый.

А затем она присоединилась к мужу и дочери, и они втроем не спеша спустились по склону холма вслед за остальными — последние, кто задержался на кладбище, несмотря на пронизывающий ветер. Наверху, в запредельной высоте, облака расползлись, обнажая небо поразительной глубины и синевы, какая редко встречается под конец года.

Лили стояла у могилы, дожидаясь, пока Северус распрощается с Торнами — потом побрела к нему, засунув руки под мышки.

— Это твоя тетя или еще какая родственница? — спросила она. Если у нее застучат зубы — он аппарирует вместе с ней домой, и к черту все министерские запреты.

— Первая жена отца.

Лили щурилась на сильном ветру, но, услышав эти слова, удивленно распахнула глаза.

— Не знала, что твой отец... — Изумление сменилось смущением. — Извини.

— Откуда тебе было знать, если я никогда об этом не рассказывал?

Она ковырнула землю носком туфли.

— Значит, та, вторая, была твоя сестра?

— Да. Единокровная.

— Я так и думала — выглядит похоже... Она намного тебя старше, так? Сколько ей — уже под тридцать?

— Да, Бонни старше меня где-то лет на четырнадцать. Она родилась, когда они оба были еще очень молоды.

Ничуть не старше, осознал Северус с тошнотворной ясностью, чем Лили и Поттер, когда у них родился мальчишка.

И если события так и будут течь своим чередом и не свернут с прежней дороги, то через три года эти двое снова окажутся в той же точке своих отношений.

Если она снова выйдет за Поттера — да хули там, хоть под ручку с ним по улице прошвырнется — он тут же свалит на Киклады, и ебись все конем. А ведь так она и поступит. Она же так поступит. Она же так охуенно втрескалась в это сокровище, в отморозка своего великолепного — или все-таки нет?..

За эти несколько дней Лили не так уж часто его упоминала. И не ринулась на поиски сломя голову — от этой перспективы Северуса просто мутило. Он ждал, что она выползет из постели, несмотря на простуду, и примется искать это ничтожество, за которое вышла замуж. Разве они не обожали друг друга, блаженствуя во влюбленном угаре? А эти фотографии в газетах — счастливой улыбающейся пары; он вырывал их и сжигал — все, какие только видел... а эти разговоры на улицах — Поттеры то, Поттеры се, и каждое одобрительное слово — что нож в сердце...

Но сейчас голова у Лили была явно забита мальчишкой — настолько, что там не находилось места ни для кого другого. Нет, она, конечно, спросила и о сестре, и о Блэке, о Люпине и Лонгботтомах — но так или иначе, рано или поздно, все равно возвращалась к мальчишке. Северус счел, что лучше уж так — о да, в десять тысяч раз лучше — чем если бы она думала только о Поттере. Маловероятно, что у нее хватило бы чуткости, чтобы думать о нем, но придержать язык.

Знала ли она, сумела ли догадаться, отчего он так люто ненавидел Поттера-старшего? Матерь божья — он так надеялся, что нет. Единственное утешение, которое он пронес через все это — что она ничего не знала, никогда этого не видела — и все равно вышла замуж за того, кто его всегда травил, кто не мог не урвать у него и эту победу...

Ее волосы — яркая вспышка — привлекли его взгляд; ветер трепал развевающиеся пряди. Внутри у него все ныло — саднящая боль текла по венам вместе с кровью, пронизывая его до костей. Лили убрала за уши непослушные локоны.

— Мне показалось, что она...

Ох — речь все еще идет о Лоррейн. Он собрал свою боль и убрал ее под гладь окклюменции. Лили, скорее всего, недоумевает, отчего бывшая жена и дочь страдают от потери экс-мужа и отца куда сильнее, чем та семья, с которой он жил на момент смерти. Недоумевает, но считает этот вопрос слишком бестактным. Все элементарно: отец не питал отвращения ни к Лоррейн, ни к Бонни — к маггловской своей семье...

Северус вспомнил, как Лили однажды спросила: "Неужели твоему папе не нравится магия?" — и как он ответил: "Да ему ничего особо не нравится". Лили даже не подозревала, насколько угодила в точку с этим вопросом. И он тоже не подозревал — в десять-то лет... Ни малейшего проблеска понимания. Озарение пришло лишь потом, много лет спустя, когда на его родительницу нашел один из нечастых приступов материнских чувств; откровенничать у них в семье было не принято, и она спросила, не подумывал ли Северус в последнее время о женитьбе.

— Выбирай кого угодно, — сказала тогда мать, — но только не магглу. — Вряд ли это имеет значение, — отвечал он, проглотив и болезненную досаду, и пришедшую в голову колкость, — с моим-то происхождением, матушка. — Происхождение здесь ни при чем. Только счастье, — сказала мать, устремив на него бесконечно далекий взгляд. — Брак, основанный на неравенстве супругов, с самого начала обречен, Северус. А магглы нам равны никогда не будут. Мы можем так думать, можем этого желать — можем даже поверить в это всем сердцем — но в конце концов всегда окажется, что у нас есть сила, а у них ее нет. Когда вас разделяет эта безжалостная правда — семью построить невозможно.

Встреться отец с Петуньей — они наверняка сплотились бы в дружном порыве тоскливой горечи. Плакала ли она, когда хоронили Лили? Или же взирала на церемонию отрешенно и без слез — точь-в-точь как он сам на похороны отца, оба раза — и прошлый, и нынешний? Да и приглашали ли туда Петунью? А если да, то пошла ли она?

Он сам не пошел. Забавно — где любовь и где отвращение, а результат все равно один.

Но все было кончено; отец мертв, и неважно, что такое на самом деле это их перемещение во времени — его и Лили... то, что в прошлом, все равно уже не исправить. Если бы отца тоже забросило на двадцать лет назад, он смог бы сделать вазэктомию и не беспокоиться, что у него когда-нибудь появится сын — такая же опасная мерзость, как и его мать.

Северус двадцать лет не видел этого жалкого, ничтожного брюзгу. И не разговаривал с ним. Все кончено. Как бы ему ни хотелось обратного — все кончено.

Он сказал отрывисто:

— У тебя зубы стучат. Жди здесь — сейчас я отведу тебя домой.

— Сев... — Лили потянулась к его руке, но он отступил назад, притворившись, что не заметил. Помона как-то раз сказала, что, когда дело доходит до проявления эмоций, он немногим отличается от контуженого четырнадцатилетнего мальчишки. "Отвали", — огрызнулся Северус, отдавая себе отчет, что тем самым только подтверждает ее правоту.

Он подошел к матери — та стояла на краю могилы; рабочие засыпали гроб землей. Она обняла себя руками за талию — только голые руки, без перчаток; ее вуаль была откинута с лица, а взгляд казался таким невозмутимым, словно внизу текла река, и она смотрела на бегущую воду.

— Они засыпают цветы землей, — заслышав шаги сына, произнесла она столь же бесстрастно. — Зря. Пустая трата.

Голос ее осекся; в паузу вклинился шелест ветра.

— Его жизнь тоже прошла впустую, — тихо промолвила мать. На могилу она не смотрела — взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, на кладбище — на заиндевевшую траву и шеренги разномастных надгробий. Северус не знал, что ей на это ответить.

— Так не должно было быть, — произнесла мать. — И им следовало достать оттуда цветы.

— Тепличные цветы не пахнут, — сказал он, сам не зная, какая тут связь с чем бы то ни было. Возможно, ему стоило промолчать.

— Правда? Как странно. Зачем их тогда выращивают? Если ты наколдовал цветок, и он не пахнет — значит, ты в чем-то ошибся.

А затем мать снова взяла его под руку — уже во второй раз за эту долгую неделю — и, повернувшись, начала спускаться по склону холма.

— Когда я умру, Северус, — ее голос казался таким же отрешенным, как и взор, — не надо хоронить меня в земле. Вечность взаперти в могиле — такая жалкая участь.

— Так решила Лоррейн? — спросил он и махнул рукой, подзывая Лили. Та храбро приблизилась, прямо-таки излучая решимость — видимо, с матерью они и впрямь не поладили. Ему стало грустно — где-то там, где вдали от безопасности окклюменции таились эмоции, — что мать с ней так поступила.

— Да. Хотя он и сам бы этого хотел. По-моему — лучше стать пеплом, который развеют по ветру.

За весь оставшийся день она не проронила больше ни слова. Северус проводил Лили домой, — она поцеловала его в щеку перед тем, как свернуть на ведущую к дому дорожку, — и вернулся на Спиннерс-Энд. Мать обнаружилась в комнате отца — безмолвно и недвижно сидела в старом неудобном кресле и смотрела в маленькое окошко на ленту реки, которая утекала за горизонт и исчезала за склоном холма.

Глава 10

30 декабря 1976 года

На вокзал Кингс-Кросс поезд прибыл уже в темноте.

Перед первым сентября Лили всегда добиралась до Лондона не на поезде, а на машине, вместе с родителями и сестрой. Поскольку путь был неблизкий, Эвансы обычно приезжали в последний день августа и оставались в городе на ночь. Порой Лили стонала, как это неудобно — путешествовать через полстраны (особенно в обществе Петуньи) только для того, чтобы сесть на школьный поезд и проследовать назад, через все родное графство и дальше в Шотландию. Почему нельзя сразу доехать до Хогсмида на машине? Это вдвое сократило бы дорогу. Когда она стала взрослой, то поняла: глупо было даже думать о том, чтобы по улицам Хогсмида разъезжали сотни магглов на автомобилях. Но все равно иногда жалела, что не живет южнее. Особенно потому, что Петунья всегда превращала эти два дня в сущий кошмар.

Словом, Лили ни разу в жизни не ездила в Лондон так, как сегодня, просто с Севом. И на сей раз они не собирались в Хогвартс; им надо было в город, потому что Северус должен был угодить в Мунго. И отправить его туда должна была она.

Поездка заняла около трех часов; Лили хватило этого времени, чтобы в красках живописать, какой редкостный идиотизм весь этот на редкость идиотский план. Северус слушал вполуха — возмутительный негодяй! — и с вежливо-скучающим выражением лица; при этом он читал сначала газету Йоркшир Пост, а затем — старый номер журнала Роллинг Стоун с фотографией Лед Зеппелин на обложке.

Лили не могла не отметить всю иронию этой ситуации: пять лет назад она трепала Севу нервы из-за его планов присоединиться к Пожирателям, а сейчас — из-за планов, как от них отвязаться.

— Похоже, я много о чем позабыл, — сказал Северус, откладывая газету в сторону.

— Ну так и времени прошло немало, — Лили пролистала журнал, но ее ничего не заинтересовало. Она знала, кто такие Лед Зеппелин, поскольку их слушал Сириус; он пытался рассказать ей о том, что именовал "мастерством исполнителей", но Лили полагала, что обсуждать технические аспекты создания музыки — лишь немногим интереснее, чем говорить о квиддиче. Больше всего ее забавляло то, что маггловский рок магглорожденной же ведьме объясняет отпрыск чистокровного рода, чей девиз гласил "Чисты навек".

— Что у нас будет с учебой, как думаешь? — спросила Лили. — Интересно, вспомню ли я что-нибудь по гербологии...

Северус старательно складывал газету, проводя по изгибам с такой силой, что Лили показалось — страница сейчас порвется. Было в его действиях что-то такое, отчего у нее в голове словно вспыхнула сигнальная лампочка. Но он лишь произнес:

— Думаю, Флитвик от тебя будет в полном восторге.

— А старина Слагхорн — от тебя. Сев, зачем ты хочешь изничтожить эту страницу?

— Всего лишь пытаюсь быть аккуратным, — он бережно опустил газету на оккупированный ими столик.

Лили бездумно теребила журнал, пытаясь сообразить, что же он недоговаривает; изучала его лицо — точнее, только профиль — в поисках подсказки, но не углядела там ничего, кроме внушительного носа. Северус сидел, положив руки на ламинированную формайкой столешницу, и просто смотрел в окно. Темнело; небо цвета свежего синяка к горизонту постепенно бледнело, а там, где догорали последние лучи заходящего солнца, над затененной землей сияла льдисто-голубая полоска.

— Ты же собираешься вернуться в школу? — спросила Лили медленно.

Северус не отозвался сразу, и она поняла, что угодила в точку; осознала, что делает с журналом то же, что он с газетой — с силой проводит пальцами по сгибам страниц, — и уронила номер на стол.

— Сев! — прошептала она.

Он перевел на нее взгляд, но продолжал сидеть все в той же официальной позе.

— Я еще не решил, — ответил Северус — так безмятежно, словно обсуждал, что выбрать на обед, карри или рыбу с чипсами.

— Сев, как ты можешь не пойти в школу?

— Да запросто, — сказал он. — Просто не пойду, и все.

— Но — но как же... твои экзамены? — она и сама понимала, как жалко это прозвучало.

— Если ты имеешь в виду, как я планирую искать работу без диплома, — произнес он, — то полагаю, что как-нибудь выкручусь. Но строго говоря, я могу до этого и не дожить.

Ее пробрал озноб — сквозь все тело до самой души.

— Северус Снейп, — сказала она полушепотом, — если тебе вздумалось покончить с собой, найди себе в помощь кого-нибудь другого, — и чуть не задохнулась, когда он промолчал, — так вот... так ты поэтому? Хочешь, чтобы я тебя прокляла, чтобы попасть... ты пытаешься...

— Нет, — оборвал он ее. — Я не подбиваю тебя на убийство.

— Разве? Потому что это проклятие — то самое, которое ты для себя выбрал, — оно может оказаться смертельным, Северус.

Он не отозвался сразу — только глаза подозрительно заблестели. У Лили все внутри сжалось. Он произнес:

— Вряд ли Дамблдор изобрел его из милосердия. Расскажи мне о контрзаклинании.

— Хорошо, но сперва ты расскажи о школе, — возразила она настойчиво. Северус ответил нетерпеливым взглядом, она ему — упрямым, словно говорящим: "Ну и?"

Он раздраженно вздохнул. Она еле удержалась от искушения скатать журнал в трубочку и врезать ему по голове.

— Возвращаться туда представляется на редкость бессмысленной затеей. В частности, если помнишь, я преподавал там семнадцать лет.

— Ох, — Лили моргнула. — О Боже... Как-то неловко, да...

— Достаточно оговориться и назвать Минерву по имени. Я привык назначать отработки другим — не получать их сам.

— Ты называешь ее Минервой? — восхитилась Лили. — Я не осмеливалась, хотя была вместе с ней в Ордене.

— Трудно сохранять дистанцию с тем, кто мирно дремлет на солнышке у тебя на глазах. И с тем, с кем много лет переругиваешься из-за Кубка по квиддичу. Мы язвили, если Кубок доставался Филиусу или Помоне — что случалось нечасто, — добавил он с легким самодовольством.

Лили представилось — почти без усилий с ее стороны — как Северус втайне злорадствует, что Слизерин выиграл Кубок, а профессор Макгонагалл выпускает по этому поводу когти. Место действия — конечно же, учительская... там должны сидеть и другие преподаватели — возможно, проверять домашние работы... Интересно, читают ли они их друг другу вслух, потешаясь над дурацкими пассажами? Обмениваются ли байками о баллах, снятых с учеников за ту или иную нелепую выходку? А теперь Северусу придется снова подчиняться этим людям... от равного, такого же декана, как они, вернуться к роли студента...

— Погоди... выходит, ты возглавлял Слизерин?

— Да. И это было чудовищно, — добавил он. — Мои студенты беспрестанно мне докучали. От того, на что способны чистокровные юные барышни, у любого волосы дыбом встанут, — он содрогнулся и пробормотал себе под нос: — Мерлин, как же я ненавижу подростков.

Он представлял для них высшую власть — а теперь сам окажется под властью более чем двух дюжин людей. Северус даже старостой не был.

Закусив губу, она изучала его лицо. Он на нее не смотрел — и вряд ли вообще видел что-либо в этом поезде. Отсутствующий, застывший взгляд, словно устремленный в прошлое, в его воспоминания. Как же он сказал — "Хогвартс был моим домом..." Был. В прошедшем времени.

О чем он задумался?

— Понимаю, отчего ты не хочешь возвращаться, — сказала она, зорко за ним наблюдая. — Я и сама не в восторге, хоть и закончила школу не так давно.

— Я не просто этого не хочу — меня мутит от этой перспективы, — судя по испуганному выражению, которое появилось на его лице через какую-то долю секунды, Северус не собирался в этом признаваться. — Но дело не только в студентах. Я не могу поручиться за свою способность... не бросаться в глаза. Слишком основательно позабыл, каким был в этом возрасте, — он замолчал, снова уставившись в окно.

Лили вспомнила собственные школьные годы... и вдруг с болезненной ясностью осознала то, что до сих пор до нее не доходило только из-за ее повышенного идиотизма: если вернуться в Хогвартс, то ей придется день-деньской находиться рядом с Джеймсом, Ремусом, Сириусом и Питером. Ходить на занятия вместе с детишками, из которых, как она знала, вырастут Пожиратели Смерти. Завтракать за одним столом с покойниками. И при этом делать вид, что все в порядке.

До этого момента она задумывалась только о сиюминутном: как прожить от сегодня до завтра, как все скрыть от матери и Петуньи, как разобраться в том, что случилось с нею и Северусом. А после — выкинула из головы все, кроме этой фигни с Пожирателями, чтобы поскорее с ней разобраться, потому что это была вовсе не фигня, а мрачная, все отравляющая тень, нависшая над их будущим... ближайшим будущим, только руку протяни — и дотронешься...

— Северус...

Зашипела гидравлика; в вагонную дверь вошел маггл — красноносый, усталого вида, с портфелем в руках. Прошел между рядами скамей и сел у Лили за спиной. Поднявшись, она обогнула ламинированный формайкой столик и опустилась на сиденье, обтянутое тканью с геометрическим узором, по соседству с Севом — тот напрягся, явно не ожидая от нее подобного, но уже через мгновение все это исчезло, скрылось под гладь окклюменции, словно нырнувшая в озеро рыба.

— Сев, насколько ты уже успел увязнуть в делах Пожирателей? — спросила она, понизив голос.

Северус взглянул на нее искоса. Замер в неподвижности — как она знала, чтобы ускользнуть под покровом окклюменции туда, где эмоций не было слышно.

— Меня рекомендовали Темному Лорду, Лили. Личная рекомендация.

Лили почувствовала, что ее пробрало до костей — то ли из-за того, как мастерски он владел голосом, то ли из-за выбранных им слов, то ли из-за того, что за ними стояло. И дело было не в том человеке, каким он был когда-то — нет, тот мальчик исчез так же окончательно, как если бы умер, это она знала наверняка. Ее пробрал озноб из-за того, что все это означало для Северуса.

Она впервые увидела: он так настаивает на больнице оттого, что полон решимости выбраться из этой передряги живым. Ей припомнился Сириус — когда его брат решил бросить Пожирателей и погиб... как он пытался казаться сильным и безразличным, но глаза его не сияли — они блестели от непролитых слез; тот блеск, какой бывает, когда стараешься не заплакать. "Вступил к ним и пожалел... но от Пожирателей не уходят — на своих двоих, по крайней мере..." Он курил сигарету за сигаретой, пока этот тошнотворный дымный запах намертво не увязался у нее в голове с мыслями о Сириусе и его брате — хотя Лили и видела Регулуса только издалека, еще в Хогвартсе.

— Сев, правда ли, что Пожиратели-отступники... — она должна была заставить себя это произнести. Потому что сражалась против них и готова была что угодно поставить, что будет сражаться снова. — Что их...

— Пожирателей — да, — перебил ее Северус; как же сильно — и тщетно — ей хотелось не быть ему за это благодарной. — Но у меня еще нет Метки; я даже с Темным Лордом не встречался. Когда я не явлюсь в назначенное время, он попросту спишет меня со счетов за полной никчемностью. Мне придется отвечать только перед Люциусом и остальными, а они меня не убьют.

— Что они с тобой сделают? — ее пальцы словно сами по себе прикоснулись к его руке, впились в подаренную куртку — колючие шерстяные катышки забивались под ногти.

— Ничего смертельного.

Глаза защипало от наворачивающихся слез — он говорил без намека на иронию.

— Так ты и поэтому не хочешь назад в школу?

— Будет довольно неприятно, — он в очередной раз перевел взгляд на окно. — Но я привык... к подобному.

"К неприязни. К издевкам. И травле", — прошептал голос ее внутреннего дементора. И — о Боже... Джеймс и Сириус — они ведь сейчас от него еще не отстали. Воспоминание было как удар под дых; нет, нет, она не сможет на это смотреть. Когда они подружились, она еще очень долго не могла соотнести тех чудовищ, которые травили Сева, с этими юношами — такими добродушными, благородными, преданными друг другу... словно это были совершенно разные люди. Но Сев никогда не видел эту их сторону — они никогда ему ее не показывали; он и сам только ей демонстрировал ту сторону своей личности, из-за которой у нее ныло сердце все то время, что они провели порознь. Каково ему будет — вернуться во все это... ко всем этим... к такому к себе отношению... И каково будет ей — все это терпеть?

Лили уткнулась лбом ему в плечо.

— Что же это за посмертие такое, — прошептала она, растягивая губы в болезненной полуулыбке.

Северус молчал так долго, что она решила — он и вовсе ничего не скажет. А потом он ответил — и голос его прозвучал негромко и... обычно; не тягуче, не порочно и притягательно, не ядовито и безупречно — нет, это был просто обычный Сев, тот самый, которого она слышала с девяти лет:

— В нем есть свои плюсы.

Она перевела взгляд на его лицо, но он снова отвернулся к окну. Его черты расплывались в стекле, заплаткой ложились на заоконную темноту. Она видела и свое отражение, размытые пятна рыжих волос: одно тянулось по ее плечу, второе — по его руке.

— Ага, — согласилась Лили, не повышая голоса. — Есть, — и чуть-чуть повернула голову, умостившись щекой поудобнее. — Если бы не это... если бы не ты... не окажись ты тут — я бы уже рехнулась. Ни за что бы со всем этим не справилась.

— Ты бы это пережила, — сказал он, отворачиваясь от нее еще дальше. Ей хотелось прикоснуться к его подбородку, заставить взглянуть себе в глаза, но она не осмелилась. — Ты сильная.

— Возможно, пережила бы. Но надеюсь на лучшее я только из-за тебя.

У него перехватило дыхание — Лили наверняка не заметила бы эту короткую паузу, сиди она на другом конце стола.

— Неважная из меня надежда, — его голос прозвучал так слабо, словно доносился из дурно настроенного радио.

— Нет, важная — даже через миллион лет.

* * *

В зябкой полумгле они брели по лондонским закоулкам, достав палочки, но не поднимая их высоко, пока не наткнулись на заброшенный пустырь, зажатый между кладбищем пустых складов с одной стороны, и остовами каких-то зданий — с другой. На краю заросшего пустыря — асфальт весь потрескался от сорняков — возвышался единственный белый дом; его окна, темные и безучастные, напоминали Лили глаза Северуса, когда он пользовался окклюменцией.

— Тут? — спросила Лили, поежившись — не от ветра, от его порывов слева ее заслоняли склады, а справа — высокие кирпичные стены домов; просто это место казалось каким-то таким... до невозможности безнадежным. Даже на похоронах мистера Снейпа — и то было раз в двести жизнерадостней.

— Да, — согласился Северус, стоя к ней спиной и оглядываясь по сторонам. Движения его были скупыми, точными, выверенными; она даже позавидовала его способности двигаться беззвучно — каждый ее шаг вдребезги разносил густую тишину.

— Отсюда нас точно никто не вышвырнет — складам я не слишком-то доверяю. Здесь безопасно, Лили, — добавил он, мельком глянув на нее. — Люциус не станет искать в маггловском Лондоне; все эти предосторожности нужны только для того, чтобы никто нас не увидел, пока мы сами того не захотим.

Ну да, конечно, они тут в безопасности. До той поры, пока она не отправит его в больницу.

— Что ж, если с разведкой все, то пошли уже куда-нибудь, — сказала Лили, растирая руки выше локтей, — а то я превращусь в ледышку, и наш план может катиться к черту.

Они выбрались из лабиринта закоулков — Северус шел впереди, она не отставала; порой из-за угла доносились голоса — он сворачивал, обходил стороной, чтобы никого не увидеть, и никто не увидел их. На оживленной улице, где моргали светофоры и медленно двигались машины, они нашли паб, гудящий от нетрезвого смеха и прокуренный так, что хоть топор вешай. Там они оставались до самого закрытия; сигаретный дым пропитывал волосы и одежду, и Лили пыталась придумать, какую бы глупость сказать, потому что, разумеется, на ум приходили только Сириус, и Регулус, и Лед Зеппелин, и как хмурился Ремус, когда Сириус щелчком пальцев поджигал сигарету.

Они остановились в первом же обнаруженном отеле; на вывеске работала только буква "О", но в окнах горел свет, отбрасывая яркие полоски на подъездную дорожку. Так они его и нашли — единственное освещенное здание на темной боковой улочке за пабом; оно напомнило ей дом Сева: те же мрак, теснота и дешевая отслаивающаяся краска на стенах.

В их комнате, разумеется, было две кровати — расшатанные пожилые близнецы; должно быть, по дороге от пустыря до отеля что-то успело стрястись, потому что Сев весь извелся — двигался по комнате так, словно эта дрянная мебель была стеклянной, и вздрагивал от каждого звука на улице; их стало особенно много, когда пьяницы началирасползаться из паба по домам. Его поведение действовало ей на нервы. Возможно, правда, что дело было в комнате — в царящей там мерзости запустения: мебель из ДСП, оклеенная отстающей пленкой, чтобы хоть немного смахивать на дерево; стены в непонятных пятнах; вода в уборной дальше по коридору — если повернуть кран, в раковину еще пару секунд текла ржавчина... Да, Лили определенно была взвинчена до предела — а еще цепенела при одной мысли о том, что предстояло ей завтра.

Они выключили свет, чтобы попытаться уснуть; пьяницы к тому моменту уже давно разошлись, но обогреватель громыхал и скрежетал, словно больной артритом носорог, а кровать была настолько неудобной, что Лили только и делала, что вертелась с боку на бок, пытаясь найти хоть какой-нибудь кусок матраса, где было бы можно лежать. Безуспешно.

— Лили, — голос Сева доносился из темноты, и она почувствовала себя как-то странно — жаркое, стрекучее ощущение, словно под кожей вспыхнули колючки. — Хочешь со мной поменяться?

— Что? — она осознала, что говорит шепотом; какая глупость... — Чем поменяться?

— Кроватями. Ты ворочаешься.

— Я тебе мешаю? Извини...

— Я-то и не на таком засыпал — но, может быть, будет лучше, если ты...

— Все в порядке, — сказала Лили. — И с постелью тоже. Просто я... я бы, наверное, сейчас не заснула даже на пуховых перинах царицы Савской.

Она думала — он не ответит. Лежала, свернувшись клубочком, на левом боку, стараясь не обращать внимания на вонзившуюся в ребра пружину. Стоит только пошевелиться — и кровать, должно быть, заскрипит.

Через мгновение она в этом уверилась: Сев поднялся с кровати, и та разразилась целой симфонией скрипов, стонов и повизгиваний. Было слышно, как он перемещался по комнате в темноте; потом открылась входная дверь — внутрь опрокинулась зернистая желтоватая полоска света. Прищурившись, Лили села на постели.

— Что ты...

— Вернусь через пару минут, — он вышел в коридор.

Гадая, что задумал Сев, она включила лампочку между кроватями. Украдкой потыкала пальцем в его матрас — тот оказался ничуть не лучше, чем у нее.

Дверь щелкнула, открываясь; Лили вскинула глаза и обнаружила, что он принес с собой два одеяла — она и представить не могла, зачем; у них уже было, чем укрываться.

— Вставай, — он указал на ее кровать. Не колеблясь, она вскочила на ноги; откинув в сторону постельные принадлежности, он выдернул простыню, обнажая матрас, и расстелил поверх него одеяла. Северус раздобыл для нее наматрасник.

— А твое одеяло где? По справедливости, одно из них твое.

— Мне оно не нужно.

— Нет, так нельзя! Это же сущий кошмар — хоть покрывало возьми... вот, вот так...

Лили подвергла вторую кровать такому же разгрому и подсунула под простыню стеганое покрывало. Эксперимента ради улеглась на свое ложе снова — в таком виде оно оказалось почти приемлемым. По крайней мере, то сонмище пружин ее больше не донимало.

— Просто блестяще, — сказала она; Северус потянулся выключить свет.

— Навряд ли, — откликнулся он и щелкнул выключателем, не дав ей рассмотреть его лицо.

Невольно она задумалась, была ли то импровизация, или он знал этот фокус и раньше.

* * *

31 декабря 1976 года

Северус встал задолго до рассвета. Старая привычка: многолетнее соблюдение школьного распорядка, помноженное на жизнь в подземельях — зябкая сырость так намертво въелась в их стены, что гарантировала пробуждение от озноба. Он оделся, не включая электричество, набросал в темноте коротенькую записку для Лили и сбежал из отеля в поисках места, где можно было бы разжиться кофе. Как оказалось, крошечный магазинчик на углу уже открылся — без сомнения, в расчете на клерков, неотвратимо ползущих на работу в зимних утренних сумерках.

Он расплатился за свежие булочки и два горячих стаканчика — от них пахло остро и ярко; пронес их по холодной улице и поднялся по скрипучим ступенькам, где воняло мокрым ковром. Лили обнаружилась за столом — сидела в убогой гостиничной комнатушке и в свете настольной лампы щурилась над его запиской. Волосы ее спутались, под глазами набрякли мешки; шторы она раздвинула — небо в окне позади было угольно-серого цвета.

— Судя по прогнозу погоды, сегодня должно быть пасмурно и холодно, — сообщил он, положил на стол перед Лили белый бумажный пакет с выпечкой и поставил туда же кофе.

— Какая неожиданность, — она слабо улыбнулась — не поверхностно и небрежно; нет, она определенно казалась утомленной. Зря он позволил ей прошлой ночью настоять, что сойдет и этот отель.

Или, возможно, причина ее усталости — в том, что он скоро заставит ее совершить.

Освободить номер было надо к одиннадцати. До этого времени они оставались в комнате — пили кофе и ели булочки; там пахло так же, как и на лестнице, но хотя бы стоял плюющийся паром обогреватель. Гостиницу он оплатил еще накануне; позволив Лили себя проинструктировать, Северус оставил ключ на столе и вышел из отеля — мимо облупившейся стойки, за которой скучающий мальчишка-портье — как казалось ему, тайком — листал порножурнальчик.

Они выбрались из этой дыры, и вокруг забурлили машины; у многих людей явно был выходной. Довольные лица, смех, веселое оживление — все это составляло сюрреалистический контраст с умонастроением Северуса; словно его чувства отражались на лицах прохожих, как в гротескном кривом зеркале.

Он смотрел на Лили, не отрываясь, следил за тем, чтобы она не удалялась от него дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Если она притормаживала, чтобы пропустить мимо топочущую толпу с покупками, он останавливался тоже; если она обходила велопарковку, автобусную остановку или какое-то дорожное препятствие — Северус огибал его с другой стороны и встречался с ней снова. Первым он прикосновения не инициировал, но она то и дело брала его за руку — он не возражал, хотя лондонские краски и звуки становились от этого еще более причудливо-яркими.

Они кружили по закоулкам Брикстона, пока не нашли тот просвет между кирпичных стен, который вывел их к пустырю. Как он и думал, там никого не было — сюда не доносились даже звуки городского транспорта.

Не желая наткнуться на кого-то из знакомых, они договорились провести большую часть дня в этом доме. Северус не хотел, чтобы Лили прокляла его слишком рано — на случай, если что-то пойдет не так, и ей придется тут же использовать контрзаклинание... ну и вообще — на случай, если что-то пойдет не так. Если это проклятие изобрел Дамблдор, и даже сам Темный Лорд едва смог его снять, то у целителей из Мунго не было на это ни единого шанса. Значит, вся его надежда только на Лили.

Он надеялся, что сумел скрыть от нее этот факт. Ему куда лучше удавалось не повышать чужую самооценку, а разносить ее в пух и прах.

Дождя не было — в этом им повезло: и крыша, и верхний этаж в белом домике наполовину обрушились, подставляя внутренности холодному зимнему небу. Как и предсказывал маггловский синоптик по телевизору в кофейне, канун Нового года выдался облачный и неяркий — словно вокруг остались лишь черный и белый цвета. Пол, по которому они с Лили шли, сплошняком был покрыт сероватой известковой пылью, какими-то обломками, птичьими и крысиными фекалиями, смутными пятнами от чего-то пролитого и прочей антисанитарией.

По сравнению с этим местом тот отель, где они ночевали, мог показаться дворцом царя Соломона. Хорошо, сказал сам себе Северус, что он привел сюда Лили. Когда она вернется к Поттеру, ему останется прекрасное напоминание о том, что он способен привнести в ее жизнь только разную дрянь: угрозу Пожирателей Смерти, неприглядные аспекты человеческой цивилизации, уныние, усталость и необходимость совершать ради выживания то, что меньше всего хочется.

Он сознавал, что ему, скорее, следовало бы где-нибудь ее запереть, а не активно вовлекать в свои планы, всунув в руку волшебную палочку и приказав наложить на него это проклятие. Но она уже не ребенок, и такие последствия — оборотная сторона взросления. Лили вышла замуж, стала матерью, многое пережила, когда пряталась с сыном в убежище; сейчас же Северусу придется преподать ей еще один урок — урок, который он ненавидел всеми фибрами души, тем яростней за его бесспорность: иногда остается только стиснуть зубы и продолжать — просто потому, что так надо.

Либо сегодня она это усвоит, либо отступится и впредь будет пережидать сражения в безопасности. Северус и сам не знал, на какой из двух исходов надеется; не знал даже, надежда на который исход делала его большим эгоистом.

Сегодня Лили надела зеленый свитер. Она смотрелась в нем очаровательно — несмотря на спутанные и потускневшие волосы и синяки под глазами; он, однако, надеялся, что это зрелище не станет для него последним. Как бы он ни притворялся перед Лили, уверенности в успехе Северус отнюдь не испытывал. Ему вспоминался Эйвери, и как Темный Лорд пожал плечами и произнес: "Северус, ты и впрямь не считаешь, что лучше всего будет позволить ему умереть? Стоит ли спасать того, кто не в силах устоять перед проклятием грязнокровки?" И все же — так проще добиться желаемого результата, в этом он был уверен. Когда сегодняшний день закончится, Пожиратели и их приспешники будут испытывать к нему только презрение. Никаких неудобных вопросов, одно лишь отвращение: им не нужен волшебник, который так легко позволит вывести себя из строя той, кого они и за человека-то не считали. За эти почти тридцать лет он твердо усвоил, как слизеринец и как шпион: легкий путь всегда самый надежный. А изводить себя от беспокойства — наоборот, неэффективный.

Они с Лили сидели на старых ящиках; скорее всего, их натащили соседские мальчишки, которые давно использовали этот дом как курилку и место, где можно наклюкаться и на спор все обоссать. Но даже они, очевидно, давно сюда не заходили — сорняки тут чувствовали себя вольготно, и пыль на полу лежала непотревоженная. Северус и Лили вяло ковырялись в холодной еде — по дороге они заглянули в "Теско"; он заставлял себя жевать, телу потребуются силы, чтобы бороться с проклятием. Интересно, подействует ли оно на него сильнее, чем на Эйвери? Причиняет ли проклятие больше боли, если отвращение к себе и так засасывает тебя, словно трясина? Или все зависит от того, насколько проклинающий хочет тебе навредить?

Большую часть дня Лили провела, пытаясь говорить о Хогвартсе — уверенным тоном, так, словно он уже согласился туда вернуться. Как он подозревал, ей хотелось заставить себя поверить в нормальность происходящего. Искушение нырнуть в ее разум и выяснить, что она думала на самом деле, было велико — но он с ним справился.

Он все равно не хотел увидеть в ее мыслях ни мальчишку, ни этого уебка Джеймса Поттера... ни зеленый свет, ни себя самого в маске Пожирателя — как он спас ее от мучительной смерти и смотрел сверху вниз, стоя посреди горящего поля...

Около половины четвертого небо начало темнеть. Невидимое солнце уходило за горизонт; и без того неяркие краски тускнели, пока все вокруг не стало напоминать выцветшую от старости маггловскую фотографию. Лили пошарила в кармане куртки и вытащила ту пустую банку из-под карандашей — собиралась снова вызвать свои звездочки? — но нет, она протянула банку ему.

— Давай, — сказала Лили; ее улыбку было трудно рассмотреть в надвигающихся сумерках, но в памяти его она сияла все так же ясно. — Ты уже пробовал их вызывать?

Пробовал, разумеется, но показывать ей результат Северус не хотел. "Эти чары из той же ветви магии, что и Патронус", — пояснила тогда она — и, разумеется, у него получились точь-в-точь такие звездочки, как у нее, такая же паутина золотистых огоньков. Патронус свой он никогда ей не показывал; конечно, он подозревал, что звездочки не выдадут его так наверняка, как серебристая лань, но рисковать Северус не собирался. Даже если бы все и закончилось только ее удивлением.

— У меня ничего не вышло, — солгал он. На самом же деле заклинание далось ему легко — стоило только вспомнить, как просияла Лили, когда он сказал: "Просто блестяще". Или как ее озарял свет волшебных огоньков, или как она на него смотрела, когда подняла взгляд от фиолетового листка бумаги и сказала: "Потому что ты мой лучший друг". — Я никогда не был так силен в чарах, как ты.

Ее лицо слегка вытянулось от разочарования — ему захотелось немедленно на все согласиться, только чтобы убрать с ее лица это расстроенное выражение; но он придушил свой порыв в зародыше. Лучше уж так, чем Лили, которая его жалеет и чувствует себя виноватой... и в один прекрасный день скажет: "Знаешь, Северус... я и Джеймс..."

Она достала волшебную палочку, и в банке живым светом разгорелись звездочки. Затем закрутила крышку и поставила банку на землю. Они помолчали; в какой-то момент ящик, на котором она сидела, прикочевал так близко, что Лили задевала Северуса ногой всякий раз, как шевелилась — сидеть смирно она не умела.

— Скоро надо будет начинать, — сказал он, глядя на кружащиеся в банке огоньки.

— А можно еще немножко подождать? — спросила Лили почти неслышно.

Северус был способен на многое. Он мог заставить ее наложить на него это проклятие, вынудить провести день и ночь в двух разных, но одинаково поганых халупах... мог даже сказать "нет", хотя она так надеялась, что он воспользуется ее чарами — но всему на свете есть предел, и в его случае пределом был этот ее тихий голос. Так что они подождали.

Когда окончательно стемнело, на улице зажегся свет — где-то там, на другой стороне пустыря. Лили словно окаменела; Северус бесшумно встал, осторожно выглянул из окна — стекло в нем было разбито и торчало из рамы зазубренными осколками. Как и прошлым вечером, это оказался всего лишь уличный фонарь — рыжая лампочка, которая горела на столбе высоко над складами и превращала пустырь снаружи в лабиринт теней.

За годы шпионажа у Северуса развилось безупречное чувство времени, и через час он решил, что уже пора. Здесь становилось слишком холодно, хоть их и согревали наколдованные Лили звездочки. Северус был уверен, что изначально их полагалось прижимать к себе, как грелку — но он скорее согласился бы свихнуться от какого-нибудь проклятия, чем произнес это заклинание и воочию показал ей то, что ни за что на свете не произнес бы вслух.

На этот раз Лили не стала сопротивляться — беспрекословно поднялась и достала волшебную палочку, но так и осталась стоять на месте, молча глядя на него.

— Ладно, — он скрестил на груди руки — почти обхватил себя ими, надеясь, что это можно списать на холод. — Повтори, что ты собираешься делать.

Боже, он разговаривал с ней, как со студенткой. Да она и выглядела, как студентка, что делу отнюдь не помогало. А если она уговорит его вернуться в школу, то будет еще хуже...

— Я накладываю проклятие, затем аппарирую вместе с тобой в переулок за Мунго, — процитировала она, и на лице ее было несложно прочитать, что она думала об этих инструкциях. — Там меня спросят, что случилось, но я отвечу, что не знаю, нападавшего я не видела, произнесенное им заклинание не слышала.

— И ты должна придерживаться этой версии независимо от того, что они скажут и чем будут угрожать, — напомнил он и сам расслышал в собственном голосе жесткие нотки — очевидно, все-таки не удержался. — Доказать они ничего не смогут, а без доказательств...

— ...ничего ужасного они со мной не сделают. Я поняла, Сев, — сказала она. Судя и по лицу, и по голосу, Лили беспокоилась, а не злилась.

— И что дальше? — спросил он, пытаясь подтолкнуть ее, пока она не растеряла запал.

— Если они сами не разберутся, как его снять, я должна взорвать вот это, — Лили достала эрзац-обманку — он изготовил их до поездки в Лондон, взяв за образец один из мерзких товаров близнецов Уизли. По правде говоря, изобретателями они были блестящими... для того, кто не страдал от их жалкого паясничанья на уроках зельеварения на протяжении семи лет — Северуса передергивало от отвращения всякий раз, как он слышал слова "Фред", "Джордж" или "Всевозможные волшебные вредилки".

— ...забаррикадироваться в твоей палате и вылечить тебя сама.

— Все верно, — согласился он. Когда Лили рассказала ему о контр-заклинании — Игноско, — он не смог скрыть брезгливого пренебрежения, но, судя по ее виноватому лицу, она и сама испытывала нечто подобное. "Я прощаю" — Северус был вынужден признать, что в этом определенно чувствовалась рука Дамблдора: изобрести проклятие, которое убивало силой раскаяния и снималось силой прощения — черт бы ее побрал.

— Тогда можем уже начинать, — сказал он, не позволяя себе проявлять никаких признаков недовольства. — Не хотелось бы опоздать.

Лили кивнула. Он невольно задумался, не шла ли она в бой с точно таким же выражением лица — на память приходило лишь то утро перед СОВ; тогда он всерьез опасался, что еще чуть-чуть — и содержимое ее желудка увидит весь Хогвартс.

Они разошлись по грязным доскам в противоположные стороны — Северус осознал, что передвигается предельно осторожно, словно ожидает атаки — какое уместное сравнение. Лили же шла, точно оловянная — будто у нее перестали гнуться ноги и проржавели все суставы.

Наконец она повернулась — зубы стиснуты, на лице угрюмая решимость. Вытянула вперед руку — дрожь в ней была заметна даже с другого конца комнаты; сквозь прореху в крыше в дом падал тусклый, подкрашенный луной свет.

— Контрапассо! — воскликнула она.

И — ничего. Северусу захотелось ляпнуть что-нибудь черствое.

— Думаю, чтобы что-то получилось, надо хоть чуть-чуть этого хотеть, — сообщил он, не в силах справиться с искушением.

Лили уставилась на него; как ему показалось, крепче стиснула свою волшебную палочку.

Тикали долгие мгновения тишины; мгновения небытия. Он смотрел на нее через всю комнату — ее рука с палочкой чуть отстояла от тела. Сквозь заколоченную досками дыру за ее спиной задувал ветер, швыряя пряди волос прямо ей в глаза.

Затем она направила на него волшебную палочку — словно нацелилась ему в сердце; он увидел, как шевельнулись ее губы, но не услышал заклинания — то ли потому, что она его прошептала, то ли потому...

То, что он ощутил, даже не было болью — о нет, ничего столь примитивного; это было раскаяние сразу за все, что он когда-либо натворил, спрессованное в тугой мучительный комок; все, за что он себя ненавидел; все, чего ему не следовало делать; все, что он должен был остановить, от чего должен был отказаться — или наоборот, пойти и сделать; все, что он не должен был думать, желать, чувствовать, чему не должен был верить... Горе, вина, угрызения совести — они и так всегда были рядом, на дне сердца, на краю сознания — незваные, непризнанные, но отрицать их больше было нельзя, и сквозь него словно хлынуло пламя...

Это не заняло и мгновения — и вместе с тем происходило медленно, постепенно, начинаясь как искорка и поднимаясь, чтобы его поглотить — обжигая вены, расплавляя кости, вливаясь в кровоток...

Ему послышалось — где-то вдалеке кто-то всхлипывает и зовет его по имени.

Глава 11

В Мунго было шумно и царил хаос. А еще там было куда хуже, чем в отделении неотложной помощи в больнице Святого Иосифа, где по дороге к палате Лили отделалась лишь локтем в ребра и отдавленными пальцами на ногах; Северус тогда вошел в комнату, где лежало тело мистера Снейпа, а она осталась снаружи с его матерью — безмолвной и отчужденной.

В Мунго было куда хуже потому, что на сей раз она стояла в коридоре перед палатой Северуса.

Перепачканная сажей — больной мальчик рыгнул черным дымом прямо ей в лицо — и вспотевшая, Лили чувствовала себя липкой и обваленной в какой-то посыпке. А еще у нее заледенели пальцы, а живот крутило и дергало, как бывает, когда еще пара мыслей — и тебя точно стошнит. Перед глазами все стояла та картина — этот ужасный, поросший сорняками дом, и Сев на другом конце комнаты падает на колени, и его отстраненное, бесстрастное из-за окклюменции лицо мгновенно преображается — так, словно кто-то распустил гобелен, потянув за свободную нить, — преображается, и...

Дверь в палату Северуса с силой распахнулась, и в коридоре появился молодой целитель в очках, ничуть не похожий на Джеймса. Он огляделся по сторонам — видно, искал кого-то; потом заметил Лили, и на его озабоченном лице мгновенно вспыхнуло облегчение — но и беспокойство все равно осталось. Лили кинулась к нему так поспешно, что он и шагу не успел ступить, и едва не столкнулась с какой-то женщиной — воняющей серой, в кресле-каталке и с бревнами вместо ног.

— Что? — выдохнула Лили и, споткнувшись, затормозила перед целителем. — Что случилось?

— Целительница Джетрис... — начал он, утирая лоб.

— Что ты с ним сделала? — рядом с ним словно из ниоткуда появилась женщина с закрученной на затылке косой; очевидно, старшая целительница. Она выглядела раздраженной, уставшей и, судя по взгляду, была слегка не в себе.

Лили снова вспомнился Северус — как он слепо цеплялся за нее посреди того окаянного дома, и из него еле слышным потоком лились слова — признания, она точно знала... Лицо его исказилось от раскаяния и боли — это и впрямь было мучительно, угрызения совести преображались из эмоции в физическое ощущение, и если заклинание накладывалось с достаточной силой... если жертва чувствовала себя очень виноватой...

— Ничего, — отрывисто сказала она, благодаря все звезды на свете — как небесные, так и наколдованные — что эти люди не знали ее достаточно хорошо, чтобы распознать вранье. — Я просто тут стояла и ждала...

— Я о проклятии на том мальчике, — сердито отвечала целительница.

— Целительница Джетрис хочет сказать, — торопливо встрял очкастый, — что если ты можешь что-то рассказать нам об этом проклятии — хоть что-нибудь, что угодно...

— Я рассказала все, что знала, — солгала она со всей возможной убедительностью. Судя по лицу Джетрис, цена ее усилиям была не больше двух кнатов.

— Возможно, ты... что-нибудь вспомнила, — настаивал целитель. Его большие глаза с мольбой смотрели сквозь линзы. Они, конечно, догадались, что проклятие наложила она — разумеется, они догадались. О, Лили готова была рассказать им все детали, умолять, чтобы ей разрешили все исправить, но Сев выразился недвусмысленно — это было невозможно, слишком многое зависело от...

— Нечего мне вспоминать, потому что я ничего не знаю, — сказала она — на глаза наворачивались слезы.

— Иди за мной, — скомандовала Джетрис; голос ее звенел от злости. Она схватила Лили за руку и затащила в палату — вокруг больничной койки хлопотали трое, переговаривались невнятно и на повышенных тонах; от их голосов пространство вокруг словно съеживалось, вызывая легкую клаустрофобию. Палата была на двух человек, но одна из коек пустовала, а на второй лежал Северус...

Лили замерла, словно пришпиленная к месту. Когда его забирали целители, он уже задыхался, бился в конвульсиях, бормотал вполголоса — больше не цеплялся за нее, повторяя что-то шепотом, как это было в том полуразрушенном доме. Сейчас же он извивался и метался, тело его выгибалось дугой и рвалось вверх, пытаясь приподняться с кровати, к которой он был привязан — веревки опутывали запястья и тянулись по предплечьям. На глазах у Лили целитель наколдовал широкий ремень — тот с шипением обхватил Сева поперек груди и притянул назад, к матрасу; второй ремень зафиксировал ноги.

Северус будто пытался перекричать целую шумную комнату — так громко он говорил; бесконечный поток слов, череда преступлений, люди, которые умерли из-за его слов, его зелий, его заклинаний и придуманных им планов — она знала этих людей, она расслышала знакомые имена...

Один из целителей взмахнул палочкой и размашистым движением набросил на кровать бледную светящуюся сеть. Падая, она искрила и трещала — словно взорвавшийся фейерверк, а потом побледнела и исчезла — и Северус затих. Он продолжал метаться в своих путах, но совершенно беззвучно, и его затравленный и невидящий взгляд был устремлен в потолок, а губы все так же шевелились.

— О Боже, — прошептала Лили, чувствуя, как слезы ползут по щекам холодными щиплющими дорожками.

— Теперь ты видишь? — требовательно спросила целительница Джетрис; лицо ее побагровело от гнева. — Видишь, что происходит? Понимаешь, почему ты должна напрячь память и рассказать, что это было за проклятие?

— Тебе за это ничего не будет, — поспешно заверил Лили целитель в очках. — Мы лишь хотим ему помочь, и все, только чтобы ему стало лучше... все строго конфиденциально — верно, целительница Джетрис?

Судя по выражению лица его собеседницы, больше всего ей хотелось отправить Лили на больничную койку вместо Северуса, но она лишь рявкнула:

— Да, полная конфиденциальность, если расскажешь, что ты с ним сделала. Если же нет...

Лили не могла говорить; не могла посмотреть им в лицо; не могла отвести взгляд от Сева. Она зажала рот руками — по пальцам ее потекли слезы.

— Ты что, не понимаешь? — Джетрис едва не срывалась на крик. — Это не просто наведенное безумие — заклинание заставляет работать на пределе его тело, сердце и мозг; оно может даже довести до истощения его магическое ядро, и если мы не разберемся, как...

Дверь распахнулась, бабахнув о стену, и в палату ворвалась мать Северуса.

Лили почувствовала, что все ее внутренности испарились из тела сквозь пятки.

— Извините, — целительница обернулась к вошедшей, — посторонним сюда нельзя... — и только тогда по-настоящему разглядела посетительницу — длинные черные волосы и лицо, так похожее на лицо ее сына. Миссис Снейп молча уставилась на Джетрис, и в этом ледяном взгляде без труда читались тысячи невысказанных оскорблений.

— Если посторонним сюда нельзя, — поинтересовалась мать Сева тоном столь же холодным и жестким, как лондонские улицы за окном, — то что здесь делает эта девочка?

Волшебная палочка указала на Лили — правда, та все равно не могла двинуться с места, а внутренности ее уже испарились, так что она не ощутила ничего нового; вообще ничего не ощутила.

Джетрис неприязненно уставилась на Лили.

— Мы пытаемся выведать у нее, что она с ним сотворила, — прорычала целительница.

Миссис Снейп прищурилась.

— Это твоя работа? — и она ткнула волшебной палочкой в Северуса — тот извивался в удерживавших его путах, и в глазах его было безумие, а на лице — невозможное, мучительное раскаяние.

Лили ничего не сказала. Она не могла...

Миссис Снейп развернулась к Джетрис.

— И вы не в состоянии снять такое простое заклятие? Наложенное студенткой? — она требовала ответа с недоверчивым отвращением. — И я должна поверить, что в больницах может работать настолько некомпетентный персонал?

— Это не простое заклятие, — возразила целительница; ее пальцы стиснулись на рукояти волшебной палочки.

— В самом деле? Значит, я должна поверить, что какая-то жалкая шестикурсница способна наложить проклятие, которое не может ни идентифицировать, ни снять целая команда профессиональных целителей?

Сквозь охвативший ее ужас Лили не могла не признать, что прозвучало это на редкость здраво.

— Я... она... — Джетрис путалась в словах, и Лили невольно прониклась сочувствием — в конце концов, та лишь пыталась выполнить свою работу. И, кроме того, это действительно сделала Лили; она знала, как все это прекратить (по крайней мере, в теории — Боже, только бы Северус не ошибся...), и на самом деле ей было отнюдь не шестнадцать.

— Но она же явно лжет! — воскликнула наконец Джетрис — в ее голосе отчетливо слышалось раздражение собственной беспомощностью.

— Я узнаю у нее правду, — произнесла миссис Снейп таким тоном, что Лили подумала — лучше бы там стоял Волдеморт. Джетрис уже собиралась что-то возразить, но ее собеседница ткнула в сторону двери волшебной палочкой: — Уходите. И заберите своих помощников. Мне нужно сосредоточиться.

"Должно быть, она училась на Гриффиндоре", — подумала Лили, потому что целительница не отступилась — хотя, вероятно, упорствовать лучше не стоило.

— Я не могу вам позволить...

— Я мать этого мальчика, и я хочу, чтобы целители оставили его в покое. Прямо сейчас, — сказала миссис Снейп, не опуская волшебной палочки. — Это мое право.

Судя по бессильному гневу на лице Джетрис, так оно и было. Один из помощников прошептал ей что-то на ухо — казалось, она вот-вот разрыдается от ярости.

— Мы еще вернемся, — еле выдавила целительница и уже почти убралась из палаты вместе с помощниками, но на пороге все-таки задержалась, обернулась и одарила миссис Снейп взглядом, полным такой жгучей неприязни, какую эта ведьма, должно быть, постоянно вызывала у окружающих. Но та ничего не заметила, потому что смотрела на Лили.

Вроде бы Северус как-то рассказывал, что его мать тоже умеет проникать в чужое сознание? Вот черт.

Дверь закрылась, и они остались в палате одни — только сходящий с ума Сев, его мать, наставившая на Лили волшебную палочку, и Лили, не сводящая глаз с наставленной на нее волшебной палочки.

— Ты мне все расскажешь, — сказала миссис Снейп негромко и зловеще — и взгляд ее казался таким же непоколебимым, как черная металлическая стена в километр высотой и полкилометра толщиной. — И немедленно.

Лили чуть не посмотрела ей в глаза, но в последний момент все-таки успела перевести взгляд на волшебную палочку. Я не могу позволить ей заглянуть мне в голову. Она знала, что соврать матери Северуса не получится, так что выбора у нее по сути не оставалось.

— Я пытаюсь спасти ему жизнь.

Миссис Снейп заговорила не сразу.

— Таким способом? — спросила наконец она, явно не веря своим ушам — что Лили действительно способна на такой идиотизм; что кто угодно способен на такой идиотизм; что такой идиотизм вообще способен существовать. Лили ее прекрасно понимала.

— Это был его план, — созналась Лили, ненавидя все человечество, кроме Сева, который всего лишь не хотел снова стать Пожирателем. Потупившись, она смотрела на него; Северус метался по кровати, пытался вырваться, но веревки держали крепко... от них же, наверное, синяки останутся... Его глаза, незрячие и безумные, были широко распахнуты, а губы все еще шевелились, хотя наложенное целителем заклинание и заглушало льющийся поток признаний, эту бесконечную литанию...

— Его план, — повторила миссис Снейп все с той же недоверчивой интонацией. — Он планировал собственную госпитализацию?

— Он планировал, чтобы я помогла ему загреметь в больницу, — сказала Лили; похоже, что замужество за одним из Мародеров основательно размягчало мозги, поскольку уже через какую-то секунду она ощутила у горла волшебную палочку миссис Снейп — кто бы мог подумать, что в ее возрасте можно так быстро двигаться... Это лицо — оно словно приковало к себе взгляд Лили, и ее затянуло в эти черные глаза, такие же, как у Северуса, только пустые — у Сева никогда не было таких пустых глаз, даже когда он пользовался окклюменцией — и она падала в темный тоннель, летела сквозь него, а рядом вспыхивали воспоминания — Джеймс зеленый свет смех Северус Гарри...

"Нет", — подумала Лили — и вдруг раздался приглушенный хлопок, и тоннель пропал, и она крепко зажмурилась, прижимая руку к груди; тепло оттуда постепенно уходило — так, словно она держала Гарри еще секунду назад, а теперь он исчез, и...

В палате было тихо — только металлически поскрипывала старая больничная кровать, на которой метался привязанный Северус.

— Где он? — очень странным тоном спросила миссис Снейп; возможно, что странного там было только одно — то, кто именно эти слова произнес; в них звучало что-то, похожее на панику.

Лили открыла глаза. Как оказалось, она заставила мать Сева отшатнуться — та стояла от нее в нескольких шагах и прижимала к груди левую руку, словно копируя увиденное воспоминание; в другой руке ведьма по-прежнему сжимала палочку и смотрела на Лили — без прежней отстраненной ненависти, но так, что не хватало слов, чтобы это описать.

— Кто именно? — вопрос прозвучал хрипло, словно она упала и пролетела сотню метров, и от этого задыхалась, а сердце колотилось в груди.

— Ребенок, — сказала миссис Снейп.

Лили моргнула. Увидела краешком глаза, как бьется в конвульсиях Северус.

— Его больше нет, — ответила она наконец.

Миссис Снейп не шелохнулась — только взгляд ее все скользил и скользил по лицу Лили; возможно, она тоже подумала — как и мама когда-то — что ребенка может больше не быть по самым разным причинам.

— Я потеряла его, — сказала Лили. — Но Северуса я не потеряю.

Если она и ждала какой-то явной реакции на свои слова, то ошиблась. Было очень тихо, и в этой тишине у нее колотилось сердце, а миссис Снейп смотрела на нее.

— Тогда, возможно, тебе больше не стоит накладывать на него проклятия, — сказала наконец мать Сева. В ее голосе не было ни намека на дружелюбие — как, впрочем, и убийственной злобы; одна лишь отстраненная неприязнь.

Лили кивнула — совсем чуть-чуть.

— Это здешние целители настолько некомпетентны, или проклятие куда серьезней, чем можно от тебя ожидать?

— Второе, — ее голос был похож на карканье вороны.

— Ты можешь его снять? — впилась в нее взглядом миссис Снейп.

— Я знаю контрзаклинание.

— Я спрашивала не об этом.

— Знаю, — сказала Лили.

Миссис Снейп даже переменилась в лице — и его выражение отнюдь не потеплело.

— Тогда вперед, — скомандовала она с металлическими нотками в голосе.

Заставив себя отлепиться от стены, Лили вытащила палочку; затем набрала в грудь воздуха и задержала дыхание, погружаясь глубоко в себя — ей нравилось думать, что именно там, в этом внутреннем источнике, начиналась ее магия. Она позволила волшебному потоку устремиться вниз, по руке, чувствуя, как он втекает в кончик палочки, и прошептала:

— Игноско.

Но ничего не произошло. Она уставилась на Сева — тот лежал парализованный, и это долбаное прощение все никак его не отпускало — и мечтала заорать, но внутри не осталось ни голоса, ни мыслей. Только беспомощность, отчаяние и вина, чудовищная, всепоглощающая вина, такая же страшная, как угрызения совести, что душили Северуса...

— Жаль, — сказала миссис Снейп абсолютно ледяным тоном, — что твоя попытка наложить это проклятие не увенчалась аналогичным фиаско. И жаль, что этот воистину ошеломляющий успех не повторился снова.

Она поймала Лили за запястье, но не сделала никакой попытки развернуть к себе, только цепко сжимала руку, и тонкие ее пальцы напоминали когти. Голос миссис Снейп понизился до жгучего шепота:

— Пока мой сын жив, ты в безопасности. Но если он умрет — ты пожалеешь о том, что родилась.

А затем она отпустила Лили и распахнула дверь палаты настежь. Было слышно, как она отрывисто рявкнула на кого-то в коридоре:

— Ладно, можете вернуться и заняться реализацией возникших у вас идей — не то чтобы я ожидала, что их будет много.

Ответ Джетрис приглушила раскачивающаяся на петлях дверь.

— Что она рассказала? — требовательно спросила целительница.

— Если бы я хотела, чтобы вам стало известно содержание нашего разговора, вы бы остались в комнате. Достаточно сказать, что я была права: ничего путного она вам не сообщит.

Вероятно, миссис Снейп была бы раздосадована, если б узнала, что ее слова вовсе не расстроили Лили — потому что расстраиваться дальше ей было просто некуда. Она стояла рядом с койкой Северуса, и не могла думать ни о чем, кроме страдальческой гримасы на его лице, и не могла чувствовать ничего, кроме горечи поражения.

* * *

Лили прислонила голову к стене — она сидела в приемном покое, напротив того коридора, что вел в палату Северуса. Такого гама она в жизни не слыхивала, даже в тот вечер на четвертом курсе, когда Гриффиндор выиграл Кубок по квиддичу, и Сириус запустил фейерверки, превращавшие в лам всех, на кого попадали конфетти. (Кстати о ламах: ей показалось, что она расслышала характерное блеяние.) Помнится, отец никогда не хотел дежурить в канун Нового года — слишком много в этот день поступало пациентов с травмами... маги, похоже, их превзошли, изобретая такие способы себе навредить, какие магглам и не снились...

Все вокруг стало бесконечно далеким — словно она прошла сквозь заглушающее заклятье, и оно прилипло к ней, как паутина.

Она приоткрыла глаза, что оказалось ошибкой — в частности, потому, что стены в Мунго были окрашены в мятно-зеленый. Сам по себе он, конечно, успокаивал, но на таком фоне снующие туда и сюда целители в лаймово-зеленых халатах вызывали тошноту. (И кто только додумался до такой цветовой гаммы? Тут же пять этажей больных!) На рукав Лили, трепыхаясь, спланировало что-то рыжее... перья — по соседству с ней сидела жертва неудачной трансфигурации: женщина, на плечах которой красовалась голова оранжевого фламинго... весьма ошалевшая голова, от которой пахло зоопарком. На другом конце приемного покоя какого-то мужчину тошнило радужной жидкостью; между колен у него стояло ведро, а рядом — целитель, который между приступами задавал ему вопросы.

А под боком у этого мужчины сидела мама Северуса и пристально смотрела на Лили.

Терпеть это было, мягко выражаясь, неприятно. Особенно с учетом того, что их окружали жертвы разных гадких заклятий — еще вдохновится чем-нибудь увиденным... но нет: один взгляд в глаза миссис Снейп — и становилось ясно, что той подвластна такая магия, рядом с которой все эти чары покажутся балаганными фокусами, и если отделаешься головой фламинго и радужной рвотой — можешь считать себя редкостным везунчиком. Миссис Снейп не убрала свою волшебную палочку — так и прижимала ее рассеянно кончиками пальцев, не сводя глаз с Лили.

Это было страшно. До жути. В тот день на похоронах внешность вдовы, конечно, нервировала — по плечам ниспадает вуаль из тончайшего кружева, лицо безмятежно, как сама смерть — но она выглядела ряженой... сумасшедшей, но безвредной.

Что ж, безвредной мать Сева больше не казалась. А эти темные и недобрые глаза... она словно чего-то ждала — в них легко читалось: "Пока что с тобой все в порядке, потому что я решила, что с тобой будет все в порядке... пока что".

Лили подняла взгляд на циферблат — до полуночи оставалось всего тридцать минут. С того момента, как она доставила Северуса в больницу, прошло уже несколько часов.

Миссис Снейп еще долго оставалась в палате Сева; Лили же оттуда выставили, она шагала по коридору, как сомнамбула, и с нее не спускали глаз двое в оранжевых униформах со значками охраны. Целительница Джетрис рассказала им что-то вполголоса, сердито размахивая руками, и одарила Лили таким взором, который заставлял усомниться в том, что Северус был прав, и без доказательств ей ничего не сделают.

Но он заверял, что она справится. Был уверен, что она сумеет ему помочь...

И надо же было настолько ошибиться. Горло перехватило от горького осознания, что она так чудовищно его подвела — все испортила, и теперь ему плохо. Из-за нее. Нельзя было с ним соглашаться — и неважно, что он излучал такую авторитетность, что и возразить казалось почти немыслимым. Сейчас, когда на нее больше не действовали ни его проницательный взгляд, ни властный голос, Лили не могла не думать — отчего Северус сам не научил ее какому-нибудь заклинанию? Чтобы отправить его в больницу и обеспечить то самое твердое алиби, на котором он настаивал? Да, в арсенале Ордена были в основном защитные чары и контрзаклинания — и да, от Ступефая спасал банальный Эннервейт, — но Сев же наверняка знал другие заклятия... опасные, но не смертельные...

Впервые ей пришел в голову вопрос: так какого же черта Дамблдор придумал это заклинание, и более того — всячески его пропагандировал? Светлая магия не должна такого делать — она должна защищать, исцелять и оберегать, а не доводить людей до того, что они умирают от раскаяния.

Рядом с локтем деликатно кашлянули — словно подала голос овца с вершины далекой горы. Целитель — тот самый, в очках.

— Ты еще не проголодалась? — спросил он вежливо.

Лили не знала, отчего он с ней так доброжелателен. Она заслуживала того, чтобы ее заперли на замок, а не кормили бутербродами. Так и не ответив на его вопрос, она спросила:

— Как Северус?

Очкастый целитель замешкался.

— Пока что держится, — сказал он наконец. — Но трудно сказать, как долго еще... ты точно ничего не хочешь?

Хочу вернуться на пятьдесят лет назад и прибить Волдеморта нахрен, чтобы все это было не нужно.

— Точно.

Он ушел. Лили осталась — ненавидеть себя и ежиться от ползущих по спине мурашек... казалось, ее кожа сама была готова уползти куда угодно, лишь бы оказаться подальше от пристального внимания миссис Снейп. Ведьма не сводила с нее глаз — точно палач, которому не терпится поскорее приняться за преступника номер один из своего списка...

Она почти ожидала, что в отделение недугов от заклятий вот-вот ворвется Люциус Малфой... или, возможно, сам Волдеморт — точно так же, как там появилась мама Сева — но ничего не происходило; контрзаклинание не удалось, Лили просто сидела в приемном покое, и будущее казалось беспросветным.

Она поерзала на сиденье — в кармане звякнули обманки Северуса. Надо было предпринять еще одну, последнюю попытку; Лили прождала весь вечер, и дальше тянуть не стоило.

В его палате постоянно находились уже не пять целителей, а всего двое — Джетрис и тот ее помощник в очках. Остальные трое появлялись только тогда, когда их вызывали... сейчас, например, оттуда выскочила юная блондинка, промчалась через коридор и исчезла за дверями отделения. Лили следила за палатой Северуса уже давно и знала, что остальные временные ассистенты тоже были где-то заняты. Значит, в комнате оставались всего двое — Джетрис и тот очкастый. Нужно было дождаться, пока и они оттуда выйдут — в крайнем случае, наверное, придется обойтись вариантом, когда там останется кто-то один... а когда палата опустеет — надо будет еще и улучить удобную минуту, чтобы взорвать обманку в приемном покое. И шансы на то, что эти два условия так удачно совпадут, были ничтожно малы.

Ах, если бы только миссис Снейп не взирала на нее, словно Сфинкс.

Лили один за другим перебирала в голове планы, как лучше активировать обманку, и отметала их один за другим. Северус говорил, что ее надо бросить на пол, и она сама отбежит в сторону и взорвется, выпуская клубы дыма и отвлекая на себя общее внимание. Всего обманок было три, и Лили рассовала их по карманам — но для активации ей требовалось, чтобы в эту секунду на нее никто не смотрел. После стольких часов впустую охранники следили за ней уже не так зорко — один ушел выпить чаю, второй отвлекся, успокаивая женщину, которая билась в истерике и все вопила про "ушки Дэви"... но была еще миссис Снейп, эта ужасная, злобная женщина. Она что, даже не моргала?

Напряженная и прямая, из палаты Северуса вышла целительница Джетрис и, словно оловянный солдатик, промаршировала к стулу миссис Снейп. Мама Северуса повернулась к ней буквально на секундочку, и...

Лили извлекла из кармана первую обманку, активировала ее и опустила на пол, притворившись, что хочет почесать ногу. Миссис Снейп заговорила с Джетрис и поднялась со стула, но тут ее внимание снова обратилось на Лили, а глаза сощурились — она что, заметила даже такое движение? Кажется, да, старая... ведьма. Не прекращая слежки, она беседовала с целительницей и мешала запустить вторую обманку — но Лили все равно включила ее, не доставая из кармана... Северус говорил, что обжечься можно, только если она взорвется прямо в руках...

Слева что-то грохнуло, но это был еще не детонатор; та истеричка атаковала охранника и целителя — их лица поросли зеленым луком от какого-то заклятия; еще двое целителей поспешили туда с палочками наперевес, и Лили активировала в левом кармане третью обманку...

БАБАХ. От взрыва тряхануло весь этаж — первая обманка наконец-то сдетонировала в противоположном конце комнаты. Туда кинулась добрая половина приемного покоя — включая Джетрис и миссис Снейп — и облако угольно-серого дыма, словно волна, покатилось по коридору, затмевая свет ламп — а затем грохнуло во второй раз, и облако затрещало и выросло, накрывая все помещение, зашипело, испуская красные молнии, которые били в разные стороны, закручиваясь заостренными спиралями. Послышались крики, кое-кто пригибался и прятался за мебелью...

Лили швырнула к противоположной стене вторую обманку — та угодила прямо в ведро, куда рвало того человека, и сдетонировала секундой позже, окатив полкомнаты радужными полупереваренными ошметками, а потом поднялось еще одно облако чада. Кинувшись к палате Сева, Лили бросила на пол третью обманку — прямо посреди приемного покоя — и побежала сквозь дымные клубы, оставляя за спиной грохот взрывов и треск молний; затем нырнула в сторону, уворачиваясь от целителя в очках — тот как раз выскочил из палаты, угрожающе тыкая во все стороны волшебной палочкой; очки его перекосились, словно он споткнулся и не успел их поправить.

Целитель стоял прямо у нее на пути... она двинула его в спину, толкнула в ту сторону, где бушевал хаос, метнулась в пустую комнату, захлопнула за собой дверь, и, торопясь, обрушила на нее шквал заклинаний. Вспыхнул магический щит, щели вокруг дверной коробки заполнились свинцом, а в центре проема появились две скрещенных металлических перекладины — Лили давно усвоила, что лучше не полагаться только на магию, а трансфигурировать во что-то более прочное то, что легко ломается; но на всякий случай все равно наложила Коллопортус.

Забаррикадировавшись таким образом, она приступила к звуку: сначала заклятие недосягаемости, потом навесить на вход дополнительный полог из охранных и заглушающих чар — дерево вспыхнуло паутиной разноцветных заклинаний, и на сетчатке глаз словно отпечатались яркие точки.

Все это заняло у Лили не больше пяти секунд. Волдеморта эти препятствия не остановили бы; оставалось только надеяться, что для миссис Снейп их хватит.

Затем она повернулась к Северусу и развеяла заглушающие чары над его постелью.

— ...она висела над столом и умоляла меня ее спасти, но я не мог, о Господи, я не мог...

— Сев? — прошептала она; слова лились из него бесконечным мучительным потоком, так громко, что у нее заныли уши; голос его скрипел, как несмазанное колесо. Она опустилась на колени рядом с больничной койкой и потянулась взять его за руку.

Одно прикосновение — и Северус сдавленно вскрикнул, а глаза его закатились. Лили услышала шипение — ноздрей коснулся запах паленого — отдернула руку и увидела на его ладони пять ожогов, точь-в-точь повторявших ее пальцы размером и формой.

Глубоко в горле ощущался вкус подступающей рвоты; она зажала рот ладонью.

— Лили?

Сквозь слезы она видела, что он пытается сфокусировать на ней взгляд — его лицо было таким отчаявшимся, открытым и беззащитным, таким безнадежно-опустошенным, что у нее перехватило дыхание, и что-то внутри словно откликнулось эхом — такой силы была эта эмоция...

— Я здесь, Сев, — она держалась за холодную перекладину больничной кровати, не смея к нему прикоснуться. — Я здесь.

Привязанные руки дернулись — словно Северус хотел до нее дотронуться; тело его напряглось — он все тянулся и тянулся к ней, не замечая, что не может даже пошевелиться, а взгляд был прикован к ее лицу.

— Я ненавидел его, — прошептал он. — Мальчика, твоего сына — я его ненавидел...

Лили моргнула. Онемев, она сидела и слушала эту хлынувшую из него череду признаний — все, что копилось год за годом, все, что крутилось вокруг Гарри... как он унижал мальчика и изводил придирками, добивался, чтобы его исключили вместе с друзьями — из школы, из команды по квиддичу — и третировал их на занятиях; бесконечная вереница мелких издевок... А в сердцевине всего этого — отвращение, столь сильное, что оно вгрызалось в кости и снедало Северуса по ночам... такое же неутолимое, как все, что он испытывал к Мародерам; как все, что он когда-либо испытывал к самому себе.

— ...и это был я, он поэтому пришел за тобой, Темный Лорд, из-за пророчества; его источник — это я, я рассказал ему, я не знал, что это о тебе, и я его умолял — просил за тебя, не за него и не за мальчика — только за тебя, спасти тебя, пощадить тебя, и он пообещал, но я ему не поверил — побоялся, что он лжет, и я пошел к Дамблдору, и он сказал, что спрячет тебя, если я дам ему что-то взамен...

Отойди, глупая девчонка...

Лили снова зажала рот рукой — ее била крупная дрожь.

Волдеморт вернулся, и Северус снова стал Пожирателем Смерти, и люди снова гибли у него на глазах. Он передавал врагу информацию — и члены Ордена платили за это жизнью. Он убил Дамблдора, а потом стал директором и смотрел, как Пожиратели Смерти пытают учеников, наказывая их за непослушание.

И наконец он поведал ей то, что Дамблдор скрывал от него все эти семнадцать лет — насчет Гарри. Что Гарри всегда ожидала смерть.

Он рассказал ей, что он, Северус, так и не дожил до конца второй войны. Не знал, чем все закончилось и спасся ли Гарри. Не смог уберечь мальчика, как ни пытался.

Откуда-то сзади доносились глухие удары. Показалось?.. Или так стучит ее сердце?

Слезы капали с подбородка — текли по шее и, похоже, впитывались в воротник, но Лили уже было все равно. Упавшая слезинка приземлилась на ладонь Северуса — просияла золотым, скатилась по большому пальцу и исчезла из вида.

— ...все, что я делал, я делал только ради тебя, но этого всегда было мало, слишком мало, чтобы исправить то зло, что я на тебя навлек...

Лили закрыла глаза — слезы все еще текли. Эхом отдаваясь в голове, из прошлой жизни до нее донесся голос Дамблдора:

"Контрапассо — очень интересное заклинание. Полагаю, ты знаешь, что такое Круциатус и что лучше всех он получается у тех, кто хочет причинить боль? Контрапассо получается лучше всех у тех, кто хочет простить. Но помни, Лили: невозможно простить другого, пока не научишься прощать себя..."

Сколько лет уже они так существуют — она и Сев... все они — разделенные враждой, страхами и подозрениями... Северус... Джеймс, Сириус и Ремус... те, кто умер, те, кто остался жить... те, кто остался в живых, хотя должен был умереть — и те, кто умер, хотя должен был жить...

Чем все закончится на этот раз? Придется ли ей снова прижимать ребенка к груди, зная, что она вот-вот умрет, и всей душой сожалеть о том, что не сказала и не сделала? Снова отчаянно желать, чтобы настоящее каким-то чудом стерлось и отыгралось назад? Мечтать вернуться, чтобы исправить свои ошибки?

Лили почувствовала, как в ней поднимается нежная и легкая сила... из самых глубин — ей нравилось фантазировать, что именно там начиналась ее магия, хоть это и была неправда... сила светлая и чистая, как утро после жесточайшей грозы, когда деревья стоят мокрые и потрепанные, непросохшая земля измолочена дождем, и светит прекраснейшее солнце.

Контрзаклинание к Контрапассо было вовсе не Игноско. Ей следовало догадаться.

— Северус, — произнесла она отчетливо. Грохот стал еще громче. Северус взглянул на нее — он все время на нее смотрел, и от его окклюменции уже давно не осталось и следа. Удерживавшие его ремни как-то незаметно растворились, а наложенные чары — пропали.

Лили позволила ощущению легкости заполнить себя — потянулась вперед, прикоснулась к его лицу, и кожа ее была прохладной и больше не обжигала. Он накрыл ее руку своей — пальцы кольцом обхватили запястье; она прижала к его щеке свободную ладонь — по пальцам скользнули мягкие, чуть влажные волосы. Их взгляды встретились; его глаза казались черными и древними.

— Я тебя прощаю, — сказала она, вкладывая в эти слова все свое существо.

Северус не шевелился. Потом он выдохнул; от ветра у нее колыхнулись волосы — это спало проклятие... точнее, взлетело — взмыло в воздух, на мгновение сплелось в сияющую звездчатую сеть... взорвалось, и в глазах у Лили заплясали серебристые точки.

А затем дверь палаты развалилась, осыпав щепками комнату, и внутрь ворвалась команда целителей с палочками наголо.

— Черт возьми, в чем дело? — гневно вопросил Северус, пытаясь сесть на постели — Лили ухватила его за плечо, не давая повалиться лицом вниз на боковую перекладину кровати. — Ну? Или у вас принято так врываться к больным?

— Что?.. — разинув рот, вытаращилась на него целительница Джетрис. — Что?..

Северус ухитрился презрительно фыркнуть. Разумеется, до своих обычных стандартов он не дотягивал — так, лишь бледная тень — но Джетрис понятия не имела, как он фыркал в свои лучшие дни.

— Безнадежны, — констатировал Северус — и добавил, заметив, как встревоженные целители с подозрением косятся на Лили: — Если кто-то из вас, безмозглые ничтожества, или ваших кретинов из отдела магического правопорядка вздумает тронуть Лили хоть пальцем — я возьму датчик честности и устрою этому болвану такое, что он даже жертвам вашего лечения позавидует.

А затем он потерял сознание. Лили пошатнулась под его тяжестью — двое мужчин-целителей тут же поспешили к ним на выручку.

— Что ты сделала? — вопросила Джетрис, уставившись на бессознательного Сева; целители осторожно укладывали его назад на постель. — Что ты с ним сделала?

— А на что это похоже? — спросила Лили. Она совершенно вымоталась — у нее болела голова, пульсировала, как если бы она слишком долго работала над созданием новых чар или пыталась обойти какое-нибудь особо трудное заклятье. Но на этот раз ничего такого не было; как только она поняла, что делать, все стало очень легко...

— Похоже, что ты сняла проклятие, которое сама же и наложила, — сказала целительница упрямо.

— И теперь вы можете начать лечение, — Лили это уже надоело.

— Что же, — Джетрис сердито зыркнула на нее из-под нахмуренных бровей — ей явно хотелось превратиться в сотрудника отдела магического правопорядка, чтобы бросить Лили в Азкабан, а потом взять датчик честности и сотворить с ней нечто невообразимое. Затем целительница перевела взгляд на Северуса — тот лежал без движения на своей невысокой подушке. — Значит, ты можешь идти, чтобы мы наконец занялись делом.

— Да уж, конечно — учить вас вашему делу она точно не нанималась, — сказала миссис Снейп откуда-то сзади — да не просто откуда-то, оказывается, она стояла прямо у Лили за спиной. По позвоночнику побежали мурашки — кожу чуть не свело, когда миссис Снейп легко коснулась палочкой ее плеча.

— Пошли, — сказала она. — Позволим здешним целителям продемонстрировать хоть какие-то умения.

Лили с надеждой взглянула на Северуса в последний раз, но тот все еще был без сознания. Лицо его казалось изможденным — ей почудилось, что на нем проступают черты тридцативосьмилетнего Сева... возможно, что только почудилось.

Чувствуя себя так, словно ее ждет виселица, но почти слишком уставшая, чтобы об этом думать, Лили вышла из палаты Сева вслед за его мамой. В коридоре парили остатки развеянных черных облаков; все вокруг казалось потрепанным и было покрыто копотью, однако всерьез никто не пострадал. Стулья в приемном покое, скрепленные между собой в ряд, повалились и лежали вверх ножками; настенные часы, должно быть, упали, и их перевернули, когда вешали обратно. Стрелки показывали без десяти полночь — неужели она пробыла у Северуса всего двадцать минут? Они показались ей двадцатью годами.

Миссис Снейп развернулась так резко, что Лили едва с ней не столкнулась — пришлось отскочить назад, чтобы не наступить на подол ее одеяния; на пути оказалась тележка с пустыми флаконами для зелий.

— Значит, тебе удалось его снять, — сказала миссис Снейп таким тоном, будто собиралась поприветствовать грабителя, который залез к ней в дом через кухонное окно.

— Я не из-за вас это сделала, — пробурчала Лили.

К ее удивлению, несколько притупленному усталостью, миссис Снейп улыбнулась — или что-то вроде этого, поскольку от ее скупой мимики становилось не по себе, а не хотелось улыбнуться в ответ. Но она лишь сказала:

— А теперь ты можешь идти домой. Северусу нужен отдых.

Лили моргнула — под веки словно насыпали песку.

— Я не пойду домой.

— Неужели? Как странно; не знала, что от тебя здесь что-то зависит. Разве родители позволили тебе тут находиться? Я так и знала, — она даже не нуждалась в ответе, чтобы утвердиться в своей догадке.

— Я еще несовершеннолетняя, мне нельзя аппарировать, — солгала Лили — и, еще не договорив, осознала, что зря сотрясает воздух.

— Это не моя проблема. Добирайся до дома так же, как попала сюда.

— Поезда уже не ходят.

— Тогда ночуй в мусорном баке или под мостом, — сказала миссис Снейп и обошла Лили по кругу, собираясь вернуться в палату сына.

Рассердившись, Лили уже хотела что-то возразить — о чем мать Сева наверняка тут же заставила бы ее пожалеть — но уловила краем глаза движение в покрытом сажей коридоре, и от того, что она там увидела, от ее лица отхлынула кровь.

— Сириус, ты олух. Это правильный этаж — веди его назад.

— Разуй глаза — какое нахрен "правильный"...

В мгновение ока Лили пригнулась, надеясь, что за миссис Снейп ее не разглядят, и хотела укрыться за тележкой для зелий — но какой-то позор рода человеческого уже успел укатить ее прочь. Она бросила перепуганный взгляд на двери отделения — там стоял Ремус, это точно был его затылок, и он спорил с Сириусом, от которого сквозь дверной проем ей были видны только плечо и темные волосы... Она нырнула под тот ряд перевернутых стульев, молясь про себя, чтобы ни Сириус, ни Ремус ее не заметили... и Джеймс тоже, потому что на плечо Сириуса опирался именно он, она точно знала...

— Это пятый этаж, — произнес Ремус, — отделение недугов от заклятий. Поглядите на эту охренительно большую и яркую табличку, если не верите мне на слово, ваше премногоуважаемое высочество.

— Да ну нафиг — е-мое, да ты прав... — протянул Сириус. — Извини, Лунатик. Пошли, Сохатый, давай приведем тебя в порядок.

Через несколько мгновений Лили наконец увидела, зачем они пришли: голова Джеймса была трансфигурирована в расписанный цветами чайник. На месте рта у него торчал носик, на месте ушей — две ручки; он что-то жалобно просвистел, и из носика вырвалась струя пара. Лили зажала рот руками, не зная, смеяться ей или плакать — никак не верилось, что она вот так с ними встретилась, именно так, именно тут и именно сейчас...

Она заметила, что миссис Снейп оглядывается по сторонам — очевидно, гадая, куда могла подеваться эта девчонка; между бровями у нее залегла складка, как будто она не ожидала такой легкой победы. Лили прикинула, можно ли будет остаться спать прямо под стульями — она настолько устала, что могла бы попробовать. Глаза ее опухли, раздувшись чуть ли не вдвое, а под веки словно насыпали песку.

— Какой погром, — одобрительно заметил Сириус; через мгновение в поле зрения появились его ноги — он шел мимо ее убежища, так близко, что можно было дотронуться. Они с Ремусом, похоже, помогали идти Джеймсу; судя по его заплетающейся походке, самостоятельно тот передвигаться не мог.

Выглянув из укрытия, Лили увидела, как Сириус и Ремус буксируют за собой Джеймса, пробираясь через тот бардак, который устроили в приемном покое обманки Сева. За стойкой регистратуры выясняли отношения помощники целителей — разговаривали на повышенных тонах, размахивая планшетами для бумаг; зачарованные документы перелетали от одного к другому. Сириус помог Джеймсу прислониться к стойке — Ремус поддержал его с другой стороны, чтобы помочь устоять на ногах: тяжелый чайник на месте головы все время перевешивал.

— Привет, народ, — Сириус прервал свару, перегнувшись через столешницу и поймав за рукав одну из девушек, — мой приятель попал под заклятье и наполовину превратился в чайник — можете привести его в порядок?

Остальное Лили не расслышала, поскольку в этот момент из палаты Сева выскочила Джетрис и встревоженно спросила:

— Та девчонка — куда она пропала? Этот безмозглый мальчишка буйствует и хочет знать, где она...

— Как вы назвали моего сына? — перебила ее миссис Снейп таким тоном, что целительница вполне могла бы превратиться в камень.

— Я... где она? — Джетрис вспыхнула; по ней было видно, что еще пара секунд в обществе Северуса и его матери — и она забудет про клятву Гиппократа. — Мы никак не можем его угомонить, он всю палату сейчас разнесет...

"В жопу все", — подумала Лили. Она выползла из-под стульев и пронеслась мимо миссис Снейп и Джетрис, отчаянно надеясь, что Сириус, спросивший у Ремуса: "Лунатик, там что — Эванс?" — лишь плод ее воспаленного воображения.

— Я тут! — ловя ртом воздух, выдохнула Лили и затормозила рядом с койкой Северуса. Она понятия не имела, чем он там без нее занимался, но на полу валялись двое оглушенных целителей, на окне красовалась трещина, а картины на стенах перекосились — их обитатели из последних сил пытались не вывалиться за рамы. Пол вокруг кровати усеивали осколки стекла, загубленные зелья стекались в одну лужу. Сам Северус был бледен, как смерть; глаза его ввалились, а волосы слиплись от испарины. Его трясло.

— Что ты тут устроил? — обалдело спросила Лили.

Он произнес, вполне сносно имитируя нормальную интонацию:

— Все, что от них требовалось — найти тебя, когда я об этом просил.

— Как ты сняла проклятие? — потребовала ответа Джетрис. Подбоченившись, она обогнула кровать — ее волшебная палочка задиралась вверх при каждом шаге.

— Контрзаклинанием, — Лили моргнула.

— Контрзаклинанием! — повторила целительница — можно было бы сказать, что даже с издевкой, однако ни с Северусом, ни с его мамой конкуренции она явно не выдерживала. — Какое презабавное проклятие — лекарство от него едва ли не хуже, чем сама болезнь!

— Почему? — удивилась Лили; в сердце ее начал снова закрадываться страх. Она мучительно всматривалась в Северуса — но он лишь не сводил с нее ответного взгляда; глаза его блестели ярче, чем когда бы то ни было. — Тебе нехорошо? Что ты чувствуешь? Насколько все плохо?

— Я бы не стала верить им на слово, — с холодной язвительностью ввернула миссис Снейп. — Даже магия двух подростков ставит их в полнейший тупик.

— Миссис Снейп, — Джетрис так отчаянно пыталась не сорваться, что голос ее дрожал от усилий, — я целительница, и если говорить о лечении проклятий, то у меня достаточно опыта...

— Если и так, то сегодня он остался дома, — проронила миссис Снейп, явно не впечатлившись.

— Он комнату разгромил! Только оттого, что ее здесь не было! — Джетрис ткнула волшебной палочкой в Лили. — Он сходит с ума, и я хочу знать, что она сделала!

— Она меня вылечила, курица ты тупая, — вмешался Северус. От ярости у целительницы глаза полезли на лоб; Лили не знала, как загладить эти слова — возможно, потому, что загладить их было невозможно.

— Сев, пожалуйста, — прошептала она, заламывая руки — впору было опасаться, что Джетрис сейчас взорвется и всех их поубивает. Северус немедленно замолчал — даже, кажется, перестал дышать — и снова перевел взгляд на Лили.

— Давайте думать не о проблеме, — предложила миссис Снейп, — а о ее решении. Если Северус успокаивается, когда девочка здесь, давайте оставим ее здесь. Это явно помогает лучше, чем то, что вы делали в ее отсутствие.

— Все, с меня довольно! — вскричала Джетрис. — Хватит!.. Молкин, этот пациент теперь твой! Я ухожу!

И с этими словами она устремилась из палаты прочь, снеся заклинанием все, что стояло у нее на пути. Лили и целителям оставалось только таращиться на бедную дверь, лишь недавно починенную, а теперь снова перекосившуюся и слетевшую с петель. В коридоре что-то с грохотом разбилось.

Палочка миссис Снейп выписала восьмерку, и дверь выпрямилась. Петли сами встали на место, отлетевшие щепки — тоже, и прорехи в дереве затянулись. Снова целая, дверь закрылась с глухим щелчком — целители при этом выглядели так, словно их заперли в одной комнате с коброй. Мать Сева слегка приподняла брови.

— Надеюсь, среди вас есть те, кто способен лучше выполнять свою работу в условиях стресса, — в ее голосе слышалась вкрадчивая издевка. Еще один широкий взмах волшебной палочкой — на этот раз по кругу — и змеившаяся по стеклу трещина съежилась и исчезла, картины на стенах выровнялись так резко, что их нарисованные обитатели не устояли на ногах, разлитые по полу зелья испарились, а осколки, тихонько позвякивая, начали срастаться — целые флаконы по одному поднимались в воздух и выстраивались на столике.

— Ну вот и все, — произнесла миссис Снейп таким тоном, что Лили искренне посочувствовала целителям; сказать что-то вслух она, однако, не осмелилась. — А теперь можете приступать к тому, чему вас учили.

Коснувшись руки Лили волшебной палочкой, мать Сева затем указала ей на стулья для посетителей, которые стояли рядом с кроватью. Поворачиваться спиной к этой женщине и ее палочке ужасно не хотелось, но выбора особого не было; оставалось только надеяться, что она не станет убивать ту, от кого зависит здоровье ее сына — хотя бы пока все так думают.

Лили взгромоздилась на шаткий плетеный стул — из сиденья торчала распрямившаяся лоза; Северус не сводил с нее взгляда — следил за каждым движением, и от этого ее разбирала нервозность; она чувствовала себя актрисой, от которой все ждали фурора. Лили попробовала улыбнуться, сама не зная, не слишком ли натянуто это выглядело.

Миссис Снейп опустилась на второй стул — более мягкий и обитый выцветшей бордовой тканью; это вышло у нее пожалуй что даже грациозно. Она не обращала внимания ни на Лили, ни на оставшихся троих целителей, которые шмыгали по палате, стараясь казаться как можно незаметнее; только уставилась на какую-то точку на плинтусе и сложила руки на коленях — левая ладонь поверх правого запястья. И так и не убрала свою палочку.

Северус продолжал наблюдать за Лили. Ей хотелось с ним заговорить, но в обществе его матери и троих целителей это было невозможно; хотелось спросить, действительно ли проклятие все еще на него действовало... Дамблдор ни о чем таком не предупреждал — лишь произнес своим обычным безмятежным голосом, что снималось оно контрзаклинанием "Я прощаю". Ей следовало догадаться, что на самом деле все далеко не так просто... но почему Дамблдор ее не предупредил? Сев мог погибнуть — да кто угодно мог, наложи она проклятие в полную силу. Каковы шансы, что тот, кто им воспользуется, сначала выслушает все ужасы, что человек сотворил, а затем искренне и от всей души его простит?

Не сообрази она вовремя... останься у нее в сердце хоть малюсенькая капелька обиды...

Лили почувствовала, как по коже заплясали иголочки — взглянула вверх и встретилась с черными непроницаемыми глазами миссис Снейп, но тут же отвела взгляд в сторону: снова проваливаться в тоннель с воспоминаниями как-то не хотелось.

— Что это? — спросил Северус таким тоном, словно ему протягивали не ярко-синее зелье, а окровавленную человеческую печень.

— Успокоительное, — пропищала вспотевшая целительница — похоже, учебу она закончила совсем недавно.

Северус, судя по всему, собирался сказать что-то такое, что должно было опустить ее самооценку ниже плинтуса, но сдержал свой порыв.

— Мне это не нужно.

— Но... но сэр... — она умоляюще взглянула на старшего целителя.

— От него никакой пользы, — пояснил Северус. — Валериана, похоже, была пересушена. Оно меня не успокоит, а лишь приведет к слабости и дезориентации.

Юная целительница посмотрела на начальство, жалобно округлив глаза.

— Ты не можешь этого знать, сынок, — целитель старался говорить дружелюбно и рассудительно.

— Нет, может, — резко возразила Лили. Она была раздражена, хоть и сознавала, что иного от Мунго ждать не приходилось. — Он может и лекарство не пить, если не хочет.

— Мы оставим его здесь на случай, если ты передумаешь, — целитель кивнул своей подчиненной — та торопливо поставила зелье на столик и поспешила вернуться на прежнее место, стремясь оказаться как можно дальше от Северуса и его ужасных посетителей.

— Можешь идти, Дорис, — сказал ей начальник, записывая что-то на листе пергамента коротким обрезанным пером. — Займись очередным обходом.

Дорис умчалась прочь с таким выражением лица, как будто ее уведомили, что вместо нее сейчас расстреляют кого-то другого.

— Он поправится? — спросила Лили. Старший целитель взмахнул над пациентом волшебной палочкой; его планшет с зажимом без поддержки парил в воздухе, а перо продолжало на нем что-то выводить.

— Надеемся, что да, — произнес он, не отрываясь от сплетенной над Северусом сети заклинаний. Она вспыхивала то красным, то синим, то золотым, и напоминала диаграмму со спиралью ДНК. — А сейчас, юная леди, мне надо работать. Ты не мог бы прилечь, сынок? — спросил он, собираясь уже положить руку на плечо пациента, но Северус одарил целителя таким убийственным взором, что тот остановился.

— Ты не мог бы прилечь? — повторил он, сохраняя спокойствие. Северус послушался; его внимание снова переключилось на Лили.

С несвойственной ей проницательностью она подумала, что он, должно быть, гадает, что именно ей рассказал... сколько она услышала и какие сделала выводы. Лили улыбнулась, но выражение его лица не изменилось.

Как же ей хотелось, чтобы эти дурацкие целители поторопились и скорее его вылечили.

— Все хорошо, Сев, — сказала она, отчаянно мечтая придвинуть к нему поближе этот ужасный плетеный стул... но при его маме не осмелилась. К тому же ее могли выставить из палаты. — Теперь все будет хорошо.

Кажется, у него замерло дыхание. Он молчал и лишь смотрел на нее, и Лили позабыла обо всем на свете... о целителях, о его матери, о полоске линолеума, отделявшей ее от больничной койки, — даже о Джеймсе, Сириусе и Ремусе там, за дверью, где-то в отделении, и просто сидела рядом с ним в этот первый час наступившего нового года.

Глава 12

1 января 1977 года

Лили проснулась, совершенно не представляя ни где находится, ни что произошло, пока она спала. Все тело противно ныло — в особенности голова, но и остальное тоже, как будто она перенесла какой-то особенно поганый грипп или скатилась с каменной лестницы. Мокрая от пота одежда липла к коже.

Она застонала — звук вышел слабый и протяжный. На большее сил уже не хватало. Может, если не вставать, то удастся снова уснуть... ну или хотя бы ей не станет хуже...

Где-то наверху кто-то переместился — скрипнул пол, почудилось узнаваемое движение воздуха.

— Мам? — сипло спросила она, хоть и догадывалась, что это не ее мать — никакого обволакивающего аромата гардении и апельсинов... но и не Северус тоже — ни нафталина, ни капусты... и не Петунья с ее детской присыпкой... Пахло только пылью — как в давно запертых комнатах. Но кто тогда?..

Лили с трудом разлепила глаза. Свет был мутный — зеленовато-серый, словно смотришь со дна аквариума, и в этом свете куда-то назад отодвинулась черная тень... кажется, кто-то незнакомый. Она понадеялась, что это не Люциус Малфой, которому вздумалось поквитаться с ней за сорванные планы. Господи, да где же она оказалась?

— Тебе нехорошо? — спросил невозмутимый и неприятно знакомый голос, и Лили обожгло холодком нехорошего предчувствия. Это была мать Северуса.

Теперь она вспомнила... прошлой ночью, когда в районе двух часов целители все-таки выставили из больницы их обеих, миссис Снейп привела ее на узенькую и мощенную булыжником улочку, а затем нашла крошечную гостиницу рядом с темными каменными постройками у пустынной дороги. У Лили сразу мурашки поползли по коже — так нервировала ее мысль о том, чтобы спать в одной комнате с этой женщиной... остаться беспомощной и беззащитной... но, похоже, посреди ночи решимость не закрывать глаза куда-то сгинула — а теперь и вовсе осталось только это ощущение, словно ее скинули с лестницы. Более чем вероятно, что миссис Снейп прокляла ее, как только она задремала.

Это были худшие зимние каникулы в ее жизни.

— Меня вчера случайно не роняли с лестницы? — хрипло выдавила Лили.

— Возможно, это последствия того прелестного проклятия, которое ты наложила на моего сына, — промолвила миссис Снейп таким тоном, словно отвечала на бессмысленный вопрос только из вежливости. — Или какая-нибудь зараза, которую ты подцепила в Мунго; ослабленный организм не в силах ей сопротивляться.

Лили оттолкнулась от постели, пытаясь сесть... не столько, конечно, "сесть", сколько "откинуться на подушки и изголовье кровати". В комнате было мрачно, холодно и тесно; несколько лучше, чем в том отельчике в Камдене, где она ночевала с Севом, но лишь на какую-то йоту — викторианская вариация на ту же самую тему. Мебель из темного дерева растрескалась и обветшала; сквозь единственное закопченное окно в мыльных потеках никак не получалось рассмотреть, что снаружи. Обстановка казалась зеленоватой из-за штор из органзы — одна из них была сдвинута в сторону, к самому краю мутноватого стекла.

Миссис Снейп сидела в кресле с подлокотниками — под окном, рядом с крошечным камином, в котором едва теплился еще более крохотный огонек... он казался таким ослабевшим — Лили чувствовала себя почти так же. Воздух в комнате не просто пах застарелой пылью — он был весь ею пропитан, причем в буквальном смысле слова: в лучах зеленоватого света дрейфовали отчетливо заметные крупные пылинки.

— Где мы? — от слов у нее заныло горло, а голова предложила немедленно заткнуться и лечь назад на кровать.

— В Лондоне, на Грейнторп-Аллей.

В правой руке мать Сева держала волшебную палочку, в левой — надтреснутую чашку. На шатком голенастом столике рядом с ее локтем виднелся помутневший серебряный поднос, на котором пристроились щербатый заварочный чайник, блюдце с ломтиками лимона и тарелка с нарезанным белым хлебом. Миссис Снейп небрежно направила палочку на поднос — чайник взмыл вверх, и во вторую чашку полилась тонкая струйка ярко-коричневой жидкости.

— Тебе с лимоном? — спросила она с такой скукой в голосе, что Лили лишь через пару секунд заметила, что ей задали вопрос.

— М-м... нет, спасибо.

Миссис Снейп махнула рукой, и чашка поплыла по воздуху. Лили обхватила ее обеими ладонями и залпом проглотила напиток, несмотря на всю его невозможную горечь.

— Мы далеко от Мунго? — спросила Лили, поскольку мама Сева явно не была настроена поддерживать беседу — просто сидела, откинувшись на спинку кресла, одна рука на подлокотнике, в другой — чашка, и смотрела на выдыхающееся пламя.

— На расстоянии одной аппарации — для ведьм это нормально, — сказала миссис Снейп, не потрудившись даже поднять на нее взгляд.

Что ж, если она настолько не хочет помогать, Лили сама во всем разберется. В комнате обнаружились старинные напольные часы — узкие, задвинутые в угол; обе поникшие стрелки указывали вниз, на шестерку. "Словно они сдались", — подумала Лили.

— Который сейчас час?

— Семь с небольшим. Я хочу навестить Северуса. Если ты считаешь, что способна встать, можешь ко мне присоединиться. Если же ты предпочитаешь валяться в постели, страдать и жалеть себя — то вперед, можешь заняться и этим, — допив чай, она отставила чашку на покрытый патиной поднос; Лили тем временем пыталась запихнуть куда подальше свое негодование. Как ей это удается — отвечать на простейшие вопросы с такой неприязнью?

— Я способна подняться, — холодно сообщила она и сама же устыдилась того, с каким облегчением вздохнула, когда миссис Снейп не удосужилась ответить; ужасно не хотелось угодить под еще одно проклятие...

Поднявшись с постели, однако, Лили основательно растеряла уверенность в собственных силах: комната плыла и покачивалась, словно пыталась изобразить танец вокруг майского шеста. Чтобы устоять на ногах, хотелось за что-нибудь ухватиться, но почему-то она оседала все ниже и ниже — на кровать, а потом и на пол.

Что-то ее подхватило — не руки, а какое-то заклинание, холодное и бесформенное, похожее на густой туман; оно подтолкнуло ее назад на кровать, где Лили наконец-то удалось выпрямиться.

— Фу-у, — протянула она и зажмурилась, потому что колышущаяся взад-вперед комната действовала на нее примерно так же, как лаймово-зеленая униформа Мунго на фоне тамошних мятных стен. — Вот черт.

Миссис Снейп вздохнула.

— Полагаю, мне придется взять тебя с собой, — произнесла она; наверное, каким-то таким тоном положено говорить: "А затем я обнаружила головастика в своем буйабесе". — Возможно, за ночь интеллект этих целителей приблизился хотя бы к ослиному, и они сумеют поставить тебе диагноз.

Лили почувствовала, что ее поднимают с кровати — на сей раз это были руки, одна обняла за талию, вторая обхватила предплечье. Как удачно; глаза открывать было нельзя, а не то все вокруг снова завертится. Впрочем, мимо дверей она все равно промахивалась, что с закрытыми глазами, что с открытыми. Прикосновение миссис Снейп казалось бесстрастным и прохладным — словно что-то лишнее, что надо смахнуть с кожи.

Мать Сева подтолкнула ее к коридору — паркетная доска там покоробилась, что никак не способствовало налаживанию отношений между Лили и дверями. Она ощущала себя титаном, бредущим по застывшему бушующему морю. Лестницы оказались еще страшнее — словно экстремальный спуск с обрыва, поскольку из-за слишком узкого пролета миссис Снейп была вынуждена идти впереди и поддерживать ее под руку, пока она сползала по ступенькам, хватаясь за перила.

— Так какое заклинание ты применила вчера? — спросила мама Сева, ухитрившись превратить свою озадаченность в оскорбление.

— Оно называется Контрапассо, — произнесла Лили, щурясь и пытаясь нащупать очередную ступеньку на узкой и крутой лестнице; там было очень темно, что делу отнюдь не способствовало — конец пролета терялся во мраке.

— Контрапассо? А контрзаклинание — "Я прощаю"? — похоже, что эта идея вызывала у сына и матери одинаковое отвращение.

Уже почти все. Лили отчаянно хотелось, чтобы спуск поскорее закончился — миссис Снейп сжимала ее руку слишком сильно, возможно даже, что до синяков.

Споткнувшись, она одолела последнюю ступеньку, и мать Сева повела ее по какому-то открытому пространству — по крайней мере, чувства подсказывали, что вокруг стало много воздуха.

— Миссис Снейп, — гнусаво сказали где-то слева; напрягая зрение, Лили различила в невнятном полумраке очертания стойки портье и размытую фигуру за ней. — Поздравляю с Новым годом. Надеюсь, вам хорошо спалось?

— Да, вполне. Спасибо, — отвечала та равнодушно-вежливым тоном. — Будьте так добры, Кларксон, оставьте за мной комнату еще на одну ночь — я собираюсь вернуться.

— Конечно, мэм.

Миссис Снейп вытолкнула Лили в крошечное фойе — кошмар клаустрофоба — и дальше на улицу; кожу тут же защипало от мороза... В отеле тоже было холодно, но воздух почему-то все равно казался спертым. Лили надеялась, что они вот-вот аппарируют — ковылять по обледеневшему булыжнику совершенно не хотелось, особенно вслепую... Семь утра — даже солнце еще не взошло. А вокруг все, наверное, было серое — и здания, и земля, и небо, и люди.

— Это бы... — миссис Снейп развернула ее налево и вдруг замерла — ни звука, ни движения. Лили всмотрелась — впереди мелькнул проблеск бело-золотого пополам с черным — и широко распахнула глаза, хотя они откликнулись жуткой резью, словно под веки загнали иголки... правда, не исключено, что свет тут был ни при чем, и винить следовало того человека, что стоял перед ними на мостовой на расстоянии вытянутой руки.

Люциус Малфой.

— Миссис Снейп, — поздоровался Малфой. Лили показалось, что он удивился так же сильно, как и они... она так точно и поразилась, и встревожилась, а вот по матери Северуса что-то заметить было трудно... но судя по тому, что та остановилась, как вкопанная, и снова вцепилась в руку Лили, она испытывала то же самое.

Однако, когда миссис Снейп заговорила, в ее голосе прозвучало лишь легкое удивление.

— Мистер Малфой? — произнесла она — чуть вежливее, чем разговаривала с Кларксоном, но без особого восторга. — Поздравляю с Новым годом. Надеюсь, у вас все благополучно?

— Благодарю вас — все просто превосходно, — отвечал Малфой, отмерив собеседнице столь же скудную дозу дружелюбия. Мерлин, эти чистокровные что — всегда так друг с другом общаются? Ну уж нет — Лили предпочитала Джеймса и Сириуса с их непристойными рождественскими песенками, вспыхнувшими занавесками и чайниками вместо головы...

А затем он задал тот вопрос, которого она так боялась и ждала:

— Северус с вами?

Глаза у Лили были закрыты, так что она не видела, как он при этом на нее посмотрел — и посмотрел ли вообще, но в темноте его голос слышался особенно отчетливо. Он заползал в уши, словно вши, и отчасти напоминал голос миссис Снейп, но в чем-то был даже хуже... не такой звучный, не такой устрашающий — но очень, очень опасный из-за того, что он мог означать для Сева.

— Видите ли, мне совершенно необходимо кое-что с ним обсудить... уладить одно дельце между старыми друзьями.

Он что — всю ночь Сева проискал? Вот дерьмо...

— Северус в больнице, — сообщила миссис Снейп, по-прежнему вежливо и отчужденно, но пальцы ее все так же больно сжимали руку Лили. Отчего она боялась Малфоя? Неужели Северус рассказал ей о том, что они задумали? Когда же он успел?.. Или она увидела это в их мыслях?

— Если это не терпит отлагательства, — сказала миссис Снейп, — полагаю, вы могли бы передать весточку со мной.

Малфой чуть замешкался с ответом.

— Я очень надеялся, что смогу с ним повидаться, — его речь текла плавно и гладко, будто отполированная. Как же Лили мечтала растоптать это лицо... О, спорю на что угодно — ты точно надеешься, ты так на это надеешься... Она бы не задумываясь запустила в него Контрапассо — пусть снедает его заживо...

— Боюсь, что это совершенно невозможно, мистер Малфой, — все так же благовоспитанно промолвила миссис Снейп. — Северус весьма нездоров. Он в некотором роде поссорился вот с ней, — на мгновение она схватила Лили за плечо, — одним словом, гриффиндорцы не отличаются милосердием — не правда ли, мисс Эванс?

Проморгавшись, Лили снова распахнула глаза — настолько ее поразило то, что мама Сева не только знала ее имя, но и обратилась к ней в разговоре.

— Милосердием не славится ни один из факультетов — такими они были основаны, — ответила она хрипло.

— Так это ты ранила Северуса? — по голосу было заметно, как ему хочется презрительно фыркнуть... она отчаянно надеялась — он сейчас жалеет, что сглупил и рекомендовал Сева Волдеморту. — И почему меня это не удивляет... Что с ней? — спросил Малфой у миссис Снейп. Вежливости в его голосе основательно поубавилось, но на кого было направлено это явное презрение — на миссис Снейп, Сева или на нее саму — Лили не знала.

— Будем надеяться, что целители из Мунго продемонстрируют до сих пор им неведомые глубины познаний и сумеют в этом разобраться, — сказала миссис Снейп. Неужели она хочет поскорее закруглиться? Пожалуйста, Боженька, пусть все закончится... — Похоже, Северус наложил на нее какое-то заклятье, которое действует медленно, но довольно неприятно... рискну предположить, что весьма неприятно, особенно со временем. Я сообщу Северусу, что вы справлялись о нем, мистер Малфой. Кланяйтесь от меня вашей супруге, и желаю вам пребывать в добром здравии на протяжении всего нового года.

— Конечно, — произнес Малфой после еще одной короткой заминки; его тон снова стал ровным и вежливым. — И вам также не хворать. Передайте, пожалуйста, Северусу, чтобы он... прислал мне записку, когда поправится.

Хлопок перемещения, мазнувший по лицу порыв сухого ветра — и Лили поняла, что он исчез.

А через секунду ее сплющило знакомое давление аппарации — миссис Снейп перенесла их сквозь пространство и время, с Грейнторп-Аллей — в больницу Святого Мунго.

* * *

Она очнулась — словно тонула и вдруг вынырнула на поверхность; задыхаясь, молотила руками по воздуху и пыталась доказать телу, что тут нет никакой воды — здесь тепло, сухо и полумрак в комнате, но тело не слушалось, сердце бешено стучало, словно пыталось прорваться сквозь грудную клетку...

— Тс-с-с... — сказал знакомый голос, чудесно, благословенно знакомый голос, и она потянулась к его источнику и нашла то, что ей было нужно: чья-то рука в ее руке; ее бережно поглаживали — по пальцам, по запястью; она стиснула чужую ладонь... — Тише, все в порядке, ты в безопасности.

— Знаю, — сказала Лили шепотом и схватила эту замечательную руку за предплечье; потянула ее к себе, пытаясь заполучить все тело — такое теплое, прекрасное, родное и уютное. — Ты здесь — я знаю...

Она умудрилась затащить это тело к себе на кровать и крепко его обняла, чтобы оно никуда не делось. Кто это такой, вспомнить никак не удавалось, но это было неважно — она точно знала, что рядом с ней именно тот, кто ей нужен; кто ей необходим. Лили положила голову ему на грудь — передвинулась, чтобы слышать приглушенный стук сердца... и только тогда наконец начала расслабляться. Ужас потихоньку растворялся — и лихорадочное облегчение тоже — постепенно превращаясь в умиротворенный покой...

Она не знала, сколько так пролежала. Похоже, что долго, если только она не уснула снова. Сознание постепенно прояснялось; возможно, что в себя ее привело биение чужого сердца под ухом — оно часто стучало, колотилось, как у колибри. Зажмурившись, Лили лежала и прислушивалась, собирая в единую картину этот перестук и чужое неровное дыхание над головой, мягко ерошащее волосы, а потом чуть-чуть приоткрыла глаза и увидела темный халат, скудно освещенную комнату, похоже, что в какой-то больнице, и мрак за окошком — зимой отчего-то всегда кажется темнее...

А затем — внезапно, как вскрик — она осознала, где именно находится: на больничной кровати, и при этом практически улеглась на Северуса.

Лили рванулась вверх, словно ужаленная каким-то заклинанием, и уставилась на свою "подушку". Вероятно, глаза ее были комично круглыми — ее глаза, но не его; он смотрел на нее так, словно все это было в порядке вещей, и никто не вытворял ничего странного... но она-то помнила, как колотилось его сердце.

— Привет, — сказала она — это прозвучало слишком бодро и неловко. Им что, обязательно было делать койки такими узкими? Она прижималась к Северусу бедром, да вдобавок еще и закинула на него левую ногу — голую, поскольку какой-то извращенец переодел Лили в больничный халат, и какое же счастье, что в Мунго на больничной одежде завязки были сбоку... Даже сейчас, когда она приподнялась, опираясь на локоть, то все равно продолжала нависать над Северусом, задевая его плечо волосами — но если бы откатилась в сторону, то тут же свалилась бы на пол.

— Похоже, тебе стало лучше, — произнес Сев — так, словно и не существовало никакого бедрами-прижиманья, ногами-обниманья и волос-на-плече-лежанья. От благодарности ей захотелось его расцеловать, но по причинам вполне очевидным она воздержалась.

Не уронив никого из них на пол, он каким-то чудом из-под нее выскользнул — несмотря на ту ужасную, неудобную позу, в которой они оказались — и опустился на стул у кровати. На Северусе был темно-зеленый халат, накинутый поверх больничной одежды цвета шалфея — не лаймового... да что в этом дурацком месте с колористикой? Как только Лили доберется до дома — тут же повыбрасывает все зеленое, что найдется в ее гардеробе.

— Тебе лучше? — спросил Сев, словно ждал от нее подтверждения, и поплотнее запахнулся в халат — возможно, переживал, не получив ответа... Но она чувствовала себя превосходно, только очень уж глупо.

— Да, я чувствую себя хорошо, — отозвалась она, стараясь улечься на кровати по-нормальному и водворить голую ногу на ее законное место под больничное одеяние. — Они объяснили, что со мной стряслось?

— До конца они не уверены, — по голосу было очень заметно, что именно он думает об интеллекте мунговского персонала, а интонации весьма смахивали на материнские. — Они считают — это последствия наложенного тобой проклятия.

— А потом, значит, еще и аппарация, вот я и потеряла сознание... Я ведь его потеряла, да? — она нахмурилась. — Не могу вспомнить, как мы сюда попали...

— Да, именно так. Мать сказала — у тебя были трудности с поддержанием равновесия, и ты сообщала, что испытываешь боль.

Северус помедлил — отчего-то его молчание заставляло думать, что он мог бы что-то добавить, но не хочет.

Как же она радовалась тому, что снова способна нормально видеть. Лили пристально вглядывалась в его лицо — оно казалось не таким замкнутым, как вчера до больницы.

— Что? — спросила она и, проверив украдкой, что уродливое зеленое одеяние больше нигде не просвечивает, подобрала под себя ноги, чтобы сесть и откинуться на изголовье. — В чем дело? Ты думаешь, что они ошибаются, так ведь?

Он все еще не мог решиться — и наконец произнес, уставившись куда-то в район ее ступней:

— Можешь описать мне свои симптомы? Так полно, как только вспомнишь?

Поморщившись, она потерла глаза.

— Как будто я свалилась с лестницы или подцепила жуткую простуду. Было просто... плохо. А потом я попробовала встать и не смогла, а вокруг все кренилось. И глаза болели от света, а когда я пыталась куда-то посмотреть — начинала кружиться голова.

Теперь Лили практически слышала, как он колеблется.

— Сев, в чем дело? Ты можешь мне рассказать, — она заставила себя продолжить. — Если дальше меня ждет какая-нибудь гадость...

— Нет, ничего такого, но...

Казалось, ему было тяжело на нее смотреть — он постоянно отводил взгляд. Надо думать, опасался ее реакции. Она постаралась сделать самое обнадеживающее лицо, какое только умела.

— С тобой не случится ничего плохого, — произнес он негромко. — Я лишь... тот эффект, который ты описываешь — с учетом наложенного тобой заклинания, существует всего одна ветвь магии, которая могла бы привести к подобной отдаче.

Лили выжидала, совершенно сбитая с толку. Судя по тону, по тому, как он искал ее взглядом, Сев ожидал, что его поймут с полуслова. Но она не понимала.

— О чем это ты?

Довольно долго он молчал. У нее тревожно засосало под ложечкой.

— Этот эффект характерен для Темных искусств, — выдавил он наконец — словно сбросил с плеч камень, чтобы без помех подготовиться к предстоящему взрыву.

У нее отвалилась челюсть.

— Что?.. Темные искусства — да я бы ни за что!.. Я никогда ими не пользовалась! Как ты можешь...

— Ты точно уверена, что Контрапассо не темное заклинание? — он говорил так рассудительно, что она даже почти не рассердилась — и не испугалась, не почувствовала себя нехорошо...

— Конечно, уверена! Его же Дамблдор придумал — он сам меня научил! Он не стал бы учить ничему тако...

Как Круциатус получается лучше у тех, кто хочет причинить боль, так и Контрапассо лучше получается у тех, кто хочет простить...

— Лили, — Северус продолжал терпеливо ее увещевать, — Темные искусства не связаны с намерением причинить вред. Ты не...

— Не надо, — прошептала Лили; сердце в груди колотилось мучительно и часто, — не надо. Я не хочу это слышать... об этом спорить, — она стиснула виски руками, — я не могу, Северус. Ты же знаешь, что я думаю о... что я думаю. О них. Дамблдор бы никогда... нет...

Дамблдор растил твоего сына, как агнца на закланье...

Он ответил не сразу.

— Хорошо, — его голос стал ледяным. — Тогда остановимся на предложенном Мунго диагнозе и покончим с этим вопросом.

Северус резко поднялся со стула и пересек комнату. Лили услышала, как льется жидкость, а затем он вернулся и протянул ей стакан воды, отрывисто сказав:

— Держи.

На его лице читалось раздражение; никаких следов уже привычной окклюменции.

Не сказав ни слова, она приняла стакан и отпила глоток. Вода омочила горло — ох, какое блаженство...

Все еще недовольный, Северус снова опустился на стул. Лили знала: он злится, что его даже не выслушали, но все равно не собиралась ввязываться в очередную разборку из-за Темных искусств. Она на дух не выносила такие споры; им двоим никогда не удавалось договориться до чего-то внятного, и все обычно заканчивалось долгими молчаливыми обидами, а ей не хотелось повторения — ни ссориться, ни снова путаться в тенетах этой проблемы... Ведь именно такие глобальные разногласия когда-то и привели их дружбу к окончательному разрыву. А потом — померкли и перестали казаться важными: какой в них смысл, когда умираешь и теряешь все на свете?..

Как же его, оказывается, много — того, повторения чего ей бы не хотелось.

— Сев, — позвала она негромко. Он мельком глянул на нее, но его раздражение так и не улеглось. — Я не... я лишь не хочу снова поссориться из-за Темных искусств, только и всего. Я же знаю, что мы из-за них поссоримся, а я этого не хочу, вообще ни из-за чего, ну разве что из-за ерунды какой-нибудь, понимаешь? И это все. Ничего больше.

И когда только успел померкнуть ее праведный гнев? А святая уверенность в том, что ее первейшая обязанность — раскрыть ему глаза и убедить, что Темные искусства — это зло? Скорее всего — когда она попробовала, но он все равно пошел по этой дороге и закончил свой путь человеком, который вчера едва не умер от угрызений совести.

Или же тогда, когда она его простила. Она ведь и правда это сделала, иначе контрзаклинание бы не сработало.

Северус взглянул на нее пристально и наконец сказал:

— Все, о чем я тебя прошу — подумать о том, что за эти годы я, возможно, стал разбираться в темной магии лучше, чем когда-то в шестнадцать. В шестнадцать я был... полным идиотом.

Лили показалось — в воздухе так и повисло недоговоренное "...и возможно, что я понимаю в этом куда больше, чем ты в свои двадцать с хвостиком".

— Ну да, ты знаешь гораздо больше меня — в этом я даже не сомневаюсь, — она пыталась говорить взвешенно и непредвзято. — Но Сев... я так ненавижу их обсуждать. Ты ими занимался, я знаю, и это — это ничего страшного, вот. Я... это все теперь в прошлом. Честно-честно.

Северус не сводил с нее глаз. Сцепил вместе пальцы, потирая костяшки левой руки. "Пожалуйста, не заставляй нас снова ссориться", — взмолилась она мысленно, не зная, способна ли его легилименция это уловить.

— Меня изменили вовсе не Темные искусства, — произнес он наконец. — Если ты этим вопросом задаешься. И тебе никогда не удастся пропустить через себя столько силы, чтобы она тебя изменила — если ты опасаешься именно этого.

Лили моргнула.

— Я — что?..

— Темная магия, как и любая другая, оперирует заклинаниями разных уровней сложности, — он продолжал за ней наблюдать — словно пытался рассчитать предел ее прочности. — Со светлой все точно так же. На первом курсе Минерва учит студентов превращать спички в иголки, на седьмом — превращать мебель в животных. Первокурсник не справится с непростой магией; так и ты не сможешь сразу наложить высшее темное заклятье. А чтобы отдача от заклинания, о которой я уже упоминал, начала оказывать влияние на психику волшебника, он должен весьма преуспеть в Темных искусствах.

— Но Контрапассо — то, что оно с тобой сделало... Сев, это тебе не спичку в иголку превратить!

— Да. Но понятия "могущественное заклинание" и "заклинание, могущественное по меркам темной магии" вовсе не равнозначны.

И лишь тогда Лили осознала, что он опять подвел ее к разговору о Темных искусствах. Вот же хитрая сволочь. Отставив стакан в сторону — чтобы не уронить его, не разбить и не запустить им в стенку — она взглянула на Северуса в упор:

— Ладно, будь по-твоему. Но лучше бы оно того стоило — для тебя же лучше... Отчего ты думаешь, что это заклинание темное?

— Я всего лишь строю гипотезу, — по его меркам это прозвучало почти примирительно. — Основываясь на тех симптомах, которые ты описала. — Затем он резко сменил тему: — Ты знаешь, как работает светлая магия?

— Я... — она не знала. Ну не глупо ли? — Через волшебную палочку? Но нет — для темной она тоже нужна, значит, дело не в...

— Светлая магия использует палочку, чтобы позволить волшебнику контролировать его собственную силу. Представь, что ты пытаешься набрать воды из ручья: твоя палочка в этом случае выступает как ковш, и чем ты могущественнее — тем больше тебе в него удается набрать. Поначалу воды — или же силы — удается зачерпнуть совсем чуть-чуть, отсюда превращение спичек в иголки; но тренированный волшебник уже способен превращать неодушевленные предметы в живые существа.

— Ясно, — пока что ей и впрямь все было понятно.

— При этом ты используешь только свою собственную силу, а волшебная палочка выступает как своего рода канал. Концентрируясь и прилагая волевое усилие, ты заставляешь систему работать; вопрос только в том, насколько ты контролируешь свои способности. Но после того, как письменный стол превратится в поросенка, силы у тебя не прибавится — ты воспользовалась только тем, что и так было твое. Темные же искусства используют как канал не волшебную палочку, а самого волшебника.

Лили моргнула.

— Вернемся еще раз к ручью, — его голос стал таким же, как когда он рассуждал о Волдеморте-политике: повелительным и почти гипнотизирующим. — Когда ты занимаешься светлой магией, из ручья невозможно набрать больше воды, чем тебе позволяет твой ковш. Твой потенциал конечен. Но если прибегнуть к темной магии, то можно получить доступ к той силе, которая иначе была бы тебе неподвластна. И инструмент в этом случае — ты сам, а не твоя волшебная палочка, хоть она и используется для того, чтобы направить призванную волшебником силу. Но сама сила тебе не принадлежит; она поступает извне. Именно поэтому сопоставимые по сложности темные и светлые заклинания влияют на окружающее в разной степени: эффект от низшего светлого заклинания будет весьма незначительным, а от низшего темного — куда как ощутимее.

— Ага... Так ты поэтому сказал, что Контрапассо могло так сильно на тебя подействовать, хоть оно и низшее... — Означало ли это, что с низшим темным заклинанием по силе сопоставимо только высшее светлое? Если да, то высшее темное... От этой мысли ее замутило.

Он слегка склонил голову — словно в полукивке; волосы завесой накрыли щеку.

— В том числе и поэтому Темные искусства так манят людей: им кажется утомительным и скучным возвращаться к светлым заклинаниям, которые требуют таких серьезных усилий, но так мало дают взамен. С темной же магией всякий раз, как ты заставляешь себя сделать еще шаг, то получаешь доступ ко все возрастающей силе. Но за все нужно платить — таков основной закон магии; все, что Темные искусства дают, они в равной же степени и забирают.

— Боль, — поняла Лили, вспоминая, как вертелся перед глазами мир и пульсировало все тело. — Отдача от заклинания.

— Да. — Он выглядел довольным — из-за того, что она не потеряла нить беседы? — Все, что ты описала — дезориентированность, повышенная светочувствительность, тупая боль и вестибулопатия — обычные побочные эффекты темного заклинания низшего уровня.

— И что, это считается слабой отдачей? В меня же словно грузовик врезался!

— И именно по этой причине люди, как правило, не преуспевают в темной магии, несмотря на все свое бахвальство, — эти слова Северус проговорил так, словно они мало что значили. — По сравнению с отдачей от заклинания среднего уровня тот же Круциатус — все равно что шлепок по ладони. Поэтому во время войны в основном использовались лишь низшие темные заклятья, и даже в среде Пожирателей Смерти, где Темные искусства не просто поощрялись, а расцветали пышным цветом, только очень немногие были способны освоить что-то, кроме самого простого.

Лили молчала, обдумывая услышанное, сама не зная, хочется ли ей расспрашивать дальше.

— А кто освоил высшие? — к концу этой фразы ее голос едва не сошел на нет. — Малфой?

Северус фыркнул, словно эта идея основательно его позабавила.

— Люциус не дотянул даже до среднего уровня. Я не преувеличиваю в отношении боли, Лили. Помнишь, что было, когда ты открыла глаза?

Только не красней, только не красней... Сев что — тоже зарделся? Ну да, сконфузишься тут, когда ни с того ни с сего так руки распускают...

— Я имею в виду твои эмоции, — кашлянув, пояснил он.

— Я... я до смерти перепугалась, — припомнила Лили. — С тобой... с тобой мне ничего не грозило — я это знала, как и то, что ты... что с тобой мне станет лучше.

— И это тоже связано с отдачей от заклинания, — сказал он негромко. — Конкретное чувство и степень его выраженности коррелируют с назначением примененного заклинания, а не с намерениями волшебника. Контрапассо заставляет терзаться, вызывает мучительный страх... ты испугалась. Что, опять же, не доказывает с необходимостью, что это непременно темное заклинание — или, по крайней мере, основанное на тех же принципах действия — но такое предположение выглядит логичным.

Лили сглотнула, заставляя себя думать о самой беседе — не о том, что она означала.

— Так значит, — на этих словах ее голос дрогнул, — большинство людей не может выдержать отдачу, и именно это их останавливает?

— Верно, — он старательно изучал собственный ноготь — чтобы не встречаться с ней взглядом? — Кроме того, порой отдача от заклинания оказывается фатальной. В том случае, если волшебник неверно оценивает свою способность переносить боль. — Вот теперь он точно нарочно ее избегал, сосредоточившись на своем заусенце.

Лили передернуло.

— Они сами себя убивают?

— Не намеренно, нет. Но они себя переоценивают. Темная магия почти всегда меняет тех, кто ей занимается. Если ведьма или волшебник оказываются способны перейти к более сложным заклинаниям — если они могут вытерпеть боль — эта новая сила их... одурманивает.

Он произнес эти слова таким тоном, и так расслаблено при этом было его лицо, что Лили с одного взгляда прониклась уверенностью: Сев принадлежал к числу тех немногих Пожирателей, кто поднялся до заклинаний высшего уровня.

— Ты что угодно вынесешь, — сказал он все тем же тусклым голосом, — только чтобы эта сила возвращалась к тебе снова и снова.

У нее отнялся язык. Северус заговорил громче — словно поднимался в день сегодняшний из глубин воспоминаний; благо что Лили еще не успела решить, как относиться к услышанному.

— Но не забывай, что за все нужно платить, и Темные искусства воздействуют не только на магию, но и на разум. Яркий пример тому — Беллатрикс; она была способна на сложнейшие заклинания, но в конце концов... пристрастилась к боли. На этом этапе такого рода зависимость возникает у большинства волшебников; когда заходишь так далеко — это единственный способ выжить. Сила и боль становятся одним и тем же, и когда это происходит — личность адепта совершенно меняется. Такие, как Беллатрикс — и Темный Лорд, который всегда был на голову ее выше — становятся неспособны отождествлять себя с чем-то, кроме боли. Они причиняют боль другим и сами ее испытывают; это приносит им радость и поднимает настроение.

Должно быть, он как-то по-своему истрактовал выражение ее лица — хотя она не представляла, как именно; Северус произнес уверенно и резко:

— Со мной этого не случилось. И не случится.

— Почему? — голос ее дрожал; Лили представляла, как Севу — ее Севу — нравится мучить людей... — Чем ты такой особенный?

— Окклюменция, — сказал он.

— Что?

— Окклюменция. Как и легилименция, это не заклинание, а ментальные искусства. Они требуют умения работать с сознанием — как чужим, так и своим собственным. Есть способ... я могу описать это только как "убрать часть себя на хранение". Ты знаешь, что длительное воздействие Круциатуса сводит людей с ума?

Она ошеломленно кивнула. Он подвергал себя этому — ради развлечения?

— То же касается и любых других пыток — продолжительное воздействие физической и душевной боли деформирует человеческий разум. Оно его... разрушает. Именно к этому в конечном счете приводит использование темной магии — если только ты не знаешь, как претерпевать страдания, не разрушаясь. Я мог разделить свое сознание, и какая-то часть меня... оставалась незатронутой, пока другая переносила боль. Мой метод удалось воспроизвести только Нарциссе — жене Люциуса.

— Ты что же, ее научил? — отчего-то Лили находила отвратительной саму эту идею.

— Да, — он слегка пожал плечами. — Нарцисса прекрасно разбиралась в ментальных искусствах — как и Темный Лорд, как и Беллатрикс; но они не были заинтересованы во всяких "уловках", как они это называли, и считали нас с Нарциссой слабаками — за стремление отгородиться от боли. Сами они ее переносили, не возводя никаких внутренних преград, и почитали это признаком силы... что ж, в конечном счете у них не выдержал рассудок — закономерный и очевидный для любого исход, хоть они и мнили себя выше этого...

Он замолчал, уставившись куда-то вдаль — похоже, снова углубился в воспоминания. Лили едва не разобрал истерический смех — Северус называл этих кошмарных Пожирателей по именам, будь они неладны... Слова не шли на язык; неизвестно еще, что хуже — их прошлые ссоры, когда они кричали и обзывали друг друга глупцами, или же эта нынешняя короткая и бесстрастная лекция.

— Темные искусства никогда меня не изменят, — произнес он — взгляд его оставался невидящим, — если только я сам того не пожелаю. А я повидал достаточно безумия, чтобы осознать, что оно лишь меняет одну реальность на другую, а не избавляет от нее. Что до тебя, то одно темное заклинание не сделает из тебя садистку — а уж то заклинание, которым ты воспользовалась, и подавно. Контрапассо связано с раскаянием и прощением; если ты что и почувствуешь — то лишь более частые угрызения совести, и то ненадолго. Или же прощать станет легче. Возможно — и то, и другое сразу.

Это было подозрительно похоже на правду. Дамблдор предупредил ее прямым текстом, что научиться прощать себя — единственное, что поможет простить другого... и заставил окончательно усвоить урок на примере этого заклинания. И когда она прокляла Северуса, то так мучительно переживала свою вину, ее едва не тошнило от самой себя... чтобы снять это заклятье — ей пришлось простить их обоих от всего сердца...

— Да нет, ну все-таки вряд ли, — оцепенело сказала она, глядя в сторону Северуса, но словно сквозь него, — не может быть, чтобы оно и впрямь было темным...

Потому что — ну как, как оно могло быть темным? Как мог Дамблдор — создать его, научить ему других — заклинанию, которое...

Ты наложила проклятие на Эйвери. Ты знала, что ему будет больно. В чем разница между темным заклинанием и светлым, если оба причиняют боль? Северус говорит — только в способе получения силы...

— Лили, — Северус положил руку ей на плечо — сначала почти невесомо, потом чуть крепче сжал пальцы. Его ладонь согревала. — Это заклинание темное потому, что оно позволяет тебе воспользоваться внешним источником силы. Не оттого, что оно несет людям зло или создано им вредить. Отдача, которую ты почувствовала — не наказание, а способ соблюсти баланс. Из-за того, что оно темное, в заклинании не меняется ничего — ни необходимое для него намерение, ни его воздействие, ни даже его природа.

— Тогда отчего эта магия зовется темной? — она не знала, чего ей больше хочется — спихнуть эту руку или уткнуться ему в плечо.

— Потому что практиковать ее чрезвычайно опасно, и в основном она применяется, чтобы вызывать боль. Еще один уроборос: она причиняет боль, ты к этому привыкаешь, ты начинаешь отдавать предпочтение именно таким заклинаниям. И лишь тот, кто не попал в этот замкнутый круг, будет осваивать другие, не связанные с болью.

Помедлив, он продолжил:

— Именно поэтому я и полагаю, что Дамблдор тоже знал, как разделять сознание. В ментальных искусствах он многого достиг; готов поспорить, что он умел и это тоже. И он же создал Контрапассо.

Лили кивнула, спрятав лицо в ладонях. Она и понимала, и не понимала одновременно. В этом не было никакого смысла. Какой смысл Дамблдору заниматься темной магией и учить их, как... Ведь это же и есть то, с чем они боролись! Орден всегда сражался за правое дело, но если они сами при этом пользовались темной магией, то...

Северус погладил ее по плечу, но как-то неуверенно, словно не зная, верно ли поступает. Она растопырила пальцы, но вверх сквозь них взглянуть не осмелилась.

— Ты думаешь — я делаю из мухи слона.

Он помедлил.

— В моем понимании — да, — сказал он наконец. — Но в то же время я весьма ценю и... положительную динамику. Я помню, как ты... ненавидела Темные искусства, — боялась и передергивалась от омерзения, — и во многом твои переживания... оправданны. — В его голосе слышалось отвращение — почему? — Но в остальном... Сами по себе Темные искусства не обязательно зло; они просто ведут в этом направлении — девяносто восемь дорог из ста.

Она чувствовала себя так, словно стояла на распутье, и впереди тоже простиралось девяносто восемь дорог — разные русла, по которым может потечь эта беседа. Лили выпрямилась на постели, откинув волосы с лица; Северус глядел на нее с опаской, словно подозревал, что она вот-вот возьмет волшебную палочку и запустит в него каким-нибудь проклятием. Он что — так и сидел бы, как мишень?..

Она не хотела его проклинать. Больше никогда в жизни.

— Сев... знаешь, как я тебя вылечила?

Он и глазом не моргнул.

— Я предположил, что ты воспользовалась контрзаклинанием.

— Да, но это было не то, что я думала. Не слова "я прощаю", а само прощение.

Он сдвинул брови — на переносице появилась складка.

— Боюсь, что я не...

— Я выслушала все, что ты рассказал — обо всем, что ты сделал — и простила тебя.

В комнате стало так тихо, как будто оттуда вытекли все звуки. Он произнес едва слышно:

— Не может быть, чтобы ты...

— Я слышала все. О Дамблдоре. О Хогвартсе. О погибших. — Он затаил дыхание. — О Гарри. И... пророчестве.

Северус вздрогнул всем телом и страшно, смертельно побледнел. Она схватила его ладонь — словно в рукопожатии; стиснула ее и прижала к груди.

— Я тебя простила. Простила тебе все, целиком и полностью.

Даже то, за что прощать бы следовало не мне.

— Ты — что? — он моргал, совершенно сбитый с толку; рук они не разняли — Северус не сводил с них глаз. У нее колотилось сердце; мог ли он это почувствовать?

— Все это время, пока проклятие действовало, я думала — я такая ужасная и так страшно виновата... А потом ты начал рассказывать о Гарри, и о второй войне, и я слушала, а потом начала думать обо всем, что с нами случилось, и меня наконец озарило. Дамблдор говорил — заклинание лучше всего получается у тех, кто хочет простить. И я — я поняла и... простила. И оно с тебя снялось.

Северус взглянул на нее недоверчиво:

— Как-то слишком легко для правды.

— Ремус когда-то сказал, — губы его скривились, а в глазах мелькнуло презрение, но он промолчал, — что ты прощаешь человека не потому, что он этого заслуживает, а потому, что ему это надо. Или ему, или тебе самому.

Северус моргнул.

— Потому что ему... это надо. Ну и как это можно сделать?

— Не знаю. Оно само так выходит, и все. — На его лице отразился такой неприкрытый скепсис, что Лили улыбнулась. — Как насчет того, чтобы ты не пользовался Контрапассо в ближайшем будущем? Что-то мне подсказывает, что снять его тебе будет непросто.

— Да уж, представляю, — произнес он. — Милосердие и всепрощение не входят в список моих добродетелей — весьма короткий, надо заметить.

Лили засмеялась.

— Да их же всего семь, так? Не так уж много в любом случае.

— В моем все равно только терпение, — какую-то долю мгновения он казался почти смущенным, но быстро с собой справился. — Значит, мы начинаем год с отпущения грехов? Но ведь это касается лишь былых прегрешений; уверен, что еще до конца года я совершенно погрязну в новых — а может, даже и в неделю уложусь...

Лили фыркнула.

— Что, еще не все пороки опробовал? — И тут она кое-что вспомнила; огляделась по сторонам — но его матери рядом не было. — Северус, твоя мать успела тебе рассказать...

— О Люциусе? Да.

Она почувствовала легчайшее, еле заметное прикосновение к ладони, и он высвободил руку из ее пальцев. Но почему? В поисках ответа она вгляделась в его лицо — оно казалось спокойным, невозмутимым... Окклюменция? Не похоже; что-то такое в его глазах...

— Я не могу полностью полагаться на чужой пересказ, — голос Северуса звучал под стать безмятежному лицу... нет, ей все-таки не померещилось — его взгляд определенно был слишком тяжелым. — Однако то, что я услышал, прозвучало многообещающе. Рискну предположить, что он весьма разозлен.

— Сев, пожалуйста, не говори об этом так беспечно, — взмолилась Лили. Пожалуйста, не отгораживайся от меня, не надо опять за старое...

— Лили, ничто из того, что может предпринять нынешний Люциус, не идет ни в какое сравнение с отдачей от темной магии, которая мне доступна. — Ее передернуло, и он добавил: — И позволь тебе напомнить, что я был шпионом. Люциус в этом возрасте еще не отличался изобретательностью себя-будущего, а об изощренности Темного Лорда и говорить нечего. Да, это будет неприятно, но я... справлюсь.

— Ненавижу, когда тебе больно. Даже думать об этом ненавижу, — пробурчала Лили. Он изучал темные заклинания, нарочно подвергал себя подобным пыткам — от таких мыслей ей хотелось плакать. Она не знала, сумеет ли когда-нибудь его понять... и хочет ли вообще понимать. По сравнению с этим Круциатус — что шлепок по ладони...

А вдруг отдача от темной магии — пустяки по сравнению с чем-то еще?..

Усилием воли заставив себя об этом больше не думать, она смахнула с ресниц пару набежавших слезинок и подняла взгляд на Северуса. Что у того на уме — понять было невозможно, ни по его лицу, ни по интонации, с которой он произнес:

— От боли никто не избавлен.

Что есть, то есть.

— Все равно ненавижу. Мне можно.

На его губах промелькнула тень улыбки — скупая, затронувшая лишь уголок рта.

— Как скажешь.

Эта улыбка, бледная и невесомая, словно дернула ее за какую-то струнку; внезапно Лили захотелось снова затащить его на кровать, чтобы вернуть тот миг покоя и безопасности, когда она лежала и слушала, как у него бьется сердце... Что бы там Северус ни говорил — она все равно отчаянно боялась за него из-за Малфоя; неприятности и впрямь оставались неприятностями, даже если бывало и хуже.

— Что ж, — заявил Северус невозмутимо, — полагаю, мне стоит отдать должное твоей настойчивости и согласиться наконец с тем, что ты была абсолютно права, и этот план — полнейшее безумие.

У Лили челюсть так и отвисла. А потом она рассмеялась, потому что удержаться было совершенно невозможно, и стукнула его по плечу.

— Что?! Ах ты обалдуй! И ты только теперь об этом говоришь?

— Я напрочь позабыл, как плохо ты умеешь вводить других в заблуждение. Мать рассказала, что целители уже собирались сдать тебя отделу магического правопорядка, — несмотря на непринужденный тон, лицо его казалось обеспокоенным... а может — ей просто хотелось так думать.

— Ой, да какая разница, — сказала Лили. — Все равно они полные остолопы. — Северус фыркнул; должно быть, он теперь так смеялся. — Зато у Люциуса Малфоя сейчас по горло хлопот, как ты и задумывал, а я не в руках авроров, и с датчиком честности меня никто не допрашивает. Так что — каким бы паршивым и бредовым этот план ни был, как по мне, он все-таки немножечко сработал.

Вот она промелькнула снова, эта его фантомная улыбка, а затем опять растаяла.

— Знай я заранее, что ты пострадаешь от этого заклинания, — произнес Сев, и его глаза, лицо и голос напоминали о горных озерах, — я ни за что не стал бы на нем настаивать.

Ее бросило в жар — особенно зарделись щеки, но это был приятный румянец, такой, от которого хочется улыбаться.

— Познакомься с новой концепцией: если тебе можно рисковать и подставляться под удар — значит, и для меня это в порядке вещей. Бой сексизму — даешь равенство для всех.

— Только ты способна превратить мой человеколюбивый порыв в антифеминистское утверждение.

— Нет, я лишь пытаюсь поддержать гендерный баланс, — сообщила она важным тоном. — Ой, я же еще про обманки не рассказала! Они сработали...

Четыре года в компании Мародеров не прошли для Лили даром: хоть себя хвалить и не принято, но у нее и впрямь прорезался талант травить смешные байки. Все, что касалось его матери, она опустила — точнее, вывела в своем повествовании бдительного охранника, который якобы не спускал с нее глаз, и поэтому ей пришлось долго ждать, чтобы запустить обманки. Она описала, как зашвырнула вторую в ведро со рвотой, когда первая сдетонировала, и все с воплями разбегались от искр и взрывов; перешла уже к рассказу о том, как по всей комнате разлетались радужные ошметки — Северус странно фыркал, прикрывая лицо ладонью; похоже, он и впрямь теперь так смеялся — как дверь распахнулась, и в палату вошла его мать.

Лили осеклась на полуслове; Северус взглянул вверх, и на лице его отразилось неприкрытое изумление: по пятам за миссис Снейп следовала мать Лили.

— Мам? — она была совершенно ошеломлена и точно пошатнулась бы, если бы стояла на ногах.

— Лили, — подозрительно бледная мама сначала взяла ее лицо в ладони, будто пыталась убедиться, что это и впрямь ее дочь, и только потом крепко обняла Лили за плечи и прижала к себе.

— Что ж, ребенок, ты влипла. Весьма и весьма по-крупному, — добавила мать, размыкая объятья, чтобы пригладить Лили волосы — и та осознала, что действительно попала по-крупному, хоть что-то в морщинках вокруг маминых глаз и намекало на возможную улыбку.

Мама подняла взгляд, заметив что-то у Лили за плечом; должно быть, Северус попытался встать со стула, и она его увидела.

— Миссис Эванс, — произнес он неловко, разом перестав держаться как тридцативосьмилетний и владеющий собой взрослый... и судя по тому, как Сев запахнул на себе халат — смутился он из-за больничной пижамы.

— Северус, — мама поздоровалась тем спокойным тоном, который ничего не отражал и мало что значил. — Твоя мать рассказала мне, что вы двое экспериментировали с какими-то заклинаниями?..

Она смерила взглядом их обоих, явно подозревая, что это такой магический эквивалент вождения в нетрезвом виде.

— Это такая сомнительная забава, которой часто предаются наши дети, — пояснила из своего угла миссис Снейп — она восседала на стуле и наблюдала за происходящим, словно за телепередачей, которая еще не совсем ей наскучила.

— И в результате вы оба оказались в больнице?

Мамина интонация стала куда более понятной, но ничего хорошего им это не сулило. У Лили возникло неприятное подозрение, что ей больше не разрешат общаться с Севом на каникулах, если мать подумает, что такая компания небезопасна для ее дочери.

— Это была моя идея, — выпалила Лили в тот самый миг, как Северус произнес то же самое. Обернувшись, она бросила на него суровый взор — но увы, ответный взор у Северуса вышел куда как внушительнее.

— Это была моя идея, — повторил он с нажимом. — Даже не пытайся солгать — все равно не умеешь.

Лили зарычала. На него это никак не подействовало — вот же скотина упрямая... И тут ее осенило.

— Хорошо, не буду, — согласилась она, явно его удивив, — если ты не станешь отрицать, что это все из-за Пожирателей Смерти — оттого, что мы хотели послать их куда подальше.

Северус хлопнул глазами.

— Из-за кого?.. — озадаченно переспросила мама. Миссис Снейп сидела в своем углу и никак не реагировала.

— Это такая банда, — Лили пристально смотрела на Сева, — у нас в школе. — Высоко подняв голову, она обвела взглядом всех троих, даже эту кошмарную миссис Снейп. — Они ненавидят магглорожденных. Развлекаются, насылая на них всякие гадкие заклятья.

Мать Сева сидела, не шевелясь; только водила пальцем по кончику своей волшебной палочки. Взор ее был устремлен на сына — не на Лили. Но Северус лишь моргнул.

Побледнев, мама схватилась за сердце.

— И им это позволяют?

— Нет, конечно, — ответил ей Северус. — Но ведь и маггловским подросткам не разрешают травить одноклассников за гомосексуальность. Конечно, прямой связи здесь нет, — добавил он, — просто иллюстрация того, что преступления на почве ненависти бывают везде.

Мамино потрясение переросло в замешательство.

— Преступления на почве ненависти?..

— Там не очень много народу, — заверила ее Лили; по крайней мере, сейчас это и впрямь было так. — И они стараются не зарываться — в школе вообще часто швыряются заклятьями... своего рода розыгрыши, только с помощью магии, — объяснила она, пытаясь не показать, насколько ее саму пугает обычная для магов жестокость. — Мы с Севом просто тренировались, чтобы суметь себя защитить — только и всего.

Мама смотрела на нее во все глаза. Лили не ожидала от нее ничего подобного — ничего, похожего на такую неизбывную тревогу; взглянула на Северуса, безмолвно умоляя его о поддержке — но к вящему ее изумлению, первой заговорила его мать.

— Северус, эта... банда как-то связана с движением традиционалистов?

Он снова мигнул.

— Да, — в его голосе послышалось удивление.

— В таком случае — начало всему этому было положено много лет назад. Это консервативное политическое течение, — пояснила миссис Снейп ошеломленной матери Лили, отвлекая ее внимание от дочери. — Его сторонники исходят из того, что идеи и отдельные личности... скажем так, принадлежащие к другой культуре... влияют на их образ жизни и угрожают самому его существованию. Подозреваю, что родители этих... Пожирателей Смерти, — ее черты исказила брезгливая гримаса, — являются участниками движения. Разумеется, у детей не может быть своего мнения по вопросам традиций; не имеют они представления и о том, что такое "угроза культуре", — скорее, это просто банда хулиганов, которые бездумно повторяют чужие догмы ради собственных целей. Среди них много слизеринцев, верно? — уточнила она у Северуса; тот лишь слегка кивнул вместо ответа. — В таком случае их семьи и впрямь весьма консервативны. Те, кто третирует магглорожденных — в основном юноши, как я полагаю; подобное поведение поощряется в основном среди юношей из чистокровных семей — изводили бы своих сверстников в любом случае, но сейчас родители их за это не наказывают, а хвалят как ревнителей традиционных устоев. Им целесообразнее примкнуть к этим... Пожирателям Смерти, чем не примыкать.

Лили только растерянно хлопала глазами — настал ее черед поражаться. У матери вытянулось лицо — то ли не поверила, то ли не знала, что и думать. Лили перевела взгляд на Северуса — тот смотрел куда-то в сторону, как всегда, сама непроницаемость. О чем он размышлял? Порой она жалела, что не владела легилименцией и не могла это выяснить.

— Кроме того, я полагаю, — миссис Снейп понизила голос, зорко наблюдая за сыном, — что дети, которым внушили необходимость добиваться расположения таких семей, также находят для себя... более выгодным... вступить в эту банду.

Северус замер, не дыша. Лили захотелось плакать.

— М-да, — сказала мама — голос ее подрагивал на вдохе, — в моей школе дела явно обстояли несколько проще.

Это слегка разрядило обстановку. Так ни на кого и не глядя, Северус опустился на стул — Лили потянулась к нему и сжала его ладонь. Он вздрогнул всем телом, взгляд его перебегал то на ее лицо, то на их сомкнутые руки; казалось, еще чуть-чуть — и глаза его завибрируют. Она улыбнулась — хоть и слабо, но зато вкладывая в улыбку всю душу.

— Лили, они тебя обижают? — спросила мама, беспокойно хмурясь.

— Да нет, не слишком, — отвечала она. — В школе полно магглорожденных, и много чистокровных и полукровок — таких, как Сев — кто их не поддерживает. — Северус дернулся, но руку у нее не отобрал — наоборот, судорожно стиснул пальцы, так больно, что стальная хватка его матери стала казаться легким касанием ветерка. — А кроме того, некоторых студентов, — Лили продолжала говорить, не зная, можно ли об этом упоминать, стоит ли заходить так далеко, — обижают и без таких хоть сколько-то внятных причин, как желание заслужить одобрение родителей.

Северус не моргнул — закрыл глаза и какое-то мгновение помедлил, не размыкая век; свою почти безжалостную хватку он так и не ослабил. Лили легонько погладила его большим пальцем по тыльной стороне ладони.

Мать окинула их оценивающим взором — как они держатся за руки, как склонил голову Северус... посмотрела дочери в глаза и мельком глянула на миссис Снейп. Должно быть, она решила, что все это правда, раз другая мама в курсе ситуации, которая сложилась в магической школе, и соглашается с детьми, которых сама же и подставила, когда привела ее в эту проклятую больницу.

— Я даже не подозревала, что там такое происходит, — произнесла мама наконец. Эта мысль явно пришлась ей не по вкусу.

— А ты своим родителям разве все о школе рассказывала? — улыбнувшись, спросила Лили.

— Нет, — невесело согласилась мама. — Это-то меня и пугает. — Она вздохнула и провела рукой по лицу. — Лили, я бы предпочла, чтобы ты обращалась со своими проблемами ко мне, а не убегала в Лондон и попадала в больницу, пытаясь защититься собственными силами.

Лили закусила губу. Впору было зарычать — таким скептическим при этих словах сделалось лицо миссис Снейп: как если бы она точно знала — в отличие от мамы Лили — что родитель-маггл тут абсолютно бессилен. Так оно и было; это-то и раздражало больше всего: мать-ведьма чувствовала свое превосходство над матерью-магглой, которая ничем не могла помочь своему ребенку.

— Повторяю, — усилием воли она вызвала на лице улыбку, словно и не существовало никакой миссис Снейп с ее чистокровной снисходительностью, — разве ты в шестнадцать лет так поступала?

— Это не имеет отношения к делу, — строго сказала мама. — Моя мать никогда бы мне подобное не спустила — как и я тебе не собираюсь.

— Полагаю, что в данном случае обстоятельства несколько разнятся, — подала голос миссис Снейп. Лили с матерью дружно обернулись к ней — но не Сев; он смотрел куда-то в окно. — Насколько я понимаю политику нынешнего директора, он поощряет учащихся решать свои проблемы самостоятельно, а не искать содействия у представителей администрации. Разумеется, отчасти это вообще типично для чистокровных семей: дети привыкают... сами блюсти свои интересы. У нас это называют "уверенность в собственных силах" и считают, что это закаляет характер, — на ее лице снова появилась эта легкая насмешка; она крутила в пальцах волшебную палочку.

— Прошу прощения, но я не согласна с таким подходом, — сказала мама, сжав губы в тонкую жесткую линию.

— Миссис Эванс, я лишь хотела отметить, что ваша дочь — как и мой сын, как и остальные дети в Хогвартсе — проводит там десять месяцев из двенадцати, приучаясь к тому, что все возникающие проблемы проще и эффективнее решить самим, или, по крайней мере, в кругу своих ровесников. В некоторых семьях этот же урок детям повторяют и дома. Кроме того, совершеннолетие у нас наступает в семнадцать лет; меньше чем через девять дней в глазах закона Северус станет взрослым. Хоть до этого времени я и вправе наказывать его за те проступки, за какие сочту нужным, у него уже достаточно опыта, чтобы самостоятельно разбираться с возникающими трудностями.

Мама моргнула.

— В маггловском мире, — произнесла она, полностью владея собой, — дети становятся совершеннолетними в восемнадцать. В моих глазах, миссис Снейп, Лили все еще ребенок.

— На стыке двух культур определенные противоречия неизбежны. Прошу меня извинить, миссис Эванс, я не намереваюсь критиковать то, как вы воспитываете свою дочь. Лишь пытаюсь предложить... альтернативную точку зрения. — Затем она взглянула на Северуса. — Если ты уже хорошо себя чувствуешь, полагаю, нам следует вернуться домой.

— Да, вполне, — согласился он слишком тихим голосом — но все же забрал принесенную матерью аккуратную стопку одежды и ушел переодеваться в смежную с палатой ванную.

Лили смотрела ему вслед — и в груди, с другой стороны от сердца, начала разливаться странная пустота.

* * *

— Чем именно ты разозлил Люциуса Малфоя?

Северус ждал этого вопроса. В больнице она вела себя отчужденно — слишком отчужденно для той женщины, которая его родила. "Люциус Малфой шлет свои наилучшие пожелания и просит сообщить, когда ты поправишься", — и взгляд в глаза, столь искусное прикосновение к разуму, что лишь многолетняя практика позволила ему добиться нужной реакции, когда его психика, тело и магия пребывали в столь жалком состоянии. Но это далось ему нелегко; окклюментные щиты, которые должны были возникнуть в сознании легко и непринужденно, едва его не подвели... он чувствовал, что еле-еле сумел отразить эту попытку проникновения — так правильно брошенный камень отскакивает и блинчиком прыгает по воде.

— Отвечай, Северус! — тон матери мог бы поспорить с черным льдом на зимних улицах, столь холодным он был и жестким.

— Вчера я должен был с ним встретиться, — сказал Северус, старательно избегая ее взгляда. — Я этого не сделал.

Мать договорила за него — все тем же суровым и колючим тоном:

— Вместо этого ты оказался в больнице.

— Да.

Паузы между словами казались столь же промороженными, как и ее голос.

— Та магглорожденная сказала, что это сделала она. Что ты сам ее попросил.

— Лили никудышная лгунья, матушка.

— Вряд ли она лгала.

— Это я в виду и имел.

Она наблюдала за ним — он чувствовал это всей кожей... словно ее взгляд, ее злость и разочарование расходились от нее тяжелой волной, как какое-то заклинание.

— Она сказала, что пытается спасти тебе жизнь.

Да, Лили была склонна все драматизировать. Как и большинство гриффиндорцев.

— Таков гриффиндорский взгляд на мир.

Договорив, он осознал, что именно так Лили и уговорила себя его проклясть: она искренне верила, что тем самым спасает его от худшей участи.

Но она не понимала. Спасение тут было ни при чем — такого, как он, уже нельзя было ни спасти, ни от чего-то уберечь; он мог только попытаться предотвратить самое плохое. И если все, что случилось в прошлый раз, еще не худшее из возможного — узнавать, что же тогда худшее, он определенно не хотел.

Он не верил в мифическую точку "хуже некуда", считая, что это "куда" всегда существует, и стоит только что-то оставить на волю случая — именно туда оно все и покатится. Он мог надеяться только на одно — чуть-чуть повлиять на ситуацию, чтобы выгадать себе пространство для маневра и суметь ускользнуть, когда это снова потребуется — как, впрочем, и всегда.

Лицо матери на глазах затвердело, точно превратилось изо льда в камень.

— Это как-то связано с той школьной бандой?

В будущем они станут несоизмеримо большим. Но пока что этого еще не произошло. По большому счету, сейчас они и впрямь лишь мелкая шпана; психопаты пограничного типа, взращенные на рационе из незаслуженной похвалы пополам с палочной дисциплиной. Они мучили мелкую живность и пугали девчонок, и им это нравилось.

Но настоящее не стоит на месте. В детстве этим мальчишкам скормили искорку злобы; как Контрапассо раздувает угольки раскаяния, так и из их подросткового садизма, подогреваемого семейными догмами о чести и традициях, со временем разгорится пламя; в конце концов они найдут себе место в стане приспешников Темного Лорда, и тогда это пламя хлынет и зальет все волной, точно степной пожар — мертвое высохшее поле.

— С Пожирателями Смерти? — сказал он матери. — Да.

— Ты туда вступил?

Он покачал головой.

— Но они думали, что ты этого хочешь. Люциус Малфой так думал.

Северус кивнул, не утруждая себя словами.

Ее волшебная палочка замерла, обращенная вниз; кончик напряженно вдавился в столешницу.

— И кто из твоих сокурсников знал об этих честолюбивых помыслах?

— Все мои друзья-слизеринцы.

Северус заставил себя дышать ровнее. На мать он при этом не смотрел — в больнице окклюменция далась ему слишком дорогой ценой, и снова к ней прибегать не хотелось... особенно если на сей раз щиты он все-таки не удержит.

— Матерь Божья, — произнесла мать, изрядно его удивив. — Северус, ты хоть подумал о том, как к твоему... проступку отнесутся ровесники? Не может быть, чтобы ты до сих пор не заметил, как устроен Слизерин!

— Я отказался от честолюбивых устремлений, — Северус пытался говорить отстраненно, но слабо себе представлял, как этого добиться без помощи окклюменции. — Хотя в соответствии с текущим политическим климатом должен был холить их и лелеять. Я поставил в затруднительное положение Люциуса Малфоя — можно даже сказать, что я его оскорбил. Малфои весьма могущественны. Как студент Люциус обладал немалым влиянием — возможно, самым большим в школе. И он по-прежнему им обладает.

Выражение на лице матери... это было горе.

— Северус. Если ты это сделал ради той девчонки...

— Нет. Ради себя самого.

Она молчала. Он вдыхал и выдыхал воздух. Думал о том, как найти верный тон. Горе... горе он знал. Знал его и в прошлом, и сейчас; узнавал его снова и снова...

— Когда слизеринец понимает, что его честолюбивые мечты пошли прахом, — сказал Северус, — он отряхивает этот прах с ног и начинает все заново.

— Но не ценой своей собственной жизни, Северус.

О... Она понятия не имела, что именно сейчас сказала.

— Они меня не убьют — если именно это тебя беспокоит. Просто... осложнят жизнь.

Настоящая проблема — не в том, чтобы переждать грозу... он знал, что сумеет это пережить. Бывало и хуже — куда страшнее, чем козни этих недорослей. К тому же ему скорее всего повезет, и они будут так торопиться завоевать расположение Люциуса и поскорее нанести свой удар возмездия, что в итоге лишь начнут путаться друг у друга под ногами. Каждый из них постарается доказать, какой отличный Пожиратель Смерти из него получится; как только речь заходила об удовлетворении собственных амбиций, слизеринцы забывали о факультетской солидарности. Вот если бы Слизерин выступил против него единым фронтом — тогда да, у Лили и его матери (и у него самого, кстати) мог бы появиться повод для беспокойства. Но каверзы вздорных юнцов-одиночек — это он как-нибудь да вытерпит. В конце концов, у него было двадцать семь лет практики.

Нет, чего Северус действительно хотел избежать — так это нежелательного внимания. Если Темный Лорд или Дамблдор осознают пределы его возможностей, особенно в области темной магии... раз он перестал быть потенциальным союзником, Темный Лорд сочтет его умения опасными. Что же до той угрозы, какую увидит в нем Дамблдор...

Сощурив глаза, мать наблюдала за ним.

— Ты же осознаешь, — сказала она внезапно, — что можешь уйти из школы. Студенты вправе заниматься самостоятельно, если сочтут, что получаемое в Хогвартсе образование перестало... удовлетворять их потребностям.

Например, потребности и дальше дышать.

— Да, — произнес он. На этот раз расплывчатый ответ получился у него сам собой; эта проблема — возвращение в школу — его и так уже какое-то время не отпускала.

Снова вернуться в Хогвартс — прежний Хогвартс, еще до того, как все покатилось под откос... Но ведь и тогда в школе многое шло не так — по крайней мере, для него: Мародеры преследовали его за то, что он преследовал собственные цели, а профессора и сокурсники откровенно недолюбливали — кроме слизеринцев, которые терпели его за знаки внимания нужным людям и немного уважали за целый арсенал исключительно поганых проклятий...

Снова смотреть, как этот выпердок, Джеймс Поттер, стоит в каком-то шаге от Лили.

Снова смотреть, как она его полюбит, а потом и выйдет за него замуж... за того, кто как-то сознался, что изводит Северуса только за то, что тот существует...

Даже грози ему смерть — он никогда и ни за что не наложил бы на Лили Контрапассо. Да, он любил ее отчаянно и самозабвенно, до гроба и даже за гробом, но не знал, сможет ли когда-нибудь простить ей любовь к тому человеку... к тем четверым, которых Северус ненавидел так сильно, что порой подозревал — сердца разбиваются от ненависти так же, как и от любви.

Но если не возвращаться в школу — что потом?.. Он попрощался с Хогвартсом в ту ночь, когда погиб Альбус; знал, что это придется сделать еще тогда, когда Пожиратели — настоящие Пожиратели, а не их юные версии — только ступили на территорию школы. Никогда их больше не будет — тех ночей, когда этот замок принадлежал ему.

Для него Хогвартс был частью души — как Лили, и даже Дамблдор. Когда что-то становится частью души — оно никогда не уходит окончательно, но и не застывает в неизменности, и в ту ночь, когда погиб Альбус, Северус почувствовал, что замок покидает его — как Лили, когда он прокричал "грязнокровка!", как Дамблдор, который ушел вместе со словами "Авада Кедавра". Он исполнил все, что обещал, и за это Хогвартс его оставил.

Мог ли он вообще туда вернуться? Да и хотел ли этого? Не будь там ни сопляков-Пожирателей, ни чужой злобы, ни Мародеров — если бы было можно просто войти в главные двери, и чтобы его ждал Альбус, и там были Минерва, Филиус и Помона, и коридоры купались в солнечном золоте... тогда — вернулся бы?

Он прошел бы сквозь смерть — лишь бы снова попасть в этот Хогвартс.

Северус закрыл глаза.

Глава 13

8 января 1977 года

— Пока, мам, — сказала Лили, наклоняясь, чтобы мама ее обняла. Запахи мокрого цемента, отсыревшей кошачьей шерсти и совиных испражнений почти заглушали тонкий аромат парфюма.

Мать сдавила ее в крепких объятиях.

— Ты уверена, что уже достаточно поправилась для этой поездки? — спросила она и, выпустив дочь, взяла ее лицо в ладони. — Мне не нравится, как ты выглядишь. Может, стоит им написать, что я привезу тебя на машине через пару деньков?

Лили улыбнулась — от усилия заныли щеки.

— Я просто устала. Отлежусь после собрания старост в тишине и покое, а если и это не поможет, — она сжала руку матери, — то мадам Помфри точно справится. Она куда опытнее тех остолопов из Мунго.

Мама всматривалась в ее лицо — недоверчиво и обеспокоенно — и наконец улыбнулась и поцеловала дочь в лоб; улыбка вышла натянутой, но Лили сделала вид, что ничего не заметила.

— До встречи, солнышко, — мама пригладила ей волосы. — Удачного тебе семестра. Напишешь мне завтра, ладно? Совы там и все такое прочее...

Лили поцеловала ее в щеку. Сотрясая воздух, по людной платформе раскатился гудок паровоза, и над железнодорожными путями поднялись клубы дыма.

— Я тебя люблю, — сказала Лили, в последний раз стиснув маму в объятиях; стоявшие рядом студенты и родители дружной толпой потекли к поезду.

Таща за собой школьный сундук, она залезла в вагон. Какой-то первогодок споткнулся о собственный кофр — Лили едва из-за него не упала, но все же устояла — и тут же еле успела увернуться от двух пятикурсниц, что ворвались в поезд вслед за ней. Вжавшись в стенку, чтобы их пропустить, она в последний раз высунулась из дверей и помахала матери. Платформа уплывала назад; мама послала воздушный поцелуй, а затем поезд повернул на стрелке, и вокзал Кингс-Кросс скрылся из виду.

Лили осталась стоять в опустевшем тамбуре. Прислонилась к стенке, спиной чувствуя дребезжание вагона. Закрыла глаза — та усталость, которая донимала ее с Нового года, почему-то так и не прошла. Сев предположил, что это последствия темной магии, помноженные на рождественскую простуду, но окклюменцией он при этом не пользовался и, как заметила Лили, был явно встревожен. Очень хотелось надеяться, что мадам Помфри разберется, в чем дело...

Кто-то пытался забрать у нее сундук. Она покрепче схватилась за ручку и открыла глаза.

— Привет, Сев, — поздоровалась Лили, едва подавив внезапное и всепоглощающее желание уткнуться ему в плечо. Северус всегда был слишком тощим... пожалуй что даже костлявым, но отчего-то это плечо — хоть он и переоделся в колючую школьную мантию — манило ее, словно теплая пуховая постель.

Прищурившись, он оглядел ее с ног до головы:

— Ты выглядишь так, словно совсем не спала.

— Неправда, — Лили и сама могла услышать, каким ломким от усталости сделался голос. — Я спала. Просто это было бесполезно.

Но ей уже стало... теплее, чем когда она только садилась в поезд. С трудом отлепившись от стенки, Лили похлопала глазами, чтобы разогнать сонливость, и попросила:

— Возьмешь с собой мой сундук, если не сложно? Не хотелось бы волочь его сначала до вагона старост, а потом назад...

— Я считаю, тебе надо не в вагон этот клятый тащиться, — произнес Северус таким тоном, словно речь шла о поездке верхом на драконе, — а лежать и отдыхать.

— У старост там собрание — нельзя же его пропускать. Я не больна, Сев, просто устала.

— Ты не выглядишь здоровой, — возразил он, еще сильнее щуря глаза. — Опиши мне свои симптомы.

— После собрания, ладно? — улыбнулась она. Он до того сощурился, что глаза сузились в щелочки; Лили обеими ладонями обхватила его предплечье и сжала пальцы, и на мгновение ее накрыло теплом — словно под кожу потек заряд бодрости.

— Займешь пока для нас свободное купе?

— Хорошо, — согласился он, глядя на ее руку, как на какой-то посторонний предмет. — Пошли, провожу тебя до этого твоего вагона, будь оно все неладно...

Лили слишком устала для споров — и к лучшему, как оказалось, поскольку в поезде царил форменный бедлам: там гонялись друг за другом визжащие детишки, товары из "Зонко" сеяли хаос и наводили смуту, в коридорах ворковали влюбленные парочки, а в одном из купе под аккомпанемент грохота и восторженного визга кто-то запускал ядовито-лиловые фейерверки. Сев шагал впереди; казалось, он обладал волшебной способностью одним своим видом заставлять толпу расступаться — Лили пришлось ухватить его сзади за мантию, чтобы не навернуться.

По дороге им попалась стайка хихикающих первогодков; Сев рявкнул на них: "А ну заткнулись и сели!" — и детишек как ветром сдуло; они плюхнулись на сиденья в своем купе, не успев даже, кажется, осознать, что именно с ними случилось. Лили улыбнулась, проходя мимо; глаза у них были круглые, как чупа-чупсы.

— Теперь я знаю, какой из тебя вышел учитель, — прошептала она; Северус заинтересованно покосился через плечо — они как раз перебирались из одного вагона в другой. — Ты запугивал своих студентов до состояния беспрекословного повиновения.

— Разве могли быть и другие варианты? — спросил он, и его отражение в оконном стекле призрачно усмехнулось.

Северус открыл двери вагона для старост, пропуская Лили вперед. Здесь было куда тише, чем в остальном поезде — простых смертных сюда не пускали, а Джеймс и Сириус старостами не были, что уберегло здешнюю публику от фейерверков. Зато тут повсюду целовались влюбленные парочки — и у окон, и в глубине на диванчиках.

— После собрания — сразу ко мне, — наказал ей Северус строгим голосом. — Никакой помощи очередным тупицам. Прокляни их или запри в туалете — не то они будут иметь дело со мной.

— Договорились, — ответила она, из последних сил сдерживая смех. Вообще-то, конечно, ничего забавного в этой картине не было — грозный Северус и отлетающий от него в туалет зареванный первокурсник — но в то же время все-таки было. Так, самую малость.

— Я забуду про обязанности старосты, если ты дойдешь до купе и по дороге никого не проклянешь.

— Путь до него слишком долог, — вздохнул Северус. — И полон искушений.

Лили улыбнулась, и, стиснув напоследок его плечо, отпустила вагонную дверь — та скользнула на место, закрываясь у нее за спиной. Поежившись, она запахнулась в куртку: здесь было довольно прохладно, хоть Фелисити Медоуз и Мартин Пикс и усердствовали так, что даже окно запотело.

Заметив первый же свободный столик, Лили плюхнулась на диванчик и легла щекой на столешницу, положив руки под голову. Ей хотелось уснуть и не просыпаться до самой Шотландии. Сев был прав — не стоило ходить на это собрание... надо было послать старостам школы записку, что на каникулах она расхворалась и все еще не поправилась... или же просто послать к ним Сева — с ним они бы спорить не посмели...

— Ну что, все в сборе? — властно спросил девичий голос с другого конца вагона. — Все старосты тут? Если да, то давайте уже начинать.

Лили выпрямилась и откинулась на спинку диванчика, но глаза не слушались и продолжали слипаться. Она прислушивалась к звукам вокруг — подростки хихикали, что-то бормотали, шуршали, ерзая на сиденьях — и думала, что и сама теперь тоже подросток... и Сев тоже, по крайней мере внешне, хотя в душе еще долго будет считать себя преподавателем... долго, если не всегда.

— Так, — сказал староста школы — Лили не помнила, как его зовут, и слишком устала, чтобы сейчас на эту тему напрягаться, — поскольку это всего лишь организационное собрание после каникул, давайте постараемся не затягивать...

Дверь вагона открылась, помешав ему договорить, и раздался знакомый голос, от которого Лили немедленно проснулась:

— Привет, народ! Извините, что задержались! И вот он появляется в дверях — наша сегодняшняя звезда, он же Глупин...

— Да заткнись ты уже, Бродяга... — сдавленно простонал Ремус.

— Вот-вот — хватит орать, а то у Лунатика уши лопнут.

Похоже, Джеймсу все-таки расколдовали превращенную в чайник голову. Лили сидела неподвижно, не осмеливаясь глядеть по сторонам, и жалела, что по дурости выбрала себе столик у самой двери — нет чтоб пройти подальше в вагон... а на диванчике напротив сидели Фелисити Медоуз и Мартин Пикс, которые так и норовили друг друга обслюнявить... вот только этого напоминания ей и не хватало.

— Ну вот, Лунатик, — сказал Джеймс жизнерадостно, — целое свободное место, которое заняла для тебя восхищенная поклонница... Эванс?

Лили медленно повернула голову, чувствуя себя так, словно ступает по льду. Внутри у нее все замерзло — кроме сердца, которое трепыхалось в груди, как безумное...

На этот раз уже Джеймс и Сириус с двух сторон поддерживали Ремуса — тот выглядел таким же больным и измотанным, как и она сама. Разве вчера было полнолуние? Ощутив ее взгляд, Джеймс отдернул руку от волос — похоже, хотел их взъерошить. Лили едва не ударилась в слезы.

Озорная полуулыбка, в которой он так часто перед ней расплывался, дрогнула и погасла.

— Что с тобой стряслось, Эванс? — Джеймс окинул ее удивленным взором, подозрительно напоминая при этом Сева, если не считать широко распахнутых глаз. — Ты выглядишь почти как Лунатик.

— Джеймс, — стоически произнес Ремус. Как бы Сев ни шутил, что терпение — его единственная добродетель, Ремус по этой части мог бы показать пример и самому апостолу Павлу. — Весь вагон сейчас слушает вас и ждет, когда же вы, мои дорогие друзья, соизволите отсюда убраться. Дайте мне уже куда-нибудь плюхнуться и сделайте милость, свалите наконец.

— Вот-вот, плюхнуться, — фыркнул Сириус. — Ты же еле стоишь, мокрая тряпка — и та лучше тебя вертикально держится.

Но на диванчик рядом с Лили свою ношу они сгрузили удивительно бережно, и даже помогли выпрямиться — если судить по страдальческой гримасе, опять испытывая при этом терпение Ремуса. Вежливо улыбнувшись, он выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Кыш отсюда, пока я не помог волшебным пенделем под зад.

— Не скучай тут без нас, — Сириус запустил пальцы в волосы — взлохмаченные, они стали напоминать копну сена, — не то зачахнешь и совсем вымрешь.

— Не дождетесь — меня даже ваши выходки не доконали, — отозвался Ремус.

Широко ухмыльнувшись и тряхнув головой, чтобы убрать со лба мешающую прядь, Сириус развернулся, собираясь уходить.

— Пока, Эванс, — сказал Джеймс и слегка замешкался — но Сириус уже открывал дверь вагона, и Джеймс последовал за ним.

Проведя пальцем по длинной серьге с павлиньими перьями, Фелисити Медоуз протянула:

— Пока, Джеймс.

Тот немедленно обернулся, просияв от радости, но обнаружил, что Лили так и не очнулась от своей ледяной неподвижности, улыбается ему Фелисити, а Мартин Пикс мечет на них убийственные взоры. Неловко улыбнувшись в ответ, Джеймс удрал из вагона вслед за Сириусом, и раздвижные двери захлопнулись с грохотом.

— Что ж, Люпин, — сказала староста школы, — большое тебе спасибо за устроенный тут балаган. Не возражаешь, если мы продолжим?..

— Конечно, Розмари, — все так же стоически согласился Ремус. Розмари — как бишь там ее? — презрительно фыркнула, поразительно напомнив при этом Петунью, и открыла наконец собрание. Фелисити Медоуз и Мартин Пикс шепотом заспорили — Лили уловила "Джеймс Поттер", "тебе нравится этот идиот", а затем "ты не считал его таким уж идиотом, когда повторял его приемы и выделывался на метле перед этой лахудрой Амелией Картрайт!"

— Как ты? — спросила Лили, стараясь не шевелить губами.

— Все так же, — слабо улыбнувшись, ответил Ремус. Он был неестественно бледен — и это если сравнивать с Северусом, чья кожа и в лучшие-то дни по цвету напоминала пергамент. Ремус походил на мраморную статую; волосы его были влажными от испарины, а тыльную сторону ладоней исполосовали свежие царапины — как и ту часть шеи, которую не закрывал наглухо застегнутый воротник. Нижняя губа лопнула — тонкая трещина, из которой все еще сочилась сукровица — а тени под глазами напоминали синяки. Если не знать, как бережно Джеймс и Сириус отбуксировали его к сиденью, можно было подумать, что он с ними подрался и проиграл.

— Не может быть, чтобы я так же плохо выглядела, — прошептала Лили. — На мне-то мантикора не прыгала.

Ремус прыснул — и закашлялся, схватившись за ребра. Лили потянулась к нему, но, едва дотронувшись, ощутила резкий приступ тошноты. Зажав рот ладонью, она закрыла глаза и откинулась на спинку дивана.

— А кто тогда прыгал? — спросил Ремус; в голосе его слышалась усталость сродни ее собственной.

— Он напал на меня в глухую полночь и размазал по тротуару, — слабым голосом сказала Лили; тошнота потихоньку отступала. — И сразу же удрал.

— Как и мой злодей, — вздохнул Ремус.

Больше они не разговаривали и только слушали выступления старост... определенно, это собрание не казалось коротким — а может, все дело было в том, как сильно ей хотелось поскорее дождаться конца и спрятаться у Северуса в купе. Лили сидела рядом с молчаливым и изможденным Ремусом и все собрание думала о том, что если она так и будет превращаться в айсберг при виде Джеймса, то не согреется до конца семестра.

* * *

Пустое купе Северус так и не нашел — зато ему попалось почти столь же подходящее, занятое стайкой боязливых первокурсников. Достаточно было открыть дверь, посмотреть на них сверху вниз фирменным взором профессора Снейпа и сказать: "Полагаю, что вы заняли мое купе", — и они немедленно с ним согласились. Проявив при этом поразительную солидарность — такую, что прямо-таки пыль столбом.

Должно быть, ему недоставало возможности вволю потиранить какую-нибудь мелюзгу, решил Северус, задвигая на багажную полку оба сундука — свой и Лили. Он сразу же почувствовал себя бодрее. Правда, не исключено, что причина была в долгожданном уединении — он и сам не знал, каким божьим чудом удержался и не превратил половину поезда в сурикатов.

Поскольку пером и чернилами в дороге было пользоваться невозможно, он достал записную книжку и маггловскую ручку и открыл страничку с заметками о болезни Лили. Мадам Помфри точно сочтет его одержимым... но ей потребуется вся возможная информация, чтобы правильно поставить диагноз.

Северус повидал немало недоумков, страдавших от магической отдачи, и был практически уверен, что это не последствия Контрапассо. Даже если организм и был ослаблен болезнью еще до того, как Лили наложила темное заклятье, отдача все равно не приводила к тому, что самочувствие сначала улучшалось, а затем ухудшалось снова. А в больнице она явно шла на поправку. Да и нынешние ее симптомы не совпадали с описанными в то утро: ни дезориентации, ни головокружения, ни боли, только усталость и повышенная чувствительность к температуре. Она жаловалась, что зябнет — однако, когда прикасалась к нему, руки у нее были теплые, но не лихорадочно горячие. В любом случае, раз у нее такие теплые руки, то мерзнуть она точно не должна.

Если магическая отдача ни при чем, то либо у болезни длительный инкубационный период, либо Лили кто-то проклял. А в привычной Северусу реальности еще ни разу не случалось ложной тревоги из-за пустяков; напротив, все обычно оказывалось куда хуже, чем выглядело на первый взгляд.

Тем новогодним утром она встретилась с Люциусом, которому мать рассказала, что он, Северус, по милости Лили угодил в больницу. Времени на то, чтобы что-то наколдовать, у Люциуса было слишком мало — это подтверждали и мать, и Лили; кроме того, он наверняка был в весьма расстроенных чувствах и не смог бы наложить заклятье незаметно и не вызывая подозрений. Но Северус был уверен, что Лили кто-то проклял... и если не Малфой, то кто тогда?

Люциус всегда неплохо к нему относился — с некоторым пренебрежением, конечно, но чего еще ждать от чистокровного сноба, который общается с полукровкой из нищей семьи... точнее, нищей была только маггловская ее половина, но Принцы никогда не привечали ни Северуса, ни его мать. Однако если в случившемся с Лили и впрямь виноват Люциус, он сможет вволю налюбоваться на собственные кишки... о да, и весьма скоро.

Знай Северус заранее, что Пожирателям станет известно, как Лили помешала его встрече с Темным Лордом, он ни за что не стал бы ее впутывать в эту историю, и более того — без раздумий прикончил бы того, кто им об этом рассказал. Но жизнь словно задалась целью испытать пределы его человекоубийственной решимости, поскольку опасность на Лили навлек сначала он сам, а затем — его собственная мать. Корить за это себя он еще мог, но мать всегда будет в первую очередь заботиться о сыне, не о его друзьях, а чужие приоритеты слизеринцы уважали.

Северусу просто придется пересмотреть свои собственные — не только удержаться на плаву самому, но и потопить всех говнюков, что посмеют угрожать Лили в Хогвартсе.

Он вскинул глаза, заметив у дверей какое-то движение; волшебная палочка была уже в рукаве — на случай, если там окажутся молокососы-Пожиратели или же их зеркальные двойники, эти блядские Мародеры, но это была всего лишь Лили...

— Так вот ты где! Ну наконец-то!.. И это ты называешь "занять купе поближе"? Да мы тебя уже час по всему поезду ищем!

...вот только вслед за ней появился Люпин. Который выглядел так, словно луна прошлой ночью свалилась с неба и хорошенько треснула его по голове; когда же он обнаружил, что по каким-то неведомым причинам Лили свернула в купе к кошмарному Сопливусу, лицо его приобрело озадаченное и слегка смущенное выражение.

А может быть, Люпин смутился оттого, что Лили практически заползла — другим словом это назвать было нельзя — на тот диванчик, который занимал Северус.

— Сев, ты же не возражаешь, что я привела с собой Ремуса? Блэк и... Поттер, — она запнулась на этом имени, и Северус почувствовал, как сжимаются его пальцы — на волшебной палочке, на записной книжке, — как раз устраивают какой-то салют — судя по тому, что мы слышали, когда проходили мимо — а Ремус сейчас вырубится. Как и я.

И с этими словами она положила голову Северусу на колени. От шока он едва не подпрыгнул до потолка — еле удержался, чтобы не уронить ее на пол; чтобы как-то отвлечься, уставился на Люпина, который был явно столь же ошарашен таким приступом внезапного безумия.

— Марш на сиденье! И прекрати запускать сюда чертов сквозняк! — рявкнул Северус, и Люпин повиновался с тем же проворством, что и остальные студенты: почти что влетел в купе и приземлился на свободный диванчик напротив — и только тогда моргнул, словно не мог сообразить, как именно туда попал. Будь Северус в силах сосредоточиться — он бы наверняка ухмыльнулся, но по коленям у него рассыпались темно-рыжие волосы Лили, и от этого зрелища все его мысли хором объявили выходной.

— Сев, — пробормотала полусонная Лили, — тебе надо больше есть. Ты слишком костлявый...

— Тогда найди себе другую подушку, — сказал он, но махнул волшебной палочкой в сторону стоявшего наверху сундука — крышка распахнулась, и выскользнувшая из-под нее школьная мантия спланировала вниз. Северус сложил ее и заставил Лили приподнять голову, чтобы подсунуть туда получившийся кривой четырехугольник; к тому же — или даже в первую очередь? — такая подушка позволила бы утаить определенные... постыдные реакции. Конечно, он мог сослаться на то, что семнадцатилетнее тело — это ад кромешный, но подозревал, что сделал бы своему самообладанию незаслуженный комплимент, если бы предположил, что дело тут в одном только возрасте.

Решив эту проблему, Северус пришел в подходящее расположение духа, чтобы как следует запугать Люпина — весь в испарине, тот казался ослабевшим и настолько растерянным, насколько полудохлый оборотень вообще способен растеряться.

— В чем дело, Люпин? — поинтересовался Северус, сощурившись для пущего эффекта. — Тебе тоже нужна подушка?

На влажном лбу выступили новые бисеринки пота — Северус наслаждался этим зрелищем. Невозмутимее взрослого Люпина был только Альбус. Невозможная сволочь. То есть сволочи.

— Мне и так неплохо, — сказал Люпин, вполне сносно имитируя нормальную интонацию.

Лили, похоже, уже спала. У Северуса сердце ушло в пятки — спасли только шпионские навыки — когда она вдруг взяла его за руку, заставляя коснуться ее волос. Он мог только смотреть — на то, как его ладонь покоится на шелковистых мягких локонах, а пальцы легонько трогают лоб, теплый, но не лихорадочно горячий.

Северус перевел взгляд на противоположное сиденье. Он слишком обомлел, чтобы съязвить, или презрительно фыркнуть, или придумать что-то обидное — чтобы сделать что угодно, кроме как просто уставиться на Люпина. Тот был по-прежнему покрыт испариной, но из растерянного и слегка напуганного стал задумчивым. Будь на его месте кто-то еще, Северус решил бы, что тот что-то просчитывает.

— Ложись, Люпин, пока совсем не отрубился. Я ничего тебе не сделаю... скорее всего.

— Я бы все равно все проспал, — очень медленно он залез на сиденье с ногами и все так же медленно откинулся назад, то и дело морщась от боли. Опустившись наконец на диванчик, он весь обмяк, словно растекся по обивке. Северус узнал этот вздох: так бывает, когда боль бесконечна, и ты забываешь, что это такое — больше ее не испытывать, и все, на что ты можешь надеяться — недолгое облегчение, мгновение, когда она не так сильна, как во все остальное время.

Под ладонью Северуса Лили что-то пробормотала, глубже зарылась в свою подушку и подсунула руку под голову, пряча ладонь в складках ткани. Он провел пальцами по ее волосам, не мешая мелким прядкам забиваться под ногти; Лили довольно вздохнула, словно так же расслабилась на его жестких коленях, как Люпин — на мягком диване.

Северус за ним наблюдал — поначалу исподтишка, потом перестал таиться, когда осознал, что тот все равно ничего не замечает. Оказывается, превращения уже в то время давались оборотню весьма нелегко; Северус не припоминал ничего подобного... должно быть, потому, что не стремился сокращать дистанцию, как в прямом, так и в переносном смысле слова. Да и вообще плевать хотел на Люпина — тот был одним из них, и как бы этот поганый оборотень ни страдал, ничего иного он не заслуживал.

Той ночью Люпин погиб. Под стенами Хогвартса, от проклятия в спину — Северус видел это незадолго до собственной смерти. Долохов, вероятнее всего; в Темных искусствах тот зашел куда дальше большинства Пожирателей, но оборотня можно убить только серебром и огнем, и даже темная магия бессильна с ним справиться... Наверное, Долохов создал у него в пищеводе серебряный слиток... но нет, если хватило способностей, то, скорее, превратил кровь в жидкое серебро — что было бы вполне в духе этого садиста. В любом случае, смерть Люпина была чудовищной. Невообразимо страшной... по сравнению с ней тот треклятый змеиный укус — все равно что любовный засос...

Северус осознал, что шевельнувшееся у него в груди странное чувство — это жалость к оборотню. Помнится, Беллатрикс вроде бы говорила — ну не совсем, конечно, говорила, в тот момент она сходила с ума от ярости, — что у Люпина с Нимфадорой был ребенок?.. Когда Северус увидел, что они оба принимают участие в битве, он решил, что с их отпрыском что-то случилось... хотя, конечно, это было бы как раз в духе той парочки — гриффиндорца и ебанутой на всю голову хаффлпаффки... С них бы сталось поставить свои идеалы превыше всего, даже будущего их мелкого отродья. Нет чтоб подхватить своего щенка под мышку да удрать куда подальше — какие же идиоты... Если Беллатрикс нашла той ночью племянницу, то Нимфадора тоже погибла, в этом Северус был уверен. Скорее всего, от проклятия Кипящей крови — для такого случая Беллатрикс бы сочла его самым подходящим... она собиралась им воспользоваться после измены Регулуса, но не смогла до него добраться — тот успел исчезнуть...

Северусу стало холодно — словно задул арктический ветер. Может, где-то в поезде дементор? Но нет, к чему ему дементор; прошлое и так всегда рядом, под тонким слоем поверхностных мыслей. Лили могла сколько угодно рассуждать о прощении, но для Северуса покой приходил только с изоляцией от эмоций. Будь он не самим собой, а кем-нибудь другим — только прирожденным легилиментом, что скользит по краешку чужих мыслей и взмывает на гребне чужих переживаний, как обломки, подхваченные приливом — тогда, возможно, он бы обошелся без окклюменции... мог бы вспомнить и почувствовать что-то, кроме злости, страха, недовольства и отвращения. Но если бы желания что-то значили, его ждало бы посмертие с видом на океан, и никаких воспоминаний о гибели, и он был бы лучшим человеком, чем когда-либо при жизни, и — хотелось бы надеяться — более счастливым.

Но даже магия не способна исполнить такие желания.

Он отложил записную книжку в сторону и отлевитировал ее назад в сундук. Защелки клацнули, закрываясь. Люпин открыл глаза, и Северус понял, что тот вовсе не засыпал — но подросток ничего не сказал, только молча смотрел в потолок. Заострившиеся черты лица, утомленный и невидящий взгляд; все это говорило о глубинной усталости, проникшей до мозга костей. Как он прожил с этим проклятием больше тридцати лет, если стал таким уже к шестнадцати?

— Люпин, — услышал Северус собственный голос, — ты слышал об Аконитовом зелье?

"Что-что?" — удивился он про себя.

Не поднимаясь с сиденья, Люпин повернул к нему голову. Серо-голубые глаза моргнули.

— О каком зелье? — вопрос прозвучал устало. — Если там содержится аконит, вряд ли оно мне подходит.

— В этом-то весь и смысл. При трансформации оно подавляет безумие, и человеческий разум сохраняет необходимый контроль.

Люпин замер в полной неподвижности, будто потерял сознание — и жизнь вместе с ним. Закрыл глаза, снова их открыл — неспешно, вдумчиво; затем приподнялся на локте и уставился на Северуса с выражением, напомнившим ему о волке — впервые за все годы их знакомства. На лице Люпина читалась настороженность, но лишь внутренним отзвуком, как будто его предостерегал инстинкт; на поверхности же, как отражение на оконном стекле, лежали человеческие эмоции — подозрительность и отчаянно-опасливая надежда.

— Ты морочишь мне голову, — только и сказал Люпин, однако в его негромком голосе прозвучало что-то, не дающее забыть о той тени волка.

— Нет. Если ты ищешь подвох — зелье экспериментальное.

О да, еще бы: его изобретут только через пятнадцать лет. Что ж, тем хуже для Дамокла Белби, тем лучше для Северуса. И для Люпина, по-видимому.

Забывчивость уже давно превратилась для него в недосягаемую роскошь. В его памяти был запечатлен каждый этап создания этого зелья — сложного и ставящего в тупик... Нет, он, конечно, любил именно такие — капризные, озадачивающие, требующие поразительной точности, поскольку одно неверное движение или неправильно отмеренная доза ингредиента означали смертельную опасность для того, кто его выпьет... или даже для самого зельевара. Как в случае с Аконитовым зельем.

Люпин смотрел на Северуса все с тем же выражением, и все так же лежал на боку, приподнявшись на локте — словно застывшее в неподвижности животное, которое знает, что любой неосторожный шаг может дорого ему обойтись.

— В каком смысле — экспериментальное?

— Заявленный эффект достигается. Но неясно, как это подействует на организм в отдаленной перспективе. Поскольку она ни для кого еще не успела наступить.

Понаблюдав за собеседником еще пару секунд, Люпин наконец приподнялся и сел — так же осторожно, как ложился; болезненно морщась, он опустил ноги на пол и откинулся на спинку диванчика.

— Что значит "неясно, как это подействует на..."

Дверь в купе с грохотом распахнулась.

— Лунатик! Ты тут...

Блэк еще даже не успел заговорить — палочка сама прыгнула в руку, как только Северус заметил эту ненавистную, самодовольную физиономию, возрожденную во всей ее былой привлекательности. С вернувшимся из тюрьмы Блэком Северуса кое-как примиряли только перенесенные этой шавкой лишения — вся его исковерканная жизнь, как в зеркале, отражалась на потрепанном лице. Но теперь перед ним снова стоял молодой Блэк — тот самый, которого он десять лет так люто ненавидел, с яростью незамутненной и абсолютно оправданной; этот изнеженный недоносок наставил на Северуса свою волшебную палочку, а в дверях уже маячил он — Поттер — тоже с палочкой наголо — эта плесень, перхоть подзалупная, он не уберег Лили... Они все — не уберегли ее, не спасли... Северус сделал все, что было в его силах, даже уступил ее им — а они ее не уберегли. Он не смог бы им это простить, даже если бы прожил тысячу лет, пока душа не зачахнет от злобы.

— Что здесь... — Лили приподнялась, запуская пальцы в волосы, и переводила взгляд с Люпина — тот стоял, не отходя от диванчика — на Северуса, который непонятно когда успел вскочить на ноги и направить волшебную палочку на этих двух высерков рода человеческого... Они наставили на него свои — и выглядели при этом так, что рядом с ними даже ошеломленный Люпин показался бы лишь слегка удивленным.

Заметив нежданных визитеров, Лили так и застыла — словно ее трансфигурировали в камень. С того места, где он стоял, Северус не видел ее лица, но ему определенно не нравилось, как глаза Блэка и Поттера перебегали с него на Лили; за тридцать восемь прожитых лет он четко научился различать, когда назревает пиздец.

— Эванс? — удивился Поттер, и одновременно с ним Блэк сказал, жестко сощурившись:

— Какого хера, Лунатик! Это что еще за хуйня?

Северус хотел ответить чем-нибудь саркастичным и уничижительным, чтобы скрутить их в бараний рог, но у него отнялся язык. А если бы не отнялся — с него могло бы сорваться разве что проклятие Кипящей крови. О, какое бы это было наслаждение — он позволил себе мимолетную фантазию, на задворках сознания промелькнуло, как хлынет у них из пор вскипевшая кровь... но в жизнь воплощать ее было нельзя, иначе он потерял бы Лили во второй раз. Может, она и смогла ему многое простить — как именно, Северус слабо себе представлял, и даже сомневался в этом — но делать глупости он определенно не собирался.

— Мы просто разговаривали, — произнес Люпин. Он говорил рассудительно — смутное эхо того взрослого мужчины, которого запомнил Северус — но было в его голосе что-то такое смиренное, от чего его хотелось пнуть по коленным чашечкам. Нет, не Аконитового зелья недоставало этому бесхребетнику...

— Ваш тряпка-приятель пытается вам сказать, но ему мешает воспитание, — произнес Северус, не опуская палочки, — чтобы вы, припиздыши внематочные, уебывали отсюда нахер, ибо здешняя хуйня — не ваше мудачье дело.

— Сев! — Лили уставилась на него огромными глазами. Было приятно видеть, как вытаращились от этих слов Блэк и Поттер — не так, конечно, приятно, как запустить в них проклятием Кипящей Крови, но все же достойная замена. На сейчас.

— Да, воспитание и впрямь не позволит мне такое сказать, — согласился Люпин, хлопая глазами. — Бродяга, Сохатый — мы уже уходим?

— Эванс, что ты тут делаешь? — продолжал упорствовать Поттер. Он казался озадаченным, даже обеспокоенным. Северус сузил глаза.

Лили медленно поднялась на ноги и встала между Северусом и этими мразенышами, что его совершенно не обрадовало; хотя он и не думал, что Поттер способен сознательно ей навредить, но Блэк слишком жаждал добраться до "этого говнюка Сопливуса" и не собирался останавливаться из-за того, что на дороге стояла Лили... ну разве что он совсем разучился целиться.

— Поттер, — голос ее прозвучал странно, так странно, что он и сам не смог разобраться в своем почти болезненном желании... ему хотелось увидеть ее лицо — или как раз наоборот, никогда не узнать?..

— В моем словаре, конечно, нет таких выражений, как у Северуса, но чувства его я разделяю. Уходи, пожалуйста, — сказала Лили.

Закусив губу, Поттер снова посмотрел на Северуса. Как и Блэк. Правда, его взгляд — напряженный, прищуренный — то и дело возвращался к Люпину.

— Заебали уже, хуесосы сраные! — рявкнул Северус. — Вот дверь — вот нахуй! Пиздуйте отсюда к ебаной матери, пока вам зенки в жопу не захуячили!..

— Уйдите! — Лили отступила на шаг и столкнулась с ним.

— Спасибо, Лили, — Люпин неожиданно повернулся к ней, оказавшись спиной к своим мудотрахнутым приятелям. — Ты была права, мне и впрямь стоило отдохнуть в тишине. Увидимся на празднике.

Он попятился, помахав ей рукой, с губ его не сходила деланная улыбка, а глаза смотрели настороженно; столкнулся с Блэком и Поттером, вынуждая их выйти из купе, и затворил за собой дверь.

Лили и Северус стояли, не шевелясь — возможно, потому, что эти трое обмудков тоже не двигались с места. Люпин прижимался спиной к дверному стеклу; Блэк и Поттер что-то ему втолковывали, размахивая руками. Наконец Блэк развернулся и зашагал прочь, потащив за собой Люпина; обеспокоенный Поттер все еще колебался, поглядывая в купе сквозь окошко. Оскалившись, Северус направил палочку на дверь; шторка с треском развернулась, закрывая стекло.

Зажмурившись, Лили опустилась на сиденье. У нее побледнели даже губы, а круги под глазами стали еще темнее. Сам не заметив как, он тоже шлепнулся на диванчик; потянулся к ее лицу, словно хотел убедить себя, что она поправится — но, разумеется, это ничего не изменило.

Лили повернула голову, прижимаясь щекой к его ладони. У Северуса замерло сердце — потом забилось снова, зачастило, сбиваясь с ритма; она с трудом разлепила глаза и улыбнулась одними краешками губ, словно на большее уже не хватало сил.

— Все будет хорошо, — произнес он. Обещаю. — Я не позволю причинить тебе вред.

Ее улыбка стала шире. Закрыв глаза, она ответила Северусу его же словами.

— От боли никто не избавлен, — пробормотала Лили и подвинулась ближе, приваливаясь к его плечу.

Он задумался, можно ли было это считать своеобразным предзнаменованием.

* * *

Ремус шел нетвердой походкой, приближаясь к купе, где Джеймс и Бродяга уже наверняка успели учинить форменный разгром, и радовался тому, что ему есть над чем подумать. Тот разговор со Снейпом, грядущий скандал и возможный риск отравиться — все эти мысли успешно отвлекали его от боли во всем теле. Малоизвестный пустячок-с из жизни оборотней: прогулки по раскачивающемуся вагону отнюдь не способствовали скорейшему выздоровлению после ежемесячного превращения.

— Привет, народ, — отрывисто бросил Сириус, врываясь в купе, занятое шестикурсниками и почти рассеявшимися клубами дыма, — секретная встреча, только для Мародеров, так что деньтесь отсюда, приятели.

— Катись в жопу, Блэк, вместе со своими мародерскими секретами, — отвечал Клайв Поттер-Пирбрайт (не родственник). — Если тебе так надо провести тайное совещание — туалет к твоим услугам.

Остальные расхохотались, швыряясь друг в друга всякой ерундой. Отношения у них были вполне дружеские, но Поттер-Пирбрайт так и не выучил, что с Сириусом иногда лучше не связываться. Один взгляд на лицо Бродяги — и робкая надежда Ремуса на мир и покой испустила последний вздох и скончалась на месте.

— Не-а, — Джеймс широко ухмыльнулся, — там Вентворт и Дентворт, целуются взасос. Ну же, народ, Лунатику надо отдохнуть — только взгляните на него, — он помахал рукой у Ремуса над головой, словно отдергивал занавес.

— Гриффиндоровы яйца, Люпин, — произнес Поттер-Пирбрайт, — что с тобой стряслось? Что, Блэк рассорился с подружкой, а ты подвернулся под горячую руку?

— Нет, под нее подвернулся я, — ухмылка Джеймса стала еще шире. — О, мы могли бы такое об этих каникулах рассказать, такое... но не станем. Не-а, не станем.

Он провожал их до двери, рассыпаясь в цветистых комплиментах, называя их истинными джентльменами, прародителями милосердия и офигительно славными ребятами. Питер остался в купе, скалясь в довольной улыбке.

Наконец шестикурсники ушли — обмениваясь по пути тычками и тумаками и пытаясь припомнить, кого из девчонок Сириус бросил (или кто из них бросил Сириуса) прямо перед каникулами.

Как только за Бентвортом закрылась дверь, ухмылка сползла с лица Джеймса. Бледный и взволнованный, он плюхнулся на диванчик рядом с Питером. Волосы его торчали во все стороны — он всегда пытался их так взъерошить, особенно перед Лили; Ремус не знал, что состояние шевелюры Джеймса может зависеть от его настроения.

— Вот же тупое мурло, — сквозь зубы проворчал Сириус и помог Ремусу опуститься на сиденье, принимая на себя большую часть его веса, что задачу эту весьма облегчало; к счастью, силой Бродяга обделен не был. — Дрочила недоразвитый... Да ему ни в жизнь Мародером не стать, сколько б ни выебывался! Даже за сто тысяч лет!..

А затем он повернул голову, и из темно-серых глаз на Ремуса уставился ураган.

— Ну? Так ты расскажешь наконец, какого хуя тебя занесло к этому сопливому дерьмолюбу? Он что, тебе угрожал? Да он у меня кишками сморкаться будет, эта тварь скользкая!..

— Ты был у Сопливуса?.. — у Питера отвисла челюсть, а к щекам прилила кровь — он всегда краснел, когда пугался.

— Я там отдыхал, — сказал Ремус, с ностальгией вспоминая ту благословенную тишину, — и мне никто не угрожал.

Хотя он не представлял, с чего это Снейп вдруг завел речь об Аконитовом зелье... собирайся он отравить Ремуса — обстряпал бы все ловчее, уж чего-чего, а хитрости и ума ему было не занимать... Сама идея, конечно, завораживала — превратиться и сохранить рассудок; но ни за что на свете Ремус не принял бы зелье из снейповских рук — даже если бы к нему прилагались полное исцеление, горшок золота и то милое лицо, которое грезилось ему, когда с ночного неба сиял месяц — потому что под полной луной ему грезился только бесконечный бег.

Сириус продолжал пылать, еле сдерживая гнев, Джеймс явно беспокоился, а Питер заливался краской испуга.

— Меня привела Лили, — пояснил наконец Ремус. — Сказала, что Снейп нашел тихий уголок, и чтобы я присоединялся. Вы, обормоты, как раз запускали свои фейерверки, когда мы проходили мимо.

Ну да, в воздухе все еще витал запах горящей серы...

— Что там делала Эванс? — вставил Джеймс еще до того, как Сириус успел разразиться новыми оскорблениями и призвать на голову Снейпа очередные кары. — В смысле — почему?.. Он же ее обозвал...

— Угу, перед половиной курса, — фыркнул Сириус. — Она тогда совсем с катушек слетела, это точно.

— Нет, не слетела! — горячо возразил Джеймс. — Эванс просто... — Кажется, у него не хватало слов. — Лунатик, ты же был там — что произошло?.. Она — лежала на... — на этом месте Джеймс залился румянцем; он всегда отличался повышенной стыдливостью.

— Заебал со своим ханжеством, — сказал Сириус, даже не пытаясь смягчать выражения. — Ну, положила она ему голову на колени — и что с того? Тебе бы тоже неплохо как-нибудь заполучить туда девчонку.

— Она — что? — пропищал Питер, вспыхнув до ушей. — С Сопливусом?..

Ремус вздохнул:

— Она просто спала, придурки. Потому что очень устала. По-моему, она заболела.

— Лунатик, соревнуйся вы двое, кто из вас сегодня выглядит хуже, жюри бы встало в тупик, — без обиняков заявил Сириус.

— Эванс больна? — Питер удивленно переводил взгляд с одного на другого. — И Сопливус снова ошивается рядом, а она — спит у него на коленях? — он снова раскраснелся.

— Ну как-то так, да, — безразлично подтвердил Сириус, хотя Джеймсу было явно невыносимо слушать все эти ужасы.

— Это же полная чушь! — наконец взорвался он; можно было подумать, что еще чуть-чуть — и мебели крепко достанется. — Он же назвал ее... Хвост, ты же сам мне рассказывал — Макдональд говорит, Эванс наконец поняла, что Снейп собирается стать Пожирателем Смерти!.. Она весь остаток года себя вела, словно его не существует, а теперь вдруг опять... Лунатик, ты что, не видишь, насколько это странно?!

— Да, если так сформулировать, это и впрямь кажется странным, — согласился Ремус, закрывая глаза и откидываясь на спинку сиденья.

— Большое спасибо...

— ...но не тогда, когда ты вспомнишь, что они уже много лет как дружат. Макдональд еще добавила, что он пытался извиниться, а Лили не захотела слушать.

— Вот именно, — выпалил Джеймс, — не захотела! Да ведь еще перед каникулами она его в упор не замечала!..

— Ну, значит, теперь передумала, — сказал Сириус. Ремус терялся в догадках... он что — единственный расслышал в этих словах нотки усталости? Скорее всего, да; вряд ли кто-то еще подозревал, насколько Сириуса раздражала эта Джеймсова одержимость. Питер бы всем разболтал, а сам Джеймс был бы оскорблен в лучших чувствах.

— А может, Сопливус ее заставил, — внезапно предположил Питер. Что-то в его голосе заставило Ремуса приоткрыть глаза. Питер сидел неподвижно, только взгляд его блуждал между Ремусом, Сириусом и Джеймсом — и, наконец, остановился на Джеймсе.

— Он же хочет стать Пожирателем Смерти, так? Значит, разбирается в разной нехорошей магии и может заставить... кого-нибудь... что-нибудь сделать.

Глаза Ремуса окончательно распахнулись. Сириус застыл на соседнем сиденье, скрестив на груди руки, а у Джеймса от лица отхлынула вся кровь.

— Я пытаюсь сказать — вы только подумайте, — зачастил Питер, и черты его лица словно заострились, — он же и в зельях хорошо разбирается. Он мог ее заколдовать или что-то ей подлить... Ему наверняка надоело, что она его не замечает и ведет себя так, словно он ее недостоин. Должно быть, он что-то с ней сделал, чтобы они снова подружились. Подружились и... ну, вы понимаете... — и он снова зарделся.

Ремус почувствовал, как в животе начинает скручиваться тугой узел. Не оттого, что слова Питера его убедили — оттого, что в них поверил Джеймс, если судить по его лицу; ну или же вот-вот поверит, буквально через какую-то пару секунд, если только не...

Сириус фыркнул. Узел в животе замер — и болезненно дернулся, когда Сириус произнес:

— Бля, да он без мыла в жопу пролезет. Ему зелья девчонке подлить — как нехуй срать. Или Империусом ее приложить... Не то эти его Пожиратели до сих пор бы друг друга ебали, пидорасы сраные... Но как по мне, так Лунатик прав, Сохатый: когда это Эванс видела в нем кусок дерьма, как все нормальные люди?

— Весь прошлый семестр! — Джеймс пошел пятнами; то ли от возмущения, то ли от Сириусовой манеры выражаться — Ремус не знал. — Об этом и речь!

Сириус пожал плечами:

— Значит, у нее случился приступ инсайда.

— Инсайта, — машинально поправил Ремус. — Инсайд — это внутренняя информация.*

— Спасибо, ботаник ты наш напыщенный, — Сириус улыбнулся краешком рта — тем, который не был виден Джеймсу, сидевшему на другом конце купе. — Инсайт, как мне тут услужливо подсказывает Лунатик. Временный. А потом Сопливус как знатный жополиз в очередной раз что-нибудь такое выкинул, и она его простила. И теперь он снова будет таскаться за ней хвостом, как последний гондон, а она перестанет замечать, какой он ебаный говнюк, и все у них будет по-прежнему — радуга, щенята и прочее дерьмо.

— Если он подлил ей любовное зелье, — добавил Ремус, — тогда у него склероз. Он едва ли не больше меня удивился, когда она положила голову ему на колени.

А мне показалось, что очередное полнолуние наконец-то свело меня с ума.

— Может, он наложил на нее Обливиэйт, — предположил Питер. Похоже, его вера в снейповское коварство ничуть не поколебалась. И Джеймс был с ним согласен.

"Просто зашибись", — обреченно подумал Ремус. Плакал их единственный шанс хоть как-то тормознуть Джеймса — если бы Сириусу удалось его убедить, что все это полная ерунда...

— Питер прав — он что-то с ней сделал, — настаивал Джеймс, упрямо стиснув зубы; Ремус уже сталкивался с ним в таком состоянии. — Я более чем уверен. Лунатик, я тебя услышал, но Эванс и правда плохо выглядит, и она снова сдружилась со Снейпом — тут должна быть какая-то связь, она наверняка есть!.. — его глаза решительно блеснули за стеклами очков. — И я собираюсь разобраться, какая.

"Прощай, надежда на спокойный семестр", — подумал Ремус и мысленно застонал от усталости.

— Хорошо, Сохатый, — вяло сказал он вслух, — поступай как знаешь. Когда Лили всыплет тебе по первое число, мы с Бродягой отлевитируем тебя в больничное крыло, а мадам Помфри заштопает.

— Бродяга, ты же мне поможешь? — Джеймс широко распахнул глаза. — Так ведь? Эванс с Гриффиндора — не можем же мы позволить, чтобы эта скользкая гадина что-то с ней сделала!..

— Конечно, Сохатый, — согласился Сириус. Как всегда. Предложи Джеймс отрезать ноги и смотаться на прогулку в Гималаи — Сириус бы согласился, и глазом не моргнув. И даже сам притащил бы мачете.

Но на сей раз Ремус определенно расслышал в его голосе нотки усталости.

* * *

Дождь. Каждый день — сплошной дождь.

"В пизду эту Эванс", — мрачно подумал Сириус. Семестр еще толком не начался, а от нее уже одна головная боль. От нее и этого Сопливуса, ебать его в рот...

Ему хотелось сигарету. Этим летом Сириус начал курить — чтобы чем-то себя занять, пока живет у Поттеров, и чтобы не зацикливаться. С сигаретой жизнь становилась терпимой, а воспоминания — сносными. Черно-алые клубы темной магии, ползущие из отцовской волшебной палочки, вопли матери, вцепившийся в руку Регулус, рыдающий: "Сириус, не уходи, останься, пожалуйста!.." — когда куришь, все это казалось хуйней. А из-за хуйни на стенку не лезут. Можно было думать, не рискуя разнести все вокруг — о том, что Регулус, этот родительский любимчик, впервые за пять лет не злорадствовал — и не насмешничал, не пытался уязвить... В первый раз, и не исключено, что в последний — теперь, когда Сириус ушел из дома и поселился у Поттеров, злостных предателей крови... Сириус никогда и ни за что не смог бы возненавидеть Сохатого — но временами, и особенно прошлым летом, когда он замечал, как родители любят Джеймса и сколько они для него делают, Сириус готов был отдать все на свете, лишь бы родиться не Блэком, а младшим сыном Поттеров, и никогда не узнать, как же ему повезло.

Сохатый кое-что знал... не так уж много, но он бывал в резиденции Блэков — в этом мавзолее... не сказав ни слова, глядел на головы домовых эльфов — сморщенные, свисающие со стен; на предков, которые презрительно фыркали на Сириуса с потертого фамильного гобелена — их осуждающий шепоток: "Гриффиндорец... предатель крови..." — следовал за наследником Блэков по всем гостиным этого ебаного склепа — как и разочарованные взоры родителей. Именно в тот день Джеймс повернулся к Сириусу и сказал: "Бродяга, ты же знаешь, что я всегда тебе помогу? Тебе даже просить ни о чем не надо — ты только приди и посмотри мне в глаза. И я сразу же все пойму".

Сириус так и сделал, и чета Поттеров улыбалась ему все каникулы напролет, и чтобы его отвлечь, Сохатый показал, как можно незаметно выбраться из их холмистого и запущенного поместья, и Сириус дошел до той маггловской деревушки в нескольких лигах пути, и увидел, как курит какая-то милашка, и тоже захотел попробовать. Он тогда спросил, можно ли стрельнуть у нее сигаретку, и она дала ему ту, которую курила сама — с темно-красным пятном от помады на фильтре — а себе зажгла новую; он глядел на магглу сквозь едкие клубы табачного дыма и думал, что в жизни не видал зрелища охуительнее.

Так он начал курить — и не бросил, хотя Лунатик все это страшно не одобрял, недовольно косился в его сторону и хмуро язвил, что рано или поздно Сириус засунет за ухо непотушенную сигарету и подпалит себе волосы.

Нет, Сириуса не раздражал Лунатик — вместе со всеми его взглядами исподлобья и лекциями о раке легких (какая-то маггловская болячка, о которой мама-врач, должно быть, прожужжала ему все уши). Порой он бывал немного занудой, но Сириус уже давно решил, что ему, пожалуй, это нравится — как и то, что раз в месяц Лунатик превращался в кровожадного монстра, который одной левой способен вырвать тебе руки, а затем прибить ими нафиг. Сразу и монстр, и зануда — уникальный в своем роде. А еще — иногда он сжимал волшебную палочку, и в глазах у него разгорался особый блеск, и тогда Сириус видел, что Ремус тоже способен вырвать тебе руки, а затем ими прибить — вот только он никогда бы так не поступил, потому что такой уж он есть, Лунатик, воздушная зефирка внутри оборотня внутри у зануды. Единственный и неповторимый.

Эванс тоже была занудой, но совершенно другого сорта. Ее занудство Сириусу не нравилось. По правде говоря, если бы Сохатый не втюрился в нее по уши в приступе какого-то идиотского безумия, Сириус уже проклял бы ее, и не раз — просто за то, что она такая назойливая, самоуверенная и, прах ее побери, постоянно действует другим на нервы. Сохатый думал — это глупость и бред, что Эванс дружит с Сопливусом; если дать ему себя накрутить — он бы так и бегал кругами по комнате и рвал из-за этого волосы. Что до Сириуса — он считал, что Эванс с Сопливусом прямо-таки два сапога пара, и про себя даже называл ее "миссис Сопливус". Он никому об этом не обмолвился, ни словечком — даже Лунатику, потому что тот всегда делал такое неодобрительное лицо, когда слышал наезды на Снейпа... Бля, да Сириус готов был яйца свои прозакладывать — Снейп и не думал защищать Ремуса в ответ, когда слышал от своих мудацких дружков, какая погань эти оборотни, и как их всех надо собрать в кучу и перехуячить, чтобы точно подохли... О, Сириус прекрасно знал, о чем толковали между собой такие людишки...

А потом он, Сириус — он, кто должен был заботиться о Лунатике! — взял и рассказал этому ебучему гаденышу, этому дерьму с соплями, как пробраться в хижину к Ремусу. И это выплыло наружу.

Порой Сириус думал — он совершенно рехнулся... был не в себе, раз так поступил и подверг Лунатика опасности. В него тогда словно кто-то вселился... словно к нему в голову залез его ничтожный папаша и так все исказил, что Сириус взял — и сделал это. Нет, мир бы определенно стал чище, перестань его пятнать этот мелкий кусок дерьма — или любой другой Пожиратель, если уж на то пошло... но мир без Лунатика, мир, где Лунатика замучили и казнили... да без него вся вселенная стала бы неправильной.

Он осознал это только тогда, когда самое страшное едва не случилось. Жизнь — она такая.

Погода в Хогсмиде была хуевая. И, разумеется, там тоже шел дождь. Снова он — будто в мире не осталось ничего другого, только дождь, холодный, тоскливый и мрачный. Сириус чувствовал этот холод еще у Поттеров — тот напирал на окна, подбирался к теплу, что исходило от Сохатого, Чарльза, Дореи, Лунатика... Сириус так и не объяснил Джеймсу, отчего ушел из дома; сказал только, что не мог больше там оставаться, чтобы Сохатый не узнал, что это такое — когда мир становится все мрачнее и мрачнее, словно в него приходит полярная ночь. Но сам Сириус знал. И спрятал на дне своего сундука два блока "Пэлл-Мэлла" — запасся в преддверии ночей, когда бессонница приносила воспоминания о приглушенных голосах, что клубами табачного дыма расползались по его бывшему дому.

Он помог Лунатику спуститься на платформу, стараясь его поддерживать, но в то же время не сжимать пальцы слишком крепко. У Сохатого никогда так не получалось, хоть он и старался, а Хвост был еще тем неумехой: в последний раз, когда ему позволили поучаствовать, для Лунатика это закончилось переломом трех плюсневых костей — Питер уронил сундук ему на ногу. Сириус тогда влепил Хвосту знатную затрещину, а потом костерил на чем свет стоит, пока тот не разрыдался. Бедный недотепа — никакого продыху от собственного мудачества. Сириус вздохнул от одного воспоминания о той истории. Именно тогда он назначил себя ответственным за Лунатика, раз уж Сохатый и Хвост (всяческих им благ) только и могли, что щелкать хлебальником.

— Ну вот, Лунатик, — сказал Сириус, накидывая на того капюшон — волосы у Ремуса были влажные от пота, — прелестный ледяной дождичек, только для тебя, по особому заказу — я нарочно сгонял сову. Нравится?

— Как мило и заботливо с твоей стороны, Бродяга. Но в следующий раз лучше заказывай конфеты, — Лунатик явно пытался не слишком наваливаться на него при ходьбе.

— С малиновой начинкой?

— М-м-м, — протянул Лунатик, явно мечтая слопать всю шоколадную заначку.

— И голыми красотками на коробке?

— Снова зачаруешь картинку? Никто в Хогсмиде не станет продавать конфеты с малиновой начинкой в коробках "сердечком", и чтобы на крышке были изображены мастурбирующие девушки. И это, мистер Сириус Блэк, есть непреложный факт.

Сириус расплылся в улыбке.

— Все равно я не люблю повторяться.

Он надвинул пониже собственный капюшон, защищая глаза от заебавшей мороси. В нескольких шагах впереди Хвост катил по грязи два сундука — свой и Лунатика; Джеймс управлялся с оставшимися — собственным и сундуком Сириуса. Большая часть приехавших на поезде студентов ломанулась вперед, стремясь поскорее спрятаться от мерзопакостной погоды, так что свободных карет осталось немного. И у одной из них как раз пищала и ссорилась стайка второкурсниц.

Должно быть, потому, что рядом с соседней маячил Сопливус и поддерживал нетвердо стоявшую на ногах Эванс примерно так же, как сам Сириус — Лунатика.

— Зашибись, — со вздохом пробормотал Лунатик, который явно их заметил. — Джеймс уже...

— Ага, — Сириус тоже вздохнул — и застонал, когда Джеймс зашлепал к Эванс прямо по грязи. — Какого хера сейчас... Вот хули ж он не выбрал себе девчонку, которая бы от него тащилась?

— Думаю, если бы ты смог ответить на этот вопрос, — судя по голосу, Лунатику было чуть-чуть смешно, — то разрешил бы величайшую загадку человеческой природы.

— Эванс! — Джеймс затормозил перед стоявшей у кареты парочкой — так резко, что забрызгал их грязью. — Как ты себя чувствуешь?

— В основном — что промокла насквозь, Поттер, — Сириус слышал усталость в ее голосе даже с того места, где стоял. Вылитая миссис Сопливус — вот кто она такая. Этот паскудный хам даже лыбился во весь рот, пыжась от гордости за свою стервочку.

— Прошу прощения, но мне пора, — и она повернулась к карете.

— Хочешь — поехали с нами, — предложил Сохатый — как всегда, стопроцентный гриффиндорец. Порой Сириусу хотелось, чтобы тот был гриффиндорцем не на сто процентов, а только на девяносто.

Сопливус ответил презрительно-недоуменным взглядом — словно глазам своим не поверил при виде такого дебилизма. Как же Сириус мечтал вколотить этот поганый шнобель ему в глотку — и не только потому, что был с ним в чем-то даже согласен насчет Сохатого. Почему Джеймс так перед ней распинался — перед Эванс, из-за Эванс, этой миссис Сопливус, чтоб ей пусто было?

— Я еду с Северусом, Поттер, — она к нему даже не повернулась. — И очень хочу подняться в экипаж и поскорее добраться до школы, потому что тут холод собачий. И Ремус, похоже, со мной совершенно согласен — так что, может, перестанешь нас всех задерживать?..

Эванс забралась на подножку, придерживаясь за ручку кареты. Сопливус ей помогал — будь на месте этого гада кто-то другой, Сириус назвал бы такое отношение заботливым.

Вся эта ночь была какая-то трехнутая. Ебанутая.

Снейп вскарабкался в карету следом за своей подружкой — высунулся наружу, потянувшись к дверце, мельком глянул на четверку Мародеров и расплылся в неспешной и понимающей усмешке... словно Сфинкс, который знает, что загадал слишком сложную для тебя загадку, и теперь ждет, когда сможет тобой закусить.

А затем он захлопнул дверцу прямо у них перед носом, и свадебный экипаж сопливого семейства покатил по грязи. А они остались стоять — вся их четверка, великие Мародеры, и небо ссало им на головы полузамерзшей изморосью, а мокрые и извазюканные мантии задубели от холода.

Сохатый проводил карету долгим взором — затем крутанулся на месте, выискивая глазами своего коварного лучшего друга, но Сириус, занятый Лунатиком, и не думал подходить ближе и участвовать в этом кошмаре.

— Ты должен был меня поддержать! — заявил Сохатый — наполовину умоляюще, наполовину обиженно.

— Да я с первого взгляда понял — ты и так успешно корчишь из себя осла, даже без чужой поддержки, — ткнув палочкой вперед, Сириус заставил распахнуться дверцу последней оставшейся на дороге кареты и помог Лунатику забраться внутрь, а затем попытался добавить что-нибудь сочувственное, а не на сто пятьдесят процентов черствое:

— Признай, Сохатый, ты на редкость погано выбрал момент. Мне жаль, приятель, — и это была правда, потому что по каким-то непонятным причинам Джеймс всегда расстраивался, когда Эванс в очередной раз его отшивала, — но так оно и есть. Успеешь еще — завтра разосрешься с кем хочешь.

Он хлопнул Сохатого по спине, но тому явно не полегчало. Твою ж мать... Ну точно миссис Сопливус, чтоб ее...

— А может, уже на пиру, — предположил Хвост — само усердие. — Ой... то есть она сядет за наш стол, а Сопливус к остальным слизеринцам — я в этом смысле, Сохатый.

— Что за радость нас ждет, — сказал Сириус, заставив все четыре сундука взмыть на крышу кареты и привязаться к ней веревками.

Сохатый недовольно фыркнул — слова друзей его явно не успокоили, но он из-за нее всегда себя так вел. Пожалуй что с возрастом это у него даже прогрессировало.

Сириус пристроился на потрепанном сиденье рядом с Лунатиком — тот дрожал, тяжело откинувшись на подушки — и подобрал с пола чей-то старый шнурок от ботинок. Превратив его в пушистый красный шарф, Сириус обмотал им шею бедному старине Лунатику и подоткнул концы под мантию. Ремус разлепил веки и улыбнулся — совсем чуть-чуть, но и этого уже было довольно.

* * *

Карета тронулась с места. Северус смаковал то выражение на лице Поттера — воспоминание о нем еще долго будет греть его душу... очень, очень долго. Эта беспомощная ярость, эта недоуменная оторопь — то немногое, что останется с ним даже тогда, когда Лили снова достанется Мародерам и втянется в их компанию. О, она бы открутила Северусу голову, если б знала, что он думает о ней в терминах принадлежности кому-то, и этим выблевкам в том числе — но они там все в каком-то смысле принадлежали друг другу, были частями единого целого под названием "свои".

Северус великолепно умел отличать, кто в компании и впрямь свой, а кто так — снаружи в окошко заглядывает.

Ему никак не удавалось понять, отчего Лили так вела себя с Поттером — что тогда, в поезде, что сейчас, на дороге. Возможно, она пыталась имитировать то отвращение, которое всячески ему демонстрировала на том этапе их биографии. А может, не знала, как разговаривать с шестнадцатилетним предшественником своего мужа. Херово же ей, должно быть — еще две недели назад она была замужем за мужчиной, в которого со временем превратится этот отморозок, строящий из себя пуп земли... а оставшаяся троица наглых пизденышей, как подозревал Северус, прилагалась к нему в комплекте. Пустишь в свою жизнь одного — готовь место для всех четверых; как-то так, наверное, это должно было выглядеть.

Что делало предательство Петтигрю особенно мучительным.

Северус опустил взгляд на прильнувшую к нему Лили. Как только он закрыл дверцу и опустился на сиденье, она обхватила его за талию, спрятала лицо у него на груди и прошептала:

— Обними меня, ладно?

Северус послушался, сам не зная, счастлив он или несчастен. Нет, все-таки несчастен — Лили лишь искала у него утешения, поскольку ей пришлось унизить мужа и лицом к лицу столкнуться с тем, кто в будущем ее предаст.

Очень скоро эта догадка подтвердилась.

— Просто ужас какой-то, — пробормотала она сквозь зубы; Северус было решил, что от огорчения или злости — но нет, Лили била мелкая дрожь, и зубы она сжимала, чтобы они не лязгали.

Он всерьез забеспокоился. В карете, конечно, было холодно, но не до такой же степени. Да и особой мерзлявостью Лили никогда не отличалась. Северус погладил ее по спине, провел ладонью по плечам, гадая, поможет это или нет. Помогло — она расслабилась и даже стала меньше дрожать... но потом он прикоснулся к ее шее, и кожа оказалась теплой. Лили, однако, все еще мерзла — зубы выбивали дробь, а когда он замер, перестав ее поглаживать — проворчала что-то невразумительно-неодобрительное.

Надежда окончательно развеялась, а ее место заняло нехорошее предчувствие. Этот озноб вызван не холодом, а эндогенными причинами.

Иными словами, это проклятие.

И светлые проклятия подобным образом не действовали.

— Все будет хорошо, — негромко пообещал он; уставился в окно, но не видел за ним почти ничего. На дороге в Хогвартс было темно; только неровный свет каретных фонарей бликами ложился на деревья, выхватывая кусочки из окружающего мрака.

— Я знаю, — согласилась она полусонно. — Просто устала... но ты тут... останешься... и все... — а затем снова соскользнула в дрему. Ключицу обдало дыханием, прерывистым и неглубоким; похоже, Лили впала в беспамятство.

Северус нахмурился, глядя в темноту. Хорошо, что он сообразил отправить мадам Помфри записку с совой какой-то третьекурсницы... вряд ли, однако, в Хогвартсе кто-то разбирается в темных проклятиях и снимающих их лечебных заговорах лучше, чем он сам. Разве что директор... хотя не исключено, что в этом вопросе Северус обогнал бы и его. Да, Дамблдор был непревзойденным специалистом в теории магии — подобными познаниями сам он похвастать не мог; однако в том, что касалось конкретных темных заклинаний, как атакующих, так и исцеляющих — тут Северус пожалуй что знал даже больше.

Но это если презюмировать, что Дамблдор не желал применять Темные искусства на практике. В чем он уже не был так уверен — вспомнить хотя бы Контрапассо...

Северус знал, что смог бы вылечить Лили, если бы сумел поставить правильный диагноз. В этом-то и заключалась проблема — о каком проклятии идет речь, было неясно. И с этой задачей Дамблдор, скорее всего, справится лучше. Пусть он и не изучал Темные искусства так, как его бывший студент — с лихорадочным упоением в молодости и спокойным уважением в зрелые годы — но директор прожил на свете намного дольше и гораздо больше повидал; Северус же интересовался в основном тем, как накладывать темные проклятия и как избавиться от того, что могло навредить ему и его ближайшему окружению. На такой ранней стадии многие заклинания действовали сходным образом; похоже, придется подождать, пока то, что наложили на Лили, не проявит специфические для него симптомы...

Но в случае с Темными искусствами, когда проклятие показывало свое истинное лицо, обычно бывало уже поздно.

Чем дольше он на эту тему размышлял — тем больше убеждался в том, что Лили, скорее всего, придется показать Дамблдору. Северус не испытывал ни малейшего желания это делать, однако ее здоровье и благополучие были приоритетны. Хотя в то время они формально и враждовали — директор считался негласным лидером светлой стороны, а Северус примкнул к будущим убийцам-фанатикам — у Дамблдора более чем хватило бы проницательности, чтобы заметить столь разительные перемены в поведении своего студента. Директор не только владел ментальными искусствами — он был умен, дальновиден и наблюдал за учащимися десять месяцев из каждых двенадцати. Если даже Люпин заметил, что что-то не так... а какое лицо сделалось у Блэка, когда Северус улыбнулся, закрывая дверцу кареты...

Похоже, он не мог не рисоваться перед этими выпердышами. Слишком велико было искушение. И будь он даже в силах притвориться собой-семнадцатилетним — все равно не стал бы этого делать. Подростки были ему омерзительны, и его собственная юная версия исключения не составляла; вести себя подобным образом он попросту не хотел.

Карета мягко затормозила. Снаружи, за ее тонкими стенками, хлопали дверцы, барабанили дождевые капли, бушевали вопящие студенты и, судя по звукам, опять распоясавшийся Пивз. Северус утешал себя мыслью, что поведение мелких засранцев теперь не его забота, и призывать их к порядку он более не обязан... это было настолько безнадежное занятие, что ему не добавляла привлекательности даже возможность как следует запугать поганцев.

Он попытался вывести Лили из экипажа — та порывалась что-то сделать сама, но поскользнулась на раскладной подножке и так и грохнулась бы на землю, не стой Северус совсем рядом. Она осела к нему в объятия, словно мешок.

Нахуй сундуки. Он подхватил ее на руки и понес вверх по лестнице, что было далеко не так просто, как казалось: студенты, взбудораженные подначками Пивза, так и сновали вокруг, а предательские ступеньки изобиловали лужами — как уже подмерзшими, так и еще не успевшими это сделать; кое-где лед был залит водой. Одно хорошо — что в семнадцать Северус уже начал вытягиваться и возвышался над этими мельтешащими паршивцами.

— Что ты делаешь? — слабым голосом спросила Лили; голова ее безвольно клонилась к нему на грудь.

— Не отвлекай меня, — сухо предупредил он, обходя стороной каких-то резвящихся четверокурсников, — если дорожишь нашими шеями. Куда прете, кретины! — гаркнул Северус на мальчишек — те обернулись, заслышав его голос, и едва не посшибали друг друга, торопясь перед ним расступиться.

В ботинки хлынула холодная струя — поток несся по промоине, проточенной в ступеньках дождевой водой из водостока-гаргульи. Судя по звукам, в толпу затесался Пивз — носился невысоко над землей, развязывая шнурки на ботинках.

— Стеббинс! — рявкнул откуда-то с самого верха на редкость знакомый голос. — Если вы немедленно не прекратите, то получите месяц отработок!.. Ну же, мисс Дэвис — это просто вода, от нее не тают... Пивз! Я все видела!

Ответ полтергейста потерялся в общем гаме, но Северус мог поручиться, что тот был выдержан в духе его речи перед Мародерами.

Один пронзительный взгляд — и крошечный первокурсник поспешил убраться с дороги. Оставалась последняя ступенька. Минерва повернулась — совпадение, должно быть — и опешила, явно не ожидая увидеть Северуса так близко.

— Мистер Снейп, что вы... мисс Эванс?

— Я отправлял сову мадам Помфри, — сказал Северус отрывисто. — Она ее получила?

Минерва не сводила с него глаз, но голос ее звучал как обычно.

— Поскольку я не мадам Помфри, вам, мистер Снейп, придется спросить у нее, — она указала на распахнутые позади двери. — Отправляйтесь в больничное крыло — если встречусь с мадам Помфри, передам ей, что вы там.

— Спасибо, — поблагодарил Северус — это опять вышло слишком резко — и добавил, чувствуя себя не в своей тарелке: — Профессор.

А затем он поспешил удалиться, пока не успел еще что-нибудь натворить — у Минервы было более чем странное выражение лица. Тьфу... как же он себя вел на шестом курсе? И стоило ли ее благодарить? Кажется, нет, хотя в точности Северус не помнил... Наверное, она могла бы зашить ему распоротый живот, и он бы только усмехнулся — декан Гриффиндора, как-никак, да и трансфигурацию он на дух не переносил, не говоря уж о том, что как раз в то время зарождалась вся эта пожирательская гнусь...

Блядистика — хуй поймешь.

Из распахнутых дверей Большого зала лилась какофония звуков, тепла и света; Северус миновал его и ступил на парадную лестницу. Над головой нависал следующий лестничный пролет, поскрипывали неспешно движущиеся камни. Вес Лили оттягивал руки; если б не это — он бы остановился, вгляделся в каждое окно с еще целыми стеклами, вслушался в перешептывание портретов — даже в пронзительные вопли неугомонных детишек, потому что все это было частью Хогвартса — того Хогвартса, что после гибели Альбуса сохранился только в памяти и не мог быть воссоздан наяву. Его залы попирали Пожиратели, а сердце Северуса — Темный Лорд, уничтожая все, до чего мог дотянуться.

— Поздравляю, — прошептала Лили.

На какое-то безумное мгновение ему померещилось — она поздравляет его со вновь обретенным Хогвартсом, но это, конечно же, была ерунда. Он опустил взгляд — Лили улыбалась, повернув к нему лицо. Кожа ее казалась прозрачной.

— С тем, что сообразил обратиться к ней "профессор", — все таким же шепотом пояснила она. Ее ладонь покоилась у него на груди — он не знал, бьется ли еще его сердце. — А не "Минерва".

— До идеала мне еще расти и расти, — ответил Северус и начал неспешно взбираться со своей ношей по ступенькам.

* Инсайд — инсайт: в оригинале игра слов была, конечно, другая (прим. перев.).

Глава 14

— Бродяга... — позвал Ремус: Сириус почему-то свернул к парадной лестнице, и Большой зал они миновали. — Большой зал был по левому борту и вот-вот скроется за кормой.

— Мы туда не пойдем, — Сириус откинул со лба мокрые волосы, чтобы не лезли в глаза. — Нам в больничное крыло — не то ты клюнешь носом прямо в мою тарелку с тыквой. Мадам Помфри заставит тебя наглотаться вонючих зелий, а потом уложит в уютную постельку и накормит ужином — как тебе планчик, уже ссышь кипятком от восторга?

— Я бы скорее сказал, что звучит неплохо, — на самом деле Ремусу сейчас вовсе не улыбалось подниматься по этим ступенькам, он и так напрягал всю свою волю, только чтобы не свалиться на полпути к гриффиндорскому столу. — Но Бродяга...

— Чутье мне подсказывает, что ты не согласен, — Сириус остановился помахать рукой Джеймсу и Питеру — точнее, только Питеру, поскольку Джеймс уже не замечал ничего вокруг и целеустремленно мчался в Большой зал. Или вернее было бы сказать "Лили-устремленно"? — И то же природное чутье на дерьмо сообщает, что возразить тебе нечего.

И с этими словами он взвалил Ремуса на закорки.

— Залезай — Скоростной Бродяга к твоим услугам. О-ох… только кондуктора не задуши, Лунатик...

— Извини, — Ремус ослабил хватку — он судорожно вцепился в Сириуса, как только почувствовал под ногами пустоту. — Урок кондуктору — пусть в следующий раз не хватает пассажиров без спросу.

— Сначала в ухо тебе рявкну, пойдет? — он подтянул повыше ногу своего пассажира, попытался нащупать другую — и пошатнулся. — А где вторая нога? Было ж две, точно помню!

Ремус прыснул, пытаясь не свалиться, не придушить Сириуса и не навернуться с лестницы вместе с ним.

— Можно наколдовать носилки — ты в курсе? Это я так, в порядке идеи.

— Тоска зеленая, — в голосе Сириуса слышались нотки отвращения. — Ни одни дурацкие и скучные носилки не домчат тебя до больничного крыла с таким шиком, как Скоростной Бродяга.

— На ум приходит миллион других способов, — сказал Ремус, когда они кое-как одолели первый пролет. — Смотрите не убейтесь вместе с пассажиром, господин кондуктор.

— Хотел бы я знать, Лунатик, как тебе это удается... на вид — словно из прутьев, а весишь — как жидкий цемент.

— Врожденный талант.

Но Сириус так его и не отпустил, даже когда они добрались до больничного крыла. Все так же на закорках он доволок свой груз до самой двери и даже протащил сквозь нее. Ремус беспомощно смеялся и никак не мог остановиться — пока не заметил в лазарете знакомое носатое лицо; черные глаза смотрели изумленно и брезгливо.

Бродяга остолбенел, вцепившись в своего пассажира; Ремус грудью почувствовал, как у Сириуса напряглись плечи — точно превратились в железную балку.

Снейп сидел по левую сторону от мятно-зеленой занавески с заглушающими чарами. Ноги скрещены в лодыжках, локти — на подлокотниках, пальцы сложены домиком. Слишком... нарочитая поза — чего-то в этом роде ждешь не от подростка, а от человека постарше. Было в этом что-то такое... очень странное — то ли в самой сцене, то ли все-таки в Снейпе... Ремус даже не мог объяснить — просто знал, что его ожидания в чем-то не оправдались, и все.

Хотя он и не поверил в теорию Питера о темной магии — а он не поверил, и сам не знал, почему; просто она отчего-то резала слух — но Снейп и впрямь стал слегка другим; это было что-то неуловимое и необъяснимое, почти столь же странное, как Лили, которая снова с ним сблизилась — и даже больше, чем раньше...

Но Ремус прекрасно знал, какая это пытка — держаться вдали, когда кем-то по-настоящему дорожишь. Даже если злишься на этого человека и хочешь видеть, как ему больно; даже если хочешь сам причинить ему боль. Рано или поздно приходится выбирать, что для тебя мучительнее: простить или не прощать.

Сириус разжал пальцы, и Ремус, как по горке, съехал по его спине на пол. Выпрямился, опираясь на Бродягу, и как можно незаметнее заглянул ему в лицо. Знакомый жесткий прищур вернулся снова, и Ремусу это не понравилось — он терпеть не мог, когда у Сириуса появлялся этот взгляд. Хотя обычно тот на Снейпа так не смотрел... считал, что их с Джеймсом выходки ничего не значат — они просто прикалываются над ним, точно так же, как и над всеми остальными... Вот только это были отнюдь не их обычные приколы.

В общем, когда Сириус смотрел на кого-то с таким выражением — Ремуса мутило. Оно означало, что кому-то сейчас придется плохо — и обычно не тому, в кого метил Бродяга. В прошлый раз пострадали многие из тех, кто был сейчас в комнате.

Ремус испуганно покосился на Снейпа — тот устроился поудобнее на своем стуле в противоположном углу лазарета и снова сложил пальцы домиком. В этот момент из-за заглушающей занавески появилась мадам Помфри — любопытство на ее лице быстро сменилось пониманием, а затем тревогой.

— Мистер Люпин, — она вздохнула, покачав головой, и с готовностью шагнула вперед. — Так и думала, что вы сегодня заглянете.

Она махнула палочкой в сторону кровати на другом конце комнаты — так далеко от Снейпа, как только возможно — и невербальным заклинанием заставила свернуться лежащие на ней одеяла. На память мадам Помфри не жаловалась.

Ремус улыбнулся — так, словно в лазарете не было никакого Снейпа, никто не вслушивался в каждое слово, и рука Сириуса под пальцами не казалась железной.

— Как я соскучился по вашим нотациям. Когда их читает кто-то еще — это совсем не то.

Он ущипнул Бродягу за руку сквозь плотную мантию. В ответ тот подтолкнул Ремуса в сторону кровати, но смотрел при этом только на Снейпа; не отвел взгляд даже тогда, когда Ремус затащил его за заглушающие занавески — мадам Помфри как раз их задергивала.

— Что здесь делает Сопливус? — спросил Сириус отрывисто, как только она с этим покончила.

— Может, стоит спросить у самого мистера Снейпа? — мадам Помфри приподняла брови и, осторожно придерживая Ремуса за плечо, помогла улечься на постель — под спиной у него возникла воздушная подушка, которая развеялась, когда он опустился на матрас.

Сириус не ответил — только уставился на медсестру все с тем же хищным прищуром.

— Не хотите? — сказала она. — Тогда, возможно, это вас не касается — всего лишь профессиональное мнение, ничего личного, — и взмахнула над Ремусом волшебной палочкой, выписывая затейливую сеть восьмерок.

В воздухе замерцали линии, по которым можно было отслеживать его жизненные показатели. Он уставился на них с вежливым безразличием и пытался представить, с чем бы таким эту картину сравнить, но в голову лезла только инвентарная опись болячек.

— Милостивая Ровена... — мадам Помфри нахмурилась. — Мистер Люпин, что вы вчера с собой сотворили?

— Ничего такого, — слабым голосом сказал он. — Иногда оно просто... тяжело проходит.

— Да, — немного помолчав, согласилась она. Потрогала его лоб, словно проверяла температуру, хотя диагностические заклинания показали бы, будь у него жар. Ремус на секундочку закрыл глаза, мечтая, чтобы на месте школьной медсестры оказалась его мать. Но магглов в Хогвартс не пускали — они плохо переносили разлитую в воздухе магию. И только раз, когда Ремус учился на втором курсе, и очередное полнолуние прошло особенно тяжело, Дамблдор разрешил ей прийти, нарушив этот запрет впервые за все время своего директорства. Мать пришлось уводить силой — у нее пошла кровь из ушей; тогда она дала Дамблдору пощечину и твердо заявила, что никто не смеет разлучать ее с сыном. Жуткое воспоминание, даже несмотря на то, что для Ремуса все его превращения сливались в одно — нескончаемая вереница, которая тянулась, сколько он себя помнил.

— Отдохните как следует, — мадам Помфри ловко и заботливо подоткнула ему одеяло. — Не лучшее начало для нового года, но после ужина и крепкого сна вы пойдете на поправку. Мистер Блэк — вы останетесь с мистером Люпином, — добавила она; Ремус — он так и не открыл глаза — невольно представил себе волшебную палочку, сурово указующую на Сириуса. — Только не шумите — иначе мигом отсюда вылетите.

— Если Сопливус не сунет сюда свой лоснящийся шнобель, — произнес Сириус. — Не то я за себя не ручаюсь.

Мадам Помфри не удостоила его ответом и вместо того сказала:

— Ремус, дорогой мой, это для вас, — и махнула в сторону подноса, заставленного разноцветными зельями, когда Ремус разлепил глаза. А затем она ушла — скрылась за звуконепроницаемой занавеской; экран был таким мощным, что ее присутствия больше не выдавал ни единый звук.

В зельеварении Ремус ничего не смыслил — не смог даже получить на экзамене "выше ожидаемого", чтобы взять этот предмет на старших курсах, но эти зелья он знал, пожалуй, даже лучше, чем Слагхорн. То кобальтово-синее, что словно мерцало изнутри — это болеутоляющее. Вон то, ярко-коричневое — мышечный релаксант. А это, опалесцирующее и сероватое — мощное снотворное; его магия заключалась только в том, что оно позволяло крепко уснуть и проспать ровно десять часов. Но сон исцелял уже сам по себе, и после каждого полнолуния Ремусу хотелось только одного — спать.

Сириус не предлагал ему выпить лекарства — просто по очереди изучал флакончики, склонившись над Ремусом, чтобы дотянуться до зелий. С ними любая пища на вкус становилась как корни травы, сдобренные крылышками насекомых, поэтому Ремус всегда принимал их после еды, даже анальгетик. Сириус это помнил.

— Ну как? — спросил Ремус, когда Бродяга поставил снотворное на место, звякнув стеклом. — Углядел там что-нибудь ценное?

— Тебе виднее — ты в них лучше меня разбираешься. И не потому, что пьешь их каждый месяц, — уточнил он. — Не знаю, отчего у тебя такие проблемы с зельеварением — ты же по одному блеску можешь сказать, какой силы болеутоляющее, — во взгляде Сириуса мелькнула досадливая симпатия. Так было всегда, когда Ремус начинал приставать к нему с нравоучениями — из-за сигарет ли, из-за несделанного ли домашнего задания или из-за тех первокурсников, что заняли лучшие кресла у камина, когда Ремус хотел позаниматься, и за это Сириус наложил на них заклятье, от которого пальцы приклеивались к носу.

— Зелья еще скучнее уроков Биннса. Эти я изучил лишь потому, что они постоянно маячат перед глазами.

— Как скажешь, Лунатик, — согласился Сириус, возводя глаза к небу. — Убеждай себя, сколько влезет. Все равно ты скромничаешь.

— Не все же отличаются твоим непрошибаемым апломбом, — как можно серьезнее ответствовал Ремус.

— Зануда, — сказал Бродяга, но словам его недоставало убедительности; к тому же он опять улыбнулся краешком рта — как тогда, в поезде. — Повезло тебе, что ты такой дохлый, а не то б я расчувствовался, как девчонка, и полез обниматься.

Занавески зашелестели и раздвинулись — это вернулась мадам Помфри. Перед собой она несла поднос с рационом больного оборотня: мясо — отбивная — и немного бульона. На соседней тарелке была курица с картошкой — Ремус решил, что это для Сириуса.

— Сомневаюсь, что иначе вы бы оставили этот лазарет в покое, — произнесла медсестра, ставя поднос Ремусу на колени. — А у меня, мистер Блэк, есть и другие пациенты, которым тоже нужен отдых — как и мистеру Люпину.

— Эванс? — небрежно уточнил Сириус.

Мадам Помфри не подала виду, что расслышала этот вопрос.

— Когда закончите с едой, мистер Люпин, выпейте зелья и отставьте поднос в сторону.

А затем она шагнула за занавеску и снова канула в тишину.

— А ты как считаешь, Лунатик? — все так же небрежно поинтересовался Сириус и, не давая Ремусу даже прикоснуться к серебристым столовым приборам (не из настоящего серебра, разумеется), принялся сам разрезать для него отбивную. — Думаешь, это Эванс, раз Сопливус переполошился и завис в лазарете эдаким нетопырем-переростком?

— Думаю, что тебе лучше попридержать язык. Не то мадам Помфри услышит, и будет у тебя зеленый лук вместо ушей.

Сириус наколол на вилку кусочек отбивной и притворился, что хочет скормить его Ремусу, но в последний момент отдернул руку в сторону и сунул отбивную в собственный рот. Ухмыльнулся, прожевал, подцепил с тарелки еще кусочек и наконец отдал вилку законному хозяину.

— Надо же — и года не прошло, — заметил Ремус ехидно.

— Ну же, Лунатик, — сказал Бродяга, вгрызаясь в куриную ногу. — Это точно Эванс — скажешь, нет? На станции у нее был еще тот видок, а Сопливус так себя вел...

— Зачем ты спрашиваешь у меня, если и сам все прекрасно знаешь?

— Но я не знаю, — нахмурившись, возразил Сириус. — Именно поэтому и гадаю. Ну же, ты так хорошо раскрываешь тайны — спорим, если бы оборотнем был кто-то из нас, тебе бы не пришлось потратить два года на то, чтобы его раскусить.

Ремус вздохнул.

— Хочешь лестью втянуть меня в разговор?

Сириус обаятельно улыбнулся в ответ, но поддаваться этой харизме было нельзя, поскольку все хорошее быстро заканчивалось, а потом... Ремус содрогнулся, не желая даже думать о бесконечных идеях и догадках на тему Снейпа и Лили, которые хлынут тогда из друзей, точно пар из кипящего котла. Джеймс, должно быть, совсем потеряет голову от страха и тревоги, Питер только подольет масла в огонь своими рассуждениями о темной магии, а Сириус будет смотреть на Снейпа все с тем же нехорошим прищуром, потому что всегда ненавидел и его, и всех ему подобных.

— Если Снейп и впрямь тут из-за Лили, — сказал Ремус как можно непринужденнее, — то я рад за нее — что он ее поддерживает, когда ей так плохо.

"Как и ты меня, когда плохо мне", — хотелось ему добавить, но он бы ни за что не осмелился вслух сравнить Снейпа с Сириусом — не в глаза, во всяком случае, хотя порой Ремусу становилось не по себе — так сильно они друг на друга походили.

Сириус глянул на него скептически:

— Лунатик, если ты думаешь, что у Снейпа и впрямь есть чувства, как у нормальных людей, то у тебя совсем шарики за ролики заехали.

— Конечно же есть, Бродяга, — Ремус был обескуражен. — У людей они обычно бывают.

Должно быть, мадам Помфри погасила лампу — на лицо Сириуса легла тень, которой там не было еще мгновение назад... Но где-то в глубине души Ремус знал: на самом деле это не та тьма, какую можно прогнать, просто снова включив свет.

— Ремус... Ты что, всерьез считаешь, что нормальные люди могут вдруг взять и превратиться в таких вот уебанов-Пожирателей?!

Он осознал, что больше не голоден. Словно вместо отбивной во рту очутились корни травы, сдобренные крылышками насекомых.

Хорошо бы так никогда и не узнать, был ли он прав насчет этих теней и тяжелого взгляда. Сириус много о чем не рассказывал, но Ремус подозревал, что знает это и так — точно так же, как знал, когда на небе наливалась отраженным светом луна, и не нуждался для этого ни в календаре, ни в астрономических таблицах. Значило ли это одно и то же — вот в чем вопрос. Это глубинное, пробирающее до костей понимание — было ли оно о чудовищах, что таятся под кожей и выбираются наружу, превращая тебя в нечто неведомое, во что отказывается верить разум?..

— Думаю, да, — откликнулся он негромко. — Это-то и страшно.

* * *

Как только мадам Помфри заставила Блэка и Люпина убраться за заглушающие занавески, Северус тихонько проскользнул к Лили. Она полусидела, полулежала на кровати, откинувшись на металлическое изголовье, и прижимала ладонь ко лбу.

— Куда пошла Помфри? — пробормотала она.

— Занялась Люпином — его только что притащил его верный пес и ухажер по совместительству.

Лили закатила глаза — но только потому, что хотела взглянуть на Северуса, не поднимая головы.

— Ха-ха, — сказала она и слегка улыбнулась — словно незаметно для себя. Как странно — она должна была возмутиться и начать возражать... может быть, слишком устала? — И кого из них ты так обозвал?.. Погоди — ты сказал, пес?..

Она рывком села и широко распахнула глаза.

— Да, я в курсе, что Блэк анимаг, — ответил Северус, удивившись, что услышал подобный вопрос, но в следующее мгновение удивился еще больше, поскольку Лили цапнула его за руку и дернула на себя. Она застала его врасплох — он потерял равновесие, но успел схватиться за кровать и замер на краю матраса — в положении еще вертикальном, но уже крайне неустойчивом. Лили обняла его за шею — ее хватка сделала бы честь дьявольским силкам — и приникла к груди, щекоча волосами шею чуть выше воротничка мантии.

— Если мадам Помфри застанет нас в таком виде, — предупредил он, — то выдворит меня из больничного крыла.

— Я ей не позволю, — пробормотала Лили, крепко вцепившись в его мантию. — Скажу, что ты нужен мне тут.

— Ты боишься, что на меня открыла охоту половина Слизерина? — или твой муж и его дружки? — И поэтому так ко мне лезешь? Успокойся, тут нет никого, кроме нас, Помфри и сладкой парочки из семейства псовых.

— Язва, — пробурчала Лили. — Они не парочка. Сириус готов приударить за каждой мало-мальски симпатичной девчонкой.

Северус легко мог в это поверить.

— На самом деле я вообще об этом не думал — просто так съехидничал.

Лили фыркнула в его мантию. Нет, он и впрямь не думал, что Блэк и Люпин были кем-то вроде любовников — примерно с той же долей вероятности Лили могла бы бросить Поттера и уйти к нему, Северусу... такой же ноль шансов — даже через тысячу жизней. Она просто на грани отчаяния — от беспокойства, как из-за него, так и из-за собственной болезни; а еще ее, должно быть, выбивает из колеи новое окружение — это место, эти люди... они оба, хоть и по отдельности, видели, как те взрослели и гибли...

Занавеска сухо прошелестела, пропуская мадам Помфри. Северус стойко поборол первый порыв и не шарахнулся в сторону, словно провинившийся стеснительный подросток.

— Мистер Снейп, — она даже уперла руки в бока, — вам не здесь сидеть полагается.

— Пусть он останется.

Моргнув, Северус уставился на Лили — точнее, на ее макушку. Его поразили не столько ее слова, сколько интонация — жесткая и ультимативная, совершенно ей не свойственная. По крайней мере, со старшими она точно никогда так не разговаривала.

Мадам Помфри явно удивилась, но одним сердитым голосом ее было не пронять.

— Мисс Эванс, вам надо отдохнуть.

— Это я и делаю — и с Севом здесь мне отдыхается лучше.

Что это было — предостережение? Ничего не понимая, он нашел взглядом мадам Помфри — та тоже казалась порядком озадаченной. Попытался незаметно заглянуть Лили в глаза — потом плюнул на околичности и просто нагнулся, чтобы видеть ее лицо. Она смотрела на школьную медсестру пристально, пожалуй, даже с подозрением, и с той же требовательностью, какая слышалась в ее голосе.

— Я никуда не собираюсь, — заверил Лили Северус, хоть не намеревался этого делать — слова сами сорвались с языка. Взгляды их встретились, и краешком сознания он притронулся к ее эмоциям: нетерпение, решимость, отчаяние, страх, жажда — и холод.

Окклюменция поднялась неспешной волной, отдаляя его от чужих мыслей.

Это точно проклятие. Ему тоже стало зябко — то ли от страха за нее, то ли от воспоминания о ее страхе — он и сам уже не знал... впрочем, сейчас это было почти что одно и то же.

— Мистер Снейп может остаться тут до отбоя, — разрешила мадам Помфри. В глазах Лили что-то промелькнуло — слишком быстрая вспышка; он не успел ничего разобрать из темных глубин своей окклюменции.

— Когда я уйду, ты уже будешь спать, — сказал Северус. — И даже ничего не заметишь.

Ее ладонь скользнула к нему; пальцы так крепко вцепились в руку, что вполне могли оставить синяк. Совершенно не в духе Лили.

— Не хочу, чтобы ты меня тут бросил, — все так же требовательно заявила она, но он отчетливо расслышал прозвучавшее в этом голосе смятение, почти что панику.

Северус несильно сжал ее запястье.

— И в мыслях такого не было.

— Отдыхайте, мисс Эванс, — произнесла мадам Помфри, убирая палочку в карман фартука. Ее стараниями над головой у Лили скопилась целая туча заклинаний, и теперь они потихоньку таяли в воздухе; сквозь занавеску пробивался свет ламп, окрашивая все вокруг в зеленоватый цвет. — Я вернусь, когда вам надо будет ложиться спать.

Она вышла, и ее шаги поглотили заглушающие чары. Северус остался рядом с Лили — не сдвинулся с места, даже когда она уткнулась ему в мантию, и неровное дыхание защекотало ткань. Ему нужно было подумать.

Если проклятие действует на эмоции, это значительно упрощает идентификацию, сужая возможности до одного-единственного семейства заклинаний. Да, весьма обширного и разветвленного, но Северуса это не смущало; раз все остальное отметается, к поискам можно приступить хоть сейчас.

Изначально он собирался сперва вернуться в слизеринский дортуар и разобраться с той дрянью, что предуготовила ему первая волна противников. Но чтобы успеть в библиотеку, планы пришлось пересмотреть — и откладывать было нельзя. Одно хорошо — что проклятие вряд ли скреплено кровью; раз так, то снять его еще можно...

Он постарался расслабиться, чтобы не держать Лили мертвой хваткой — не вышло, она только прильнула теснее. За все это время они не сказали друг другу ни слова; лишь однажды Северус решил, что она задремала, и хотел переложить ее со своих костлявых мощей на нормальную подушку, но Лили только сильнее в него вцепилась и пробормотала: "Нет".

Пришлось оставить ее в покое — и боку, к которому она прижималась, в конце концов стало жарко, а в спину больно вдавился прут от изголовья; холодок металла чувствовался даже сквозь плотную ткань мантии.

Когда мадам Помфри внесла кубок с зельем, Северус уговорил заторможенную Лили выпить его содержимое; ровно через минуту ее и впрямь сморил сон, а дыхание стало спокойным и глубоким. Он помог медсестре опустить спящую на матрас — она даже не шевельнулась, словно героиня детской сказки, погруженная в волшебную летаргию. Северус стоял по одну сторону кровати, мадам Помфри — по другую; они оба смотрели на заострившееся лицо Лили, и в больничном отделении повисло вялое безмолвие.

— Вы поступили правильно, мистер Снейп, — нарушила наконец молчание мадам Помфри. — Ее надо было доставить сюда — это признаки опасного проклятия.

— Вы уже уведомили директора? — спросил он, уходя под надежную защиту окклюменции.

— Да. Он будет тут с минуты на минуту — праздничный пир уже закончился.

Значит, Северусу пора уходить.

— Тогда я пойду, — он колебался, стоит ли благодарить медсестру, но в конце концов решил, что и так за этот вечер привлек к себе слишком много внимания, так что просто приподнял заглушающую занавеску и выскользнул под сводчатый потолок лазарета, в пустую тишину открытого пространства. Перед глазами у него все стояла Лили — ее прозрачно-восковое лицо, особенно бледное на фоне спутанных рыжих волос.

До выхода уже было рукой подать, но тут на ближайшей к дверям кровати отодвинулась занавеска, и из-под нее показался Блэк. Северус невольно подумал, что Блэк, оказывается, в этом возрасте был куда крупнее, чем он — это первое, что пришло ему в голову; второе — какая безоглядная ненависть исказила это привлекательное лицо... знакомое выражение, настолько знакомое...

Северус замер в неподвижности — привычная реакция, когда постоянно ждешь нападения... Он чувствовал вес волшебной палочки у себя в рукаве — она была там, легонько касалась запястья... достаточно неуловимого движения, только чуть-чуть развернуть кисть — и оружие само скользнет в ладонь... Блэк не знает, что он такому научился; Блэк даже не заметит атаку... с ним можно сделать все, что вздумается — хватит даже средненького темного заклятия; этого будет довольно, чтобы пробиться за все щиты, чтобы от этого смазливого лица остались лишь лохмотья кожи, и кровь залила темно-серые глаза...

Раздался протяжный скрежет. Больничные двери распахнулись, и в зазоре между деревянными створками появился Дамблдор. На его мантии, густо-рубиновой и шитой серебром — будто изукрашенной вспышками заклинаний — в свете ламп переливались искорки. Он заметил Северуса и Блэка, не мог их не заметить... должно быть, это случилось даже раньше, чем они успели повернуть к нему головы, но в его бледно-голубых глазах светилось лишь безмятежное любопытство.

Окклюментные щиты рванулись на место — с такой силой, что Северус почувствовал боль. Палочка юркнула в руку — ладонь стала липкой и влажной, а сердце грохотало, как лошадиные копыта.

— Добрый вечер, господа, — произнес директор — таким тоном, словно ничего особенного не происходило... точно перед ним не стояли заклятые враги с палочками наизготовку, и каждая мышца в их телах не звенела от ненависти. — Сожалею, что болезнь ваших друзей помешала вам сегодня посетить праздничный пир. И тем не менее...

Он приблизился — на губах играла легкая улыбка, однако глаза за очками-половинками смотрели пытливо и серьезно; ничего похожего на искорки смеха.

— Конечно же, перед зовом столь пылких чувств меркнет все остальное.

О Господи. Эти его тирады — Северус помнил сам факт, но позабыл, как именно они звучали... позабыл, как Дамблдор их произносил — всегда от чистого сердца... Ему хотелось перебить все окна в больничном крыле, но было страшно, достаточно хоть на мгновение ослабить стальную хватку окклюменции — и он взорвется...

Дамблдор остановился между Северусом и этим кобелем.

— Ступайте спать, — велел он все с той же тонкой улыбкой, переводя взгляд с одного своего студента на другого. — Ибо вечером, знаете ли, воцаряется плач, а на утро радость.*

— Спокойной ночи, сэр, — сказал Блэк, одарив врага напоследок еще одним неприязненным взглядом — у Лили никогда бы так не вышло; Северус только уставился на него в ответ — из прохладных глубин окклюменции, где даже ненависть сжималась в комок... но не пропадала до конца, всегда поджидала рядом...

Размашистой походкой Блэк миновал расстояние до двери; скрылся за ней — шаги все удалялись и наконец затихли. На Дамблдора Северус взглянуть не осмелился — тоже двинулся к выходу, прекрасно зная, что вжимает голову в плечи; мысли сами складывались в мольбу... но о чем? Успеть, пока директор безмолвствует? Или чтобы он сказал что-нибудь доброжелательное? Северус и сам не знал; не знал даже...

Слова Дамблдора заставили его замереть на пороге.

— Мистер Снейп? — позвал директор; как же хорошо, что это оказалось не "Северус" — только не сейчас, не теперь, когда он снова услышал этот голос — впервые с того момента, как шепот "Северус, пожалуйста" ножом полоснул по сердцу...

Он обернулся, но промолчал, только смотрел на Дамблдора по-совиному искоса, не желая встречаться с ним взглядом. Тот тоже наблюдал за Северусом — пока что не обрушил на него всю мощь своего взора, просто глядел серьезно и пытливо.

— Да, директор? — произнес Северус, когда тишина затянулась. Что это — неужели что-то мелькнуло под тонким щитом чужой окклюменции?

— С возвращением — только и всего, — ответил Дамблдор. Чутье предупреждало, что изначально он собирался сказать что-то другое, но что именно — Северус не представлял. — Вы ведь впервые не составили нам компанию на каникулах.

Если бы Северус мог вернуться в Хогвартс — в тот замок, что жил в его памяти, где он был взрослым, где все знали и о нем, и о том, что он натворил, — знали и простили, совсем как Лили, — Северус надеялся, что в том Хогвартсе он бы услышал: "Добро пожаловать, мой мальчик. Добро пожаловать домой".

Все, на что он был способен в этом Хогвартсе — выдавить единственное слово:

— Да.

— Я полагал, что вы, возможно, покинули нас, чтобы обрести то, что утратили, — сказал Дамблдор. — Надеюсь, вам это удалось. Доброй ночи, мистер Снейп, и спокойного сна.

Слова не шли на язык. И Северус сбежал.

* * *

Факелы в коридорах горели попарно — по два после каждых двух незажженных; пламя тянулось вверх, вспарывая сумрак каменных стен. На полу лежали длинные густые тени, чуть редея там, куда доставал свет; Северус рассекал их, как воду, держа палочку у бедра, и надеялся, что со стороны выглядит рассеянным и отрешенным. На самом же деле он был начеку, хоть серьезной атаки сейчас и не ждал: старшие предпочтут сначала посмотреть, как справятся младшие, и только потом нанесут удар сами.

Из-за черного гобелена, на котором колыхались вытканные лозы, появилась чья-то рука, схватила Северуса за предплечье и дернула на себя, в темноту занавешенного прохода. Реакция была немедленной; он выпустил заклинание — вспышка, взрыв, высекающий крошку из камня — и в мгновение ока метнулся вперед и впечатал противника в стену.

— Мерлинов афедрон, Снейп! — выдохнул чей-то полузадушенный голос.

Северус засветил свою палочку — в потайном ходе разгорелся голубоватый огонек, выхватывая из полумрака лицо Регулуса Блэка — сердитого и растерянного пятнадцатилетнего подростка.

— Блэк-младший, — не задумываясь, произнес Северус.

Регулус напрягся только тогда, когда услышал это старое прозвище, хотя его приперли к стенке и даже взяли за глотку, причем в буквальном смысле слова.

— Теперь единственный, — проворчал он — точнее, попытался это сделать, но Северус пережал ему дыхательное горло, и вышел только свистящий хрип. — Пусти меня, Снейп!

Губы сами скривились в ехидной усмешке — Регулус даже съежился, однако уже через мгновение выпрямился и оттолкнул державшую его руку. Северус его отпустил и отступил на шаг, но вместо того, чтобы убрать палочку, набросил на это место заглушающее заклинание; искристая сеть вспыхнула от пола до потолка, затем яркие точки потускнели и наконец окончательно растаяли в воздухе.

— Если ты хотел стать первым, кто со мной поквитается, — сказал Северус, — то твой план явно провалился.

— Весьма неблагодарно с твоей стороны, — приглушенно (или придушенно?) сообщил Регулус. — Я предупредить тебя хотел, только и всего!

Северус чуть не фыркнул.

— Предупредить? Сомневаюсь, что я готов в это поверить.

— Снейп, ты разочаровал — его! — похоже, он пытался выглядеть солидно, но выдавали глаза — круглые и очень юные; хотя возможно, что в Северусе говорил взрослый — которым, как предполагалось, он пока что еще не стал. — Знаешь, что они все задумали? Люциус Малфой...

— Что, уже разослал всем приглашения?

— Зачем? Половина слизеринцев — его родственники, они общались на каникулах. Все узнали сразу же, как только ты не появился! Люциус просто взбесился...

Этот срывающийся голос и широко распахнутые глаза... возможно, Северус тут вовсе ни при чем. А он-то надеялся, что выглядел угрожающе. Смешно, конечно — в те годы, сколь он помнил, к нему относились только пренебрежительно и слегка настороженно.

— Не смог добраться до меня, поэтому отыгрался на эльфах?

Регулус содрогнулся.

— Ради Салазара, не надо об этом... Но Северус — как ты мог? На тебя же весь факультет ополчился!

Не без удивления Северус отметил, что его только что назвали по имени, однако ничего на это не сказал — скорее всего, это просто такая тактика.

— Если ты ждешь от меня каких-то признаний, то вынужден тебя разочаровать. Довольствуйся ролью Немезиды, Блэк, и оставь задушевные беседы хаффлпаффцам.

— Я не собираюсь сводить с тобой счеты! — с жаром возразил Регулус. — То есть сейчас не собираюсь. Ты же понимаешь, что потом мне придется вернуться?

— Не сообщай другим о своих замыслах, ты, недоделок, — сказал он с отвращением. — Ты что, не слизеринец?

— А сам-то? — парировал Регулус. — Получил по шее от гриффиндорки и разочаровал Темного Лорда — это раз...

— Раз и два, строго говоря.

— ...а потом еще и понес в больничное крыло эту грязнокров... ай!

Северус откровенно наслаждался, кончик его волшебной палочки вдавился в чужое горло, царапая нежную кожу; Регулус уставился на него круглыми глазами, и в них пробудился страх — словно тень, что ложится на лицо от вспышки Люмоса... о да, теперь паршивец точно напуган — и это все он, Северус, он и никто другой...

— Никогда больше, — прошипел он — в его голосе звучала жестокость, почти зримо клубилась в тесном пространстве, — не смей повторять при мне это слово.

Регулус ничего не сказал в ответ; не кивнул и даже не сглотнул. Просто не осмелился. Северус стоял все так же близко — потом отвел палочку в сторону, возвращая пленнику свободу движений; тот потянулся к шее — дрожащая рука медленно двинулась вверх, к горлу, туда, где волшебная палочка оставила ему отметину — темное пятнышко на бледной коже; накрыл ладонью синяк...

И вдруг Северус понял, что вся его радость куда-то испарилась. Может, он и выглядел на шестнадцать, а не на свои тридцать восемь, но все равно оставался взрослым. А Регулус Блэк — напуганным мальчишкой. Мать права — дети лишь повторяют то, что день за днем слышат от родителей, а в таких чистокровных семьях, как Блэки, слова "грязнокровки" и "предатели крови" звучали так же часто, как "коммунисты" и "лейбористская партия" — в семье Лили. Задумывался ли Регулус над своими словами? Северус почти не сомневался, что нет — точно так же, как почти не сомневался, что до конца дней своих будет питать к Сириусу Блэку лишь гадливую ненависть, и это чувство всегда останется взаимным.

Да, Регулус Блэк — всего лишь ребенок. А тот взрослый, кто на него сорвался — полный говнюк.

— Просто не повторяй его больше, — промолвил он наконец. — Не выношу эту тупую гнусь.

— Хорошо, — выдохнул Регулус — вышел только беспомощный шепот, совсем не такой, как у Северуса; в нем не было жестокости, один лишь испуг. — Мерлин и Салазар... Какая муха тебя укусила? Ты же не — не перешел?.. Не решил... Или что?..

— Полагаю, Блэк, что все мы только выиграем, если ты не станешь никого обременять: ни себя — раздумьями на эту тему, ни других — своими подозрениями. Их мысли будет занимать сам факт, что я выбыл из игры, а не то, что это означает... если это, конечно, вообще означает хоть что-то.

И с этими словами он повернулся к Регулусу спиной, что для слизеринцев означало либо глубочайшее доверие, либо подчеркнутое пренебрежение, и выбрался из потайного хода назад в коридор — прямо сквозь заглушающее заклинание, разрывая его невидимые переплетения, словно сотканную крестовиком паутину.

— Северус! — окликнули его шепотом; он приостановился, но оборачиваться не стал. — Пароль — "мания".

Северус слышал, как шаги Регулуса удалялись в глубь потайного прохода и наконец растворились в тишине засыпающего замка, и только тогда возобновил свой путь — по переходам мимо затухающих факелов в Запретную секцию библиотеки.

* * *

Северус ориентировался в Хогвартсе так хорошо, что мог найти дорогу даже в полной темноте. Встречи с Филчем он избежал; в те годы тот передвигался по этажам быстро и почти бесшумно и к тому же держал двух кошек — Налево и Направо. Северус частенько скармливал им какое-нибудь лакомство с кошачьей мятой и запускал в кабинет Филча, чтобы испортить хранящиеся там записи о наказаниях... хоть позже, когда стал профессором, и содрал бы семь шкур со студента, кто надумал бы повторить подобный фокус с ним самим.

Было уже далеко за полночь; в складках мантии он прятал две книги — в библиотеке их, разумеется, рано или поздно хватятся, но так и не узнают, где искать. Надежно укрыв свою добычу, Северус пробирался по нижним этажам в сторону подземелий — не зажигая палочки, просто по памяти. Он не успел забыть ни эту влагу, что сочилась сквозь камень и выступала на стенах, ни отчетливый привкус известковой сырости в воздухе, но воспоминания оказались старше, чем ожидалось: во времена своего директорства он редко позволял себе ночные прогулки — боялся показаться потерявшим покой.

Мокрая земля, отсыревший камень — как хорошо он помнил этот запах... почти так же, как тот, которым пахло от Лили на каникулах — гардения, апельсины и маггловский кондиционер для белья... И Дамблдор — он благоухал корицей и тростниковым сахаром, а сквозь них проступали густые и дымные нотки чайных листьев. За эти годы Северус так же привык к виду директорских мантий с их ослепительными блестками, как когда-то — к вельветовым брюкам-клеш Лили и ее зеленому свитеру с торчавшей из рукава ниткой, которую она любила затягивать на пальце, пока его кончик не белел от нехватки крови.

Северус отогнал непрошеные воспоминания на задворки сознания. Хоть шансы, что на него нападут в столь поздний час, и были невысоки, расслабляться все же не стоило.

Так глубоко под землей темнота казалась бездонной, как океанские воды. В ней не было слышно ни звука, но это ничего не значило, и он погрузился в себя — под поверхностный слой окклюменции, пробуждая дремлющие инстинкты и заставляя все чувства обостриться до предела.

Но до самого входа в слизеринскую гостиную его так никто и не потревожил. Он пробормотал: "Мания", — и слегка удивился, когда камень перед ним послушно расступился; коротенькое заклинание — и Северус удостоверился, что какой-то жалкий идиот наложил на порог заклятье-подножку. Взмах палочкой — и оно исчезло, другой взмах — и в комнату полетело заклинание, определяющее, есть ли там кто-нибудь.

Только кошка, да в углу скребется пара мышей. Северус вошел внутрь.

Это было... необычное ощущение. Не из-за заклинания — из-за гостиной. Он попал туда впервые за... нет, так сразу и не вспомнишь. Время от времени ему, конечно, приходилось там появляться — когда его гнусные студенты совсем не могли без него обойтись — но это случалось крайне редко.

Он наложил на дверь заклятье. Теперь тот, кто первым через нее выйдет, будет сбит с ног, а лицо его покроется гнойными фурункулами. Какая мерзость. И какое ребячество. В том числе мерзость и потому, что полное ребячество. Но от него будут ждать чего-то в этом духе... нет, на самом деле от него будут ждать чего-то похлеще, но он не собирался прибегать к Темным искусствам, чтобы разобраться с кучкой недоразвитых молокососов, даже если и не мог просто сидеть сложа руки.

Северус очень надеялся, что жертвой его заклятья станет очередной ретивый юнец из числа его недоброжелателей, а не какая-нибудь незадачливая первокурсница. К сожалению, заклинание нельзя было настроить так, чтобы оно срабатывало только на лиц определенного пола.

Под сводами слизеринской гостиной было пусто и темно — только в камине под пеплом еще теплились угли; впереди смутными тенями бугрилась мебель — Северус ее обогнул и послал в спальни мальчиков веер распознающих заклинаний, а потом еще на всякий случай и второй — к девочкам. Судя по полученным откликам, студенты по большей части спали; бодрствовала только одна группа примерно из четырех человек, и они двигались по мальчишеской половине к комнате шестикурсников.

Северус проследовал в ту же сторону — незаметно и бесшумно. Он шел по коридору вдоль колоннады; от дверей тянуло сквозняком — только так их и можно было отличить в этой непроглядной тьме. За исключением той четверки, все в подземельях смотрели десятый сон; Северус остановился там, где от главного коридора отходил боковой, ведущий в дортуар шестикурсников, и услышал за углом шепот:

— ...давайте, пока он не проснулся. Спорим — он не ждет нас так поздно...

— Да — а если он все же не спит?

— Это в такой-то час? Да дрыхнет он, Барти, вот увидишь!

Барти Крауч-младший... значит, это либо четвертый курс, либо пятый — какой именно, он не помнил; а вот Регулуса Блэка с ними определенно не было... Северус не хотел чувствовать облегчение — это было бы просто смешно. Регулус, должно быть, не захотел ни с кем объединяться; Блэки всегда держали марку высоко.

Дверь со скрипом отворилась; до него донесся шорох шагов — каратели крались в спальню, а затем...

БАБАХ. Похоже, кто-то наложил на порог охранные чары — под треск и истошный вой двоих мальчишек отшвырнуло в коридор; оставшиеся двое ринулись вперед и скрылись в комнате.

Кто-то завизжал. Крики. Ругань. Приглушенные взрывы. На стенах — отблески ярких вспышек. Одно из двух: либо там повсюду были расставлены ловушки, либо соседи Северуса отличались завидной реакцией.

Он зашагал по коридору — само спокойствие; путь ему освещали загоревшиеся в комнате лампы. Остановился над лежавшими на полу мальчишками — те стонали, даже не пытаясь подняться; когда же заметили, кто к ним подошел, их едва не парализовало от страха. Глядя в эти перепуганные лица, Северус чуть было не брякнул: "Двадцать пять баллов со Слизерина!" — но вовремя успел сдержаться. Ага, а вот и Барти Крауч-младший — его пшеничного цвета волосы и круглая бледная мордашка.

— Сосите, дрочилы, — сказал Северус и запустил в обоих невербальным заклятьем, от которого гениталии превращались в репу. Боли оно не причиняло, но было неприятным; мальчишки завопили от неожиданности, и Северус переступил через них и вошел в разгромленный дортуар.

Комнату затянуло дымом; на полу валялись безжизненной грудой двое четверокурсников — без сознания, скорее всего; их лица покрывали стрелки зеленого лука, струпья, фурункулы и подрагивающие щупальца — во всем их изобилии. Этой парочке еще повезло, что они не угодили под заклятие посерьезней... а может, и угодили, просто оно проявлялось не так очевидно.

Хэддок с головой запутался в простынях и пытался выбраться из этого кокона. Над кроватью Мальсибера пылали занавески — он попытался потушить пожар, прорычал: "Агуаменти!" — но появилась только струя рома, и пламя радостно заревело. Эйвери схватил кувшин и плеснул водой на горящую ткань — три четверти пролилось на Мальсибера и едва ли четверть — на огонь.

— Какая идиллия, — сказал Северус; Эйвери, Мальсибер и Розье, словно по команде, развернулись к нему, а Хэддок отчаянно забарахтался в своих простынях. — Вы волшебники или павианы с прутиками?

Он направил палочку на пламя, и из ее кончика хлынул ледяной поток, заливая Мальсибера, его основательно обгоревший полог, кровать вместе с постельными принадлежностями, а заодно и стоявшего рядом Эйвери. Оба подростка закашлялись, пытаясь не захлебнуться; наконец вода иссякла, и последняя тонкая струйка втянулась назад в волшебную палочку, словно кто-то перекрыл кран.

Четверокурсники в себя так и не пришли; широкий взмах палочкой — и они закувыркались в воздухе. Северус обернулся к двери, чтобы выкинуть обоих в коридор — и только тогда заметил, что там собралось немало зрителей; всклокоченные со сна слизеринцы — младшие таращились во все глаза, старшие просто наблюдали. По шее побежали мурашки; кто угодно мог застать его врасплох, пока он стоял к ним спиной — повезло, что они не стали ничего предпринимать...

Он зашвырнул мальчишек в середину толпы; дверь закрылась по мановению руки, глухо стукнувшись о косяк.

Северус выжидал — лицом к сокурсникам он так и не повернулся. В будущем трое из четверых станут Пожирателями Смерти и ближайшими сподвижниками Темного Лорда. Как себя с ними вести, заранее он не продумывал — решил, что будет действовать по обстоятельствам; если другого выхода нет, приходится поступать по-гриффиндорски.

Но тот факт, что он стоял к ним спиной, уже сам по себе был достаточно красноречив. И вряд ли останется без внимания. Что бы там Регулус ни решил, на самом деле Северус демонстрировал ему доверие.

Ему, но не этим четверым.

Защитив сознание окклюментными щитами, Северус обернулся. Свою палочку он высоко не поднимал; защитная стойка, которая в мгновение ока может стать атакующей. Эйвери и Мальсибер все еще не двигались с места; вода с них текла ручьями. Хэддок наконец-то выпутался из одеяла и сидел на полу, разинув рот, а Розье не шевелился, но они смотрели на Северуса, все четверо, и трое из них уже успели достать палочки — Розье свою чуть приподнял и выставил вперед... весьма удобно для нападения — можно выпустить заклинание в любой момент...

Профессор Снейп успел бы заметить любую их атаку. Но Северус еще не решил, стоит ли демонстрировать умения профессора Снейпа во всей полноте.

— Редкостная наглость с твоей стороны — так запросто сюда заявиться, — негромко произнес Розье. Его голос звучал почти задумчиво, и все же в нем отчетливо слышалась угроза.

— А я вообще редкостный наглец, — ответил Северус и чуть не дал себе за это по башке. О Господи, это еще что за гриффиндорство...

Губы Розье тронула усмешка — тонкая и неприятная, за которой явственно проступал еще более неприятный подтекст.

— Похоже на то. Ты знаешь, что за награду Люциус Малфой пообещал тому, кто тебя проучит?

— Коллекцию маггловских фильмов про гангстеров? Все богатства Востока? Сестры у него нет, так что...

— Мерлиновы яйца, Снейп, — вытаращился на него Эйвери, — да что за хрень с тобой творится?

— Он сошел с ума, — чуть слышно предположил Мальсибер; таким тоном он обычно разговаривал, когда ловил в библиотеке очередную девчонку.

"Да — и вы даже не представляете, насколько, — подумал Северус. — И вдобавок совершенно не боюсь такой мелкой сволоты, как вы".

И это тоже было правдой. Он опасался того, на что они могли бы быть способны — не того, на что они оказались способны в действительности. Один на один им с ним не справиться, и даже если учесть, что слизеринцы равных шансов противнику не давали, его это не пугало. Такое открытие... успокаивало. Несмотря на все, в чем он заверял свою мать и Лили, несмотря на все безупречные логические выкладки, до конца заглушить сомнения ему так и не удалось. С помощью окклюменции — да; но и только.

Как оказалось — по-настоящему Северус боялся только за Лили. Единственное его слабое место; единственный способ причинить ему вред. Вот только они до нее не доберутся — разве что через его труп. Обезглавленный. И разрубленный на куски.

— Куда я собираюсь сойти сейчас, — сообщил он, — так это в царство снов.

И с этими словами он широко взмахнул рукой и вырубил соседей по комнате — послал в них четыре роскошных, ослепительно-красных Ступефая.

Такой вот подарок на день рождения. Себе — от себя же.

* Дамблдор цитирует чуть измененный Псалом 29. Откуда он его знает? Ни малейшего представления (прим. перев.).

Глава 15

9 января 1977 года

Проснувшись, Лили осознала, что, во-первых, отродясь себя так плохо не чувствовала, а во-вторых — вчера ей отчего-то казалось, что утром она пойдет на поправку. Но кожа совсем заледенела, и кровь тоже, а во всем теле ощущалась пустота. Глаза разлепились с трудом — так нещадно их жгло, Лили попыталась сглотнуть, но воспаленное горло саднило, а еще она осталась тут одна...

Северуса не было рядом.

Кажется, тело ответило болью; похоже, что даже физической — она гнездилась где-то в середине грудной клетки, как будто за ночь все отчаяние стеклось туда, в сердце; Лили попыталась подняться, и в голову вонзились сотни иголочек — в глаза, в виски, в затылок...

А потом двери распахнулись, и в больничное крыло вошел Северус. Слава Богу... Чуть не плача, она боролась с одеялами, тянулась к нему и мечтала об аппарации, только наоборот — чтобы расстояние просто исчезало по желанию...

— Что такое? — спросил он и вдруг каким-то образом оказался рядом с кроватью, словно и впрямь был способен стирать расстояние; наконец-то она смогла до него дотронуться, он сжал ее руки, не сводя с нее глаз...

— Боже милостивый — я сейчас же позову Помфри.

"Нет", — хотела возразить она, но получилось только покачать головой, губы беззвучно шевелились — нет... Она потянула его на себя, обняла за плечи, коснулась губами подбородка — Северус судорожно пытался устоять на ногах, чтобы не свалиться прямо на постель; его волосы уже загрязнились, а лицо начало лосниться, но Лили было все равно. От него веяло чем-то паленым, и старыми книгами, и затхлыми простынями, и она втянула носом этот запах и нашла губами ту точку у него на шее, где бился пульс... Где-то внутри заискрилось тепло — там, на дне той глубокой и холодной пустоты; оно растекалось по венам, заполнило ее всю, от макушки до пят, и ей с каждой секундой становилось все лучше, и легче, и сладостней, и боль постепенно отступала.

Плечи словно сдавило тисками — так крепко в них впились его пальцы; тепло накрыло ее с головой, вспыхнуло, обжигая... и как же это было чудесно. Но тут Северус ее оттолкнул — едва ли не грубо, заставил отстраниться, чтобы заглянуть в лицо, и тепло отступило, словно отодвинутое набежавшей тенью, но та лютая стужа не возвращалась, потому что Лили все еще чувствовала его взгляд, его близость, его руки — и она сжала его плечи, вцепилась в них, словно в спасательный круг...

— Лили, — похоже, он колебался, а потом отпустил ее плечо, и прикосновение исчезло — холод, опять этот ненавистный холод — и снова вернулось, его пальцы скользнули по щеке... Лили подалась вперед, прижимаясь к этой руке, и закрыла глаза — он дотронулся до ее волос, самыми кончиками пальцев, так невесомо, будто боялся сломать что-то бесконечно хрупкое, и принялся убирать мелкие прядки с лица, все так же бережно и неспешно...

— Лили, — повторил он голосом взрослого Сева — низким и тягучим, словно каждый звук ее имени камешком перекатывался на языке; этот голос глухим рокотом отдавался внутри, и в нем чувствовался трепет — как и в пальцах Северуса, что убирали ее локоны за уши. — Ты нездорова. Но я... тебе помогу.

— Ты уже это делаешь, — в горле все еще саднило, а губы казались чужими. — Только не отпускай меня.

Его ладонь замерла. Потом погладила ее по волосам — по всей длине, от макушки до кончиков.

— Думаю, я догадался, что это за проклятие, — сказал Северус — все тем же волшебным глубоким голосом, но теперь он точно дрожал, словно там, под поверхностью, что-то ворочалось.

Лили распахнула глаза и посмотрела на Сева. Какой невозможный контраст — такое юное лицо, открытое, болезненно-ранимое — и в то же время напряженное, словно он пытался от чего-то удержаться.

— Меня прокляли? — моргая, спросила она — глаза отекли, а под веки словно насыпали песку.

— Да, — он помедлил — пальцы запутались у нее в волосах, а потом вдруг оказались на плече, возвращая ощущение тепла. — Ты не знала? Разве Помфри ничего тебе не сказала?

— Как и ты, — заметила Лили, хоть по-настоящему на него и не сердилась — просто не могла. — Впрочем, это неважно... в смысле — а что это за проклятие?

Он хотел что-то сказать, но не успел: двери лазарета с грохотом распахнулись, и в комнату ворвались Джеймс, Сириус и — он; Лили смотрела на него и чувствовала, как пальцы сами сжимаются, когтями впиваются Севу в воротник...

Ремус подскочил на кровати — весь растрепанный, не успевший еще толком продрать глаза.

— Что за нахрен?.. — начал он осипшим со сна голосом, поднимая взгляд на дверь. — О Боже, только не вы. Для вас еще слишком рано.

— Лунатик! — хором воскликнули Сириус и Джеймс, огибая больничную кровать, а он — Питер — ухватился за изножье и расплылся в широкой улыбке.

— Спросонок ты само очарование, — заявил Джеймс.

— Ага, посвежевший и отдохнувший, — подтвердил Сириус. — На голове у тебя, кстати, жуткий бардак.

Он попытался пригладить вихры сонному приятелю, но только взлохматил их еще больше. Ремус треснул его подушкой и откинулся назад, накрыв ей лицо.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Питер, взгромоздившись на металлическое изножье, точно на насест.

— Жутко хочется прибить этих двух идиотов. Бродяга, Сохатый, тут, между прочим, кое-кто еще спал!

Джеймс стоял, склонившись над кроватью Ремуса, но при этих словах потешно встрепенулся, словно от электрического разряда, резко выпрямился, вздернул голову и крутанулся на месте, выискивая кого-то взглядом на пустых больничных койках.

— Эванс! — Джеймса как ветром сдуло — так он спешил на другой конец лазарета, к Лили; пальцы Северуса больно сжались на ее плече... завтра там точно будет синяк — плевать, ей хотелось второй такой же...

А потом Джеймс разглядел, кто именно сидит с ней рядом, и остановился как вкопанный. Он прищурился — столь резкая перемена казалась почти комичной — взгляд его перебегал то на нее, то на Северуса; на другом конце лазарета Сириус — он по-барски развалился на кровати Ремуса — приподнялся на локте; темные волосы падали ему на лоб, лезли в глаза, но не мешали внимательно следить за происходящим. Ремус все еще лежал на спине, прижимая к лицу подушку, и не шевелился; Питер же по-прежнему восседал на своей перекладине, но повернулся всем телом к разыгравшейся сцене, впиваясь в нее взглядом — таким цепким и неотрывным...

Лили схватила Северуса за руку — за ту, что лежала у нее на плече. "Поддержи меня", — взмолилась она мысленно, и в ответ на эту невысказанную просьбу его пальцы переплелись с ее — словно посреди зимы вдруг вспыхнул солнечный луч.

— Эванс, — Джеймс приближался к ней шаг за шагом; он неестественно побледнел, глаза расширились за стеклами очков — в них явственно читалось нечто большее, чем обычное беспокойство... Лили помнила, какое лицо сделалось у Сева, когда она пыталась к нему прикоснуться — неужели все настолько плохо?..

— Мерлин и Годрик, Эванс, — выдохнул Джеймс, останавливаясь у спинки ее кровати, — что с тобой такое?

Проклятие, как объяснил Сев. Но Лили не собиралась об этом рассказывать, сама не зная, почему; просто не хотелось, и все.

— Ничего, с чем не справилась бы Помфри, — ответила она. — Каникулы оказались... немного слишком бурными.

Северус уставился в какую-то точку между ней и Джеймсом; Лили обнаружила, что снова смотрит на Сева... взгляд задержался на его лице, на густых бровях — он отчего-то их сдвинул — на внушительном носе, на тонких губах... как же ей хотелось обвести их пальцем.

— Эванс, ты выглядишь так, словно вот-вот умрешь, — сказал Джеймс.

Северус конвульсивно дернулся, и в следующий миг Джеймс уже направил на него волшебную палочку — у Лили сжалось сердце, внутри всколыхнулась паника...

— Ты, грязный ублюдок! Что ты с ней сделал?! — проорал Джеймс, и кровать у него за спиной разразилась истошным скрипом — Сириус, должно быть, вскочил на ноги, но Лили видела только наставленную на Северуса палочку... в него вот-вот полетят заклинания — она не могла им позволить, нельзя, чтобы ему снова причинили боль...

— Не смей! — выкрикнула она — пихнула его локтем, попыталась заслонить собственным телом, зная, что Джеймс не сможет на нее напасть, даже если она будет стоять между ним и человеком, которого он так люто ненавидел — ни за что ни про что.

Северус тоже держал палочку, но рука его ходила ходуном — должно быть, он не ожидал, что Лили будет толкаться и пытаться загородить его собой. От напряжения ее шатало — чтобы не упасть, пришлось опереться о матрас; Северус ее подхватил, и палочка в его руке опасно наклонилась. Лили трясло, она держалась на чистом упрямстве — расслабляться было нельзя, иначе он станет для них мишенью — для Джеймса, и Сириуса, и Питера...

Сощурившись, она оглядела комнату, выискивая взглядом всех троих. Джеймс все еще целился в Северуса — то есть теперь уже в нее и Северуса; Сириус остановился поодаль, за спиной у Джеймса, и тоже вытащил палочку — его глаза смотрели внимательно и жестко; оставшийся позади Питер весь подобрался, выжидая. Ремус уже был на ногах — встрепанный, без палочки, все еще в пижаме; но заспанным он больше не казался — только настороженным.

— Не смейте, — прошептала она всем четверым, — если вы его хоть пальцем тронете... хоть одно заклинание — и вы так об этом пожалеете...

Лили колотила дрожь — от напряжения, от стресса и слабости; Северус заставил ее податься назад и притянул к себе. Она прижалась затылком к его плечу; подняла глаза — его лицо нависало над ней и из такого ракурса казалось перевернутым. Лили хотелось навечно запечатлеть в памяти каждую его черточку, но на лоб легла сухая и прохладная ладонь, и от этого прикосновения на нее вдруг накатила усталость, а глаза закрылись сами собой — такой измученной и вялой она себя почувствовала.

— Все будет хорошо, — пробормотал Северус — его пальцы поглаживали, убирали лезущие в лицо прядки. — Скоро все закончится.

— Обещаешь? — губы у нее потрескались и начали шелушиться; растревоженные ранки саднили от каждого слова.

— Конечно.

— Скажи им, что я не шутила, — Лили прижалась к нему щекой, вцепилась в мантию — туда, где под тканью стучало сердце. — Они не должны тебя обижать...

— Непременно до них это донесу.

Она почувствовала его пальцы у себя в волосах — невесомые, как перышко — а потом все-таки уплыла в темноту и тепло...

Но где-то там, на самом дне, точно зияющий провал, ее поджидал холод.

* * *

— Твою мать... Что ты с ней сделал?! — воскликнул Сохатый, и Сириус осознал, что все — сейчас будет полный пиздец. Джеймс обычно не ругался на маггловский манер — да он даже слово "дерьмо" не вспоминал, пока совсем не терял от ярости голову.

Будь на месте Сопливуса кто-то другой, Сириус отдал бы ему должное: вместо того, чтобы прятаться за Эванс, он уложил ее на кровать и поднялся на ноги. А ведь мог так ее и оставить, и Сохатый ни на что бы не решился — из страха промахнуться и попасть в нее.

— Я? Ничего, — с ледяным презрением отрезал Снейп, глядя на Сохатого так, как сам Сириус смотрел бы на таракана. Или на Кричера. — Это ты, тупой долбонавт, не отставал от нее до тех пор, пока не довел до обморока.

— Язык прикуси, Сопливчик, — почти ласково протянул Сириус. Ответный взгляд Снейпа полыхнул ненавистью — едва ли не осязаемой; от нее прошибала дрожь, как от электрического разряда.

Иногда ему казалось, что он подсел на эти драки с Сопливусом. Вытащить палочку, чтобы снова увидеть этот взгляд... все равно что сигаретой затянуться — ощущения были такие же. Своего рода уникум, этот Снейп: гнусная, злобная, порочная тварь — только дай ему шанс, и он так тебя тяпнет, что ты никогда уже не оправишься. Не умрешь, о нет, но и прежним больше не будешь.

Именно так действовала темная магия; преуспеть в ней мечтали все Пожиратели, но на деле это было почти нереально: свихнешься на хуй — если прежде не сдохнешь. Ни одному шестикурснику такое не под силу, как бы он ни старался и какой бы мразью при этом ни был.

Сириус это знал. Но то, как уставился на него Снейп... что-то в его глазах наводило на мысли...

Пальцы словно обожгло — так вскипела в них кровь.

— Ну так что, Поттер? — поинтересовался Снейп, но смотрел при этом на Сириуса. — Отважишься на меня напасть, пока твоя дражайшая Эванс лежит без сознания? Сейчас она между нами не бросится... если, конечно, я не воспользуюсь ею как щитом, — добавил он с безжалостной непринужденностью и наконец-то перевел взгляд на Джеймса... в глазах его светилась жестокость — Сириус еще не видал ничего подобного, даже когда Снейп играл с мышами, словно кот.

— Так как, ты хочешь рискнуть? А, Поттер? — в его шепоте слышалось злорадство, вкрадчивое и беспощадное. — Пожертвуешь своей дамой сердца? Все, что требуется от меня, — на его губах зазмеилась улыбка, — это оказаться чуточку проворнее.

Что за чувства отразились на лице Сохатого при этих словах, Сириус видеть не мог. Возможно, те же самые, что и на его собственном. Снейп небрежно придерживал палочку в левой руке; кончик ее будто нечаянно указывал на Эванс... она лежала на кровати, неподвижная, словно мертвец, и такая же бледная; пересохшие губы растрескались...

Сириус покрепче стиснул палочку.

А потом моргнул: порыв магии задел кисть, иголочками пронесся по тыльной стороне ладони. Повысив голос, Лунатик прокричал:

— Мадам Помфри! Лили в обмороке!

Не веря собственным ушам, Сириус повернулся к нему — и в этот момент дверь с шумом распахнулась, и мадам Помфри выбежала из своего кабинета — в развязанном фартуке и с палочкой наголо. Увидев, что в больничном крыле намечается потасовка, медсестра выпрямилась и сердито взмахнула рукой.

— Вон отсюда! — возмутилась она. — Сейчас же уберите палочки и вон отсюда, вы все! Здесь положено отдыхать и набираться сил — и не вздумайте сегодня загреметь в лазарет!.. Выставлю и даже бинта с собой не дам! Вы... да вы же просто невозможны!..

Хвост что-то пропищал и удрал — только двери хлопнули. Сохатый заспорил с Помфри — зря, конечно; судя по тому, что Сириусу удалось разобрать, в ответ она закатила ему целую лекцию, негромкую, но весьма гневную.

Должно быть, Снейп решил сохранить лицо, поэтому пререкаться с ней не стал. На Эванс он даже не оглянулся; зашагал по проходу между кроватями, не сводя с Сириуса глаз — темных, бездонных и полных холодного отвращения.

— До встречи, — прошептал Снейп, проскользнув мимо.

— Буду ждать с нетерпением, — сквозь зубы прошипел Сириус — и, как только несостоявшийся противник исчез из вида, повернулся к Лунатику.

Тот стоял на полу, бледный и всклокоченный, одетый в тонкую пижамную футболку — надо же, никаких тебе мурашек на руках, хоть в комнате и было зябко. Ну да, у оборотней всегда повышенная температура.

— Снейп наложил заглушающее заклятье, а ты его снял, — сказал Сириус, сам еще не зная, как к этому относится. Наверное, чуть-чуть восхищается: Ремус это сделал невербально, да еще и с противоположного конца комнаты.

Лунатик казался каким-то отрешенным, хоть глаза при этом и не прятал.

— Лучше поторопись, пока она не взялась за тебя.

— Ага, — согласился Сириус, убирая волшебную палочку в карман. — Я подожду снаружи, — он развернулся, чтобы уйти, но едва не наткнулся на Сохатого — бледного как полотно и с пылающими щеками.

Руку щекотало остаточное тепло — от Ремуса шел жар, как от печки. Вслед за Джеймсом Сириус вышел в коридор и закрыл за собой двери. Там никого не было; Хвост либо караулил за углом, либо смылся с концами... скорее, конечно, второе, чем первое.

И Снейп исчез тоже.

— Это... это... — Сохатый даже начал заикаться.

— Я в курсе, приятель, — произнес Сириус. Он никогда не видел, чтобы Джеймс так заводился, но точно знал, что сейчас его лучше не трогать: только огребешь — либо в глаз, либо какой-нибудь сглаз. У него даже руки тряслись, а взгляд казался остекленевшим — то ли от злости, то ли от страха.

Сириус попытался вспомнить, приходило ли ему когда-нибудь в голову, что Снейп может стать таким... таким... каким он стал. Скорее всего — нет. Это было... что-то немыслимое.

В тишине коридора отчетливо слышалось тяжелое дыхание Сохатого.

— Раньше ты мне не верил. — Вдох. Выдох. — А теперь убедился.

— Теперь убедился, — подтвердил Сириус, хотя раньше не то чтобы не верил — скорее, не хотел брать в голову. Но рассказывать об этом Джеймсу было бы полным мудачеством.

— Бродяга. — Ой, пиздец... Это что — слезы?.. О Боже. — Что, если он ее убьет?..

Какой-то внутренний голос требовал найти этого злобного ублюдка, эту бешеную тварь, и растерзать его на части, кусок за куском. Сириус порой даже не мог уснуть — так донимали его мысли о том зле, что привольно бродит по Хогвартсу; он знал, что рано или поздно Снейп вольется в эту тьму и будет сеять ее везде, где только появится.

Но никогда не думал, что это случится так скоро.

— Мы пойдем к Дамблдору, — он наконец-то отважился тронуть Сохатого за плечо. — И он во всем разберется.

Я очень на это надеюсь.

* * *

Северус ожидал от себя душевного подъема — после того, как всласть поизмывался над Поттером... какое у него было лицо — воспоминание об этом прямо-таки окрыляло.

По крайней мере, поначалу он думал именно так.

А потом заметил, что у радости почти ностальгический привкус. "Жаль, что он никогда так на меня не смотрел, пока не умер", — промелькнуло у Северуса в голове, и всю дорогу от больничного крыла до библиотеки он терялся в догадках.

Вместо ожидаемого ликования внутри была только гулкая пустота. Но почему?..

Миновав ряды книжных шкафов, Северус направился в самую дальнюю часть библиотеки, к тем столам, за которыми никто уже не учился. И только тогда задумался над тем, что все прошлые тенденции теперь потеряли всякий смысл. Поттер и Блэк считали его мерзавцем-Пожирателем — и ошибались. Думали, что он все тот же человек, которого они на дух не переносили — но заблуждались и в этом отношении.

Да и сами Поттер и Блэк вовсе не были теми людьми, которых он так ненавидел. Тот, кто двенадцать лет просидел в Азкабане, а потом захлебывался отчаянием, когда оказался на свободе... и второй — кто погиб от руки Темного Лорда, не сумев защитить своих жену и ребенка... сейчас их еще попросту не существовало. А те двое были мертвы — мертвы по-настоящему. Это тот Блэк и тот Поттер вызывали в Северусе такую ненависть... но здесь и сейчас они еще не были теми людьми — точно так же, как и он сам не был Пожирателем Смерти. Это тем двоим он хотел бы устроить ад на земле — за тот ад на земле, что они устроили ему; отыгрываться же на этих мальчишках... казалось каким-то крохоборством.

Северус не ожидал от себя ничего подобного. Он так давно презирал и ненавидел этих двоих — за все, что они ему сделали... За удары в спину и нечестные приемчики, которыми они не брезговали в школьные годы, за весь их фарисейский догматизм, за популярность, которой они не заслуживали... за то, что перетянули на свою сторону Лили — и за то, что она на их сторону перетянулась... Ему бы следовало зубами и ногтями вцепиться в любую возможность им отплатить — разве не так? Это было бы закономерно. Его отношение к ним не изменилось — все та же враждебность, все та же брезгливая ненависть; так отчего он чувствовал только опустошение, когда вспоминал то выражение на лице Поттера?..

Должно быть, именно это и называют словами "новая парадигма".

"Когда все вернется на круги своя, и Лили возвратится к ним, — сказал он себе, — ты тоже станешь прежним".

Прозвучало неутешительно.

Он положил на обшарпанный стол две книжки, которые накануне умыкнул из Запретной секции. Ему порядком повезло — первого занятия у него сегодня не было; правда, Северус об этом напрочь позабыл, но восполнил этот пробел в памяти, когда сходил к Слагхорну за расписанием.

Прошлой ночью, пока он был в библиотеке, соседи по комнате уничтожили все содержимое его сундука. Так что утром он позаимствовал у них кое-что из письменных принадлежностей, пока они валялись на кроватях, связанные и обездвиженные Ступефаем. Мальсибер вынужденно одолжил ему перья, а Эйвери — пергамент и чернила; учебник по чарам можно было взять на время у Флитвика, а все, что касалось зелий, он и так знал наизусть. Хорошо еще, что в сундуке не хранилось ничего ценного, а деньги Северус всегда носил с собой. Недостающее можно будет купить в Хогсмиде.

Да клал он на все это с прибором; заменить барахло — раз плюнуть. Настоящая проблема — это Лили.

Он достал перо Мальсибера и пергамент Эйвери и начал записывать все, что знал о проклятии.

Вызывает эмоциональную лабильность и повышенную раздражительность. Отчаяние. Страх. Неестественные реакции на чужое поведение. Сумятица чувств, ведущая к физиологическим реакциям. Прикосновение купирует психологические симптомы, но на физиологические не влияет. Ощущение холода, не связанное с воздействием внешней среды.

Или же все дело в том, что проклятие выпивает из нее жизненные силы.

Северус потянулся за той книгой, что потоньше, и заметил, что у него дрожит рука. Томик был обманчиво небольшим; хрупкие пергаментные страницы покоробились от возраста. От них пахло пылью и древностью, и прикосновение отдавалось в пальцах холодным покалыванием — первый признак темной магии. И все же этот труд можно было держать в школьной библиотеке, в опасной близости от недоумков-студентов, поскольку воспользоваться им могли только те, кто и так уже поднаторел в Темных искусствах. В книге даже не приводились инкантации — только перечень проклятий и их симптомы.

Лечебные заговоры там тоже не приводились. Но за неимением лучшего сойдет и так. Все равно в основной своей массе они базировались на одних и тех же принципах — в том случае, если вообще были тебе по силам.

Он откинул деревянную верхнюю крышку переплета — витой шнур соединял ее с такой же деревянной задней крышкой — и перелистнул ветхие страницы. Чернила кое-где выцвели — пришлось воспользоваться Иллюминати, заклинанием, которое подсвечивало даже самые бледные следы чернил. Пергамент просиял золотистыми и черными завитушками букв; в воздухе над ним маячили крупные пылинки.

Северус открыл раздел о заклятиях, действующих на душу. Будь Контрапассо широко известно, информация о нем содержалась бы именно в этом разделе; эти заклятья действовали в первую очередь на психику, а на тело — лишь опосредованно, и обращали против человека его собственные эмоции; они отравляли разум жертвы, сводили ее с ума и, наконец, убивали.

Светящиеся буквы просачивались в сознание, нашептывая невнятные угрозы. В книге перечислялись остуды — они выпивали из человека счастье, и тот умирал от отчаяния — и отвороты, что преображали любовь в ненависть или страх, обрекая проклятого на убийство тех, кого он любит; некоторые из них уничтожали в несчастном саму способность любить, заставляя его проникнуться отвращением ко всему миру. Там были присушки — они приковывали жертву к заклинателю, принуждая ее жаждать его близости, его прикосновения, его любви, и ничто на свете не смогло бы насытить этот неутолимый голод. Но и это было еще не все; в трактате упоминалось заклинание, которое находило счастливые воспоминания, связанные с конкретным человеком, и выжигало их из души, превращая память сердца в золу; тот, на кого было наложено это заклятье, помнил о дорогом человеке все, но ничего при этом не чувствовал, и любовь в конечном счете сменялась равнодушием.

Северус мысленно вздрогнул; это последнее проклятие — неужели на Лили наложено именно оно? То, как она вела себя с Поттером и его компашкой зоофилов... это было какое-то несообразное поведение, совершенно на нее не похожее. Он прекрасно помнил и седьмой курс, и как они все постоянно держались вместе, и как Поттер перестал швыряться заклинаниями во всех подряд, просто ради смеха — ограничился одним Сопливусом, потому что теперь мог смеяться с Лили; ей же, похоже, искренне нравилось их общество... А та находка в доме на Гриммо — эта писулька Блэку, тошнотворная бумажонка... тот, должно быть, трясся над этой дрянью до усрачки, раз не выбросил нахрен...

Да, к нынешнему моменту Лили уже должна была сдружиться с ними со всеми. Значит, ее холодность по отношению к ним и стремление защитить его, Северуса, нельзя объяснить ни попыткой сымитировать поведение своего прежнего "я", ни новыми обстоятельствами.

Он провел пальцем по строчкам, описывавшим последнее проклятие — "Пепел воспоминаний". И все-таки это не то. Он позволил себе увлечься, начал подгонять факты под теорию. Это слишком сложное заклинание, и его нельзя наложить за одну короткую встречу на улице; для него, во-первых, необходима кровь жертвы, а во-вторых, нужно досконально знать ее образ мыслей. К тому же оно слишком сложное — Люциус просто не смог бы им воспользоваться. И кто смог бы — Северус, пожалуй, даже не представлял.

Что требуется для того, чтобы успешно сотворить такое заклятье? Это было важно — такой же существенный фактор, как и уровень сложности. И не факт еще, что во всем виноват именно Люциус, хотя он и казался самым вероятным подозреваемым.

Придвинув к себе вторую книгу, Северус раскрыл ее на главе "Наговоры, над душой учиняемые". Если он ничего не напутал, для большинства из них требовалась кровь жертвы или частица ее кожи — хотя последнюю и можно было заменить волосом. Это означало, что от чего бы Лили ни пострадала, Люциус не мог ее проклясть прямо на улице. Он должен был найти ее потом, либо в больнице (но она пробыла там недолго, а ритуалы такого рода требовали времени), либо позже, уже у нее дома. Но разыскать коттедж Эвансов — задача не самая простая; Северус не представлял, с какой стати Люциус Малфой стал бы идти на такие жертвы. Грязнокровка — низшее существо, недостойное того, чтобы ради нее так напрягаться. Нет, разумеется, если бы кто-то ее доставил на блюдечке с голубой каемочкой — он бы радостно засучил рукава и взялся за дело, но и в этом случае всю грязную работу выполнял бы кто-то другой. Да он даже с Северусом предпочел поквитаться чужими руками; поступить иначе означало уронить собственное достоинство.

И это не говоря о том, что Люциус никогда бы не выбрал подобное заклятье. Он попросту не понимал такие эфемерные материи, как эмоции; с его точки зрения, расплата должна была быть явной, и чтобы жертва непременно молила о пощаде. Безумие, которое исподволь завладевает человеком и медленно ведет его к смерти — такое зрелище быстро бы ему приелось; Люциус не видел смысла в подобных ухищрениях.

Северус помассировал лоб — голова начинала гудеть. Получается, что это все-таки не Люциус. Во-первых, такое не в его характере; во-вторых, использована магия слишком высокого уровня; в-третьих, это слишком сложно подстроить... но если не Малфой, то кто тогда? Воздействующее на душу заклятье — это очень личная месть; тот, кто решил к ней прибегнуть, должен был ненавидеть Лили и при этом сознавать всю важность эмоций...

В маггловских мультфильмах внезапное озарение часто передавалось загоревшейся лампочкой. Северус тогда уловил аналогию, хоть и счел ее слишком грубой и прямолинейной. Но сейчас он испытал именно это: словно в голове вдруг вспыхнула лампочка, проливая свет на окружающий мрак.

Во-первых — мотив причинить Лили вред; во-вторых — возможность это сделать... и в смысле времени, и в смысле необходимых магических познаний...

Мать считала, что Лили разобьет ему сердце, и даже сама об этом сказала...

Он закрыл лицо рукой. Вдохнул. Выдохнул. Хотелось надеяться, что заклятье не скреплено кровью. И все же на всякий случай придется воспользоваться самым мощным лечебным заговором, какой он только знает, а до этого — приготовить для Лили супрессант. Смешать его можно довольно быстро; это зелье будет только подавлять симптомы, а не лечить... как раз хватит, чтобы ее отпустили из больничного крыла. Нужно обставить все так, как будто она пошла на поправку еще до исцеляющего обряда...

Притворяться, скорее всего, бессмысленно, и вряд ли кто-то обманется, но нельзя же просто похитить Лили из лазарета под покровом ночи, а наутро вернуть ее бодрой и свежей как огурчик. Это было бы верхом идиотизма, а такого Северус старался избегать. Пусть остается прерогативой гриффиндорских мудошлепов.

Для ритуала ему потребуется место, где никто не помешает. Но сначала — убрать с дороги Поттера. И Блэка тоже; и Петтигрю, если получится... Что до Люпина — тут слежка маловероятна; он не станет этого делать ни по собственному почину, ни по просьбе своей "стаи товарищей". О, пообещать-то он им, конечно, пообещает, но потом сделает вид, что ничего не вышло; так и волки будут сыты, и овцы целы. Угодить и нашим и вашим — вот кредо Люпина.

Северус почти обрадовался, когда услышал бой часов, означавший, что ему пора. Что угодно, лишь бы поскорее выбраться из-под этих холодных сводов, где можно найти тишину и танцующую в воздухе пыль, но ни одного обнадеживающего ответа.

* * *

— Джеймс, я вовсе не пытаюсь тебе помешать. Мне просто кажется, что ты... немного сгущаешь краски.

— Сгущаю краски? — лицо Джеймса пылало; целый вихрь эмоций — ярость, возмущение и, возможно, даже страх. — Это я — сгущаю краски?.. Ты же был там, Лунатик! Ты собственными ушами все слышал! И видел, что с ней сделал Снейп!..

— Я всего лишь пытаюсь сказать, — Ремус подозревал, что слова его прозвучали не столько стоически, сколько обреченно, — что Дамблдор, несомненно, это все уже знает. Насчет Снейпа.

— Прошлым вечером он заходил в лазарет, — добавил Сириус, и на какое-то шальное мгновение Ремусу показалось, что тот сейчас скажет что-то полезное, по-настоящему полезное... миг — и надежда разлетелась вдребезги. — Но Снейп, небось, разыграл перед ним святую невинность. Думаю, нам стоит встретиться с Дамблдором. Ты ведь скажешь пароль, Лунатик?

Вот и вылезла причина, по которой они решили посвятить в этот план Ремуса: как староста он знал пароль от кабинета директора. На случай крайней необходимости. О чем не преминул им напомнить.

— Это и есть крайняя необходимость! — пылко и требовательно возразил Джеймс. — Ты мой друг, Лунатик, не заставляй меня применять силу! Скажи нам пароль!

Ремус решил проявить твердость характера. Вдруг да получится — хотя бы на этот раз.

— Н-нет.

Похоже, не прокатило. Один взгляд на лицо Джеймса — глаза пылают огнем, щеки раскраснелись — и Ремус понял, что шансов устоять перед таким напором у него не больше, чем у мокрого носка. Джеймс уже открыл рот, собираясь сказать что-то сердитое, а Сириус вздохнул и возвел глаза к небу...

— Я сам отведу вас к директору, — ослабевшим голосом выдал Ремус.

Сим уведомляю: Ремус Люпин, ты тряпка.

— В том смысле, что мы пойдем туда вместе. И только попробуйте у меня!.. — добавил он; по правде сказать, угроза прозвучала довольно расплывчато... как бы то ни было, Джеймс услышал только одно: помеха устранена, можно идти спасать Лили Эванс.

— Отлично, — выдохнул он. — Лунатик, ты просто чудо. А теперь вперед! — и одной рукой схватил за шиворот одного приятеля, а другой — второго, и увлек их обоих за собой.

— Но Сохатый... — запротестовал Ремус. — Я думал, ты потом к нему собираешься... У меня сейчас древние руны...

(На самом деле ничего подобного он не думал. Но попытка не пытка.)

— Дамблдор напишет тебе записку, — пообещал Джеймс с бесшабашностью человека, которому на самом деле пофиг.

Ремус решил, что отработка за прогул все же лучше гнева Макгонагалл. А если разболтать пароль от кабинета директора, она наверняка рассвирепеет — или даже пустит в ход волшебную палочку. Так что он покорно плелся за друзьями по коридору и вырваться не пытался.

Наконец Джеймс подтолкнул его к гаргулье.

— Кексы с ванильной начинкой.

— Ну вот, а теперь можешь идти на свои руны, — Сириус, кажется, откровенно забавлялся.

— Да поздно уже сворачивать, — пробормотал Ремус, и Сириус пихнул его вперед, заставив шагнуть на лестницу и уткнуться в спину Джеймсу — тот почти приплясывал от нетерпения, и волосы у него стояли дыбом, словно сквозь них пропустили ток.

— Джеймс, поднимись на ступеньку, будь так добр, — попросил Ремус, чувствуя, что его вот-вот сплющат в ликантропную начинку для этого гриффиндорского сэндвича: Сириус практически дышал ему в затылок.

— Извини, — рассеянно пробормотал Джеймс. Как только лестница подвезла их к дверям, он спрыгнул с нее и постучал в одну из створок — Ремусу пришлось поймать его за руку, чтобы помешать ворваться в кабинет, не дожидаясь ответа. Секунда шла за секундой, но ничего не происходило; казалось, еще чуть-чуть — и Джеймс может пустить в ход кулаки...

Но тут двери все-таки распахнулись, и на пороге появился Альбус Дамблдор. На нем была роскошная сиреневая мантия; явно заинтересовавшись, он опустил взгляд на Джеймса и Ремуса, а потом перевел его на более высокого Сириуса.

— Чему обязан столь неожиданным удовольствием, джентльмены? — спросил директор, отступая в сторону, чтобы пропустить всю троицу в кабинет — Джеймс ворвался туда впереди всех и выпалил:

— Мы насчет Эванс — Лили Эванс — и Снейпа!.. Сэр!..

Последнее слово прозвучало почти как вскрик: Ремус со всей силы наступил ему на ногу — так, что у Джеймса чуть слезы из глаз не брызнули.

— Ах да. Ну конечно... — Дамблдор рассеянно махнул палочкой, и перед письменным столом из воздуха соткались три кресла, обтянутых одинаковой пестрой тканью.

Ремус схватил Сохатого за воротник и заставил сесть. Сириус опустился в кресло так непринужденно, словно они собирались пить чай; взгляд его скользил по странным блестящим приборам и по дремлющим портретам на стенах, словно к разговору он почти не прислушивался — Джеймс же, напротив, был настолько взбудоражен, что у него, казалось, вот-вот повалит дым из ушей.

Слегка улыбнувшись, Дамблдор занял свое место за столом.

— Меня нисколько не удивляет, — произнес он таким тоном, словно обсуждал какой-то удавшийся школьный проект, — что столь... что столь... из ряда вон выходящее происшествие привлекло к себе ваше внимание. Особенно потому, что в нем поразительным образом оказались замешаны двое людей, которых вы всегда так старались... поразить.

Ремус почувствовал, что у него вспыхнули уши, и уставился на блюдце с лимонными дольками. Если он будет выглядеть таким же пристыженным, каким себя чувствует — это будет лучше, или, напротив, только все усугубит?..

— Однако я полагаю, что мисс Эванс сейчас в надежных руках, — продолжал директор, складывая собственные руки на столешнице.

— Но мадам Помфри пускает к ней Снейпа! — выкрикнул Джеймс почти отчаянно. — Сириус видел его там прошлым вечером, а утром он вернулся, и он пообещал, что заслонится ею, если я попытаюсь его проклясть — он сам так сказал, Бродяга и Лунатик слышали!..

— Именно так он и сказал, — подтвердил Сириус, заговорив впервые за все это время. В отличие от Джеймса, его голос не звенел от волнения — никакого желания во что бы то ни стало убедить в своей правоте; он был настолько в ней уверен, что даже не волновался. — И он бы это сделал.

— Понимаю, отчего подобная угроза так сильно вас расстроила, — промолвил Дамблдор. — Вы ведь не стали проверять, выполнит ли ее мистер Снейп, не так ли?

— Конечно же нет! — сказал Джеймс запальчиво.

— Ваше беспокойство о благополучии мисс Эванс весьма похвально, — серьезным тоном произнес директор. — Но мистер Снейп оказался вчера в больничном крыле потому, что именно он доставил туда мисс Эванс.

— Потому что сам же и виноват! — воскликнул Джеймс. — Это он ее проклял!

В этот миг что-то переменилось — что-то еле уловимое, но Ремус все равно заметил... по спине побежали мурашки; Дамблдор слегка склонил голову, и голубые глаза остро блеснули поверх очков — тяжелый взор, который не прятался больше за линзами.

— Это весьма серьезное обвинение, мистер Поттер, — тон директора, тем не менее, оставался прежним, — и если вы сочтете возможным рассказать мне об имеющихся у вас доказательствах, я, несомненно, проведу тщательное расследование.

— Сэр, — Сириус полностью владел собой, — если бы вы только видели, как Снейп себя вел сегодня утром, то в других доказательствах уже бы не нуждались.

— Несомненно, так оно и есть, мистер Блэк. Окажись я там, из меня бы получился прекрасный очевидец. Однако не исключено, что я мог бы увидеть что-то иное, отличающееся от того, что наблюдали вы и мистер Поттер; просто изумительно, насколько результат зависит от точки зрения.

И затем он перевел взгляд на Ремуса — тот невольно вздрогнул.

— А вы там присутствовали, мистер Люпин?

— Да, сэр, — выдавил Ремус. Во рту у него пересохло — кажется, он не хотел даже знать, что именно ответит, если директор вдруг задаст ему вопрос.

Этот пристальный взгляд будто просвечивал его насквозь. Словно голубой луч лазера.

— И что вы думаете об этих событиях?

Ремусу стало совсем скверно. Джеймс смотрел на него умоляюще, лицо Сириуса казалось замкнутым и почти надменным, а серые глаза были непроницаемы...

— Я не понял, почему Снейп... поступил именно так, как поступил. Но он и правда намекнул, что может использовать ее как щит, если Джеймс атакует.

Пожертвуешь ли ты своей дамой сердца? Все, что требуется от меня — оказаться чуточку проворнее...

Это было просто ужасно; Ремус никогда еще не видел, чтобы Снейп вел себя так чудовищно. Не то чтобы он не пробовал — пробовал, и не раз — но нынешняя попытка оказалась действительно удачной.

— Как любопытно, — произнес Дамблдор таким тоном, словно и впрямь был заинтригован. — Можно ли уточнить, что вы имели в виду? Почему вы сказали, что ничего не поняли?

— Ну, — запнулся Ремус, — я просто не знаю, и все. В смысле, всерьез он это говорил или нет.

— Конечно, всерьез! — вспыхнув, возразил возмущенный Джеймс. — Ты же там был, Лунатик! Да как тебе даже в голову пришло...

— Но я и правда не знаю, — он был раздражен, но старался этого не показать. — И просто говорю, что думаю, Джеймс.

Но тот продолжал горячо настаивать:

— Что, эта гадюка пожирательская?.. Да он бы и глазом не моргнул! Он же ее за человека не считает!..

— Мистер Поттер, — Дамблдор заговорил таким тоном, что Джеймс немедленно заткнулся, — хоть я и приветствую ваши убеждения и, разумеется, не вправе указывать, о чем вам следует беседовать в кругу друзей, но все же советую впредь воздержаться от подобных заявлений в моем присутствии, равно как и в присутствии других преподавателей. Не следует обвинять своих сокурсников... в участии в определенных организациях... без каких-либо доказательств. И я совершенно уверен, — продолжил директор, когда Джеймс открыл рот, чтобы что-то возразить, — что в случае с политическими воззрениями мистера Снейпа ваши утверждения ничем не подкреплены.

— Но мы можем оказаться правы, — негромко сказал Сириус; он говорил тише, чем когда-либо на памяти Ремуса.

— И интуитивно вы в этом уверены, — согласился Дамблдор. — Но не стоит забывать, мистер Блэк: пусть интуиция и может подсказывать, в каком направлении лучше двигаться при расследовании, судебная машина все равно требует доказательств. А догадки и улики, хоть друг друга не исключают, но и синонимами тоже не являются. Что ж, джентльмены, — улыбнувшись, он развел руками, — скоро у вас должно начаться занятие у нашего очередного преподавателя по ЗОТИ, а мне еще необходимо переговорить с мистером Люпином.

Ремус почувствовал, что краснеет и вот-вот сползет с кресла.

— Желаю вам насладиться последними свободными минутами этого утра, мистер Блэк, мистер Поттер, и спасибо, что зашли. Как приятно, что в кои-то веки это случилось не по инициативе мистера Филча или недовольных профессоров, — сказал директор, и в его глазах заискрились смешинки.

Джеймс явно не ожидал, что беседа примет такой оборот — Сириусу пришлось его уводить чуть ли не силком; дверь захлопнулась за ними с тихой окончательностью, и Ремус почувствовал себя в ловушке.

— Я похож на огра, мистер Люпин? — улыбнулся Дамблдор. — Или вы опасаетесь моего недовольства?

— Я... — это прозвучало как-то пискляво; он сделал над собой усилие, пытаясь говорить нормальным голосом. — Мне очень жаль, сэр, я не смог их удержать...

Не смог... Не очень-то ты и старался, верно? Как всегда...

— Да, они в своем роде живая стихия, — согласился директор. — И это одна из причин, по которым я хотел побеседовать с вами наедине. Мистер Поттер сейчас сам не свой — что вполне объяснимо, если учесть поведанную им историю; уверен, что она запомнилась ему именно в том виде, в каком он ее нам изложил. Полагаю, я неплохо себе представляю, какое мнение о мистере Снейпе сложилось у мистера Блэка и мистера Поттера, однако насчет вас, мистер Люпин, я такой уверенности не испытываю. Не согласитесь ли меня просветить?

Ремус моргнул.

— Вы спрашиваете, что я думаю о Снейпе?.. Сэр, — добавил он поспешно.

— Да, — все так же улыбаясь, отвечал Дамблдор.

Ремус думал — тот сейчас засмеется и скажет: "Нет, конечно, что за глупости". Но время шло, ничего не происходило, а он просто сидел и таращился на директора — и когда это осознал, то покраснел еще отчаяннее и выпалил первое, что пришло в голову:

— Я... я не знаю, что о нем думать, — и замолчал, чувствуя себя полным идиотом. Словно Дамблдор возлагает на него какие-то надежды, а он даже не знал, чем это заслужил. — Я... я хочу сказать, многие сами не знают, что о себе думать — я так точно не знаю — поэтому Снейп... мы ведь даже не очень-то знакомы...

Окончательно сбившись, Ремус почувствовал на себе выжидающий взгляд директора и настолько смутился, что готов был провалиться сквозь землю. Господи, ну отчего он такой дурак? Может, это его последний шанс остаться старостой — он же два года только тем и занимался, что манкировал своими обязанностями... Дамблдор дал ему шанс, а он его опять запорол — даже хуже, чем очередное зелье...

— Весьма мудрый ответ, мистер Люпин.

Не может быть. Ремус, наверное, ослышался.

— Что? — брякнул он.

— Мне приятно было бы думать, что в юные годы ко мне в голову иногда забредали мудрые мысли, — улыбнулся директор. — Но знаете — как-то на это не похоже. Хотя способность распознавать мудрость, пожалуй, так же важна, как и она сама.

— ...да, сэр, — согласился совершенно ошалевший Ремус.

— Можно кое в чем вам признаться, мистер Люпин? Я тоже понятия не имею, что думать о мистере Снейпе. Рискну предположить, что никто в этой школе не знает его по-настоящему — даже сам мистер Снейп, я в этом уверен. О, у него наверняка есть определенные догадки — у нас у всех они есть, но Истина — гостья робкая, и нечасто попадается нам, смертным, на глаза. И в то же время — помните, что я сказал мистеру Блэку об интуиции? — так вот, она мне подсказывает, что для нас жизненно важно разобраться, кто же такой мистер Снейп, и мы должны удвоить или даже утроить наши усилия в этом направлении. И я надеюсь, что вы мне поможете.

У Ремуса отвисла челюсть.

— Я?.. — слабым голосом переспросил он.

— Ситуация из ряда вон выходящая, — признал Дамблдор, — и если бы родители услышали, что я решился вовлечь в свои планы студента, то обвинений в некомпетентности на меня бы обрушилось даже больше, чем сейчас, — в его глазах заплясали искорки смеха. — Но они не знают вас так, как знаю я — или же думаю, что знаю; из всех студентов этой школы, с кем мне посчастливилось познакомиться, вы, мистер Люпин, наиболее осмотрительны, когда дело касается оценки чужих достоинств. — Директор будто заглядывал ему в самую душу; его глаза словно излучали острые пучки света, напоминая алмазы в маггловских лазерах. — В этом смысле вы смотрите на жизнь из необычного ракурса.

Ремус сглотнул.

— Вы мне поможете, мистер Люпин?

— Конечно, сэр, — машинально согласился он, — вот только я никак не врубаюсь — в смысле, не понимаю — что я должен сделать?..

— Я прошу вас присмотреться к мистеру Снейпу... понаблюдать за ним — для его же блага, как и для блага всех остальных. Как считаете, у вас это получится?

Вне всякого сомнения. Весь этот семестр Джеймс, Сириус и Питер будут заняты только одним — слежкой за Снейпом. С тем же успехом можно к ним присоединиться.

— Да, сэр.

— Великолепно, — Дамблдор снова улыбнулся. — Буду с нетерпением ждать результатов ваших наблюдений, мистер Люпин. Предчувствие мне подсказывает, что они на многое прольют свет.

* * *

Ремус спешил на ЗОТИ; мчался по коридору, зажав в кулаке записку от Дамблдора — на случай, если все-таки опоздает. И действительно, когда он затормозил перед дверью класса, занятие уже две минуты как должно было начаться; он бочком прошмыгнул внутрь, но оказалось, что преподаватель до сих пор не пришел. Студенты просто болтали, швырялись друг в друга всякой фигней и зачарованными бумажными птичками — их запускали в приятелей или в симпатичных девчонок.

Он обежал толпу взглядом — искал друзей; те заняли парту в середине ближайшего к окну ряда, Джеймс и Сириус переговаривались, склонив друг к другу головы... Точнее, говорил только Джеймс — он энергично жестикулировал, руки его порхали, как крылья бабочки — а Сириус слушал, время от времени кивал и при этом казался таким суровым и мужественным, что кое-кто из девочек бросал на него восхищенные взоры.

Как только Ремус появился в классе, следивший за дверью Питер дернул за рукав Джеймса; тот резко крутнулся на стуле и — вот же черт! — прокричал прямо через всю комнату:

— Лунатик, чего хотел Дамблдор?

Все головы, как по команде, повернулись к двери, и на Ремуса уставились пятьдесят пар глаз. Щеки полыхнули; на какой-то миг ему захотелось стать похожим на друзей и тоже швыряться заклинаниями во всех, кто его раздражает, но в итоге он только одарил Джеймса убийственным взором... правда, Сириус уже влепил тому подзатыльник.

— Да, Лунатик, — игриво подхватила Фелисити Медоуз, теребя серьгу с пером страуса, — так чего хотел наш Дэ-заглавное?

— Чтобы ты не совала нос в чужие дела, — отрезал Ремус и обошел ее парту, чтобы не приближаться к слизеринцам — те частенько ставили им с Питером подножки, стоило только оказаться рядом. Поскорее миновав задние парты, он плюхнулся на сиденье между Джеймсом и сидевшим с краю Сириусом.

— Извини, — застенчиво сказал Джеймс — Ремус пригвоздил его еще одним сердитым взором, — я как-то не подумал...

— Ты б еще в "Ежедневный пророк" написал — пусть в передовице напечатают, — в ответ на эту отповедь Джеймс только стыдливо улыбнулся и взлохматил волосы — кажется, смутился.

— Учись регулировать громкость, Сохатый. Смотри, как это делается, — фыркнул Сириус, склоняясь к Ремусу — всей тяжестью навалился на плечо, заставив его накрениться, и зашептал, едва не касаясь губами уха:

— Лунатик, чего от тебя хотел Дамблдор?

— Что ты сказал? — нахмурился Питер. — Я не расслышал.

— Хвост, ты олух. Хули ж я так тихо говорил? — устало поинтересовался Сириус. Питер покраснел.

— Сириус... — но отвечать Ремусу не пришлось: именно в этот момент преподаватель по ЗОТИ все-таки доплелся до класса.

— Ну, давайте уже успокаиваться, — беспомощно сказал он; Бобби Макрель запустил зачарованного бумажного журавлика под мантию Марни Доббинс, а та в ответ швырнула в хулигана чернильницей.

— Эти уроки — такая комедия, — пробормотал Сириус — от Ремуса он так и не отодвинулся. — Когда же до Дамблдора дойдет, что мы должны уметь нормально защищаться, а не заниматься всякой мутотой...

— А где мистер Снегг? — спросил профессор, обводя взглядом аудиторию; послышались смешки, и он смутился, осознав, что переврал эту фамилию.

— Прогуливает, скорей всего, — небрежно отвечал Мальсибер; Ремус так и не понял, что им двигало — то ли хотел насолить Снейпу, то ли показать, что ни в грош не ставит преподавателя... А может, оба недобрых порыва слились воедино, и он решил убить сразу двух зайцев?.. Люди часто так поступали — даже друзья Ремуса, хотя Джеймс и Сириус предпочитали притворяться, что они не такие — а может, и сами в это верили... Но слизеринцы? Эти небось по мелочам не размениваются: каждым поступком пакостят сразу пятерым, не меньше.

— А что, его никто не видел? — осведомился профессор рассеянно — над ухом у него пролетела какая-то дымящаяся гадость и впечаталась в школьную доску.

Никто не ответил — промолчали даже Питер с Джеймсом. Сириус продолжал оккупировать Ремусово плечо.

— Что ж, если его кто-нибудь увидит — предложите заглянуть ко мне, хорошо?.. А сейчас давайте достанем учебники...

И дальше они конспектировали книжки — точнее, некоторые студенты пытались создать такую видимость, большинство же не утруждалось и этим. Сириус закинул руки за голову и качнулся назад, балансируя на задних ножках стула; Джеймс свистящим шепотом пересказывал Питеру антиснейповские теории, а тот завороженно слушал. Слизеринцы над чем-то веселились — слишком тихо, чтобы разобрать, о чем они шушукаются, но достаточно громко, чтобы смешки были слышны даже на первых партах. Сам Ремус лишь подсветил заклинанием нужные строчки в учебнике — в том числе и потому, что хотел подумать, как лучше рассказать Джеймсу о поручении Дамблдора. Логику которого, кстати, так до сих пор и не понимал. Разве за Снейпом не может присмотреть кто-нибудь из преподавателей?..

Или же... порой Ремусу казалось, что директор нарочно сделал его старостой — чтобы позволить хоть как-то повлиять на Джеймса и Сириуса... "Вот только это не сработало", — подумал он с горечью. Поначалу они даже подговаривали друга снять с кого-нибудь баллы — просто так, ради хохмы, но их "ну давай же, попробуй!" случайно услышала профессор Макгонагалл и устроила новоявленному старосте такой грандиозный разнос, что тот чуть в обморок не грохнулся. Подначки больше не повторялись, но Ремус знал: друзья лишь сожалели, что подвели его под монастырь, а не стыдились того, что сделали. Дамблдор, должно быть, сильно в нем разочаровался... Ремус жутко переживал, когда кого-то разочаровывал — особенно людей, которые были ему симпатичны.

Но если директор придумал такое задание, чтобы он помешал друзьям причинять Снейпу добро и наносить справедливость, а те, наоборот, как никогда твердо решили заняться именно этим, то в результате кто-нибудь обязательно останется недоволен. И он, к сожалению, прекрасно знал, кто именно это будет.

Заскрипели отодвигаемые стулья; всеобщий гомон стал совсем уж оглушительным. Ремус заморгал, выходя из задумчивости.

— Разве нам уже пора?.. — растерялся он.

— Ты где был, приятель? — спросил Сириус. — Ушел в себя, вернусь не скоро?

— Что-то в этом духе, — Ремус огляделся по сторонам — студенты стояли у столов, разбившись по компаниям, и продолжали трепаться; некоторые — в основном слизеринцы — так и остались сидеть, и даже с противоположного конца комнаты было заметно, насколько им скучно.

— Мы должны разучивать Щитовые чары, — заметил Питер. — Лунатик, ты...

— Так зачем ты потребовался Дамблдору? — перебил его Джеймс.

Ремус вздохнул. Кажется, придется им все рассказать. Лгать-то ему доводилось часто — а как иначе, с ликантропией в анамнезе? — но не сказать, чтобы особо успешно. Все, на что он был способен — наплести что-нибудь спокойным голосом и не изменившись в лице, а потом удрать, пока никто не смекнул, что вся история шита белыми нитками. Что случалось в среднем через полчаса после его побега, и тогда Ремуса начинали искать, чтобы вытянуть из него правду.

Так что он честно сознался:

— Дамблдор просил меня приглядывать за Снейпом.

Глаза у Питера сделались круглые, как блюдца; это признание застало врасплох даже Джеймса — но затем на его лице вспыхнула свирепая радость.

— Просто блестяще, — выдохнул он. — Да он у нас в два счета расколется, эта образина чумазая! И Эванс будет в безопасности...

— Может, и так, конечно, — Ремус пытался не подать и виду — но внутри отчаянно молился, чтобы ему удалось как-нибудь замять эту идею. — Но Джеймс — мне кажется, ты так и не понял... Дамблдор просил меня присмотреться к Снейпу. Это означает, что нам нельзя... — над ним издеваться, — ...донимать его разными выходками и шалостями.

— Но мы же не шалить собираемся! — возмущенно возразил Джеймс. Что ж, он хотя бы не повысил голос, и на них никто не обращал внимания, если не считать пары девчонок. Но те все равно таращились на Сириуса, который стоял рядом с друзьями и молчал, скрестив на груди руки. — Мы просто хотим восстановить справедливость — а еще Эванс — ее надо спасти от этого скользкого урода!..

— Но нам нельзя это делать! Дамблдор точно узнает!.. — настаивал Ремус — его желудок словно завязался в узел, а ноги подкашивались. — Он же велел мне наблюдать за Снейпом... если тот вдруг загремит в лазарет — как думаешь, что скажет директор?..

— Но мы не станем тебя впутывать! Лунатик, ты же нас знаешь...

— Ты так ничего и не понял, — сказал он беспомощно; хоть и подозревал, что это бесполезно, но взглянул на Сириуса с надеждой — тот, однако, казался совершенно безучастным. — Джеймс, он сделал меня старостой — это и так большая ответственность, а сейчас выразился и вовсе недвусмысленно: ему не нужен самосуд, он хочет...

— Ну что, мальчики, как у вас дела с Щитовыми чарами? — преподаватель старался говорить дружелюбно, хоть явно не питал симпатии ни к одному из своих студентов.

— Хвост, — скучающим тоном произнес Сириус, — атакуй меня.

— Э-э... — Питер был явно озадачен и не слишком-то доволен, но все равно нацелил на него палочку и решительно воскликнул: — Фурункулюс!

Сириус выставил такой мощный щит, что Питер отлетел назад, перекувырнулся через парту и грохнулся на пол. Раздался хохот.

— Сириус! — укоризненно воскликнул Ремус, помогая подняться на ноги побагровевшему Питеру.

— Извини, Хвост, — Сириус ухмылялся от уха до уха. — Надеюсь, ты уже оклемался.

— Что ж, — профессор пытался скрыть растерянность и нервозность за деловитостью, — хорошая работа, мистер Блок, продолжайте в том же духе... — и поспешно ретировался. Сириус презрительно усмехнулся ему в спину.

— Все нормально? — спросил Ремус, стараясь не давать воли раздражению на Джеймса и Сириуса.

— Угу, — пробормотал Питер — щеки его все так же пылали.

— Лунатик... — снова встрял в разговор Джеймс.

— Если это не про Щитовые чары, то я и слышать ничего не желаю, — отрезал он — ладони моментально вспотели.

— Как скажешь, — огрызнулся Джеймс. — Только это забавно, не правда ли — ты так печешься о защите, но мне защищать Лили не помогаешь!..

"О да, конечно, не помогаю — проклинать, кого тебе заблагорассудится! — сердито подумал Ремус и стиснул зубы, чтобы что-нибудь ненароком не ляпнуть. — Но ты бы, верно, сказал, что кругом прав, а Снейп — злобный и коварный Пожиратель и получает по заслугам..."

Неужели Джеймс не понимает, каково это — когда все вокруг повторяют, что так тебе и надо, потому что ты само зло во плоти?..

"Конечно нет, — по-равенкловски рассудительно ответил внутренний голос. — Он не оборотень и никогда не слышал о себе ничего подобного".

С задних парт пополз шепоток; Ремус поднял голову...

В классе стоял Снейп.

Сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Вы опоздали, мистер Злей, — преподаватель, кажется, даже вздохнул с облегчением — что угодно, чтобы отвлечься от строптивых студентов, с которыми промаялся сорок пять минут; правда, это чувство прожило недолго — Снейп глянул на профессора с такой брезгливостью, что она уже граничила с искусством.

— Я был в больничном крыле, — сообщил Снейп. Его взгляд на мгновение задержался на Джеймсе, а на губах мелькнула презрительная усмешка — и нет, это была не игра воображения... Ремус почувствовал себя последней дрянью — поругался с Джеймсом, близким другом, который так хорошо к нему относится — и из-за кого!.. Этот жуткий тип — настоящее чудовище...

"Но они все равно не правы, — напомнил ему внутренний голос тоном заправского хаффлпаффца. — Так поступать нельзя. Да, Снейп такой, какой есть, и его ты не переделаешь — но это еще не значит, что можно смириться с тем, как себя ведут они".

Правда, Сириус и Джеймс с ним бы не согласились — в этом-то и заключалась проблема. Та самая, из-за которой Ремус спорил со своими лучшими друзьями.

— Что ж, тогда ладно, — промолвил профессор таким тоном, словно только и мечтал поскорее отделаться от этого курса. — Мы сейчас работаем над Щитовыми чарами — можете присоединиться, мистер Снейк... В смысле, в оставшееся время... Станьте сюда, в пару к мистеру Хлюпину, хорошо? Вот, вот так — Щитовые чары... — и с этими словами он снова поспешил от них прочь.

Просто зашибись. Ремус уставился на Снейпа, а тот на него. Он вроде бы неплохо освоил эти чары — еще тогда, в конце каникул, но тренировка в гостиной у Поттеров — это одно, а повторить то же самое под презрительным взглядом навязанного напарника — совсем другое.

Снейп, однако же, ничего не сказал, только глумливо ухмыльнулся. Остальная троица друзей настороженно на него поглядывала; Джеймс был полон решимости, на лицо Сириуса словно легла какая-то тень — а из-за плеча у него высунулся Питер и округлившимися глазами уставился на происходящее.

— Не переживай, Блэк, — голос Снейпа неуловимо изменился — не в том смысле, что прямо сейчас, нет, он чем-то отличался от голоса того человека, которого Ремус знал раньше... трудно даже сказать, чем именно; это было что-то вроде ауры инаковости, еле заметное ощущение, что свернулось клубочком на самом краешке сознания... — Верну тебе твою пассию в целости и сохранности.

Сириус потемнел от злости. Ремус схватился за голову — да они как с цепи посрывались... Может, ну их к чертовой матери, этих придурков упертых — пусть поубивают друг друга нафиг...

— Извиняюсь, что встреваю, — произнес он резко — непонятно почему, ссоры с неприятными людьми его так не смущали, — но, может, все-таки займемся Щитовыми чарами? Желательно, еще на этом занятии.

— Если ты хоть на что-то способен — то валяй, — с отвращением сказал Снейп. По его меркам — почти невинное замечание, особенно если сравнивать с тем, что он до этого говорил, каким тоном и как при этом обычно смотрел. Ремус моргнул.

— За меня не переживай, — холодно заметил он. — Ты готов?

— Ты бы лучше поостерегся, Снейп, — угрожающе проворчал Сириус, а Джеймс энергично кивнул, но в ответ их начисто проигнорировали. Что было совершенно ужасно — Ремус чуть не застонал. Когда их не оскорбляли, а просто не замечали, эти двое злились куда как сильнее.

— Агуаменти! — поспешно выкрикнул он — пусть будет относительно безвредное заклинание... хотя Питер, кажется, неприязненно хихикнул, когда из палочки хлестнула вода... Тьфу ты, он же вовсе не собирался намекать на водные процедуры...

Снейп легко отбил атаку — поток разбился о его Протего и, раздвоившись, хлынул на каменный пол.

— Собрался уморить меня со скуки, Люпин? — тупость сегодняшнего партнера его явно раздражала. Опять-таки, по меркам Снейпа это была почти безобидная подколка; Ремус закатил глаза.

— Покорнейше прошу меня простить, что не стал пускать в ход что-то опасное.

— Пускай в ход что хочешь. Ты меня даже не заденешь.

— Как меня достало это ваше бахвальство...

— Эй! — вспыхнул Джеймс — поморщившись, Ремус повернулся к друзьям, чувствуя смущение пополам с возмущением.

— Не хотите чем-нибудь заняться? — прошипел он сквозь зубы — щеки полыхнули огнем.

— Да мы же тебя защищаем, ты, чурбан неблагодарный! — возразил Джеймс, весь пунцовый от негодования.

— Но если ты предпочитаешь остаться с ним один на один... — прорычал Сириус таким тоном, что у Ремуса даже волосы на затылке стали дыбом; и только мгновение спустя он осознал, что угроза тут ни при чем, это просто чье-то заклина...

Снейп успел выставить щит. Мощный — от пола до потолка. Яркая вспышка — и Ремуса смело с ног, а неудачно стоявший стул взорвался дождем щепок. Поверхность щита подернулась рябью — проклятие срикошетило, разлетелось искрами невиданного фейерверка; Ремус закрыл глаза — огоньки в них продолжали плясать, словно выжженные на изнанке век...

Он помотал головой, приходя в себя. В ушах звенело — почему, осозналось не сразу... девчонки — они пронзительно визжали, и Питер вместе с ними; Джеймс громко повторял: "Что с тобой, Лунатик? Лунатик!.." — а Снейп ткнул его локтем в спину и произнес: "Люпин, хватит на мне валяться!"

— Извини, — тускло ответил Ремус; похлопал глазами, пытаясь проморгаться... один только свет, лиловый и багряный; больше он не видел ничего. Кто-то схватил его за предплечье и дернул вверх, поднимая на ноги; запах сандалового мыла со слабой примесью пота и сигаретного дыма... Сириус. Он отряхивал Ремусу мантию — уверенными, неспешными движениями; спросил требовательно:

— Это что еще за херня?

— Щитовые чары, недоебок ты имбецильный, — ответил Снейп; Ремус все еще ничего не мог разглядеть — перед глазами держалась паутина мерцающих огоньков, но отвращение в этом голосе было слышно и так — такое же стойкое, как созданный Снейпом щит.

— Чье это заклинание? — в отчаянии вопрошал профессор под несмолкающий галдеж студентов.

— Почему я ничего не вижу? — протирая глаза, сказал Ремус, и все, кто сгрудился вокруг него, немедленно затихли — даже Снейп. — Бродяга? — голос невольно взлетел на октаву. О Господи...

— Я отведу тебя в больничное крыло, — мрачно заявил Сириус. Вцепился Ремусу в плечи — сдавил их почти болезненно — и повторил кому-то, стоящему рядом: — Я его отведу — у него что-то с глазами.

Прозвенел звонок. Ремус слышал, как заскрипели парты, и студенты дружно заторопились к выходу; многие останавливались рядом, спрашивали, что случилось; их голоса набатом отдавались в ушах...

— Валите отсюда, мудилы! — рявкнул Бродяга, и удушающая близость толпы наконец-то исчезла — точно их ветром сдуло.

Ремус крепко зажмурился; Сириус вывел его из класса — воздух вокруг заметно похолодел. Может, если не открывать глаза, зрение скорее восстановится?..

Если это, конечно, вообще произойдет.

— Это была темная магия, — донесся откуда-то задыхающийся голос Джеймса, — да, Бродяга?

Сириус — он тянул Ремуса за собой по коридору — процедил сквозь зубы таким тоном, словно хотел укусить:

— Да. Она.

— Снейп тут ни при чем, — на автопилоте вставил Ремус, и его провожатый остановился так резко, как будто впечатался в тот магический щит.

— Лунатик, — прорычал он, — ты какого хуя этого выродка защищаешь? Его ебаные дружки захерачили в тебя темным...

— Снейп за них не в ответе, — Ремус зажмурился изо всех сил, но все равно ощущал эти волны чужого гнева; чувствовал их так же остро, как если бы видел лицо собеседника.

— Да вы все охуели в этой школе, — дрожащим тоном выдавил Сириус; его пальцы тисками сдавили запястье. Рывок за руку — и Ремусу пришлось поспешить за своим поводырем. Он шагал по коридору, а внутренний голос неслышно нашептывал: "Как ты будешь присматривать за Снейпом, если ослепнешь?"

* * *

Сириус кипел от злости. Он знал — о, он точно знал, кто все это подстроил! Этот выродок, эта блядская бешеная тварь — Сопливус Снейп.

Он что-то с ними сделал — с ними обоими, с Эванс и Ремусом — еще тогда, в поезде, когда они втроем сидели в купе — теперь-то Сириус это понял... На нее наложил темное проклятие, а на Лунатика — Империус... Или еще какую хрень — кто их разберет, эти Темные искусства, на что они способны; ведь если бы Ремус не кинулся защищать Снейпа и спорить с Сохатым — до него, Сириуса, так бы и не дошло, насколько все на самом деле хуево! Да, Лунатик всегда норовил вступиться за тех, кто этого не заслуживал, но обычно замолкал, стоило только свести все к шутке или напомнить, что Сопливчик — скользкая мразь и будущий Пожиратель. И уж точно никогда не мешал им выполнять свой долг, хоть и смотрел иногда с такой укоризной, что Сириуса чуть не выворачивало от какого-то непонятного стыда. А сейчас — они с Эванс начали защищать этого гада, и совершенно без причин... нет, он точно что-то с ними сделал.

И когда Сириус узнает, что именно, то устроит Снейпу такое... эта порченая тварь, этот ублюдок — он будет умолять о пощаде и мечтать сдохнуть...

Толчок — и двери в лазарет распахнулись. Не будь Сириус так взвинчен из-за Лунатика и Сопливуса, то точно бы застыл столбом: Эванс, уже на ногах и одетая, мирно беседовала с Помфри и Дамблдором. Но в голове вертелось только одно: раз медсестра смогла ее вылечить, то разберется и с Ремусом тоже — с тем, что натворил этот вонючий говнюк...

— Эванс? — воскликнул Сохатый и поспешил к ней через всю комнату.

Она обернулась — выглядела уже лучше, но все еще казалась нездоровой, словно только что встала после драконьей оспы; но как только увидела, что к ней направляется Джеймс — отступила на шаг, и на ее осунувшемся лице промелькнула тревога. Эванс скользнула по комнате взглядом — будто собиралась сбежать, и наконец заметила явно раненого Лунатика.

— Вы что, опять с Северусом подрались? — в ее взоре была злость и еще что-то непонятное.

— Нет, его кто-то пытался проклясть на занятии по ЗОТИ, — огрызнулся Сириус. Бля, еще слово в защиту Снейпа — и он сам кого-нибудь проклянет, и насрать, по кому там вздыхает Сохатый.

Помфри уже спешила на помощь — обеспокоенная и решительная, с волшебной палочкой наготове.

— До чего эта школа докатилась! — воскликнула медсестра, кинув на директора сердитый взор; хотела подхватить своего больного под руку, но Сириус предупреждающе глянул на нее и сам помог Лунатику сесть.

— Бродяга... — шепот Ремуса прозвучал как-то потерянно; он крепко зажмурился — значит, ничего не видел. Неужели почувствовал, насколько Сириус зол? Или просто испугался, что ослеп с концами?

— Сиди тихо и не мешай Помфри, — проворчал Сириус, мечтая найти этих слизеринских мудил и переломать им все кости.

Медсестра махала палочкой — плела над Ремусом сеть заклинаний, все бледнея и бледнея с каждой секундой. Дамблдор стоял рядом с кроватью, опустив взгляд на Лунатика, но тот выглядел как обычно — если не считать того, что так и не открыл глаза.

Если этого не считать...

— Хватит разводить вокруг него балаган, — напряженно заявила Помфри. — Вы все — вам лучше уйти.

В другом углу явно намечалась какая-то свара; Сириус знал, в чем дело, даже не глядя в том направлении: Сохатый пытался поговорить с Эванс, а та только шипела на него в ответ. Потом послышались шаги; все быстрее и быстрее, и наконец она побежала. Грохнули двери лазарета.

Ну точно — совсем с катушек съехала. Снейпова работа. К хренам все — пусть подавится овцой своей тормознутой.

— Прощу прощения, — сказал запыхавшийся Джеймс, — я сейчас вернусь, я должен...

И с этими словами он взял с места в карьер — помчался за Эванс, бросил на хер слепого Лунатика и рванул за своей глупой курицей, которой никогда не нравился — даже до того, как ее проклял поганый дружок-Пожиратель... Сохатый набирал скорость, явно пытаясь ее догнать; Сириус обернулся, чтобы проводить его сердитым взором, и обнаружил, что Хвост за каким-то хреном тоже за ними увязался.

Бабахнули захлопнувшиеся двери.

"Ну и хуй с вами", — подумал Сириус.

Правда, прозвучало это на редкость неубедительно.

Глава 16

"А, чтоб тебя", — подумал Северус; Блэк как раз уводил из класса зажмурившегося Люпина, а Поттер и крыса следовали за ними по пятам. Без сомнения, они направились к Помфри... вот только ей вряд ли удастся вылечить отдачу от темной магии. Она не разбиралась в Темных искусствах, а это требовалось независимо от того, лечить ты собрался или калечить.

Скорее всего, неудавшееся проклятие — дело рук Мальсибера. Северус не знал, кто именно был мишенью... но если бы он опоздал или выставил слишком слабый щит, то пострадал бы вместе с Люпином — так и улеглись бы рядышком на полу классной комнаты.

Темная магия под носом у преподавателя... да, это вполне в духе Мальсибера. По меркам слизеринцев он всегда себя вел довольно безрассудно и не чурался риска, если подозревал, что может избежать ответственности. А этот конкретный профессор, как помнилось Северусу, ничего из себя не представлял; как преподаватель — полная пустышка. Вроде бы к этому назначению приложил руку Люциус — одно из его первых решений как члена Попечительского совета... своеобразная шуточка, чтобы позабавить тех отцов-традиционалистов, кто сквозь пальцы смотрел на опасные увлечения отпрысков. Тех родителей, кто когда-то поддержал Темного Лорда, порядком злили дисциплинарные пометки в личных делах наследников...

Свою волшебную палочку Северус вытащил и держал в руке, а руку спрятал в складках мантии. Как лучше поступить: пойти искать Мальсибера или все же не стоит? Наверное, нет: гриффиндорство хорошо только тогда, когда оно выгодно, а сломя голову кидаться за обидчиком — слишком опрометчиво. Мальсибер будет этого ждать, и не один, а вместе с Эйвери и Розье... и Уилкисом, скорее всего... а может, даже и с Хэддоком — тот всегда старался к ним примазаться...

Так что Северус пошел в противоположную сторону — подальше и от Большого зала, и от слизеринских подземелий, и нырнул в потайной проход, который обнаружил уже в бытность свою профессором. Больничное крыло — вот куда ему надо. Возможно, супрессант уже подействовал, и Помфри решила, что Лили каким-то чудом поправилась...

Сначала послышались быстрые шаги — они доносились откуда-то спереди, из широкого коридора, а через мгновение там сердито и обреченно зазвенел голос Лили:

— Нет, Поттер! Сколько раз тебе повторять — оставь меня в покое!

— Эванс, остановись! — Поттер, похоже, тоже отчаялся. — Не беги так быстро — тут лестница, ты можешь расшибиться!

— Я перестану от тебя убегать, когда ты перестанешь меня догонять!

Перед тем, как выбраться в коридор, Северус притормозил — не хотел, чтобы Поттер и его прихвостни увидели, как он мчится им навстречу; поспешил к ближайшей движущейся лестнице и вздохнул с облегчением, когда заметил Лили на соседней, пусть и на пролет выше.

— Сев! — закричала она, перегнувшись через перила; ее лицо в паре метров у него над головой явственно просияло...

А потом... сердце не просто ушло в пятки — оно словно провалилось сквозь них, потому что Лили перелезла через балюстраду и за каким-то хуем сиганула...

Он рванулся вперед, чтобы успеть ее поймать, и увидел краем глаза, как Поттер наверху попытался сделать то же самое, но опоздал — она уже прыгнула; врезалась прямо в Северуса, угодила к нему в объятия — сдавленно охнула, и он, пошатнувшись, отступил назад, к противоположным перилам... Оступился, чуть не упал; они бы вдвоем скатились по ступенькам или даже полетели в пустоту — но Северус прижался к балюстраде, напряг колени и все-таки устоял.

— Ты что, совсем ебанулась? — выдохнул он — хотел оттолкнуть ее и как следует встряхнуть, но не смог разжать пальцы.

Она улыбалась. Такое бледное лицо — кожа как бумага, почти прозрачная, запавшие глаза казались слишком большими... А потом сердце вернулось на место, чтобы с новой силой заколотиться о ребра — от ее красоты захватывало дух...

— А ты, как всегда, необычайно романтичен, — сказала Лили, комкая мантию у него на груди, а потом Северус почувствовал ее пальцы, они легли на затылок, зарылись в волосы... его накрыло ощущение нереальности происходящего — он знал, что именно сейчас случится, но не мог даже шевельнуться...

На лестницу обрушилось что-то тяжелое — они оба повернулись на звук, хотя голова у Северуса совершенно не работала; он не сразу даже понял, что это Поттер — прыгнул вслед за Лили, приземлился на несколько ступенек выше и теперь, морщась, поднимался на ноги, мертвенно-бледный от ярости и, кажется, даже страха.

— Снейп, ты сейчас же расскажешь мне, что ты с ней сделал — немедленно!..

— По-моему, я не дал ей сломать шею, — сказал Северус, но голос его дрогнул, а разомкнуть объятия, выпрямиться и презрительно фыркнуть и вовсе не получилось. Хотя и хотелось. Но мысли продолжали разбегаться... из-за этого проклятия Лили едва его не поцеловала, и каким же убожеством он себя чувствовал — как последняя сраная размазня...

— Я хотела, чтобы ты от меня отвязался, Поттер! — сказала Лили гневно. — Если кто со мной что и сделал, так это ты! Все нервы мне истрепал! Да сгинь ты уже наконец!

— Но ты же его ненавидишь! — вскричал Поттер — словно и сам был уже на пределе. — Помнишь, как он тебя назвал? Да как ты вообще можешь с ним разговаривать — и вести себя, как... как...

— Ты ничего о нас не знаешь! — в сердцах возразила Лили. — И никогда не знал! Отстань от нас, Поттер!

С этими словами она схватила Северуса за руку и потащила за собой — он все еще не пришел в себя, но успел заметить, как сверху с лестничной площадки на них таращился Петтигрю... Поттер замер столбом — все на той же ступеньке, а потом протянул к Лили руку и даже шагнул вперед, но так за ними и не последовал, и на лице его застыло выражение растерянности и... боли.

Северусу казалось, что у него вырывают сердце... ебаный пиздец, если бы не это проклятие, на месте Поттера был бы он сам...

Пальцы Лили словно прожигали предплечье — даже сквозь одежду.

Он позволил ей протащить себя по череде коридоров до крытого перехода, затем поднялся вслед за ней по черной лестнице в ту башню, где проводились занятия по прорицаниям, и зашел в пустую классную комнату. Там кто-то вволю порезвился — нагромождения парт напоминали постмодернистские сооружения; в воздухе пахло плесенью и запустением. Сквозь маленькие окошки высоко наверху сочился тусклый и анемичный свет.

— Мы на месте, — она пинком закрыла дверь и заперла ее заклинанием, так и не отпустив при этом Северуса; наоборот, по дороге она взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его.

— Не могу, правда, ручаться, что они нас не найдут, — сказала она. — У них есть эта карта, которая показывает, кто где находится...

Он сильнее стиснул ее ладонь — уж слишком мерзкое оказалось открытие. Прорычал:

— Так вот что это было такое...

Внезапно ему вспомнился ее сынок и его "просто кусок пергамента". Так вот почему эти обмудки всегда так легко его находили...

— Они ничего тебе не сделают — я им не позволю, — пообещала она. Ее решимость казалась такой чистосердечной, а в глазах светилась столь же искренняя вера, и Лили по-прежнему держала его за руку. И это все — из-за проклятия, только из-за проклятия.

— Слова истинной гриффиндорки, — ни на что другое его уже не хватило. Просто поразительно — у него душа разрывалась на части, а голос звучал почти как обычно.

Она улыбнулась — так тепло, и нежно, и радостно.

— Ты ведь тоже никому не дашь меня в обиду, — произнесла Лили как нечто само собой разумеющееся. — Кто же в таком случае ты?

Влюбленный с разбитым сердцем.

— Такой же идиот.

Она рассмеялась. Северус попытался высвободиться, но Лили и с места не двинулась, только улыбнулась — словно загнала ему под кожу нож и заживо начала свежевать...

— Эта рука мне нужна, — севшим голосом выдавил он.

— Я так не думаю, — она прижала его руку к своему животу. — По-моему, мне она куда как нужнее.

— Даже не пытайся думать — гриффиндорцы в этом не сильны.

Ебаный стос, у него что — начал дрожать голос?

— Ладно, будем считать, что твоя взяла, — Лили его отпустила, но прежде, чем Северус успел отпрянуть, обняла его за руку — на этот раз за левую, а когда он дернулся, расплылась в улыбке: — Ты от меня не сбежишь, — и с этими словами уткнулась носом ему в щеку. Распроеб твою бога душу мать!.. Если не снять с нее это проклятие — то он точно сиганет с Астрономической башни и покончит с собой нафиг.

— Твоей хватке и цапень позавидует, — сделав вид, что ищет что-то в сумке, Северус все-таки сумел отцепить от себя Лили — и тут же метнулся за парту, выставил перед собой свою сумку как щит и зарылся в ее содержимое, чтобы скрыть, как задрожали руки.

Передышка продлилась недолго: Лили придвинула для себя второй стул, села, задевая коленом Северуса, пристроилась поближе и положила голову ему на плечо. Опять левое.

— Ты что делаешь? — едва сумел вымолвить он. Она чуть приподняла голову, заглядывая ему в лицо.

— Разве тебе не нравится?

Да лучше б я сдох к ебеням...

— Не вижу в этом необходимости.

— Мне просто нравится тебя трогать, — с легким вздохом она снова примостилась к нему поближе. — От этого так спокойно становится... И тепло.

Ему показалось, что в живот провалился мерзлый ком. Судорожно перерыв всю сумку, Северус вытащил из нее ту книгу в деревянном переплете — долистал до раздела о заклятьях, действующих на душу; Лили так и не отодвинулась — черт, даже не выпрямилась на сидении! — хоть он и нещадно задевал ее локтем.

Буквы по-прежнему светились черным и золотым — Иллюминати он так и не отменил; пробежался глазами по странице, по темным и светлым строчкам, выискивая нужное место... Ага, вот оно.

Цепь-заклятье.

— Сев? — это прозвучало так ласково и доверительно, как будто в целом замке не существовало никого, кроме них двоих. У него дрогнуло сердце.

— На, прочти, — хрипло сказал Северус, сунул ей в руки книгу и ткнул дрожащим пальцем в нужный абзац. Наконец-то он сумел отстраниться и удрать на другой конец комнаты — в надежде, что Лили оставит его в покое, хотя бы пока занята чтением... Осиротевшему боку тут же стало холодно — там, где она прижималась еще мгновения назад; ощущение пробирало до костей, но Северус никак не мог позволить ей... поступать так, как хочется, так, как ее заставляет поступать проклятие. Лили бы возненавидела его, как только пришла в себя — это же все равно что насилие...

Это проклятие насилует душу.

— Цепь-заклятье приковывает одного человека к другому, — тон был такой, словно ее попросили зачитать этот раздел вслух на каком-то занятии. — Это противоестественное заклинание порождает паразитическую одностороннюю зависимость, которую невозможно насытить. Именуемое также "Проклятием отвергнутых", оно привязывает душу пострадавшего к физической оболочке другого лица; если не снять заклятье, то со временем оно измучает жертву неутолимой жаждой. С каждым днем эта тяга будет становиться все сильнее, и жертва начнет желать прикосновений своего возлюбленного более всего на свете; в конечном счете ее жизненные силы иссякнут, и она умрет от неразделенной страсти.

Лили замолчала. Северус был рад, что стоит к ней спиной и не видит ее лицо — а она, в свою очередь, не может увидеть его.

— Ну и что? — в ее голосе звучало любопытство.

Он моргнул. На мгновение замер, потом обернулся к ней и переспросил, не веря собственным ушам:

— "Ну и что?" Как по-твоему, на что это похоже?

— На исключительно скверное проклятие. Хочешь его на ком-то опробовать? — приподняв брови, спросила она. Нет, это неправильно — она бы даже шутить на эту тему не стала... Магия извращает все ее реакции, все мысли — вот почему она сбежала от Поттера и разговаривала с ним так жестоко... и поэтому же не ужаснулась самой мысли о том, что он, Северус, может наложить на кого-нибудь смертельно опасное проклятие.

Он шагнул вперед и вырвал книгу у нее из рук. Прорычал:

— "Симптомы: ощущение неизбывного холода, кроме как в присутствии объекта влечения. Постоянная потребность в его прикосновениях, прикосновения же всех прочих становятся отвратительны — особенно лиц того же пола, что и объект влечения"... Что, все еще никого не напоминает? Это же ты! Тебя кто-то проклял, дуреха!

Лили и ухом не повела.

— Могу понять, отчего тебе так кажется — но вообще-то я себя чувствую совсем не так. Мне приятно быть с тобой рядом, потому что ты — это ты. К тому же ты меня вылечил.

Он стиснул книгу с такой силой, что едва не сломал переплет.

— Хуя лысого — это всего лишь супрессант. Проклятие никуда не делось... и кстати, тебе нужно принять вторую дозу в течение часа, — перетряхнув содержимое сумки, он нашел флакончик с опалесцирующей голубой жидкостью и подсунул его Лили под нос. Процедил сквозь зубы: — На, держи.

Она взглянула на зелье с легким интересом. Спокойно промолвила:

— Никакое проклятие привязанности на меня не действует. В смысле, какое-то, может, и действует, но это явно не оно.

Его хватило только на одно: проигнорировать эти слова.

— Вечером я с тебя его сниму.

Она покачала головой:

— Не сможешь — ты ведь его так и не опознал.

— Опознал, — выдавил он, — но это несущественно, поскольку такие лечебные заговоры в большинстве своем взаимозаменяемы.

— Северус, — она притронулась к его руке — той, в которой он держал флакончик с зельем; сначала прикосновение было легким и нежным, но потом она сжала пальцы — гораздо сильнее, чем от нее было можно ожидать. Северус заглянул ей в лицо и увидел... там, под налетом вызванного зельем спокойствия, поджидала тьма — точно алчная, голодная тень... Все, как и было описано в книге: настоящие желания человека подменялись фальшивыми. И ненасытными.

— Это вовсе не проклятие, — произнесла Лили тихо. — Точно не оно. Просто я лю...

Нет!

Слово вспыхнуло внутри, как ожог; впивалось в разум каленым железом...

— Не надо, — он отмахнулся от нее вслепую, совершенно беспомощный, — не надо... хватит... больше никогда — не говори...

— Но я...

— Не смей, — он отшатнулся, но Лили сама к нему потянулась, погладила шов на мантии... У Северуса перехватило дыхание.

— Когда все закончится, — выдавил он — внутри всколыхнулась паника, — повтори мне это, когда все закончится — я тебя вылечу, сниму заклятье, и тогда говори, что хочешь... я выслушаю... но не сейчас, сейчас тебе нельзя...

— Хорошо, — пробормотала она, — хорошо, как скажешь, — и потянулась к его лицу, накрыла ладонью щеку, провела по ней пальцами — ногти легонько царапнули кожу... не до крови, пока что еще не до крови...

— Выпей, — все тело сковало оцепенение, пальцы Лили скользнули к подбородку — он перехватил ее руку, силком отдал ей зелье и произнес: — Ты же замерзла, верно? Это тебя согреет.

— Ты и сам бы мог... меня согреть, — негромко заметила она.

Впору было пожелать, чтобы его сейчас стошнило.

— Не заставляй меня применять Империус.

Но Лили только рассмеялась, наконец-то взяла флакон и выпила все до дна.

— Только ради тебя, — сказала она, наклоняясь вперед — но Северус отвернулся, и ее губы лишь слегка мазнули по щеке.

* * *

Время тянулось невыносимо медленно.

Лили совсем окоченела; пыталась как-то унять дрожь, чтобы не расстраивать Сева, но ничего не получалось — уж слишком она замерзла.

— Мы уже почти пришли, — сообщил он напряженно, стискивая ее ладонь так, словно хотел раздавить. Лили улыбнулась в темноту.

— Со мной все хорошо — ты же рядом, — от этих слов Северус почему-то содрогнулся всем телом, будто его кто-то дернул за ниточку, и отвернулся — так, что рассмотреть не получалось ничего, кроме бледного подбородка и закрывающих всю щеку волос. Лили нахмурилась... всякий раз, как она говорила что-то в этом духе, он вел себя так, словно его ударили... Да и вообще как-то слишком уж нервничал — весь день норовил от нее отпрянуть, причем ни с того ни с сего. Неужели ему не нравились ее прикосновения?

— Мы на месте, — он неожиданно замер, и Лили тоже остановилась, стиснув у горла зимний плащ, и огляделась по сторонам — но увидела только то, что выхватывал из темноты слабый огонек Люмоса; хоть час был еще и не поздний, но солнце садилось рано, а вокруг сплошной стеной возвышался лес.

— Нам нужен лунный свет, — он снова потянул ее за собой; ночная сень деревьев осталась позади, и Лили обнаружила, что ступает по открытой поляне, купающейся в лунном серебре — а в небе над головой висел ущербный диск, опутанный паутиной бриллиантово-ярких звезд.

— Какое чудо, — выдохнула она — изо рта поднялось облачко пара и растворилось в ночи. Ей хотелось сполна насладиться всей этой красотой — к тому же Северус был рядом, — но получалось только трястись от озноба, а Сев казался то отчужденным, то взбудораженным, и будто мучился от боли, но почему-то не желал ничего объяснять.

— Вот здесь, — все так же негромко сказал он, останавливаясь посреди заснеженной поляны. — Стой на этом месте.

— А ты?

— Я буду читать исцеляющий заговор, — на мгновение он сильнее сжал ее пальцы, а затем слегка отстранился. Лили поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Поторопись, пожалуйста.

Он вырвал руку и отступил на шаг. Снова от нее отвернулся. Лили мгновенно замерзла — по телу разбегались волны дрожи; завернулась поплотнее в свой плащ.

— Вернусь через минуту, — бросил Северус через плечо и исчез в подлеске. Оттуда донесся шорох... хруст... треск — то издалека, то ближе... С каждой секундой ей становилось все холоднее, словно душу постепенно сковывал лед, но потом Сев все-таки вернулся, волоча за собой тяжеленный чугунный котел.

— Сев? — голос дрогнул — так нужно ей было туда, к нему...

— Тише — я должен сосредоточиться, — сказал он, не поднимая головы. — Стой там.

Приказ прозвучал, как щелчок хлыста; ослушаться было немыслимо. Она стояла, зябко обхватив себя руками, и ждала — ничего другого ей не оставалось.

Северус скинул с плеча котомку и распустил завязки, становясь на колени рядом с котлом. Один за другим он доставал разные пакетики и мешочки, раскладывая их вокруг себя на затянутой изморозью траве. В неверном лунном свете не удавалось разглядеть, были ли они как-то помечены, но Северус все равно на них не смотрел, потому что не спускал глаз с котла. Развязав первый мешочек, он добавил в будущее зелье несколько щепоток содержимого; затем последовал второй мешочек — и третий, и четвертый... Из волшебной палочки в котел уверенно полилась струя воды; левой рукой он достал все из той же котомки черпак и, ни на секунду не отрывая взгляда от зелья, принялся его помешивать, беззвучно что-то шепча и добавляя туда все новые и новые ингредиенты. Жидкость закипала, затуманивая воздух над землей — какой-то едкий запах шибанул в нос, защекотал горло, и Лили поперхнулась, но Северус даже не шелохнулся.

Он поднялся на ноги, так ни разу на нее и не посмотрев; взял небольшой мешочек, развернулся спиной к исходящему паром котлу и пошел от него прочь — нет, не прочь, а по кругу, по окружности радиусом метра в три, в центре которой стояла Лили. Чтобы следить за ним взглядом, приходилось все время поворачиваться; на землю сыпался зернистый белый порошок — Северус оставлял за собой дорожку... Он был босиком — Лили заметила это только сейчас, и от сочувствия тело прошила леденящая дрожь.

Замыкая кольцо, он вернулся к котлу; она уже собиралась что-то сказать, но захлебнулась воздухом: в зелье полетели остатки порошка, и у нее перехватило дыхание. Над землей набухало светлое облако гнилостно-вонючего дыма, почти скрывая Сева из виду; она закрыла рот рукой, пытаясь заслониться от этих миазмов, но они заползали в ноздри, в рот, пробирались в горло...

Северус по-прежнему на нее не глядел.

В руках он сжимал котел. Снова пошел по кругу — на этот раз в другую сторону, зелье уверенной тонкой струйкой лилось на тот белый порошок, и от него расползался омерзительный смрад... Лили задыхалась — прикрыла лицо краем плаща, но это зловоние было повсюду; желудок скрутила судорога — кашель — она сплюнула какую-то черную дрянь, которая смердела еще отвратительнее, чем курящийся над травой дым... А потом вены словно вспороло расколовшимся льдом, и Лили рухнула на четвереньки, сотрясаясь в рвотных спазмах, будто что-то поднималось из сердца, ползло по горлу, пыталось выбраться наружу...

— Лили.

Она увидела, что Северус на нее смотрит — сквозь клубы испарений, сквозь заволакивающую воздух магическую дымку, и вся ее душа словно подалась навстречу этому взгляду.

Он вытащил из рукава мантии что-то длинное и темное.

Нож.

Протянул вперед руку — прямо над магическим кругом — и резанул себя по запястью.

Проступившая кровь в лунном свете показалась черной. Перечеркивая руку, она стекала вниз, в поднимающийся дым, и капли шипели, падая на землю... Лили задохнулась, зашлась сухим кашлем — запах из гнилостного стал тошнотворно-сладковатым, и колени стали ватными, а под кожей медленно начало расцветать несмелое тепло. Она не сводила глаз с запястья Северуса, с тоненького ручейка крови...

Он развернул кисть и полоснул себя глубже. Лили сама не заметила, как заплакала; слезы катились по щекам.

Он снова замыкал круг — шел в ту же сторону, что и в первый раз, оставляя за собой кровавую дорожку... что-то при этом говорил, но слов было не разобрать, только голос низким рокотом отдавался в ушах, расползался по телу, забирался в самую душу; темный лес заволакивало серым, точно дымом, который скрывал из виду все, даже Северуса... Студеный воздух на коже — холод снизу, от травы — Лили чувствовала все это, ощущала смесь запахов — от зелья, от белого порошка, от мерзлой земли, орошенной кровью... Внутри нарастало тепло, поднималось, как утреннее солнце над горизонтом, вызолачивало все вокруг — оно растекалось, переполняло, обращая все то, что раньше было черным, а ныне стало серым, в чистое золото, такое яркое и слепящее, что она вскрикнула...

...и со всего маху хлопнулась на землю. Моргнула. Помотала головой. Уставилась вверх, на луну. Небо было усыпано звездами; Лили выдохнула — изо рта поднялось облачко пара... И никакого озноба. Вдохнула — пахло только инеем, травой и подмерзшим дерном, и ничем больше; дрожащей рукой потянулась к губам — они оказались совершенно чистыми, ни следа той гадости, что выползла у нее изнутри.

Попробовала пошевелиться — кажется, руки и ноги стали слушаться. Морщась, она оттолкнулась от земли и наконец села; обежала взглядом поляну, пытаясь найти...

Северус не удержался на ногах, повалился на колени — там, по ту сторону магического круга, над которым все еще курился легкий дымок; он опирался на воткнутый в землю нож, словно это было единственное, что не давало ему упасть, и волосы завесой накрывали щеки, а в каждую черточку юного лица врезалась бесконечная усталость...

Он смотрел прямо на нее.

Лили онемела.

— Ты как? Все хорошо? — его голос подрагивал от напряжения, словно после пятимильной пробежки.

Она кивнула. Хотела спросить: "А ты как?" — но слова не шли на язык.

Северус не сводил с нее взгляда.

— Тебе холодно?

Она помотала головой. Он закрыл глаза, и все его тело расслабилось.

Лили совсем растерялась. Еще совсем недавно — и до проклятия в том числе — она бы непременно подбежала и его обняла, но сейчас... Она просто не могла себя заставить — от одной только мысли об этом хотелось отшатнуться; создавалось ощущение какой-то... неправильности — такой же, как когда она прикасалась к другим, когда... когда то проклятие все еще действовало...

У Сева заблестели глаза.

— Я же тебе говорил, — сказал он.

Она дернулась — словно это были не слова, а какое-то заклинание, которое просвистело прямо над головой. Ее просто тошнило... не от Сева — от самой себя... от этого заклятия — гнусной, чудовищной магии, которая изуродовала ее дружбу, исковеркала и превратила в оружие...

"Односторонняя зависимость", было написано в той книге. Что за дерьмовая бредятина.

С трудом она поднялась на ноги. Колени подгибались, и по всему телу разливалась слабость, но оставаться на месте Лили не могла. Прошептала:

— Извини... Мне... я не могу... Прости меня, Сев, пожалуйста, прости...

Пошатываясь, она выбралась за границу магического круга — а потом наконец-то совладала с заплетающимися ногами и побежала. Душа словно выворачивалась наизнанку от боли... когда она думала, что вот-вот умрет без прикосновений Сева, то чувствовала себя очень похоже.

Только тогда у нее болело тело.

* * *

Ремус лежал в темноте.

Он даже не знал, который сейчас час. Сириус уже ушел — мадам Помфри выставила его из больничного крыла... казалось, это было недавно, но вместе с тем и целую вечность назад — потому, что все это время Ремус провел в одиночестве.

И ничего не видел.

Мадам Помфри не смогла его вылечить, потому что не знала, от чего именно он пострадал. На прощание Сириус пообещал приволочь ему целую гору слизеринских скальпов, но Ремусу было все равно.

Он услышал тихий скрип — дверь в лазарет сначала отворилась, а затем закрылась — но продолжал лежать на кровати... и молчал, по-прежнему ничего не видя... Господи, только бы это не оказался какой-нибудь слизеринец, который пришел довершить начатое. Ремус сунул руку под подушку, нащупал свою палочку, вытащил ее и спрятал под одеялом. Если это Сириус, он знает, где искать: в дальнем конце лазарета, за наполовину задернутыми занавесками. Если же это не Сириус...

— Люпин.

Снейп. Ремус повернул голову на этот голос, отчаянно желая, чтобы на глазах у него не было никакой повязки — чтобы ему, черт побери, вообще не требовалась повязка! — но выбирать не приходилось. Он рывком сел на кровати.

— Что ты здесь делаешь? — и добавил: — Я, между прочим, не один — мадам Помфри у себя в кабинете.

— И мы оба прекрасно знаем, как легко ее можно нейтрализовать простым заглушающим заклинанием, — бесстрастно напомнил Снейп — почему-то он говорил сипло, как удавленник, и при этом очень устало. — Вижу, мадам Помфри так тебя и не вылечила.

— И ты небось даже догадываешься, почему, — это прозвучало так обиженно, что Ремусу самому от себя стало противно.

— Она не темная волшебница. Результат налицо.

Ночной гость явно приближался — Ремус услышал шорох шагов и, не успев даже вытащить палочку и сказать что-нибудь угрожающее, ощутил, как чужие пальцы сдвигают с глаз повязку...

— Отдай! — испуганно и сердито выкрикнул он; изо всех зажмурился и слепо зашарил по сторонам, пытаясь нащупать полоску ткани, но Снейп только толкнул его в плечо и, воспользовавшись секундным замешательством, отобрал у него палочку.

— Придурок. Ну давай, заставь меня использовать обездвиживающее заклинание — мне так будет даже удобнее.

— Да чтоб ты сдох! — выдохнул Ремус.

— Что я тут, по-твоему, делаю, — в усталом голосе Снейпа явственно слышалось отвращение. — Покушаюсь на твою добродетель? Если Блэк от нее хоть что-то оставил. Успокойся, Люпин, полудохлые вервольфики не в моем вкусе.

— Тогда отвали от меня! — огрызнулся Ремус, гадая, не будет ли это преступлением против гриффиндорских ценностей — то, что он не решился напасть первый... слепой, без палочки, когда у врага все мыслимые преимущества... или, наоборот, если бы он напал, то совершил бы преступление против здравого смысла? Увы — одно другого не исключало.

— С каких это пор ты научился не только кусаться, но и лаять?

Ремус замер — пальцы Снейпа ощупывали лоб. Оттолкнул его руку в сторону:

— Ты что делаешь?

— Перестань жмуриться. Мне надо осмотреть твои глаза. К тому же это совсем уж нелепо — спорить с человеком, который держит их закрытыми.

— Да я ослепнуть не хочу, ты...

Гондон.

— Тогда дай мне на них взглянуть. Я могу тебя исцелить.

— Что... — Ремус так удивился, что чуть было не распахнул глаза, но в последний момент спохватился и крепко прижал к ним ладони. — Да с чего мне тебе верить, Снейп, — сказал он и мысленно себя обругал за отчаянно задрожавший голос.

Снейп вздохнул — так, словно разговаривал с капризным ребенком.

— Мальсибер — по крайней мере, я полагаю, что это был именно он — попытался наложить на кого-то из нас Гургес Долор. Скорее всего, соблазнился удобной возможностью и метил сразу в обоих, — в его голосе слышалась скрупулезно выверенная доза отвращения. — Когда заклинание разбилось о щит, ты смотрел прямо на вспышку, и поэтому ослеп.

— Как странно — я тоже это заметил.

— Тогда, возможно, мощи твоего интеллекта хватило и на то, чтобы сообразить, что твоя слепота спровоцирована корпускулами темного заклинания — эрго, обычные методы исцеления эффекта не возымеют?.. — отвращение в его голосе стало куда более явным, очевидно, из-за Ремусовой глупости.

Когда их загоняли в угол, гриффиндорцы начинали дерзить.

— С каких это пор ты начал так высокопарно выражаться?

— Еще раз огрызнешься — и я уйду, — негромко пригрозил Снейп.

— Снейп, — все еще закрывая руками глаза, сказал Ремус, — а что бы ты сделал на моем месте? Позволил бы — сам, добровольно — колдовать над собой тому, кто тебя ненавидит? Когда тебя только что ослепил один из его дружков?

— Желай я причинить тебе вред — уже бы это сделал, — холодно сообщил ему собеседник.

В наступившей тишине Ремус отчетливо слышал собственное дыхание.

А затем — какой-то шорох. "Погоди", — хотел сказать Ремус, вдруг испугавшись, что Снейп сейчас уйдет, но тот успел заговорить первым:

— Хорошенько подумай над этим, Люпин. У тебя есть вся ночь — исцелить тебя прямо сейчас я все равно не могу.

— Что — ах ты гондон! — воскликнул Ремус, начисто позабыв о недавней угрозе.

— Как всегда, красноречиво. Я устал, Люпин, и вернусь сюда утром. Тогда ты сможешь извиниться и дашь мне знать — сам, добровольно, — хочешь ли ты, чтобы я тебя исцелил. Или, если пожелаешь, так и останешься слепым. Выбор за тобой.

Сверху упало что-то легкое — на живот, поверх одеяла... Волшебная палочка.

— Снейп! — прошептал он и услышал, как замедлились чужие шаги. — Извини, что обозвал тебя гондоном. — Ноль реакции. — Но это был удар ниже пояса, — поспешно добавил он. — Как ты и сам прекрасно знаешь.

— Спокойной ночи, Люпин, — со снисходительным пренебрежением ответствовал Снейп. Ремус напряг слух, и через несколько секунд двери лазарета мягко щелкнули и затворились.

— Что ж, — пробормотал он в гнетущую тишину больничного крыла, — поживем — увидим... может быть.

* * *

Лили хотела искупаться. И немедленно.

Сначала она продиралась сквозь лес, потом бежала к замку — и дальше, по выстывшим коридорам и бесчисленным лестницам, и где-то по дороге эта мысль завладела ею без остатка: нужно принять ванну, соскрести с себя всю гадость, и тогда она успокоится и соберется с мыслями. Разумеется, это была совершеннейшая глупость: вода могла смыть только ту грязь, что пристала в лесу, и Лили это прекрасно понимала — но вместе с тем почему-то была уверена, что только ванна способна спасти ее от безумия.

Споткнувшись, она затормозила перед портретом, за которым скрывался вход в ванную старост, и чуть не застонала от облегчения — да так и осталась там стоять, беспомощно таращась на изображение, потому что начисто позабыла этот дурацкий пароль. Вот же дьявол...

— Да чтоб тебя черти взяли! — в сердцах выкрикнула она.

Картина сдвинулась в сторону, выпуская смеющуюся парочку; они немедленно остановились, как только увидели Лили.

— О! — удивилась Алиса и снова хихикнула, прижимаясь к Фрэнку; Лили от этого зрелища замутило — внутренности точно завертелись в стиральной машинке. — Извини, Лили, я тебя не заметила.

— Да нет, это я сама забыла пароль, — кое-как выдавила она. — Там есть кто-нибудь?

— Не-а, — лукаво протянула Алиса и снова прыснула, увидев лицо своего кавалера: тот пытался держаться с непринужденным достоинством, но выглядел только довольным и немного сконфуженным.

— Отлично, — Лили попыталась протиснуться в ванную мимо застывшей на пороге парочки, — большое спасибо...

— Значит, тебе уже лучше? — полюбопытствовала собеседница; Лили невольно поморщилась — и понадеялась, что это спишут на закрывающийся портрет, который как раз ударил ее по ноге.

— Станет, как только я залезу в ванну, — честно ответила она.

— Знакомое чувство, — кивнула Алиса и помахала рукой на прощание — Фрэнк как раз потянул ее за собой. — Беги тогда, ныряй, дорогуша!

Они зашагали прочь — переговаривались, склоняясь друг к другу, и Лили захотелось побиться головой о стенку.

Оказалось, что она начисто позабыла, как роскошно выглядела ванная старост, когда утопала в лунном свете, который лился сквозь окна с ромбовидными переплетами. И чем, интересно, думали предшественники нынешнего директора?.. Зачем было устраивать нечто подобное в замке, где за подростками толком никто не присматривает? Боже, да это место прямо-таки создано для парочек, которые ищут, где бы перепихнуться.

"Разве что они так заботились о повышении рождаемости — даешь побольше маленьких волшебников и ведьм", — подумала Лили, наугад поворачивая краны. От воды поднимался пар, в воздухе разливался аромат цветов и каких-то фруктов; она скинула с себя одежду, пинком отправила ее в угол и погрузилась в глубокую воду.

Тепло, наконец-то настоящее тепло...

В памяти вдруг всплыло, как она обнимала Сева и целовала его в шею; картинка так резко встала перед глазами, что Лили едва не наглоталась мыльной пены и, отфыркиваясь, вынырнула на поверхность.

— Это заклинание! Это же пиздец что такое! — взвыла она, насмерть шокировав нарисованную русалку. — Ой, отвали, — рявкнула Лили, отодвигаясь от той подальше. — Много ты в этой жизни понимаешь!

Люциус Малфой — это почти наверняка был он. Наложил на нее это мерзкое заклятье... если б не гениальность Сева, который вовремя сообразил, в чем дело, она бы точно погибла. Ну пусть он ей только попадется, этот Малфой! Да она ему яйца оторвет и вместо глаз присобачит!

"Сев снова спас мне жизнь", — подумала Лили.

Струйка крови у него на запястье...

Содрогнувшись, она окунулась в воду с головой, сама не зная, отмыться пытается или согреться. Все сразу, скорее всего; ей было нужно и то, и другое... Воспоминания не отступали — как она давилась той черной дрянью; как замерзала, думая, что умрет без Северуса... А он глядел ей прямо в глаза, стоя босиком на заиндевевшей траве, весь окутанный дымом и магией, а потом полоснул себя по руке...

"Ничего не помогает", — мысленно застонала Лили. Она прекрасно знала, каково это — когда тебе разом и тепло, и холодно, но тут было другое... будто все тело согрелось, а в животе свернулось клубочком что-то гадостное...

Она резко дернулась — вода расступилась, выпуская ее на поверхность. Сев вылечил ее от проклятия! И теперь из-за этого ранен! А она, черт возьми, его бросила — одного, в лесу, ночью!..

— Вот же ж... — с чувством ругнулась Лили, выбралась из ванны... и закончила уже во весь голос: — Пизде-е-ец!..

Эти эльфы — они уволокли всю грязную одежду! Палочку, правда, оставили — переложили в карман банного халата; вытащив ее, Лили воскликнула:

— Экспекто Патронум!

Вспышка — и под мягко подсвеченными сводами замерцала лань.

— Ступай к Северусу и передай ему мои слова: где ты? Скажи, и я за тобой приду, — выдохнула Лили, и окутанная серебристым ореолом лань умчалась сквозь стену, оставив свою хозяйку одну в залитой лунным светом комнате.

Покачав головой от досады на собственную глупость, Лили вытерлась, завернулась в банный халат и выпустила воду из ванны. И только тогда ей пришла в голову ужасная мысль: а сможет ли Северус вызвать патронус? Далеко не все волшебники это умели; многие члены Ордена, к примеру, освоили его далеко не сразу. А что, если у Сева слишком мало счастливых воспоминаний? Или они вообще не работают, если постоянно уходить в окклюменцию и отгораживаться от своих эмоций?

Она поднялась на ноги — надо было сообразить, как с ним связаться без плутаний по лесу, а во время ходьбы ей лучше думалось, — и тут в кармане что-то зашуршало. Моргнув, она сунула туда руку и нащупала сложенный листок.

Почерк Северуса — все такой же угловатый и неразборчивый, и в то же время чем-то отличающийся от прежнего.

"Со мной все в порядке, — гласила записка. — Перестань себя накручивать и ступай отдыхать".

Лили перевернула пергамент, но на обороте ничего не было.

— Как тебе это удалось? — вопросила она пустую ванную, но, разумеется, ответа так и не дождалась. Северус каким-то образом зачаровал записку, чтобы та перенеслась через всю школу и оказалась у нее в халате. Очередные профессорские штучки, должно быть...

— Вот этому ты меня точно научишь, — пробормотала Лили — и почувствовала, что готова расплыться в улыбке.

Глава 17

10 января 1977 года

Быть слепым оказалось ужасно скучно.

Всю прошлую ночь Ремус провел в одиночестве — если не считать мадам Помфри, конечно, но та никогда не отличалась общительностью. Спросила, как он себя чувствует, провела диагностику, записала данные, и дальше беседа заглохла. Ремус был готов к тому, что в глухую полночь к нему нагрянут Джеймс и Сириус и либо начнут подтрунивать над его слепотой (хотя вряд ли — обстоятельства все-таки не располагали), либо усядутся где-нибудь в ногах и затеют мозговой штурм на тему "как поквитаться со Снейпом" (а вот это вариант куда более вероятный).

Но уже наступило утро, а никто из них так и не появился. Ремус надеялся, что друзья не загремели на отработку, пытаясь убить Снейпа... вот только такое объяснение казалось удручающе правдоподобным. Эти двое и в лучшие-то времена не отличались сдержанностью — а сейчас и подавно... Если Сириус решил, что Ремус ослеп из-за Снейпа, а Джеймс — что из-за него же Лили выглядит как полутруп, то кровавое возмездие — со взрывами и сыплющейся с потолка штукатуркой — себя долго ждать не заставит. Можно поставить на это все свои сбережения и со спокойной душой ждать, пока они удвоятся.

Он даже заготовил целую речь на тему "почему Джеймс и Сириус не должны себя вести, как Джеймс и Сириус", хотя и знал, что его слова в одно ухо влетят, а в другое вылетят — и это в том случае, если он сам не собьется и сумеет договорить до конца, с отвращением подумал Ремус. На душе было неспокойно, потому что друзья совершенно точно собирались выкинуть очередную глупость, а зрение все не возвращалось и не возвращалось — и именно в этот момент в лазарете неслышной тенью объявился Снейп.

Казалось, он соткался из воздуха где-то рядом с кроватью — так неожиданно из пустоты зазвучал его голос:

— Люпин.

Ремус дернулся — кровать тоненько скрипнула.

— Черт! Ты не мог бы в следующий раз подкрадываться не так незаметно?

— Хорошо, впредь буду чем-нибудь в тебя швырять — это ты, надеюсь, заметишь?

— По некотором размышлении, сюрпризы не такая уж плохая штука. Ты... ты пришел, чтобы меня вылечить? — Или вздумал поупражняться на мне в остроумии?

— Я же обещал, — Ремус ощутил, как Снейп придвинулся ближе, и едва поборол совершенно негриффиндорское желание от него отшатнуться, поскольку и так вжимался спиной в металлическое изголовье. Определенно, у Снейпа был талант подавлять окружающих одним своим присутствием — от него словно расходились незримые волны, заставляющие других держаться подальше; попробуй подойти слишком близко, и это не ему станет не по себе, а тебе.

— Я... ну да, — осторожно отвечал Ремус, — только я не был уверен, что ты не передумаешь. Ну, знаешь, с учетом всех обстоятельств. И так до сих пор и не понимаю, отчего ты решил мне помочь.

— Н-да... похоже, альтруизма ты от меня не ждешь, — в его голосе звучала издевка — тонкая и неуловимая, словно невесомый аромат, разлитый по бескрайнему лугу. — Станет ли тебе легче, если я сознаюсь, что действую не вполне бескорыстно?

— Не знаю, можно ли это назвать словом "легче", — произнес Ремус, тщательно взвешивая каждое слово, — но я, по крайней мере, буду лучше понимать, что к чему.

— Что ж, в таком случае стоит тебя просветить: я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал.

— Пообещал... — настроение пошло ко дну, как брошенный в воду булыжник. Что явно не осталось незамеченным, поскольку невозмутимостью того самого булыжника Ремус никогда не отличался — все чувства были написаны у него на лице.

Снейп, как оказалось, стоял совсем рядом, и его голос понизился до шепота, но слова каким-то чудом оставались ясно различимыми — будто у его собеседников, как по команде, обострялся слух.

— Где-то с год тому назад ты, Блэк, Поттер и я оказались замешаны в одной истории, которая... скажем так, имела все шансы закончиться весьма печально, хоть этого в конечном счете и не произошло.

В животе разрастался холодный ком, словно Ремус проглотил ведерко льда. Он молчал — губы сковало немотой...

— С одной стороны, преуспей я в том, что замыслил, — и вас бы в лучшем случае отчислили из школы. Но улыбнись удача Блэку — и моему хладному трупу было бы в высшей степени безразлично, что вскоре моя участь постигла бы и тебя... даже не сомневаюсь, что эта мысль тебя посещала; наверняка тебе известно, что заражение мага ликантропией есть преступление, караемое смертью.

— Я это знаю, Снейп, — выдавил Ремус; надтреснутый голос словно застревал в горле.

— Меня не удивляет, что Блэк об этом не подумал — или же не захотел думать...

Ремуса замутило; тошнота поднималась внутри, как черные миазмы... Ему было нельзя возвращаться к этим мыслям, нельзя, иначе он окончательно свихнется...

— Чего ты от меня хочешь, Снейп?

Еле заметная пауза.

— Некоторое время назад в моем распоряжении оказалась определенная информация, которой я ранее не обладал, — Снейп произнес это непринужденно и будто бы даже небрежно, но его голос звучал так уверенно, и такая в нем была магнетическая сила, что у Ремуса мурашки поползли по коже. Чутье подсказывало, что с ним играют в какую-то игру, и когда он поймет, в какую именно, то очень, очень этому не обрадуется. — А именно, что Блэк, Поттер и Петтигрю являются незарегистрированными анимагами...

Внутри стало пусто — словно из тела разом испарились все органы.

— ...с анимагическими формами собаки, оленя и крысы соответственно, и эта троица скрашивает твои полнолуния, выпуская тебя... ну, надежным это убежище уже, конечно, не назовешь... словом, они украдкой, подобно ворам, пробираются к тебе в хижину, и вы вчетвером отправляетесь на променад по окрестностям Хогвартса под полной луной.

В пустоту внутри Ремуса словно залили свинец.

— Интересно, осознаешь ли ты, что для них это равносильно пособничеству в совершении самоубийства? С учетом тех законов, что мы только что обсуждали, я имею в виду. Ведь если ты вырвешься из-под их контроля и кого-нибудь укусишь... Правда, это может оказаться всего лишь какой-нибудь маггл, в каковом случае тебя ждет только штраф...

— Я... — все вокруг завертелось — так безудержно, словно Ремус столкнулся с бладжером и теперь на бешеной скорости несся к земле, изо всех сил цепляясь за метлу. Он дотянулся до того, что было под рукой — до одеяла — крепко сжал пальцы и попытался вздохнуть. — Я... ты... но как? Откуда?..

— Информация о моем источнике разглашению не подлежит, — скучающе-невозмутимо ответствовал Снейп.

— Не надо, пожалуйста, только не отчисление, — внутри мутной волной поднимались панический страх и чувство вины, — прошу тебя, я расскажу про свои прогулки Дамблдору, я брошу школу, лишь бы только они не...

Снейп презрительно хмыкнул.

— Ради Бога, прекрати, Люпин; я не хочу расстаться с завтраком. Твое самопожертвование столь же смехотворно, сколь и тошнотворно; если же ты всерьез предполагаешь, что эта жалкая резиньяция для меня хоть что-то значит, то твоя умственная ограниченность воистину безгранична. Пожелай я устроить публичное бичевание грешников — на твою шкуру бы точно не позарился; ты думаешь, я не знаю, кто идейный вдохновитель всех их эскапад?

— Так чего же ты от меня хочешь? — с отчаянием спросил Ремус.

— Я уже сказал — мне нужно обещание.

— Какое? Больше так не делать?

— И как ты собираешься им помешать? — тихо поинтересовался Снейп; в его словах отчетливо слышались пренебрежительные нотки. — У тебя ничего не выйдет, даже если речь зайдет о сущей ерунде — вроде солонки с пауком из магазина приколов, которую они захотят подбросить в воскресную школу.

— Да, это так, — несчастным голосом подтвердил Ремус.

— Прекрати себя жалеть, Люпин. Ты и сам знаешь, что от твоих действий дурно попахивает. Будучи неплохо знаком с вашей братией, я более чем уверен, что они тебя активно уговаривали, — но это ты, черт возьми, позволил им себя уговорить.

Ремус разрывался между двумя противоположными полюсами: с одной стороны, его захлестывали стыд и угрызения совести, а с другой — желание возразить Снейпу. Он не знает, что это такое, настаивала его вторая половина... не знает, каково это — когда тебя запирают в хижине, и ты один и напуган, а луна все выше и выше, и вместе с ней, словно прилив, внутри поднимается багровая мгла... И голоса, что хором шепчут: посмотри, это ты — а кости трещат, и скелет словно плавится и лепится заново, и в глазах темнеет от боли, такой невозможной, что хочется только одного: сдаться... Но как только ты перестанешь бороться — верх возьмет тот, другой, такой же непонятный и чуждый, как темная сторона луны; чужак, которому хочется только одного: рвать, и умерщвлять, и заливать землю кровью, пока мир совсем не опустеет... Эта тварь всегда сидела под кожей — всегда, даже в самые безопасные ночи, и Ремусу никак не удавалось отделаться от мысли: а что, если в один прекрасный день граница между ним и его подлунной тварью вдруг исчезнет? Что, если волк — это тоже он сам? Лишь удобная отмазка, как полагали все вокруг?..

Все, кроме Сириуса, Джеймса и Питера — единственных, кто не считал Ремуса и его волка единой личностью. Они говорили, что понимают: он не хочет никого кусать, ему нехорошо от одной мысли о том, что кому-то придется перенести то же, что и ему. Это перевернет чужую жизнь вверх тормашками; разрушит ее до основания... Они его понимали — он им поверил, поверил от всей души...

Или же думал, что поверил. Думал, что они и впрямь понимают... А потом Сириус рассказал Снейпу, как пробраться к волку, и из-за этого двое людей рисковали жизнями, а Ремус едва не стал... едва не стал чудовищем... Предательство — вот что это было такое; такой же нож в спину, как тот укус, что превратил его в монстра. Поскольку из-за Сириуса он едва не стал монстром не только телом, но и душой.

Но сейчас Ремус осознал: это он, он сам делал из себя чудовище — всякий раз, как выбирался побегать с друзьями вокруг школы, наплевав на все меры предосторожности, которые должны были защищать их всех — как других студентов, так и его самого. Да, если бы он кого-то укусил или покалечил, то и сам не захотел бы после этого жить — но сделанного это бы не воротило.

Как и не изменило бы того, кем он стал.

А может, это он сам во всем и виноват — в том, что Джеймс и Сириус не понимали, и даже в том, что Сириус покушался на жизнь Снейпа... Если оборотень так беспечно относится к своему внутреннему зверю — проявляет легкомыслие не на словах, а на деле — то чего можно ждать от его ближайших друзей?

Какая ирония: он ведь только сейчас осознал эту непомерную, душераздирающую правду; стал незрячим — и наконец-то прозрел. Помнится, у какой-то героини, когда ее настигло такое же откровение, вырвалось что-то вроде: "Вот когда мне довелось в себе разобраться".* Как же Ремус теперь ее понимал...

Он повернул голову — как ему казалось, в сторону Снейпа. Просто поразительно... сейчас, когда Ремус не видел стоявшего перед ним человека, он никак не мог избавиться от ощущения, что разговаривает с совершеннейшим незнакомцем — хоть и знал на каком-то глубинном уровне, что это все-таки Снейп. Кто еще мог так много о них разузнать? Кому еще есть до них дело — пусть и из ненависти, а не симпатии?

— Так что я должен пообещать, Снейп?

Непонятно почему, тот заговорил только после паузы.

— Скажи Дамблдору, — произнес он негромко, — что текущие меры предосторожности тебя не устраивают. Если хочешь, сошлись на меня; скажи, что мы пришли к такому соглашению — я поддержу эту версию.

— Хорошо, — от всей души согласился Ремус. — Ужесточить меры безопасности — будет сделано. Что-нибудь еще?

Судя по голосу, Снейп приподнял брови:

— Предлагаешь продолжить список?

— Укуси я тебя тогда — я бы умер, — тихо сказал Ремус. — И не только тебя — вообще кого угодно. Не в смысле, что меня бы тогда казнили... если бы я кого-то укусил, то потерял бы себя. Это был бы уже не я... или буду. Если что-то такое все же случится. Я... — он помедлил — не потому, что не хотел говорить; просто не знал, как выразить свои чувства словами, — я поступил ужасно глупо. Мне очень жаль. Да, знаю, это ничего не меняет, но я все равно сожалею.

К вящему его удивлению, Снейп снова ответил не сразу.

— Твоя глупость еще никого не убила, Люпин. Не все могут сказать о себе то же самое.

У Ремуса заколотилось сердце. В этих словах прозвучала такая горечь — следовало ли понимать, что...

Но нет. Он не станет спрашивать. Иногда меньше знаешь — крепче спишь.

— Я и не хочу убивать, — он моргнул, незряче уставившись в ту сторону, где стоял Снейп. — Спасибо... спасибо тебе.

И снова — тишина.

— Спасибо — мне?..

Ремус неловко пожал плечами, отчего-то остро ощущая свой возраст. Сейчас, когда он только слышал голос, но не видел своего собеседника, интуиция упорно подсказывала, что он говорит отнюдь не с ровесником, а с кем-то намного старше. Вроде Макгонагалл, но с характером, как наждачка.

— Дополнительные меры предосторожности, — повторил Снейп, когда молчание совсем затянулось. — Если понадобится, обратись к Макгонагалл. На директора в молодости сильно повлиял один инцидент, в результате которого он перестал верить в эффективность жесткого контроля. Макгонагалл же отнесется к ситуации со всей серьезностью, особенно если ты ей скажешь, что то место, где ты проводишь полнолуния, кажется тебе не слишком надежным, поскольку какой-нибудь... ретивый сокурсник... может тебя оттуда выпустить — возможно, в надежде, что ты покусаешь кого-нибудь из магглорожденных студентов.

У Ремуса даже челюсть отвисла.

— Что — но... Постой, но ведь никто не знает, что я оборотень! Только ты. Иначе меня бы уже давно вышвырнули из школы, и это в лучшем случае. Если я скажу такое Макгонагалл, разве она не решит, что речь идет о тебе?

— Она не знает, что я знаю. Не считая вас четверых, Дамблдор единственный, кто оказался в курсе той... веселенькой затеи Блэка.

На Ремуса накатил стыд.

— Он пытался меня защитить... Дамблдор, я имею в виду.

А вот чего пытался добиться Сириус — он так до сих пор и не понял. Тот никак не объяснил свой поступок, только повторял: "Лунатик, я просто не подумал. Вот честное слово, просто не подумал..."

"И это должно меня утешить?" — спросил тогда Ремус...

— Вне всяких сомнений, — совершенно ледяным тоном согласился Снейп.

— Я... должен признаться, что не очень-то умею лгать, — поколебавшись, сказал Ремус. — И совершенно теряюсь, как только мне начинают задавать вопросы.

— Кто бы мог подумать, — сухо откликнулся Снейп. — Однако если это не очередной приступ самоуничижения, советую разбавлять свои слова правдой.

— Значит, я скажу Дамблдору, что мы все обсудили? И... про нашу договоренность, да?..

— Как хочешь. Кроме того, я бы мог... — ему невольно представилось, как собеседник лениво рассматривает собственные ногти, — ...готовить для тебя Аконитовое зелье. То самое, о котором я упоминал. Да, общества друзей ты лишишься, и потеря тяжело скажется на твоем звере, но он по-прежнему будет меньше буйствовать.

— Я... — голова отчаянно кружилась; он не слишком-то хотел пить то, что сварит для него Снейп, особенно если тот потребует подписать информированное согласие на прием экспериментального зелья, которое способно...

— Стоп, — он резко выпрямился, — а с чего ты вдруг решил, что друзья как-то влияют на мое состояние? Тебе же неоткуда было об этом узнать!

— Всего лишь логичное предположение, Люпин, — так гладко и без запинки ответил тот, что чутье невольно зашептало: он умен и прекрасный лжец — не он ли только что тебя учил, как лучше скрывать правду?.. — Раз вы бродите по окрестностям школы вчетвером, и никто еще не умер, напрашивается вывод, что до сих пор им удавалось хотя бы отчасти тебя контролировать.

— Ну да, так оно и есть — но ты явно о чем-то умалчиваешь...

— Как это по-гриффиндорски, — вздохнул Снейп. — Разумеется, да; с чего ты вообще взял, что я все тебе выложу?

Ремусу до боли захотелось хоть как-то укоротить хвост этой самодовольной скотине. Но если ты хочешь от кого-то одолжения — изволь смиренно склонить голову и задрать лапки кверху. В итоге он закатил глаза (по-прежнему незрячие) и сказал:

— Да я и сам себе поражаюсь. Ну, теперь-то ты меня вылечишь?

— Да.

А потом что-то слабо зашуршало, и Ремус снова занервничал.

— А глаза лучше закрыть или открыть? — спросил он, пытаясь взять себя в руки... очень хотелось поежиться или вцепиться в простыню, но это бы выглядело совсем уж жалко.

— Возможно, ты не захочешь их открывать — хотя бы для того, чтобы избежать неприятных ощущений, когда зрение к тебе вернется. Не отвлекай меня больше, Люпин.

И Снейп негромко заговорил — голос шелестел в ушах, бесконечный, неумолчный, тянулся монотонным речитативом... Ремус не узнавал язык — может, англосаксонский? — и слова текли мимо, как вода; потом его обожгло, точно колючим ветром, и новый порыв растрепал волосы, а кожу неприятно защипало... Лицо стянула какая-то субстанция — она забивалась в рот и нос, облепляла удушающей пленкой, и Ремус распахнул глаза — мелькнула паническая мысль: "Так и есть, он решил меня убить..."

...а потом темнота развеялась, и эта штука на лице тоже... что-то засосало их в себя, словно пылесос — бумажную салфетку... в глазах взорвался свет, заплясал тупыми иголочками; Ремус выругался и закрылся от него руками...

— Я же предупреждал, Люпин.

Он протер глаза. Медленно их разлепил. Прищурившись, оглядел больничное крыло... полумгла, испещренная кляксами теней — только-только забрезжил рассвет... моргнув, он повернул голову и посмотрел налево, на Снейпа, который...

— Боже милостивый, — всполошился Ремус, — это Джеймс и Сириус, да? Что они с тобой сделали?

— Ничего, — Снейп разговаривал своим обычным голосом, но по лицу его разливалась восковая бледность, как у мертвеца, а под запавшими глазами залегла синева, и он казался старше своего возраста — черты заострились, кожа обтягивала каждую косточку...

— Твой вид... настораживает. Тебе бы... слушай, тебе бы и правда лучше отменить свое заглушающее заклинание — или что ты там наложил, чтобы Помфри не помешала — и позвать ее...

— Она мне ничем не поможет, — Снейп убрал свою палочку. — Если твои глаза функционируют, как обычно — то бишь куда лучше мозгов, — то я пойду.

— Хорошо, — Ремус не стал развивать эту тему. — Да, с ними все в порядке. Спасибо тебе. Большое спасибо. Я... но ты уверен, что Джеймс и Сириус...

— Они совершенно точно ни при чем, — в левом глазу Снейпа словно замерцал огонек. — Вчера я обеспечил их занятием до глубокой ночи. Отработка у профессора Макгонагалл.

Ремус не знал, что на это ответить. В груди бурлил какой-то странный смех — то ли от изумления, то ли от беспомощности...

— Ах ты... — нет, это бесполезно; он сдается.

— У меня были дела, — безучастно пояснил собеседник. — А они мешались под ногами. И кстати: можешь не переживать, что твои приятели будут активно настаивать на вашем ежемесячном моционе. Как оказалось, в отдел магического правопорядка вчера была подана жалоба — на незаконные действия трех несовершеннолетних незарегистрированных анимагов. Не помню, какое наказание предусмотрено за это правонарушение, но сомневаюсь, что они ограничатся неделей отработок.

И он усмехнулся прямо в лицо обомлевшему Ремусу; мелькнула улыбка сытого злорадства, тонкая и отточенная, как серп, и Снейп выскользнул из лазарета — словно тень, которую унес ветер.

* * *

Лили проснулась. Сощурилась, вглядываясь в красноватый полумрак под балдахином, и прислушалась к разбудившим ее невнятным звукам. Сквозь задернутый полог, пятнистый от утреннего солнца, доносились голоса ее соседок по спальне... Фелисити, Мэри, Корделия... "Господи, какие же они трещотки", — вспыхнуло в голове, и Лили вспомнила, что и раньше об этом думала: девчонки всегда устраивали жуткий гвалт, который поднимал ее по утрам. Какой будильник, о чем вы? Кому он нужен, когда есть эта троица, столь рьяно — и шумно, не забудем о шуме — наводящая красоту?..

Она перевернулась на бок, протирая заспанные глаза. Ну что, как сегодня самочувствие?

Просто превосходно.

Она уже давно не чувствовала себя "превосходно". С самого Нового года. А сегодня... да, уже десятое января. И все это время проклятие действовало; она медленно угасала, все глубже и глубже погружаясь в его мерзлоту...

В том вчерашнем трактате говорилось, что, если бы Сев ее не расколдовал, она была бы обречена.

Сев...

И тут на нее волной обрушились воспоминания о вчерашнем вечере — холодные, тяжелые, кристально ясные... Северус вылечил ее от проклятия, которое вытягивало из нее жизнь, а она сбежала и бросила его одного. А потом он прислал записку, что с ним все хорошо, и она на этом успокоилась, закончила мыться и, словно в тумане, побрела спать.

И почему-то утром, на свежую голову, в комнате, где смеялись Мэри и Корделия, а Фелисити бормотала заклинание для завивки ресниц, ей вдруг стало мучительно ясно, как эгоистично и глупо она себя повела прошлым вечером. Это настолько бросалось в глаза, что Лили и сама не понимала: как она могла так поступить? И почему ничего не заметила?

О Боже... Сева надо найти, и поскорее. Он сказал, что все хорошо, и, наверное, даже смог залечить свой порез — но это же явно не то "хорошо", которое и впрямь хорошо. Она удрала и оставила его одного — а ведь сначала протестовала и уверяла, что... внутри все перевернулось от болезненного стыда — уверяла, что любит... Да, за нее говорило проклятие, и да, Северус не поверил ни единому слову — но это одно, и совсем другое — когда спасаешь жизнь лучшему другу, а тот тут же сбегает и бросает тебя одного. Да как она только могла — почему успокоилась, когда получила эту записку?

Нет, с ней точно что-то не так — это же явно не нормально...

Лили села на постели и откинула полог, пинком сбрасывая с себя одеяло; спрыгнула с кровати и поспешила к сундуку, чтобы достать оттуда одежду — тьфу, как же от них все чешется, от этих школьных мантий...

Все разом замолчали — комнату будто накрыло заклятьем тишины, но Лили заметила это только тогда, когда обернулась к соседкам. Те застыли, точно обратились в соляные столпы прямо посреди своего утреннего туалета, и только Фелисити Медоуз безмятежно щелкнула замочком, вдевая в ухо сережку с орлиными перьями.

— Что такое? — озадаченно поинтересовалась Лили, не зная, на кого из них смотреть — на Мэри или на Корделию.

Те переглянулись — их взгляды притянулись друг к другу, как намагниченные, а потом Корделия отложила щетку для волос и изобразила нечто, отдаленно напоминающее улыбку, а Мэри развернулась к зеркалу и демонстративно принялась подкрашивать губы.

— Доброе утро, Лили, — сказала Корделия; на лице ее отражалась такая же наигранная бодрость, какая прозвучала в голосе. — Как... как ты себя чувствуешь?

Ой. Лили попыталась скрыть смущение. Вчера она была сама не своя — кажется, даже вытащила волшебную палочку и пригрозила Мэри, когда та обозвала Сева гадким Пожирателем... Воспоминание обжигало изнутри — смесью стыда и гнева... гнева, который даже сейчас казался абсолютно оправданным.

— Отлично, — честно призналась она. Мэри искоса следила за ее отражением в зеркале — тяжелый, внимательный взгляд, а с лица Корделии не сходила натужная улыбка.

— Да нет же, я хорошо себя чувствую, — чуть громче повторила Лили. — Меня вылечили, теперь я совершенно здорова.

— Гарантируешь? — пробормотала Фелисити. Лили не знала, чего ей больше хочется: то ли сердито уставиться на соседку, то ли просто ее проигнорировать, и в конце концов остановилась на втором. Да, это взрослое поведение... уж точно более взрослое, чем выходка Фелисити!

— На все сто, — лаконично ответила она, стянула с себя ночную сорочку и принялась застегивать лифчик и надевать носки. Девчонки снова закопошились, зашуршали, продолжая собираться, но Мэри и Корделия теперь переговаривались исключительно шепотом. Лили старательно их не замечала — ей хватало и собственных забот, особенно с учетом... О Боже, что у нее на голове? Тьфу...

Соседки не стали ее дожидаться — так и ушли втроем; правда, Корделия нерешительно проговорила: "Увидимся за завтраком", — Лили вымучила ответную улыбку, которая получилась такой же фальшивой, как и та, что была адресована ей.

Последний взгляд в зеркало — и она наконец сдалась. Да, повторять свое "я совершенно здорова" сегодня придется добрую сотню раз, и да, разгром на голове убедительности ее словам не добавит, но заморачиваться с прической все равно не хотелось. Хотелось только одного — найти Северуса. А ему плевать, какие у нее волосы.

Подхватив свою сумку со школьными принадлежностями, она шагнула на лестницу, ведущую в гриффиндорскую гостиную, и уже спустилась примерно до середины — но тут сработал сигнал тревоги. Клаксон пронзительно заверещал, ступеньки под ногами выпрямились, сливаясь в единую ленту, и превратились в гладкий спуск. Вскрикнув, Лили шлепнулась на задницу, ударилась о камень и заскользила вниз... целых три витка лестницы, а потом она врезалась — чего уж точно не ожидала!..

...в Джеймса.

Внутри стало пусто — словно чье-то заклинание разом испарило все ее внутренности.

Это была их первая встреча — теперь, когда проклятия не было, и мир не затуманивала пелена безразличия... Она впервые по-настоящему увидела Джеймса — услышала его, увидела и услышала их всех... взрыв хохота неподалеку — это Сириус, но и остальные тоже смеялись, а кто-то даже дал петуха... Ее переполняли эмоции — слишком много всего, слишком одновременно; будто в той передаче о цунами, которую показывали по телевизору — когда океан затопил дома и машины, разрушил их и разбросал одним ударом волны, а потом подхватил обломки и покатился дальше, неотвратимый и неостановимый...

Ее сумка — она повисла на шее у Джеймса, петлей захлестнув шею... Бессмысленная мелочь, но Лили отчаянно в ней нуждалась; сосредоточилась на ней изо всех сил, словно этот пустяк — единственное, что отделяло ее от безумия. Не исключено, что это и впрямь было так... как в Коукворте, в доме ее родителей; она тогда проснулась, и в ушах стояла тишина — все смолкло, Гарри больше не кричал, и в голове вдруг возникла мысль: мне надо почистить зубы. Я в пижаме, и мне надо почистить зубы.

А сейчас ей было нужно отцепить свою сумку от Джеймса.

— Эванс? — у него перехватило дыхание — то ли Лили перестаралась и слишком сильно рванула за лямку, то ли Джеймса так поразил ее сегодняшний вид — ну еще бы, после того вчерашнего кошмара... — Ты уже выздоровела?

В горле успел поселиться ком размером со скумбрию, так что вместо ответа получилось только кивнуть. Они оба дернули за сумку — одновременно, и умудрились сшибить с Джеймса очки; он нагнулся за ними, и Лили заметила Сириуса — тот развалился с каким-то ветхим фолиантом в красном кресле у камина. Сириус — и с книгой? У Лили голова пошла кругом; может, она действительно сошла с ума?

Нет, надо было выметаться отсюда, и поскорее; мысль зудела, словно комариный укус: прочь отсюда, прочь отсюда, прочь отсюда... Расталкивая толпу, Лили поспешила к выходу, но у самой двери ее схватили за руку — Джеймс! — и душа провалилась в пятки.

— Эванс? — на нее уставилось встревоженные глаза, брови приподнялись над очками... "Лили, это он! Хватай Гарри и беги!.." — это были его последние слова...

Она ударилась в слезы.

— Джеймс! Что ты натворил? — возмутился мелодичный женский голос.

— Ничего! — возразил он в замешательстве. — Эванс, в чем дело?.. Что не так?

— Сохатый... — это был голос Сириуса; Лили ничего не видела из-за слез, но воображение отчетливо дорисовало, как он закатывает глаза. — Когда перед тобой плачет девчонка, полагается не стоять столбом, а начинать ее утешать.

Джеймс осторожно похлопал ее по плечу — она зашлась всхлипом и уронила лицо в ладони. Кто-то пытался ее успокоить — девичий голос шептал что-то участливое...

— Ничего-то ты не умеешь, — произнес Сириус и, судя по звукам, поднялся с кресла и подошел ближе — а потом вдруг приобнял Лили за плечи одной рукой и слегка погладил чуть выше локтя; она настолько этого не ожидала, что даже отняла от лица ладони.

— Вот так это делается, — и с этими словами Сириус подтолкнул ее навстречу Джеймсу — они налетели друг на друга, оба пошатнулись, он рефлекторно ее поймал...

— Бродяга!..

Лили стояла к нему вплотную, уткнувшись носом в школьный галстук... Но от Джеймса почему-то не пахло Джеймсовым парфюмом — наверное, еще не начал им пользоваться. Никаких знакомых запахов... лишь ароматы Хогвартса, но не ее Джеймса — ни морковного пюре, ни сливового детского питания, ни ярко-синего одеколона, которым он так щедро поливался по утрам, ни маггловской зубной пасты — Лили всегда держала в ванной небольшой запас... Только шерсть. И школьное мыло.

Странно, но от этой мысли ей наконец-то удалось взять себя в руки — промокнуть глаза, выпрямиться, еще раз утереть слезы; она шмыгнула носом, опасаясь, что из него вот-вот потечет — кто-то протянул ей платок, Лили уже хотела поблагодарить — и только тогда осознала, чья это рука.

Питер. Он даже казался обеспокоенным. Должно быть, она переменилась в лице; Питер зарделся, явно ничего не понимая, и пробормотал:

— Ты... ты как, Эванс?..

— Я... — Джеймс и Питер таращились на нее, не скрываясь, как и все, кто был сейчас в гостиной. А там, у фикуса — неужели это кто-то с Хаффлпаффа?..

— Мне надо идти, — выпалила она, развернулась к закрывавшему выход портрету — Сириус проворно отступил в сторону — и выскочила из комнаты, толкнув картину с такой силой, что Полная Дама едва не вывалилась из рамы.

— Нельзя ли поосторожнее?.. — пронзительно возмутилась та.

— Извините, — выдохнула Лили; споткнулась и едва не упала — сумка за что-то зацепилась...

— Постой же, Эванс!

Одна половина ее души требовала развернуться и кинуться ему на шею, а вторая — ни в коем случае не останавливаться. На нее столько всего навалилось — и отголоски того проклятия, и боль, когда не знаешь, как теперь быть, когда остаешься с этой болью один на один, потому что никто тебя просто не поймет...

Нет. Северус — он понимает.

Лили широко распахнула глаза. Она же собиралась идти искать Сева! Вот дерьмо!

Джеймс схватил ее за руку — и отпустил так поспешно, будто его ударило током.

— Извини — просто я... Слушай, Эванс, повернись ко мне? Пожалуйста?

Несколько вдохов, сделать бесстрастное лицо — и только тогда Лили обернулась. И тут же едва не заплакала снова: его волосы — этот вихор справа, что постоянно не слушался и лез в глаза... На слипшиеся ресницы набежали слезинки; как же хорошо, что она сегодня не стала краситься...

— Извини, — не своим голосом выдавила Лили, — мне надо идти. У меня... назначена встреча.

Да какого черта — что она, директор какой-нибудь?..

— С кем? — немедленно переспросил Джеймс. — Можно, я тебя провожу? Короткой дорогой — я их массу знаю, а заодно бы мы поговорили...

— Н-нет. — Ой, нет, нет, только не это! Идти искать Северуса с Джеймсом на хвосте... это казалось ужасной идеей — по целой тысяче причин. — Спасибо, но я... Мне надо одной, понимаешь? На завтрак я, скорее всего, не попаду, так что...

— Хочешь, покажу, как пробраться на кухню? — в нем вспыхнула надежда, он уже явно строил какие-то планы...

— Я и так знаю, — хрипло сказала она. — Большой натюрморт с фруктами — нужно пощекотать грушу.

На несколько мгновений Джеймс оторопел, но потом в его глазах зажегся странный огонек. Похоже, он был и впрямь впечатлен — и почему-то это только пугало...

— Да, именно так. Не знал, что ты тоже туда пробираешься. Мне казалось, мы бы тебя заметили...

На допрос это не походило, но Лили все равно сказала:

— Нет, я там ни разу не была — просто случайно услышала ваш разговор, — и, сделав вид, что взглянула на часы, добавила: — Слушай, извини, но мне и в самом деле пора...

— Да, конечно, — и с этими словами Джеймс забрал у нее сумку — она даже не успела возразить, только вздрогнула всем телом. — Нечего тебе всякую ерунду таскать. Итак, куда мы направляемся? К Макгонагалл? К Помфри? Ты уже выглядишь гораздо лучше, Эванс, но я не уверен, что тебе и правда лучше. Ты бы лучше...

— Перестань повторять "лучше", — обреченно попросила Лили. — Джеймс, мне и впрямь надо туда одной, так что будь так добр, верни мою сумку, пожалуйста...

Она потянулась вперед — рука задрожала. Джеймс и не подумал ей что-то отдавать.

— А почему одной? — с искренним любопытством поинтересовался он — а затем прищурился: — Погоди-ка — одной... Это все Снейп, да? Его рук дело?

— Что именно? — подбородок вздернулся вверх словно сам по себе.

— Например, то проклятие, от которого ты пострадала, — без запинки отозвался он.

Лили так и застыла — будто от заклинания, превращающего в камень; сузив глаза, уставилась на Джеймса — тот моргнул, но и не подумал отступать.

— Джеймс, давай-ка кое-что проясним, — решительно заявила она. — Да, проклятие на мне было, но его наложил вовсе не Северус. И сейчас я уже здорова, и если ты... вздумаешь ему мстить за то, что он меня якобы проклял, то даже не успеешь договорить "шалость удалась", как загремишь на отработку до конца семестра. Я доступно изъясняюсь?

Но он только сильнее сощурился и спросил воинственно:

— Тогда кто тебя проклял?

— Я бы поставила на Люциуса Малфоя, — дернув за лямку, она забрала у Джеймса свою сумку и надела ее через плечо, не зная, стоило ли вообще ему что-то рассказывать... сомнения кольнули снова — у него округлились глаза, от лица отхлынула кровь... — Извини, но я правда очень спешу, так что...

— С чего это ты с ним вообще встретилась? — требовательно спросил он. — Наверняка это все Снейповы происки!

— Ради всего святого! — она едва не треснула его сумкой по башке, но удержалась и лишь топнула ногой — как самый распоследний подросток. — На Северусе свет клином не сошелся! Существуют и другие люди, знаешь ли! Которые тоже способны на дурные поступки!

— А, значит, ты признаешь, что он дурно поступает! — перебил ее Джеймс; он вел себя, словно Налево или Направо, когда им попадалась мышь. Или как Филч, сцапавший нашалившего студента.

— Да ты и сам ничуть не лучше, — холодно сообщила она. — Может, ты и не в курсе, но мальчишки в шестнадцать — те еще хулиганы.

— Но я же не занимаюсь темной магией! — с жаром возразил он. — И никогда тебя не называл... тем словом. Как ты можешь его защищать, когда он...

— Мы с Северусом смогли договориться, — сквозь зубы процедила Лили. — Ну все, мне уже...

— Как это — договориться? О чем? — настойчиво переспросил Джеймс.

— А вот это тебя не касается! Ни тебя, ни Сириуса Блэка, ни, представь себе, всех остальных! Только Северуса и меня! И не лезь не в свое дело, Джеймс, по-хорошему тебя предупреждаю!

И с этими словами она проскользнула мимо него и помчалась вниз по ступенькам. И снова вспыхнуло воспоминание — вчерашний день, и тот прыжок с лестницы, прямо в объятия Северуса... но на сей раз Джеймс за ней гнаться не стал. Спасибо, Господи, за мелкие чудеса... И ей снова захотелось плакать.

Надо найти Сева — рядом с ним мне сразу полегчает...

Она остановилась на лестничной площадке, но потом заставила себя идти дальше, на случай, если Джеймс все еще на нее смотрел — или даже хуже, решил за ней проследить... Его карта! И плащ-невидимка. Да, ему это раз плюнуть; так же легко, как сказать Северусу гадость — или даже не сказать, а подстроить... странно, кстати, что прошлым вечером Джеймс за ними не увязался — разве что Сев и об этом позаботился...

Сев. Лили брела по коридору, не замечая ничего вокруг, прижимая к сердцу сжатую в кулак руку... Теперь проклятие снято, так ведь? Но ее по-прежнему тянуло к Севу — в полной уверенности, что стоит только его найти, как и все остальное тоже наладится и станет... более сносным.

Но ведь то же самое было с тобой и до проклятия — помнишь?.. Ты цеплялась за него с того самого момента, как узнала, кто он такой.

Да, именно так. А когда она лежала больная, то даже думала, что подождет с поисками нынешнего Джеймса, потому что не сможет без Северуса, просто сойдет без него с ума. И сошла бы — она сама так ему и сказала. В разлуке с Джеймсом и Гарри...

Но сейчас-то Джеймс снова рядом, а ей по-прежнему нужен Северус — иначе она просто спятит. Ну и как теперь быть? Что делать, когда эти двое вцепятся друг другу в глотки? А ведь так оно и будет — вернувшись в прошлое, она словно погрузилась в ворох воспоминаний... Джеймс нападал на него всякий раз, как только оказывался рядом, и перестал это делать лишь на седьмом курсе, а Сев и тогда не остановился... Что ж, по крайней мере, на нынешнюю его версию уже можно было положиться — спокойным характером он по-прежнему не отличался, но хотя бы научился сдержанному поведению. Так что теперь от идеи фикс страдал только один из них — вот только, похоже, сразу за двоих...

Застонав, Лили стукнулась головой о стенку.

— Ай, — проворчала она и полезла в карман за той вчерашней запиской от Северуса. Решила, что попытка не пытка — Джеймсовой волшебной карты у нее все равно не было — и, достав из сумки перо, написала на пергаменте: "Ты где?"

Из оставшегося позади коридора доносились обрывки разговоров — с той лестницы, по которой студенты спускались на завтрак. Лили пошла в другую сторону, по дороге то и дело проверяя листок, и уже успела решить, что ответа так и не дождется — то ли потому, что эта штука работает как-то иначе, то ли потому, что все... совсем плохо... то ли с ней больше не хотят разговаривать... Но тут на пергаменте стали проступать буквы — почерком Сева — словно он выводил их прямо у нее на глазах.

"Восточное крыло, маленькая башенка, восьмой этаж. Пройди через заброшенный коридор — там надо открыть двери".

"Заброшенный коридор? — переспросила она. — Извини, я не так хорошо ориентируюсь в замке, как ты".

"Где ты сейчас?"

"Спустилась из гриффиндорской башни на два этажа".

И дальше ничего; Лили даже подумала, что он, возможно, придет сюда... но потом вгляделась — размытый свет ложился на стены коридора акварельными мазками — и увидела, как сквозь пергамент стали проступать темные линии. Она перевернула листок, и там, на обороте, обнаружилась... карта. План, который Сев набросал специально для нее. Губы дрогнули — как же давно она не улыбалась от чистого сердца...

Лили шла по замку, ориентируясь по нарисованной Севом карте, и воспоминания, как волны, накатывали одно за другим; оживали запахи, ощущения, мысли — все то, что казалось давным-давно позабытым. Во время войны она только встречалась тут с Дамблдором — появлялась через камин и не выходила из безопасного кабинета. Ей всегда казалось, что мозговой центр Хогвартса находится именно там, в директорских апартаментах; что же до его сердца — то здесь она не была с восемнадцати лет.

Тогда, накануне выпускного вечера, Лили точно так же шла по коридорам, и сверху падали снопы солнечного света — будто расплавленные колонны, и вокруг почти никого не было, потому что студенты летом выбирались на улицу, и в голове крутились мысли — что скоро она вернется домой, и что ее настоящий дом на самом деле тут, в Хогвартсе... И что мир за его стенами становился все мрачнее и мрачнее, и впереди ждала неизвестность, а школа завтра заканчивалась — словно демонтировалось и разбиралось все, в чем она привыкла искать опоры.

В заброшенном коридоре пахло пылью и запустением. Лили прошла сквозь магическую завесу — волосы шевельнулись, и кожу защекотало, точно первыми лучами весеннего солнца. На грязном полу оставались следы. Она дошла до конца прохода, распахнула двери и оказалась внутри маленькой башенки — в светлую вышину спиралью уходила череда ступенек; сверяясь по карте, вскарабкалась на три пролета и прошла в какой-то коридорчик, где раньше никогда не бывала. Он оказался очень коротким, всего несколько шагов в длину... и там, где Северус нарисовал дверной проем, была лишь глухая стена.

Лили протянула руку, но нащупала только гладкий и пыльный камень. Значит, это не морок, прикрывающий проход. Неужели она заблудилась?

— Сев? — позвала она и чуть не подпрыгнула до потолка, когда из стены появилась его рука и сграбастала ее за запястье; ругнулась, не выдержав: — Ой, черт!

Теперь на пергаменте было написано: "Иди вперед". Она чуть-чуть повернула руку — их пальцы переплелись, и ладонь Сева дрогнула — а затем он потянул ее на себя. Лили шагнула вперед и зажмурилась, когда проходила сквозь стену, но ощутила лишь покалывание и скользнувший по коже легкий холодок.

А потом открыла глаза, и перед ней стоял Сев. Который, как внезапно оказалось, был лишь немногим ее выше — всего на каких-то несколько дюймов.

Он выглядел страшно изможденным. Волосы висели сосульками, а бескровные губы почти не выделялись на фоне мертвенно-бледной кожи. Глазницы словно затопила тень — но запавшие глаза по-прежнему мерцали, как и всегда, когда его обуревали какие-то эмоции... эмоции, в которых Лили ничего не понимала.

— Сев... — прошептала она — с ужасом, потому что он казался совсем больным... стиснула его ладонь, потянулась, пытаясь прикоснуться к лицу, и он отшатнулся, словно от пощечины... Мгновение — и взял себя в руки, на глазах восстанавливая самоконтроль.

Веки защипало — так внезапно подступили слезы.

— Что же я с тобой сделала... — чуть слышно пробормотала Лили. — Как же ты сказал, что все хорошо, когда на самом деле...

— Бывало и хуже, — хрипло сказал он, но приближаться не стал — так и замер там, куда отступил. — Но это лучше обсуждать не здесь. Нам туда, — и мотнул головой, указывая на дверной проем — Лили поначалу его не заметила, поскольку не могла оторвать взгляд от этого призрака прежнего Северуса.

Проем, как оказалось, маячил у них над головами. На высоте нескольких метров.

— Но как же мы...

— По ступенькам. Не смотри под ноги.

Разумеется, предупреждение было не лишним, и разумеется, она его не послушалась — и, взвизгнув от увиденного, вцепилась в своего провожатого, обнимая его за талию.

— Сев... А где же пол? — умом она понимала, что на чем-то стоит — под подошвами туфель ощущалось твердое — но глаза видели только одно: уходящую вниз бесконечную пустоту. — Ой, божечки...

— Ты гриффиндорка или кто? — он замер в ее объятиях, и каждая мышца в его теле напряглась, как струна. Лили знала, что ему так неудобно, что надо разжать руки, но почему-то не могла это сделать. Посмотрела вверх, прямо в лицо Севу — она стояла к нему ближе, чем обычно, и на память опять пришел вчерашний вечер, и тот взгляд, ниточкой протянувшийся над заиндевевшей травой... Как и в тот раз, между ними словно возникла незримая связь... но не легилименция — никакого характерного наплыва воспоминаний, они просто смотрели друг на друга... Должно быть, он закрылся окклюменцией.

— Возможно, некоторые способности достаются не всем. Мне так явно недодали таланта так запросто расхаживать по невидимым полам.

— Или же это вообще слизеринская черта, — он применил какие-то чары, и под ногами из ничего соткалась золотистая сияющая дорожка, чуть дальше переходящая в ступеньки. — Ну что, так ты уже в обморок не грохнешься?

— А можно я прикинусь ребенком и хотя бы возьму тебя за руку?

Лили показалось — она что-то такое заметила; словно в его глазах на какой-то миг появилось нечто и тут же потухло, так что она даже толком не поняла... В общем, что бы это ни было, оно уже пропало.

— Я не дам тебе упасть, Лили, — сказал он бесстрастно.

— Знаю. Именно поэтому я за тебя и держусь, — она крепче стиснула его ладонь.

И снова что-то дрогнуло — будто у него на лице дернулся мускул. А затем Северус отвернулся, втянул голову в плечи и повел Лили за собой по светящимся ступенькам. Наверху он отменил свои чары — сияние померкло, и лестница растворилась в воздухе — и подтолкнул свою спутницу вперед. Это больше всего походило на альков, но напротив входа у него была не стена, а широкое незастекленное окно старинного типа. Похоже, Северус обустроил тут себе пристанище: на полу лежал соломенный тюфяк, рядом возвышалась стопка книг и стояла банка...

— Это что, мои звездочки? — полюбопытствовала Лили.

Она в жизни не видела, чтобы кто-то так быстро реагировал. Банка была на месте — и вдруг исчезла... Манящие чары, должно быть; Северус ее призвал и заталкивал в карман мантии, весь белый от ярости.

— Я их сохранил, — процедил он сквозь зубы.

Лили растерялась, совершенно не представляя, как теперь себя вести. Хотела к нему прикоснуться, но побоялась, что он может... взорваться или что-то вроде этого. Так что она подошла к окну и посмотрела вниз — на озеро, которое казалось посеребренным, на шпили замка в ледяных чешуйках, на вставшие цепью холмы — выпавший снег одеялом укутывал темную зелень... Белое, серое, темное — единственные оттенки; словно этот мир не знал других красок, такой холодный, суровый и беспощадный в своей красоте.

— Северус, — произнесла она — его имя паром срывалось с губ, туманило утренний воздух, — здесь ведь запросто можно замерзнуть.

— Ночью со звездочками было нормально, — он протянул ей банку — так резко, что движение напоминало выпад. — Возьми, если озябла.

Она покачала головой.

— Я себе еще сделаю, — и в подтверждение своих слов достала палочку и отправила призванные огоньки в наколдованный для них сосуд. — А эти пусть будут тебе... если ты еще тут задержишься?..

— В слизеринском дортуаре нынче небезопасно, — отвечал Сев — отрывисто и вместе с тем таким тоном, словно ему все это порядком наскучило.

— Что?! — Лили отпрянула от окна. — Как это — небезопасно? — внутри пробудилась мрачная уверенность. — Это... о Боже, это все из-за того, что ты пропустил ту встречу с Сам-Знаешь-Кем?

— Нет — из-за того, что слизеринцы своего не упустят, — бесстрастно сказал он. — Тебе не стоит об этом беспокоиться.

— Ага, ну разумеется, — она дышала часто и прерывисто — в воздух поднимались облачка пара. — Конечно, мне не стоит беспокоиться — неважно, что ты ночуешь тут, как бездомный, потому что в спальне слишком опасно! Какая мне разница, что за тобой теперь охотится весь Слизерин — из-за того, что ты сделал по моей просьбе! С чего бы это мне волноваться?

— Вот именно — с чего бы? — его голос стал холодным и колким — как растрескавшийся лед на крышах. — С учетом твоей замечательной привычки умывать руки, как только я становлюсь неудобным, я, разумеется, предположил, что и в нынешних обстоятельствах повторится то же самое.

От лица разом отхлынула кровь — и тепло тоже, они словно вытекли из нее и исчезли непонятно куда... внутри стало зябко и пусто, и язык словно прилип к гортани. А потом она увидела лицо Сева — открытое, как оголенный нерв, искреннее и безжалостное — и оно намертво впечаталось в память, продолжало стоять перед глазами, даже когда он отвернулся, и плечи его поникли.

— Приношу свои извинения, — произнес он жестко и резко. — Забудь ко всем хуям все, что я тут нес. Я... не вполне... в общем, просто забудь.

— Да уж, хорошенькое дело, — Лили была просто ошеломлена. — "Забудь и не беспокойся". Задачка проще не придумаешь. Сев... — услышав свое имя, он вздрогнул, и она вслед за ним. — Я... это насчет вчерашнего вечера. Мне ужасно, ужасно жаль, я вовсе не собиралась оттуда сбегать, мне так хочется все загладить... это очень... это было очень жестоко, мне и правда ужасно жаль...

— Я предупреждал, что так оно и случится, — сказал Северус, по-прежнему стоя к ней спиной. — Это неважно.

— Нет, важно! Слушай, Сев, ты ведь можешь со мной не притворяться...

Он так и не обернулся. Только молчал — и, похоже, даже затаил дыхание.

— Тебе лучше уйти, — промолвил он наконец — надтреснутый голос, казалось, вот-вот сломается. — И попытаться жить как обычно. Так всем будет легче.

У Лили опустились плечи. Нет, так от него точно ничего не добиться — особенно сейчас, когда он в таком состоянии... Придется подождать и повторить попытку.

— Хорошо, — неохотно согласилась она. — Что ж, тогда пошли... — и поправила сумку на плече — просто так, чтобы чем-то занять руки.

— Я сказал "ты", а не "мы".

— Как — ты остаешься?.. Сев, но тут же такая холодрыга!

Ей бы стоило прикусить язык, подумала Лили. Вся эта забота сейчас только выводила его из себя.

— Я уже вырос, Лили, — прорычал Северус. — Я говорил, что намерен остаться тут, и именно так я и сделаю!..

— А может, и мне тогда тоже остаться? — она хотела сказать это спокойным и дружелюбным тоном, но вышла только глухая угроза.

— А может, тебе просто сделать, как говорят, и свалить отсюда нахрен? Ты уже выздоровела; иди вон, поиграй с Мародерами, пока эти горе-спасатели всю школу к чертям не расфигачили.

На его лице застыла ненависть — точно лед, тонкой корочкой покрывающий пруд. Лили хотелось рвать на себе волосы, но она сдержалась и запихнула свое раздражение куда подальше. Северусу было плохо — опять — из-за ее вчерашнего поступка, хотя она и обещала, что больше никогда не причинит ему боли. Это по ее вине он теперь глядит волком, и не мешать ненавидеть — самое меньшее, что она может для него сделать.

Самое меньшее...

— Ладно. Я ухожу, — никакой реакции; его ненависть не затухала, но и не вспыхивала ярче. — Но только потому, что ты уже в окошко готов от меня сигануть.

В голову неожиданно пришла идея, и Лили повернулась к стрельчатому проему и выглянула наружу, пытаясь запомнить расположение башенки. С Сева бы сталось зачаровать это место от гостей (и от нее в том числе), но, возможно, получится залететь в окошко... или хотя бы подняться на крышу и оттуда ему покричать...

— Что ты делаешь? — холодно поинтересовался Северус.

— Видом любуюсь, — отвечала она тоном полнейшей невинности. — Там такая красота, вот я и решила взглянуть еще разочек.

— Ты что-то задумала, — его голос совершенно заледенел. — Что прямо-таки бросается в глаза — ни малейшего понятия о скрытности. Если ты собралась влететь сюда через окно, то я уже успел принять меры. Потому что прекрасно помню, — он оскалил плотно стиснутые зубы в подобии улыбки, — этот талант твоего супруга. Все его увлечения: квиддич, бег вдогонку за славой, шуточки, как у недоразвитого, как и... ах нет, кажется, это все. Других достоинств за ним как-то не припоминаю.

— Сев... — это вышло слишком пискляво, хоть Лили и пыталась держать себя в руках.

— Что, я разве что-то упустил?

— Все, я уже ухожу, — ломким голосом сказала она, судорожно стиснув в кулаке лямку своей сумки. — Но все равно вернусь, чтобы тебя проведать.

Потребовалось немалое усилие воли, чтобы заставить себя пройти мимо. Остановившись перед дверным проемом, Лили мельком глянула вниз, в этот провал в пустоту, на дне которого клубились густые тени, мешавшие рассмотреть пол — сколько бы там до него ни оставалось. Вдохнув поглубже, она уставилась прямо перед собой и уже примерилась шагнуть на платформу, умом прекрасно понимая, что она там есть, хотя и невидимая...

Боковое зрение уловило какое-то сияние, и Лили взглянула под ноги. Северус опять подсветил ступеньки, чтобы она видела, куда ступать.

Сердце ее затрепетало; она крутанулась на месте, но Сев по-прежнему стоял лицом к окну — напряженный, неподвижный и, кажется, почти... несчастный.

— Спасибо, — хотя он так и не обернулся, Лили все равно его поблагодарила; голос ее задрожал.

Она спускалась по мерцающим ступенькам — и дальше, по той винтовой лестнице внутри башенки, и никак не могла избавиться от застрявшего в горле тяжелого и сухого кома, и все время думала, что именно за это так и ненавидит Темные искусства. Которые, возможно, сами по себе и не были злом — и не виноваты были в том, что люди их использовали во зло — но даже тех, кого эта магия не могла свести с ума, она оставляла с разбитым сердцем: подбирать осколки и заново себя из них склеивать.

* Речь идет о "Гордости и предубеждении" Джейн Остин (прим. перев.)

Глава 18

Ремус переодевался в школьную мантию, маясь от жесточайшего уныния. Он уже успел надавать себе мысленных пинков за ту идиотскую надежду, что все вдруг резко исправится, как только к нему вернется зрение. Да, Снейп помог ему прозреть, — как в прямом, так и в переносном смысле слова, — и теперь Ремус был сам себе противен, и терзался от угрызений совести, и вдобавок обзавелся целой кучей новых поводов для беспокойства.

Временно отложив самобичевание, он задумался над тем, почему этот хитрый ублюдок вообще решил стребовать с него какое-то обещание. Это что, было сделано для большего правдоподобия? И только-то? Должно быть, тот с самого начала задумал добиться их отчисления, но хотел, чтобы он, Ремус, успел прочувствовать потерю, потом уверился, что останется без друзей только по полнолуниям, и вот тогда-то Снейп эдак небрежно и добавил: ах да, их все-таки вышвырнут из школы, я об этом позаботился. Воистину, это был мастерский удар, который разом и оглушал жертву, и выбивал у нее почву из-под ног.

Но, положа руку на сердце, Ремус все равно понимал, что, несмотря на этот гнусный поступок, кое в чем Снейп не ошибся. В том, что касалось их ежемесячных прогулок. Кажется, мама как-то раз рассказывала о маггловских законах: что если ты держишь тигра на заднем дворе, и он сожрет того, кто забредет к нему в клетку, то виноватым признают именно тебя. Преступная неосторожность — что-то вроде этого... Потому, что ты не поставил вокруг заднего двора хорошую ограду, но прежде всего — потому, что это ты тот идиот, кто вздумал посадить в клетку тигра.

Натягивая на ногу носок, Ремус впервые удивился: отчего же Дамблдор не нашел для его превращений новое место, когда стало ясно, что о старом прознал Снейп? Да, на хижину наложили новые чары, но ничего такого, с чем бы не справился превратившийся в крысу волшебник, если подберется с нужной стороны... Защита не позволяла выбраться оборотню и не впускала к нему студентов, и взрослые решили, что этого будет довольно.

Запустив пальцы в свою шевелюру, Ремус согнулся пополам и уперся локтями в колени. Внутри у него все переворачивалось.

На душе было до невозможности гадко. Даже если бы они и впрямь хотели кому-то зла — ему и тогда, наверное, было бы лишь немногим хуже.

Но все-таки, а Снейпу-то какое до этого дело? Или он просто мстил, поскольку вынужден был помалкивать, что Ремус — оборотень, который едва его не покусал, иначе его самого бы исключили?.. Но сейчас, спустя год, он исхитрился подстроить своим недругам почти столь же грандиозную подлянку. Три незарегистрированных анимага, неправомерное применение магии несовершеннолетними — да, вляпались капитально, что и говорить. Будет скандал, и тогда Ремус останется без друзей, потеряет тех, кто не давал ему сойти с ума — и не только в полнолуние...

И что бы там Снейп ни говорил, как бы ни настаивал, что не получит особого удовольствия, если Ремуса накажут, со всей четверкой Мародеров он расправился прямо-таки виртуозно. Как говорится — снимаю шляпу.

Такая изобретательность, надо признать, стала для Ремуса полным сюрпризом. Несмотря на всю свою любовь к многоходовым комбинациям, Снейпу обычно не хватало самообладания, чтобы довести их до конца. Он всегда терял голову уже на третьем-четвертом шаге.

Но не на этот раз. От его последнего плана прямо-таки разило выдержкой и холодным расчетом.

Ну и что теперь, спрашивается, делать? Ремус не знал. Кому-то рассказать? Но это означает кого-нибудь подставить. Если все выложить Джеймсу или Сириусу, то участь Снейпа будет просто ужасна, а если учителям — то это почти то же самое, что сознаться властям. И даже Дамблдору ничего не расскажешь, иначе у них у всех будут крупные неприятности. А на то, чтобы переиграть Снейпа в одиночку, у Ремуса просто не хватило бы мозгов. И еще — он не знал, что случится с Джеймсом, Сириусом и Питером, если их...

Библиотека. Ну конечно же. Да, он не знал, какая ответственность грозит незарегистрированным анимагам, но вполне мог выяснить. В библиотеке был реестр анимагов, и Макгонагалл, помнится, подчеркивала, что нарушителей ждало наказание. Но какое именно, никто из них четверых так и не поинтересовался — потому что думали, что никогда не попадутся, и считали себя самыми умными...

Переждав новый приступ самобичевания, Ремус взглянул на часы. До первого занятия оставалось еще двадцать минут — если поспешить, то вполне можно успеть в библиотеку.

Вскочив на ноги, он схватил свою школьную сумку и понесся к дверям.

— До свидания! — на бегу выпалил Ремус — мадам Помфри как раз заполняла вязкой зеленой жидкостью флакончики из-под костероста. — И большое вам спасибо!

Выскочив из лазарета, он на всех парах завернул за угол... и там со всей дури в кого-то врезался — в какого-то ни в чем не повинного беднягу, который просто торопился в противоположном направлении. Они полетели вниз — оба, и столкнулись с немилосердно каменным полом. У Ремуса аж искры из глаз посыпались; вокруг все плыло и двоилось, и больше всего хотелось валяться амебой, но это было бы полным свинством. Если ты кого-то ушиб, надо действовать, а не просто стенать и хвататься за голову.

— Извините... пожалуйста, извините... — выдохнул Ремус.

— Ремус? — удивился женский голос.

Глаза наконец-то перестали вылезать из орбит, и он мигнул. Как и Лили — та тоже смаргивала плывущую перед глазами рябь и пыталась сесть, но мешал кавардак из перекрутившихся мантий и школьных сумок. До сих пор слишком бледная — словно после гриппа, — она выглядела уже гораздо лучше, чем в их последнюю встречу. Помфри упоминала, что Лили уже выписали, и обеспокоенный Ремус завалил медсестру вопросами, на которые та отказалась отвечать — лишь сообщила твердым голосом, что "никому не рассказывает подробности о своих пациентах — а теперь лежите смирно, мистер Люпин, и дайте мне сосредоточиться".

— Зато можно не спрашивать — теперь я точно знаю, что ты уже на ногах, — сказала Лили, держась за лоб. — Был, по крайней мере...

— Прости, пожалуйста! — поморщившись, он выбрался из-под вороха всего лишнего, снова скривился и протянул Лили руку — та поднялась со столь же выразительной гримасой. Ну и поросенок ты все-таки — носишься тут, как угорелый, сбиваешь с ног больных девчонок... — Я пытался успеть в библиотеку.

— Не знала, что кто-то может так соскучиться по книгам всего через полдня разлуки.

Замечание было в духе Лили и даже сопровождалось улыбкой — вот только обозвать ее "неестественной" означало сделать ей комплимент. Уместнее всего эта гримаса смотрелась бы на портрете где-нибудь в галерее кубистов.

— Тебе больно? — встревожился Ремус. — То есть конечно же больно, но все совсем плохо, да?..

— Да ладно, бывало и хуже, — произнесла она, рассеянно потирая бедро. — Сегодня утром, например, когда Дж... — ее лицо внезапно напряглось, — Поттер превратил лестницу в скользкую горку, а я как раз на ней стояла.

— Извини, пожалуйста, — вздохнул Ремус.

— Да ты-то тут при чем?.. И кроме того, он ведь на самом деле не нарочно — просто так переволновался за мое здоровье, что забыл и попытался ко мне подняться.

— Сдружись с Джеймсом и Сириусом — и тоже обзаведешься привычкой извиняться перед всеми, с кем они разговаривали. Да, и прости, что пополнил твою коллекцию синяков.

— Ничего, тут недалеко до больничного крыла, — на этот раз улыбка у нее вышла бледная, точно тени в пасмурный день, но куда более искренняя, чем тот прошлый закос под кубистов. — Но я, кажется, мешаю твоему страстному воссоединению с библиотекой?..

— Она может и подождать, — пожал плечами Ремус.

— Выходит, ты не так уж по ней и соскучился?

— Макгонагалл задавала домашнее задание, — сымпровизировал он, а потом вспомнил тот совет Снейпа по возможности разбавлять вымысел правдой — и да, вся ирония ситуации от него при этом не ускользнула — и добавил: — Сириус вчера обещал мне кое-что занести, но они с Джеймсом угодили на отработку.

Лили ничуть не удивилась.

— Ну, Макгонагалл их знает как облупленных. И что ты ничего не видел — наверняка же сделает для тебя исключение.

— Угу, если б я умер, то еще может быть. А так — спасибо, но проверять как-то не тянет.

На губах Лили снова мелькнула та бледная улыбка.

— Хочешь — пойдем на трансфигурацию вместе, и я поработаю твоим алиби. Макгонагалл — декан Гриффиндора; наверняка она оценит галантность — что ты не оставил в беде пострадавшую даму, чтобы успеть с домашним заданием.

— Ладно, — согласился Ремус. — Ловлю тебя на слове. Только если она на нас воззрится горгоной — то чур, я за тебя спрячусь.

— И куда только делась гриффиндорская галантность? — со сдавленным смешком сказала Лили.

— Пошла смахивать с твоего плеча вон тот клок пыли, — с этими словами он отряхнул с ее мантии грязь, а потом они подняли свои сумки, синхронно поморщились — ушибы откликнулись болью — и зашагали на занятие по чарам.

— Как же я рада, что ты снова можешь видеть, — промолвила Лили. Она слегка сутулилась и шла, скрестив на груди руки, будто пыталась казаться незаметнее. — Это была мадам Помфри, да? В последний момент все же придумала, как тебя вылечить?

— Вообще-то... вообще-то это была не совсем она, — Ремус не знал, что делать: промолчать или все-таки ей рассказать. Возможно, именно эту цель Снейп на самом деле и преследовал — хотел завоевать благосклонность Лили. Хотя было бы куда как логичнее, если бы он так поступил в позапрошлом семестре, когда она перестала с ним разговаривать — сейчас-то у них все, кажется, и без того неплохо. И кроме того, если Снейп сообразил, что Лили куда лучше относится к тем, кто лечит людей от темных проклятий, чем к тем, кто их накладывает, то он и впрямь здорово изменился... во всем, кроме планов на тему "отомсти своим врагам и добейся их отчисления".

— Слушай, а ты точно здоров? — привлекая внимание Ремуса, Лили помахала перед ним рукой, и ему невольно пришло в голову, что она тоже кажется уставшей — как и Снейп. Не настолько, конечно, измученной, но тот своим видом и большинство покойников заткнул бы за пояс. Может, она поэтому выглядела такой грустной и рассеянной? Потому что Снейп и на ногах непонятно как держался? Боялась, что он вот-вот свалится и испустит дух...

— Да нет, со мной и правда все в порядке, — заверил Ремус. — Вот только... на самом деле меня вылечил Снейп. Мои глаза, я имею в виду.

Ее черты ничего не выражали — ему даже на мгновение померещилось, что ее вылечили от проклятия, но заразили амнезией.

— Тебя вылечил... Северус.

Он кивнул, стараясь не пялиться в открытую — так быстро на ее лице сменялись эмоции.

— Северус Снейп?

— Вряд ли у него есть тезки, — откровенно сказал Ремус.

— Ну да, я всего лишь... но когда?

— Сегодня утром. Он пришел в больничное крыло — рано, еще до рассвета... не знаю, чем он там таким занимался, но видок у него был — краше в гроб кладут... Что, что такое? — всполошился Ремус — Лили резко побледнела, словно ее ударили. Горло ее напряглось — она несколько раз сглотнула, а потом наконец выдавила:

— Он меня исцелил. От проклятия. Из-за которого... я себя так вела.

— О Боже, — Ремус был поражен до глубины души — возможно, даже невольно вытаращил на нее глаза. На лице Лили отразилась такая мука, что он заставил себя заговорить: — Так значит, в этом все дело? Снейп перевоспитался и решил заделаться целителем?

— Что? — боль сменилась растерянностью. — В каком смысле? Я не понимаю.

— Ну, — Ремус и сам слегка растерялся, — ты же с ним вроде как помирилась... — Лили нахмурила брови, и он поспешно добавил: — Я не спрашиваю, почему... в смысле, не требую от тебя отчета — ты его лучше всех знаешь, и если ты решила... — она цепенела с каждым словом — похоже, он опять ляпнул что-то не то, как и тогда, в кабинете Дамблдора... — Разумеется, это не мое дело, что ты там решила. Я лишь... понимаешь, люди — существа любопытные. То, что ты снова дружишь со Снейпом... ну, это как если бы ты вдруг начала встречаться с Джеймсом. Привлекает много внимания, я имею в виду.

Она прикрыла ладонью глаза.

— Да, это так — это именно так... — приглушенно сказала Лили с какой-то непонятной интонацией. Потом убрала руку от лица и процедила сквозь стиснутые зубы: — Что ж им всем так неймется влезть не в свое дело?

— Живется слишком скучно, — примирительно ответил Ремус.

— А мне вот наоборот — слишком весело, — с клокочущим смешком откликнулась Лили.

Ремус только молча кивнул. Было, кажется, такое проклятие — "чтоб тебе жить в интересные времена"... Мама что-то такое точно упоминала. Некоторые магглы — особенно с научным складом ума, такие, как мама — зачастую понимали магию слишком буквально, но тут Ремус и сам порою думал, что у некоторых его знакомых жизнь всегда била ключом, не давая им ни секунды передышки.

— Думаешь, Снейп именно этим и занимается? — спросил Ремус, незаметно скосив глаза на Лили. — В смысле, он же сейчас отдыхает?

— Очень на это надеюсь, — негромко ответила она и отвела взгляд в сторону.

* * *

Когда они с Ремусом наконец-то доплелись до класса, где должно было проходить занятие по чарам, Лили ожидало небольшое открытие. Оказывается, там было полно людей, которых она знала, и при виде их улыбок больше всего хотелось разрыдаться, но приходилось сидеть с ними и притворяться, что изучает — она бросила взгляд на школьную доску — заглушающие заклятья. Батюшки светы...

А ведь Северус-то, похоже, был прав с этой его башней, и зря Лили позволила ему себя выгнать. В памяти тут же всплыло, как он на нее смотрел, цедя слова сквозь стиснутые зубы... а может, и не зря. Возможно, это был разумный поступок, пусть и не самый красивый. Но вот дальше... надо было, наверное, не идти на чары, а остаться там, у потайной двери, и... просто сделать что-нибудь. Что угодно, чтобы помочь Северусу.

Ей никогда не приходило в голову, что возвращение в школу может так на нее повлиять. Что это будет такая скучища пополам с нервотрепкой... и ведь прошел всего час — первый час первого дня, когда все вокруг не затягивала пелена темной магии. Подумать только, а Лили-то казалось, что это верх неудобства — жить в мамином доме по маминым правилам, а потом, в гостях у Северуса, слушаться миссис Снейп... Но то, что творилось сейчас — вокруг толпились сотни людей и задавали вопросы, на которые она не знала ответа, и ждали от нее поведения прежней Лили — но она либо не хотела так поступать, либо все напрочь перезабывала, и все вместе это было...

— Эванс!

Ну вот — снова Джеймс. Зажмурившись, она собралась с духом (хотя его запасы почти иссякли) и открыла глаза.

— Да, Джеймс? — откликнулась Лили, стараясь, чтобы это прозвучало естественно. Он не заправил в брюки рубашку, а его галстук — какой неряшливый вид... и это утром, еще до начала занятий... нет, она ни за что не станет плакать из-за его дурацкого галстука.

— Сядешь с нами? — в голосе Джеймса слышалась надежда, явственно проступала на лице... В отличие от Северуса, он никогда не пытался прятать эмоции — думал, что так нечестно, и высмеял бы саму мысль об этом... он вообще не понимал, зачем нужно что-то скрывать. А Северус считал, что без этого не выжить.

— Эванс? — переспросил он, уже начиная тревожиться. Она на мгновение прикрыла глаза.

— Хорошо, сяду, — и строго добавила, заметив, как он просиял от радости: — Но только при одном условии: ни слова о Северусе. Скажешь о нем хоть слово — и я уйду. Тебе все ясно?

— Ладно, — ответил Джеймс — после секундной заминки, но тон его был исполнен решимости. — Договорились.

Жаль, что сама Лили такой уверенности отнюдь не испытывала.

Дойдя до занятых четверкой парт, она пристроилась рядом с Ремусом. Сириус скользнул по новой соседке взглядом, хмыкнул что-то неразборчивое и снова отвел глаза; что же до Петтигрю — Питера — то он, кажется, не знал, как себя с ней вести, и Лили его чувства полностью разделяла.

На соседнее сиденье плюхнулся Джеймс — Лили сама не знала, что при этом ощутила; нервы внутри словно скрутились в клубок и наперебой сигналили обо всем сразу.

А потом началось занятие, и через некоторое время она заметила, что Ремус явно был чем-то озабочен — поскольку то и дело отвлекался, невидяще глядя в стену, и его волшебная палочка раз за разом выплевывала то струи вина, то языки пламени, а где-то через полчаса он и вовсе умудрился размазать по полу профессора Флитвика.

— Весьма впечатляюще, мистер Люпин, — заметил тот, как только поднялся на ноги и привел себя в порядок. — Но это все-таки несколько не то заклинание, какое вы должны были продемонстрировать.

— Простите, — пробормотал Ремус, вспыхнув до ушей — почти так же ярко, как тот огонек, что сорвался при этом с его волшебной палочки.

— Да-да, разумеется... — Флитвик озабоченно поправил шляпу и покосился на палочку Ремуса. — Мистер Поттер, встаньте, пожалуйста, в пару... — Лили съежилась, Джеймс же весь затрепетал, — к мистеру Люпину, — она выдохнула, у Джеймса вытянулось лицо... — А вы, мисс Эванс, в пару к мисс Медоуз. Не забудьте: заклинание — Силенцио. Попробуйте еще раз, мистер Люпин...

Ремус умудрился вызвать тукана и подпалить ему хвост — и под истошный птичий вопль Фелисити пробормотала:

— Спорим, я знаю, что с тобой произошло, — дождалась, пока Лили не перевела на нее настороженный взгляд, и продолжила с довольным огоньком в глазах, — это Снейп. Он проклял тебя, чтобы затащить в постель, но это было так ужасно, что проклятие тут же слетело — сразу после секса, а может, и прямо в процессе...

Сзади громыхнуло какое-то заклинание, повалили клубы едкого дыма. Раздался писклявый голос Флитвика: "Мистер Поттер, нельзя ли поосторожнее?" — а потом кто-то воскликнул: "Круто, Поттер! А нарочно так сможешь? На свадьбах ты был бы нарасхват".

Сначала — первоочередное.

Она запустила в Фелисити Силенцио — та моргнула и впилась в нее глазами, словно пыталась пробуравить дырку.

— Ой, извини, — произнесла Лили, отвечая Фелисити столь же сердитым взором. — Кажется, мне надо лучше целиться... Опа, а контр-заклинания-то мы и не знаем! Похоже, придется подождать, пока профессор разбирается с туканом.

Она повернулась на стуле — к Флитвику, Джеймсу и Ремусу; все трое были с ног до головы перепачканы копотью — видимо, пострадали от взрыва. Питер махал журналом, пытаясь разогнать дым, а Сириус сидел в сторонке и заливался смехом — и половина класса к нему присоединилась.

— Профессор Флитвик? — Лили повысила голос, чтобы перекричать этот хохот. — По-моему, мне как-то нехорошо...

Тот моргнул — круглые глаза были единственным белым пятном на черном от сажи лице.

— Вы и впрямь неважно выглядите, — согласился он. — Загляните-ка к мадам Помфри, мисс Эванс... только смотрите не перенапрягитесь!

Лили сгребла в кучу свои записи и книжки и кое-как запихала все в сумку; закинула ее на плечо и поскорее зашагала к двери. На пороге она еще успела услышать, как Флитвик говорит Джеймсу и Ремусу: "Попробуйте Экскуро, мальчики, это должно помочь... хотя нет, давайте-ка я лучше сам".

Она немного боялась, что карта вполне могла исчезнуть с пергамента... но нет, все те же темные линии — такие, какими Северус их нарисовал. Ориентируясь по его творению, она смогла найти тот проход к башенке... вот только сам картограф там так и не появился. Лили стояла у каменной стены — той самой, сквозь которую надо было пройти — и кричала, упрашивала, пыталась подольститься; даже угрожала сигануть с лестницы — но не услышала в ответ ничего, даже насмешливого: "Ага, валяй".

В конце концов она отвесила камню хороший пинок и как раз стояла на одной ноге, ругаясь и потирая пострадавшую ступню, чтобы хоть немного унять боль, когда позади раздался голос Северуса:

— Ну и чем тебя обидела эта стена?

Лили резко развернулась — все еще стоя на манер цапли — и отпустила ушибленную ногу; ей пришлось на нее наступить, чтобы не грохнуться на пол.

— Как ты сюда попал? — выдохнула она.

— Ну, если сидеть в башне целыми сутками напролет, то озвереет даже Рапунцель. Тебе от меня что-нибудь нужно?

Сейчас он выглядел еще хуже, чем утром — а ей-то казалось, что дальше уже некуда... "как выжатый лимон" — это еще мягко сказано, "как призрак" или "как зомби" гораздо больше походило на правду. Лицо мальчика, которого силой вытолкнули во взрослую жизнь; что же до его глаз — то в них было что-то такое... словно они были куда старше тех тридцати восьми лет, которые прожила на свете его душа.

— Я... просто хотела узнать, как у тебя дела, — внезапно на Лили нахлынула робость.

— Жить буду, — отвечал он — утомленно и... отстраненно. Значит, все еще сердится... Она сглотнула — потому что привыкла к Северусу, который от злости швырялся вещами и выкрикивал всякие глупости, а не наглухо замыкался в себе.

— Видишь ли, — для храбрости она стиснула лямку своей сумки, — этого-то я и боюсь: что не будешь. Ты сейчас выглядишь раза в три хуже, чем в последнюю нашу встречу... если и дальше будет так продолжаться, то к вечеру ты просто протянешь ноги. Может, все-таки сходишь к мадам Помфри?

— Она мне ничем не поможет, Лили. Это магическая отдача, — видимо, оценив всю гамму чувств на ее лице, Северус испустил тяжелый вздох, ухитрившись вложить в него разом усталость, недовольство и досаду. — Ты же не думала, что темные проклятия снимаются легче, чем накладываются? Единственное, что она сможет сделать — это потащить меня на допрос к директору, каковой участи, — его голос похолодел, словно застигнутый внезапной метелью, — мне хотелось бы избежать. Я более чем уверен, что Поттер и его свора, — теперь в его словах слышался прямо-таки арктический холод — как черная вода, что замерзает под бесконечными километрами льда, — уже успели поведать Дамблдору, что это якобы я тебя проклял.

— Я... — Лили словно поплыла — голова закружилась в одну сторону, а все остальное в другую. Самое ужасное — она легко могла себе это представить, потому что проклятие не влияло на воспоминания... Джеймс — как он кричал: "Ты, ублюдок! Что ты с ней сделал?" О Боже — да Малфоя за это и убить мало...

— Но я знаю, что это был не ты, — возразила она. — Это же Малфой, верно? Я пойду к Дамблдору и скажу...

— Нет, ты этого не сделаешь, — перебил ее Северус — таким мрачным и повелительным тоном, что Лили немедленно умолкла, будто у нее отключились голосовые связки. — Ты будешь всеми силами избегать общения с ним, в особенности наедине. Мы и так привлекли к себе слишком много внимания — возможно, поздно даже пытаться минимизировать негативные последствия...

Он замолчал. Надавил на глазные яблоки — руки его дрожали. Она и подумать не могла, что это зрелище так на нее подействует. У Сева трясутся руки?..

Господи, как же она ненавидела темную магию. И сейчас даже больше, чем когда бы то ни было.

— Может, я могу тебе как-то помочь? — беспомощно спросила она. Ладони вспотели — ужасно хотелось прикоснуться, как-то приободрить Сева — да и саму себя тоже... Почувствовать, что его сердце все еще бьется, а под кожей течет кровь; он казался таким холодным и застывшим — и не телом, а душой. — Должно же быть хоть что-то... Что-нибудь, что я могла бы для тебя найти — или сделать...

Несколько мгновений он просто вдыхал и выдыхал воздух — оттого ли, что так плохо себя чувствовал? Или просто мечтал ее придушить?

— Разве что паровая баня.

Лили моргнула.

— Паровая баня? Это... в смысле, вроде сауны?

— В прошлом это помогало. Не спрашивай, почему. Я думал, что холод может оказаться адекватной... но ничего не вышло.

— А ты сегодня хоть что-нибудь ел?

Он пожал плечами — значит, нет. У Сева всегда было странное отношение к пище; Лили вспомнила, что он никогда не ел перед экзаменами — говорил, что на сытый желудок становится сонным и вялым, а от голода наоборот, начинает лучше соображать. Кажется, буддийские монахи тоже практиковали что-то подобное... что-то трансцендентальное?

— Ладно, — она протянула Северусу руку. — Тогда пошли.

Он не просто ее не принял — даже не взглянул в ту сторону. На его лице — застывшем и напряженном от боли — явственно читались усталость и раздражение.

— Ну и где ты найдешь паровую баню? Черт возьми, ты не можешь так запросто отвести меня в гриффиндорскую...

— Да, раз ты до сих пор не сообразил — тебе и впрямь худо, — она ткнула в приколотый к мантии золотисто-алый значок. — Мы идем в ванную старост.

* * *

Насчет "паровой бани" он, похоже, не преувеличивал. Все помещение заволокло туманом — а ведь там легко мог поместиться весь коуквортский дом Эвансов, причем вместе со вторым этажом. Влага оседала на коже, заставляла курчавиться волосы; тяжелый от сырости воздух словно застревал в горле. Сев закрылся в душевой, а Лили пристроилась у стены и села на полотенце, разувшись и сняв с себя носки. Свою школьную мантию она тоже скинула, галстук развязала, а у блузки закатала рукава.

— Сауна, как есть сауна! — ее голос утонул в серовато-белых клубах пара и вернулся, эхом отразившись от стен.

— Если тебе тяжело, можешь отсюда уйти, — ответил Северус, что явно переводилось как "либо не ной, либо проваливай ко всем чертям".

— Нет, не могу. А вдруг сюда кто-нибудь войдет? За прогулы и сауну мне влетит куда меньше, чем тебе.

— Но все равно же влетит.

— Переживу — бывало и хуже, — отозвалась она — и даже почти не шутила.

Он не ответил. Лили запрокинула голову — кафель приятно холодил затылок — и закрыла глаза. На языке вертелся целый миллион вопросов — и отчего Сев вылечил Ремуса, и не стало ли ему из-за этого хуже, и сколько будет продолжаться такая двойная отдача... Она прекрасно помнила, как себя чувствовала тогда, после Контрапассо; как растерялась, полуслепая и неспособная сориентироваться, как путала верх и низ, и каждое движение болью отдавалось во всем теле... а ведь это было еще простое заклинание...

В памяти всплыла та беседа с Севом — а вместе с ней, как пузырьки на поверхность, поднялась тревога... как же он тогда выразился, насчет тех чувств, что вызывало Контрапассо? В том, кто его накладывал... или наоборот, снимал? Кажется, Северус сказал что-то вроде "Контрапассо пробуждает в жертве мучительное раскаяние и невыносимый страх, и если предположить, что колдующий ощущает эхо этих эмоций..." Да, но в его-то случае было не проклятие, а исцеляющий заговор! Или для эха это неважно?..

Ей хотелось...

В густом мареве раздался скрип открывающейся картины.

Лили распахнула глаза.

— Сев! — прошептала она, не зная, можно ли от входа что-нибудь разглядеть в таких облаках пара. Попыталась опереться о запотевшую стену — рука стала скользкой от влаги. — Там кто-то есть...

— Это что еще за дрянь? — прошипел знакомый голос — меньше всего на свете она хотела услышать его именно тут и именно сейчас. Сердце подпрыгнуло, дожидаясь ответа; они всегда держались рядом, где один — там и второй...

— Снейп! — позвал Джеймс через всю затуманенную комнату; Лили потихоньку начала различать их темные фигуры... неуклюже поднялась на ноги, мокрой от конденсата рукой потянула из кармана волшебную палочку... — Мы знаем, что ты тут!

Из душевой за спиной у Лили зазвучал голос Северуса — ровный, без намека на усталость:

— О, да вы, я погляжу, и читать научились? Хотя бы свою карту — это ведь она вас сюда привела?

Сердце бешено колотилось, грохотало, как табун лошадей, несущийся по широкой равнине... О Боже, на этот раз точно кто-нибудь пострадает. В течение шести лет они при каждом удобном случае швырялись друг в друга проклятиями... в памяти задержалось только несколько эпизодов — тогда после СОВ, когда они подвесили Северуса вверх ногами, и тот раз на седьмом курсе, когда он отхватил Джеймсу нос каким-то заклятием... Может, приложить Сириуса и Джеймса Ступефаем? Чтобы обойтись без совсем уж серьезного кровопролития?

А потом в голове промелькнуло что-то, связанное с Мунго... Те слова миссис Снейп — о том, что студентов приучают решать проблемы самостоятельно...

Лили сосредоточилась, вспоминая, как мама сказала: "Ну да, уже совсем взрослые — одной шестнадцать, другой восемнадцать", — а потом поцеловала Петунью в щеку, и мамины глаза затуманились, а свет елочной гирлянды венчал пышные волосы, как солнечная корона...

"Экспекто Патронум!" — изо всех сил подумала Лили, и ее лань стрелой метнулась к дальней стене, брызнула сквозь мутное марево — как бело-голубая искра, как падучая звезда — и помчалась к кабинету Макгонагалл.

Занавеска отъехала в сторону — уже полностью одетый, Северус стоял у душевой стойки, и его лицо было бледно как полотно, а глаза опять заблестели. Лили сглотнула, из глубин души поднималась мольба — только не убивай их, пожалуйста...

Она попыталась вложить в свой голос все негодование, на какое только была способна:

— Что, вы двое опять вздумали поидиотничать? Отвяжитесь от нас и катитесь в жопу!

— Эванс! — пулей проскочив полосу тумана, Джеймс затормозил в нескольких шагах от своей цели. Его лицо... хотя оно, строго говоря, ничего не выражало, поскольку большую его часть скрывали запотевшие очки. Он пальцем протер изнутри линзу и добавил: — Мы пришли к тебе на помощь — да что это за пар, просто ужас какой-то!..

— Спасти меня от пара? Спасибо, но с ним я и сама как-нибудь справлюсь.

— Нет! — Джеймс протер вторую линзу. — От... а где Снейп? Мне казалось, он только что был тут...

Моргнув, она бросила взгляд на душевую стойку. Никого — вот же черт...

И Сириуса тоже нигде не видно...

— Джеймс, — произнесла она — сердце трепыхалось в груди, — черт возьми, да с чего ты взял, что меня надо спасать от Северуса? Это же я привела его в ванную старост!

— А что ему тут понадобилось? — продолжал упорствовать Джеймс. — Он же отродясь не мылся, и...

— Предполагалось, что на этом месте я не выдержу и на тебя нападу? — послышался голос Северуса; он словно доносился сразу со всех сторон, и у Лили внутри все сжалось. — План, достойный пятилетнего ребенка — от которого ты, впрочем, недалеко ушел...

— Смейся сколько хочешь, Снейп! — парировал Джеймс, всем своим видом излучая непоколебимую решимость. — Мы все равно тебя выведем на чистую воду! Мы знаем, что тут творится!

— Если твоя способность к познанию, Поттер, пробудится от вечного сна, моему ликованию не будет конца.

Из кармана у Джеймса выпорхнул лист пергамента и метнулся вправо — для Лили это было "влево", — как будто кто-то призвал его Манящими чарами. Джеймс крутанулся на месте, пальнул в ту сторону алым лучом — в глазах заплясали яркие пятна... И вдруг откуда-то справа — с той стороны, куда он повернулся спиной, — прилетел Ступефай и угодил ему прямо между лопаток... он рухнул как подкошенный и выронил волшебную палочку — та зацокала, покатившись по кафелю. Лили шагнула вперед, чтобы проверить, нет ли у него переломов, и слева в тумане багровой молнией полыхнуло заклятье, чуть не угодило в голову, но она увернулась, поскользнулась на мокром полу, наобум защитилась Протего — слишком поздно, в клубах пара сверкнула вспышка, как от фотоаппарата, а потом глухой удар — непонятно в какой стороне...

...и на этом все вдруг закончилось.

— Северус?.. — робко позвала она, переворачивая Джеймса на спину — кажется, все в порядке, если не считать треснувших очков; пульс был ровный и уверенный. А где тогда Сириус?..

И Северус — он ведь так и не откликнулся. Она подняла глаза, глянула налево, направо... и чуть не подпрыгнула на месте: бесшумно, как туман, он соткался из клубов пара, и на лице его застыло выражение холодной брезгливости.

А по щеке текла кровь — из пореза на лбу, чуть ниже волос. Ахнув, Лили вскочила на ноги — и едва не упала снова, поскользнувшись на мокром кафеле.

— Ты ранен! — воскликнула она.

— Раны головы всегда кажутся опаснее, чем есть на самом деле. Ты разве не знала?

Выудив из кармана носовой платок, она осторожно промокнула кровь.

— Порез нужно продезинфицировать. Похоже, тебе все-таки придется наведаться к мадам Помфри.

Он казался раздосадованным.

— Сам себе мудошлеп — недооценил Блэка.

Она каждой своей клеточкой чувствовала, что там, на полу, лежит Джеймс — неподвижно, будто ворох тряпья... А Северус — на фоне его бледной кожи глянцево-алая струйка крови смотрелась особенно пугающе...

— Мне показалось, это было Акцио. В смысле, то, что ты проделал с картой.

— Такого впечатления я и добивался, — небрежно отвечал он. — На самом деле я использовал отбрасывающие чары.

Лили с силой скомкала платок — лань, она чуть не забыла о лани! — и выпалила:

— О нет! Я же отправила к Макгонагалл свой патронус! На случай, если они...

— Тогда мне лучше уйти, — произнес Северус и развернулся к двери... даже не оглянулся, и ни малейшего тепла в голосе...

Стоп. Сейчас не время лить сопли. Но он вел себя так, словно совсем ее возненавидел — с того самого момента, как снял то проклятие...

Эй, я кому сказала — сейчас не время лить сопли!.. Лили подхватила с полу свою сумку, кинулась подбирать разбросанную одежду...

— Ты иди, — тяжело дыша, сказала она. — Это я все испортила — мне и исправлять... Возьму вину на себя, и все обойдется...

— Думаешь, что сумеешь заморочить ей голову? — скривив рот, возразил Северус. — Да ведь из тебя лгунья хуже не придумаешь!

Она залилась румянцем.

— Зато она скорее примет мою сторону, чем...

Со стуком открылась картина. А потом раздался голос Макгонагалл, и у Лили замерло сердце.

— Да что же тут... Эванеско!

Пар моментально исчез — словно его осушило знойное пустынное солнце. Лили даже восхитилась, но вместе с тем не могла не пожелать, чтобы профессор владела этими чарами чуточку хуже. Поскольку место происшествия теперь предстало перед Макгонагалл во всей красе: застегивающая блузку Лили, Северус с его раной на голове и Джеймс с Сириусом, которые валялись на полу в забытье.

— Что? — вытаращилась на них Макгонагалл. — Мисс Эванс, мистер Снейп — это еще что такое?

— Я сейчас все объясню, — брякнула Лили, и Северус рядом тяжело вздохнул.

— Да уж, мисс Эванс! Извольте объясниться! И начните с того факта, что все студенты сейчас должны быть на занятиях, а не устраивать баталии в ванной старост — где, кстати, трем из четырех присутствующих находиться вообще не положено!..

Она глядела на них еще не совсем сурово, но и на доброжелательность это тоже не тянуло. Лили отчаянно нуждалась в какой-нибудь убедительной лжи, чтобы объяснить весь этот бардак, но винтики в голове упорно не желали крутиться — зато в кои-то веки проснулся инстинкт самосохранения и умудрился подсунуть единственно возможное решение.

— Северус ранен! — выпалила она.

Макгонагалл уже успела проверить состояние Джеймса, который лежал к ней ближе, и теперь как раз склонилась над Сириусом, но от такой новости немедленно выпрямилась и внимательнее взглянула на Сева... и хлопнула глазами — потому что он выглядел так, словно угодил не под режущее заклятье, а как минимум под лавину в Альпах.

— Ровена милосердная, — она смотрела на него во все глаза. — Немедленно ступайте к мадам Помфри, мистер Снейп. Вам давно следовало это сделать, если вы страдаете от того же недуга, которым переболела мисс Эванс.

Лили моргнула. От того же недуга — имелось в виду проклятие?.. У нее отлегло от сердца — если преподаватели в это поверят, то не придется ничего объяснять про темную магию, и тогда...

— Мисс Эванс, проводите мистера Снейпа в больничное крыло, — распорядилась Макгонагалл; судя и по интонации, и по выражению ее лица, возражений она бы не потерпела. — Я займусь мистером Поттером и мистером Блэком.

Северус молча устремился к выходу из ванной. Лили протараторила напоследок что-то вроде: "Извините, большое спасибо", — и бросилась за ним следом.

— Ты же сейчас в лазарет, да? — спросила она, когда наконец-то его догнала — и вынужденно ускорила шаг, чтобы не отстать снова. Какого черта, когда это он научился так быстро ходить? Он и росту-то не такого высокого...

— Ты не умеешь залечивать мелкие порезы? — не оборачиваясь, спросил Северус. — Если нет, то я и сам справлюсь.

— Я-то умею, но разве его не нужно продезинфицировать?

— Поскольку кожа рассечена заклинанием, бактериальное заражение маловероятно.

— Но...

— Помфри будет задавать вопросы, — отрезал он.

— А если ты так и не объявишься в больничном крыле — думаешь, их ни у кого не возникнет? Что, если Макгонагалл...

— Сомневаюсь, что ей есть до этого дело, — бросил он через плечо, все так же поспешно и размашисто шагая вперед.

— Но...

— И, надеюсь, ты простишь мне мое нежелание разбираться с очередной трахомундией, уготованной мне Блэком и Поттером.

У Лили на душе заскребли кошки.

— Но их карта — раз они нашли тебя в ванной старост, то и в башне, наверное, смогут?..

— Нет. Я принял меры, — его голос изменился — теперь он прямо-таки сочился ядом.

— Сев, — она схватила его за руку, чтобы заставить остановиться — по инерции пробежала за ним несколько шагов, и лишь тогда он все же притормозил. Поднял на нее глаза — они казались холодными, далекими и бездонными. Будто смотришь на арктическое море из космоса.

— Как же я это все ненавижу, — сказала Лили — сердце бухало в груди, грохотом отдавалось в ушах. — Просто до чертиков. Ты же это знаешь, да?

Северус ответил не сразу. Сначала посмотрел на нее — под этим взглядом ей захотелось съежиться — и только потом бесстрастно произнес:

— Не знал. Но непременно приму к сведению.

И с этими словами он высвободил руку из ее пальцев и пошел дальше, а она осталась одна, потому что так и не решилась последовать за ним.

* * *

Ремус вконец издергался. Будто все это время просидел на иголках.

Нет, "на иголках" звучало слишком легко и непринужденно. А в его состоянии не было ни легкости, ни непринужденности. Скорее оно называлось "мучительным". Или даже "душераздирающим".

Как-то раз, когда он переживал жесточайшую душевную бурю, отец спросил его, отчего он бродит такой пришибленный — будто из-за угла мешком прибитый. Вообще-то Ремус плохо разбирался в мешках и их влиянии на организм отдельно взятых личностей, но где-то в перерыве между занятиями, когда он увидел свое отражение в зеркале мужского туалета, то невольно подумал: если бы эти ребята проводили собрание, то меня бы там встретили как родного.

Отчасти в его подавленном настроении была виновата книга. Та самая, которую он недавно вытащил с библиотечной полки — и расчихался, когда в воздух поднялось облако пыли — и которая называлась "О кудесниках-перевертниках в лета давния и нынешния". Прямо-таки образцовый мучительный текст, особенно тот его раздел, что "О суде и каре" — Ремус даже застонал, когда обнаружил там следующий абзац:

Преображения перевертныя зело опасны суть. Аще кто восхочет своея животныя личины искати, тому писати допрежь грамотку челобитныя, и подрядити наставником ему перевертника с семью летами опыту, коему следити, и поучати, дабы и тот тому навык же. А который без наставника что учинити помыслит, тому живота не щадити, карати его нещадно, яко же и способников его. А который перевертник без записи реестравай личину зверя приймет, ино же и тому.

А чуть ниже этого абзаца в книге торчал добавленный позже листочек с примечанием — что в 1653 году, когда эта книга была написана, к преступникам обычно применялось протаскивание под килем. Которое сейчас отменено, поэтому в связи с изменениями в законодательстве обратитесь, пожалуйста, к актуальным уложениям о наказаниях.

Но суть Ремус все-таки уловил. Джеймс, Сириус и Питер были виноваты не только в том, что не зарегистрировали свою анимагическую форму — нет, речь шла о целом ряде преступных деяний: они не подали предварительное заявление властям, они превращались сами, без наставника, да еще и помогали друг другу — не только в чем-то одном, но в целой совокупности преступлений.

Ремуса одолела безысходность. Интересно, читал ли эту книгу Снейп... вероятно, да; небось даже вставил цитату в свою анонимную кляузу.

Едкие комментарии так и просились наружу; выложить хотелось все, что он думал о самой книге, ее авторе, его манере изложения и об этих дурацких законах — но тут Ремус осознал, что за книжным шкафом кто-то стоит, и прикусил язык: как-то нелепо, когда тебя ловят на разговорах с самим собой, пусть даже слушатель тебя и не видит... А потом он затаил дыхание и навострил уши — почти нечаянно, просто автоматически среагировал на доносившийся из-за стеллажа голос:

— ...не знаем, где он прячется между занятиями, этот поганый любитель грязнокровок.

Погодите-ка — Ремус его узнал... Эйвери? Что он делает в библиотеке? Из всей их компании там обычно ошивался только Мальсибер, и да то лишь потому, что между шкафами было удобно устраивать засады на девчонок. Слишком важные птицы, эти слизеринцы; домашнее задание за них всегда делали разные мелкие сошки. Ремус подозревал, что обычно эта работенка доставалась Снейпу — по крайней мере, тот вечно сидел и что-то строчил...

А теперь вот перестал. И если и попадался навстречу, то выглядел ожившим мертвецом — причем поднявший его чародей явно схалтурил.

— Да и на занятиях его что-то не видно, — кажется, это сказал Уилкис.

— Его надо выманить из укрытия, — негромко предложил кто-то — похоже, что Мальсибер.

— Что ж, это-то как раз несложно — верно, джентльмены? — а вот это был явно Розье — его ровный, уверенный голос.

— Да? — удивился Эйвери.

— Да. И напряги наконец свою дурную башку, — добавил Розье, — осел ты на двух копытах...

— Да даже если и напряжет, — фыркнул Уилкис, — извилина у него всего одна, и та прямая...

— Эванс, — вкрадчиво произнес Мальсибер. Ремус чуть не выронил свою книгу.

— Спасибо, Мальсибер. Эванс, Эйвери.

— А она-то тут при чем? — спросил тот.

— Мерлинова задница, Эйвери... Это называется "ловля на живца". Берешь Эванс, добавляешь ее в нужное место — и готово, получаешь в этом месте Снейпа.

— А-а, — протянул он. — Вот теперь я понял.

— Ага, когда тебе все разжевали и в рот положили — разве что картинку не нарисовали.

— А не проще ли проследить за этой тупой грязнокровкой? — спросил Эйвери. — После каникул она от него просто не отлипает.

— Неплохая мысль, Эйв, — одобрил Розье, изумившись примерно так же, как если бы его собака вдруг села на задние лапки и начала цитировать классический эпос. — Но так мы можем потратить весь день и все равно его не найти. Прижать ее куда как надежнее.

— И гораздо забавнее, — чуть слышно заметил Мальсибер.

— Верно, Мальс, — лениво согласился Розье. — Гораздо забавнее.

Ремус решил, что именно в такие моменты человеку и бывают нужны друзья. Такие, как у него: безбашенные сорвиголовы, которые с радостью ухватятся за любую возможность как следует накостылять слизеринцам. И именно в такие моменты по закону подлости ты и оказываешься один, и проблему приходится решать самому. Вот как сейчас, к примеру.

Да, Сириус считал его "умником" — в том смысле, что Ремус единственный из всей четверки не боялся книг, в которых было больше пяти страниц текста. Но вот всякие блестящие идеи — это было по части Джеймса и Сириуса. Как и силовые решения: это они могли просто уронить на ублюдков книжный шкаф, а потом поздравить друг друга с победой над телами поверженных врагов.

Слизеринцы отправились восвояси; Ремус прислушивался к шороху их шагов и думал, что так и не узнал ничего по-настоящему важного — ни что они собираются сделать с Лили, ни где все это должно произойти... Он не мог превратиться в крысу и незаметно сесть им на хвост; что же до Карты, то ее стащил Снейп. С другой стороны, если тот следит за Лили хотя бы вполовину так усердно, как Джеймс — за ним самим, то явно успеет заметить, что к ней приближаются эти подонки... которые никогда не тратили время впустую и не играли со своими жертвами в долгие "кошки-мышки".

Что бы там этот новый Снейп ни натворил — он умудрился перейти дорогу четверым негодяям, которые уже давно мечтали о карьере Пожирателей.

Ремус засунул книжку по анимагии обратно на полку и заторопился за ними следом.

Глава 19

Обед прошел из рук вон плохо — так же ужасно, как и остаток утра... впрочем, с того момента, как прошлое сгинуло в зеленом луче Авады, вся жизнь Лили и так превратилась в один сплошной кошмар. Правда, конкретно этот она до конца не досмотрела, потому что сбежала где-то с середины.

Ну ладно, не с середины... если честно, она не просидела там и шести минут. Зашла в Большой зал, на глазок оценила размеры галдящей толпы, представила, что все они сейчас начнут приставать с вопросами, на которые у нее не было ответов, и кинулась делать себе бутерброды. Взяла хлеба с маслом, добавила к нему несколько кусочков бекона, завернула в салфетку и твердо вознамерилась взять пример с Северуса и поскорее куда-нибудь смыться.

Но в одном все-таки просчиталась: когда потянулась к блюду с беконом, не обратила внимания на тех, кто сидел поблизости.

— Лили?

Она взглянула на Корделию — та хотя бы не позволяла себе ни нападок, ни издевок... в отличие от Мэри и Фелисити, которые оказались с ней рядом — одна чуть правее Лили, а другая левее. Вот уж повезло так повезло...

— Ты опять себя плохо чувствуешь? — спросила Корделия.

— Нет, — Лили попыталась выдавить улыбку, — просто слегка устала, только и всего.

— Сядь и поешь с нами, — предложила та. — Этого же слишком мало на обед — всего лишь какой-то бутерброд...

— Что, повела себя как последняя сучка, и теперь кусок в горло не лезет? — бесцеремонно вставила Фелисити. Корделия вспыхнула:

— Фелисити! Выбирай выражения!

— Вот еще! — парировала Лили. — В тебя-то все прекрасно лезет — вон сколько ветчины себе навалила. Хоть и первой повела себя как последняя сучка.

— Лили! Выбирай выражения!

— Это все Снейп, — сердито перебила сидевшая слева Мэри. — Лили, почему ты до сих пор общаешься с этим уродом? Мы думали, ты наконец-то послала его куда подальше.

— Большое спасибо за вашу заботу, — как можно спокойнее произнесла Лили, — я, конечно, очень ее ценю, вот только в том, что касается меня и Северуса, — катитесь-ка вы на три буквы.

В итоге она отправилась гулять по школьным окрестностям — брела по толстому ковру подмерзшего к вечеру снега и в гордом одиночестве размышляла о том, что за последнее время ухитрилась рассориться едва ли не со всеми своими друзьями. Конечно, ей стоило придержать язык — в конце концов, когда они с девчонками виделись в последний раз, она вообще была другим человеком, — вот только это было бы куда как проще сделать, если бы они не вели себя, как самодовольные упертые ослицы!..

Ну да, разумеется, ты тут ни при чем — это предубеждение возникло само по себе, а от тебя они о Северусе и слова дурного не слыхивали...

Голос внутреннего дементора зимним ветром застонал в голове — Лили поморщилась, но спор, который когда-то вспыхнул бы сам собой, на этот раз затух, даже не начавшись. То, что Северус делал здесь и сейчас, значило гораздо больше, чем все, что осталось в прошлом... но с людьми ведь так и надо, как же иначе-то! Так было и с Джеймсом: она увидела в скором на расправу зубоскале храброго, верного друзьям и волевого человека...

Но увы, сейчас вся его воля была направлена только на одно: как досадить Северусу Снейпу. Потому что Джеймс еще не вырос из тех убеждений, которые тогда, в семьдесят седьмом, разделяла и сама Лили: что Северус олицетворяет все неправильное, что только есть в слизеринцах, а они, в свою очередь, все неправильное, что только есть в магическом мире, и что стоит только пинками загнать этих Пожирателей на верную дорожку — и везде воцарятся спокойствие и порядок.

Глупо, как же глупо...

Люди могут измениться. Люди меняются — не ее ли саму это когда-то так бесило? Что из талантливого мальчика, уверенного в своем высоком призвании, Северус превратился в юношу, который направил свои таланты на то, чтобы изучать темную магию и причинять людям вред? А теперь он изменился снова... не за один миг, конечно, и все равно — она не знала никого, кто был бы способен на такие метаморфозы. Впрочем, у него на это ушла целая жизнь, и перед собой Лили видела тот результат, к которому он пришел за эти двадцать два года — она сама и на свете-то столько не прожила... А Северус — он столько всего видел, столько испытал, что иному и на три жизни хватило бы. Да, она когда-то знала его мальчиком, знала и юношей, и они оба были совершенно необыкновенными, — но этот взрослый, в которого он вырос... Северус настолько выделялся среди всех, кого она знала, что у Лили порой захватывало дух — будто падаешь на пляже, и вдруг накатывает огромная волна, накрывает тебя с головой и утаскивает за собой в море.

Над склоном холма задувал пронзительный ветер — трепал волосы, пробирался под теплый плащ; Лили задрожала и крепче обхватила себя руками. Н-да... если на минутку забыть об уязвленном самолюбии, то пойти любоваться видами зимней Шотландии — определенно не лучшая ее идея. Примерно такая же дурацкая, как... как все, что она в последнее время делала. Ветер больно хлестал — порыв за порывом — и даже подвывал в ушах...

Вот только на самом деле это был вовсе не ветер.

Краем глаза Лили заметила какое-то темное пятно. Она успела выхватить волшебную палочку, но Ступефай ушел в сторону — в нее врезалась огромная черная масса и повалила в снег. Слюнявый язык облизывал лицо, норовил обмусолить уши, и в ноздри забивался неприятный запах, словно от вымокшего ковра — или же большого и весьма грязного пса...

— Бекон! — воскликнула она, пытаясь спихнуть с себя тяжелую тушу; грудь сдавило от истерически-беспомощного смеха — или же от того, что ее прижимал к земле так и пышущий энтузиазмом дог весом в добрых пятнадцать стоунов.

Перекрывая ветер, где-то в стороне зазвучал голос:

— Фу! Фу, башка твоя беконья!

И внезапно все исчезло: и давящая на грудь тяжесть, и черная шерсть, которая застила глаза, и слюнявый собачий язык.

— Извиняйте, мисс, — сказал Хагрид, отпихивая пса к себе за спину. — И что ему только в башку втемяшилось, дурной животине...

Он помог Лили подняться на ноги и выбраться из снега — в котором она основательно увязла, потому что Бекон уронил ее с расчищенной дорожки прямо в сугроб. Ноги совсем закоченели, не чувствовались почти до бедер.

— Спасибо, Хагрид, — сказала она, ощущая себя так, словно ей оторвали голову, а затем приставили назад вверх тормашками, и постучала себя по уху, стараясь вытряхнуть из него набившийся снег.

— Вы уж не серчайте на Бекона, мисс. Так-то он и мухи не обидит, лишь маленько... фу! Фу, кому говорят!..

— Нет-нет, он ни в чем не виноват, — Лили выудила из кармана свой недоеденный обед, от которого оставался еще целый бутерброд, и, развернув ставшую жирной салфетку, швырнула его псу — тот толкался в хозяйскую руку и поскуливал, приплясывая на месте. Бекон присел на задние лапы, ловя подачку, и сожрал ее за один укус.

— А-а, так вот в чем дело-то, — сказал Хагрид. — Любит он бекон, мисс, просто ужас. Совсем шалеет, как учует.

"Я знаю", — хотела ответить она с улыбкой, но осознала, что в те годы еще действительно об этом не слышала. Конечно, самого Хагрида в Хогвартсе знали все, но общаться они начали только после ее вступления в Орден. Студенты над ним обычно смеялись.

На его темные волосы налипли подтаявшие снежинки, а нос и щеки успели обветриться. Свой арбалет Хагрид нес в руке, а за спиной у него виднелось нечто, похожее на топор с двумя лезвиями. Лили моргнула.

— Многовато оружия для обычного похода за дровами, — заметила она.

— Так ведь я не за дровами-то, мисс. Мантикора там, кажись, завелась, вот я и подумал: дай-ка гляну.

— Мантикора? — встревоженно переспросила она.

— Не тревожьтесь попусту, мисс. К замку ей нипочем не пробраться, с такими-то защитными чарами — директор самолично их ставил... Но вам бы и правда лучше остеречься: погодка нынче не ахти, да и не видать ничего. Ступайте-ка лучше в тепло да держитесь от леса подальше.

— И верно, — сказала она. — Так и поступлю — спасибо, Хагрид. Пока, Бекон! — и пес облизал ее пахнущую беконом ладонь прямо вместе с перчаткой.

Лили сунула в карманы столь успешно обслюнявленные руки и поплелась по замерзшей дорожке назад к школе. Под ногами хрустел лед, и все вокруг словно сошло с черно-белого кадра: и белесый склон холма, и темные шпили замка, упирающиеся в переливчатую сталь облаков. И только ее волосы горели ярким пятном — ветер швырял длинные пряди прямо в лицо...

Она попыталась найти взглядом башенку Северуса — не вышло, та была с другой стороны, откуда открывался вид на озеро, — и побрела дальше... Панорама вокруг словно отражала разум Сева — если заглянуть к нему в голову, там бы точно нашелся подобный пейзаж; должно быть, в каком-то таком месте он хранил свои чувства к "этой дуре Лили"...

Ах, если бы только она не сбежала, когда он снял то чертово проклятие! Если бы остановилась и хоть на секунду включила башку — ну или хотя бы не ждала до утра, а отыскала его тем же вечером... Но нет, она просто поверила, что с ним и впрямь все в порядке, и даже толком ни о чем не задумалась, а потом оказалось, что на самом деле все плохо... Но когда ты говоришь, что чувствуешь себя хорошо, а в действительности это не так, и никто ничего не замечает, — на такое кто угодно обидится. А Северус... она больше не могла сказать, что хорошо его знает, но ей отчего-то казалось — этот человек вполне способен устроить другим эдакую "проверку на вшивость"...

И она свою с треском провалила.

Из снега торчала статуя — старая, обледеневшая, вся в трещинах. Лили уже примерилась дать ей пинка, воображая на ее месте свою жизнь, но тут... удар, вышибающий дух; кто-то налетел на нее на полных парах и уронил в сугроб — уже во второй раз за десять минут...

— Ш-тьфу! Тьфу! — Лили подняла голову, отфыркиваясь от набившегося в рот снега; тот, кто сбил ее с ног, был занят тем же самым. — Ремус? Какого дьявола?..

— Извини, — тот тоже выплюнул то, что набилось в рот, — поскользнулся на этом чертовом льду.

Но на Лили при этом даже не посмотрел — озирался, обшаривал взглядом окрестности и не пытался встать, только чуть приподнялся над землей; его светлые глаза бегали взад-вперед.

— Нам надо идти — куда-то спрятаться. Быстрее!

Лили последовала за ним, окончательно перестав понимать, что происходит; короткая перебежка вверх по склону холма — и они с Ремусом укрылись за цепью валунов. Камни упорно тянулись вверх, вздымались наперекор стихиям; от них веяло такой седой древностью, что ощущение пробирало до костей.

— Да в чем дело-то? — спросила Лили, когда ее спутник жестами показал, что надо пригнуться, но все же послушно скрючилась за валуном. К острому запаху мха примешивались слабые искристо-ледяные нотки.

— В Розье, Мальсибере, Эйвери и Уилкисе, — напряженно ответил Ремус, сжимая в руке палочку. Перчаток на нем не было... ну да, у оборотней же всегда повышенная температура, около тридцати восьми градусов — что зимой в метель, что летом на солнцепеке. — Они планировали засаду в библиотеке... в том смысле, что они там строили планы, а не собирались тебя подкараулить...

— Что?

— ...и все для того, чтобы выманить из укрытия Снейпа. На тебя же никто не нападал? То есть кроме меня, но я не нарочно — и извини за это, кстати...

— Только пес Хагрида, где-то минут десять назад. Но тот жаждал бекона, — Лили попыталась нахмуриться, но застывшее от мороза лицо отказалось подчиняться. — Только вряд ли бы их план сработал. Сев сейчас... не слишком-то мной доволен.

А вот Ремус, похоже, совсем не закоченел: его припорошенные снегом брови только что не взлетели на лоб.

— Ну и что? Не бросит же он тебя на милость этой четверки, как бы там на тебя ни сердился!

Лили только грустно пожала плечами. Хотела добавить что-то вроде: "Я это заслужила", — но сдержалась: кажется, ее и так уже считали чокнутой.

— Ты сейчас о Снейпе говорила, да? — переспросил Ремус. — О Северусе Снейпе?

— Сомневаюсь, что у него есть тезки, — улыбка пыталась просочиться наружу, но одеревеневшие губы совсем не слушались.

— В наше время — пожалуй что вряд ли. И это точно Снейп, а не его тезка, проклял ту девочку, которая говорила о тебе всякие гадости. Повернул ей голову задом наперед. Флоренс Даттон — я прекрасно это помню, потому что те двое первогодков сильно перепугались, и мне пришлось провожать их на занятие, и...

— Я... но когда это было? — спросила Лили. Голова кружилась — словно она сама угодила под это заклятье.

— По-моему, где-то в прошлом семестре.

Лили закрыла лицо ладонью — той самой, обслюнявленной.

— Но вы двое тогда... совсем не разговаривали. Сейчас-то у вас все утряслось, так ведь?

— Да, мы помирились. Вот только я все испортила. Он меня вылечил — ну, я рассказывала... но это ему ужасно тяжело далось, и как только проклятие исчезло, я... — она сглотнула; ей одновременно и хотелось, и не хотелось в этом признаваться, — я сбежала. Просто удрала оттуда нахрен, бросила его одного — ночью, в Запретном лесу, где везде снег, когда он только что спас мне жизнь, а там где-то бродила мантикора, мне сейчас Хагрид сказал!.. А потом, — ее голос уже почти срывался на крик, — я даже не пошла его искать, забыла о нем до утра, хотя знала, что он ранен, и...

— О, — сказал Ремус — выражение его лица было совершенно нечитаемым. — Так ты из-за этого так переживаешь?

— Я... — неожиданный ответ совершенно сбил ее с толку. — А разве этого мало? Или я не должна за него переживать, потому что это же Сопливус?

— На всякий случай напоминаю: перед тобой стоит Ремус Люпин, а не Сириус Блэк под обороткой, — ответил Ремус — Лили всегда становилось не по себе от такой его невозмутимости.

Пристыженная, она прижала ладонь к лицу — перчатка оказалась противной и мокрой.

— Я знаю. О Боже — извини, пожалуйста...

— Тебе в последнее время нелегко пришлось. Наверняка он поймет.

— Возможно, — сквозь зубы выдавила она, напоминая себе, что на Ремуса орать бесполезно: все закончится очередной порцией мягких увещеваний, и она почувствует себя последней гарпией. — А возможно, и нет. Мы же не знаем наверняка, что именно он подумает.

Что было вежливым способом сказать: "А тебе-то почем знать? Тоже мне, эксперт по Северусу выискался".

— Не знаем, — на его лице наконец-то проглянули эмоции — и исчезли так быстро, что Лили невольно задумалась, не научился ли и он окклюменции.

— Но это же была темная магия, так ведь? — продолжал Ремус. — Она влияет даже на то, как ты мыслишь. И куда могущественнее, чем светлая, которая может причинить боль только телу. Потому что способна... добраться до души — как-то так, я бы сказал. Мы это по ЗОТИ проходили... в смысле, преподаватель такого не рассказывал, это было в учебнике, так что... А еще мне кажется... — и он замялся, не договорив.

— Да?

Ремус уставился вниз — на свою палочку, которую вертел в руках.

— Мне кажется, что он, возможно, злится вовсе не из-за того, о чем ты думаешь.

— А из-за чего тогда?

Ремус скользнул взглядом по заснеженному склону, к темному лесу внизу, потом поднял глаза к перламутрово-серому небу.

— Мне кажется...

— Возможно, он пожалел, что связался с грязнокровками и предателями крови.

По спине у нее пробежал неприятный холодок, Ремус же мгновенно подобрался — словно размытое изображение в объективе вдруг резко навелось на фокус, — но выпрямляться не стал, так и остался сидеть на корточках, прижавшись спиной к камню. Лили последовала его примеру — если что, так будет проще откатиться в сторону.

Четверо слизеринцев появились из-за валунов — нарисовались в поле зрения, цепочкой подступали ближе, собираясь взять врагов в полукольцо. Лили увидела Мальсибера, а крайний слева — это, кажется, Эйвери... для нее они все были на одно лицо, она видела в них только досадный диссонанс, шайку испорченных мальчишек, которые превратили ее Сева в чудовище.

Но Северус и его мама говорили, что все вовсе не так однозначно. Что дело в заложенных в их культуру особенностях, которые Волдеморт извратил и обратил против них самих...

Только не сейчас, Лили. У тебя перед глазами — четверо будущих Пожирателей, так что изволь на них сосредоточиться.

Ее внутренний голос даже заговорил с интонациями Северуса.

— Прошу прощения? — холодно произнесла Лили. — Вас вообще-то никто не приглашал встревать в чужой разговор.

— Что, грязнокровка, не хочешь делиться своими сакральными знаниями? — это опять был тот, который заговорил первым, не Мальсибер и не Эйвери. Судя по всему — самый умный из четверых... должно быть, их главарь.

— Нет, просто не думаю, что вам есть что сказать, — все так же холодно отрезала она. — Вы же только и умеете, что повторять всякую чушь: то "предатели крови", то "грязнокровки"... право же, это до невозможности скучно.

— А ну закрыла пасть, грязнокровка, — сказал Эйвери.

— Что и требовалось доказать, — сухо заключил Ремус. — Почему бы вам не выучить какое-нибудь новое слово? Уверяю, это вовсе не так сложно, как кажется.

— Новое? Изволь, — сказал Мальсибер так тихо, что его голос был едва слышен за порывами ветра. — Круцио.

Лили была к этому готова — вовремя выставила Протего; Эйвери покатился вниз — Ремус попал в него заклятием, когда Мальсибер только-только выпустил свое. Третий из четверки попытался достать Лили справа — она успела заблокировать, ушла перекатом в сторону, чтобы в случае чего укрыться за камнем, и с колена ударила заклинанием — но промазала, оно прошло слишком высоко, потому что ее противник уже упал — до него добрался Ремус...

...который и сам угодил под проклятие Розье — врезался спиной в камни, сполз на землю, судорожно ловя ртом воздух, его лицо перекосилось от боли, и Лили уже была готова выпустить Контрапассо — оно вертелось на кончике языка, кипело, рвалось с волшебной палочки...

Нет.

— Экспеллиармус! — воскликнула она, вкладывая в заклинание всю свою силу. Два яростных взмаха — у Розье из рук вырвалась палочка, у Мальсибера вместе с ним, а их самих отшвырнуло назад, сбило с ног мерцающей вспышкой, и Лили повторила еще дважды: — Экспеллиармус! Экспеллиармус! — и в конце концов сжала в руке все четыре волшебные палочки.

Слизеринцы пытались подняться на ноги — там, внизу, ближе к подножию холма; мотали головами, чтобы разогнать туман перед глазами и стряхнуть с себя снег, и только Эйвери все еще валялся без сознания.

— Что, сосунки, утерлись? — выдохнула она, а потом заклинанием услала их палочки как можно дальше и выкрикнула: — Ищите-ищите, рвите жопу!

Ремус тоже пытался встать. Лили помогла ему подняться, а затем перекинула его руку через плечо и, пошатываясь и спотыкаясь, повела своего пострадавшего вверх по склону, подальше от этих валунов. По снегу срезала путь до вершины — там свирепствовал ветер, но навалившийся на нее Ремус прямо-таки излучал тепло... оно просачивалось сквозь все слои одежды, через двойной комплект мантий и зимних плащей, а его запястье и вовсе казалось лихорадочно-горячим.

— Я... поражен, — с трудом прохрипел он. — От тех камней... было куда больней, чем от Круциатуса Мальсибера. Только в руку мне попал, мазила придурочный...

— Ты, главное, не останавливайся, — буркнула Лили.

Они добрались до арки, ведущей во внутренний двор, и нырнули под ее каменный свод. На булыжнике было легко оступиться — то лед под ногами, то грязная снежная каша...

— Вот видишь, — пробормотала Лили — изо рта поднялось облачко пара; внутренний двор вокруг казался вымершим — молчал даже выключенный из-за холодов фонтан. — Северус так и не появился. Он меня совсем возненавидел.

Чтобы не поскользнуться на ступеньках, Ремус выставил вперед руку и оперся о дверной косяк. Дальше начинался коридор.

— А ты его ненавидела? Ну, когда он назвал тебя... тем словом?

— Да. И очень долго, — она смотрела вниз — их обувь оставляла мокрые следы, пятная грязный пол подтаявшим снегом.

— Но твоя привязанность к нему от этого никуда не делась, так ведь?

Она заглянула ему в лицо — насколько это было возможно, потому что рука Ремуса по-прежнему лежала у нее на плече, — и увидела грустную, усталую улыбку. И раннюю седину — зимний свет посеребрил несколько волосков. И тогда Лили впервые задалась вопросом: откуда он так много знает о прощении? Раньше ей всегда казалось, что прочитал в книжках — поэзия, философия или что-то в этом роде, но не в шестнадцать же лет... что с ним такого произошло? Кто заставил его узнать, каково это — когда тебя так горько обидел родной человек?

— Я знаю, — сказал он, — одно чувство другое не отменяет. И ты его простила. Если он сейчас на тебя злится, то рано или поздно остынет, и вы снова помиритесь. Так уж устроены люди.

Лили закрыла глаза. Колени подгибались — не поддерживай она Ремуса, наверняка бы отшатнулась, а там оступилась и грохнулась.

Даже забавно, как порой ранит в самое сердце такая вот попытка приободрить... доброта, которая причиняет больше боли, чем самая изощренная жестокость. Одной своей кротостью и тихой улыбкой Ремус умудрился справиться там, где оказались бессильны годы и годы рефлексии, долгие часы, проведенные в самобичевании; где ничего не добился даже Северус с его безжалостной прямолинейностью.

Только смерть заставила ее снова заговорить с Северусом. Она помирилась с ним только тогда, когда потеряла все на свете.

И Ремус сказал, что это неправильно.

В глазах замерли слезы — словно пошел трещинами озерный лед.

— Лили? — ее пальцы разжались, чуть не соскользнули с запястья Ремуса — но он все еще опирался на ее плечо и, чуть-чуть развернув кисть, легонько сжал ее руку. — Слушай, по-моему, все не так плохо, как тебе...

— Давай я отведу тебя в лазарет, — голос казался неустойчивым, точно башня из кубиков. — Круциатус — это тебе не шлепок по ладони.

Секундная пауза.

— Хорошо, — согласился Ремус, выпуская ее запястье.

Они шли по коридору вместе, но Лили не замечала ничего вокруг — будто глаза вдруг повернулись в орбитах и уставились внутрь черепа, позволяя ей заглянуть в себя, выхватывая из прошлого одно воспоминание за другим. Тогда, в самом начале, когда она перенеслась во времени и впервые увидела Северуса, единственной ее мыслью было: "Возможно, на этот раз мне удастся его остановить". Она даже думала, что опоздала, пока не разобралась, кто перед ней; а потом беспокоилась все больше о том, как уберечь его от формального вступления в ряды Пожирателей — потому что знала, что по-настоящему он к ним никогда уже не присоединится.

Но все равно не понимала главного. Ты можешь вернуться назад во времени и вольно или невольно изменить какие-то события в своей жизни. Но чтобы переломить ее курс — сменить само направление, в котором она движется, — тебе придется измениться самому.

Ты всегда где-то да напортачишь. И, возможно, даже совершишь одну и ту же ошибку дважды. Но если ты ничего не сможешь с ней сделать и во второй раз — значит, ты и впрямь безнадежен.

И больше она такого не допустит.

На этот раз — ни за что.

* * *

Как же эти двое ненаблюдательны. Люпин еще куда ни шло, но Лили... Она прошла через войну — могла бы и научиться обращать внимание на то, что творится вокруг.

— Северус так и не появился, — сказала она. — Он меня совсем возненавидел.

Ее голос прозвучал тускло и безжизненно; не так, как если бы она пылала праведным гневом или напрашивалась на жалость. Она просто констатировала факт.

"Ну а как еще она могла понять твое поведение? — спросил он у себя — и сам же себе ответил, глядя ей вслед: — Нет, это вовсе не ненависть".

Хотя он и разозлился, да. Тот ее разговор с Поттером в ванной старост — и потом, когда она склонилась над ним, проверяя пульс... и наверняка подсаживалась на каждом занятии к нему, к этому выходцу из ада, и машинально дотрагивалась до него по извечной своей привычке... Эти мысли и без того выводили Северуса из себя — а потом к ним примешались настоящие воспоминания, о том, как это было в прошлом. Лили в середине той четверки — идет в Хогсмид, заливается смехом, и ее рыжие волосы струятся по спине... Лили на свадебных снимках в "Пророке" — от всех ее живых красок осталось только черное и белое, а ее улыбка...

Так уже было; так будет снова. Он вернулся назад во времени, чтобы увидеть, как то же самое повторяется вновь, только на сей раз она любила Поттера уже сейчас — и как же ему от этой мысли было хуево. Все шесть лет своего отрочества Северус прожил со страхом, что этот тупой пижон заберет у него Лили, а теперь точно знал, что именно так оно и случится. И знал, какая судьба их ждет — прекрасная и безоблачная, потому что теперь никто не подставит их под то злоебучее пророчество, и это знание болело внутри, как самая жестокая отдача; воспоминания о будущем темной магией текли по венам, пробираясь до самой души.

Еще в той, прошлой жизни он много раз пытался себя убедить, что его чувства к Лили были так сильны только потому, что он ее потерял; что если бы их пути не разошлись, и она бы не погибла, то рано или поздно он бы смог оставить все в прошлом. И даже за прошедшую пару недель не раз мечтал о том, чтобы в один прекрасный день просто проснуться утром — и обнаружить, что именно это с ним и случилось.

Но нет, ничего подобного, увы. Что он всегда ненавидел в чувствах — так это то, что они так легко не проходят.

Причиняя боль Лили, он причинял ее и себе. Но поступить иначе не мог — потому что Лили мучила его уже тем, что была собой, и любила Поттера, и привечала Мародеров, и улыбалась самому Северусу, и извинялась, при этом совершенно искренне — он видел это, и не только потому, что она не умела лгать. Даже смотреть на ее лицо, озаренное светом волшебных звездочек, было сущей пыткой; даже ее доброта и раскаяние ранили почти так же жестоко, как когда-то гнев и враждебность. Но сейчас Лили больше на него не злилась, и он остался один на один с осознанием, что она тут, живая и настоящая — и это была уже сама по себе такая невозможная мука, что рядом с ней меркло все остальное. Ибо живой человек рядом и дает, и требует куда больше, чем любое воспоминание о нем; это болезненно, да — но оно того стоит.

Вот только все это не вечно — и мысль о ждущей его утрате сделала Северуса жестоким. Все будет так же, как и в прошлый раз — но в то же время и иначе, потому что теперь Лили будет рассыпаться в извинениях.

Он же всегда предпочитал ненависть. Пусть лучше ненавидят, чем пытаются сострадать.

Когда Лили и Люпин поднялись по ступенькам и окончательно скрылись из виду, он покинул тень, которую отбрасывали растущие у стены замка вечнозеленые кусты, пересек внутренний дворик и дошел до дорожки. Та убегала вниз по склону, и Северус легко нашел взглядом Эйвери, Уилкиса, Розье и Мальсибера; их черные мантии резко выделялись у подножия на фоне белого подмерзшего снега.

Они слишком долго копались, но за эти годы он научился сдержанности — выжидал, пока они приходили в себя, сползались в кучу и, наконец, побрели вверх, к возвышающейся на холме школе; ждал, когда они пытались одолеть этот путь, оскальзываясь на льду и путаясь друг у друга под ногами.

Потом они его заметили — остановились, затем продолжили свой подъем, но он и тогда ничего не предпринял; наконец вся четверка подошла так близко, что можно было разглядеть даже белки их глаз, и только тогда он заговорил:

— Неважно выглядите. Проиграли двум гриффиндорцам, этим столпам добродетели?

— Заткнись, грязетрах, — пробормотал Розье, с трудом разлепив губы, и зашелся кашлем, согнувшись пополам и схватившись за живот.

— Это что, кровь? — спросил Северус. — Кто бы мог подумать.

Розье попытался выпрямиться; утерся тыльной стороной ладони — на подбородке осталась некрасивая алая полоса.

— Вряд ли кто-то из гриффиндорцев знает заклинания, способные так подпортить вам здоровье, — мягко произнес Северус. — А вот я — знаю.

— Да тебя там и близко не было, — проворчал Эйвери, зажимая все еще кровоточащий нос.

— О, да ты научился распознавать, когда рядом с тобой кто-то стоит! Твои когнитивные навыки вышли на новый уровень. Да, меня тут действительно не было — только видишь ли, Эйвери, мне это и не требовалось. Поскольку все необходимые меры я принял заранее.

В прошлой жизни его бы, наверное, изрядно повеселили их грозные взгляды и жалкие попытки сохранить невозмутимость. Но только не сейчас — потому что это, по сути, ничем не отличалось от того эпизода с Регулусом; такое же избиение младенцев — с той лишь разницей, что обойтись без него было невозможно. Ибо Регулус, этот любимец семьи, идеальный слизеринец и наследник Блэков, по натуре своей не был жесток и не получал удовольствия, причиняя боль другим. Его старший брат, благородный гриффиндорец, куда больше походил на настоящего Блэка, так как верил, что люди от рождения делятся на хороших и плохих, и его священная миссия — извести вторых под корень. Регулус же порой даже в чем-то напоминал Лили, и в бою ему точно так же не хватало решимости — его убеждения не подразумевали утверждения силовыми методами.

Но с этими мальчишками все было иначе. Северус прекрасно знал, как они мыслят, и пожалуй что даже дружил с ними на протяжении всех тех лет, что отделяют детство от зрелости; кто-то из них умер у него на глазах, кто-то — попал в тюрьму. Да, он защитил Лили чарами, которые отражали любую атаку, возвращая весь вред нападавшим, и эта необходимость не доставила ему ни малейшего удовольствия — но и терзаться по этому поводу он тоже не собирался. Выбор сделан; оставалось только жить с его последствиями.

Северус не раз задумывался над тем, что слизеринцы и гриффиндорцы на самом деле не так уж сильно друг от друга отличались. Что те, что другие, к примеру, не имели привычки сворачивать с раз избранного пути. Вот только гриффиндорцам требовалось сознание собственной правоты, а слизеринцы себя спрашивали: "С чем я готов смириться, чтобы сделать то, что должен?" И сами же себе отвечали: "Со всем, с чем придется".

Ведь Хогвартс, по сути, представлял собой лишь подготовительный этап, за которым начиналась настоящая жизнь. На протяжении семи лет ты жил с убеждением, что весь мир делится на четыре факультета, и твое сердце принадлежало тому из них, на который тебя распределили в одиннадцать лет; но затем наступала пора вырастать из пеленок.

Вся эта история — четверо мальчишек, которые в будущем станут Пожирателями Смерти, и те, другие четверо, которые в прошлом погибли самой бессмысленной из смертей — пытаясь доказать свою доблесть... все это лишь игра. Жалкая, ничтожная игра. Убожество — что тогда, что сейчас.

Но на этот раз Северус намеревался выиграть.

— Я подозревал, что вы можете на такое решиться, — бесстрастно продолжал он. — Сделать из Лили наживку, чтобы поймать меня... поздравляю, еще чуть-чуть — и вы научитесь думать. Жаль только, что я это предусмотрел; любой, кто отважится на нее напасть, в конечном счете лишь... навредит сам себе.

Эйвери ничего не понял, а вот Розье догадался сразу. Что подумал Мальсибер, неизвестно; Уилкис же, по крайней мере, честно попытался сложить два и два.

— Ах ты говнюк поганый, — тихо сказал Розье.

— Собака лает, Розье, — откликнулся Северус, чувствуя себя при этом глубоким старцем. Интересно, можно ли жить сразу в нескольких временных потоках? Чтобы для тела, души и разума время текло по-разному, и у каждого из них был свой отдельный возраст? — Но вы не способны и на это. Впрочем, можете считать, что я подарил вам благую цель и легкий способ осчастливить человечество: убейтесь об Лили Эванс и уступите место более разумным формам жизни — таким, как хлебная плесень, к примеру.

А потом он повернулся к ним спиной и зашагал прочь, за долгие годы практики наловчившись ходить по скользкому булыжнику без особого риска шлепнуться на задницу.

Что ж, еще одним делом стало меньше. А потом этот "подготовительный этап" в его жизни наконец-то закончится, и можно будет исчезнуть отсюда — навсегда.

Глава 20

Лили не знала, когда именно Джеймса и Сириуса привели в чувство: последним занятием у нее в тот день стояла арифмантика, на которую эти двое не ходили. Из всей четверки там, как и всегда, появился только Ремус (который уже оправился после своего недолгого знакомства с Круциатусом), но он то и дело норовил уставиться в одну точку и, как и Лили, за преподавателем почти не записывал.

После занятия они бок о бок спустились на ужин в Большой зал — все так же молча, будто сговорились; но как только переступили порог...

— Эванс, — Джеймс вырос как из-под земли, словно аппарировал сюда прямо от гриффиндорского стола. Лили аж подпрыгнула.

Нет, ее точно не хватит на то, чтобы разбираться с этим прямо сейчас. Джеймс и Северус... Задача казалась неразрешимой: общаясь с одним, она неизбежно обижала другого — впору было думать, что ее дружелюбие создает больше проблем, чем откровенная жестокость.

— Джеймс, пожалуйста, только не сейчас, — выдавила она и поспешно свернула направо, чтобы обогнуть стол хаффлпаффцев и подойти к своему столу с другой стороны. Там она пристроилась рядом с какими-то второкурсницами — слишком бесхитростными, чтобы вести себя как стервы, и слишком мало с ней знакомыми, чтобы приставать с расспросами, — и постаралась сделать вид, что не замечает сидевших чуть поодаль Мародеров. Джеймс, Сириус и Питер о чем-то шептались, а Ремус нахмурился и уткнулся в книгу.

Положив себе какой-то еды, Лили машинально отправляла ее в рот, так же машинально пережевывала и глотала, совершенно не чувствуя вкуса; потом наконец сдалась, перестала размазывать по тарелке картофельное пюре и уронила лицо в ладони.

Что же ей делать? Как помочь Северусу, но при этом не растерять всех своих прежних друзей? Должен быть какой-то способ, чтобы примирить между собой эти две силы; не может быть, чтобы все опять свелось к выбору "или — или"... потому что когда-то она его уже сделала, и в итоге... в итоге...

Из раздумий ее вывел уверенный и резкий голос... точнее, не столько даже вывел, сколько выволок из них за шкирку.

— Мисс Эванс?

Лили подняла голову — рядом стояла профессор Макгонагалл, как всегда, суровая и неприступная.

Вот дерьмо...

— Да, профессор? — кашлянув, отозвалась она.

— С вами хочет поговорить директор.

Лили закрыла глаза.

Ты должна всеми силами избегать общения с Дамблдором — в особенности наедине...

Она посмотрела на стол, за которым сидели слизеринцы, словно ожидала найти там Северуса... но нет, конечно же. Ни слуху ни духу.

Она велела себе перестать нервничать — потому что и так знала, что его там нет. А кроме того, она взрослая женщина, которая прошла через войну и не единожды выходила живой из сражений... а Волдеморт заявился к ней домой, когда никто не ждал, и вообще, это был форс-мажор. Так что беседа с Дамблдором — это ерунда. Переживет. Как нечего делать.

Вот только эта бравая риторика отчего-то не слишком помогала. А сердце притворялось мышкой и норовило шмыгнуть в пятки.

Она выпустила нож — тот звякнул о тарелку и улегся рядом с вилкой — и, ни на кого не глядя, вышла из-за стола.

Тепло и яркий свет Большого зала остались позади; вестибюль походил на промерзшую пещеру. Они с Макгонагалл поднимались по главной лестнице, в темноту верхних пролетов; Лили почти никогда не оставалась в Хогвартсе одна, когда все остальные были заняты где-то еще — снизу доносился далекий гул голосов, и весь остальной замок на контрасте казался притихшим. Должно быть, так чувствует себя ныряльщик, когда попадает на глубину с мелководья: вокруг только холод, мрак и безмолвие.

— Профессор... А о чем со мной хочет поговорить профессор Дамблдор? — она попыталась задать свой вопрос так, будто понятия не имела, чем могла заслужить такое особое внимание.

— Я не владею данной информацией, мисс Эванс.

Просто великолепно. Даже морально подготовиться — и то не получится...

Когда они добрались до лестничной площадки второго этажа, Макгонагалл заговорила, строго глянув на Лили поверх очков:

— Мне стало известно, мисс Эванс, что мистер Снейп не стал вверять себя заботам мадам Помфри. Я считала, что в этом вопросе на вас можно положиться, и ждала, что вы не обманете мое доверие.

Желудок попытался совершить обратное сальто.

— Я тоже... думала, что не обману, — пробормотала Лили. Профессор поджала губы.

— Похоже, что мистер Снейп... серьезно изменился за эти каникулы. Хотя он не появлялся на занятиях с того момента, как вернулся в школу, — насколько мне известно, вчера он ограничился лишь короткими визитами на гербологию и ЗОТИ, — но столь разительную перемену трудно не заметить.

В горле откуда-то появился ком — словно к ней в рот залетела птичка и там застряла.

Они приближались к кабинету директора — впереди уже показалась статуя гаргульи. Больше всего Лили хотелось поджать хвост и пуститься наутек; она боролась с этим порывом и мечтала, чтобы Северус оказался рядом и помог ей как-нибудь выкрутиться.

— Ореховые ириски, — сказала Макгонагалл, и гаргулья послушно сдвинулась налево, а часть стены уехала вверх, открывая проход. Лили слегка удивилась — вместо того, чтобы уйти, ее спутница шагнула вместе с ней на лестницу и доехала до самого верха, а там прошла чуть вперед, дважды уверенно постучала в дверь и повернула ручку, не дожидаясь ответа.

Лили уже давно не бывала в директорском кабинете — больше года, но несмотря на то, что до этого момента оставалось еще больше трех лет, сама комната, похоже, за это время ничуть не изменилась... Да уж, от такого сочетания времен просто голова шла кругом.

Облаченный в изумрудно-зеленую мантию, Дамблдор сидел за письменным столом. Лили показалось, что ее сердце и желудок собрались поменяться местами. Она привыкла к непринужденным беседам в кресле у камина — общаться с ним как взрослая, не как студентка, которую усадили за письменный стол чуть ли не в милю шириной. Привыкла говорить с ним откровенно — полностью доверяя и ничего не скрывая, а сейчас должна была обмануть человека, которому и солгать-то нельзя.

Ты должна убедить его, что тебя проклял вовсе не Северус... что Северус никогда не стал бы тебе вредить — наоборот, он готов был заболеть сам, лишь бы тебя вылечить, и готов был умереть, лишь бы исправить свои ошибки...

Горло сдавило спазмом... в кабинете было так тепло и светло, а небо за окном уже совсем почернело... в камине весело плясал огонь, портреты на стенах дремали, и их тоненькое посапывание сливалось с шипением и жужжанием серебристых блестящих приборов — звуки умиротворяли, обволакивали и укутывали. Здесь пахло тростниковым сахаром и густым, терпким ароматом чайных листьев, а сам директор улыбался, спокойно и ласково, будто любую ошибку еще не поздно исправить — Лили всегда себя чувствовала именно так, когда попадала в этот кабинет...

Внезапно ей захотелось обо всем рассказать Дамблдору — излить на него свои тревоги и печали, все, от чего сжималось сердце; слова так и вертелись на языке — целый поток признаний, откровенная исповедь...

Исповедь!..

Слово полыхнуло в голове, словно зарождающийся пожар, который наконец-то вырвался на простор. Исповедь — Контрапассо — Темные искусства — умирающий Северус, ожоги у него на руке — от ее пальцев, пальцев той, кто его проклял, — и его слова... Он собирался обречь твоего сына на гибель, но утаил это от меня; он обратил против меня мой стыд, мое раскаяние, и я послушался, я сделал все, как он хотел, как он задумал с самого начала...

Лили пришлось схватиться за спинку ближайшего кресла. Открой она рот — ее бы, пожалуй, стошнило.

— Спасибо, Минерва, — Дамблдор тепло улыбнулся им обеим. — На тебя всегда можно положиться: все будет выполнено эффективно и без промедления.

А затем он обратил свой взор на Лили — словно просветил рентгеновским лучом; взгляд прошил ее насквозь, будто пуля — сливочное масло, и в яркой белой вспышке озарения она вдруг придумала отвлекающий маневр.

— У Северуса на каникулах умер папа, — собственный голос показался ей скрежетом.

Они оба уставились на нее — и Дамблдор, и Макгонагалл; на стеклах их очков плясали отблески каминного пламени. Лили затаила дыхание — сердце колотилось о ребра...

— Умер? — повторила Макгонагалл — таким тоном, словно впервые услышала о существовании смерти.

Лили с трудом разлепила губы:

— Прямо... прямо на Рождество. Его машина сбила. Я... я была на похоронах.

— ...Батюшки мои. — Обычно невозмутимая Макгонагалл приподняла брови. — Бедный мальчик.

Дамблдор расцепил сложенные домиком пальцы и изучающе посмотрел на Лили — ей стало неуютно под этим пристальным взором. Затем задумчиво произнес:

— Уверен, что в столь трудное и горестное время дружеская поддержка много значила для мистера Снейпа.

Лили молчала — не в последнюю очередь потому, что вовсе не была уверена в его правоте. Она и сама не знала, переживал ли Северус из-за смерти отца... почти перестала понимать своего друга — что он думает и что чувствует... Даже тогда, когда он терял над собой контроль, и можно было увидеть хоть какую-то реакцию, Лили все равно не понимала, отчего он реагирует именно так — словно видела только поверхность, а сам Северус обитал где-то там, в глубине.

— Пожалуйста, присядьте, мисс Эванс, — предложил Дамблдор, махнув рукой в сторону кресла перед письменным столом — того самого, за спинку которого она держалась. — Спасибо, Минерва. Извини, что помешал тебе ужинать.

Макгонагалл вышла. Когда за ней захлопнулась дверь, Лили присела — словно на электрический стул; ей всегда было проще встретиться лицом к лицу с врагами, чем кому-то солгать — особенно тем, кого считала друзьями...

Дамблдор знал, что мальчику придется умереть, но утаивал это от меня, пока не стало слишком поздно...

Лили сглотнула и уставилась куда-то на плечо директора.

— Я... я в чем-то провинилась, сэр?

— Вовсе нет, — заверил ее Дамблдор — словно Санта Клаус, который утешает напуганного малыша, что нет, ему не грозит получить угольки вместо рождественского подарка. — По правде говоря, я очень рад видеть вас в добром здравии. Должен признаться, что пару дней назад ваше состояние внушало мне серьезные опасения — однако, насколько я понимаю, с тех пор вы уже успели прийти в себя?

— Да, сэр, — согласилась Лили — последнее ее слово заглушил неожиданный стук в дверь.

— Заходи, Поппи, — отозвался директор; замок щелкнул, и в кабинет вошла мадам Помфри. Неужели Дамблдор затеял все это только ради медицинского осмотра?

Чутье подсказывало, что дело швах. Что он знал о проклятии? А об исцеляющих заговорах в целом? А как...

— Добрый вечер, мисс Эванс, — отрывисто поздоровалась мадам Помфри — и не успела Лили выдавить ответное приветствие, как оказалась под прицелом волшебной палочки. Взмах — и палочка просканировала все ее тело, от макушки до пяток, потом вернулась к голове — описала круг и закончила путешествие, тронув Лили за запястье.

— Пульс нормальный, степень утомления тоже — для пациента, недавно пострадавшего от темного проклятия...

Не сдержавшись, Лили вздрогнула всем телом — но мадам Помфри продолжала, указав на ее рукав:

— ...а кроме того, мои глаза подсказывают, что тут есть следы крови.

— Это Северус, — созналась она — и торопливо пояснила, заметив сведенные брови собеседницы, — в смысле, это его кровь. Из пореза на лице. Сириус — Блэк — попал в него заклятьем.

— Это объясняет, отчего профессор Макгонагалл, как только долевитировала до лазарета носилки с мистером Блэком и мистером Поттером, тут же спросила, не видела ли я мистера Снейпа. А также отчего она так ужаснулась, когда я сказала, что нет, совершенно точно не видела. Что ж, директор, мисс Эванс сейчас не в лучшей своей форме, — добавила медсестра, — но в целом все довольно неплохо. И, насколько способны установить мои заклинания, симптомы проклятия полностью исчезли.

— Спасибо, Поппи. После твоей столь скрупулезной диагностики у меня просто камень с души свалился — как, должно быть, и у вас, мисс Эванс, — мягко продолжил он. — Или вы и без того уже знали, что ваше здоровье вне опасности?

И, пока Лили пыталась придумать ответ, от которого будет меньше всего вреда, Дамблдор улыбнулся Помфри:

— Что ж, Поппи, не буду мешать тебе отдыхать. И еще раз спасибо за уделенное время.

— Да какой уж тут отдых, — раздраженно сказала медсестра. — Пока эти пятеро здесь учатся. А сейчас все даже хуже, чем обычно — еще и слизеринцы между собой перегрызлись...

Лили вздрогнула. Северус тогда сказал, что в слизеринском дортуаре стало небезопасно... Ужасно хотелось расспросить мадам Помфри — откуда ей известно то, о чем умолчал Северус? — но та уже собиралась уходить и поворачивала дверную ручку. Мгновение — и скрылась из виду, только в воздухе остался висеть запах антисептика, перебивая дым, которым тянуло от горящих поленьев.

— В Слизерине за последнее время произошло немало интересного, — задумчиво произнес Дамблдор — пальцы Лили впились в обивку сиденья. — Возможно, вам, мисс Эванс, известно об этом что-то, чего не знают остальные?

— О... о слизеринцах, сэр? — запнувшись, пролепетала она.

— О да, — Дамблдор слегка усмехнулся в бороду. — Поскольку вы, так сказать, располагаете внутренним источником информации.

— Северус не очень-то разговорчив, — пробормотала Лили — что, кстати, было чистейшей правдой. Дамблдор кивнул, будто не мог не согласиться со столь мудрым утверждением.

— Меня ничуть не удивляет, что мистер Снейп, как выражаются магглы, предпочитает придерживать козыри. Это как-то связано с карточными играми, так ведь?

— Э-э... наверное?

Еще одна улыбка.

— Хотите чаю, мисс Эванс? "Лапсанг Сушонг"? Или, возможно, "Эрл Грей"?

— Я...

— Попробуйте лапсанг, — посоветовал директор, и справа от него на столе появился поднос — словно сам по себе; только еле слышно звякнула посуда. — Я порядком к нему пристрастился, и, боюсь, несколько увлекся, делая запасы для школы... никто, кроме меня, его не пьет, а чайные листья нельзя хранить слишком долго, иначе они высыхают. Печенья? Вот это с мятной глазурью — прекрасная, скажу я вам, находка...

Лили молча взяла круглое печенье с бледно-зеленой глазурью — такого же цвета, как стены в Мунго, — и невольно задумалась, не было ли в заварном чайнике Веритасерума. Или в сливочнике, если уж на то пошло. Директор щедро добавил себе и сахара, и сливок — она уставилась на его чашку, на серебряную ложечку, которая размешивала чай... динь-динь-динь — металл звенел о фарфор... но ведь Дамблдор мог выпить антидот...

— Надеюсь, мистер Снейп уже оправился от перенесенных испытаний? — он постучал ложечкой о край чашки, стряхивая в нее капли чая.

Пальцы у Лили стали влажными — а потом еще и липкими от подтаявшей глазури.

— Я... в смысле?

— От событий, которые произошли на каникулах, — Дамблдор поднес чашку к пушистым седым усам и осторожно подул на ее содержимое.

— Я... не знаю, можно ли так легко и быстро смириться со смертью отца...

— О нет, я вовсе не об этом, — сказал он, словно извиняясь, что ввел ее в заблуждение, — хотя вы совершенно правы — смерть подкашивает живых едва ли не так же, как и своих мертвецов. Я имел в виду то пребывание мистера Снейпа в больнице Святого Мунго. М-м... просто великолепно. Чувствуется, что его готовил настоящий мастер.

Лили — она как раз тянулась за чаем — опрокинула чашку. Горячая жидкость обожгла ладонь, растеклась по столу — сложенные стопкой пергаменты отпрыгнули в сторону, а лоток для писем приподнялся на задних ножках, чтобы спастись от потопа.

— О Господи — извините, пожалуйста...

— Нет, мисс Эванс, это я должен просить у вас прощения, — по взмаху волшебной палочки разлитый чай исчез, а ошпаренную руку накрыло холодком остужающего заклятья. — За свою к вам невнимательность: вы же еще не выздоровели окончательно, хотя мистер Снейп прекрасно разбирается в темных лечебных заговорах — куда лучше, чем я мог надеяться, — однако следует быть реалистами, не так ли?

Он налил ей еще чаю и даже поднялся из-за стола, чтобы лично его передать; подхватил Лили под локоть и проводил к креслу у камина — осторожно усадил, протянул напиток; она обхватила чашку онемевшими ладонями.

— Ну вот, мисс Эванс. Выпейте, согрейтесь — сейчас вам это точно не помешает.

У Лили дрожали руки. Она собиралась сделать глоток — жидкость уже намочила губы...

Дверь с грохотом распахнулась — и в теплый, ярко освещенный кабинет ворвался Северус. Лицо его казалось застывшим, точно жесткая, холодная маска; от него будто исходили какие-то эманации — так надвигающееся солнечное затмение отбрасывает перед собой полосу светотени.

На этот раз Лили пролила чай на себя и уронила чашку на ковер.

— Сев! — выдохнула она — под звук бьющегося фарфора, и на долю секунды ощутила себя заблудшим ягненком, который увидел на склоне холма своего пастуха.

Но Северус словно ее и не заметил. Он смотрел только на Дамблдора — который, казалось, даже слегка обрадовался его появлению, — пригвождая того к месту недовольным взором.

— Поить студентов Веритасерумом незаконно, — Северус скривил рот и, махнув палочкой в сторону двери, заставил ее захлопнуться — в напряженной тишине кабинета послышалось эхо.

— Совершенно верно, мистер Снейп, — отвечал Дамблдор — таким тоном, будто ему было приятно обнаружить, что его собеседник так хорошо разбирается в законах. — Однако такое злоупотребление доверием мисс Эванс в мои намерения вовсе не входило. — Он заклинанием убрал с пола осколки. — Боюсь, что мне все же следовало предложить ей менее травмоопасный напиток... кстати, хотите чаю?

— Если вы решили устроить допрос, — Северус так сощурился, что его глаза превратились в темные щелочки, — честнее было бы пойти прямо к тому, кто вас интересует. Атаковать врага в самое уязвимое место — разве так поступают истинные гриффиндорцы?

— А вы мой враг, мистер Снейп? — спросил Дамблдор — словно даже удивился, что ему приходится учитывать такую возможность.

Лили была поражена — Северус ответил не сразу, сначала долго глядел на директора, и на его напряженном лице отражались какие-то эмоции — какие именно, она не понимала... а глаза смотрели так пристально, и даже снова заблестели — точно вода в лунном свете...

— Это вы мне скажите, директор.

У Лили чуть сердце не оборвалось; она украдкой глянула на Дамблдора — но тот тоже впился взглядом в своего визави и казался теперь убийственно серьезным.

— Я как раз пытаюсь в этом разобраться, — ответил он наконец, негромко и спокойно.

— Ну да, — Северус презрительно усмехнулся — гримаса исказила все его лицо. — И помочь вам в этом должна Лили, которая даже склеротику не сможет внушить, что сегодня среда, а не четверг.

— Меня интересовала вовсе не ее способность обманывать, — все так же негромко и спокойно произнес Дамблдор. — Я знаю, что сердце у нее доброе. И мне приятно было думать, что вы смогли преодолеть свои разногласия. Но вы кажетесь уставшим, мистер Снейп — совершенно разбитым, я бы даже сказал. Возможно, вам следует заглянуть к мадам Помфри? Должен признаться, до разговора с мисс Эванс я как раз пытался разобраться в причинах, вызвавших ваш столь плачевный внешний вид... но у вас, как я понимаю, были весьма бурные каникулы. Мои соболезнования по поводу вашего отца. А тот недуг, что уложил вас в больницу... вы ведь от него уже излечились?

Северус и глазом не моргнул.

— В значительной степени.

— Надеюсь, он не помешал никаким вашим важным планам? — вежливо-озабоченным тоном продолжал Дамблдор.

Северус растянул в усмешке губы, но только спросил:

— Лили в чем-то провинилась?

— И представить себе не могу, в чем она могла бы провиниться передо мной или другими преподавателями.

— Значит, она может идти? — он говорил без нажима, но... почти как Сфинкс.

— Да, — кивнул Дамблдор. — Я только хотел, чтобы ее осмотрела мадам Помфри — чтобы мы все могли удостовериться, что ее болезнь окончательно побеждена. Хотелось бы мне как-нибудь услышать, как именно вы этого добились. Задача, похоже, была не из легких.

Вместо ответа Северус слегка поклонился — вот же выпендрежник чертов... У Лили так и чесались руки запустить в него чашкой.

— Благодарю вас, мисс Эванс, — произнес Дамблдор, помогая ей подняться с кресла. — Приятно было поболтать с вами обоими, — он улыбнулся. — Спасибо за в высшей степени познавательную беседу — как я погляжу, в наши дни это так редко стало случаться...

— До... до свидания, — тонким голоском вымолвила Лили и не стала сопротивляться, когда Северус потянул ее за собой — прочь из комнаты, на винтовую лестницу.

От облегчения на нее накатила слабость — пришлось прислониться к Севу, чтобы не кувыркнуться вниз. Лили и сама не понимала, в чем тут дело — отчего после этого разговора о пустяках, когда Дамблдор только и делал, что прыгал с одной темы на другую, у нее задрожали колени. И тем не менее, результат был налицо. А Северус... она надеялась, что он сгладит ситуацию, а не усугубит ее этой своей... попыткой продемонстрировать мужскую крутость.

— Какая муха тебя укусила? — слабым голосом спросила Лили — лестница у нее под ногами со скрипом тронулась с места.

— Сомневаюсь, что он узнал что-то новое по сравнению с тем, что успел выяснить в мое отсутствие — у тебя, — холодно отвечал он, стискивая ее руку почти до боли. Внизу, там, где заканчивались ступеньки, начал открываться проход — пригнувшись, Северус шагнул под поднимающуюся часть стены, и Лили пришлось последовать за ним.

Коридор был затянут клубами дыма — она моргнула и подпрыгнула, когда наступила на что-то мягкое.

— Джеймс! — вскрикнула она, но тот был без сознания. А поперек него валялся бесчувственный Питер; на лбу у него красовалась яйцеобразная шишка.

— Они караулили под дверью, — с безжалостным равнодушием пояснил Северус. — Видимо, ждали, пока ты спустишься. Мне нужно было войти — пришлось убрать их с дороги.

Как же права была мадам Помфри. Впору уже подыскивать психушку, и для нее, и для Лили заодно — пригодится, если эти пятеро и дальше будут продолжать в том же духе...

Она опустилась на колени, проверяя пульс у Джеймса; потом потянулась к Питеру, но заколебалась — рука повисла в воздухе, сердце бухало в груди...

И вдруг Северус схватил ее за запястье. Лили вздрогнула, словно от удара током — как в тот раз, когда она сунула палец в розетку; сердце со всего размаху стукнулось о ребра.

— С-сев? — дрожащим голосом промолвила она. Он перевернул ее руку ладонью вверх — кожа почему-то оказалась красной, словно выпачканная мелом.

— Ты что, с пыльцой возилась? — требовательно спросил он, прищурившись, и уставился на ее рот. Лили почувствовала, что заливается краской; ей было не по себе — и отчего-то в этом холодном, мутном от дыма коридоре, рядом с Севом, который все о ней знал, это чувство только нарастало — стало даже острее, чем там, наверху, у Дамблдора, опасного своей излишней догадливостью.

— Нет, — надтреснутым голосом сказала она, — я только чаем облилась... чашку на себя опрокинула...

— И ты его пила, — все так же прищурившись, заключил он. Она молча кивнула. — В чае была добавка.

— В-веритасерум?..

— С тобой он ни к чему. Этот порошок называется "выявлятель", потому что позволяет выявить тех, кто соприкоснулся с темной магией.

— Н-но ведь это я и есть. То проклятие...

Он покачал головой — и застыл на месте. Лили огляделась по сторонам — ни Мародеров, ни преподавателей, но Северус отпустил ее руку, точно ошпаренный кипятком. "Ох", — подумала Лили; сердце ее упало...

— Чтобы соприкоснуться с темной магией, достаточно стоять рядом с тем, кто пытается сотворить заклятие; жертва при этом может находиться где угодно, если у колдуна есть ее волосок или капля крови. Ты столкнулась с темной магией, когда я проводил исцеляющий обряд. Это... наложило на тебя отпечаток.

— Но... но ведь ты же меня лечил!

— Темные лечебные заговоры — это темная магия. Не проклятия, да, но все равно темная.

— Ты... ты имеешь в виду... это что, запрещено законом?

— Ну да, — сказал Северус. — Потому что это темная магия.

— Но... но ведь это полная бессмыслица. Разве такое проклятие можно снять светлой магией? Наверняка же нельзя...

— Когда это магические законы были справедливыми? — с почти артистичным пренебрежением откликнулся он.

Лили попыталась вытереть руки о мантию — бесполезно, цвет остался все таким же вызывающе-ярким. Ей даже захотелось вернуться к Дамблдору — ворваться в кабинет и высказать все, что думает об этом его... ударе ниже пояса. Она так хотела защитить Северуса, но, оказывается, с тем же успехом могла даже не пытаться. Так нечестно!..

Глаза защипало от набегающих слез. Все вокруг начало расплываться — испятнанный тенями коридор, Северус, словно сотканный из контрастов черного и белого...

— Спасибо... что нашел меня. Но как ты узнал, куда я?..

Он вытащил из рукава какой-то листок и протянул ей — Лили развернула сложенный пергамент и увидела...

— Откуда она у тебя? — выдохнула она, едва не уронив Карту Мародеров.

— Это же очевидно. Заклинание призыва — еще тогда, в ванной старост. Я подумал, что без постоянной слежки мое вынужденное заточение станет чуть более сносным, — Северус криво усмехнулся. — Теперь мы с ними снова на равных — никаких больше засад у меня на пути; они не могут предугадать, где я окажусь через пять минут.

— Они — они бы не стали...

Под его пристальным взглядом Лили захотелось съежиться — словно ее кожа была готова впитаться в тело.

— Ведь не стали же?.. — севшим голосом сказала она — не столько возражая, сколько не желая этому верить. А ей-то казалось, что Джеймс с Сириусом пришли в ванную старост из-за нее — потому что искали ее и нашли рядом с Северусом...

Голова шла кругом. Неужели они и впрямь использовали карту именно так?.. Но это же... это же просто подло!

— С твоего позволения я ее заберу, — он выхватил у Лили пергамент и выпрямился, снова поворачиваясь к ней спиной.

— Сев... — безнадежно позвала она — пошла за ним следом, но через два шага споткнулась о вытянутую руку Джеймса... опустила глаза, уставившись на его безвольно приоткрытый рот... закусила губу — в груди поднималось какое-то странное чувство...

Северусу я сейчас нужнее.

Она не знала, правда ли это так, но Джеймс, по крайней мере, даже не узнает, что она его бросила, тогда как Северус сразу заметит, что она предпочла остаться с Джеймсом... с тем, кто устраивал на него засады и не гнушался пользоваться преимуществом, о котором Северус в то время даже не догадывался...

Решившись, Лили помчалась догонять Сева; свернула за угол — и со всего маху врезалась в его прямую, как палка, и напряженную спину, чуть не расквасив об нее нос.

— Уй-й! Сев...

Он предупреждающе вскинул руку — ладонью вперед, но остался стоять на месте, слегка склонив голову набок, и замер в неподвижности, будто олень, слушающий, как в подлеске копошатся охотники. А потом безо всякого предупреждения скользнул в сторону, за приоткрытую бархатную портьеру, за которой, как оказалось, пряталась ниша, и скрылся из виду.

Лили моргнула, но уже через секунду услышала знакомые голоса...

Она метнулась в альков; ушибла палец о постамент, на котором стояла ваза, и чуть не начала ругаться — но замолчала, когда Северус на нее зашипел; только сжала губы и придвинулась ближе к нему, за то каменное возвышение, за которым он притаился. Из-за угла доносились голоса — можно было разобрать слова...

— Этот... — и Сириус разразился целой тирадой, половина которой сводилась к теме "Северус и его проблемы с гигиеной", а вторая — к откровенной нецензурщине. Лили честно попыталась найти хоть какой-нибудь смысл во всем этом сквернословии... похоже, Сириус достиг новых для себя высот из-за того, что Северус стащил у них карту.

— Черт возьми, нельзя ли потише? — прошипел Ремус. — Если преподаватели услышат, тебе влепят как минимум пару отработок, и это еще если повезет!

— Ты слишком много думаешь об отработках! — прорычал Сириус. (Лили мысленно вычеркнула семь ругательств, которые он вставил между этими шестью словами.)

— Возможно, поэтому меня и наказывают куда реже, чем тебя, — парировал Ремус. Лили удивилась — с каких это пор он заговорил таким уверенным тоном? Или это мадам Помфри подлила ему что-то в то лекарство для нервных окончаний?..

— Возможно, ты опять пытаешься выгородить этого... — Лили выслушала очередную конструкцию, еще более неприличную, чем обычно, — ...эту салодельню ходячую?..

— Бродяга, я не ослеп только благодаря ему.

— Да-а? И зачем же он это сделал? Просто так, потому что в его грязном сердечке вдруг проснулась доброта? — и тут Сириус сменил тон — с издевательского на серьезный и резкий; они с Ремусом как раз остановились по другую сторону портьеры: — Что такое?

— Я... ничего, — интонация выдавала Ремуса с головой; с тем же успехом можно было что-то прятать в домике из стекла. Северус еле заметно шевельнулся — Лили бросила на него беглый взгляд, но ничего не смогла рассмотреть в том неровном свете, который пробивался в нишу из коридора.

— В каком это смысле — "что такое"? — с фальшивой непринужденностью продолжал Ремус.

— Ты даже в лице изменился — будто что-то знаешь! Какого...

Лили решила, что отныне будет пропускать мимо ушей все его многоэтажные загибы. Она всегда была за свободу самовыражения, но сколько ж можно-то?..

— ...он сделал? — закончил Сириус.

— Он вылечил меня, Бродяга! Черт возьми, я уже миллион раз тебе повторял!

— Ну да, — с нажимом сказал Сириус, — но так и не сказал, зачем ему это нужно.

— Ну конечно — так Снейп мне и признается, зачем он это сделал! Может, искал рычаг давления на нас. Или хотел, чтобы Лили им восхищалась. Может, и то, и другое сразу — у него вполне могло быть несколько мотивов...

Лили бросило в жар — лицо вспыхнуло от непонятного смущения.

— Если этот скользкий... решил, что мы его по гроб жизни благодарить будем...

— Ну разумеется — с чего это нам его благодарить? Только из-за того, что я не ослеп?

— Лунатик, он явно что-то задумал. Только не говори, что ничего такого не заметил — я же знаю, ты у нас голова. Ткни Сопливчика мордой в реальность, скажи, что Эванс не станет с ним трахаться даже за все золото в Гринготтсе — и он тут же взбеленится...

Лили будто обухом по голове двинули. Возможно, с ней когда-то и случалось нечто подобное — не исключено, что даже недавно, — вот только она никак не могла вспомнить, когда именно.

— ...и напрочь перезабудет все заклинания. Он всегда был слабаком и ничтожеством; я миллион раз повторял, что у меня от этого мразеныша просто мурашки по коже, но сейчас это и правда так. Он примкнул к этому... Волдеморту, вот что он сделал.

— А с чего тогда вздумал лечить оборотней и магглорожденных? Думаешь, это у Пожирателей Смерти хобби такое? — поинтересовался Ремус с изрядной долей сарказма.

— Это такая маскировка, — не согласился Сириус. — Чтобы сбить нас с толку.

— В таком случае, она не работает. Бродяга, ну включи ты логику хоть на пять секунд: никто же не поверит, что Снейп... перевоспитался или как там это называется — только из-за того, что он совершил парочку добрых дел. На это никто не купится — уже никто не купился. Не тянет оно на прикрытие.

— И все же этого хватило, чтобы вы с Эванс стали считать его нормальным! — огрызнулся Сириус.

— Два студента из нескольких тысяч, не считая преподавателей? Хорошенькая маскировка, нечего сказать! Худшая в мире, должно быть!

— Сопливус вечно не видит главного, Лунатик, — резко возразил Сириус и устремился прочь — ковер приглушал его тяжелые шаги.

— И он в этом не одинок, — пробормотал Ремус и последовал за ним, но куда более тихо.

Хорошо, что в алькове стоял такой полумрак: Лили не знала, как теперь смотреть Северусу в глаза, и не хотела, чтобы он смотрел в глаза ей. Потому что готова была провалиться сквозь землю и не могла даже вспомнить, когда в последний раз испытывала такой жгучий стыд.

В отдалении послышались голоса — кажется, эти двое свернули за угол и наткнулись на Джеймса и Питера... Сириус выдал длинное ругательство, такое забористое, что у Лили чуть уши в трубочку не свернулись — она даже поморщилась. Ремус говорил вполголоса и явно пытался ему что-то втолковать — бесполезно, его даже не слышали.

Рядом пошевелился Северус — похоже, собрался уходить. Внутри всколыхнулась паника, вспыхнула в груди, бесформенная и яркая; Лили схватила его за рукав — под ногти забились катышки шерсти — и успела сказать:

— Пого...

Он застыл на месте, не двигаясь ни вперед, ни назад; безмолвствовал, и Лили молчала вместе с ним, потому что заговорить как-то не получалось. Слова никак не шли на язык... ни то, что она хотела бы сказать, ни уж тем более то, что ему надо было бы услышать.

— Да? — откликнулся наконец Северус до невозможности холодным тоном.

— Мы... мы можем это обсудить? — спросила она — беспомощным, почти умоляющим голосом, от которого ей самой стало противно. Потому что сейчас от нее требовалось совсем другое: мудрость и рассудительность... когда-то ей неплохо это удавалось...

Ну да — когда твоя соседка рассталась с мальчиком, с которым и двух недель не провстречалась. Или когда нужно было помочь второкурснику с домашним заданием по чарам. Но если говорить о Северусе — этом Северусе — то это он всегда тебе помогал. С первого же дня, с самого начала...

Собственно, в этом-то и крылась проблема: она даже не представляла, с чего теперь начать.

— Что тут обсуждать? — возразил он; слова его были словно темный провал, сверху затянутый корочкой льда. — Ты же не первый год их знаешь.

— Н-нет!.. Я не... я никогда...

Я не знала, что они могут так себя вести. Лили была ошарашена и расстроена, и, пожалуй, даже чувствовала себя немного обманутой.

— Нет? — переспросил Северус — так, словно ему было все равно.

Она молча помотала головой.

— Так ты думала — это все просто шуточки? Все эти драки и проклятия?

— Я... — Господи, да что с ней такое? Лили опять была готова удариться в слезы — словно перенеслась в те кошмарные дни после СОВ, когда перестала общаться с Северусом, и либо сердилась, либо обижалась на все, что ей только говорили, и разрывалась на части от тоски и злости. — Вы так усердно отравляли друг другу жизнь — просто ужас какой-то...

— Да, — тихо согласился он. — Просто ужас.

А затем повел плечами, мягко стряхивая ее ладонь; мгновение — и скрылся из виду. Рука осталась протянутой в пустоту; Лили позволила ей опуститься. Под лопатками чувствовалась каменная кладка стены, сквозь мантию просачивался холод — плевать, ее и так переполнял жар... И горечь. Тело прошила дрожь; Лили обхватила себя руками, недоумевая, с чего ей вообще пришло в голову, что это возвращение в школу может что-то для кого-то прояснить. Ибо в эту минуту будущее казалось ей мрачным и туманным, как никогда прежде.

Но она знала, каким было их прошлое, и точно знала, чего не хочет от будущего.

Сощурившись, она сжала руки в кулаки, чтобы не растерять остатки решимости, и бросилась догонять Северуса.

Глава 21

— Как твоя голова? — спросил Ремус. — Все нормально?

— Угу, — Джеймс поморщился, потирая лоб, и откинулся на подушки. — Этот Сопливус, скользкий...

Ремус перестал их слушать — Джеймс, Сириус и Питер оседлали любимого конька и принялись поливать Снейпа разнообразной бранью (нецензурная ее часть в основном исходила от Сириуса — процентов где-то на сто десять). Вопреки сложившейся традиции, на сей раз не друзья ухаживали за Ремусом, а он — за ними: смазывал ссадины целебной мазью и накладывал на них исцеляющие заклятья, пока эти двое валялись на кроватях и жалобно стенали.

— Джеймс, — перебил его Ремус на девятой минуте Снейпо-оскорблений, — в чем дело, почему это для тебя так важно?

— ...что? — Джеймс захлопал глазами — круглыми и орехово-карими; если приплюсовать к портрету круглые же очки и стоящие торчком вихры, то сейчас он здорово смахивал на сову.

— Отчего тебя так задевает, что Лили проводит много времени со Снейпом? — уточнил Ремус, стараясь не кипятиться, а также проявлять терпимость и непредвзятость.

— Но это же Снейп!

— А если бы на ее месте были Макдональд, Кроули или Медоуз — ты вел бы себя так же?

— Да что ты, Лунатик! Они же не чокнутые — с ним общаться!

Ремус вздохнул. Он чувствовал себя так, будто пытался втолковать своей шестилетней кузине Диане, что нельзя толкать других детей и вырывать у них игрушки. Не то чтобы Лили можно было принять за таковую — просто Джеймс вел себя именно так, словно Лили замечательная игрушка, до которой Снейп успел добраться первым.

— Перевожу то, что у тебя на самом деле спрашивает Лунатик, — Сириус склонился вперед, упираясь локтями в колени. — Сохатый, какое тебе дело до Эванс?

Это внезапное пополнение в рядах союзников стало для Ремуса полной неожиданностью. Интересно, что он затеял... зная Сириуса — вероятней всего, засаду.

А затем в сражение вступил Питер.

— Она вечно цепляется за Сопливуса — с самого первого дня.

Джеймс сверкнул очками — будто осененный светом праведного негодования, которое снизошло на него с небес.

— В каком это смысле — какое мне дело до Эванс? Это же Эванс!

— Джеймс, — все так же терпеливо продолжал Ремус, — мы знаем, что она тебе нравится. Но почему она тебе так нравится?

— По... почему... — Джеймс вытаращился на него, словно не мог поверить собственным ушам.

— С ней скучно, — в лоб и без обиняков заявил Сириус. — Она вечно кого-то пилит. И считает этого мудака Сопливуса хорошим другом — значит, у нее точно не все дома. А тебя она при первой же возможности обзывает то скотиной, то придурком. И вообще, Сохатый, ты помнишь, чтобы она когда-нибудь была с тобой мила и любезна?

— Кроули очень милая, — охотно вставил Питер. — И Марлоу. Ты в курсе, что нравишься Шарлотте Марлоу, Джеймс?

— По мне так она ничего, — нахмурился тот. — Но Шарлотта Марлоу — не Эванс.

— Но Джеймс, что в Лили такого особенного? — спросил Ремус. — Для тебя, в смысле. Нет, мы тоже хорошо к ней относимся, — это была не совсем правда: Сириус ее терпеть не мог, а насчет Питера Ремус не мог сказать наверняка. — Но почему она тебе нравится?

— Я... — Джеймс мигнул. Ремус не спускал с него глаз, почти не сомневаясь, что он никогда об этом не задумывался — просто зациклился на Лили, и все... возможно, потому что она была хорошенькой, возможно — потому что откровенно его презирала и тем привлекала к себе внимание... но замечал ли он когда-нибудь, что даже не задумывался об этом?

Ремус готов был поставить любые деньги, что нет, никогда.

— Я... Послушайте, вы к чему сейчас клоните? — Джеймс переводил взгляд с одного своего друга на другого. — Бродяга?..

— Приятель, — Сириус смотрел на него в упор через разделявшее их кровати расстояние, — поглядеть там есть на что, тут с тобой не поспоришь. Сиськи у Эванс что надо, да и корма тоже не подкачала. Но в остальном... Спроси у нее, который час — и эта ехидна поганая на тебя только фыркнет, даже если перед ней будет пять циферблатов маячить. Лично я в упор не врубаюсь, с чего ты сохнешь по девице, которая срать на тебя хотела с высокой колокольни.

Джеймс казался ошеломленным — словно Сириус залепил ему промеж глаз мокрым носком. Ремус не осмелился сказать, что вовсе не считает ее такой уж плохой, опасаясь, что тем самым только раздует Джеймсову одержимость. Которая и так уже тянулась пять с половиной лет; хватит ему гоняться за девушкой, которая никогда его не поощряла... особенно если учесть, что все его ухаживание сводилось в основном к травле ее друга. Вот если бы Джеймсу действительно нравилась Лили — именно как Лили, а не как девчонка, которая резко выделялась из общей массы, потому что не боялась с ним спорить, — тогда, конечно, другое дело... Вот только Ремус подозревал, что единственный человек, к кому Джеймс питал искреннюю привязанность, — это Сириус. Возможно, потом, когда Джеймс повзрослеет, все и изменится, но сейчас он был еще в том возрасте, когда основное место в жизни занимают друзья, а девчонки идут вторым номером. О, Ремус не сомневался: он был бы вне себя от счастья, согласись Лили пойти с ними в Хогсмид и часами зависать в "Зонко"; ну, а дальше-то что?..

— Ты хочешь сказать, что Эванс вам всем не нравится? — сдвигая брови, спросил Джеймс — потому что по своему обыкновению пропустил мимо ушей все, что до него пытались донести.

А затем Сириус одним махом разнес вдребезги все ожидания Ремуса.

— Да, приятель, — сказал он. — Об этом мы тебе, блядь, и толкуем.

Ремус повернул голову и уставился на него в упор — как и Питер, хотя нельзя сказать, чтобы тот был совсем уж ошарашен. Удивление на лице — это да, но Ремус практически видел, как у него в мозгах завертелись колесики.

Джеймс же не сводил взгляда с Сириуса.

— Бродяга?.. — произнес он — так, словно не мог поверить собственным ушам.

— Ну а что? С каких хуев мне хорошо относиться к девице, которой насрать на моего друга? Ей же похер — что ты, что какой-нибудь хуй с горы, — бросил Сириус — лицо его закаменело. — Она выбрала не тебя, а это сопливое уебище, Снейпа, этого Пожирателя блядского! Как, Сохатый, ну как я могу хорошо к ней относиться?!

— Что... — Джеймс часто заморгал. — Но Снейп — он что-то с ней сделал... то проклятие...

— Он вылечил ее, Джеймс, — Ремус сложил руки на коленях — и прилагал немалые усилия, чтобы там их и удержать; ему хотелось схватиться за голову и рвать на себе волосы.

— Да, — неожиданно подтвердил Питер — в его голосе звучала уверенность. — Я это видел. Это я все рассказал Дамблдору; потому-то за ужином он и позвал Эванс к себе в кабинет.

Ремусу показалось, что под ним поплыла кровать.

— Что? — удивился он, и одновременно Сириус добавил: — ...за нахуй?

— Вы были на отработке у Макгонагалл, — мигнув, объяснил Питер. — Снейп нарочно все подстроил...

— Бля, я так и знал! — прорычал Сириус, но все внимание Джеймса поглощал Питер.

— Продолжай, Хвост, — ободряюще сказал он и выпрямился на кровати.

— Но я знал: вам будет интересно, что он задумал, — на лице Питера проступило довольное выражение, — так что я превратился в крысу и проследил за ними. Ну, в смысле, сколько смог, потому что Снейп что-то такое сделал, и совсем близко мне подобраться не удалось: я просто не мог зайти глубже в лес, ни как человек, ни как крыса. Так что я остался там... и в конце концов дождался Эванс — она пробежала мимо, а потом, когда прошло совсем много времени, появился и Снейп, с котлом и всей этой ерундой... Я проследил за ним до самой школы — он, кстати, ночует где-то рядом с тем заброшенным коридором, но защитил его такими чарами, что даже крыса не прошмыгнет... и с чего это вдруг...

Хорошо, что на Ремуса сейчас никто не смотрел: лицо бы наверняка его выдало.

— ...словом, он точно где-то там.

— Откуда ты знаешь, что он ее вылечил, если самого обряда не видел? — требовательно спросил Сириус.

— Потому что Эванс стало лучше, — просто ответил Питер. — Когда она только заходила в лес, от нее как-то неправильно пахло — я это чувствовал, когда был крысой. А когда она оттуда вернулась, запах снова был нормальный.

— Что значит "от нее неправильно пахло"?

— Не могу объяснить; просто... как-то неправильно — и все. Но я знаю, что Снейп занимался темной магией, потому что от него чем-то таким несет. Чуть-чуть другим, но основные ноты те же — как разные версии одного парфюма. А сегодня от него им просто разит, будто искупался в этом запахе.

— Но ты рассказал Дамблдору, где все это произошло?

— Да. Я описал, как добраться до того места, добавил, что не смог подойти ближе, потому что Снейп что-то такое сделал, и сказал, что Эванс гораздо лучше выглядит. Но Дамблдор, кажется, решил сам во всем разобраться. Он же вызвал Эванс к себе, разве нет?

— Хвост, ты просто золото, — выдохнул Джеймс и спрыгнул с кровати — так резво, словно никогда не ввязывался в ту стычку со Снейпом и не схлопотал в результате шишку размером с мандарин. Типично для этого нового, непонятного Снейпа — Ремус вообще-то ждал от него другого... что если ему подвернется такая удобная возможность, и он застанет врасплох Джеймса и Питера, — да что там, любого из них четверых, — то Джеймса, что называется, будут опознавать по зубам.

Пока Ремус осмысливал этот факт, Джеймс расхаживал по комнате взад-вперед — слова рвались из него наружу, мешая друг другу; словно брали пример с Доры, племянницы Сириуса, чьи колдографии свежеиспеченному дяде время от времени присылала Андромеда. (Малышка вечно норовила то что-то грохнуть, то грохнуться сама; так, на последнем снимке от встречи с ней пострадала рождественская елка Тонксов).

— ...вот увидишь, Бродяга, — продолжал говорить Джеймс, — попомни мои слова. Как только спадет заклятье, под которым ее держит этот грязный хам, все тут же наладится. Эванс не в себе; это темная магия — Снейп с головой в нее влез, по макушку свою немытую, а сейчас так и вовсе... Эванс хочет освободиться, поэтому так и плачет. Мы должны ей помочь! Хвост, ты же рассказал Дамблдору насчет Снейпа и темной магии?..

— Ну, насчет запахов я ничего ему не говорил, — почти извиняющимся тоном откликнулся Питер. — Не мог же я сознаться, что умею превращаться в крысу.

— Но ты же сообщил ему, что видел, как Снейп занимался темной магией... это-то ты мог?

— Я рассказал ему, где Снейп ночует. В свою спальню он и носа не кажет — я точно знаю, Эйвери, Мальсибер и остальные сегодня говорили об этом в библиотеке, а я услышал.

Ремус моргнул — что-что?.. Он уставился на Питера, но все внимание того поглощали Сириус и Джеймс — который как раз дошел до того угла, где стояли кровати Сириуса и Питера.

— Его нет в спальне? — переспросил Джеймс заинтересованно. — Ну да — небось творит где-нибудь свои темные заклятья, чтобы заставить Эванс...

Он с размаху хлопнулся к Питеру на кровать и страшно побледнел. От лица у него отхлынула вся кровь — и это была не просто фигура речи, Ремусу сразу вспомнилась та маггловская больница, в которой работала мама, и как там людям переливали кровь: она стекала по трубочкам вниз, и оставался только пластиковый пакет, серый и пустой.

— О Мерлин! — выдохнул Джеймс и практически взлетел со своего места, но на этом не остановился — метнулся к двери, с силой ее толкнул и вихрем помчался вниз по лестнице.

— В какой Пиздостан его понесло? — сквозь зубы проворчал Сириус, но тоже встал и поспешил следом, едва не срываясь на бег.

Питер поднял на Ремуса широко распахнутые глаза — и бросился за друзьями вдогонку.

— О Боже... Что ж он геем-то не родился... — пробормотал Ремус и тоже заторопился вниз, в гостиную.

Джеймс, как оказалось, стоял и надрывался во всю мочь у подножия той лестницы, что вела к спальням девчонок. В комнате кое-кто посмеивался, кое-кто показывал на него пальцем, и почти все смотрели, не отрываясь. Ремус порой задумывался, кто еще в школе считал Мародеров полными идиотами. Не один Снейп, это уж как пить дать.

— Здесь тебе не бордель, Поттер, — на ступеньках появилась Фелисити Медоуз и заставила Джеймса отступить на шаг назад, ткнув его пальцем в плечо. — Тут нельзя просто покричать мадам и потребовать привести тебе девочку. Итак, — она поправила ярко-розовую шаль и провела рукой по темным волосам, перекидывая всю копну на одно плечо, — чего тебе, бриллиантовый?

— Я ищу Эванс, — немедленно откликнулся Джеймс. — Она наверху?

— Нет, — Фелисити приподняла брови, подчеркнуто удивляясь такому вопросу. — Хочешь узнать, где она сейчас?

— Да!

— Джеймс... — попытался вставить Ремус — он слишком хорошо знал Фелисити, и...

Она вытянула руки — ладонями вниз — и растопырила пальцы; потом запрокинула голову — ресницы ее затрепетали, глаза закатились, а в горле заклокотал низкий гортанный звук.

— Сохатый... Смотри, что ты натворил, — вздохнул Сириус.

— Я... вижу... — простонала Фелисити. — Я... вижу!

Гостиная следила за ней с интересом. Ремус подумывал о том, чтобы со скучающим видом взглянуть на часы, но передумал: она сейчас все равно ничего не заметит. Хорошо хоть Фрэнк Лонгботтом спокойно сидел в уголке и занимался своим эссе, напрочь игнорируя происходящее.

Фелисити сдавленно вскрикнула и схватилась за горло, но Фрэнк и ухом не повел, поленившись даже поднять на нее взгляд.

— Мои глаза! — воскликнула она. — О ужас! Нет — это невыносимо — я не могу...

И, грациозно покачнувшись, отступила в сторону и картинно повисла на Сириусе; тот со вздохом отцепил ее от себя и тычком поставил на ноги — она запнулась о шаль и едва не упала.

— Ну так что? — спросил Джеймс настойчиво.

Фелисити натянула шаль на плечи, одарив его неприязненным взором.

— Не подходи ко мне, Поттер. Из-за тебя и твоих дурацких вопросов я только что пережила страшное потрясение. Оно отняло у меня несколько лет жизни. Из-за него даже у моих будущих внуков прибавилось седых волос...

— Но почему? — Джеймс почти трепетал.

— Моим глазам предстало кошмарное зрелище: я увидела, как Лили Эванс трахается со Снейпом, — с жестокой небрежностью ответствовала она. Полкомнаты так и ахнуло; девчонки взвизгнули, а Клайв Поттер-Пирбрайт, развлекая соседей, весьма натурально изобразил, что его вот-вот стошнит.

Джеймс страшно побелел — весь, и даже губы, — а затем и вовсе стал каким-то зеленоватым. "Вот уж действительно — как мешком из-за угла огрели", — подумал Ремус.

— Спасибо, Фелисити, — сказал он (Сириус тем временем схватил за руку застывшего столбом Джеймса и утащил его за собой, на винтовую лестницу, ведущую к спальням мальчиков). — Как с тобой приятно общаться — твой психиатр небось говорит то же самое.

— Как это мило, Хлюпин, — пошевелив пальцами, проворковала Фелисити. — Может, мне и тебе погадать? Могу даже бесплатно...

— Ну вот, а говорила — тут не бордель, — бросил Ремус и, собираясь вернуться к себе в комнату, открыл дверь на лестницу.

Оттуда опрометью вылетел Джеймс — врезался в него с такой силой, что Ремус отступил на шаг назад; в глазах словно взорвался фейерверк... Бух! Бах! Похоже, кто-то на кого-то упал... потом зрение прояснилось: Питер валялся оглушенный, а Джеймс уже умчался прочь — только пыль столбом...

С грохотом закрылся портрет.

— Твою же мать... — Сириус переступил через распростертого на полу приятеля. — В коридор тот поперся — рыцарь без страха и упрека, бля...

И он поспешил за Джеймсом, предоставив Ремусу поднимать Питера на ноги, а потом догонять друзей. Питер был явно взволнован — нетерпеливое, почти предвкушающее выражение, — но Ремус чувствовал себя так, словно торопится предотвратить убийство.

Вот только он и сам не знал, кого и от кого надо спасать... Снейпа от Джеймса — или наоборот?

* * *

Лили старалась не отстать от Северуса — не сводила глаз с его спины, и не только потому, что не узнавала дорогу. Ужин уже закончился; те незаметные проходы, по которым они следовали, порой пересекались с оживленными коридорами — чужие голоса накатывали волнами, и у нее начинало звенеть в ушах. Северус, должно быть, знал, что она тут, — Лили пришлось достать палочку и зажечь Люмос, чтобы не навернуться во мраке, — но молчал. И не оборачивался.

В голове промелькнула непрошенная мысль: вот было бы здорово, если бы он как-нибудь показал ей Хогвартс — всякие укромные уголки, где чувствуется душа замка... и чтобы только они вдвоем, и никого вокруг...

Впереди заскрежетал камень; дрогнули и побледнели тени, обступившие огонек ее Люмоса — прямо по курсу наметился серебристый просвет. Мерцание — и Северус пропал; Лили рванулась за ним и ввалилась в какой-то коридор.

Там было холодно и затхло; сквозь череду высоких окошек с ромбовидными переплетами снопиками падали лунные лучи. Похоже, это был тот самый заброшенный коридор, который вел к лестнице и башенке.

Лили сощурилась и попыталась посветить себе Люмосом, чтобы найти Северуса... и чуть не ткнула его в подбородок — он, как оказалось, стоял совсем рядом. Взвизгнув, она выронила палочку — та покатилась по полу, и огонек на ее кончике заморгал и погас; остались только темнота да дорожка лунных пятен на пыльном полу.

— Ну? Ты чего-то хотела? — спросил Северус.

Вся заготовленная речь тут же вылетела из головы; продуманные аргументы, благие намерения оставаться спокойной и бесстрастной — все это рассеялось, как дым; исчезло, как искорка Люмоса с ее оброненной палочки.

— Чего я хотела? — повторила Лили. — О, так тебе вдруг стало интересно?

— Разве я когда-нибудь задавал вопросы только из вежливости?

— За последние двадцать два года не поручусь — меня там не было, но все же рискну предположить, что это чертовски маловероятно! И перестань быть такой сволочью — вот чего я от тебя хотела!

— А ты, как я погляжу, стала крупным экспертом по сволочизму, — немедленно парировал он. Разглядеть его лицо Лили не могла — лунный свет выхватывал из мрака только узкую полоску кожи, — но готова была поручиться: оно такое же, как и его голос, бесстрастное и насмешливое.

— Да уж, еще бы! — огрызнулась она. — Я столько лет с тобой дружила, а потом с Джеймсом и остальными, а теперь вот опять с тобой — как тут экспертом не стать! И знаешь что? В тебе одном куда больше сволочизма, чем в них во всех вместе взятых!

— Польщен столь высокой оценкой моих достоинств, — откликнулся он — таким тоном, словно вся эта тирада его совершенно не задела.

— Да, представь себе, я вообще в тебе вижу массу достоинств — не ожидал, да? И хочу, чтобы ты тоже хорошо ко мне относился, но ты ведь ни хрена не объясняешь, просто отталкиваешь меня и уходишь, и все... Сев, я не такая умная, как ты, я не сумею вычислить, что у тебя на уме...

— Ну разумеется, не сумеешь, — кажется, он счел ее полной идиоткой уже за одни эти слова. — Я был двойным агентом много лет — куда дольше, чем ты красовалась в рядах Ордена; да, Темный Лорд в конце концов меня убил — но он, черт подери, и тогда думал, что я на его стороне.

— Я там вовсе не красовалась! — Лили оскорбилась настолько, что даже сменила тему; самые разумные из ее серых клеточек не преминули отметить, что этого-то, должно быть, Северус и добивался.

— Да? В таком случае, впору поинтересоваться, чем же ты там занималась — слепой котенок, и тот больше твоего замечает; даже Поттер видит опасность куда лучше, чем ты.

— Я же говорила, что создавала... но не в этом дело! Мне без разницы, красовалась я там по-твоему или нет; мне вообще начхать, кто что делал во время войны, меня заботит только то, что есть сейчас! А сейчас ты держишься так... словно меня ненавидишь, — конец фразы прозвучал неожиданно жалобно.

— Не ненавижу, нет, — возразил Северус — без желания отмахнуться, но и без особого воодушевления. Он словно закрылся от нее. Наглухо.

— Тогда не веди себя так. Пожалуйста... — слово вырвалось само собой, почти помимо воли, но Лили все же заставила себя продолжать. — Я хочу, чтобы мы снова стали друзьями. Это единственное, что есть хорошего во всем этом возвращении назад, когда все повторяется по второму кругу... Мне так ужасно жаль, что я сбежала, когда...

— Иначе и быть не могло, — его голос чуть смягчился. — Это темное проклятие, Лили. Ты была не в себе.

— Но...

— Попробуй все-таки допустить, что я весьма неплохо разбираюсь в темной магии.

— Но ты же не сбежал, как только Контрапассо с тебя спало.

— Нет, я разгромил палату и пообещал распотрошить целителей, если они немедленно тебя не найдут, — ей показалось, что на этих словах он чуть скривился.

— Но... почему я тогда так поступила?

Северус вздохнул. Лили так и подмывало сказать, как это нелогично с его стороны: сначала годами донимать ее разговорами о темной магии, а теперь кипятиться из-за того, что приходится что-то объяснять.

— Потому что темная магия действует на разум — и жертвы это тоже касается. Принцип тот же: кто может контролировать себя, когда творит заклятье, может и дистанцироваться от своих ощущений, когда заклятье наложено на него. Ты же вся уходишь в сиюминутное переживание, тебе никогда не приходилось внутренне отстраняться и подниматься над своими эмоциональными импульсами. Если бы ты осталась и начала надо мной хлопотать, это значило бы, что та дрянь все еще на тебя действует.

— А почему ты тогда так расстроился... и разозлился?

— Потому что только что провел исцеляющий обряд, а это сложная темная магия. Я всегда испытываю злость, но обычно лучше ее сублимирую.

— Но ты всегда раздражительный, — возразила Лили. — По меркам обычных людей, я имею в виду.

— Это потому, что я всегда злюсь — просто не показываю, насколько именно.

Лили моргнула. Самое ужасное — это подозрительно походило на правду. Стоило только застать его в минуту, когда контроль ослабевал, и становилось ясно: все эмоции, которые были видны до этого, лишь верхушка айсберга.

— Это же... О Господи, Сев, и как ты только не взрываешься?

— Так же, как не даю темной магии свести меня с ума, — его голос казался безучастным и одновременно язвительным. — Я сохраняю самообладание.

И тут, в секунду нехарактерного для нее прозрения, Лили осознала: да ведь для него это возвращение назад — все равно что одно бесконечное испытание на прочность. Каждая секунда каждого дня грозила переполнить чашу его терпения; любой другой на его месте давно бы вспылил, но Северус только крепче стискивал зубы и заталкивал свою агрессию куда подальше.

— Я пыталась что-нибудь придумать, чтобы Джеймс с ребятами от тебя отвязались, — это прозвучало слишком неуверенно — совсем не тот эффект, на который она рассчитывала. Северус фыркнул — точно тигр, который чуть не поперхнулся костью антилопы.

— Для этого тебе придется кого-нибудь обезглавить. Либо их, либо меня.

Лили почувствовала, что соглашаться нельзя: это только обострит его пессимизм.

— А может, нам просто рассказать им правду?

В обступившей их мутной мгле ничего было толком не разобрать... похоже, он уставился на нее, пристально и жестко.

— Правду?

— Ну... что мы из будущего. В некотором роде.

— Ни за что, — возразил он с таким жаром, что Лили едва не поморщилась.

— Но почему? Одними уговорами от них ничего не добьешься, но вот если мы скажем...

— Что? У этих тупых гриффиндорцев и так язык без костей — они и собственные-то секреты растрепать норовят, даже те, за которые их и посадить могут. А ты хочешь им рассказать, что я владею информацией, которая может изменить ход войны?

— Но...

— Петтигрю вот-вот станет Пожирателем Смерти, — прошипел Северус; Лили показалось, что он сейчас схватит ее за галстук и рванет на себя — так, чтобы оказаться нос к носу... но нет — его руки были по-прежнему скрещены на груди. — Не знаю, нашел ли он поручителя, но семена бунта уже посеяны и готовы дать всходы — уверяю тебя, я ясно это вижу. Сообщи ему, что мои знания могут переломить ход войны в пользу Дамблдора — и его будущее обеспечено; он сможет снискать расположение Темного Лорда и ракетой взлетит на высшую ступень иерархии. Подарка лучше для него просто не придумаешь — разве что нам повезет, и гаденыш лопнет со смеху.

Лили сглотнула, но не успела вставить ни слова, потому что Северус продолжил:

— И Дамблдор наверняка об этом узнает — если уже не узнал... хотя пожалуй все-таки нет, иначе он начал бы действовать. Сейчас он перебирает гипотезы, но не нашел еще ту, которая объясняла бы все факты. Но непременно найдет — это только вопрос времени.

— Но ты так много знаешь о войне, — в ее голосе помимо воли прорезались умоляющие нотки. — Ты мог бы ему помочь — в смысле, Дамблдору. И тогда Джеймс с ребятами поймут, что ты на нашей стороне, и...

— Дамблдор захочет, чтобы я на него шпионил, — отрезал Северус таким мрачным и холодным тоном, что у Лили свело живот от леденящего ощущения. Перед глазами встали непрошеные образы: Северус преклоняет колени — сначала в кабинете перед Дамблдором, а потом перед Волдемортом, чьи глаза отливают красным...

— Информация, — продолжал он, — это, конечно, хорошо, вот только он обязательно примет меры, чтобы мои данные не успевали устаревать. Я проходил через это дважды — с меня довольно.

Лили уже открыла рот... и не нашлась с ответом. Разум бурлил, но не порождал ничего внятного, ничего, кроме мысли о том, что Северус был шпионом почти столько же лет, сколько прожил на свете Гарри, а потом умер, и попал сюда, и снова чуть не умер, лишь бы только не стать Пожирателем...

А потом в голове вспыхнул свет — словно окно, что зажглось в конце длинной и темной улицы, и Лили охватила взглядом сразу всю картину — дороги, и перекрестки, и слой прошлого под настоящим, будто поверх старого асфальта положили новый, чтобы затянуть все борозды и выбоины. Она знала, что сказала бы на ее месте прежняя Лили; этот ответ и сейчас просился с языка: "Но мы же не можем просто сидеть сложа руки! Мы должны сделать все, что в наших силах, мы должны сражаться, Северус! Мы так много знаем, мы можем помочь — ты сам сказал, что мы можем изменить ход войны!"

Но слова эти так и остались непроизнесенными. Потому что та Лили, что стояла в этом пыльном заброшенном коридоре, видела куда больше, чем прежняя: что Северус сделал все, что мог, отдал войне всего себя — дважды — и погиб. Деталей она не знала, но и не нуждалась в них, потому что видела последствия — только вчера в башне, когда его болезненная беззащитность у нее на глазах превратилась в жестокость.

Она была там, когда все только начиналось — много лет тому назад, в тот солнечный день у дерева рядом с озером.

Но отвернулась и умыла руки.

И то новое, что она смогла разглядеть, превратилось в понимание и легло поверх прежних ее убеждений, точно асфальтовая дорога, устремленная в будущее.

— Так что же нам тогда делать? — прошептала она.

Северус долго не отвечал, и у нее колотилось сердце — все сильнее и сильнее, с каждым мгновением тишины, с каждым мгновением молчания — пульсировало в висках, в ушах, в пальцах...

— Что делать тебе, ты решишь сама, — сказал он наконец. — Что до меня, то я собираюсь исчезнуть.

Внутри стало пусто — как от заклинания, разом испарившего всю ее кровь.

— Исчезнуть? — собственный голос показался ей чужим — так слабо он прозвучал.

— Да, — по его лицу было ничего не разобрать. Как и по интонациям — бесцветным, тусклым. — Глупо было даже помышлять о возвращении сюда. Что ж, по крайней мере, теперь я это понял. Когда я уйду, все вздохнут с облегчением... все, включая и меня.

— Но... но ты не можешь, — все так же слабо сказала Лили.

Что я без тебя буду делать?

Она моргнула — эта мысль Люмосом воссияла в голове, но вместо того, чтобы промелькнуть и потухнуть, оставив после себя только смутные следы, продолжила гореть ровно и ярко, точно огонек волшебной палочки.

— Я обо всем позаботился, — Северус продолжал говорить — а Лили просто стояла рядом, и та единственная мысль тихим светом наполняла все ее существо. — Можешь не опасаться амбициозных слизеринцев — как, впрочем, и остальных студентов; ты защищена как от случайных атак, так и от спланированных нападений. Но больше я тебе ничего не расскажу, на случай, если Дамблдор...

За спиной у Лили бухнуло — будто что-то твердое с размаху врезалось в дерево. Северус замолчал, и они оба услышали:

— Снейп! — толстая дубовая дверь приглушала звуки, но это был точно Джеймс — его голос... — Мы знаем, что ты там!

— Он что, не мог придумать ловушку поумнее? — с неприкрытым отвращением фыркнул Северус.

— Мы знаем, что Эванс у тебя!

— Твой выход, — Северус повернулся, собираясь уходить.

Ее губы шевельнулись: нет!..

— Сев! — Лили поймала его за руку — пальцы легли на сгиб локтя.

— Снейп! Открой дверь!

Она слышала, что снаружи началась какая-то возня, но сознание раздвоилось — будто освоило тот фокус с разделением разума, о котором упоминал Сев; одна ее половина воспринимала то, что вокруг, а другая видела только Северуса — насколько его можно было разглядеть в этом коридоре, скудно освещенном и пропахшем пылью; и сердце у Лили трепетало, готовое выпрыгнуть из груди, а в сердце трепетала уверенность, что надо все как-то исправить, хоть она и не представляла, что делать и как найти слова...

— Пожалуйста, не уходи, — взмолилась она, вкладывая в эти слова все сразу — и сиюминутное "не уходи отсюда", и более глобальное "не уходи из школы", но прежде всего, конечно, всеобъемлющее "не уходи из моей жизни". Ибо если Лили и была в чем уверена, так это в том, что если позволит Северусу исчезнуть сейчас, то больше никогда его не увидит.

За дверью что-то взорвалось, но монолитная створка не поддалась, только в воздухе едко запахло гарью. Лили даже не стала смотреть, что там случилось.

Северус стоял к ней спиной — помедлил еще мгновение, а потом все-таки повернулся. У Лили екнуло сердце — она и сама не знала, от облегчения или прилива адреналина...

...а потом он прошел мимо нее и распахнул дверь настежь.

В коридор хлынул факельный свет, и все вокруг снова стало цветным — но Лили не могла отделаться от чувства, что она что-то потеряла.

На щербатой двери снаружи появилась крупная подпалина. Северус взглянул на нее:

— Уничтожаем школьную собственность, Поттер? И на редкость бездарно, к тому же. Ай-яй-яй.

— Ты!.. — Джеймс был вне себя. Его лицо, всегда такое жизнерадостное, стало бледным как мел и исказилось, будто от страха. Это настораживало, пожалуй что даже пугало.

Лили подошла ближе, заглянула в коридор, встав за плечом у Северуса, но, как и он, порог так и не переступила.

— Что случилось? — спросила она, наполовину опасаясь, что Джеймс попал под какое-то темное заклятье; от этой школы всего можно ожидать...

— Эванс! — выдохнул Джеймс и бросился вперед...

Ослепительная вспышка — и его сбило с ног и отшвырнуло назад; он по инерции отлетел на несколько шагов и шлепнулся на пол.

— Сохатый, я же предупреждал, что тут чары! — недовольно произнес Питер, в то время как Ремус наклонился, чтобы помочь Джеймсу — но с тем же успехом мог и не утруждаться, потому что уже через мгновение тот вскочил сам, растрепанный и взъерошенный.

— Может, мне кто-нибудь объяснит, что стряслось? — спросила Лили ошарашенно. — Ремус?..

— Ну, помимо всего прочего, — скороговоркой выпалил тот — будто пытался сказать как можно больше, пока его не перебили, но не хотел накалять атмосферу, — Фелисити Медоуз.

Лили застонала.

— Вот же корова — в каждой бочке затычка...

— Сейчас же отдай Эванс, — Джеймс почти задыхался, — мы знаем, что ты держишь ее под темным заклятьем, Снейп, мы знаем...

— Лили свободная личность, — Северус говорил без нажима, но нотки скучного отвращения в голосе превращали его слова в изысканное оскорбление. — Захочет — пойдет с тобой, захочет — останется здесь, захочет — отправится на пикник в Швейцарские Альпы.

— В январе? Ни за что, — откликнулась Лили, пытаясь подавить раздражение — на Джеймса и на этот его крестовый поход, призванный спасти ее от несуществующей опасности. — Ты о чем вообще говоришь? Сев держит меня под темным заклятьем? Я же тебе говорила, что это не он, и кроме того, оно все равно уже развеялось...

— Да, одно он с тебя снял, — яростно возразил Джеймс, — но тут же наложил другое! Мы точно это знаем!

— Ты точно это знаешь, Сохатый, — перебил Сириус. Лили дернулась — до сих пор она его не замечала, хотя тот стоял на самом виду, потому что была полностью поглощена Джеймсом — настолько у него перекосилось лицо — и Северусом, чье невесомое присутствие рядом заставляло заподозрить, что он умел не только будто бы утраиваться в размерах, но и становиться легче перышка.

— Это у Сохатого теория такая бредовая: что Сопливус-де присушил тебя какой-то темной ворожбой, чтобы это ты бегала за ним хвостиком, а не наоборот, — сказал Сириус — в его интонациях тоже слышались скука и отвращение, и Лили моргнула. — Не хочется ему признавать, что весь последний год сдуру считал тебя стоящим человеком.

На мгновение Лили обомлела: она не питала к Сириусу особой симпатии и подозревала, что и он к ней тоже, но до сих пор никогда не слышала от него ничего... столь откровенно враждебного. Стоило только изобразить дружелюбие — и он всегда подыгрывал.

— Бродяга! — воскликнул Джеймс, разворачиваясь к нему. — Не говори так с ней, она же не в своем уме...

— Может, и так — она по жизни не в своем уме, — с безжалостной твердостью продолжил Сириус, — но это точно никакое не проклятие.

— По-моему, нам всем сейчас стоит разойтись, а утром снова все обсудить, — вмешался Ремус. Он пытался казаться спокойным, но смотрел на них четверых — на нее, Сириуса, Джеймса, даже на Северуса — выжидательно и настороженно.

Взгляд Лили нечаянно упал на Питера. Какое у него было лицо — он жадно следил за этой сценой...

— Нет, — с жаром возразил Джеймс, снова приковывая ее внимание к себе. (У Ремуса еле заметно обмякли плечи — Лили угадала неслышный вздох). — Лунатик, я забираю Эванс, и немедленно. Бродяга, я не понимаю, в чем проблема...

— В том, что ты сходишь с ума по девчонке, которой больше по душе этот дерьмовый Пожиратель!

— А знаете, — Лили вспыхнула — к щекам прилила кровь, — мне уже давно интересно — вы не могли бы для меня кое-что прояснить?..

— Да? Что именно? — быстро откликнулся Ремус; его взгляд перебегал то на нее и Северуса, то на Джеймса с Сириусом, которые, в свою очередь, тоже обменивались более или менее сердитыми взорами. Лицо Сириуса... сейчас оно казалось почти уродливым.

— Ваша карта, — прищурившись, сказала Лили, — та, которая показывает школу. Вы когда-нибудь пользовались ею, чтобы подкарауливать Северуса?

Северус, который до этого стоял неподвижно и молча, вдруг ни с того ни с сего наступил ей на ногу.

— Ай! Да что такого-то? — прошипела она.

— Я думал, ты усвоила, — прошипел он в ответ так тихо, что никто из стоявшей в коридоре четверки не смог бы ничего разобрать, — что я, черт побери, и сам способен за себя постоять.

— Вечно ты... со своей мужской крутостью, — у Лили по-прежнему горели щеки.

— А что, если да? — спросил Сириус небрежно; вся его поза излучала скуку и безразличие.

Такое вопиющее бездушие ее просто потрясло.

— А то, что это подлость! — воскликнула она — лицо пылало от чего-то, весьма похожего на стыд. — Как же вы могли?..

— Не заставляй меня применять Силенцио, — негромко сказал Северус, одарив ее таким убийственным взором, который наверняка вселил бы благоговейный трепет в любого, кроме его матери, и, возможно, Волдеморта.

— Но... — начала Лили, но ее слова заглушил возглас Сириуса:

— Ебать, Сохатый! Ну, теперь-то ты видишь? Она совсем рехнулась...

— Это все из-за проклятия!

— А что если нет, бля? — прокричал Сириус. — Если это никакое на хуй не проклятие, и она этого правда хочет? Тогда до тебя наконец дойдет?

— Тс-с, — неожиданно зашипел Ремус; Лили не поняла, почему, пока...

...пока на залитый светом факелов пол не легла черная тень — из-за угла появилась...

...профессор Макгонагалл.

— Двадцать пять баллов с Гриффиндора, мистер Блэк, — сказала она резко, — за такие выражения. Все остальные, — Макгонагалл остановилась неподалеку от выясняющей отношения четверки и окинула их внимательным, почти осуждающим взором, — вы должны явиться к директору.

— Но мы ничего не делали! — запротестовал Питер. — Пожалуйста, профессор, это все Снейп...

— Ничего подобного! — возмутилась Лили. Северус рядом вздохнул — тихонько, почти неразличимо.

— Мистер Петтигрю, мисс Эванс, — произнесла Макгонагалл таким металлическим тоном, что это уже смахивало на лязганье, — об этих бесконечных драках мы поговорим потом. Сейчас речь пойдет о другом. Вас четверых, — она взглянула на Мародеров поверх очков, — как и мистера Снейпа, хотел видеть директор. Прямо сейчас. Будьте так добры, следуйте за мной.

На Ремусе, как заметила Лили, просто лица не было. Остальные излучали смесь надежды, раздражения, отвращения и беспокойства — в разных пропорциях... но Ремус выглядел так, словно только что увидел, как для него возводят эшафот. Неужели он знал, чего от них хочет директор? Но тогда при чем тут Сев?

— Мисс Эванс, — сказала Макгонагалл, — возвращайтесь в башню Гриффиндора.

— Что? Но я тоже хочу с ними, — брякнула Лили.

— Чего вы хотите, не имеет значения, — казалось, ее задело уже одно предположение, что Лили может думать иначе. — Происходящее вас не касается. Вы пятеро — за мной. И чтоб никаких мне выяснений отношений — ни оскорблений, ни заклинаний, ни драк по дороге.

Ощутив прикосновение к локтю, Лили вздрогнула. Еле заметное, легкое как пушинка, но все-таки она его почувствовала. Вряд ли Сев задел ее случайно; нет, он нарочно до нее дотронулся, когда переступал порог.

Забавная мелочь, пустяк — но сердце тут же встрепенулось и взмыло к небесам, как птица, у которой наконец-то срослось крыло. Лили смотрела им вслед — Северус шел последним, бесшумной, скользящей походкой — и на душе становилось необычайно легко, в ней просыпалась надежда...

А потом он бросил взгляд через плечо, когда сворачивал за угол, и на какой-то миг их глаза встретились. Радость полыхнула внутри, как петарда, у которой подожгли фитиль; Северус мгновение помедлил...

...а потом вся процессия скрылась за поворотом.

"Все будет хорошо, — подумала Лили; от облегчения на нее накатила слабость. — Северус изворотливый — он как-нибудь выкрутится".

Но она не собиралась на этом успокаиваться и просто сидеть и ждать в гриффиндорской башне, как пай-девочка. Похоже, на пай-девочку она вообще больше не тянула.

К счастью, в Директорскую башню можно было попасть по потайному ходу. О нем мало кто знал; Дамблдор сам показал его Лили во время войны.

Она затворила за собой дверь в тот заброшенный коридор и побежала; нужно было поторапливаться, чтобы не пропустить ничего важного.

Глава 22

Потайной ход заканчивался за книжным шкафом. Там имелось и второе ответвление, которое вело в личные апартаменты директора, но ее интересовало именно это, позволяющее попасть в кабинет. А если отодвинуть в сторону маленькую панель, то можно было услышать все, что происходит за стеной. Лили невольно задумалась, часто ли Дамблдор стоял тут, наблюдая за студентами — или, может быть, членами Ордена? — которые ждали его в кабинете.

Чтобы отодвинуть панель, до нее сначала пришлось дотянуться — Дамблдор был на голову выше Лили, а эта штука располагалась на уровне его глаз. Так что в комнату заглянуть не получилось, но зато стало слышно...

Голос Сириуса. В памяти всплыло его лицо — то, как он выглядел в коридоре; ожесточившийся, мрачный, излучающий неприязнь, едва ли не отвращение... отчего-то это воспоминание оказалось неожиданно болезненным.

— ...хули ли мы вообще тут.

— Я знаю, почему, — сознался Ремус; судя по слабому и бесцветному голосу, его мутило.

— Ты? Откуда? — опять Сириус. Лили слышала частые, прерывистые вдохи, почти что всхлипы — похоже на Питера... приглушенные шаги — кажется, кто-то расхаживал по комнате взад-вперед...

— Погоди-ка, — воображение само дорисовало, как Сириус остро прищурился. — А ну-ка погоди... Это Сопливчик, да? Та херь с твоими глазами?

— Бродяга... — попытался было вставить Ремус — безуспешно, тот продолжил говорить, наплевав на любые возражения. Лили решила, что Сева с ними не было; должно быть, Дамблдор отвел его куда-то еще, решив разделить этих пятерых. Ей вспомнилось, как Северус сказал: "У него появятся догадки", — и сердце сжалось в груди... но пропускать мимо ушей ругательства Сириуса становилось все труднее и труднее.

— ...почему этот поганый говнюк тебя вылечил, и у тебя делалось такое странное лицо, а теперь нас вызвал Дамблдор, и мы сидим тут кучкой, как моллюски на камешке, и ни хера не делаем, и Снейпа тоже вызвал, хотя мы эту падлу даже не трогали, а сейчас ты говоришь, что что-то знаешь... Что это за хуета, Лунатик?

Лили затаила дыхание. Шорох шагов стих — тот, кто расхаживал по комнате, остановился, а затем по ту сторону книжного шкафа раздался негромкий голос Джеймса:

— Лунатик? Все будет хорошо. Если ты вдруг что-то выяснил, то можешь нам рассказать.

— Я знаю, — в тишине слышалось дыхание Ремуса. — Знаю. — Вдох. Выдох. Еще; и еще... — Снейп... он донес властям... о трех незарегистрированных анимагах.

Питер тоненько ахнул. У Лили глаза на лоб полезли.

— Этот ебаный говнюк... — начал было Сириус.

— О Мерлин, — промолвил Джеймс. — Лунатик, но откуда ты... Это он тебе сказал, да?

— Да, — хрипло признался Ремус.

— Заебись... И ты молчал?! — практически взревел Сириус. — Ты все знал и ничего, блядь, не сказал?!

— А если б я рассказал, то что дальше? О, я прекрасно знаю — как-никак, шесть лет это наблюдал, точнее, пять с половиной, но это неважно — вы бы стали за ним охотиться, а потом совершили что-нибудь ужасное, точь-в-точь как в прошлый раз, когда он хотел, чтобы нас отчислили! Потому что, разумеется, это же жуткое преступление, за которое нужно сразу убивать!

Слова хлынули из него потоком, лились в ошеломленную тишину; голос Ремуса дрожал и срывался — от ярости, от беспомощности, но он явно не боялся, а просто вываливал все, что давно наболело. У Лили закружилась голова... отчисление? Убийство? О чем это он?

— Я ведь уже извинился, — прорычал Сириус.

— Лунатик, — попытался вмешаться Джеймс, но Ремус не дал себя перебить. А судя по звенящему от напряжения голосу, возможно, и вообще ничего не услышал.

— Ты извинился передо мной, не перед Снейпом, и ты так и не понял, так до сих пор и не понимаешь, за что тебе следовало просить прощения! Ты отправил Снейпа в пасть к оборотню...

Чтобы не вскрикнуть, Лили зажала себе рот — той рукой, в которой не было палочки.

— ...ко мне в пасть, и ты так и не понимаешь, что это значит!

— Сдохший на хуй Пожиратель — вот что это значит! Не спаси Сохатый его поганую шкуру, их тут стало бы на одного меньше! — голос Сириуса был пугающе мрачным. Сердце у Лили колотилось как безумное.

— Но это же убийство, Бродяга, — Джеймс говорил встревоженно, но тихо, и Лили подумала: "Слава Богу, ты хоть это понимаешь..." — Мы ведь уже обсуждали...

— Ага, только вы так ни хера и не поняли. Ты живешь в таком радужном мире, Сохатый, — мы друзья, дай пять, все стало хорошо опять... Вот только хуя с два это так! Пожиратели пиздец как реальны, и они хотят убивать людей, людей, которые ни в чем не виноваты. Убей Пожирателя — спасешь невинного, вот как устроен мир! Вот что такое война — а она приближается, я точно знаю, даже если вы все в нее и не верите.

— Но не убивать же нам их теперь, — возразил Джеймс, и как же Лили была ему благодарна за то, что хоть он это видит. — Только когда нам совсем не оставят выбора...

— А когда нам его не оставят? Кого должны убить Снейп и эти его дерьмовые извращенцы? Может быть, Эванс? Кажется, ее судьба тебя заботит...

— Если ты хочешь стать убийцей и чудовищем, — у Ремуса дрожал голос, — это твой выбор, если я — или Джеймс, или Питер — если кто-то из нас захочет это сделать, то это его решение и его выбор, но мне-то ты его не дал! Ты использовал меня, едва не превратил в чудовище, сделал меня своим орудием, но орудие ли или чудовище — я все равно не человек! Ты понимаешь, что это значит? У меня нет выбора, когда я такой! Я бы все за него отдал, все, что только можно! Ты должен был меня остановить — я был не в себе, не мог себя контролировать — а вместо этого ты натравил меня на другого человека! Я думал, что могу на вас положиться, что вы не дадите мне ни на кого напасть, что если я не могу доверять себе — а я знаю, что не могу, — то уж вам-то троим доверять точно можно!

На комнату свалилась тишина, гнетущая до осязаемости. Лили чувствовала, как слезы ползут по щекам, оставляя влажные дорожки. Вот откуда Ремус знал, как это горько — когда тебя предает человек, которому ты верил как себе.

Все молчали, только слышалось тяжелое дыхание Ремуса. Лили по-прежнему зажимала рот рукой, чтобы не издать ни звука.

Как она могла все это пропустить? Ничего, совершенно ничего не заметить?

Запросто, если даже не пытаться вглядываться.

...Есть в этом Люпине что-то странное. Куда это он то и дело пропадает?

Он болеет. Говорят, он болеет.

Что, каждое полнолуние?

Слышала я ту твою теорию... Какой же ты неблагодарный. Я знаю, что случилось той ночью. Ты полез в туннель под Гремучей ивой, и Джеймс Поттер спас тебя от того, что сидит там внизу...

Какой же ты неблагодарный...

Ей стало дурно. Хотелось заорать: "Но я же не знала!" — но Лили прикусила язык, и не только потому, что не хотела себя выдавать. Она просто не могла встретиться с ними лицом к лицу — только не сейчас, когда случилось такое... словно волна откатилась назад, и на мокром песке появились отпечатки ног.

А если бы Сириусу удалось задуманное? Если бы Сева и впрямь убили?

Все вокруг поплыло — и пол, и стены... как будто она стояла в раскачивающейся лодке. Если бы Северус тогда погиб... если бы...

Щелкнула, открываясь, дверь кабинета, и за стеной зазвучал голос Дамблдора:

— Извините, что заставил вас ждать, — это было сказано спокойно, доброжелательно и мягко. Пауза — и он добавил: — А, похоже, я прервал какое-то бурное обсуждение. Хотите, чтобы я вас ненадолго оставил?

— Нет, сэр, — ответил Джеймс. — Мы уже все, сэр. Вы нашли Снейпа?

Сердце у Лили снова встрепенулось; глаза сами по себе распахнулись и уставились в сумрак потайного хода. То есть как — нашел ли он Северуса?

— Увы, — сказал Дамблдор. — Он предпочел избежать этой встречи. Подозреваю, что сейчас он уже далеко.

То прикосновение к локтю... и тот взгляд через плечо, когда Сев сворачивал за угол...

Ох.

— Он удрал к Волдеморту, — с непрошибаемой убежденностью заявил Джеймс.

Он вовсе не пытался ее обнадежить...

— Вы так полагаете? — спросил Дамблдор, направляясь в другой конец комнаты.

Он прощался.

— Что до меня, то я в этом не столь уверен. Но рассуждать на эту тему сейчас бессмысленно; без глины кирпичи не вылепишь. Полагаю, нам лучше сосредоточиться на более актуальной проблеме. Я позвал вас сюда, поскольку в отдел магического правопорядка недавно поступило анонимное сообщение, касающееся вас, мистер Блэк, вас, мистер Поттер, и вас, мистер Петтигрю...

Оказывается, Лили в какой-то момент успела прижать ладонь к стене — и сейчас на нее оперлась, ослепшая и оглохшая из-за стоявшей вокруг темноты и бушующих внутри эмоций. Северус исчез, сбежал из Хогвартса у нее за спиной...

Нет, этого не может быть...

Пальцы чувствовали камень, холодный и жесткий. Воздух казался слишком густым, и больно было дышать — словно на грудь навалилась тяжесть, давил вес целого замка.

Только сегодня она задавалась вопросом — о Господи, неужели это было всего несколько часов назад? — как примирить между собой Джеймса и Северуса. Но теперь — о, теперь Лили понимала, что это не в ее силах. Может быть, если бы они были другими людьми... если бы их жизнь сложилась как-то иначе... но все они были такими, какими есть, и жизнь их, как из кирпичиков, строилась из сделанных ими выборов.

Лили не замечала ничего вокруг. Мысли спутались, вздымались диким хаосом; она попыталась выровнять дыхание, чтобы в голове всплыла хоть какая-то идея, хоть какая-то подсказка, что же ей делать дальше.

Северуса с ней больше не было. Тут он ей не поможет.

Дыши... дыши... расслабься... просто дыши...

И когда смятение в мыслях наконец-то улеглось, и лихорадочные образы снова растворились в породивших их дебрях подсознания, от общего клубка отделился один вопрос и поднялся над остальными:

Как мне найти Сева?

На несколько мгновений эта мысль захватила ее целиком. Лили вдыхала и выдыхала, и ничего больше.

В жизни всегда приходится выбирать. И меняться.

Обернувшись, она нашла взглядом светлое пятно на стене — окошечко в директорский кабинет. Оттуда все еще доносились голоса, но теперь они звучали глухо и неразборчиво. Впрочем, слова сейчас ничего не значили; там, за стеной, остались пятеро самых близких ей людей — те, кем она дорожила больше всего на свете, и в прошлом, и в настоящем, хотя сейчас к ее чувствам и примешивались боль и смятение. Ибо, как и говорил Ремус и как она сама доказала на примере Северуса, те привязанности, что родились в твоем сердце, останутся в нем навсегда, даже если головой ты сейчас этого не понимаешь. Память сердца мудрее разума.

В горле стоял ком — такой огромный, что заговорить не получилось бы даже шепотом. Впрочем, она так и так не знала, что сказать; слова не шли на язык, пусть услышать их и могли только тени вокруг.

Лили развернулась и ушла в темноту, освещая себе путь звездным сиянием Люмоса.

* * *

Не желая, чтобы о ее уходе узнали, она не стала ничего забирать; спустилась по потайному ходу сначала на первый этаж, а потом и под землю, в тоннель, по которому выбралась на окраину Запретного леса. Незаметная тропинка вела отсюда к тщательно охраняемой бреши в системе защитных чар — к одинокой калитке, которая отпиралась только особым набором заклинаний. По крайней мере, именно так это когда-то работало.

Она все еще оставалась на территории Хогвартса; аппарировать отсюда было нельзя, и маловероятно, что чары на калитке за пять лет ни разу не поменялись. По крайней мере, хотелось надеяться, что Дамблдор не настолько беспечен. Но проверить все равно было нужно, потому что иначе ей придется идти через лес. Без дороги и ночью.

Лили уже и не знала, можно ли в этой школе на кого-нибудь положиться. Ее собственным суждениям, как оказалось, доверять точно не стоило.

Так много ошибок... Сколько же их всего? И что еще она проморгала?

Чтобы найти калитку, нужно было точно знать, где искать. Лили наткнулась на нее через пять минут; как и ожидалось, отпирающие заклинания не сработали — только зашипели и растаяли в темноте, на мгновение озарив ее разноцветными вспышками.

Значит, этот вариант отпадает. Она постаралась не паниковать, хотя воображение упорно рисовало, как Северус с каждой минутой уходит все дальше от Хогвартса. "Сосредоточься, Лили. Если ты сейчас потеряешь голову, то вообще ничего не добьешься. Хотя ты и с головой-то немногого добилась", — мысленно добавила она, и во рту стало горько от стыда.

А потом постаралась отключиться от этих мыслей и еще раз сосредоточилась на том, чтобы сосредоточиться. Ну что, куда теперь?

Визжащая хижина. От этого названия внутри снова всколыхнулась горечь, но мысли продолжали крутиться дальше. Это околица Хогсмида — значит, по подземному лазу можно выбраться за защищенную чарами территорию. Ремус туда сегодня точно не придет, и до леса там недалеко. Шансы быть замеченной минимальны.

А потом можно начать искать хитроумного двойного агента, который явно хочет спрятаться. Ото всех... и от нее, возможно, в первую очередь.

Сжав в руке палочку, она выдавила дрожащим, но решительным голосом: "Укажи!" — а потом повернулась лицом на запад. Сначала нужно выйти на опушку, а дальше по краешку леса пробраться к Гремучей иве...

Над головой смыкалась черная листва; лунные лучи дробились в ветвях, светлыми осколками падали к ногам, на испятнанную снегом землю. Жаль, что не удалось забрать из спальни зимний плащ, но ничего, сойдет и трансфигурированный из галстука.

Среди деревьев было очень тихо. Ей никогда раньше не приходилось забираться так далеко зимой. Птицы, должно быть, улетели на юг; без их голосов лес казался... жутковатым. Вымершим. Она надеялась, что не столкнется с кентаврами — те более чем ревностно охраняли свою территорию.

А еще... в голове вертелась какая-то мысль, но все время ускользала... Что-то насчет бекона?..

Где-то в стороне раздался прерывистый вой и затих в морозном воздухе.

У Лили стали волосы дыбом.

Мантикора.

Вот же черт.

Что она знала о мантикорах?.. На курс по уходу за магическими существами она не записывалась, но читала "Фантастические звери: места обитания"... так что там насчет мантикор, как от них защищаться? Эх, ей бы такую память, как у Сева... или хотя бы обычную, а не дырявую, чтобы не забывать жизненно важную информацию... или нормальные мозги, чтобы не быть такой тупицей, до которой все доходит как до жирафа.

"А еще было бы неплохо, если бы тут все же водилась какая-нибудь живность, — прошептал инстинкт самосохранения, — иначе ты знаешь, где эта тварь станет искать закуску, когда проголодается... а ведь она проголодается — это уж как пить дать".

Так. В первую очередь надо поскорее выбраться из леса.

Лили зашагала быстрее. Она по-прежнему шла на запад; успокаивала себя, прокручивая в голове воображаемую схватку с мантикорой — или мантикорами, если их окажется несколько. Магия на них почти не действует... может, ослепить? Или приклеить лапы к земле? Щитовые чары наверняка отбросят эту тварь назад...

Она замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась — сердце гулко колотилось в груди, все чувства обострились... слева хрустели ветки, она напрягла слух, пытаясь расслышать что-то, кроме собственного тяжелого дыхания, и наконец-то смогла разобрать... стук копыт?

"Ох", — подумала она — из густых кустов вынырнули три кентавра, с луками и столь грозным выражением на лицах, что и оно вполне тянуло на оружие. К их лоснящимся от пота крупам прилип разный сор и мелкие веточки... хотя нет, из луков в нее целились только двое. У третьего было копье.

— Что, еще один? — спросил гнедой кентавр с рыжеватыми волосами. — Откуда ты здесь взялся, маленький человечек?

— Откуда бы ни взялся — его тут быть не должно, — прогремел второй, тот, что с копьем; он напомнил Лили Северуса — вороной мастью, бледной кожей, словно светящейся в лунном свете, и выражением лица, которое явно отдавало чем-то вроде "прочь с дороги, жалкие создания". — Это наш лес.

— И сегодня тут довольно оживленно, — ничуть не смутившись, отвечал гнедой.

— Тебе лучше уйти, маленький человечек, — сказал третий кентавр — весь темный, если не считать белков глаз. Похоже, он был среди них главным: стоило ему заговорить — и второй, похожий на Северуса, тут же прикусил язык, хотя явно хотел огрызнуться. — Детенышам тут не место.

— Большое спасибо, — произнесла Лили, пытаясь говорить со всем возможным почтением, — и извините, пожалуйста, но вы случайно не видели тут еще одного человека? Мальчика, примерно моего возраста, с черными волосами...

— Спроси у Бэйна, — посоветовал гнедой кентавр таким тоном, словно его это изрядно позабавило.

— Этот юнец! — воскликнул тот, что напоминал Северуса; видимо, это и был Бэйн. — Ну попадись он мне только!..

— Тихо, — скомандовал вожак, и Бэйн послушно заткнулся. — Не время вести себя как беспечные дети, когда где-то там разгуливает зверь. Ронан, проводи человечка до опушки, потом найдешь нас. Мы пойдем вперед.

Ронан кивнул. Застучали копыта, и вожак с Бэйном умчались прочь и скрылись в подлеске под треск ломающихся веток.

— Пошли, маленький человечек, — сказал Ронан. — Тут где-то бродит мантикора, и в это время года пищи для нее немного.

Чтобы не отстать, Лили пришлось перейти на бег.

— Спасибо, — выдохнула она, труся рядом с кентавром. — Я никак не могла вспомнить, как борются с мантикорами...

— Утыкивают стрелами и копьями, — отвечал тот. — От ваших деревяшек толку мало. Думаю, тебе лучше сесть на меня верхом — ты слишком шумишь, эта тварь нас мигом найдет, — он притормозил. — Залезай. Но чур, об этом не трепаться, и повторения не будет.

— Ко-конечно, — Лили чувствовала ужасную неловкость, но вместе с тем и признательность; забралась к нему на спину и уселась, радуясь, что утром надела под мантию вельветовые брюки, чтобы не замерзнуть.

Ронан вывез ее из леса и остановился там, где заканчивались деревья и начинались их тени. За границами черноты снег был пустынным и ярким от лунного света.

— Эм-м... Ронан... сэр? — спросила Лили, сползая с лошадиного крупа.

— Да, маленький человечек? — отозвался тот.

— Тот мальчик... вы не знаете, куда он пошел?

— На восток. Добрался ли он до места своего назначения, я, однако же, сказать не могу.

— Огромнейшее вам спасибо, — выпалила она, срываясь с места, и побежала вдоль деревьев туда, где высилась темная громада ивы.

Тычок палкой — а дальше Лили ждали уходящий под землю осклизлый лаз и холод, хоть и не такой кусачий, как снаружи, но все-таки довольно неприятный. Потолок там был низкий — идти пришлось согнувшись в три погибели, а в паре мест даже ползти на четвереньках, зажав волшебную палочку в зубах. Лили никогда здесь раньше не бывала... и Ремусу приходилось так мучиться каждый месяц? Неужели нельзя было сделать нормальный проход?

И Северус когда-то тоже сюда спустился...

На глаза навернулись слезы. Доверие... о Господи, она же им доверяла! И неважно, что они никогда не причиняли ей зла (ну, не считая Питера, конечно). И неважно, что их подозрения в конце концов оправдались, и Северус, хоть и на время, действительно стал именно таким, как говорил Сириус. Так все равно нельзя; наказание не должно предшествовать преступлению, и нельзя карать людей на основании одних догадок, не подкрепленных ничем, кроме ненависти.

А Джеймс и Ремус... они ведь знали, что Сириус был неправ, и даже спорили с ним тогда, в кабинете... но все-таки ничего ей не сказали. Как они только могли — скрыть от нее эту историю, утаить, как Северусу подстроили ловушку, которая могла закончиться для него смертью или неизлечимым проклятием? А Северус... он тоже ничего ей не рассказал, но попытался — на свой собственный лад, а она не стала слушать... ухватилась за версию, которую сочла правдоподобной: что он пытался вырыть им яму и сам в нее попал, а Джеймс его спас... и никогда прежде не задумывалась, отчего Джеймс вообще так удачно оказался поблизости.

Свисающий с потолка корень шарахнул ее по лбу; Лили выругалась, но потом решила, что это, должно быть, наказание свыше. Это же надо — быть такой малолетней идиоткой!.. Такой... мудилой, как выражался Сириус.

О Боже, Сириус... Она и не предполагала, что... что в нем может жить такая тьма. Или же, подумала Лили с отчаянием, она, как и всегда, смотрела, но не видела. Это выражение, которое появлялось на лице Сириуса, когда кто-то заговаривал о его семье... и еще иногда на поле боя... Картинка легко всплывала в памяти, но на общих собраниях он всегда был таким искрометно-жизнерадостным, всегда заставлял их забыть о тех ужасах, что творились там, снаружи, и среди шуток и смеха, на ярком свету, так легко было принять все остальное за игру воображения...

Лили провела рукой по лицу и нечаянно размазала по лбу грязь.

Ее подташнивало — в первую очередь от самой себя. Все это творилось прямо у нее под носом — слизеринцы, Пожиратели Смерти, Джеймс и Сириус — как они много лет вдвоем нападали на одного, то благородно "спасая" от него невинных людей, то просто ради забавы; и даже то, как Питер радовался, когда другие дрались... Она не знала, что Сириус нарочно послал Северуса в ловушку, где его могли покалечить или убить; не знала, что они пользовались своей картой, чтобы нападать на него из засады... И что Пожирателей Смерти поощряли их собственные родители, и что даже если бы Северус решил послать свою компанию куда подальше, то сам стал бы для них мишенью — для сотен амбициозных и жестоких студентов... Она не знала, что Дамблдор придумывал темные заклинания и что Джеймс предотвратил убийство, а потом вместе с остальной троицей сделал все, чтобы выгородить виновника.

Она ничего этого не видела.

Из глубин памяти выплыло воспоминание, целеустремленно протолкалось вперед, отодвинув на задний план всю ее недоуменную оторопь. Как она смотрела на Джеймса, когда узнала, что случилось... "Нет, — с отчаянием подумала Лили, — их версию того, что случилось!.." Она им тогда почти что восхищалась, и он широко улыбнулся и взъерошил волосы, точь-в-точь как тогда, на седьмом курсе, когда показал ей карту — это была такая сложная и тонкая работа, что Лили невольно залюбовалась...

Да как он только мог — сначала нашел своей карте такое применение, а потом еще и начал ею хвастаться, зная, что она, Лили, когда-то дружила с Севом! Тьфу! Ох, какую пощечину она бы ему сейчас залепила! А Сириус! Может, они еще и под плащом-невидимкой прятались? Или им хватало и "данных разведки", и они просто нападали на Сева из-за угла и норовили задавить числом? О Боже...

На какое-то безумное мгновение Лили пожалела, что просто сбежала оттуда, не высказав им все, что о них думает. Если бы на кону не стояли поиски Сева, она наверняка пожалела бы об этом сильнее.

Но по сути ей некого было винить, кроме самой себя. Перед глазами пронеслась вереница кристально ярких, совершенно детских глупостей — то отвращение, которое она порой испытывала к ним ко всем... Джеймс и Сириус всегда нападали первые, а Северус в долгу не оставался — и отвечал им с такой жестокостью... то его заклинание, Сектумсемпра, режущее кожу на ленточки... Он изобрел его в конце пятого курса, и они с Лили крупно поссорились — они тогда много из-за чего ссорились; она никак не могла взять в толк, отчего он растрачивает свои таланты на такие гадости, а Северус посмотрел на нее этим своим незнакомым взором, от которого ползли мурашки по коже, и произнес: "Мне нужно себя защищать". А потом Лили пару дней его избегала, а потом случилось то происшествие под деревом, и больше она с ним не разговаривала — пока не умерла.

Дело было не только в Пожирателях Смерти — а вернее, вовсе не в них. Северус сталкивался с людской жестокостью везде — в школе, дома, в Хогвартсе; он всегда ждал нападения и готовился атаковать в ответ — а Джеймс и Сириус явно наслаждались, выводя его из себя. И не только они, но и почти все в школе... воспоминания пузырьками всплывали на поверхность, как обломки, подхваченные прибоем: Мэри и Фелисити... как они смеялись, когда слышали об очередных проделках Джеймса... толпа, которая стояла в стороне и подбадривала Мародеров...

Она утерлась ладонью — от грязи защипало глаза. Корни деревьев впивались в колени, сверху дождем сыпалась сухая земля и застревала в волосах, по шее, кажется, кто-то полз, а воздух обжигал легкие, но она по-прежнему не останавливалась.

В голову закрался вопрос: а когда, собственно, Джеймс перестал нападать на Сева? Она раньше думала, что на седьмом курсе: смерть матери заставила его повзрослеть, он перестал швыряться проклятиями во всех подряд, и все эти отвратительные драки и заносчивые манеры ушли в прошлое, а на передний план выступили те черты характера, которыми Лили в моменты слабости всегда в нем восхищалась. Но она не забыла тот случай, когда Северус заклятьем оторвал Джеймсу нос — из-за того, что "он так цепляется к чужим носам", как им потом процитировал Питер. Неужели все эти старые штучки продолжались и тогда, только у нее за спиной? А ей никто ничего не сказал?

"А может быть, — прошипел ее внутренний дементор, — они думали, что ты и сама все знаешь, и тебе плевать. Может, и Северус так думал — потому-то он сейчас и ушел".

В боку отчаянно кололо, мышцы сводило от боли — бедра, икры, поясница... Когда же этот клятый тоннель наконец закончится?

Кажется, ее мысленный вопль сработал как призывающее заклинание: свет впереди приобрел очертания и оформился в круглый проход. Слава Богу.

Подтянувшись на дрожащих руках, она заползла в хижину и практически рухнула на грязный пол. Чуточку отдышалась, а затем села и огляделась по сторонам.

Бардак переходил все границы. Растерзанная мебель, выбоины на стенах, дыры в полу — а сами доски были испещрены шматками грязи, клоками пыли, обрывками обоев и какими-то липкими темными пятнами, в которые и вглядываться-то не хотелось. Ремус рассказывал, что до того, как Джеймс и остальные освоили анимагию, превращения часто плохо для него заканчивались — в волчьем облике он мог себя погрызть или покалечить...

К глазам подступили слезы. Как они только могли — быть такими добрыми и заботливыми с Ремусом и такими жестокими с Северусом?

Едва держась на заплетающихся ногах, Лили подошла к заколоченному окну и заставила гвозди вылететь из досок. Здесь оказалось выше, чем она думала; земля ударила по пяткам, лодыжки прострелило болью, но, к счастью, обошлось без проблем посерьезнее. Она завернула за угол и увидела Хогсмид — огни, светившие приветливо и ярко в уютной лощине чуть ниже линии горизонта.

Лили с трудом перелезла через кое-как сколоченный забор и побрела вниз, в сторону деревни, спотыкаясь на ухабистой дороге.

Там было темно и холодно. Под лучами ущербной луны тускло переливался снег — а тени, наоборот, становились ярче, точно жирные росчерки угольного карандаша. Резко чернели деревья — того же цвета, что и небо, они казались кляксами, протекшими сверху на полосу горизонта, и тяжелые мерцающие облака расступались перед лунным диском, будто напуганные его жгучим сиянием.

Как же ей связаться с Севом? Через совиную почту? Если они закрыты, придется туда вломиться. Оставить им немного денег и...

Вот только денег у нее как раз и не было. Она ничего с собой не взяла, только ту мантию, что на ней, и свою палочку. Тьфу ты.

Что ж, придется вломиться к ним сейчас, а заплатить потом. Нужно отправить Северусу записку, пока он не исчез окончательно; как-то предупредить его, что...

Ой, какая же я все-таки дура.

Она остановилась прямо посреди дороги и вызвала в памяти то мгновение, когда Северус притронулся к ее локтю, а потом бросил взгляд через плечо, сворачивая за угол; сосредоточилась, отсекая все, что случилось и до, и после, и, заново переживая этот миг счастливой надежды, воскликнула:

— Экспекто патронум!

В холодном ночном воздухе заискрилась лань, развернулась на месте и понеслась на север, промелькнув перед глазами, как метеор.

Лили побежала за ней.

Деревню пришлось обойти стороной — из опасений, что на главной улице она привлечет к себе слишком много внимания. Лань уже давно скрылась из виду; когда Лили уловила в темной дали последний отблеск, та все еще мчалась на север. Значит, и ей туда же. Хотелось надеяться, что Сев все-таки повернет назад — ох, только бы он повернул...

А если нет, то она просто продолжит идти вперед. Не остановится, пока его не нагонит.

Теплый свет Верхней улицы остался далеко позади. Лили пробиралась задворками — мимо домиков, беспорядочно разбросанных по равнине, которая дальше переходила в предгорье, и в конце концов снова вышла на дорогу, к тому месту, где та заканчивалась, упираясь в ограду. Найдя ступеньки, она перелезла на другую сторону изгороди и оказалась на пустоши, которая тянулась вдоль подножья горы.

— Укажи! — снова скомандовала она палочке, и та послушно повернулась на север. Лили двинулась в том направлении, время от времени перебираясь через россыпи камней, и наконец огоньки Хогсмида растаяли во мраке, и она осталась одна. Ни звука — только ветер, ее собственное тяжелое дыхание да шорох шагов по холодной, бесплодной земле.

Тучи раздвинулись, и снова показалась луна — крупнее, чем раньше, и ниже висящая в небе. Хлынул серебристо-белый свет, омывая высокие валуны, и их тени опрокинулись вниз и потянулись к Лили.

Где-то в дюжине метров впереди появилось что-то черное, отделилось от затемненной верхушки скалы. Лили оцепенела, сердце замерло в груди...

Но это оказался не Северус. Это была мантикора.

Вокруг ее гривы нимбом сиял лунный свет. Лили скользнула взглядом по ее хвосту — черному, с резко очерченными угловатыми выступами и ядовитым жалом на конце. Глаза твари горели во тьме, как два рыжих уголька; точь-в-точь как те сигареты, что курил Сириус после смерти Регулуса.

Мантикора подобралась, напрягла мышцы — лунный свет мазнул по согнутой задней лапе — и прыгнула.

Внутренний голос завопил: "Ты что творишь?!" — но Лили зажмурилась и прокричала:

— Иллюминатус!

Под веками вспыхнуло — свет ударил ослепительной волной, и мантикора истошно заверещала. Лили открыла глаза — тварь хлопала себя по лицу, металась то вправо, то влево, но нюх она явно не потеряла, так что...

Заклинание дымовой шашки слетело с палочки само — Лили даже не успела осознать, что совершает ошибку: да, дым скрывал ее от мантикоры, но в то же время и мантикору от нее. Что ж, та теперь ослеплена как минимум дважды; самое время убираться куда подальше. Только не в деревню, к людям эту зверюгу подпускать нельзя, но вот если заманить ее в какое-нибудь ущелье...

Лили побежала направо; бросила перед собой заклятье, определяющее рельеф местности — когда-то она отыскала его, чтобы помочь Ордену с ночной рекогносцировкой. Ага, вот: где-то метров через двенадцать начинается обрыв.

Она затормозила на самом краю; гравий брызнул из-под ног, с рокотом обрушился в овраг, где метрах в пяти-шести внизу виднелась замерзшая река.

Вот только тот рокот — это оказались вовсе не камешки. Похоже, мантикора прекрасно сориентировалась и по запаху.

Лили кинулась вперед — слишком крутой склон, она заскользила, точно на лыжах, вниз-вниз-вниз, а потом земля вывернулась из-под ног, будто отрезанная ножом, и вдруг возникла снова; Лили рухнула на камни — они покатились в разные стороны — ободрала ладони, и, похоже, на сей раз точно повредила лодыжки. Охнув, она поднялась на ноги; мантикора рычала — из горла рвались низкие, раскатистые звуки, под лапами осыпался щебень — зверюга спускалась по склону, и Лили сама удивилась силе своего испуга, тому, как все тело пробрал озноб...

Кое-как дохромав до реки, она ступила на лед. Тот затрещал, но выдержал. Ей захотелось глянуть назад; желание было внезапным и отчаянным, как удар молнии, и, не успев его подавить, Лили повернула голову. Растрепанная прядь упала на щеку, но не помешала разглядеть мантикору — лунный свет озарял ее человеческое лицо, горящие глаза и оскаленные зубы, а по подбородку стекала кровь, тварь явно собиралась прыгнуть — высоко занесла хвост, как для удара...

Лили метнулась к другому берегу. Порыв воздуха — она шлепнулась на лед, и жало прошло над головой впритирку — под животом разбежались трещины, студеная вода обожгла сквозь одежду, и кожа взорвалась отупляющей болью, точно от какого-то коряво наложенного Круциатуса, а потом пальцы нащупали впереди каменистую твердь, Лили попыталась ухватиться, подтянуться...

Позади на лед обрушилось что-то тяжелое — раздался хруст, потом плеск воды; когти мантикоры разодрали вымокший плащ и рванули назад — руки разжались, резкая боль опалила спину и потекла вниз — к коленям и дальше по икрам, четыре горячих полосы, и Лили вскрикнула...

Мантикора взвыла не своим голосом, и неожиданно когти исчезли.

Какой-то человек — чьи-то пальцы тисками сомкнулись чуть выше локтей и потянули ее наверх из реки; Лили трясло, она вцепилась в своего спасителя — слишком худые руки, слишком тощий подросток со стальной хваткой...

— Сев! — ахнула она.

— Я покинул школу всего час назад — а ты за это время умудрилась попасться мантикоре, чуть не утонула и в придачу продрогла до костей?

В его голосе бурлила ярость, хватка была совершенно немилосердной, но он очень мягко развернул Лили спиной к себе, чтобы взглянуть на ее раны; через секунду ее накрыло сушащим заклинанием, а потом еще и согревающим — в целом ощущение было такое, словно она вылезла из ванны и накинула одежду только что из сушилки.

На горном склоне было так тихо, что звенело в ушах: ни воя, ни рычания, и никаких тебе нечеловеческих воплей.

— Сев... мантикора...

— Уже на дне реки, — отрывисто бросил он. — Помолчи и не мешай осмотру. Она тебя не ужалила, так что все будет хорошо... рано или поздно.

Она обхватила его поперек груди, чувствуя под ладонью ребра.

— Прости, — выдохнула Лили, — прости, пожалуйста, я не знала...

— Тише, не отвлекай меня, — сказал он.

Сглотнув, она пристроила голову к нему на предплечье. Его прикосновения были быстрыми и умелыми и чем-то напоминали манеру мадам Помфри, но сердце под ее ладонью колотилось как безумное.

— Их явно нужно продезинфицировать, — в его голосе сквозил упрек. — Придется аппарировать в деревню. Держись.

Она кивнула. Аппарация сплющила тело, холодный воздух стал еще холоднее — они со скоростью света неслись сквозь пространство, — и все. Остановка. Задний двор, какой-то домик с темными окнами... Лили пошатнулась и чуть не упала в снег, но Сев ее удержал.

Ноги и спина болели, но не до потери рассудка — особенно теперь, когда страх уже не так туманил голову, а одежда стала сухой.

— Сев... — она заглянула ему в лицо — он явно что-то просчитывал; расстегивал плащ, не сводя глаз с задней двери коттеджа. Извинения так и рвались с языка, но Лили лишь спросила:

— Дамблдор тебя ищет, так ведь?

— Да, — он заставил ее опуститься на грубо сколоченную скамью — хозяин дома, должно быть, поставил ее тут, чтобы весной и летом наслаждаться видом на гору. На плечи лег тяжелый плащ; Северус завернул Лили в него и скомандовал: — Жди меня тут.

— Что...

Но он уже скользил прочь через задний двор — точно призрак в сонме прочих теней. Лили поплотнее запахнулась в его плащ и стала ждать.

Логика подсказывала, что он слишком хитер, чтобы попасться на краже лекарств в сонной деревушке, где жители, должно быть, и двери-то на ночь не запирали. Но беспокойство все никак не отпускало; вдоль всего позвоночника словно вспыхивали искорки. Когда Северус наконец-то появился опять, ее затопило облегчение.

— Их нет дома, — коротко пояснил он и помог ей встать — в манерах его сквозила своеобразная грубоватая заботливость.

— Мы что, оба туда пойдем? — слегка встревожилась она — Северус вел ее за собой по обледеневшему саду; аккуратные клумбы с уснувшими до весны растениями посверкивали серебром.

— Они уехали отдыхать, — пояснил он. — Судя по разбросанным по дому буклетам — на Канарские острова. Смотри, — указал на пачку писем. — Все присланы пять дней назад. Остальные наверняка дожидаются их возвращения на почте. Хлеб убран в холодильник, остатки мяса выброшены. И везде — пыль тонким слоем.

В горле застрял ком — будто от счастья, но почему-то слишком болезненного.

— Неплохо, Шерлок.

Он провел ее из кухни в ванную — та оказалась очень тесной, ванна на ножках практически подпирала собой унитаз, а к висящему над раковиной шкафчику можно было протиснуться только боком и выдохнув.

Северус открывал антисептик; волшебную палочку зажал в зубах, светя себе ею как фонариком.

— Ты решил не зажигать свет?

Он перехватил палочку в руку.

— Соседи могут заметить — а хозяева, как предполагается, сейчас отдыхают в нескольких тысячах миль отсюда. Как думаешь, что будет дальше? Может, в Хогсмиде за последние полвека и не случалось ничего серьезнее кражи пары морковок с чужого огорода, но люди все-таки не настолько глупы... — и добавил — говорить нормально ему мешала палочка, которую он снова зажал в зубах: — Надеюфь, фто не нафтолько.

Лили хотела улыбнуться, но губы ее не слушались. Сосредоточилась вместо этого на своих ощущениях — оставленные когтями раны все еще горели и кровоточили, теплые ручейки бежали по ногам и стекали в носки. Хотелось надеяться, что она хотя бы не закапала бедным хозяевам полы.

— Мне снять штаны, да?

На мгновение Северус застыл. Затем сказал, довольно успешно изображая безразличие, но при этом отводя взгляд в сторону:

— Придется. Не вижу смысла втирать мазь в вельвет.

Лили скинула с себя его плащ и положила на бортик ванны. Стянула колючую школьную мантию и пристроила ее туда же. Расстегнула пуговицы, спустила брюки до самых лодыжек и почувствовала себя... как-то странно.

Северус молчал как рыба и ухитрялся поддерживать между ними дистанцию, хоть при этом к Лили и прикасался — занимался ее располосованной спиной, уверенными, точными движениями наносил лекарство на поясницу, чуть выше резинки трусиков. Сначала кожу немного щипало, но потом неприятные ощущения исчезли; остались только прохлада и мягкие прикосновения. Лили вздрогнула.

Он застыл — будто примерз к месту.

— Тебе больно?

Она только покачала головой — через мгновение услышала размеренный речитатив исцеляющего заклинания, и по спине заплясали иголочки. Порезы затягивались; процесс, который сам по себе занял бы недели, с помощью волшебства ускорился до каких-то секунд.

Временами возможности магии просто ошеломляли.

Северус занялся ранами на ее ногах. Лили попыталась думать о чем-то постороннем, но как только сумела мысленно отстраниться от этой неловкой близости, в голову снова полезли мысли, которые жгли похлеще любого антисептика. Пожалуй, от них было почти так же больно, как от когтей мантикоры.

Что же ей все-таки делать?..

— Так что, мы теперь квиты? — тихо спросила Лили — Северус как раз обрабатывал ее левую голень.

На секунду он прервался, но тут же снова вернулся к своему занятию.

— Квиты?

— Ты удрал из школы и даже со мной не попрощался. Я погналась за тобой и едва не досталась на обед мантикоре. Я злюсь на тебя за твой поступок, но моя дедукция подсказывает, что ты злишься на меня за мой. Значит, мы теперь квиты?

Северус ничего не сказал, только залечил последнюю царапину. Лили повернулась, чтобы на него взглянуть, но он уже успел подняться на ноги и как раз завинчивал баночку с мазью; крышечка терлась о горлышко — скрип-скрип-скрип... Его лицо снова стало непроницаемым; вернулся взрослый шпион Сев.

— Пожалуйста, не надо, — попросила она.

— Не надо закрывать целебную мазь?

"Ах ты гад", — подумала она и едва сдержала слезы и желание кинуться ему на шею.

— Я в том смысле, что не делай такое лицо.

— Кто, я? Над этим носом потрудилась природа.

Лицо, на котором уже оставило отпечаток его обычное хмурое и язвительное выражение; тот жест, каким он откинул со лба волосы, чтобы не лезли в глаза; его внушительный нос — все эти черточки собрались в единый образ, и в душе у Лили что-то вспыхнуло, обжигая, точно клеймо, а следом поднялось ощущение, такое же яростное, как боль от ожога, но вместе с тем и другое, другое...

— Хватит, — хрипло выдавила она, — не строй из себя супер-пупер-агента. Со мной можешь так не усердствовать — Волдеморт куда умнее меня.

— Какая жалость, — ответил Северус, смывая с рук антисептик; в раковине плескалась вода. — Если бы Темный Лорд вздумал погулять ночью в одиночку и наткнулся на голодную мантикору, то сделал бы нам всем большое одолжение.

Что есть, то есть.

— А кстати, что с ней все-таки случилось? — спросила Лили. — Я думала, заклинания их не очень-то берут, — заглянула Северусу в лицо — такое молодое, но уже тронутое ранними морщинами, — и непохоже, чтобы ты страдал от отдачи.

— Не надо, — сказал он.

— То бишь?

— Не стой в чужой ванной без штанов. Я буду на кухне.

Он вышел. Лили накинула на себя одежду и последовала за ним, и уже через пару шагов оказалась на пороге кухни. Северус намазывал маслом ломтик белого хлеба; верхний свет по-прежнему не горел — темноту прорезали только лунные лучи, выхватывая из нее отдельные детали: руки Северуса, лезвие ножа... Стол был похож на половинку луны: такой же круглый, и правая половина освещена, а левая во мраке.

— А у меня в штанах теперь сквозняк гуляет, — сказала Лили и задумалась, стоит ли и дальше играть в непринужденность.

— Поделом тебе — нечего с мантикорами драться, — отвечал Северус — то ли иронизируя, то ли всерьез, она так и не разобрала. — Съешь вот это, — и сунул ей два тоста — должно быть, поджаренных заклинанием: хлеб был идеально подрумянен, а масло стало мягким. Лили послушно проглотила оба кусочка и обнаружила, что Северус протягивает ей снифтер — она принюхалась, и в носу слегка защипало — со сливовым бренди.

— Предлагаешь принять на грудь для храбрости? — поинтересовалась она.

— Ты свалилась в ледяную реку, а до этого, судя по плачевному состоянию одежды, долго плутала по бездорожью — ночью и посреди зимы. Согревающие заклинания не так хороши, как обычные человеческие методы.

Он говорил как человек, который знает об этом не понаслышке; который помнит, сколько раз был вынужден обходиться одними заклинаниями. Лили пригубила бренди и взглянула ему в лицо, украдкой рассматривая его поверх граненого ободка бокала.

Алкоголь прокатился по языку, оставил в горле горячую дорожку. Собственной отваги не хватало — оставалось надеяться, что спиртное ее все-таки взбодрит; Лили сглотнула и спросила, согреваясь от этого временного тепла:

— А где твой бренди и твои тосты?

— Я не блуждал по бездорожью, не купался в ледяной реке и не сталкивался с мантикорой.

— Ясно-ясно, ты у нас вообще супер-герой, — она уткнулась в свой бокал, пряча болезненную улыбку. — Небось еще и от Макгонагалл смылся, так ведь?

И не только от нее, но и от Джеймса с ребятами... но Лили пока что была не готова даже произносить эти имена вслух — только не теперь, после того, что они сделали со стоящим перед ней человеком...

— Что-то в этом роде.

Она собралась с духом — все, что смогла наскрести после принятого "на грудь", — и взглянула Северусу прямо в глаза.

— Ты это с самого начала задумал. Еще тогда, когда уходил с ними.

— Да, — не дрогнув, согласился он. — Именно так.

Лили допила бренди и отставила в сторону снифтер; стекло мягко звякнуло о каменную столешницу.

— Я уже говорила, — севшим голосом сказала она, — и, наверное, еще не раз повторю: какой же ты все-таки гад.

Он вымыл пустой бокал, высушил и убрал на место. Закрыл шкафчик и провел пальцами по деревянной дверце, вдоль декоративного желобка.

— А ты поступаешь на редкость глупо, — проговорил он, не оборачиваясь. — Черт возьми, ты должна была остаться в школе.

— В смысле, ты предполагал, что я останусь в школе, — Лили пристально смотрела на него, подмечая мельчайшие детали, надеясь догадаться, о чем он думает, хоть и знала, что у нее ничего не выйдет. — Но хотел ли ты этого?

Его рука соскользнула вниз, на столешницу. Северус молчал, по-прежнему стоя к Лили спиной.

— Я был уверен, что этого захочешь ты, — наконец ответил он — так равнодушно, словно ему и впрямь было все равно. — Имей в виду, что никакая опасность тебе не грозила — я принял все необходимые меры. На тебя наложены защитные чары: если на тебя нападут, все, что они попытаются сделать, вернется к ним в тройном размере. Не думал, правда, что это может сработать на мантикоре; возможно, человеческого в них не только лицо.

Несмотря на выпитое спиртное, в животе у Лили все заледенело.

— Так вот почему ты так плохо выглядел, — догадалась она. — Дело было не только в отдаче от того обряда, но и в другой темной магии.

— Да, — подтвердил Северус, наконец-то поворачиваясь к ней лицом. Даже в сумраке было заметно, что в глазах его горел насмешливый огонек; он будто ждал от нее упреков.

Лили стиснула зубы.

— Ты объединил эти чары с исцеляющим обрядом?

— Ну да, — мягко согласился он. — Вот видишь, ты вовсе не так глупа, как думаешь.

— Нет, я вела себя на редкость по-идиотски, — возразила она. — Но знаешь — это я так, чисто для справки — ты ведь тоже много чего наворотил. Нет, если нужно одурачить того типа, чье прозвище заканчивается на -олдеморт, то тут все в порядке, но как только речь заходит о других людях...

Он даже переменился в лице — словно в глубине его глаз что-то вспыхнуло так внезапно и яростно, что прожгло стоявший в комнате полумрак.

— Все видят только то, что хотят увидеть, — сказал он резко. — Даже Темный Лорд. Даже Дамблдор — от интеллекта это не зависит. Мы все видим лишь то, что хотим увидеть.

Лили вдыхала и выдыхала через рот — чтобы не испортить все, ударившись в слезы.

— Я знаю, — сказала она. — Знаю. Теперь я поняла — именно этим я много лет и занималась. Видела... даже не знаю, что именно я видела, потому что правда казалась... такой неправильной. Мне так стыдно, Сев...

Слова казались какими-то пустыми. Недостаточными. Северус не сводил с нее глаз, но по лицу его ничего было нельзя прочесть — только то, что он опять закрылся окклюменцией. Затем он произнес:

— Бред какой-то. Не знал, что тебе хватит и пары глотков бренди, чтобы начать нести пьяный вздор.

— Это не бред, Сев. Я пытаюсь извиниться за то, что была такой... такой мудилой.

Северус снова на нее уставился.

— А звучит на редкость бредово.

— Я ничего не знала, — продолжала она, — о Визжащей хижине. Когда Сириус... я не знала, что он хотел... чтобы Ремус тебя... — слова никак не выговаривались, но она знала, что должна произнести это вслух и тем самым признать, что это все правда... для Северуса, для самой себя — подтвердить, что теперь она знала... — Чтобы он тебя убил.

Слова заполнили тесную кухоньку и повисли в воздухе.

Северус ухитрился отпрянуть назад, не сделав при этом ни шага; словно мысленно от нее отдалился, хоть и остался стоять на месте. И продолжал молчать.

— Потому что ты за ними следил и хотел добиться их отчисления, — слезы все-таки появились — они обжигали, но не застилали глаза, и голос ее дрожал, но не срывался. — Сев, клянусь, я ничего не знала, совсем ничего... в смысле, тогда, в прошлом, когда все это стряслось... знала только, что в Запретном лесу что-то случилось, но не о том, что они все замешаны... и что это было подстроено, тоже не знала, и что...

— Лили, ты зря себя так накручиваешь, — произнес Северус тоном психиатра, который успел отвыкнуть от бесед с пациентами.

— Нет, не зря! — она топнула ногой, пытаясь хоть в чем-то найти опору; слезы брызнули из глаз и свободно потекли по щекам. — Да, я ничего не знала, но это меня не извиняет! Все, что я не знала, не меняет... в смысле, все, что было, — она взмахнула руками — так, словно пыталась поймать слова, которые незримо висели в воздухе, — слизеринцы, и Пожиратели Смерти, и как оно все было на самом деле, и чем тебе грозила попытка перейти на другую сторону... я ничего не понимала, но думала, что знаю все! Мне так ужасно, ужасно стыдно...

— Не знай я правды, точно решил бы, что кто-то приложил тебя Контрапассо.

— Ну и поделом мне! Я это заслужила!

— Ты не заслуживаешь смерти, сколько бы глупостей ни натворила, — все с той же интонацией сказал он. Что явно следовало понимать как "вообще-то ты и сейчас их творишь". — Никто не заслуживает смерти только за то, что он жалкий идиот.

Лили и сама не понимала, в чем тут дело, но было в его голосе что-то такое, из-за чего у нее в груди ключом забила радость. Почти что восторг.

— Кто ты такой и куда подевался Северус Снейп?

— Устал от всеобщей глупости и переехал жить в Грецию. — Он чуть шевельнулся — так, словно хотел протянуть к ней руку, и внутри полыхнула надежда... но он так и не двинулся с места. — Тебя утешит, если я признаю, что в шестнадцать ты была полной дурой?

Она хотела рассмеяться, но вышел только какой-то всхлип... из-за слез в глазах, из-за того, что она сгорала со стыда — до кома в горле...

— Только если ты и правда так думаешь.

— О, в этом можешь не сомневаться.

Слезы хлынули с новой силой — потекли по щекам и закапали вниз.

— Я так перед тобой виновата...

— Если ты думаешь, что я в том возрасте был хоть на йоту умнее, то здорово заблуждаешься.

— Я ведь другом твоим считалась, — Лили пыталась утереть глаза — бесполезно, они все равно оставались мокрыми. — Но друзья разве так поступают?..

Он долго на нее смотрел — и перед этим бездонным, непроницаемым взором она чувствовала себя ребенком, который глядится в зеркало вечности.

— Я всегда знал, что у тебя есть свои недостатки.

Лили взглянула на него, смахивая с щек слезы.

— Ну, может, когда-то и не знал, — в его голосе явственно слышалась насмешка. — Лет этак в десять. Возможно, какие-то иллюзии оставались и в пятнадцать — хрена с два сейчас разберешь. Но я давно уже понял, что дело не в совершенстве.

— Но я... — начала было она.

— Хотя мне, конечно, приятно было услышать, что ты все-таки признала свои ошибки.

Она фыркнула, а потом опять всхлипнула.

— Хочешь, чтобы я еще немного поползала на брюхе? Если что, то настроение у меня как раз подходящее.

— Захомячь его до худших времен.

Лили снова рассмеялась; грудь распирало от какого-то странного чувства — распознать его не удавалось, не хватало сил, и голова была слишком забита всем остальным.

— Знаешь, мне ведь так плохо было — почти все время с тех пор, как я... умерла. Но сейчас я даже рада, что это со мной случилось. По-настоящему рада.

— Я бы сказал, что в этом есть не только дурные стороны.

Лили кивнула, а потом они еще немного помолчали. Ей почти хотелось, чтобы все это происходило где-нибудь еще, а не на чужой кухне — так слишком банально... но лучше уж тут, чем в холоде и на улице. И кроме того, когда что-то случается в таком заурядном месте, как чья-то кухня, куда проще поверить, что это не сон, а реальность.

— Ну вот, — нарушил тишину Северус, — а теперь ты можешь вернуться в школу.

Лили показалось, что воздух вокруг превращается в лед.

— Ч-что?

— Вот именно: что? — он стоял на том же месте, но все равно опять отдалился — судя и по позе, и по жестам. Все вокруг закружилось; Лили словно подхватило потоком и понесло куда-то далеко. — Ты исповедалась и получила отпущение грехов. Прошлое прощено и оставлено в прошлом. О чем тут еще говорить?

Она всмотрелась в лицо Северуса. Спокойное, невозмутимое, отчужденное. Снова эта его окклюменция...

— Ты опять за свое, — прошептала она. — Твое лицо...

— Лили...

— Знаешь, почему я так ненавижу, когда оно у тебя такое? Потому что ты замыкаешься в себе, а меня оставляешь снаружи. Что-то от меня скрываешь.

— Мы все что-то да скрываем, — ответил он — и если при этом и испытывал какие-то чувства, на его бесстрастном лице не отразилось ни единого проблеска.

— Я скрываю? Что именно? Скажи — и я тут же перестану.

— Откуда мне знать, что именно ты от меня прячешь? В этом-то весь и смысл — что я не знаю, чего именно не вижу.

— Я все тебе расскажу, Сев. Ты только спроси.

— Хорошо, — сказал он. — В таком случае, чего ты от меня хочешь? Потому что я ни черта уже не понимаю.

— Позволь мне пойти с тобой, — просьба вырвалась сама по себе.

— Нет, — проронил тяжело и сурово, точно припечатал прессом.

— Почему? Потому что это опасно?

— Потому что ты сама не знаешь, о чем просишь, — и снова появилась жестокость, набежала на его лицо, будто тень, послушная движению солнца. — Пойти со мной? Хочешь бросить своих бесценных друзей? Своего мужа? Своего будущего ребенка?

Сердце дрогнуло, пропустило удар — удивление тут было ни при чем, но Северус не дал ей собраться с мыслями и придумать ответ, продолжал говорить, все так же безжалостно и неумолимо:

— Даже если ты потом и вернешься в школу, Поттер за это время может найти себе другую. А без него ты не увидишь своего сына — больше никогда в жизни.

— Я знаю... — начала было она, но он ее перебил.

— Ты это понимаешь умом, но не сердцем, — тон его был холодным, в глазах — ни тени эмоций. — А когда до тебя наконец дойдет, ты заговоришь иначе. Я не собираюсь расхлебывать твои обиды...

Лили старалась дышать ровнее.

— Гарри б-больше нет, — сжала замерзшие руки в кулаки. — Мой сын, тот мальчик, которого я растила... его больше нет. Он... я не знаю, ты ведь все еще его помнишь?

— Да, — Северус скривил рот. Ей потребовалась вся ее воля, чтобы не обращать на это внимания.

— Значит, мы на самом деле не в прошлом. Это что угодно, но только не оно. Мы слишком много всего изменили — временная линия уже должна была подстроиться. Я читала книги о путешествиях во времени; если бы это и впрямь было прошлое, и наши воспоминания изменились, то они сначала бы наслаивались друг на друга, а потом перестроились на новый курс и снова потекли гладко. Но тогда у нас обоих жутко болела бы голова... но моя не болит. А твоя?

— Нет.

— Тогда где мы на самом деле? И что с нами случилось? Ты так и не выяснил?

Он дернул головой из стороны в сторону — короткое и почти раздраженное движение.

— Но все ведь поменялось, — продолжала настаивать Лили. — Как раньше уже не будет. Даже если я снова выйду за Джеймса, тот же самый ребенок у меня уже не родится...

— Так значит, ты осознала, что потеряла сына навеки? И поэтому бросаешь Хогвартс?

— Да нет же, сволочь ты невозможная, — сказала Лили, из последних сил стараясь не впасть в отчаяние. — Я лишь объяснить тебе пытаюсь, что уже все продумала. На случай, если ты боишься, что я выкину какую-нибудь глупость. И хочу сказать, что теперь все осталось в прошлом. Совсем все. Мы попробовали вернуться, и у нас ничего не вышло. Мы не... похоже, что мир устроен иначе.

Северус молчал. Его лицо казалось застывшим — совсем как тот садик перед домом. Будто и тепло, и все его чувства заснули до весны.

Ну и как ей до него достучаться?..

— Я не такая мудрая, как Ремус, — сказала Лили, чувствуя себя так же скованно и неуверенно, как если бы она снова оказалась у подножья горы, перед той замерзшей рекой. — Когда Сириус... когда он подстроил ту историю с Визжащей хижиной — Ремусу было куда хуже, чем мне, когда ты... словом, тогда. Но Ремус все равно его простил, потому что не прощать было еще больнее. Мне было плохо... все эти годы без тебя, но я себе говорила... говорила, что права, и...

— Случившееся в тот день было неизбежно, — все так же холодно промолвил Северус. — Мы были слишком молоды, чтобы найти решение.

Очень похоже, что так. Она не нашла его даже тогда, когда стала на пять лет старше. Все, на что ее хватило — понять, что она ничего не понимает.

— Ремусу тогда было столько же, сколько и нам. Но он и сейчас куда взрослее меня. Сев, я заговорила с тобой только после того, как умерла, но это же было неправильно.

Собравшись с духом и набравшись пресловутой гриффиндорской храбрости, она потянулась вперед и взяла Северуса за руку. На мгновение его пальцы сжались — похоже, что рефлекторно, а потом расслабились, и через мгновение он попытался убрать руку, но Лили не дала — стиснула пойманную ладонь и переплела свои пальцы с его.

— Я хочу, чтобы мы снова стали друзьями, — сказала она. — Как раньше. До того, как нам помешали молодость и глупость, и мы оказались в эпицентре войны.

— И ты считаешь, что желания гриффиндорцев закон?

Она взглянула ему в глаза.

— Хочется надеяться, что да.

Глава 23

11 января 1977 года

Луна садилась, скоро должно было взойти солнце, и в новом свете весь мир выглядел по-другому.

"А может, — подумал Северус, — все дело в моем настроении".

Он нечасто терзался сомнениями. Нерешительность, как и бездействие — роскошь, которую не могут позволить себе шпионы. Командиры отдают приказы, солдаты изо всех сил стараются их выполнить, благодарные уже за то, что вышестоящий офицер сделал их мир проще и понятнее, в то время как бездействие — удел тех, кто не сражается, пацифистов, чья мораль не позволяет им воевать. Шпионы же всегда существуют меж двух огней; у них есть приказы — от обеих сторон, и уже один этот факт заставляет сомневаться в их верности. И они всегда одни. Легенду приходится поддерживать, зачастую расплачиваясь своей нравственностью; иногда на время стать этим выдуманным человеком — единственный способ сохранить рассудок. Что, конечно, рискованно — маска может прирасти, и вернуться к себе-прежнему уже не получится; эта опасность всегда поджидает шпиона, всегда таится где-то за углом. Прежде, когда Северус в чем-то сомневался, он решал эту проблему, либо превращаясь в Пожирателя Смерти, либо начиная исполнять приказы Дамблдора; становился солдатом и словно со стороны наблюдал за собственными действиями; разрешал себе блаженное притворство — позволить другому принять решение за себя. Но потом всегда снова становился собой: за эти годы он научился принимать собственные решения, и уже не способен был отказаться от этой премудрости.

Но в то же время и прекрасно понимал, отчего многие люди готовы отдать командование в чужие руки: так легче жить, так проще дотерпеть до вечера, и меньше терзает чувство вины, потому что на самом деле решение все равно принимал не ты.

Когда он был двойным агентом, жизнь выглядела именно так. Он даже мог утешать себя мыслью, что выбора нет: исполнять то, что велел Дамблдор, было правильнее всего; в той стороне лежала кратчайшая дорога к искуплению и отпущению грехов, единственная возможность что-то исправить. Но все это осталось в прошлом и больше не повторится. Как бы плохо он ни разбирался в таких вещах — похоже, все силы земные и небесные и впрямь его простили. Все, кто имел на это право, и даже кое-кто из тех, кто не имел.

А значит, выбор теперь был за ним. Что, опять-таки, было несложно, пока речь шла только о нем одном; но теперь в дело вмешалась Лили — ринулась в самое пекло, как полная дура или же истинная гриффиндорка (хотя это, вообще говоря, синонимы), и потребовала себе места в его планах. И он никак не мог решить, как теперь быть.

О, Северус прекрасно знал, чего хочет на самом деле. Эти несколько недель тесного общения ничего не изменили; то чувство, что сумело в нем выжить, несмотря на шестнадцать с половиной лет разлуки, не только не исчезло от встречи, но даже стало сильнее. Если бы Лили оказалась в этом "здесь и сейчас" — независимо от того, что такое это "здесь и сейчас" на самом деле, — позабыв о том, как когда-то любила Поттера... да даже если бы она завтра проснулась с амнезией, то Северус счел бы, что все сложилось почти идеально. Конечно, совсем идеально, если бы она вовсе никогда не любила Поттера, но мечты реальность не меняют. На самом деле она его любила, и еще пару недель назад была его женой и матерью его ребенка — ребенка, которого она потеряла... Как она могла просто взять и бросить все это? Прийти к выводу, что все это надо бросить?

Разум отвечал, что не в силах в это поверить. Люди на это неспособны — особенно те, кто руководствуется чувствами. Такие, как гриффиндорцы — и Лили. Не стоит позволять себе эту опасную, бредовую фантазию; глупо даже надеяться, что она говорила всерьез — когда сказала, что предпочла бы пойти с ним, а не остаться в школе. Нет, это просто абсурд; он презирал себя за одну эту надежду, идиотскую и противоречащую самому порядку вещей.

Интересно, как сильно на нее придется надавить, чтобы она все-таки повернула назад. Нужно избавиться от нее еще до отъезда из Англии; чем дольше она остается с ним, тем больше будет знать о его местонахождении, а это опасно для них обоих. Северус понимал это — и все равно оттягивал неизбежное. Он не один десяток лет отталкивал от себя людей и прекрасно знал, чем все в итоге закончится... и тем не менее надежда преследовала его, такая же неотвязная, как тень в солнечный полдень.

Скорее всего, Лили верила в то, что говорила. И все-таки это фикция. Выдумка. Хотя бы один из них должен об этом помнить.

Лили плелась за ним следом; ее усталость почти висела в воздухе и казалась такой же осязаемой, как и любая ее эмоция. Северус высматривал отель — в Эдинбурге их несложно найти, даже в такой невнятный предрассветный час, который отделяет ночь от утра, — но предпочел не делиться с Лили этой информацией и вообще старался без нужды с ней не заговаривать. Не стоит вести себя доброжелательно — это только ослепит ее, затуманит истинные чувства и смягчит сомнения, которые у нее непременно возникнут. О, пожелай он заманить ее с собой, наверняка бы сделал ставку на дружелюбие... но как раз этого-то он и не хотел. Она должна сама признать, что никуда не пойдет; что несмотря на эту свою якобы новую парадигму, в конце концов все равно выберет их, а не его. Как и в тот раз.

Его тактика — вести себя прохладно и сохранять дистанцию — уже начала действовать. Гриффиндорцами на диво легко манипулировать: достаточно подавить свои эмоции — и они уже выбиты из колеи и готовы сорваться. Лили же реагировала на такое поведение еще острее, чем другие. Она уже сейчас начала колебаться; Северус чувствовал ее сомнение, хоть и не так явно, как усталость. Эмоции ощущались так, словно она закусила губу и кидала на него украдкой вопросительные взгляды... а может, и впрямь кидала — сам он на нее не смотрел и полностью сосредоточился на поисках гостиницы, где можно будет остановиться в этот несусветно ранний час, то ли еще ночной, то ли уже утренний.

Задача решилась легко. Через пару кварталов от железнодорожной станции Северус заметил желтую вывеску с подсветкой и надписью "Бест Вестерн". Над входом тоже горела лампочка. Влажная дорога слегка поблескивала; вокруг было пустынно и сумрачно. Он пересек улицу, не потрудившись найти "зебру".

Скучающая женщина за стойкой портье выдала им ключ от номера. Несколько часов назад, еще в Глазго, они заглянули в тамошний "Маркс и Спенсер", поэтому сейчас их уже нельзя было принять за беглецов из психушки — они больше не выглядели как мальчик в платье и девочка в разодранных штанах. Та женщина-портье, должно быть, так же мало интересовалась подростками, как и сам Северус, и тут же выбросила новых постояльцев из головы.

Их комната оказалась на втором этаже, рядом с пожарной лестницей и подсобкой с генератором льда. Две кровати, и опять преотвратные — просто дежа вю какое-то.

Он осмотрел комнату, заглянул за шторы и в ванную. Там пахло непросохшим бельем; все лучше, чем в коридоре, где воняло сигаретами и старым ковром. Лили растянулась на ближайшей кровати и застонала.

— Из досок они, что ли, эти матрасы делают? — пробормотала она, а потом приподняла голову и сонно прищурилась в желтом свете лампочки. — Только не сбегай, пока я сплю.

Он промолчал; решил уже было, что Лили задремала — но нет, через пару минут она позвала его, очень тихим и неуверенным голосом:

— Сев?

Пришлось пообещать:

— Хорошо, не буду.

— Спасибо, — после паузы ответила она. Минута, другая — и ее дыхание выровнялось, а тело обмякло; свет лился в комнату из ванной, ложился на пол ярким прямоугольником — этого хватало, чтобы разглядеть, как из Лили уходит напряжение, сменяясь расслаблением сна.

Он тоже был утомлен; усталость пробирала до глубины души — словно он не знал ни минуты покоя с того самого дня, как на пороге появилась Нарцисса, умоляя спасти ее глупого сына. Или даже хуже, с того дня, когда вернулся Поттер — белый от ужаса, весь в испарине и собственной крови, с Кубком Турнира — и телом убитого Диггори в придачу... А может, все началось еще годом раньше, когда Северус решил, что наконец-то поймал эту поганую мразь, которая сдала Лили Темному Лорду...

Но для сна сейчас было не время. Сначала нужно все обдумать — воспользоваться моментом, когда можно не следить за каждым шагом, постоянно опасаясь, что Лили увидит лишнее и о чем-то догадается. Некоторые люди чувствуют себя беззащитными, когда спят; что до Северуса, то он чувствовал себя уязвимым, когда ему не удавалось скрыть свои истинные переживания и мысли.

Но сейчас в снятом ими номере стоял полумрак, а Северус слишком вымотался, чтобы поддерживать щиты, и его окклюменция расползлась, как ветхая ткань. Пусть так; он остался в относительном одиночестве, и Лили ничего не увидит.

Он затворил дверь в ванную — сквозь щели пробивался свет, обрисовывая золотистый контур; в наступившем сумраке можно было разглядеть разве что смутный силуэт на соседней кровати. Волосы Лили казались черными, а лицо — он мельком бросил на нее взгляд, когда прикрывал дверь, — пугающе юным, и в то же время на чертах ее лежала печать такой застарелой усталости, какой не бывает у двадцатилетних.

Ей явно не хватает доброты и участия — а он, Северус, последний на свете человек, от которого можно ждать чего-то в этом роде... хотя нет, пожалуй, не последний. Пока живы Темный Лорд, Беллатрикс и Люциус.

"Бедная девочка", — подумал он, насмехаясь над самим собой.

Отчего она помчалась его догонять, что за муха ее укусила? Судя по всему, какую-то роль в этом сыграл тот эпизод с Визжащей хижиной... до невозможности глупая история, и для Северуса с той поры уже минуло двадцать лет. Видимо, когда он удрал от Макгонагалл и этих болванов, правда выплыла наружу и так потрясла Лили, что та бросила все, что ей дорого, и сбежала из Хогвартса, потеряв от угрызений совести и последнюю осторожность, и способность нормально изъясняться. На какое-то мгновение Северусу стало интересно, как же так вышло... хотя, вообще говоря, какая разница? Это не имеет значения; куда интереснее то, что Лили, оказывается, ничего не знала, что Поттер и его компания при ней никогда эту тему не поднимали. Он не смел на это даже надеяться.

Она лежала на постели в чем была; уснула прямо в обуви и не раздеваясь. Значит, не сможет нормально выспаться. Мысленно вздохнув, Северус поднялся на ноги, разул ее, а потом сдвинул одеяло к изножью и укрыл Лили. Он занимался этим во второй раз в жизни... в смысле, укладывал кого-то спать. Первый случился давным-давно — Драко тогда был совсем еще крохой, всего года три, не старше. Его нянька тогда напилась, свалилась с лестницы и сломала бедро, а Нарцисса как раз расхворалась — отравилась несвежими креветками; от Люциуса же в критические моменты всегда было мало толку — он занимался тем, что выпускал пар, срывая злость на домовых эльфах... От этого сравнения Северуса накрыло коротким приступом отвращения — где Лили, а где маленький ребенок; но это мимолетное ощущение тотчас сменилось другим, более ярким. Он замер, стоя рядом с ее кроватью, и мысль окончательно всплыла на поверхность: все кончено, я никогда больше к ним не вернусь.

Он считал Малфоев друзьями. Хоть временами и хотел их придушить. Но для него это было нормально: желание кого-нибудь придушить возникало у него раз по двадцать пять за минуту. Теперь Люциусу придется самому разбираться с интригами дамочек из кордебалета, Нарциссе — искать другого союзника, причем в кругу "жен злодейской элиты"... что до Драко, то ему потребуется помощь другого зельевара — даже для того, чтобы появиться на свет. Нарцисса не станет пить зелье, сваренное неизвестно кем.

Северус сел на вторую кровать, потирая лоб. Вот потому-то он и не мог поверить, что Лили согласится бросить Поттера и остальных — да ни за что на свете, и уж точно не ради того, чтобы остаться с ним, Северусом. Их дружба давно уже упокоилась с миром, рассыпалась прахом, как горсть пепла на ветру, и заново ожила только тут, в смерти. Лили построила себе новую жизнь — с Поттером, точь-в-точь как сам Северус построил себе новую жизнь в Хогвартсе, с Минервой, и Альбусом, и остальными, и Малфоями за пределами школы. С той лишь разницей, что его жизнь выросла из тех поступков, какие он не мог повторить; будь в его власти убрать причины и оставить только следствия, он сделал бы это без колебаний. Но перед Лили такая дилемма не стояла; ей не нужно было выбирать, все или ничего. Она легко могла заново воссоздать свою прежнюю жизнь...

...ведь могла же, разве нет?

Северус чуть сдвинул ладони вниз, а потом растопырил пальцы и взглянул сквозь них, как сквозь решетку. Та Лили, которую он только что накрыл колючим одеялом, уже не была той шестнадцатилетней девочкой, что когда-то так решительно покончила с их неудобной дружбой. Что, в общем-то, неудивительно. И дело не только в том, что ее, как и всех, изменил новый жизненный опыт (хотя и в этом тоже); нет, она просто выросла. И пусть разница в глаза и не бросалась, но все-таки эта Лили очень сильно отличалась от той девочки, которую он когда-то знал. Однако в ее поведении вовсе не было той зрелой уверенности в собственных силах, какую он ожидал найти в женщине, которая за два или три года потеряла обоих родителей, участвовала в войне, вышла замуж и родила ребенка. Среди тех эмоций, что он от нее улавливал, преобладали замешательство и боль утраты, настолько острые, что она терялась и становилась беспомощной.

Хотя, возможно, это-то как раз естественно, когда на тебя сваливается столько всего за такое короткое время. Смерть меняет тех, кто с ней столкнулся, даже чужая, и особенно смерть тех, кого любишь. Что уж говорить о своей собственной! Да, в отличие от Лили, Северус не впал в горестный ступор, но он не был молодой женщиной, и смерть не вырвала его из семьи, разлучив с женой и детьми. Должно быть, Лили потеряла под ногами почву, осознала случившееся, но вот как-то к нему приспособиться была уже не в состоянии. Перед Северусом же стояло меньше проблем, и он справился с ними, отключив эмоции, — выход, которым Лили воспользоваться не могла. Поразительно и весьма примечательно, что она и после этого не растеряла ни отзывчивости, ни доброты. Боль утраты не превратила ее в ядовитого и безжалостного циника, как это случилось с самим Северусом семнадцать лет назад; чудо, которое многое говорило о ее характере. Очень похоже на знакомую ему Лили, с той лишь разницей, что она лишилась своей безапелляционности, того качества, из-за которого когда-то смерила Северуса надменным взором — и навсегда вычеркнула из своей жизни.

Поступками Лили всегда руководило сердце. Но сама она об этом даже не подозревала, принимая интуитивные догадки за факты, а свои душевные порывы — за голос рассудка. Те доводы, которые приводило ее пристрастное окружение, она воспринимала не головой, а сердцем — Лили вообще не отличалась аналитическим мышлением. Да, домашние задания она делала охотно и прилежно и всегда старалась порадовать преподавателей — но, встретившись с ней снова, Северус осознал, что твердость ее убеждений проистекала не столько от силы характера, сколько от нерассуждающей веры, которая, в свою очередь, зависела от множества факторов... хотя сама Лили даже не отдавала себе в этом отчета.

Правда, теперь Северус уже гораздо лучше понимал, как устроены гриффиндорцы: раз уверовав во что-то, они стойко отстаивали свои заблуждения, отличались талантом строить неверные умозаключения и обожали решать все скоропалительно, не утруждая себя при этом поиском причинно-следственных связей. Многие слизеринцы стали Пожирателями Смерти — следовательно, Пожирателями Смерти становятся из-за того, что попадают на Слизерин, и все слизеринцы обязательно станут Пожирателями. Многие Пожиратели используют темную магию; следовательно, темная магия — это такая магия, которой пользуются Пожиратели, а все остальные ее по определению не применяют.

И вот эта-то искаженная картина мира и стояла у Лили перед глазами на протяжении всех семи лет, что она училась на Гриффиндоре... и это еще не учитывая членство в Ордене и замужество за Мародерами. И вот, вооружившись этой кривой логикой, она вслепую полезла в хитросплетения социальных противоречий, разобраться в которых по молодости ей было просто не под силу, и, не сумев обнаружить истинные причины, ошибочно приняла за источник всех бед один из школьных факультетов. Поскольку по природе своей Лили была довольно мягким человеком, в ее случае эта ненависть вылилась в яростное осуждение и слепую уверенность в своем моральном превосходстве, а не в жестокость и издевательства над противником. Она росла в другой обстановке и не так привыкла к жестокости, как Поттер, Блэк, и даже сам Северус, хотя, безусловно, с годами и сумела к ней притерпеться. Насилие цвело в Хогвартсе пышным цветом, распускалось, как бутоны по весне; со временем даже самые нежные души вырабатывали к нему иммунитет.

Но за последнюю пару недель (о Господи, неужели это все заняло всего пару недель?) Северус получил немало доказательств того, что сама по себе Лили вовсе не отличалась такой непреклонностью, как он предполагал. Поначалу она всей душой ненавидела Пожирателей Смерти и темную магию, подозревала слизеринцев во всех грехах и не доверяла всему, что с ними связано, — и вдруг закрыла глаза на то, что он, Северус, раз за разом применял темные заклинания, признала свою неправоту, умоляла ее простить и оставила Джеймса Поттера лежать на полу без сознания. Такой внезапный разворот в другую сторону выглядел весьма странно; хоть Лили теперь и готова была узнать больше, и не желала ограничиваться только внешней стороной явлений, но Северус не мог не заподозрить, что сейчас она так же слепо руководствовалась тем, что говорил ей он, как раньше — словами своего гриффиндорского окружения. Он снова оказался для нее авторитетом, как когда-то в девять лет, когда ей хотелось узнать все на свете — про Хогвартс, дементоров и волшебные палочки, и взаправду ли бывают единороги и феи.

Разумеется, такое положение вещей было для него более благоприятным; Северус вполне бы мог поддаться искушению и воспользоваться этим своим преимуществом. Но молодость его закончились, и подобные глупости вместе с ней. Какие бы выгоды ни сулила такая податливость, это все равно означало Лили, живущую чужим умом; Лили, чье сердце непостоянно. С той же легкостью, с какой она отказалась от прежнего ради нового, она оставит и новое ради чего-нибудь еще. А значит, опасность снова ее потерять только возрастает. Да, теперь она гораздо лучше разбиралась в событиях прошлого — вот только понимала ли при этом, что он, Северус, за человек?

Если нет, то он даже представить себе не мог, как она отреагирует, когда поймет.

Он провел по ее лицу большим пальцем, осторожно убирая со лба мелкие прядки. Теплая кожа, мягкие и слегка загрязнившиеся волосы... Семнадцать лет назад он навсегда ее потерял; потерял даже возможность надеяться, что с ней все будет хорошо. Что было бы, если бы она осталась в живых, а война закончилась — если бы война вообще могла окончиться, останься она в живых, — он не знал и никогда уже не узнает. Без нее жизнь стала блеклой и никакой; вереница беспросветных дней, поверхностные отношения, которые никогда не могли пробиться за щиты из страха и горечи и проникнуть в самое сердце, туда, где он похоронил настоящие чувства, которые не могла заглушить никакая окклюменция. Нет, он не остался совершенно один — у него были Альбус, Минерва, Нарцисса, Люциус и даже Драко, пока тот не превратился в очередного юного недоумка, но он никогда не позволял себе по-настоящему к ним привязаться. Потому что, с одной стороны, не верил, что кто-то сможет так же разделить его надежды и чаяния, как Лили, когда они были детьми, а с другой — постоянно боялся, что этот "кто-то" причинит ему такую же боль, как она. Слишком серьезные потери в случае неудачи, а на другой чаше весов — лишь туманная перспектива что-то приобрести.

И даже сейчас было вполне возможно, что для них все опять закончится так же: безысходностью, пустотой и будущим без ясного неба над головой. Несмотря на всю свою нынешнюю беспомощность, Лили всегда была бесстрашной — куда отважнее, чем и он сам, и большинство других людей: она умела любить без гарантий, просто так, хоть и рисковала при этом все потерять. На что способны отнюдь не все; сам он прошел через подобное чувство только однажды, и не один десяток лет был потом несчастен. У него хватило душевных сил, чтобы сохранить в себе эту любовь, но не на то, чтобы рискнуть снова.

Ибо он вовсе не был уверен, что сумеет пережить, если все закончится так же во второй раз.

* * *

Согнувшись в три погибели, Лили бежала по туннелю к Визжащей хижине — ей нужно было туда, потому что Северус ушел, бросил Хогвартс, бросил ее, и нужно было его догнать, пока он не успел совсем исчезнуть...

А затем она услышала рычание и крики и поняла, что опоздала, но не догнать Северуса, нет, она опоздала спасти его от оборотня...

Запаниковав, Лили вырвалась из этого кошмара.

— Сев! — воскликнула она, пытаясь сесть на постели, но запуталась в простынях и грохнулась на пол.

Его голос послышался где-то наверху, вонзился в ее сердце, как стрела:

— Ты что с собой вытворяешь?

Он помог ей высунуть голову из-под стеганого покрывала; на лице его промелькнула легкая насмешка — и ничего больше. Хороший пинок — и Лили смогла высвободить ноги из кокона ворсистых одеял и колючих простыней, а потом дотянулась до того ужасного матраса, ухватилась за него и все-таки села. Ей по-прежнему хотелось обнять Северуса, но она не знала, можно ли... теперь, когда перед ней стоял настоящий, живой Северус, и желтый искусственный свет мешался в комнате с блеклым дневным, а между незадернутыми занавесками виднелось тяжелое сизое небо.

— Мне... кошмар приснился, — слабым голосом призналась Лили.

— Да уж надеюсь, что так. Если б ты всегда так просыпалась, я бы начал за тебя волноваться.

"Что, правда?" — подумала она, но вслух так ничего и не сказала. Слишком уж по-детски это прозвучало бы. Словно она у него что-то клянчит — или даже просто капризничает.

— Континентальный завтрак, — произнес Северус — его длинный, тонкий палец указывал на столик под окном, на котором стояли коробка с мюсли и пакетик детского молока и лежал перезрелый банан. — Черт их разберет, что это значит. Но фруктов съедобнее, чем этот банан, у них сегодня не было.

— Спасибо.

Северус принес ей и кофе, но Лили его допить не смогла: тот, кто делал этот напиток, явно мстил ему за что-то, и мстя эта была страшна.

— А где твой завтрак? — спросила она — и тут же засомневалась, не сочтет ли Сев такую заботу слишком назойливой, но напомнила себе, что если начнет во всем искать двойное дно, то точно рехнется. Он и так ее в два счета с ума сведет, без чьей-либо помощи.

— Я уже поел. И сейчас снова вечер.

Она выронила банан.

— Я что, весь день проспала?

— Проще будет пробраться незамеченными, — небрежно сказал Северус.

Вместе с едой он раздобыл нож и ложку. Неужели все еще помнил, что она любила добавлять в мюсли нарезанные бананы? Похоже на то, раз позаботился о ноже. Эта мысль отозвалась внутри странной смесью смущения и горечи; щеки вспыхнули от радости пополам с угрызениями совести.

Она жевала размокшие хлопья; кусочки банана на языке казались прохладными и совсем скользкими от молока.

Северус зачем-то листал телефонную книгу. Лили невольно задалась вопросом, не спасается ли он так от ее компании — чтобы не сидеть с ней за одним столом.

— А ты и правда донес на них в Министерство? Ну... что они анимаги? — неуверенно спросила она.

— Кто, твой муж и его прихвостни? — уточнил Северус, записывая что-то — кажется, телефонный номер — на листке из гостиничного блокнота. — Да, правда. — Он встретился с ней взглядом — смотрел в упор, с каким-то неясным вызовом, будто интересуясь: "И что теперь?"

— Почему? — спокойно спросила она.

— Это могло плохо кончиться, — Северус закрыл телефонную книгу и убрал ее назад в ящик. — Для всех: для студентов, для них самих, и для Люпина, конечно, в первую очередь. Неужели тебе хотелось бы, чтобы его обвинили в заражении ликантропией какого-нибудь мага? С учетом всех обстоятельств — в частности, того, что числится за Блэком, — власти инкриминировали бы ему предумышленное деяние. И если ты была слишком занята, нянча свою компанию из четверых взрослых и одного ребенка, и не нашла времени на изучение законов, то имей в виду: заранее обдуманные преступления наказываются куда строже, чем импульсивные.

— Откуда в тебе столько яда? — вырвалось у нее невольно.

В его глазах наконец появился проблеск чувства — она не смогла разобрать, какого, хоть и ясно видела, что там что-то есть.

— От природы. Я всегда такой. Если тебя что-то смущает, рекомендую вернуться в Хогвартс — там тебя точно утешат.

— Черт возьми, да не хочу я в Хогвартс, и не надо меня утешать! — воскликнула Лили, сама не зная, заметно ли со стороны, насколько ей не по себе.

— Возможно, после общения со мной ты в конце концов передумаешь, — сказал Северус и поднялся с места. Он был в пальто — не снимал его все то время, что провел в комнате... точнее, все то время, что Лили не спала и наблюдала за ним. Что все-таки несколько разные вещи. — Схожу отправлю письмо. Если хочешь, можешь подождать меня тут.

— Хорошо, — тихо согласилась она. Посмотрела ему вслед — он как раз выскользнул за дверь — и остро ощутила собственную беспомощность. Что же ей все-таки делать? Она уже попросила прощения — и да, действительно чувствовала себя ужасно виноватой, — но Северус будто бы ждал извинений за что-то еще.

Глубоко задумавшись, Лили повозила в молоке ложкой, растирая размякшие хлопья о дно тарелки. Северус все время так себя вел, всю последнюю пару дней — с тех самых пор, как ее расколдовал. Лили нашла его в башне уже таким — злость так и висела в воздухе... Только сейчас он лучше собой владел... как по ней, так даже слишком хорошо. Да, он объяснил, что всегда сердится, а из-за отдачи от темной магии злость становится тяжелее сублимировать... но он не держался так неприязненно до приезда в школу. Даже когда выздоравливал после Контрапассо, все равно не был таким холодным и бесчувственным, как в Хогвартсе. А когда на Лили действовало то проклятие, то Северус, помнится, вел себя на редкость мягко. И даже заботился о ней. Значит, не исключено, что дело все-таки в темной магии — накануне он прямо признался, что не раз к ней прибегал, и отдача наложилась на тот, первый обряд.

Но чутье подсказывало, что это все-таки не отдача. Причина в чем-то другом. Уж слишком упорно он так себя вел, слишком обдуманно. Она попросила прощения за то, что тогда его бросила, и за ту историю с Визжащей хижиной, и оба раза он изумился, что эти темы вообще всплыли в разговоре, и даже отмахнулся от ее извинений, как будто они не имели значения. Как будто ей надо было извиниться за что-то еще — что-то по-настоящему важное. Вот только она не представляла ни что это может быть, ни как это сделать.

Лили уронила лицо в ладони; с силой прижала их к глазам. Неужели с Северусом всегда было так сложно? Похоже, что да, просто сейчас она стала больше замечать. Во всех отношениях.

"Или же, — вставил ее внутренний дементор, — теперь тебе просто не все равно. Тяжело, знаешь ли, из-за кого-то переживать, когда ты сыта им по горло".

Наклонившись, она стукнулась лбом о столешницу. Как можно получить отпущение грехов, если священник все время повторяет: "Да разве это грехи? Почему ты не каешься в том, что по-настоящему важно?"

Дверная ручка начала поворачиваться. Лили выпрямилась и откинула волосы с лица; не сводила с нее глаз, хоть и знала, что Северус опять будет вести себя холодно и отстраненно... и все равно надеялась что-то прочесть по его бесстрастному лицу.

Ну и еще тебе просто нравится на него смотреть.

А потом Лили уставилась на вошедшего. Потому что это оказался не Северус, а Люциус Малфой.

Она вскочила на ноги.

— Экспеллиармус, — сказал Малфой.

И ничего. Он смотрел на Лили, а Лили на него.

— Акцио волшебная палочка, — наконец скомандовал он, и та прилетела с прикроватного столика прямо к нему в руки.

— Какое убожество, — вздохнул Малфой, будто его и впрямь разочаровала столь легкая победа, и выпустил ее палочку — та упала на пол. — А я-то думал, что Северус хоть чему-то тебя научил — но, с другой стороны, он бросил тебя тут одну, так что не исключено, что на самом деле ты ему безразлична, — он обернулся: дверь снова распахнулась, и в комнату ворвался Северус — хмурый и грозный, как надвигающаяся волна. — Или это был такой урок на тему "как полезно обладать хотя бы минимальным интеллектом"?

— Уж кто бы говорил об интеллекте. Странно, кстати, что ты забрался так далеко на маггловскую территорию и еще не скулишь от ужаса, — он каким-то образом умудрился захлопнуть за собой дверь, не притрагиваясь ни к ней, ни к своей палочке. Лили была впечатлена.

— О, это очень напоминает поход в цирк, — со сдержанным отвращением заметил Малфой. — Только скучнее, чем я думал. Еще ни одного убийства — даже для того, чтобы войти сюда.

— Он что, так шутит? — не веря собственным ушам, воскликнула Лили.

— Да, — ответил Северус, не сводя глаз с Малфоя.

— Мой мир уже не будет прежним, — сказала она.

— Похоже, нас всех сегодня ожидало немало сюрпризов, — Малфой брезгливо скривил рот — гримаса показалась знакомой. Неужели Северус перенял эту мину у него? Фу-у... — Вообразите, скажем, мое удивление. О тебе, Северус, столько всего рассказывали... например, о чарах Троекратного возвращения — я думал, что отыскать тебя будет гораздо труднее, уж об этом ты позаботишься.

"Чары Троекратного возвращения? — подумала Лили. — Те самые, которые отражают все атаки назад в моих обидчиков?"

— Я принял меры, — Северус смотрел на собеседника с пренебрежением и открытым вызовом, — такие, какие должны были оказаться тебе не по зубам. Но, очевидно, что-то все-таки упустил.

— О, видишь ли, — губы Малфоя тронула улыбка — и насколько же она была неприятной, — ты слишком увлекся конкретикой и забыл о главном. Да, поиски тебя и этой грязнокровки оказались безрезультатны, но ты же помнишь, что темная магия оставляет следы. Достаточно было определить местонахождение того, кто недавно активно ею пользовался. До смешного просто, я бы сказал.

— Не знал, что у тебя есть фокусатор, — холодно сказал Северус. — Как жаль, что моя неосведомленность привела к необходимости терпеть твое присутствие.

— Однако кое-чего я все-таки не понимаю, — с апломбом произнес Малфой, почти никак не реагируя на слова собеседника. — Один человечек из Мунго сообщил мне, что то проклятие, которое наложило на тебя это... существо, — он скользнул по Лили взглядом; серые глаза его казались пустыми и холодными, — весьма походило на темное. Слабенькое, но тем не менее темное. Тот человек занимался вашим лечением: твоим, когда заклятье действовало, и ее, когда начала действовать отдача... но у меня никак не укладывалось в голове — как так получилось, что ты дал себя проклясть какой-то безмозглой грязнокровке? Я помню, каким ты был в одиннадцать лет, когда мы познакомились: чумазый, вечно сквернословящий мальчишка, — но ты и тогда уже знал немало темных заклятий.

Лили мигнула. В одиннадцать лет? Это было ужасно, но вместе с тем и... впечатляло.

— По твоим меркам — у тебя-то на книги практически аллергия, — сказал Северус. — Чуть дотронешься до страницы — и привет, крапивница.

— И кроме того, мне показалось странным, — Малфой продолжал говорить как ни в чем не бывало, только сощурил светлые, почти бесцветные глаза, — что грязнокровка вообще прибегла к Темным искусствам. Разве что это ты занимался с ней ими, и во время урока что-то пошло не так.

Лили моргнула. Дважды.

— Но ты, разумеется, ни за что бы в этом не сознался — гордость бы тебе не позволила. Ты всегда был очень гордым, Северус; это одно из тех качеств, которые меня в тебе почти восхищают — насколько человек моего положения вообще может восхищаться таким существом, как ты. Ты упорно цепляешься за свою гордость; неважно, что другие глядят на тебя свысока — ты никогда не признаешь, что у них есть для этого основания. Однако ты умеешь притворяться, блюдя свою выгоду; ты можешь скрывать, насколько тебе хочется плюнуть им в лицо, потому что в глубине души ты все-таки слизеринец.

— А как насчет сейчас? Успешно ли я скрываю, насколько мне наскучил этот разговор? — поинтересовался Северус.

Улыбка Малфоя казалась натянутой — как слишком тугая перчатка.

— Именно об этом я и говорил, — протянул он, но Лили следила за ним и заметила, как его рука с силой сжалась на рукояти трости.

Однако уже от следующих слов Малфоя ей стало не по себе — комната заколыхалась, словно под ногами вместо пола оказалась подхваченная штормом лодка.

— Я сообщил о своей гипотезе Темному Лорду. И он счел ее не лишенной смысла.

На этот раз моргнул уже Северус.

— Он готов признать, что на тебя, возможно, стоит... взглянуть еще раз. Он примет во внимание и твой уровень владения темной магией, и тот факт, что ты уже сейчас обзавелся учеником, а также то обстоятельство, что к нему примкнут сразу два сторонника вместо одного. Вследствие всего этого он считает возможным выказать... некоторую снисходительность, на которую в ином случае ты бы рассчитывать не мог.

Сразу два сторонника... Лили переводила взгляд с Малфоя на Северуса и обратно.

— В смысле, Волдеморт хочет, чтобы Сев привел к нему и меня? — не веря собственным ушам, переспросила она. Малфой ответил взглядом, полным ужаса и отвращения. Должно быть, из-за того, что услышал имя "Волдеморт" — от нее, всего лишь какой-то грязнокровки. Лили закатила глаза, но Малфой титаническим усилием выбросил из головы сам факт ее существования и снова повернулся к Северусу.

— Ты не сможешь научить ее всему, что знаешь о Темных искусствах — не дадут Министерство и Дамблдор, этот старый пень. Но ты должен знать, что в нашем кругу твои таланты будут встречены не только с пониманием, но и с полным одобрением. Темный Лорд предлагает тебе защиту как от того вздора, что содержится в наших законах, так и от обвинений самоуверенных святош. Это великая милость, Северус; я не знаю больше никого, кто ее бы удостоился. Обычно он не склонен прислушиваться к оправданиям.

— Да уж, повезло мне, что и говорить, — губы Северуса тронула еле заметная усмешка. — С другой стороны, он утверждал, что всегда мне благоволил.

Малфой очень быстро взял себя в руки, но Лили все равно успела заметить его мимолетную растерянность. Северус, похоже, хотел, чтобы она что-то сделала, но ее палочка по-прежнему валялась на полу, у ног Малфоя.

— Досадно только, что он сходит с ума. На твоем месте, Люциус, я бы перебрался в другую страну. Инсценируй свою смерть и уезжай в Аргентину.

— Я не такой трус, чтобы добровольно отказываться от будущего величия! — холодно фыркнул Малфой. — Я...

Вот только просветить их, что именно "я", он так и не успел — потому что именно в этот момент Лили бросилась вперед и что есть силы толкнула его, обхватив за колени. Вскрикнув, Малфой начал заваливаться назад — попытался устоять, цепляясь за трость, но полыхнула красная вспышка, и он рухнул на ковер как подкошенный, всей своей тяжестью придавив Лили руку.

— Ай, — сказала она. — Похоже, все-таки сработало.

— К гриффиндорской тактике, — голос Северуса явно подрагивал, — еще надо приноровиться.

Она подняла на него взгляд.

— Ты что, надо мной смеешься?

— Н-нет, — он отвернулся, прикрывая лицо ладонью.

— Да уж, достижения что надо, — заметила Лили, пытаясь высвободить руку из-под бесчувственного Малфоя. — Я не только вошла в историю как первый человек, который сбил с ног Люциуса Малфоя регбийным броском с захватом, но и сумела рассмешить тебя. Кстати, а можно прихватить его трость как боевой трофей?

— Нет, ты...

Северус начал поворачиваться — и вдруг замер, стоя к ней боком, и лицо его тоже застыло.

Лили даже не успела задуматься, что это с ним, как окно взорвалось осколками.

Она пригнулась, но смогла прикрыться только одной рукой — вторая была по-прежнему придавлена телом Малфоя; ждала, что в лицо, в уши и в тыльную сторону ладони вот-вот вопьется стеклянная крошка, но ощутила только порыв ветра, а потом что-то мелко зазвенело...

Лили разлепила один глаз — осколки рикошетили от невидимого купола, Северус накрыл щитом всех троих — ее, себя и Малфоя, но это продлилось всего несколько секунд, а потом дверь в коридор содрогнулась, с грохотом сорвалась с петель и, падая на пол, задела стену — щепки так и брызнули.

Свободной рукой Лили смогла дотянуться до палочки — Ступефай угодил прямо в грудь тому волшебнику, который первым ворвался в комнату. Тот повалился назад, в коридор, но в дверях уже мелькнул локоть следующего — противник был там явно не один.

То, что осталось от рамы и стекла, усеивало стол, кровати и пол; за выбитым окном маячил как минимум один волшебник на метле, который палил по комнате заклятьями — вспышки озаряли его лицо, но ничего больше разглядеть не удавалось: там было слишком темно, должно быть, нападающие либо погасили, либо перебили все уличные фонари. Диспозиция у них с Северусом была так себе: да, мебель защищала их от тех, кто пытался ворваться через дверь, но совершенно не спасала от атак со стороны окна — в то время как волшебники на метлах в любой момент могли уйти с линии огня.

— Мы можем аппарировать? — свистящим шепотом спросила Лили.

— Нет, — коротко ответил Северус и выпустил в противника за окном пять Ступефаев подряд; тот вильнул в сторону и скрылся из вида. Вспышка желтого света — кто-то попытался воспользоваться моментом и достать Северуса, но Лили успела выставить Протего, и по комнате разлетелись всполохи, как от молний.

— Люциус, — сообщил Северус таким тоном, словно они сидели в кафе, а не оборонялись от врага в разгромленном гостиничном номере, — поставил антиаппарационный барьер, когда вошел в здание. Именно так я и понял, что что-то случилось.

Лили была поражена. Да, она знала, что некоторые чувствуют, когда рядом кто-то колдует, и этому можно научиться, но сама так не умела. Даже когда напрягалась изо всех сил и точно знала, какое заклинание ждет.

— Как же нам быть? — торопливо прошептала она и послала вперед Гоменум ревелио. — Там в коридоре еще четверо...

— Я позабыл, что Люциус все-таки не идиот, — это прозвучало как нечто среднее между шипением и рычанием; лицо Северуса было яростным и вместе с тем сосредоточенным. — Он сказал им про чары Троекратного возвращения, этот ебучий... Слушай, брось-ка дверь, помоги достать того осла за окном.

Он выпустил еще один веер Ступефаев, и, когда волшебник на метле дернулся в сторону, чтобы от них увернуться, Лили врезала по нему собственным оглушающим заклятьем. Попала — тот камнем полетел вниз, и она поморщилась... да, тут всего второй этаж, но все равно можно запросто сломать шею, а эти Пожиратели — или как их сейчас называют — не больно-то рвутся помогать товарищам, до того же Малфоя никому и дела нет...

Как только первый был выведен из строя, в комнату тут же залетел второй — Северус оглушил его куда быстрее, чем предыдущего, потому что внутри не хватало места для маневра. Этот... Пожиратель Смерти, наверное? — грохнулся на кровать, но тут к схватке подключился третий и пальнул через окно целой очередью заклятий. Попал в стену — сверху посыпалась штукатурка, Лили пригнулась — и вдруг ее схватили за воротник и дернули вверх, в волосах запуталась чья-то рука... Мгновение — и под ногами исчезла опора, Пожиратель пытался затащить Лили к себе на метлу — вывернуться не удалось, ее рванули за волосы — от боли на глаза навернулись слезы... ох, только бы суметь проморгаться и стукнуть его чем-нибудь...

Толчок — в нее что-то врезалось, и мир завертелся вокруг, переворачиваясь с ног на голову, а в глазах замелькали вспышки: желтый-красный-лиловый-белый... Что-то зазвенело, звук удара, сдавленное восклицание — заклятье прошло совсем рядом, подняло волосы дыбом и послало по спине волну мурашек, и Лили брякнулась на того волшебника, который валялся между кроватями без сознания, а заклинания продолжали шипеть и потрескивать у нее над головой...

Она вслепую зашарила впереди, чувствуя под пальцами только чужие безвольные ладони, и наконец нащупала палочку; на четвереньках подползла к кровати и заглянула между ножек. В глубь комнаты продвигались сразу двое; Лили увидела две пары ног, вытянула руку и прицелилась в того, что справа... Петрификус — и противник рухнул как подкошенный; второй развернулся, чтобы укрыться в коридоре, но она успела раньше.

И в комнате стало тихо.

— Северус? — садясь, позвала Лили.

У ее ног — тот упавший летун, по-прежнему в забытьи... Люциус Малфой кулем валялся на полу... на пороге куча мала: трое волшебников лежали вповалку — их отшвырнуло в сторону коридора...

И никаких следов Северуса.

Сердце тревожно забилось. Она лихорадочно наколдовала Гоменум ревелио, но пришел только слабый отклик: женщина, в нескольких метрах от двери, в обмороке... должно быть, та маггла. Точно не Северус. Лили подбежала к окну и повторила заклинание, направив его на мокрую траву внизу... четверо, в сознании только один — мужчина...

— Северус! — закричала она.

В темноте загорелся огонек Люмоса — отблески подсветили лицо Северуса, заостряя его резкие черты. Он задрал голову:

— Ты ранена?

— Нет-нет, — она высунулась из окна, оглядела стену — как же тут спуститься... ага, вот: водосточная труба!

— Ты что творишь? — воскликнул Северус; Лили как раз забралась на подоконник и потянулась к своей цели. — Черт побери, если хочешь вниз — возьми метлу!

— Да ну ее в пень! — откликнулась она и уцепилась за трубу, нащупала ногой металлическую скобу, которой та крепилась к стене, и полезла вниз, наплевав на ободранные ладони... чуть-чуть просчиталась с расстоянием, слишком рано разжала руки и приземлилась на задницу. На улице шел дождь, и, должно быть, уже давно: трава пропиталась влагой, и с неба, из темных туч, сыпались капли — бежали по лицу, по голым рукам... Сзади на штаны налипла грязь — Лили это ясно чувствовала, а когда попыталась подняться, то испачкала еще и колени. Северус стоял рядом — в правой руке палочка с Люмосом, сам весь бледный, с разбитой губой и наверняка в свежих синяках, незаметных в этом пятнистом сумраке.

— Гриффиндорцы... — начал было он.

Лили обняла его за шею и поцеловала.

Этот миг казался бесконечно кратким, и в то же время не имел ни начала, ни конца; она прижималась к Северусу, чувствуя все разом: тепло и холод, движение и покой, панику и облегчение; будто щелкнул фотоаппарат, выхватывая кадр из ее жизни, и заставил ее замереть в этом мгновении.

А затем появились и другие ощущения, выстроились в цепочку перед мысленным взором: Северус застыл и весь напрягся — стал как металл, как лед, как камень. Она чуть-чуть промахнулась — поцелуй пришелся не в губы, а в краешек рта; Лили разлепила веки и уставилась на Северуса — глаза в глаза...

Вниз, вниз — падала в поток воспоминаний, их было так много, и они сменялись с такой скоростью, что разобрать ничего не удавалось... сплошные обрывки: какие-то пейзажи, люди, звуки... И эмоции — они хлынули на нее, хлынули в нее, как приливная волна, такая мощная, что захлестнула ее и поглотила — больше никакой Лили, только щепка, которую несет по океанским просторам, швыряя от гребня к гребню...

А затем ее схватили за плечи — руки Северуса; он оттолкнул ее от себя, и связь разорвалась — словно волна разбилась о берег. Лили пошатнулась; захлебывалась, хватая ртом воздух, и все внутри вертелось как безумное, причем во всех направлениях сразу.

— Вот черт, — у нее ослаб голос, а ноги подкосились — руки Северуса соскользнули с плеч, он пытался подхватить ее под локти, но Лили мешком осела на траву и едва не утащила его за собой.

— Ты зачем, — он говорил отрывисто и с трудом, будто только что пробежал пятисотметровку, — это сделала?

— Я подумала, они тебя убили или еще что, — она так обессилела, точно и сама перезанималась спортом; прижала руку к груди, чтобы успокоиться и унять сердцебиение. Северус тогда сказал, что всегда злится, просто обычно не показывает, насколько именно... Неужели этот напор эмоций его обычное состояние? Как же он не сходит с ума? Лили никогда не испытывала столько всего и сразу.

Его дыхание было шумным и сбивчивым — Северус стоял над ней, согнувшись пополам, и пытался его восстановить; через несколько глотков воздуха заставил себя выпрямиться.

— Уходим, — выдавил он через силу. — Сейчас тут будут силы правопорядка; столько магии среди магглов не пропустят даже эти олухи. Ты можешь идти?

— Вроде бы да, — она оттолкнулась от земли — сначала поднялась на колени, и только затем на ноги. Северус протянул ей руку, но как-то странно — будто не хотел, чтобы она упала, но в то же время и не давал до себя дотронуться.

— Тогда пошли, — резко проронил он и отвернулся.

Она шла за ним по сырому саду; остановилась у калитки в железной ограде, за которой начинался переулок. Северус перелез на другую сторону, и Лили вслед за ним, и только-только они успели свернуть за мусорный контейнер с закрытой крышкой, как вдруг там, откуда они только что ушли, один за другим стали раздаваться хлопки аппарации, а потом замерцали вспышки заклинаний, заплясали высоко на стенах окрестных домов, отражаясь в мокрых кирпичах.

— Вовремя это мы, — заметила Лили и зябко поежилась — она осталась без куртки, а горячка боя начала спадать.

Сверху обрушилась влажная шерстяная ткань — Северус снял пальто и набросил на нее.

— Но... — начала было она.

— Не глупи, — сказал он. — На мне хотя бы рубашка с длинными рукавами.

Лили больше не стала спорить и настаивать — молча натянула пальто, машинально отметив, что голос Северуса стал другим: больше никакой холодной отстраненности, изменилось даже произношение — прорезался северный акцент.

— Сев... — полушепотом заговорила она.

— Валим отсюда, — коротко бросил он. — За мной и ни звука.

"И разумеется, когда говорить станет можно, ты уже возьмешь себя в руки — удобно, правда?" — мрачно подумала она, хотя в душе и знала, что он совершенно прав, — а потому запахнула пальто и заторопилась за ним, мысленно извинившись за то, что перепачкала его одежду.

Карман оттягивало что-то тяжелое, с каждым шагом задевало о бедро. Лили нашарила эту вещь и вытащила наружу что-то вроде подзорной трубы, черной с золотистым узором и из такой плотной древесины, что казалась выточенной из мрамора. Что это — та штуковина, с помощью которой их нашел Люциус Малфой?

— Убери, — сказал Сев — она вздрогнула. — Он нам еще пригодится.

— Это что, та фокусирующая фигня?

— Да. Не отставай. Не хватало еще отвечать на вопросы властей, особенно если нас уже ищут.

Лили сунула фокусатор в карман и с тяжело колотящимся сердцем поспешила за Северусом.

Глава 24

Мысли рассыпались на сотни блестящих, ослепительно-ярких осколков, в которых отражалось солнце.

Эмоции поднимались волной, грозя его затопить. Северус никак не мог отойти от того поцелуя — пиздец, просто пиздец... Лили стояла совсем рядом, прижималась всем телом — он чувствовал ее теплое дыхание и разрывался от тоски, от облегчения и жажды, а потом их мысли встретились и слились в единый поток, и теперь это воспоминание словно распирало его изнутри — слишком мощное, слишком огромное, чтобы удержаться в голове, оно струилось по жилам вместе с кровью, текло по каждому нерву в его теле.

Так не бывает, так не...

Она не понимает...

Он напрягся, пытаясь вернуть свою окклюменцию, восстановить щиты и заново собрать себя из кусочков. Мать ошибалась — окклюменция не заставляла эмоции атрофироваться, а лишь не давала их чувствовать. Или все, или ничего — никакой середины; когда ты погружался в окклюменцию, тебя заполняла пустота — ни гнева, ни безысходности, ни чувства собственного бессилия. Но стоило ей отступить — и все те эмоции, что ты запер где-то там, не желая пускать их внутрь, врывались с удвоенной силой и отвоевывали себе место с таким же упорством, с каким ты подавлял их до этого.

Он пытался отстраниться — чувства мешали думать, пульсировали где-то под кожей, ломали весь ход его рассуждений. Он не мог себе позволить такую глупость — такую слабость — такую...

Такую — что? Надежду?

Нет. Надежда хрупка и непрочна; она вспыхивает и сгорает, оставляя только пепел на знойном ветру. Надежда никогда не могла устоять перед силой его отчаяния.

* * *

Свернуть за угол — и дальше, дальше, по узеньким улочкам, обходя стороной подмерзшие лужи; Лили следовала за Северусом, как настроенная на него струна, откликаясь на каждое его движение, каждую паузу, каждую напряженную мышцу в его теле. Он не смотрел на нее и полностью сосредоточился на дороге — но от каждого взгляда на него у Лили учащался пульс.

Она его поцеловала. Кинулась на шею и поцеловала. И ей хотелось сделать это снова.

Мысль отзывалась внутри целым клубком эмоций: радость, беспокойство, тревога и даже, пожалуй, отчаяние. И это не говоря уже о полнейшей растерянности. Его реакция... не слишком обнадеживала. Когда ты кого-то целуешь, то как-то не ждешь, что он так от тебя шарахнется, будто у него над ухом из пистолета пальнули. И тем не менее... Лили вспомнила тот поток эмоций, когда его окклюменция разлетелась вдребезги... неясно, что это было такое и отчего ее туда затянуло, но никакого... отвращения она там точно не почувствовала.

А что почувствовала — и сама была бы не прочь выяснить.

А ведь был еще и Джеймс. И прошлое. И все, что случилось до этого. Лили поморщилась — мысли вскипали пузырьками, каждая требовала внимания, но разобраться в этой мешанине никак не получалось. Ясно было только одно: если Северус будет рядом, то она пойдет за ним. Там, в темноте перед кабинетом директора, охваченная недоумением и болью, она сумела взять себя в руки, и эта мысль четко и ясно просияла в голове: найди Северуса.

Хорошо бы повторить это упражнение, и прямо сейчас. Дыши, позволь мыслям течь свободно. Позабудь на мгновение обо всем — о прошлом, о том, что касается других людей — Джеймса, Северуса, Дамблдора и прочих твоих друзей... даже о том, что связывает тебя и Северуса. Выбрось из головы все, чего не понимаешь, все, что только мешает. Не думай о новом знании, так странно изменившем все вокруг.

Просто дыши...

Пальцы Северуса сомкнулись на запястье, и Лили вздрогнула. Ее спокойствие пропало, так толком и не зародившись, кожу опалило — его прикосновение словно разбегалось по всему телу, от макушки до пяток...

— Сделай милость, прекрати наконец отвлекаться, — от его голоса кончики пальцев закололо, навалились сомнения, смущение — слишком много эмоций разом... — Нам туда.

Он потащил ее за собой на боковую улочку, заставленную припаркованными машинами. Впереди горели огни оживленного проспекта — до него оставался еще где-то квартал.

Ее руку он выпустил, но оставшееся от его пальцев ощущение словно приклеилось к коже.

Они свернули на центральную улицу. Отсюда был виден Эдинбургский замок — вздымался на холме, сиял на фоне темного неба. Близилось время ужина, и, несмотря на будний вечер, в пабах и ресторанчиках было светло и оживленно. Людской поток легко поглотил их двоих — хотелось надеяться, что бесследно. Ищет ли их еще кто-нибудь? И найдет ли теперь, когда они забрали у Малфоя фокусатор?

Господи, как же она устала. Все время убегать, прятаться, сражаться, сидеть в убежище, не находя себе места от тревоги... Она бы все, все на свете отдала за маленький домик с садом, и чтобы всех проблем — только грязь под ногтями, всех тревог — только налоги, да куча белья на стирку, да что бы приготовить Гарри на обед...

Веки защипало от внезапных слез, и сердце сжалось от тоски.

— Сев? — по привычке нашла его руку, но Северус так напрягся, будто это были не ее пальцы, а иглы дикобраза... пришлось отпустить, хоть и не хотелось. Замерзшие щеки вспыхнули жаром.

— Что? — словно через силу спросил он, глядя в другую сторону — вперед, на пешеходный переход. Рядом стояла какая-то парочка — склонялись друг к другу, мужчина что-то рассказывал, женщина смеялась... Лили захотелось, чтобы они ушли. Слишком уж яркий контраст с тем, что есть у нее самой: эти двое с их беспечной симпатией — и Сев, к которому лишний раз не прикоснешься, чтобы не наломать дров.

— Я... — она кашлянула, хотя в горле и не першило. Заговори с ним — о чем-нибудь таком... нейтральном. — Мы... мы торопимся?

Ой, ну конечно же торопятся: как-то трудно не спешить, когда удираешь от отдела магического правопорядка, Дамблдора, а теперь еще и от Волдеморта в придачу.

— Да, нам стоит выбраться из города, — его голос все еще не восстановился — речь звучала не так гладко, как прежде, и появился намек на акцент. Совсем как в детстве. Лили обнаружила, что обожает этот акцент.

— Значит, так мы и поступим, — сказала она.

Северус так к ней и не повернулся, только чуть дернул головой в подобии кивка. На той стороне улицы мигнул светофор — толпа устремилась вперед, и они тоже шагнули на белые полоски "зебры".

— Я думала — благодаря тому, что ты... э-э... сделал, — она старалась говорить так же тихо, как и он, хотя сомневалась, что кого-то заинтересует беседа двух подростков... и это в том случае, если их вообще расслышат в этой жизнерадостной шумной суете. — В общем, что если кто-то на меня нападет, то сам же и пострадает.

— Эти чары реагируют на намерение, — пояснил Северус. Ссутулившийся, с грязными волосами, которые завесой падали на щеки, он выглядел как самый что ни на есть обычный подросток, нескладный и угрюмый. Это зрелище согревало ей душу. — Они созданы защищать прежде всего от убийц — Люциус знает это и предупредил нападавших, чтобы они сосредоточились только на мне. Нам сюда.

Вслед за ним Лили подошла к автобусной остановке и встала под навес. Это заклинание — могло ли оно спасти ее от Волдеморта в той, прошлой жизни? Или у Северуса тогда просто не хватило бы сил, чтобы его наложить? Она знала, что не станет спрашивать.

— Но тот тип хотел вылететь со мной в окошко. Затащил меня на метлу — тогда-то ты в нас и врезался...

— Он думал только о том, что хочет унести тебя оттуда, поэтому и не пострадал. Это слабое место чар Троекратного возвращения.

Мимо проезжали машины — свет фар лег на его лицо, прогоняя все тени, и в это мгновение его глаза казались ясными и выразительными.

— Но... зачем ты их тогда на меня наложил? В смысле, ты же рисковал, а их все равно можно обмануть...

— Потому что они защищают от серьезной опасности. Врагам становится сложно что-то с тобой сделать не только потому, что любая атака обернется против них самих, но и потому, что они вынуждены постоянно подавлять свои рефлексы и следить за мыслями. В конечном счете ты обязательно победишь.

— Но ты все равно напал на того волшебника, который пытался меня похитить. Почему?

— Темный Лорд способен развеять эти чары, — ровным голосом ответил Северус.

"Ох уж этот Волдеморт — как же он мешает", — промелькнула в голове странная мысль.

— А те люди — это были Пожиратели Смерти?

— Никого из них я не узнал, но, думаю, где-то через год или два их вполне можно будет так назвать, — нехарактерным для него жестом он запустил пальцы в волосы и отбросил со лба длинные, словно прилизанные пряди. Его лицо казалось напряженным — резкие линии, глубокие складки... явно заметное раздражение. Лили осознала, что сейчас он обходится без окклюменции, отсюда и такая разница, и почувствовала, как в горле поднимается ком.

— Ни хуя же не просчитал, — пробормотал Северус.

— Ой, да ладно тебе, — возразила она хрипло. — Да, знаю, ты ужасно умный, но не всеведущий же! И никто от тебя этого и не ждет, — добавила она, поймав устремленный на нее взор: пронзительный и мрачный, почти гневный. И такой тяжелый, что шею залила невольная краска.

— В этом случае недальновидность может оказаться гибельной. Причем в самом прямом смысле слова, — сказал он. — И будь так добра, постарайся впредь обуздывать свое гриффиндорство — ограничься водосточными трубами и регбийными бросками, а неразумную самоуверенность оставь неразумным.

— А сам-то, сам-то! Ты же сшиб того типа и вылетел с ним в окошко! Я помню, как в нас что-то врезалось. И после этого ты еще упрекаешь меня за регбийные броски?

— Я? Я лишь отметил, что они бывают полезны. — А затем его плечи поникли — он явно счел эту тему закрытой. — Люциус все усложнил — оказался куда умнее, чем я думал. Особенно с учетом его возраста. Вот же придурок настырный... — пробормотал он.

— А ты с ним и правда дружил? — спросила Лили — в основном из спортивного интереса. Сама она когда-то дружила с Питером... или только думала, что они друзья. Как и с Сириусом Блэком, который пытался убить Северуса. Внутри заворочалось что-то гадостное — словно копошились липкие щупальца.

— Можно и так сказать, — ответил Сев, уставившись куда-то в сторону.

Удивительно, насколько все зависит от точки зрения: в свете того, что выяснилось о Сириусе, Лили легко смирилась с тем, что у Северуса остались теплые воспоминания о Люциусе Малфое.

— А что он сделал такого особенного?

— Приди он к нам в одиночку, я наложил бы Обливиэйт и подправил ему память. Но в нынешних обстоятельствах приближаться к нему слишком опасно; так рисковать я не стану, — мимо спешили автомобили; Северус глядел сквозь них, куда-то вдаль и вглубь собственных мыслей. — И мой уход от них он воспринял вовсе не так, как я предполагал... Сейчас Темный Лорд рассматривает меня как потенциального союзника, но как только узнает, что я наотрез отказался сотрудничать, — а иначе мое поведение расценить просто нельзя, — он будет считать меня врагом. Своим личным врагом, — его лицо омрачилось.

Ситуация располагала к торжественному молчанию — как будто взбираешься на холм и видишь впереди уходящую в небо заснеженную гору.

— Они не оставят нас в покое и будут приходить снова и снова?

— Да, — его взгляд был по-прежнему прикован к какой-то точке за вереницей машин.

— Потому что теперь он будет думать, что ты могущественный темный волшебник, который не желает иметь с ним ничего общего, — Лили почувствовала, как внутри разверзся холодный провал. — Это... что-то вроде соперника, да?

— Он захочет опередить Дамблдора и добраться до меня первым. Либо чтобы завербовать, либо чтобы убить — зависит от того, когда именно это произойдет, — его взор метнулся к ней; сам же Северус не двинулся с места. — То же теперь относится и к тебе.

— Что ж, — она заставила себя встретиться с ним глазами, — значит, мне крупно повезло, что у меня есть ты.

Его взгляд стал острым и внимательным, и в нем читалось такое напряжение, что Лили залилась румянцем. Северус и сам напрягся и словно сделался резче — а все вокруг, наоборот, стало блеклым и размытым; он будто выступал на передний план, затмевая весь остальной мир. Не в силах смотреть ему в лицо, Лили уставилась на его руки — он скрестил их и крепко обхватил предплечья... похоже, чтобы унять дрожь.

Она собрала всю волю в кулак, набралась решимости — той ее разновидности, которая означает не "я хочу", а "мне надо", — а потом наплевала на висевшую в воздухе грозу, на то, что Северус мог оттолкнуть ее и снова сделать несчастной, подошла к нему и встала почти вплотную. Он не отстранился.

— И что мы собираемся делать? — спросила она тихо.

Сначала Северус не ответил — а потом пауза так затянулась, что плавно перетекла в тишину. Пальцы он не разжал и закрыл глаза; Лили обнаружила это, когда отважилась поднять на него взгляд. Не зная, что тут можно сказать, она молчала и ждала, пока он не решит заговорить.

— Изначально я намеревался инсценировать свою смерть, — сказал наконец Северус очень тихим голосом, — с тем, чтобы меня не искали. Если потребуется, потом всегда будет можно воскреснуть — вот только люди не очень-то любят, когда с ними так поступают.

Лили скользнула по нему взглядом, отмечая каждую мелочь — и плотно сомкнутые веки, и закаменевшее лицо, и неестественно прямую спину, и стиснутые мертвой хваткой пальцы; произнесла медленно:

— Ты думаешь, что я вот-вот развернусь и уйду. Все еще этого ждешь — так ведь? Сев...

— Я прошу тебя как следует взглянуть на то, что ты оставляешь позади, — он говорил негромко и с нажимом, почти сердито, — и еще раз хорошенько подумать. Если ты сделаешь этот выбор, Лили, — она сглотнула — сердце встрепенулось уже от того, как он произнес ее имя, — то бросишь свой дом и семью, ту жизнь, которую до этого вела — и ту, которую могла бы вести в будущем, и тех людей, которые были бы рядом с тобой. Ты расстанешься с ними надолго, а может быть, и навсегда; ты не сможешь их спасти, когда в мир придет тьма. Возможно, они умрут, а ты будешь жить дальше и не узнаешь об этом. Ты потеряешь их и даже не сможешь с ними попрощаться.

Ей ужасно хотелось, чтобы Северус посмотрел на нее, чтобы выдержать его взгляд и доказать, что она все понимает; но он так и не открыл глаза, и на лице его снова проступила жестокость — эта преображенная беззащитность. "Он все еще во мне сомневается", — с отчаянием подумала Лили. Но почему? Отчего он не понимает, что она собирается пойти с ним и готова на все ради этого?

Он не верит тебе.

И немудрено — ты же вышла замуж за одного из тех, кто покрывал его несостоявшегося убийцу, и Северус понятия не имел, как много ты знала.

И он тебе не доверяет.

Осознание обрушилось на нее, как удар, со всего маху толкнулось в сердце. Лили ахнула, глаза ее округлились — и тогда Северус разомкнул веки и, впившись в нее взглядом, резко спросил:

— Ну, теперь наконец дошло?

Она яростно замотала головой.

— Нет — я вовсе не это...

— Да уйди ты уже, — прорычал он, — уебывай нахрен, ты же этого хочешь, все равно ты так и поступишь...

— Нет! Я...

— Ступай к своему мужу, к своему безоблачному будущему...

Он ее даже не слышал. О Господи — она слишком долго промедлила, пытаясь решить, как теперь быть, и в итоге выбрала самое худшее...

— Ты мне не доверяешь!

— Какое в пизду доверие?! — на лице его, как в зеркале, отражались бушующие внутри эмоции. — Ты... — он напрягся до боли — и медленно, через силу, начал в себе замыкаться. — Я никому не доверяю...

— Нет! — Лили схватила его за рукав, с силой вцепилась в предплечье. — Не смей — не закрывайся от меня, Северус, прошу тебя, не надо! Если хочешь мне что-то сказать — скажи, не молчи, иначе я не смогу ничего исправить!..

— Не вижу необходимости... — это прозвучало так холодно — еще чуть-чуть, и он окончательно уйдет в себя.

— Потому что я... — вскричала она...

...люблю тебя.

...и зажала себе рот руками — чтобы удержать эти слова, не произнести их вслух; глаза по ощущениям сделались как блюдца, а сердце гулко бухало в груди. Ах ты ж черт.

Нет, лучше молчи — если он тебе не верит, ничего хуже и придумать нельзя...

Но в душе она знала: это правда. О Боже — это чистая правда, и было так с незапамятных времен. Все эти годы — даже когда она была более-менее счастлива с Джеймсом, — и тогда, пять лет назад, когда порвала с Севом, и так горевала, и душа день за днем ныла и саднила, и было больно на него даже глядеть... И когда писала ему все эти письма — обо всем, даже о том, что беременна, еще до того, как рассказала всем остальным... и плакала от тоски и облегчения над списками арестованных Пожирателей... А когда они снова встретились, уже в этом времени — вцепилась в него мертвой хваткой, бросила то будущее, которое могло ее ждать, и всех тех, кто мог ждать ее в этом будущем, — и все ради того, чтобы остаться с ним, словно ничего другого для нее не существовало...

Все как на ладони — но она никогда этого не замечала.

Худшее ее упущение — самый большой секрет, который всегда лежал на самом виду, и тем не менее ухитрился остаться тайной. Ей повторяли, что с Севом нельзя дружить, что ни сочувствия, ни даже понимания он не заслуживает, что любовь к нему — любовь любого рода — невозможна, просто немыслима, и она позволила им себя убедить, поверила им, а не собственным чувствам, послушалась людей, которые его ненавидели, а не голоса собственного сердца. Она все, все сделала не так, выбрала не то, что следовало...

Вот оно — злейшее ее предательство.

И если она ничего не сможет исправить, то лучше бы так и осталась мертвой. Но она была жива — стояла тут, и могла шагнуть вперед, и сердце ее билось — и всей своей душой знала, что должна послать все и всех, ко всем чертям и хренам, и заново собрать из осколков то, чему когда-то сдуру дала разбиться.

Северус уставился на нее с каким-то непонятным выражением. Хотелось думать, что это все из-за решимости, которую она излучает; что эта уверенность вливается в него, точь-в-точь как его чувства перетекали в нее, когда между ними возникла та связь — но это вряд ли, конечно... С другой стороны, он не надел еще свою бесстрастную маску; ушел в себя, да, но пока что не окончательно.

Лили заставила себя отнять от лица руки.

— Ты мне не доверяешь, — ее голос дрожал и срывался, но она смотрела ему прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою силу. Почувствуй это, если не веришь мне на слово, Сев, ну пожалуйста... — Можешь говорить что угодно, можешь поступать как угодно и как угодно от меня отгораживаться, но я не отстану от тебя и не вернусь в Хогвартс, ни к ним, черт подери, и ни к кому другому! Ясно тебе? Даже если придется тащиться за тобой до Китая и всю дорогу зудеть у тебя над ухом — мне плевать! Разве что — разве что ты приложишь меня Обливиэйтом и посадишь на автобус до Хогсмида, но сама я ни за что! Не уйду! Ты... так важен для меня...

— Ты несешь вздор... — начал было он, но в лице его было что-то безумное — сила, от которой дрожал голос...

— Я не для того умерла, чтобы снова тебя потерять! Мне было больно, когда мы... когда все это случилось, но я притворялась, что ничего нет, и все время так мучилась... Я должна была все сделать по-другому, я столько всего испортила — но разве можно что-то исправить, если ты даже не веришь, что я хочу все исправить?!

Внутри кольнуло — словно призрачная рука коснулась сердца, запустила в него пальцы и дернула за тонкую струнку. Было больно, и на какую-то шальную секунду Лили померещилось, что это сердечный приступ — она прижала руку к груди, но все уже утихло, оставив после себя только смутное эхо.

— В чем дело? — требовательно спросил Северус. — Что не так?

— Ничего, — она встряхнула головой. — Прошу тебя... — взглянула ему в лицо — ему, и всем тем эмоциям, которые затопили и ошеломили ее за тот короткий миг, когда она их тоже чувствовала. — Я теперь знаю... о чем сожалею. И я... когда ты был под Контрапассо...

В его глазах что-то дрогнуло, и на мгновение ей почудилось, что в них промелькнула паника.

Все, что я делал, я делал только ради тебя, но этого было слишком мало, чтобы исправить то зло, что я на тебя навлек...

Неужели... Но что это тогда значит — что все очень плохо, или наоборот, просто идеально? То, что он... все эти годы, пока она... но нет, это немыслимо, прошло слишком много лет.

Но тогда...

— Я уже ничего не соображаю, — сказала Лили; голова начала кружиться, и снова вернулась боль — сердце словно дергали за невидимые ниточки. — Не понимаю, что вокруг происходит. Ты, такой, как сейчас, и я, когда я рядом с тобой, — только это тут и есть настоящего, а насчет остального я уже и не знаю...

Северус не произнес ни слова — только уставился на нее, и все. На что он смотрит? Да он ее вообще замечает?

Торопливый шорох шин... к остановке подкатил автобус, сияя изнутри ярким белым светом. Гидравлика зашипела, и лязгнули, отворяясь, двери; Лили слышала все это, но так и не обернулась... не двигалась с места, глядела на Северуса — а он на нее...

— Вы двое — вы идете, или как? — громко спросил водитель. — Всю ночь ждать не буду.

— Тут... — Северус вытянул руку, схватился за боковую стенку остановки. В ослепительном свете фар он казался белым как мел. — Надо идти...

Залез в автобус — его движения стали дергаными и неловкими, и Лили последовала за ним на подгибающихся ногах; бросил горсть маггловских монет в ящичек для денег — просыпал часть, и даже не остановился, чтобы их подобрать. Возможно, водитель счел это странным — она не знала, потому что не могла перестать смотреть на Сева. Да, ей не удалось договорить до конца — но то, что все-таки было сказано... Хватит ли этого, чтобы он наконец ее выслушал? Даже если потом и поднимет ее на смех?

Должно быть, оставленной им мелочи хватило на двоих — водитель не сказал ни слова, когда она проскользнула мимо него в салон. Сзади закрылись двери; впереди маячила спина Северуса — узкие плечи, и, когда он сутулился, сквозь рубашку можно было пересчитать все позвонки... Лили настолько ничего вокруг не замечала, что от неожиданности вцепилась в поручень, когда автобус тронулся с места.

И уже не смогла разжать пальцы — иначе просто не устояла бы на ногах. Голова кружилась как безумная, а тело все слабело и слабело; яркий салон, и чужие лица, и уходящий вперед Северус — все это темнело по краям, и та боль внутри... та, от которой дергалось сердце...

Нет, нет... нет...

— Се... — дотянулась до его локтя, но пальцы бессильно соскользнули; пол под ногами, стенки автобуса, крыша над головой — все это опрокидывалось набок, точно в кренящейся лодке; и, будто при замедленной съемке, Лили увидела, как Северус обернулся — его глаза едва заметно расширились — и через мгновение он уже ее подхватил. Но все тело становилось ватным, точно по нему растекался какой-то странный Петрификус; звуки искажались, то появляясь, то исчезая, и мир все сужался и сужался — краски в середине размывались, а по краям и вовсе пропадали... Как если бы она оказалась под водой и постепенно тонула... наверху — лицо Северуса, его окклюменция сгинула, как не бывало... такой вихрь эмоций — она никогда еще не видела подобного...

Тьма взметнулась волной, и Лили полетела вниз, беспомощная и бессильная.

* * *

Лили начала терять равновесие — он успел ее поймать, но тело ее было как мешок, и оставалось либо разжать руки, либо упасть на колени — устоять на ногах он бы просто не смог. Пол ударил по коленным чашечкам; голова Лили дернулась — до тошноты безвольно — и легла на сгиб его локтя. В эти первые ужасные мгновения ее глаза еще были открыты и смотрели прямо на него, а потом их взор затуманился и остекленел, веки сомкнулись, и все ее тело обмякло — лишь безжизненная тяжесть, и ничего больше.

Внутри поднималась паника — как наводнение, а в ушах нарастал какой-то звук. Северус попытался нащупать пульс, дотронулся до ее шеи — ничего не почувствовал, руки слишком дрожали — как трясучку подхватили, с-суки... Потом нахлынуло облегчение, мощное до одурения: сердце все-таки билось, слабо, но без перебоев. Она не умерла. Не умерла. Говно. Пиздец...

Но что это тогда за чертовщина? Провел над ее лицом ладонью, прикоснулся к губам — еле заметное дыхание тронуло пальцы... Холодная кожа, с щек сбежала краска, и вся эта неподвижность, вызванная не сном, а обмороком — а возможно, и чем-то более серьезным. Она словно впала в кому, причем прямо у него на глазах.

Вокруг встревоженно галдели магглы — подними ее с пола, положи на сиденье, сделай то, сделай се — водитель прикрикнул на них, чтобы все замолчали. Слишком много людей, они слишком шумят...

— Да заткнитесь вы на хер! — заорал Северус.

Водитель вывернул руль, и автобус вильнул в сторону; снаружи громко забибикали.

— Осторожней! — воскликнул кто-то из пассажиров.

— Ей нужен врач, — сказал другой.

— Да и ему, по-моему, не помешал бы, — добавил третий.

— Тут есть доктор? — спросил второй голос.

— И нормальный шофер взамен этого? — подхватил четвертый.

— Тихо вы! — бросил водитель. — Что с ней, сынок?

Толку от них — хуй да ни хуя, даже ебальник свой заткнуть не могут, мудозвоны... Нет, они тут не помогут — как и магглы вообще; не факт, что и волшебники справятся... Снова какое-то проклятие? Что-то, что не дает двигаться, но не причиняет вреда?

Или же та неведомая сила, что переместила их сюда, решила снова ее забрать.

Нет!

Тишина — ему нужна тишина, хорош мудить — давай пиздуй из автобуса, соберись с мыслями, не стой столбом — прекрати все это...

— Дайте сойти! — рявкнул Северус; выпрямляясь, подхватил Лили на руки.

Автобус резко затормозил, и всех снова тряхнуло. Толпа стала расступаться перед стоящим в самом центре Северусом — медленно, словно на редкость нерасторопное Красное море, но на улицу за ним никто не последовал.

Мокрая листва рядом... он вышел на углу скверика — около отеля был точно такой же, и на какое-то кошмарное мгновение Северусу почудилось, что они снова туда вернулись — вот же черт, — но нет, это было другое место. Он нарочно выбрал автобус, который следовал в противоположном направлении — по крайней мере, так ему казалось. От паники в голове все перемешалось.

Да соберись ты уже, хватит хуйней страдать!

Его руки — слишком слабые руки подростка — начинали ныть от напряжения. Нужна скамейка — возможно, где-то в сквере...

Вот, прямо неподалеку. Он опустил свою ношу на сиденье, приподнял ей голову — не рискнул применять сушащие чары, опасаясь, что их могут засечь. Но если магией пользоваться нельзя, то как понять, что с ней? Силы правопорядка — в окрестностях их полно — это чревато — угроза их с Лили безопасности...

Но она лежала перед ним, холодная, как труп, и пульс едва прощупывался...

Окклюменция — ну же! Ты слишком поддался эмоциям. Хватит! Да ебаный в рот, хватит!

Она его поцеловала. Ты так важен для меня — мне без тебя плохо — прости меня...

Проклятье! Да думай же, думай!

Такси. Надо поймать такси. И все время двигаться — это безопасней, чем оставаться на месте.

Он снова сгреб ее в охапку — руки были совершенно ватные — и зашагал прочь от темного сквера и капающей с листьев воды в ту сторону, где горели огни. Тяжелая и неподвижная, рука Лили прижималась к его груди — казалось, его сердце колотится прямо об нее. А потом по глазам ударил свет автомобильных фар, и он остановился — проулок уперся в оживленную трассу. Впереди плотным потоком шли машины, рядом курил какой-то маггл, используя вместо пепельницы одноразовый стаканчик.

— Боже мой. Что с ней? — спросил маггл, стряхивая с сигареты серый столбик.

— Нарколепсия, — процедил Северус. — Нужна машина. Не стопанешь?

— Ясное дело, — пожал плечами маггл. — Ты-то и так загружен.

Он взмахнул рукой — от сигареты разлетелся пепел и рыжие угольки, — и какой-то темный и невзрачный автомобиль отделился от общего потока и затормозил перед ними. От салона воняло поношенной обувью.

Шофер обернулся и спросил через прозрачную перегородку:

— В больницу?

— Нет, — отрезал Северус, захлопывая за собой дверцу. Лили даже не пошевелилась — так и лежала неподвижно; с тех пор, как она закрыла глаза, прошло уже восемь минут, и каждая гвоздем впивалась ему в висок. — В аэропорт. Это нарколепсия.

Похоже, водитель не знал, что это такое, но проникся либо уверенным тоном Северуса, либо мыслью, что с ним лучше не связываться, — повернул руль, и машина тронулась с места, вписавшись в уличное движение. Северус опустился на колени рядом с сиденьем, расстегнул на Лили пальто — свое пальто, — чтобы ей легче дышалось. Пульс не изменился — по-прежнему устойчивый, но замедленный и слишком слабый; дыхание едва чувствовалось — только если прижать к ее губам пальцы, а кожа все так же напоминала мрамор — такая же белая и неживая. Перед глазами полыхнуло воспоминание: Цепь-заклятье, Лили откинулась на спинку больничной кровати... и второе, более раннее: она лежит вот так же, только мертвая...

Если водитель глядит на них в зеркало заднего вида, то наверняка что-то заподозрит... куда он их везет? Может, в больницу или в полицию? Но Северус не мог себя заставить об этом думать — гладил Лили волосы, убирал с лица мелкие прядки, снова и снова зачесывал их назад, а потом перестал сопротивляться — мышцы уже сводило от усилия — и припал к ней, прижался лбом ко лбу. Глотнул воздух — один раз, второй, третий.

Потянул из рукава палочку — как можно незаметнее; загораживая ее своим телом и стараясь держать низко, подвинулся так, чтобы маггл не увидел вспышку заклинания, и невербально наложил на Лили простейшие диагностические чары. В воздухе загорелись шкалы, отображающие ее жизненные показатели; все процессы были замедлены, как будто она и впрямь впала в глубокую кому.

Кроме мозговой активности — эти кривые словно взбесились; точно она разом видела сны, и что-то колдовала, и испытывала все эмоции одновременно.

Он уставился на эту свистопляску, а потом спохватился и отменил свои чары, не дожидаясь, пока маггл что-то заметит... пока что точно не успел: не было ни внезапного вскрика, ни резкого удара по тормозам.

Северус отодвинулся от нее, сел на корточки — и только через несколько мгновений осознал, что его рука сама по себе скользнула вниз и нашла ее ладонь. Как если бы Лили и впрямь была в коме, и целители мягко повторяли, что с ней надо разговаривать — это, мол, помогает.

Он стиснул ее руку — так яростно, что, будь она в сознании, наверняка бы вздрогнула. Но ничего не изменилось — все такая же холодная и оцепеневшая...

Как покойница.

Нет. Нет. Он не даст ей умереть. Он уже однажды поставил все на кон — и жизнь, и рассудок, и все проебал. Больше такого не повторится.

Все можно исправить, и даже смерть еще не означает конец — не они ли сами это доказали? У него все получится — она снова будет здорова, и на ее щеки вернется румянец, а глаза распахнутся и уставятся на него с этой отчаянной надеждой...

Он одурачил сам себя, мудак хренов... врал себе, что сможет ее отпустить — да даже если бы она захотела уйти!.. Господи, да разве для этого они встретились после смерти — оказались так близко друг к другу, только руку протяни, после всех этих лет порознь — и все только для того, чтобы он отправил ее в объятия Поттера, а сам торжественно свалил восвояси? Да он бы потом просто спятил — как когда-то, когда был еще слишком молод и не понимал, как предотвратить крушение всех своих надежд, и все, чего он желал, пошло прахом, а худшие кошмары претворились в жизнь и оказались даже страшнее, чем он себе воображал.

Он так искусно себя обманывал, что совершенно заврался, настолько, что теперь был сам себе противен. Она простила ему все его прегрешения, поверила ему после всего, что случилось, бросила Хогвартс, оставила Поттера валяться на полу — и не один раз, а дважды! — и пошла за ним, Северусом, а что сделал он?! Просто сказал ей — возвращайся, мол, назад в школу?.. Он так увлекся своей войной, что проглядел заключение мира, даже когда Лили сама пришла к нему, рыдая и умоляя о прощении. Раз она не собиралась с ним сражаться, то он взялся это делать за нее — потому что вообще не умел останавливаться, о чем бы ни шла речь: о почившей в бозе надежде или о почившей в бозе войне. Вот она, его надежда, все это время была прямо у него под носом, и все причины для обид и ссор разлетелись, как пушинки на ветру, — а он только тем и занимался, что пытался задушить свои мечты в зародыше, потому что просто не умел по-другому.

Еблан, туполобик хаффлпаффский! Да какого ж хуя — просто отпустил ее, и все, и это после всего, что было?! Из-за того, что однажды потерпел поражение, решил сдаться и опустить руки? Дебил, какой же дебил...

Тем вечером, когда он покинул Хогвартс и так глубоко погрузился в окклюменцию, что оставил от себя только одни мысли и никаких чувств, и увидел во тьме звездный свет ее патронуса, голубое и серебристое мерцание, — он ведь тогда повернул назад, не колеблясь ни секунды...

Все, все это время — как и она, он ничегошеньки не понимал, вот только для него потемками была его собственная душа.

Даже сейчас Северус не был уверен в том, что когда-нибудь научится прощать и доверять; знал только одно — что отпустить Лили точно не сможет. И никогда не мог. Он только притворялся. Слишком хорошо притворялся.

Не только Темный Лорд был себе злейшим врагом. Все они были — в каком-то смысле.

Пальцы скрючились, впиваясь в мягкую обивку сиденья; он смял в ладони шелковистый локон.

С ней надо разговаривать — это помогает... так ведь?

И прошептал — еле слышно, чуть громче вздоха:

— Если ты меня слышишь, то вернись ко мне.

* * *

Она шла через Запретный лес, такая взволнованная, такая радостная — чувства переполняли ее до краев, так, что угрожали взорваться — вот только у нее не было тела, не было сердца, которое могло бы выпрыгнуть из груди от этого невероятного счастья: она была только призраком, тенью, и сквозь ступни ее просвечивали травинки.

Вместо морозной зимы вокруг снова стояла весна, во всем великолепии приглушенных сумраком красок. Лили казалось, что она вот-вот почувствует запахи — земли, смолы, древесной коры и листьев; ощутит свежесть ночного холодка...

Справа и слева от нее были размытые фигуры, и чем яснее она их узнавала, тем плотнее и отчетливей они становились: Джеймс... не подросток, а взрослый, каким он стал в двадцать один... и Сириус, чуть старше Джеймса, и Ремус... и все они улыбались, как если бы их сердца тоже переполняла любовь.

А потом она увидела Гарри. Он совсем вырос, и так походил на Джеймса — тот же рост, те же волосы, то же удивленное выражение, но с этого знакомого лица на нее смотрели ее глаза. Это всегда так поражало ее, так радовало и заставляло замирать от восторга: ее черты, соединенные с чертами любимого человека и воплощенные в том, за кого она и жизни бы не пожалела.

И тогда Лили поняла: это то, о чем говорил Северус. Гарри — он идет навстречу смерти.

— Ты так храбро держался! — сказала она.

Гарри не ответил, только посмотрел на нее — так, словно ни о чем другом и не мечтал, словно готов был стоять так сколько угодно, хоть пять секунд, хоть целую вечность, и все равно никогда бы не нагляделся. В душе ее смешивались радость и горе — переполняли сердце, которого у нее больше не было, текли по несуществующим венам. И любовь — вся ее любовь к ребенку, за которого она когда-то умерла. Ей так хотелось поговорить с ним — задать ему миллион вопросов, рассказать миллион всяких разностей, но на это не было времени. Она знала, что его ждет, и должна была держаться.

Ради Гарри. Снова — и в последний раз.

— Ты почти уже у цели, — голос Джеймса зазвучал где-то справа. — Совсем близко. Мы... мы так гордимся тобой!

— Это больно? — полушепотом спросил Гарри — и вот это и была храбрость, какой она прежде не знала: смотреть в лицо своему ребенку, вот так, как сейчас, когда не можешь ни прикоснуться к нему, ни утешить, ни спасти, потому что отдать свою жизнь за кого-то можно только однажды, и не факт еще, что этого не окажется мало. Она бы лучше умерла еще тысячу раз, лишь бы никогда не стоять перед ним — вот так... но выбирать не приходилось.

А если бы и приходилось — она бы согласилась оказаться тут еще тысячу раз, лишь бы только Гарри сейчас не остался один.

— Смерть? Нет, нисколько, — ответил Сириус. — Быстрее и легче, чем заснуть.

— Он не станет затягивать, — сказал Ремус. — Он мечтает с этим покончить.

— Я не хотел, чтобы вы умирали, — в голосе Гарри слышалась боль, горечь вины и утраты. — Все вы. Мне так жаль... — он умоляюще посмотрел на Ремуса. — Когда у вас только что родился сын... мне так жаль, Ремус.

— Мне тоже, — мягко ответил тот. Лили хотелось на него взглянуть, но она не могла отвести глаз от Гарри. — Жаль, что я так его и не узнаю. Но он узнает обо мне — о том, за что я погиб, — и, надеюсь, поймет. Я боролся за мир, в котором его жизнь была бы более счастливой.

Лили не могла почувствовать ветерок, что пробежал между деревьями, но видела, как он взлохматил волосы, падающие Гарри на лоб — и без того растрепанные... О, как бы она хотела стать этим ветром!.. Всей душой, всем сердцем, всем своим существом.

— Вы останетесь со мной? — взгляд Гарри перебегал от одного к другому, пока снова не задержался на ней.

— До самого конца, — сказал Джеймс. У Лили заныло сердце — от любви к ним ко всем, которая все равно осталась с ней, несмотря ни на что, точно так же, как все это время с ней все равно оставалась память о Северусе.

— И они вас не увидят? — спросил Гарри.

— Мы — часть тебя, — ответил Сириус. — И видны только тебе.

Все еще глядя на Лили — на свою мать; она всегда была его матерью, и всегда ею будет, и это никогда, ни за что не изменится, — Гарри произнес:

— Побудь со мной.

И они шли за ним следом — ибо, как и говорил Сириус, все они были частью Гарри, и весь их мир в этот миг заполнял только он один — ее мир так точно, с того самого дня, как он появился на свет, этот ребенок, которого она потеряла... И вот он снова тут, такой взрослый, такой храбрый и любящий; она чувствовала: именно его любовь привела их сюда — в эти последние минуты его жизни.

Лили поймала себя на том, что смотрит на Джеймса — а он на нее, на мгновение оторвавшись от Гарри — и, как в зеркале, увидела в его глазах те же чувства, что испытывала сама, и те же вопросы. Она смотрела на него, пытаясь навеки запечатлеть его облик в сердце — запомнить мужа вслед за сыном... очки перекосились, одежда в беспорядке — он выглядел так же, как в ночь их гибели. И Сириус, и Ремус — они казались чуть старше, чем остались в ее памяти, но оба все еще такие молодые, все еще похожие на тех людей, кого она знала... Она хотела с ними заговорить — миллион всяких разностей так и вертелся на языке, — но все с той же кристальной ясностью чувствовала: это единственный миг, единственный раз, когда они позволили себе переглянуться, провожая Гарри в его последний путь.

Это было прощание — настоящее прощание, с теми людьми, которых она знала, а не их бледными подобиями, которые остались там, в Хогвартсе. Ее старые друзья — те, кого она любила...

Последнее, что связывало ее с прежней жизнью.

"Прощайте, — подумала она, глядя на них. — Вы навсегда останетесь в моем сердце именно такими".

И, в последний раз бросив взор на Гарри, она потянулась к нему, коснулась ладонью его спины — и в этот самый миг он разжал пальцы, маленький черный камешек выскользнул из них и упал в траву... и Лили затянуло назад, во тьму.

* * *

Она рыдала так горько, что едва успевала вдохнуть — и тут же снова заходилась плачем. К ней кто-то прикасался — чья-то рука на лице, и вторая — на плече, но глаза почти ничего не видели, и мысли разбегались — ей было нужно...

— Сев, — позвала она, но звук его имени почти потерялся в очередном всхлипе.

Мир задергался — и вдруг резко затормозил, и все куда-то опрокинулось, Лили покатилась, налетела на что-то твердое и упругое — чье-то тело, распахнула глаза — Сев! — и они вместе во что-то врезались.

— Ебать! Какого хуя? — рявкнул Северус — его руки придерживали ее, не давая упасть.

— А ну вылезай из машины, парень! — сказал незнакомый голос. — Не знаю, что тут творится, но дальше ты не поедешь!

— Твою же мать...

Дрожащей пятерней Лили откинула волосы с лица, вытерла глаза — из них по-прежнему катились слезы — и огляделась по сторонам, щурясь сквозь мутную пелену.

— Та-акси? — она шмыгнула носом; рыдания все никак не стихали — просто не могли уняться.

— Все в порядке, барышня, — заверил ее водитель. — Теперь вы в безопасности...

— С таким-то неебическим имбецилом? — прорычал Северус.

— Сев, что с-случилось? — один всхлип, второй; она никак не могла вдохнуть — от плача перехватывало дыхание.

— Мы выходим, — он пинком распахнул дверцу.

— А ну-ка погоди... — начал было таксист.

Северус зарычал — на этот раз без слов, яростно и совершенно по-звериному, наставил на него свою волшебную палочку и прошипел:

— Обливиэйт!

Лицо водителя разгладилось, а взгляд стал отсутствующим. Лили выбралась из такси под висящую в воздухе морось, которая тут же начала оседать на ее спутанных волосах, на горячих и зареванных щеках; ноги едва ее держали, не устояв, она опустилась на колени — тротуар был влажный, и брюки немедленно промокли.

Северус захлопнул дверцу машины и обхватил Лили за талию, помогая встать.

— Можешь идти? — спросил напряженно, оглядывая ее с ног до головы... никакой окклюменции, один только Сев, злющий как черт. От этого зрелища у нее заныло сердце — оно и так уже исстрадалось...

Кивнув, она глотнула воздуха — и слезы полились в три ручья, а на грудь навалилась какая-то тяжесть.

Северус ни о чем ее не спрашивал, просто поддерживал, пока они брели по тротуару до еще одной автобусной остановки. Там было холодно и почти темно — только мерцали ртутные лампы уличных фонарей, — но зато безлюдно, и крыша защищала от дождя. Шурша шинами, мимо проносились автомобили, и в далекой вышине слышался тяжелый гул... это что, самолеты?

Он помог ей присесть на жесткую скамью — а потом не мешал, когда она прижалась к нему и снова расплакалась, уткнувшись в его рубашку.

"Гарри, — подумала она. — О, Гарри..."

Тогда, накануне Нового года, когда Северус рассказал ей, что Дамблдор уготовил ее сыну смерть, чтобы выиграть войну и победить Волдеморта, она похоронила это знание где-то глубоко внутри, потому что никак не могла уложить в голове саму мысль о таком чудовищном предательстве. Нет, понять-то она поняла — на самом примитивном, поверхностном уровне, и именно поэтому так настороженно отнеслась к Дамблдору во время того чаепития у него в кабинете, но по-прежнему не осознавала до конца, что эти факты значат. И только теперь, когда помимо воли увидела все собственными глазами, сумела осмыслить их по-настоящему. Дело не сводилось к чему-то одному — ни к выбору, ни к войне, ни к смерти или предательству; оно было даже не в наивных иллюзиях, не в развенчанных идеалах, не в надеждах, которые теперь сгорели дотла, — нет, это было все разом, все целиком, все, чего теперь не стало.

Ее малыш — милый ее крошка — его больше нет. По-настоящему нет.

Ее муж — и друзья...

Все, что было в ее жизни...

Вся ее жизнь — все, что она знала, и любила, и о чем когда-либо мечтала, и даже она сама...

Ничего этого больше нет. Прошлое умерло — навсегда.

И поэтому она проливала слезы, которые словно шли из самых глубин сердца, и прижималась к Северусу, к своему первому, и последнему, и самому лучшему другу, а на улице неспешно накрапывал дождь, и где-то в вышине затухающий гул самолетов врезался в тишину.

* * *

— Что случилось? — негромко произнес Северус; это прозвучало как нечто среднее между вопросом и утверждением.

Перед ее зажмуренными глазами снова встал тот лес, и Гарри, который смотрел на нее так, будто как никто другой понимал, каково это — мечтать о том, что никогда не сбудется.

— Мне... привиделось, что я призрак. В лесу, — под веками снова скопились слезы — словно напоминая, что не всякое горе может себя изжить. — И там был Гарри.

Северус замер. Лили потянулась к нему; взяла за руку, переплетая их пальцы.

— Он шел умирать, — мимо проехала пара машин; желтый свет их фар скользнул по ее закрытым векам, но не затронул ту картину, которую она видела перед собой: темный лес, тихая весна, и Гарри, Джеймс, Сириус и Ремус — все рядом... — Как ты и рассказывал.

— Ты была там одна? — он помедлил, прежде чем задать этот вопрос; как и в прошлый раз, интонация его была почти утвердительной.

— Нет, — уточнять она не стала, но Северус в этом и не нуждался. — А потом он обронил какой-то черный камешек, и я... проснулась.

Да. Она наконец-то пробудилась ото сна.

Здесь и сейчас, сидя на этой автобусной остановке и чувствуя, как на щеках стынут подсыхающие слезы, Лили ощущала в себе такую же перемену, как тогда, когда весь мир заполнил зеленый свет, а потом все почернело, и сквозь мрак размытыми пятнами проступила ее старая спальня, и она осталась одна, а Джеймс и Гарри исчезли. Тогда ей показалось, что раз вокруг все те же знакомые люди, к которым можно прикоснуться, с которыми можно поговорить, — значит, она вернулась назад... но это была ошибка.

Сердце треснуло и раскололось на части, и из него потоком хлынули чувства: любовь, и тоска, и горечь утраты — как бесконечная река, что течет к самому центру земли. Да, Авада не причиняла боли — но только телу; это заклинание рассекло ее напополам, ударило по ней безжалостным разрывом, и чем бы ни было это место, в котором она оказалась, — будь то посмертие, или мир, в котором все повторяется заново, или же вовсе нечто необъяснимое и непостижимое, — прежней ее жизни в любом случае настал конец, такой же несомненный, как если бы под ногами у Лили клубились облака, а впереди возвышались небесные врата.

Вот только заметить эту несомненность оказалось не так-то просто. Настоящая смерть не бросалась в глаза.

И все же в ней таилось начало чего-то нового. Да, Лили так много всего утратила, но каким-то чудом нашла Северуса, которого потеряла при жизни, и это дало ей сил, чтобы вынести все остальное. Позволило выдержать это перерождение... во что именно — она и сама еще не понимала, знала только, что, встретив Северуса, снова обрела надежду.

Он резко втянул в себя воздух — Лили щекой ощутила, как дрогнула его грудь, и это вывело ее из раздумий.

— Черный камешек?

— Ага, — она наконец-то открыла глаза и склонила голову набок, заглядывая ему в лицо. — Тебе это о чем-то говорит?

— Да так, вспомнилось кое-что, связанное с Дамблдором, — он чуть-чуть повернулся, встречаясь с ней взглядом; его волосы защекотали ей щеку и нос, и Лили наверняка бы улыбнулась, если б не скребущие на душе кошки.

— Ну и как? — его голос звучал низко и грубовато. — Ты в итоге что-нибудь решила?

Она помедлила — всматривалась в его глаза, черные и глубокие, как колодцы, и гадала, улавливает ли он сейчас ее мысли.

— Хотелось бы мне, чтобы ты мог почувствовать то же, что и я, — сказала она. — Может, тогда мне удалось бы до тебя донести, что мне ужасно жаль и что я...

— Как, ты опять за свое?.. — сухо и устало спросил он — как если бы собирался возвести глаза к небу. Лили чуть не засмеялась.

— Но я...

— Да похер.

— Но...

— В гробу я видал эту работу над ошибками, — сказал Северус. — И не намерен превращать в нее свою жизнь, чтобы все прошлые раны и обиды без конца маячили перед глазами и ели меня поедом. Вся эта хуета осталась в той жизни. Если ты идешь за мной только потому, что хочешь себя наказать, — он стиснул зубы, и лицо его вспыхнуло, — то тебе стоит встать и попытаться уйти.

Внутри что-то встрепенулось... такое легкое, радостное...

— "Попытаться"?.. Это что-то новенькое.

В темноте его глаза заблестели.

— Ну давай же. Попробуй.

Она молча помотала головой — всего один раз, из стороны в сторону. Крепче стиснула его руку, прижала ладонь к ладони. Он не отстранился, но пальцы его были как камень.

— Загляни в мои мысли, — сказала Лили. — Я этого хочу.

Он сидел, слегка склонив голову, и смотрел куда-то в пространство. И молчал.

— Тогда ты наконец поймешь, — добавила она, — что я чувствую. — Что у меня на душе. — И вообще все.

— Разве? — он все еще на нее не смотрел — отводил взгляд в сторону, будто чего-то опасался. — Мы и сами-то едва себя понимаем.

— Тебе это легилименция открыла?

— Я это открываю каждую минуту каждого распроклятого дня.

Лили улыбнулась.

А затем снова его поцеловала. Его губы оказались прохладными и шелушились — и, наверное, саднили сейчас от ее поцелуя. Волосы Северуса мягкими прядками щекотали ей лоб, задевали щеки, а когда он резко втянул в себя воздух, то словно вырвал дыхание у нее из груди...

А потом он сжал ее плечо, возвращая к реальности, мягко отстранил от себя и заглянул в лицо. Их взгляды встретились — Лили не отводила глаз, изо всех сил мечтая освоить искусство анти-легилименции и анти-окклюменции, чтобы передать Северусу то, что испытывала сама — свою искренность и доверие, то чувство, когда тянешься к своей половинке, потому что без нее не сможешь быть целым. Не исключено, что это даже было ей по силам — внутри как будто вскипал родник, бьющий из самого сердца, готовый вот-вот хлынуть через край и ждущий только Северуса...

Проносясь мимо, по асфальту шуршали машины, а с неба капал бесшумный дождь. Их дыхание — ее и Сева — было слышно в тишине. Он до сих пор от нее не отвернулся, и не казался больше холодным и бесстрастным.

— Я пытаюсь вдолбить в твою пустую голову, — чуть слышно произнес он, — что я тебя больше не отпущу.

Его хватка стала почти безжалостной, а на лице снова проступило то выражение, — будто у него нет кожи, одни оголенные нервы, — настолько болезненно-беззащитное, что от него оставался один шаг до жестокости.

— Даже если ты сама того захочешь, — закончил он резко.

Сердце встрепенулось в груди — но это было вовсе не удивление; она ощущала себя ребенком, который глядится в зеркало вечности, и видела на лице Северуса отражение тех же чувств, что испытывала сама, — безбрежных, как вселенная.

— Знаю, — прошептала она. — Я и хотела, чтобы не отпускал — но ты все не уговаривался и не уговаривался...

Его дыхание было хриплым и тяжелым, а взгляд настолько пронзительным, что, казалось, сдирал с нее кожу, обнажая самую душу. Она осознала, что дрожит. Северус словно излучал какую-то мощь, которая мурашками разбегалась по спине, заставляла вставать дыбом все волоски на теле; с ног до головы ее охватил лихорадочный трепет — впору было поверить, что это все Северус: его эмоции пробуждают твои, и ты уже собой не владеешь.

Неужели он всегда такой, когда не сдерживается?

Что ж, гриффиндорцы недаром слыли храбрецами.

Лили прикоснулась к его виску, пропустила прядки сквозь пальцы и провела по ним вниз, от виска до самых кончиков; он перехватил ее руку — и сильно, едва ли не до синяков сдавил запястье. Глаза он прикрыл; дышал все так же шумно и неровно — в то время как она, напротив, понемногу начала успокаиваться.

— Я же тебе говорил, — в его голосе опять прорезался грубоватый северный акцент, — я всегда знал, что у тебя есть недостатки.

— Их могло бы быть и поменьше, — дрожащим шепотом сказала она. И будет...

— Как и у нас у всех, — ответил он.

А затем открыл глаза — будто заглянул прямо в душу; отвел в сторону ее руку — ту, которая касалась его волос, — и дотронулся губами до ее ладони. Лили почувствовала на шее его пальцы — они скользнули вверх, зарылись в пряди на затылке, а потом он поцеловал ее, поцеловал впервые и по-настоящему.

Глава 25

9 июня 1977 года

Экзамены наконец-то закончились — вместе с затянувшимся на две недели дождем, и в Хогвартс внезапно и без предупреждения нагрянул летний зной. Ремус выбрался наружу, чтобы посидеть с книжкой и насладиться теплом и первым солнышком... да, ликантропия не давала ему замерзнуть, но было в солнечном свете что-то особенное, неизменно поднимающее настроение.

"Вот и еще один год прошел", — подумал Ремус.

Сверху нависала тень бука, растущего рядом с озером; он бросил взгляд на пологий травянистый склон холма, машинально замечая рассыпанные по нему группки студентов. Те, кто помладше, предпочитали компании своего пола: мальчики с мальчиками, девочки с девочками; но чем старше они становились, тем больше появлялось разнополых пар. Особенно хорошо это было заметно на старшекурсниках — сплошные влюбленные.

Он нашел глазами темную лохматую макушку Джеймса — тот как раз склонился над тем, что ему показывала Шарлотта Марлоу, пухленькая и миленькая блондинка ниже его на целую голову. Еще тогда, в середине февраля, Ремус предложил ей попросить у Джеймса помощи с домашним заданием по трансфигурации; Сириус поначалу был всеми руками "за", но потом ему все чаще и чаще стали попадаться эти воркующие голубки, и где-то через пару недель, когда сделалось невозможно и шагу ступить без того, чтобы на них не наткнуться, его энтузиазм окончательно угас, сменившись мрачностью и хандрой.

В конечном счете Ремус пришел к выводу, что Сириус недолюбливал Лили вовсе не из-за самой Лили. О нет, он был далек от мыслей, что тот неровно дышал к Джеймсу, просто Сохатый всегда занимал в жизни Бродяги самое важное место, с тех самых пор, как им было по одиннадцать лет. Ни одна из подружек никогда для Сириуса столько не значила, и даже отношения с Ремусом и Питером не шли ни в какое сравнение с его привязанностью к Джеймсу.

Так что пришлось пускаться в пространные объяснения — что Джеймсу-де не повредит женское общество, чтобы отвлечься от воспоминаний о бедняжке Лили, и что если Сохатый будет предоставлен сам себе, то его бездумное увлечение вполне может превратиться в вечное преклонение перед мертвой. Сириус был невысокого мнения о Шарлотте Марлоу — считал ее недалекой клушей, которая готова свести любой разговор к младенцам и пеленкам, но и ему пришлось признать, что пусть уж лучше она боготворит Джеймса, чем Джеймс — покойную Лили, причем всю оставшуюся жизнь.

В эти последние месяцы Ремус то и дело ощущал себя кем-то вроде психиатра. Возможно, ему и впрямь стоило бы задуматься об этой карьере — поступить после Хогвартса в маггловский университет и получить степень по человеческому поведению. Психиатр-оборотень... в это точно никто не поверит: во-первых, магглы уверены, что оборотней не существует, а во-вторых, даже если пациенты и заметят, что их доктор всегда чем-то занят по полнолуниям, то будут слишком озабочены собственным душевным здоровьем, чтобы справляться о чужом.

— Как дела, Лунатик?

Ремус сощурился — сквозь листву пятнами пробивался солнечный свет.

— Привет, Питер.

Тот улыбнулся и стал устраиваться рядышком, на душистой траве; Ремус приподнял "О кудесниках-перевертниках в лета давния и нынешния" и сказал таким тоном, будто книга могла его услышать:

— Это просто кошмар какой-то. Ее явно написал не человек и не для людей.

— Да, язык там ужасный, — согласился Питер. — Объяснить тебе что-нибудь?

— Я никак не могу понять тот абзац об истинном облике. Может, ты сможешь найти в нем хоть какой-нибудь смысл? "Постулированное, или же основанное на здравом смысле понимание, задействованное при трансформации, с необходимостью означает соотнесение со зверем — носителем истинного облика, представляющим собой механизм биоорганической адаптации..."

— Тут всего лишь подчеркивается, как важно найти свою анимагическую форму, — пояснил Питер. — Там дальше много всякой ерунды о том, как это сделать, но на самом деле все сводится к тому, что нужно выбрать правильное животное. Это как с именем для ребенка, по-моему. Помню, когда моя тетя была беременна, она перебрала их сотни, и в конце концов назвала девочку Антонией... я в том смысле, что она, конечно, с самого начала знала, что такое имя есть, но до этого не думала о нем для своей дочки.

Ремус внимательно слушал, кивая в нужных местах. Это здорово поднимало Питеру самооценку — в кои-то веки он мог кого-то чему-то научить, тем более по теме настолько сложной, что с ней возникли трудности даже у признанного отличника. Такое ощущение было для Питера внове — он не привык быть в чем-то лучше других... не потому, что был глуп, просто Сириусу и Джеймсу настолько легко удавалось все, за что бы они ни брались, что соревноваться с ними просто не имело смысла. Ремус и сам относительно неплохо разбирался в трансфигурации, но талантами Сохатого или Бродяги не обладал, и не хотел застрять на середине, превратившись в полуламу, полуоборотня.

Таково было решение Дамблдора: что Ремус должен стать анимагом, а его друзья будут притворяться, что учатся вместе с ним. Директор тогда сказал, что восхищен их желанием помочь своему товарищу, но в то же время и страшно разочарован, что ради этого они пренебрегли безопасностью других студентов. Так что теперь Ремус проводил полнолуния в замке, в специальной надежной комнате, и остальные трое вместе с ним — ни Джеймсу, ни Сириусу не удавалось контролировать волка в одиночку. В остальное же время на их анимагических формах лежала печать, не позволяющая им пользоваться своими способностями.

Та ночь в директорском кабинете определенно вошла в пятерку худших в Ремусовой жизни. В некотором смысле она даже оспаривала пальму первенства у двух чемпионок — той ночи, когда его укусили, и той, когда он чуть не убил Снейпа, — поскольку на сей раз все случилось по его вине. Порой Ремус и сам не знал, как ухитрился не сломаться под этим гнетом — Дамблдор держался неприступно и не скрывал разочарования... это как с любым полнолунием, наверное: просто берешь и терпишь, потому что ничего другого тебе не остается.

— В обычных обстоятельствах, — сказал директор очень серьезно и без намека на улыбку, — вас бы исключили из школы за тот риск, которому вы подвергли остальных студентов. Я надеялся, что после того прискорбного инцидента с участием мистера Снейпа вы наконец-то уяснили, какую опасность представляет оборотень — не для вас, но для других, кто не осознает, что у волка нет тех моральных запретов, которые есть у мистера Люпина. — А затем добавил то, от чего у Ремуса съежилась душа и уползла куда-то в пятки: — Или мне только казалось, что они у него есть. Сейчас я уже не настолько в этом уверен.

Джеймс и Сириус наперебой кинулись его защищать — Сириус так даже вскочил на ноги, но Ремус велел им обоим замолчать.

— Вы не знаете, каково это, — его мутило и трясло, — сходить с ума, когда становишься волком. Вы не понимали, насколько это опасно. А я понимал. Это я во всем виноват, если кого и выгонять из школы, то только меня.

— Нет, мистер Люпин, — возразил Дамблдор, — люди нередко заблуждаются, и способность признавать свои ошибки и пытаться их исправить — это лучшее свойство человеческой натуры. Тем не менее, я больше не могу полагаться на вас четверых в том, что касается этих превращений.

А затем он добавил — и казался при этом каким-то опечаленным:

— Я должен перед вами извиниться, мистер Люпин. Мне не стоило перекладывать заботу о вас на других, и в случившемся я виноват, пожалуй, даже больше, чем кто-либо еще из присутствующих. Ибо если я сам подошел к этому так легкомысленно, разве можно было ожидать, что вы в столь юном возрасте сможете в полной мере осознать, насколько эта ситуация опасна и какими проблемами чревата? Что ж, теперь нам остается только пытаться исправить эту ошибку. И повторять "лучше поздно, чем никогда", потому что думать иначе было бы просто фатально.

Насколько понял Ремус, их дело спустили на тормозах: Дамблдор попросил об услуге кого-то из старых знакомых в Министерстве. Ремус хотел отказаться от поста старосты, но директор не согласился, сказав:

— Вы приняли ответственное решение, мистер Люпин, от которого выиграли все, и в первую очередь вы сами. Но не стоит останавливаться на достигнутом.

Поэтому Ремус решил, что впредь будет поступать с Сириусом и Джеймсом по всей строгости, если они снова начнут шалить или проклинать кого-то смеха ради... но наказывать их не потребовалось — они и шутить-то на эту тему перестали. Как будто после того, что случилось за последние месяцы, жизнь заставила их всех резко повзрослеть.

Так что теперь Ремус гораздо спокойнее спал по ночам — и одновременно куда неуютнее чувствовал себя днем, наедине со своими мыслями. Забавная все же это штука — жизнь. Возможно, ему и правда стоит стать психиатром... в том, что касается людских ошибок, он и так уже крупный специалист. Неплохо было бы разобраться, как думают люди... вот только львиную долю времени они, похоже, не думают — вообще никак.

В сторону озера шли Шарлотта Марлоу и Джеймс — рассекали залитую светом траву. Шарлотта, как заметил Ремус, держала в руке свернутый трубочкой лиловый пергамент.

— Привет-привет! — просияла она, подойдя поближе к Ремусу и Питеру. — Правда, сегодня чудесный денек?

— Лунатик, Хвост — привет! Лунатик, у тебя завелся тайный поклонник, — добавил Джеймс, показывая на лиловый свиток, который Шарлотта как раз протягивала Ремусу.

Он забрал свое приглашение на еженедельную встречу, и она сказала:

— Это от профессора Дамблдора — он так мило попросил тебе его передать.

— Спасибо, — Ремус сунул жуткую книгу по анимагии под мышку и поднялся на ноги, жестом предложив свое место Шарлотте; Джеймс даже заулыбался от такой его подчеркнутой галантности. — Что ж, гильотина ждет — не смею больше задерживаться. Увидимся позже, ребята.

— Постарайся не потерять голову, — помахав ему на прощание, откликнулся Джеймс.

Анимагом директор не был, но Макгонагалл в тайну они не посвятили — это могло закончиться серьезными проблемами с законом и для нее, и для самих Мародеров. Дамблдор сказал, что его знакомые в отделе правопорядка, конечно, закрыли дело, но никто не в силах поручиться, что эта история не всплывет вновь. Так что, насколько Макгонагалл знала, Мародеры изучали анимагию впервые и с разрешения директора.

— Но это Снейп написал ту анонимку. Теперь, когда он... умер, вряд ли кто-то сможет предать это дело огласке, — возразил тогда Дамблдору Ремус. И услышал в ответ:

— Предусмотреть все не в человеческих силах, мистер Люпин. Но исходя из того немногого, что мне известно о мистере Снейпе, могу сказать, что ему это почти удалось.

Временами Ремус не верил, что Снейп действительно мертв. Обычно это случалось по ночам, когда он лежал в своей кровати, в багряной темноте за задернутым пологом, и считал овец — а мысли бесцельно блуждали, потому что теперь его больше не грызло каждодневное чувство вины. Именно тогда ему вспоминался Снейп — та внутренняя сила, которую он излучал, его сухой и ровный голос, и эта снисходительная сдержанность а-ля Макгонагалл, которая на самом деле таковой не была, — и легкость, с которой ему давалась темная магия... И тогда Ремус думал, что Снейп, конечно же, инсценировал их смерть — как свою, так и Лили, и уехал куда-нибудь подальше от Англии... в Мексику, или в Египет, или на Гавайские острова — туда, где люди, возможно, будут к нему добрее. Но днем, когда по окнам барабанил дождь, или коридоры заливали золотистые лучи солнца, все эти мысли начинали казаться лишь игрой сонного воображения, и правдой становилось то, что Снейп и Лили сбежали из Хогвартса, столкнулись в Эдинбурге с Пожирателями и погибли.

Самое странное, что теперь, как только речь заходила о Снейпе, Джеймс разом становился очень серьезным и говорил: "Я ошибался насчет него". Судя по всему, Снейпу нужно было всего-навсего умереть от рук Пожирателей, чтобы Джеймс начал считать его "в общем-то неплохим парнем" — потому что тот-де не ответил им "да", а предпочел сказать "нет" и погибнуть.

Ремусу от этого хотелось рвать на себе волосы. А карьера психиатра с каждой секундой начинала казаться все более привлекательной — да тут целое состояние сделаешь, с такими-то друзьями...

Не раз и не два он размышлял насчет той травли Снейпа — насколько ее на самом деле разжигал Сириус?.. Джеймс бы что угодно сделал, если бы думал, что старается ради Бродяги.

Впрочем, с тех пор утекло много воды. Чего уж теперь — все давно уже в прошлом.

В том лиловом свитке было написано, что Дамблдор назначил встречу в Выручай-комнате — там, где Ремус каждый месяц превращался в волка; если как следует пожелать, то это место могло стать каким угодно. Эту комнату первым открыл Питер — по правде говоря, еще несколько лет назад, но держал язык за зубами, пока его знания не пригодились. Как он потом объяснил Ремусу: "Было в ней что-то такое... словно об этом месте не стоит распространяться".

Ремус подчас не знал, что и думать о Питере.

Так что теперь раз в месяц он прохаживался перед пустой стеной и представлял себе лес, а потом заходил внутрь, и из каменной плоти замка вставали деревья, сотканные из дум и грез Ремуса и его тоски. Трава там всегда была послушной и мягкой, в воздухе пахло землей и хвоей, и весна никогда не кончалась, и распускались ночные цветы.

Такое не удавалось больше никому, даже Дамблдору, который всегда получал сад с ровными рядами яблонь. У Джеймса выходил луг — залитый солнцем, и заросший травой, и усыпанный полевыми цветами; Питер даже не пытался что-то вообразить, а Сириусу доставался только морской берег — унылая полоска земли, открытая всем ветрам. Ремус решил, что когда он просил комнату о лесе, то на самом деле представлял себе не место, а ощущение. Когда он несся с друзьями сквозь чащу, одиночество отступало... как странно: те ночи, из-за которых ему в детстве хотелось лечь и умереть, теперь придавали сил жить дальше — из-за того, что делали для него друзья.

Но так, как сейчас, было определенно лучше. Ему не следовало поддаваться искушению, подвергая при этом опасности других.

И как же точно выразился Дамблдор: приходилось повторять себе, что никогда не поздно исправить ошибку, потому что думать иначе было бы просто невыносимо... точно так же, как нельзя день за днем жить с людьми, не умея при этом прощать, смотреть вперед и отпускать свое прошлое, если в нем только горе и тьма.

Когда Ремус добрался до восьмого этажа, на месте голой стены уже успела появиться дверь из вишневого дерева, заплетенная резными виноградными лозами. Он потянул на себя ручку и вошел в тот яблоневый сад, который комната создавала для Дамблдора, где стоял такой же погожий денек, как и за стенами замка, и так же синело небо, светило солнце и пахло летом.

Дамблдор сидел на кресле, выточенном из старого пня, с сиденьем на месте спила. У ножек-корней росли васильки — такого же цвета, что и мантия директора; он плел из них венок — ребяческая забава, особенно любимая девочками. Заслышав шаги, он поднял голову и улыбнулся — при виде этой улыбки Ремус всякий раз себе повторял, что вовсе незачем испытывать из-за нее такое облегчение.

— А, мистер Люпин, — поприветствовал его Дамблдор. — Присаживайтесь — вы, как всегда, вовремя.

"Мне не хватает моральной стойкости, — подумал Ремус, — я могу поступать безответственно и эгоистично и подвергать других опасности. Но зато я никогда не опаздываю".

— Спасибо, сэр, — вместо того, чтобы сотворить для себя стул, он предпочел устроиться прямо на траве — и тут же вскочил на ноги, когда директор поднялся со своего пенька-кресла, чтобы пересесть к нему на землю.

— Нет-нет, дорогой мой мальчик, — сказал Дамблдор. — Право же, не стоит — слишком давно я не пользовался этим сиденьем, созданным для нас самой природой.

Ремус снова опустился на траву и скрестил ноги, отложив сумку в одну сторону, а книжку по анимагии — в другую.

Дамблдор продолжал улыбаться; пальцы его, будто по привычке, вплетали в венок все новые васильки.

— Как продвигаются ваши штудии?

— Сэр, я вам точно говорю: эту книгу написал какой-то садист.

Его собеседник тихонько рассмеялся.

— Тибериус Торн, если не ошибаюсь? Должен признать, он и в самом деле не из тех, кто склонен излагать свои мысли прямо.

— "Прямо"? Концентрическими кругами — это куда вернее!

Дамблдор улыбнулся, и в глазах его вспыхнули искорки.

— Но самый важный этап — это определить свою анимагическую форму, не так ли? Сомневаюсь, что Тибериус Торн может как-то этому помешать.

— Нет... но я все равно не знаю, как ее найти, — признал Ремус, выдернув пару травинок — их стебельки под пальцами казались прохладными. — Я взялся за эту книгу, потому что уже перепробовал все упражнения Джеймса и Сириуса — медитировал, листал энциклопедии... перебрал сотни и сотни картинок с животными, но не нашел ни одного изображения, чтобы посмотреть на него и сказать: "Эврика, вот оно!"

— Но, возможно, среди них нашлось такое, которое вызвало желание сказать: "Нет-нет, это не оно"? — спросил Дамблдор — взгляд его напоминал рентгеновский луч.

Ремус потупился, изучая костяшки пальцев.

— Я... я все время возвращаюсь к волку. Но эта мысль... не кажется мне правильной.

— Но кажется ли она вам неправильной? Или вам бы только хотелось, чтобы казалась?

Мощным усилием воли Ремус подавил нахлынувшее отвращение и попытался задуматься над этим всерьез.

— С одной стороны, в ней есть что-то верное, — произнес он медленно. — Но в то же время и какая-то фальшь.

— Оборотнем вас сделало проклятие, — сказал Дамблдор. — Это из-за него вас с вашим волком нельзя разделить — но так было не всегда. То, что вы оборотень, почти наверняка влияет на ваш истинный облик... по правде говоря, я готов поставить на это свою лучшую шляпу. Но проклятие вами не управляет.

— А очень на это похоже, — возразил Ремус тихо.

— Только вашим телом, раз в месяц, когда оно поглощает ваше сознание. Но можно ли назвать ваш разум разумом волка? А разум волка — вашим? На эти вопросы никто не может ответить, поскольку за все века нашего сосуществования еще никто не пытался изучать оборотней по-настоящему, с сочувствием к ним и искренним желанием понять; по правде говоря, я полагаю, что именно вы и ваши друзья подошли к этому ближе всего. И как знать, возможно, если бы вы могли управлять своим превращением и сохранять при этом собственный разум, то познакомились бы с той стороной себя, которая для вас так же непознаваема, как темная сторона луны. По крайней мере, — и Дамблдор слегка улыбнулся, — как непознаваема темная сторона луны для той части человечества, которая никогда не покидала пределов Земли. Насколько я понял, магглам это удалось. Разве это не поразительно? При всей вере волшебников в наше превосходство над теми нашими собратьями, у кого нет палочек, никто из нас никогда не ступал на поверхность Луны.

Ремус невольно задумался — что будет, если он улетит на Луну? Застрянет ли он там в волчьем облике навеки? Или Луна окажется тем единственным местом, где ему никогда больше не придется превращаться?

— У магглов есть наука, — сказал Ремус. — Это их вариант магии.

Дамблдор медленно кивнул, явно взвешивая эти слова.

— Да, мистер Люпин, — промолвил он. — Насколько мне известно, ваша мать занимается какой-то ее разновидностью?

— Она врач. Изучает рак — это такая неизлечимая маггловская болезнь. Пока что неизлечимая, — и какая же ирония, что он, ее сын, заразился магической болезнью, для которой тоже нет лечения.

— А ваш отец?

— Ну, он волшебник, но занимается искусством. В основном скульптуры и всякое такое. Но получается у него фигово, — признался Ремус.

Дамблдор улыбнулся.

— Значит, ваша мать — маггла и ученый, а отец — волшебник и творческая личность. А сами вы оборотень, и один раз в месяц, а временами даже дважды, превращаетесь из тихого молодого человека в магическое существо. Похоже, в вашей жизни много аспектов, которые не так-то легко между собой примирить.

— Не знаю, сэр, — сказал Ремус. — По крайней мере, с магией и наукой все довольно просто.

— Да? — переспросил Дамблдор таким тоном, словно действительно интересовался ответом.

— Ну... магия и наука обе реальны. Как с луной, наверное, у которой две стороны. Пока ты не замечаешь одну из них, то картинка у тебя перед глазами... неполна, что ли? — Ремус был почти уверен, что опять несет чушь.

Но Дамблдор продолжал все так же мягко улыбаться. А потом выкинул одну из своих типичных дамблдоровских штучек — Тибериус Торн, похоже, был не единственным, за чьим ходом мысли невозможно уследить.

— Кто вылечил ваши глаза, мистер Люпин? Тогда, в январе, когда вы ослепли из-за проклятия мистера Мальсибера?

Ремус моргнул.

— Это... это был Снейп, сэр. Но мне казалось, что вам и так уже все известно?..

— Такое объяснение казалось единственно правдоподобным. Но должен признать, что я никак не мог понять, зачем ему это могло бы потребоваться. По правде говоря, мне казалось, что мистера Снейпа сложно заподозрить в бескорыстной помощи кому бы то ни было, и уж тем более — извините, мистер Люпин, — одному из его недругов.

— Я бы тоже его в этом не заподозрил, — честно сознался Ремус. — Он ведь тут же накатал ту анонимку в отдел магического правопорядка, но... такое ощущение, что мои вылеченные глаза шли для него... как-то отдельно, что ли? Словно он мог быть злым и добрым одновременно.

Дамблдор кивнул и сказал:

— Две стороны, но одна картина. Я не ошибался, мистер Люпин, когда говорил, что ваша точка зрения на мир уникальна. Вы пытаетесь понять там, где другие не видят в этом нужды, и задаете вопросы, тогда как другие убеждены, что уже знают ответ. В том случае, если не заглушаете свой внутренний голос. Но вы, как мне кажется, так давно перестали себе доверять, что не подходили к себе с теми же мерками. Полагаю, именно это и привело вас к тем ошибкам, которые вы совершили прошлой зимой.

Чувство вины подступило к горлу — не комом даже, а целым булыжником. Ремус кивнул. В глазах Дамблдора читалось странное сочувствие.

— Никто не знает, как далеко заходит власть волка, мистер Люпин. Если вы отважитесь это выяснить, если найдете на это душевные силы, то, возможно, станете первым, кому это удастся. Вы позволили друзьям себя направлять, и само по себе это решение не было неверным; но все мы время от времени должны становиться друг для друга поводырями — иначе мы все пропадем.

А потом на его лицо вернулась улыбка, все такая же светлая и доброжелательная.

— Как пропадет впустую ваше время, если я окончательно заболтаюсь. Что будет особенно обидно в такой чудный денек, как этот. Что ж, я вас больше не задерживаю, можете им наслаждаться; право же, он того стоит.

— Спасибо, сэр, — сказал Ремус и, собрав свои вещи, поднялся на ноги, но у порога задержался и обернулся — Дамблдор неторопливо шагал мимо высаженных в ряд яблонь, и взгляд его был устремлен к небу.

"Ну ее к черту, эту книгу", — подумал Ремус, когда за ним захлопнулась дверь Выручай-комнаты. Ему хотелось найти Сириуса, а потом вернуться к Джеймсу и Питеру — и Шарлотте Марлоу, если она еще с ними. Хватит корпеть над учеными трудами; возможно, решение придет к нему само... например, сегодня вечером, когда он будет лежать в кровати и считать овец. А может, оно как-то связано с тем сном, в котором он мчался по заснеженным горам и видел над собой звезды, такие большие и яркие, что казалось — по ним можно вскарабкаться в небо и упросить луну наконец-то его отпустить.

Он бросил книгу на письменный стол, и тут в окно постучали — той резкой дробью, какую обычно выбивает о стекло совиный клюв. Ремус обернулся, но это оказался голубь, а не сова, какая-то порода с дымчато-серыми перышками и белой грудкой.

Заинтригованный, он впустил птицу внутрь. Что это, записка Джеймсу от Шарлотты? Но голубь уселся на кровать Ремуса и сразу же свалился от усталости.

Взяв птицу в ладони, — так бережно, как только мог, — он дал ей попить из мисочки Джеймсовой совы, а потом усадил на пустой насест Максимуса и вернулся к письму. Интересно, кто бы мог его написать... да еще и отправить с голубем, который так долго летел, чтобы доставить послание адресату, что рухнул в обморок от переутомления.

Идеально ровный квадрат был запечатан ярко-зеленым воском, и как только Ремус дотронулся до бумаги, — это оказался не пергамент, а обычная почтовая бумага, какая продается в магазинах, — она просияла, и во все стороны от нее разошлись золотые лучи; восковая печать замерцала, засветилась изумрудным, а потом сломалась пополам. Сгорая от любопытства, Ремус открыл конверт и извлек из него три листа — тоже обычных, маггловских, — исписанных сверху донизу очень и очень знакомым почерком, с петельками в букве "g", которые смахивали на розовые бутончики.

"Лили?" — подумал Ремус — так же ошалело, как если бы случайно заметил ее в толпе; перелистнул до последней страницы и увидел на месте подписи: "С любовью, угадай кто".

Он бы с легкостью поверил, что это и впрямь она — вот только сейчас стоял день, и сквозь окна с ромбовидными переплетами лился яркий солнечный свет, и поэтому Ремус вернулся назад, бережно перелистывая письмо к первой странице, и руки его дрожали.

Дорогой Ремус!

Это письмо зачаровано так, чтобы открыться только в твоих руках, так что если ты его сейчас читаешь, то ты — это и впрямь ты. Если же до него дотронется кто-то еще, — до или после того, как ты его распечатаешь, — то оно самоуничтожится, так что лучше не давай Сириусу или Джеймсу за него хвататься, пока не дочитаешь до конца, потому что мне столько всего надо тебе рассказать.

Прежде всего: я не умерла, и мне ужасно жаль, что ты должен был в это поверить. Я всегда считала, что мы друзья, и прекрасно понимаю: если бы я думала, что ты умер, и горевала по тебе, а потом обнаружила, что все это обман, то я бы точно расстроилась. Ужасно обрадовалась бы, но вместе с тем и расстроилась, что мне ни за что ни про что причинили столько боли. Так что знай: я сделала это не ради шутки, так было нужно, чтобы обеспечить мою безопасность... думаю, что и вашу тоже, потому что я не та, кем вы все меня считали.

Когда ты дочитаешь это предложение, то скорее всего решишь, что я сошла с ума... но я все равно сейчас это напишу: на самом деле я из будущего.

Ладно-ладно, это действительно смахивает на бред. Мне такое и писать-то неловко... подумать только, а ведь я хотела обо всем тебе рассказать — еще тогда, в январе, когда все это случилось. Идея показалась мне здравой, но потом я осознала, что этого делать не стоит, и решила повременить с откровениями.

В общем, вот что со мной произошло: 2 мая 1998 года между нашими сторонами состоялась финальная битва, и по целому ряду причин Волдеморт меня убил. Я думала, что очнусь в Чистилище или реинкарнируюсь в какого-нибудь буйвола, но вместо этого проснулась в мамином доме, в своей старой спальне, и, судя по календарю, скоро должно было наступить Рождество 1976 года. Я понятия не имела, что вообще происходит. Я помнила свою смерть: Авада Кедавра — и зеленый свет. Он так и стоял у меня перед глазами — и до сих пор иногда еще снится. В кошмарах.

Я все это тебе рассказываю, потому что считаю, что ты лучше всех умеешь хранить тайны. Поскольку я из 1998 года, то могу признаться: я знаю, что ты оборотень. Как и много всего другого, в том числе о войне и о Волдеморте, что может стать просто опасным, если об этом узнает не тот человек. О том, как мы победили в первый раз...

* * *

31 июля 1979 года

Сегодня был день рождения Гарри.

По крайней мере, для Лили. Здесь и сейчас Гарри не существовало, да и в любом случае, даже если бы он тут и родился, то только через год. Но жизнь нельзя повторить во всех ее мельчайших подробностях: ни сам миг зачатия, ни то, как события развивались потом. На самом деле, будущее стало другим уже в тот момент, когда Лили проснулась в доме родителей с памятью о зеленом свете Авады; да, осознание этого пришло к ней не сразу, но правда всегда оставалась неподалеку, дожидаясь, пока ее смогут увидеть.

В целом Лили эта перемена нравилась. Впрочем, такое простое слово, как "нравилось", всех ее чувств не передавало; это больше походило на запредельную радость, неяркую, но всеобъемлющую, которая пронизывала весь мир, как солнечные лучи. Когда она стала матерью, то чувствовала то же самое: как если бы вся ее жизнь до этого была окрашена только разными оттенками серого — точно в предутренних сумерках, и нужно было ждать, когда взойдет солнце и зальет все яркими красками. Лили пришлось бороться за этот рассвет — снова и снова, много дольше, чем она предполагала; но она не сдавалась и продолжала идти вперед, даже когда расстояние казалось непреодолимым, и всякий раз, как ей удавалось разрешить одну трудность, перед ней во весь рост тут же вставала следующая.

Похоже, она так до конца и не избавится от привычки недооценивать Северуса: как бы хорошо она его ни узнавала, в нем всегда открывалась какая-то новая глубина. В некотором смысле именно за эту черту она его и любила.

Но ей по-прежнему недоставало Гарри. И это, похоже, никогда не изменится, как если бы ее мысли были луной, а сердце — океаном, и тоска наводняла его, как прилив и отлив: то нахлынет, то спадет.

Солнце сегодня стояло высоко и светило ярко; листья за кухонным окном щекотали стекло и раму. Лили задумалась, где сейчас Северус. В саду, вероятней всего; по его словам, большую часть предыдущих тридцати восьми лет он сиднем просидел в темных комнатах, и сейчас — опять-таки по его словам — наверстывал упущенное семимильными шагами. Они поселились на этом острове пару весен назад, и с тех пор его не могли удержать в четырех стенах даже затяжные зимние ливни; летом же ей и вовсе приходилось выходить на улицу всякий раз, как хотелось его увидеть.

Она распахнула заднюю дверь, окунувшись из домашней прохлады в уличный зной и буйство красок. Ветер принес с собой запах моря; воздух здесь был сухим, а солнечные лучи — такими плотными, что их так и тянуло потрогать. Удивительно, но чем дальше на юг забираешься, тем сильнее меняется солнечный свет; здесь, на Кикладах, даже жара казалась будто бы жарче.

Сад был огромен. Северус трудился над ним без устали, как сорвавшийся с цепи демон, и чуть больше чем за два года вырастил такое великолепие, которое наверняка вошло бы в анналы гербологии — номером третьим, сразу после Эдема и садов Семирамиды. Конечно, без магии тут не обошлось, но какими заклинаниями он пользовался, Лили уже сказать не могла — это было выше ее понимания. Сад вставал из засушливой земли, тянулся к небу, лаская глаз дивными красками; на их участке мыса были собраны едва ли не все растения, какие только можно посадить в таком климате: от морозника и гелиотропов до крокусов и маков; а еще там росли яблони, груши, финиковые пальмы, гранаты, виноградные лозы и оливы. Несмотря на все школьные занятия по гербологии, Лили никогда раньше не понимала, что садоводство, даже магическое, — это наука. Требующая труда — утомительного, кропотливого и подходящего Северусу, как никакой другой.

Их соседи по острову именовали его "фармакис", и при этом добродушно улыбались. Северус сказал, что по-гречески это значит "колдун". Вряд ли они и в самом деле о чем-то догадывались, но Лили все равно находила это забавным.

Большинство людей ходят по саду медленно, нога за ногу. Но только не Северус — он передвигался по нему стремительными бросками, как хищник. Сейчас он возился со своим виноградником, но едва только заслышал поступь Лили и шорох земли под ее босыми ногами, как сразу же поднял голову, утер пот, размазав по лбу длинную полосу грязи, и зашагал в ее сторону, обходя стороной клумбу с нарциссами.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил он.

— Нет-нет, все в порядке, — заверила его Лили. — Просто... захотелось выйти.

Иногда ей казалось, что легилименция — не столько щуп, сколько магнит, и не столько погружается в твои мысли, сколько вбирает их в себя. По крайней мере, с ней происходило именно так: все ее радости и тревоги словно втягивались в глубину его глаз — таких же темных, как ночное море, или же небо в прорехах между звездами.

— Ты видела газету, — сказал Северус.

Она кивнула, едва заметно — потому что боялась, что если позволит себе что-то еще, то точно не удержится, начнет прыгать и вопить от радости, и тогда споткнется обо что-нибудь и грохнется на землю.

— Между прочим, ты мог бы меня и разбудить. "Темный Лорд повержен!" — такая передовица поважнее любого сна будет.

— Тебе надо отдыхать, — строго возразил он — и тем самым снова провернул этот свой фокус, ухитрившись одновременно и опустить ее ниже плинтуса, и выказать о ней заботу.

— Ты мнителен до чертиков, — сказала она. — Что только придает тебе шарма.

— А ты до чертиков беспечна. Могла хотя бы сесть, а не стоять.

Лили пропустила его вперед — он пошел первым, отводя для нее с дороги ветви растений, — и зашагала следом. В конце концов они оба оказались под сенью деревьев, где было прохладнее и остро пахло кипарисом; Северус повесил там деревянные качели-скамейку, откуда открывался вид на неровный склон, за которым вдали начиналась морская гладь.

Дерево заскрипело под ее весом; Лили присела, осторожно приноравливаясь к новому центру тяжести — который словно менялся с каждым днем, и она автоматически к нему приспосабливалась, но все-таки была вынуждена постоянно его учитывать.

— Садись, — она похлопала по скамейке рядом с собой. Северус послушался, но расслабленности в его позе не ощущалось... с другой стороны, он почти никогда не расслаблялся. Ей раньше казалось, что он постоянно чего-то ждет — атаки, наверное, и она даже подозревала, что это так навсегда и останется, — но за последние два с лишним года обнаружила, что Северус просто живет с куда большей интенсивностью, чем другие люди. Покой — это точно не для него; скорее всего, его угомонила бы разве что могила, да и то не наверняка. И как же легко было поверить, что он никогда не умрет по-настоящему, и что бы и где бы его ни ждало — он и там продолжит свой путь, излучая все ту же неуемную, кипучую энергию.

На водной глади вдали сверкало солнце — от этого блеска у Лили в глазах замелькали белые "мушки".

— Как думаешь, с ним и правда покончено? — тихо спросила она.

— Если они нигде не напортачили, — ответил Северус и вздохнул, надавив пальцем на точку между бровями. Лили поймала его за запястье и заставила отвести руку в сторону, а потом поцеловала — прямо в эту нахмуренную морщинку.

Он погладил ее по щеке большим пальцем и тоже поцеловал — в губы.

Они посидели немного в тишине — той, что начинается, когда людские голоса смолкают, и мир начинает говорить своим собственным голосом: через тонкое курлыканье голубя на гранатовом дереве; через ветер, что шуршит в сосновых иглах, в виноградных листьях, в ветвях кустов и древесных кронах, а потом улетает от каменистой земли, чтобы носиться над морем.

— Достойный подарок на день рождения твоему сыну, — сказал Северус.

Лили напряглась — она ничего не могла с собой поделать.

— Хотя я и отдаю себе отчет, что само событие произошло несколько дней назад, — продолжал он, — но передовица была опубликована тридцать первого.

Лили подняла на него глаза. Северус смотрел не на нее, а вдаль, на воду, и даже тут, в тени, щурился от невыносимого блеска.

— В прошлом году ты не захотела разговаривать на эту тему, — добавил он. — Следует ли мне предположить, что с тех пор ничего не изменилось?

— Да тут собственно и говорить-то не о чем. — В листве прошелестел ветер, коснулся волос, уронив крашеные пряди прямо ей на глаза. — Для меня очень важно, что ты знаешь.

Он не ответил. Лили накрыла его ладонь своей, а затем заставила приложить руку к своему округлившемуся животу. Ребенок толкнулся навстречу, и она улыбнулась.

— Ты же знаешь — я не пытаюсь так его заменить.

Северус наконец-то повернулся к ней — взгляд его был... оценивающим.

— Если ты ищешь ему замену... — начал было он, но замолчал, не договорив.

Она положила вторую руку поверх его — их ладони теперь покоились на ее животе, внутри которого рос ребенок. Другой, не Гарри. Ребенок, который будет совсем не похож на ее первенца, и вырастет в любви и счастье, и проживет такую долгую и радостную жизнь, какую она только сможет ему дать. Он родится уже через каких-то несколько недель — в мире, избавленном от Волдеморта.

Ей было трудно уехать и оставить эту войну позади — одно из самых сложных решений, какие Лили в своей жизни приняла... хотя остаться было бы еще тяжелее. Но угроза для Северуса решила все; если и Волдеморт, и Орден видели в нем врага, то выхода не оставалось. Однажды она уже согласилась спрятаться, чтобы спасти свою семью; теперь она пошла на это ради Северуса. Но твердо решила, что на сей раз не станет сидеть и ждать, пока Темный Лорд объявится на пороге и отберет все, что ей дорого; нет, на этот раз у нее все получится — с ним покончат, и их всех будет ждать нормальная жизнь в мире без Волдеморта.

Месяц за месяцем Лили записывала все, что услышала о будущем от Северуса — и от каждого слова в ней снова пробуждалось горе, как если бы она уложила его на ночь спать, но утром оно снова зашевелилось. Что только укрепило ее решимость: на этот раз все должно измениться — для всех. Но помочь им она могла только знаниями Сева — изложив их так, как если бы все это произошло с ней самой, потому что он убедил ее, что Ремус охотнее поверит ей, чем ему. А потом настало сегодняшнее утро, и она развернула очередной номер "Пророка" и увидела в нем заголовок, о котором всегда мечтала, а под ним был снимок Ордена — Дамблдор в центре, а вокруг него знакомые лица, люди, которые навсегда останутся в ее сердце, живые, смеющиеся, и их приветствовала радостная толпа... Лили ощутила сразу и горе, и радость — от одного взгляда на эту колдографию они потекли сквозь нее, как сверкающий ручеек.

В душе она молилась о том, чтобы их победа оказалась такой же истинной и долговечной, как ее.

Их пальцы сплелись — ее и Сева. Она помнила, какие маленькие были у Гарри кулачки, когда он хватал ее за палец. Сейчас у ее нерожденного малыша на ручках уже есть папиллярные линии.

Сердце сжалось от любви и щемящей нежности, и Лили сказала:

— Вот оно — то, что мне нужно.

— Уж не знаю, что у нас родится, — заметил Северус, — но хорошо бы не фанат квиддича.

Она улыбнулась — так широко, что заныли щеки. С упреком возразила:

— И никакое не "что", а "кто", — и высвободила руку, чтобы для пущей назидательности ткнуть его в плечо; правда, ее палец, должно быть, пострадал от этого куда больше, чем Северус, у которого выше локтей были сплошные жесткие мускулы.

Он ткнул ее пальцем в бедро — куда более мягкое и пышное.

— А "никакое", конечно же, звучит намного лучше.

— Привыкай говорить "он". Или "она", — добавила Лили.

— К какому варианту бы мы ни пришли, с вероятностью пятьдесят процентов ошибемся. А вдруг за следующие шесть недель мы привыкнем говорить "он", а это окажется девочка? Или наоборот — "она", а это будет мальчик? Как-то неловко получится.

— Не глупи. Как только ребенок родится, нам будет без разницы.

Не то чтобы она знала наверняка... они с Джеймсом с самого начала говорили "он", и в итоге у них родился мальчик. Но она знала, что Северус хочет девочку... почему — он так толком и не объяснил, сказал только: "Ты подашь куда лучший пример дочери, чем я сыну", — и больше ничего из него вытянуть не удалось.

Лили частенько задумывалась, не боится ли Северус, что она будет видеть в их мальчике отражение своего первенца — и, честно говоря, сама не была уверена, что справится с таким искушением. Когда соседи спрашивали, кого они хотят больше — сына или дочку, она всегда отвечала, что будет счастлива в любом случае, но втайне тоже хотела дочку.

— Мальчик оно или девочка, — сказал он, — главное, чтобы не унаследовало мой треклятый нос.

— А мне он нравится, — в ответ Северус только громко фыркнул, и она обняла его за шею и чмокнула в этот самый нос. От его кожи пахло потом, землей, травой и ветром; Лили поцеловала его в губы, и он ответил на поцелуй. Волосы его были мягкими — падали на щеки шелковистыми прядками, а прижавшееся к ней тело — жестким... плечи, талия, бедра — сплошные резкие линии.

— Странное ощущение, — Северус провел ладонями по ее бокам.

— Что именно?

— Все эти пинки.

Они сидели, развернувшись вполоборота, лицом друг к другу. В этой позе их ноги соприкасались, а выпирающий живот Лили тесно прижимался к его бедру.

Она улыбнулась:

— А мне, по-твоему, каково? Особенно хорошо я их чувствую, когда пытаюсь уснуть.

— По-моему, этот ребенок тренируется на водного акробата.

— Что явно лучше, чем игрок в квиддич, — рассмеялась она.

А потом ухватилась за цепь, оперлась на руку Северуса и кое-как слезла с качелей.

— Пошли, погуляем.

— Это в честь праздника? — уточнил он, не отнимая у нее руки.

— Вряд ли меня хватит на что-то большее — в моем-то положении.

— И кстати о нем: далеко мы не пойдем.

Сначала они вернулись к дому — из-за заведенного Северусом распорядка; он вечно норовил опутать их жилье сетью защитных чар, "просто так, на всякий случай". Тогда, в Шотландии, они инсценировали свою смерть и бесследно затерялись в маггловском мире; она даже покрасила волосы в темно-каштановый цвет, а Северус, как выяснилось, на диво легко загорал. Они изменились почти до неузнаваемости, но как только Лили начинала его в этом уверять, он отвечал ей таким взглядом, что она сразу же умолкала.

"Цена ошибки слишком велика", — при этом обычно говорил он, и обсуждение само по себе сходило на нет.

Он заглянул в дом, чтобы призвать с кухонной стойки термос с водой, а заодно и шляпу и солнечные очки для Лили. Загореть у нее никак не получалось — лицо только покрывалось веснушками, а от постоянного яркого света ей делалось дурно. Так что как бы она ни любила солнце, но тень для нее была полезней. Деревьев на острове росло мало — пришлось привыкать к солнечным очкам и широкополым шляпам; дополнительным плюсом стало то, что в таком виде ее никто бы не узнал.

— Если у тебя закружится голова, — сказал Северус, — немедленно скажи мне.

Улыбнувшись, она водрузила на нос очки.

— Мне порой кажется, что ты бы куда больше радовался, если бы я день-деньской валялась на диване и ныла, как плохо я себя чувствую.

— Ну, седых волос у меня бы точно убавилось.

— У тебя их и так нет.

Они взобрались на холм и двинулись по его гребню дальше, к невысоким береговым скалам; шаги их поднимали в воздух сухую летнюю пыль. Лили то хваталась за поясницу, то клала ладонь на живот, то тянулась к Северусу — держалась то за его плечо, то за руку, за что было удобнее. Иногда она даже подозревала, что то самое проклятие все еще как-то на нее действует — настолько она порой нуждалась в таких вот прикосновениях.

Они дошли до берега — до того места, где начинался склон, и скалы уходили вниз, к воде.

— Нам сюда, — Северус повернулся к ней лицом, чтобы его голос не заглушал ветер, и вытянул руку; Лили тут же в нее вцепилась, и они пошли налево, туда, где в земле, как казалось издалека, виднелся какой-то провал.

Северус подвел ее к самому краю, и она заглянула вниз. Как выяснилось, море выдолбило в камне что-то вроде грота — круглая выемка уходила к подножию скал, почти не меняясь в диаметре. Лили слышала шум воды в протоке; так гудит океан, когда прикладываешь ухо к раковине.

— Странно выглядит, — заметила Лили.

— Это колодец желаний.

— Не очень-то похоже на колодец.

— Фигурально выражаясь, — сказал он. — И разве не я тут главный зануда?

Она пихнула его локтем:

— И откуда ты все это знаешь, главный ты умник?

— Слышал от Мифии. Видимо, где-то здесь есть спуск, но вряд ли это целесообразно с учетом... этого, — он указал на ее живот — ребенок сонно лягнулся внутри.

— Не знала, что практически у нас во дворе есть колодец желаний.

Она снова глянула вниз — и улыбнулась, когда Северус крепко-накрепко стиснул ее ладонь. На дне сверкала вода, и солнце играло на пене.

— Ты загадал желание?

— Может, да, — сказал он. — А может, и нет.

— И когда ты о нем узнал?

— В точности не припомню, — отвечал он с деланой небрежностью, но Лили-то знала, что Северус никогда и ни о чем не забывает. Разве что под Обливиэйтом, но как они выяснили, он и в этом случае мог найти обходной путь. Мифия рассказала ему про этот колодец — или нет, скорее, он нашел его сам и спросил у нее, а потом держал язык за зубами — до теперешнего момента.

Северус был слишком умен, чтобы полагаться на волю случая — особенно когда мог этого избежать. Он не просто так молчал о том, что по соседству с ними есть таинственный колодец желаний; нарочно откладывал рассказ до этой годовщины — дня рождения сына, которого она никогда больше не увидит.

— Какое желание мне загадать? — спросила Лили, глядя на него сквозь темные стекла очков.

Их глаза встретились; волна его эмоций слегка коснулась сознания, как прилив, подступила ближе — обозначила свое присутствие, не давя, но давая себя почувствовать. Когда он так делал, у Лили просто сердце щемило от нежности.

— Какое захочешь, я полагаю. Сомневаюсь, что тут есть какие-то особые правила.

По-прежнему цепляясь за Северуса, она еще раз заглянула в колодец. Свободной рукой снова потянулась к их ребенку, и тот пихнулся в ответ.

Она не знала, как это понимать, но, несмотря на изменившееся будущее, помнила Гарри так же отчетливо, как если бы только этим утром прижимала его к груди. И Северус его не забыл, можно было даже не спрашивать. Если теперь все стало другим, разве не должны были измениться и их воспоминания? Или хотя бы перемешаться с новыми? Но нет — прошлое оставалось все тем же и ничуть не померкло, а впереди ждала все та же расплывчатая неизвестность — будто в темноте, когда свет был погашен, и Лили лежала в их с Северусом кровати и вслушивалась в его дыхание.

Она зажмурилась, целиком отдаваясь соленому запаху моря, мягко-шершавым касаниям ветра и теплу солнечных лучей. И тут же нахлынули радость и тоска, заструились сквозь нее могучим океанским течением; воображение дорисовало, как слабо мерцает на солнце вода и пенится на дне колодца прибой. И она подумала: "Где бы ни был сейчас мой Гарри и что бы с ним ни случилось — надеюсь, он сможет быть счастлив".

И мир застыл в неподвижности — будто сама ткань бытия замерла на валу этого единственного мгновения; в ушах стояла тишина, дыхание перехватило — а потом все снова пришло в движение, как если бы было только плодом ее воображения.

Лили заморгала — Северус стиснул ее руку до боли; уже почти улыбаясь, повернулась к нему, сдвинула очки на кончик носа — и сощурилась от яркого света.

— Все, — сказала она. — Желание загадано.

— Готов поспорить, что это было очередное гриффиндорство.

— Не знаю, не знаю. Как по мне, так слизеринство тоже иногда ничего.

Они возвращались назад длинной дорогой — той, что шла мимо подножия холма, а не той, что на него взбиралась. Как и всегда, Лили залюбовалась их коттеджем: скромным невысоким строением белого цвета — на солнце оно казалось ослепительно-ярким, а вокруг был сад, который простирался далеко во все стороны. Обычно она останавливалась у калитки, вдыхала запах хвои, земли и цветов и думала: "Ну вот я и дома".

— Я проголодалась, — провозгласила она.

— Тоже мне новость. Еще чуть-чуть — и ты пойдешь в набег на мои оливковые деревья.

— Сердцу не прикажешь — оно хочет того, чего хочет. Сейчас, кстати, оно хочет передохнуть.

Они приостановились. Лили прижалась к Северусу — ее поясница (и не только она) безжалостно ныла, — а потом обняла его за талию и склонила голову к нему на грудь. Его рука легла ей на плечо.

— Я тебя люблю, — заявила она и, улыбаясь, стала ждать его ответ.

— Это ты так утверждаешь, — сказал он — и Лили беззвучно шевельнула губами, повторяя каждое слово вместе с ним.

— А ты меня любишь? — как всегда, спросила она.

— Не говори глупостей, — ответил он, тоже как всегда, и ее лба коснулось его теплое дыхание.

Он никогда этого не говорил, но слова тут были и не нужны — точно так же, как ей не нужно было просить о счастье для себя тогда, стоя на краю колодца.

Зачем загадывать то, что сбылось?

КОНЕЦ

Страница произведения: http://www.fanfics.me/fic63169

Напишите комментарий о прочитанном - порадуйте автора!

А если произведение очень понравилось, напишите к нему рекомендацию.

Content

laventadorn
Вернись и полюби меня (Come Once Again and Love Me)

Аннотация

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

КОНЕЦ