Оксана Аболина

ЛЮБОВЬ-МОРКОВЬ

Морковкина любила Волкова. А Волков Морковкину не любил. Мало того, он никогда не слышал о ней, хотя смутно подозревал о существовании тайной возлюбленной. Морковкина училась в девятом классе гимназии с биохимическим уклоном, а Волков был восходящей звездой телевидения — исполнителем главной роли сериала «Ментагон». Откуда ему было о ней знать?

Любовь кипела в Морковкиной на маленьком огне всю зиму, тихо побулькивая и выплёскивая мутную пену в тетрадки для сочинений, а в марте, как выглянуло из-за туч солнышко, огонь под котелком Морковкиной любви усилился, и девушке стоило больших усилий удержать её в себе, чтобы, не дай Бог, не перелилась через край. В апреле дело приняло совсем худой оборот. Морковкина забросила учёбу, начала грубить родителям, злобно облаяла во дворе болонку тёти Моти, доведя её до инфаркта (болонку, а не тётю Мотю), а также поколотила соседа-третьеклашку Стёпу за то, что ходил за ней следом, показывал язык и противным голосом дразнился: «Любовь-морковь».

В мае у Морковкиной с головы слетела крыша, и через освободившееся отверстие к ней под черепную коробку набежали в огромном количестве тараканы, которых давно никто не видел в радиусе трёхсот километров. Перед сном Морковкина их тщательно пересчитывала, но каждый раз сбивалась со счёта и засыпала. А когда просыпалась, то не вспоминала о тараканах. Также она не вспоминала ни об оставленном на столе матерью завтраке, ни об опостылевшей гимназии, ни об обиженной тёте Моте, настраивающей против Морковкиной всю округу, ни о сердитом отце Стёпы, пригрозившем ей показать сидорову козу, как только представится удобный случай. Нет, она помнила только о Волкове. И все совершаемые с момента открытия глаз до глубокого вечера поступки она производила на полном автомате, почти без запинки и сбоев.

Поднявшись с постели и не прибрав её, лишь машинально подоткнув одеяло, Морковкина заглядывала в ванную для того, чтобы поспешно ополоснуть лицо и прихватить материнскую косметичку. Потом она целый час ехала в трамвае в другой район города — туда, где жил Волков, по дороге успевала накраситься, пересчитать оставленные матерью деньги, погадать на воронах и номерах проезжающих мимо машин «любит-не любит», «встретит-не встретит», «узнает-не узнает», «заговорит-не заговорит», а главное, кончится ли всё это тем самым, главным… о чём в гимназии рассказывали с первого класса, что это нормально, естественно и даже замечательно, чем давным-давно занимались все девочки в классе, а Морковкина, хоть и училась на биолога, и фильмы взрослые давно смотрела, а всё не очень представляла, как это будет с ней самой…

Сойдя с трамвая, Морковкина подходила к цветочному ларьку, долго выбирала самую белую и самую пушистую гвоздику, а затем неторопливо направлялась к дому Волкова, который находился всего в трёх кварталах от остановки. Каждый раз девушка старалась пройти другим маршрутом. У неё всегда был с собой баллончик с краской, и Морковкина на каждом доме рисовала стрелку по направлению своего движения. И все здания в округе были помечены этими фирменными значками Купидона, и все они вели к одному и тому же месту — к дому Волкова. Когда Морковкина рисовала стрелки, тараканы в её голове бегали особенно быстро. Она пыталась представить себе, что думает Волков, когда смотрит на результат её векторного творчества. Догадывается ли он, что стрелки ведут именно к нему? А может быть, он их вовсе не замечает? Для пущей убедительности Морковкина нарисовала по три стрелки с обеих сторон подворотни, которая вела к подъезду Волкова.

С левой стороны подворотни располагалась аптека, а с правой — продуктовый магазин. Одно время Морковкина подолгу безуспешно дежурила в этом магазине, надеясь застать там своего любимого. Кассирши кидали на неё косые взгляды, а охранник пристально следил за каждым её движением. Но, видимо, Волков покупал продукты где-то в другом месте, а может, и вовсе обедал не дома, а в каком-нибудь ресторане — всё-таки он не обычный человек, а звезда сериала «Ментагон»! Перед тем, как покинуть магазин, Морковкина покупала два батончика сникерса, клала их в карман и шла к подъезду Волкова, стена рядом с которым вся была испещрена стрелками.

Морковкина ухитрилась оставить свой уникальный автограф не только по бокам двери, но и сверху, над ней, и на асфальте, перед входом, но всё-таки она сомневалась, что Волков замечает столь явные и трогательные выражения её великой любви. Поэтому на всякий случай она изрисовала стрелками и все стены на лестнице до третьего этажа, где жил любимый. И только его собственную дверь она оставила в покое. Рука с краской не подымалась на святыню. Лишь с тихим трепетом Морковкина осмеливалась дотронуться до ручки двери, и её тут же передёргивало словно электрическим током. Тихо млея, она представляла, как совсем недавно за эту же ручку держался Волков…

Поджидать Волкова на лестнице Морковкина не пыталась. Один раз попробовала и столько страха натерпелась — просто жуть, и тараканы так бешено в тот день разогнались, и сердчишко ни с того, ни с сего разболелось… В общем, она не рисковала повторить столь опасный эксперимент. Единственное, что она себе позволяла — это совершить короткий, но ёмкий ежедневный ритуал: пропихивала в щель почтового ящика Волкова один из купленных в магазине сникерсов и прицепляла гвоздику к звонку в его квартиру. После этого, с чувством исполненного долга Морковкина отправлялась в дальний угол двора, чтобы в течение пары часов последить за дверью подъезда. Несколько раз она видела входящего и выходящего из дома Волкова. Тогда она вытаскивала из кармана второй сникерс и съедала его, представляя, что Волков в то же самое время ест вместе с ней.

Если Волков не появлялся в течение трёх часов, Морковкина очень расстраивалась, но не оставалась ждать дальше, а отправлялась домой, спеша изо всех сил, так как боялась опоздать к просмотру сериала «Ментагон».

В тот трагический день, 18 мая, любовь в Морковкиной бурлила особенно страстно, выплёскиваясь из неё, как в сказке братьев Гримм «Горшок каши». Тараканы носились под черепом, как элементарные частицы в адроном коллайдере. Именно в этот день Морковкина почувствовала, что пришла, пришла её пора — именно сегодня она решится не просто дождаться Волкова, а признается ему в своей величайшей в истории человечества любви, потому что вынести эту любовь в одиночку она больше не в силах.

Вместо белой гвоздики Морковкина купила букет роз, со стрелками и сникерсами вовсе не стала заморачиваться, а решительным шагом направилась к дому Волкова. Поднявшись по лестнице, она остановилась у двери любимого, погладила ручку, дотронулась, не нажимая, до звонка, постояла несколько минут и, почувствовав слабость в коленках и нарастающую неуверенность в районе солнечного сплетения, сглотнула слюну, зажмурила глаза и всё-таки позвонила в состоянии омертвелости и крайнего ужаса, изо всех сил надеясь, что Волкова нет дома.

Но Волков оказался дома. Он открыл дверь и растерянно уставился на Морковкину. Морковкина посерела, как осиное гнездо, и молчала, словно двоечница на экзамене. Ей было страшно. Самым ужасным было не то, что перед ней стоял сам Волков, а то, во что Волков был одет. На любимом были голубые кальсоны с полураскрытой ширинкой и старая застиранная тельняшка.

— Вы к кому? — не дождавшись вопроса Морковкиной, спросил Волков.

— К-к-к-к-к вам, — заикаясь, выдавила Морковкина и протянула артисту цветы.

— О Боже мой, — тяжко вздохнул Волков и посторонился, пропуская Морковкину в дверь.

— Кто там? — раздался из глубины квартиры басоватый мужской голос.

— Да вот девушка тут… — как-то смурно объяснил Волков, ничего не уточняя. Он провёл Морковкину на кухню, где на табурете сидел ещё один артист, играющий в «Ментагоне», фамилию его Морковкина не помнила, а сам он представился Кешей.

Они сидели втроём на кухне и пили чай с вареньем. Кеша заботливо подкладывал на блюдце Морковкиной печенюшки и пирожки, Волков следил, чтобы она не забывала положить в чай побольше варенья. По случаю знакомства он предложил выпить шампанского, но Кеша на него запшикал: «Ты что? Забыл, как в позапрошлый раз было?»

Что было в позапрошлый раз, Морковкина так и не выяснила, но поняла, что любовь её к Волкову не может оказаться разделённой, так как у любимого есть свой любимый, вот они тут вместе, такие добрые, хорошие, милые, но Морковкина им не нужна.

— Ты понимаешь, у нас семья, — проникновенным тихим голосом объяснял Волков. — Мы хотим завести детей. Я понимаю, что семья — это нечто отжившее, не модное, но мы с Кешей консервативны, мы любим друг друга, тут ничего не поделаешь. Третий — лишний.

— Тебе ведь и шестнадцати наверняка нет, — встрял Кеша. — Ведь так?

— Через восемь месяцев будет, — выдавила Морковкина.

— Ну вот, видишь? — ласково произнёс Кеша. — До шестнадцати — ни-ни. А через восемь месяцев ты полюбишь уже кого-нибудь другого…

— Будь нам, как сестра! — предложил Волков. — Заходи в гости, мы всегда будем рады тебя видеть…

Ошеломлённая, униженная, оскорблённая до глубины души, вышла Морковкина из дома любимого. Тараканы, поражённые последниями событиями, все передохли и лежали кверху лапками. Девушка повернула направо от подворотни и поднялась в аптеку.

— Мне какого-нибудь снотворного, — попросила она аптекаря.

— Сколько?

— Десять пачек.

— Столько я не могу продать! — воскликнул аптекарь.

Но тут кассир одёрнул его:

— Ты что — забыл новый закон?

После аптеки Морковкина зашла в магазин с подозрительными кассиршами и строгим охранником, но купила не сникерс, а бутылку минералки. Стоя у длинного стола, где покупатели перекладывают продукты из магазинной корзинки в свои сумки, Морковкина высыпала на ладонь сразу два десятка таблеток и приготовилась их выпить вместе с минералкой.

— Доча, да ты что? С ума сошла?! Прекрати сейчас же! — воскликнула толстая и добрая на вид покупательница. — Несчастная любовь? Она того не стоит!

— Дамочка, вы нарушаете личные права гражданки. Хотите иметь неприятности? — лениво поинтересовался охранник.

— Да ну как же… Да ну вы подумайте… Нет, ну так же нельзя, — закудахтала толстуха.

Охранник достал из кармана рацию.

— Да я ничего-ничего, — заторопилась к выходу покупательница, оставляя Морковкину допивать таблетки.

Морковкина вышла из магазина и направилась в ближайший сквер, где села на скамейку и стала ждать прихода смерти. Смерть не заставила себя долго ждать. Сознание Морковкиной замутилось, сердце стало биться с перебоями и она провалилась в какую-то черноту. Через какое-то время она вынырнула и почувствовала, что вот-вот провалится обратно. И тут Морковкиной стало страшно, по-настоящему страшно, а не так, как в тот момент, когда Волков открыл свою дверь. Даже когда ей два года назад резали аппендицит, ей не было так страшно до такой степени.

— Помогите! — крикнула она женщинам, сидящим на соседней скамье.

— Тебе плохо? — поинтересовались женщины и, прежде чем опять провалиться в черноту, Морковкина увидела, как одна из них достаёт мобильный телефон и набирает номер.

В следующий раз Морковкина вынырнула из черноты, когда рядом стояли два человека в белых халатах.

— Ты что-то выпила? — спросили они у неё.

Она вытащила из кармана пустые пачки от снотворного. Врачи переглянулись.

— И что нам с ней делать? — спросил один.

— Как что? — пожал плечами другой. — Везём, как всегда, в отстойник. В Максимильяновку?

— Там морг переполнен, давай в Покровскую.

— Я не хочу в морг! Я жить хочу! Спасите меня! — попыталась крикнуть Морковкина, но голос её был слабым, тихим и дрожащим.

Первый врач хмыкнул:

— Раньше надо было думать.

— Может, пусть напишет расписку, так, мол, и так, хочу, дескать, жить? — предложил второй врач. — Жалко ведь дуру.

— Ну да, — цинично согласился первый. — а потом она засудит нас, как Евстигнеева. Тебе это надо?

— Конечно, нет, — уверенно сказал второй.

— Я что угодно подпишу, только спасите, — проваливаясь в последний раз в черноту, взмолилась Морковкина. Последнее, что она услышала в своей короткой жизни, было занудное напоминание о том, что не стоило прогуливать уроки обществоведения, где учащимся подробно разъясняли их права, в том числе и конституционное право на добровольный уход из жизни.

Вот такая любовь-морковь. И никаких тараканов.

20–21 июня 2011

Content

Оксана Аболина
ЛЮБОВЬ-МОРКОВЬ