Оксана Аболина

ЖИЛ-БЫЛ ТЁМА

Санкт-Петербург — необычный город. Ему свойственно трагическое и возвышенное мироощущение. Вершины красоты и глубина отчаяния, вписанные в архитектурные формы, сосуществуют здесь в одном пространстве — времени — и кто разгадает этот трёхсотлетний парадокс? Санкт-Петербург представляет собой огромный камертон, вступающий в резонанс с человеческой болью. С запредельной человеческой болью. Только тот, кто испытал её, нёс в себе по этим бесконечным проходным дворам, тёмным переулкам, извилистым набережным, под набрякшим над самыми крышами небом, может называться петербуржцем. Как никто другой, это мироощущение сумел передать гений Достоевского: Санкт-Петербург — город маленького человека с великой скорбью, о которой, быть может, никто никогда не узнает. Эта скорбь закаляет души, выковывая невидимых героев. Некоторые из маленьких людей несут на себе столь тяжкий груз, что высокие стройные мускулистые атланты, поддерживающие небесный свод, смотрят на них с уважением. Я расскажу вам о маленьком человеке, которому крепко в своё время досталось. Правда, давно это всё произошло…

Жил-был на свете мальчик. Звали его Тёмой. И было ему всего лишь десять лет. Мальчик он был тихий, робкий, застенчивый, росточку маленького, внешности неприметной, носил серую школьную форму — и выглядел словно мышонок. Учился кое-как на тройки. На переменах не бегал по коридору, а держался ближе к стенке — чтоб проносящиеся на огромной скорости слонопотамы из старших классов не сбили его с ног. Закадычных друзей у него не было, не довелось завести — Тёма был не уличным, а домашним ребёнком, сразу после школы он не шёл на продлёнку, не болтался во дворе, а сразу отправлялся домой. Для этого ему даже не надо было одевать пальто или куртку — дом, где он жил, был соседним со школой. Выскакиваешь из одной парадной, и тут же — юрк, в другую…

В отличие от многих одноклассников, Тёма жил не в коммуналке, а в отдельной квартире. Причём не в какой-нибудь там завалящей хрущёвке — а в старом фонде, в большой, трёхкомнатной квартире, с высокими потолками и тёмными бархатными гардинами на окнах. Здесь было много старых необычных вещей — угловатая антикварная тяжёлая мебель, большие напольные часы с маятником, Библия в серебряном окладе. В одной из комнат жила такая же древняя, как и все эти старинные вещи, бабушка — горбатая, молчаливая, угрюмая. Она редко выходила в коридор, сидела у себя взаперти, Тёма её побаивался и не очень любил. Во второй комнате жили мама с папой. Родители у Тёмы были очень молодые, едва за тридцать, а выглядели совсем как двадцатилетние. Жили они дружно, хотя иногда, случалось, ссорились, и, давая выход молодой энергии, швыряли об пол тарелки, но не старинные бабушкины сервизы, а повседневную, купленную в недорогом магазине посуду. Тёма очень не любил, когда родители ссорились. Он прятался тогда в третьей комнате — в детской, старался стать совсем незаметным и маленьким, потому что ему было страшно. Хорошо, что у него была старшая сестра, с ней он чувствовал себя намного спокойнее.

Сестра Тёмы Оля была на четыре года его старше. Она любила читать книги, сидя на корточках где-нибудь в уголке. Тоже была тихой и незаметной. Родители очень её любили. Тёму они тоже любили, но меньше. Он не знал почему, ведь обычно бывает наоборот. Впрочем, ему хватало и любви, и ласки, ведь он был неприхотливым мальчиком. И ругали его нечасто, так как Тёма редко шалил. Случалось, конечно… Один раз, когда ему лечили горло, Тёма плюнул на синюю лампу. Осколки разнесло по всей комнате. И никого при этом не задело. Удивительно повезло. И вот тогда ему, конечно, здорово влетело. Правда, потом эту историю вспоминали часто, и каждый раз со смехом, и она запомнилась Тёме весёлой-превесёлой. Одно из лучших воспоминаний.

В общем, детство до десяти лет было у Тёмы самое заурядное, ничем не выдающееся. Но затем, в мае, пришла беда. Май — такое время года, когда ничего плохого от жизни не ждёшь. Всё вокруг зеленеет, расцветает, учителя становятся добрее, уроков задают меньше. И каждый день приближает к долгожданному лету. Тёма с нетерпением считал оставшиеся до конца учёбы дни и строил планы на летние каникулы — как родители снимут дачу, и он будет каждый день купаться, ходить в лес за грибами и ягодами, играть с ребятами.

Однако, планам этим не дано было сбыться. Не всё в жизни получается так, как планируешь. Оля, старшая сестра, отправилась с одноклассниками в поход, ночь была холодной, и она сильно простудилась. Во всяком случае, сначала так думали — что это обычный грипп. Но лекарства от гриппа нисколько не помогали. Оля сгорала с высокой температурой, на глазах слабела, худела, и это длилось неделю, другую, пока не стало ясно, что у неё вовсе и не грипп. Но что? В больнице врачи ругались, что участковый из поликлиники не направил её к ним вовремя. Поздно было делать прививки, и неясно, от чего именно следует лечить. Наконец, температуру удалось сбить. Симптомы сгладились, а затем и вовсе исчезли. Инфекция, по всей видимости, пропала. Что это было? Врачи разводили руками: то ли полиомиелит, то ли энцефалит, то ли ещё какая дрянь. Диагностика советской эпидемиологии хромала на все четыре ноги. Поди разбери в обычной районной больнице, что за хворь, поставь нормальный диагноз, когда момент упущен. Теперь всё прошло. Почти всё. Инфекция больше не определялась, только Оля продолжала худеть и слабеть. Ей тяжело было даже ложку держать в руках. И она всё время неподвижно лежала в постели. «Ей у нас нечего делать, — сказали врачи родителям. — Мы бессильны. Инфекция ударила по нервной системе. Её-то и нужно теперь лечить. Но не в районной больнице»…

Родители поняли одно — если не положить дочь в одну из лучших клиник, они могут её потерять. Добрые люди научили их, как следует поступить. За углом нейрохирургического института, куда Олю привезли на такси, находилась телефонная будка. Из неё мать позвонила по «03» и вызвала «скорую». Врач «Скорой», хоть и отчаянно ругаясь, но доставил Олю в приёмный покой института. Тем не менее, девочку в клинику взять всё равно отказались. Мать сказала, что никуда не уйдёт, пока дочь не определят на отделение. Противостояние несчастной измученной женщины и бюрократической системы длилось целый день. Отец ни во что не вмешивался, только стоял рядом и молча поддерживал жену. Весь день Оля лежала на кушетке в коридоре. Наконец, медики сдались, и девочку правдами и неправдами приняли в НИИ. Ей предстояло долго и упорно лечиться.

Все эти недели Тёма был предоставлен самому себе. Иногда его даже забывали покормить. Родителям было не до него, он и сам это понимал, — Оля болела, и много усилий уходило на то, чтобы попытаться ей как-то помочь. Мальчик сидел один в большой, даже летом тёмной квартире, и боялся, что из своей комнаты выйдет горбатая угрюмая бабушка, которую он не очень, если вы помните, любил.

Теперь, когда самое страшное, осталось позади (так в то время казалось), про него вспомнили. Родители посовещались и решили, что пока Оля лежит в институте, мама должна быть рядом с ней, а отец возьмёт отпуск и, поскольку лекарства проели в семейном бюджете значительную дыру, то дачу снимать он не будет, а поживёт с Тёмой в лесу, благо, палатку и спальники можно одолжить у знакомых, запастись крупами и консервами, да в общем, в первый раз, что ли? Ходили ведь не раз с ночёвками в походы всей семьёй. В лесу есть крапива, сныть, грибы, а скоро и ягоды подойдут — прожить можно. Пусть хотя бы Тёма нормально проведёт лето, потому что дома у него каникул не будет, все на нервах, атмосфера тяжёлая, и разговоры только об Оле и её болезни. Но ведь Тёме тоже нужна забота. Мама справится сама, она сильная. А папа и сын должны отдохнуть, набраться сил. Ещё неизвестно, как всё сложится к осени.

И Тёма с отцом отправились в Карельские леса. Знакомый подвёз их на машине, и это было замечательно, ведь на своём горбу не утащишь запас провизии на два месяца, а ещё палатка, спальники, одежда, посуда… Вдвоём они проводили целые дни — рыбачили, собирали грибы. Но отдых у них был невесёлый. Мобильников ту пору ещё не было, и отец всё время волновался, не имея вестей о том, что происходит с Олей. Он был молчалив, угрюм и рассеян. Перестал спать по ночам.

Никто, кроме Тёмы не знает, что случилось затем. Исчез ли отец ночью, когда мальчик спал, а может, накинулся на него с криком и побоями, и только потом ушёл. Но несколько дней Тёма провёл в палатке, в Карельской глуши, совершенно один. О чём он думал? Что пережил в эти дни и ночи? Надеялся ли на спасение? К счастью, спасение пришло — отца совершенно случайно задержали пограничники. Он шёл, не разбирая дороги, оборванный, небритый, грязный, со всклокоченными волосами и безумным взглядом. Его начали допрашивать, но он не был способен ничего рассказать о себе и о том, что делал рядом с финской границей. Документы чудом оказались у него при себе. Сообщили в Питер. Узнали о том, что в лесу остался один десятилетний мальчик. Отправились на поиски. Нашли, вернули домой. Чудо? Да, чудо. Хорошо бы тут поставить точку, но впереди было много ещё невесёлого.

Оля оставалась в клинике, отца определили в дурку — психика его не справилась с тяжёлым испытанием, и у него развилась шизофрения. Мать разрывалась между дочерью и мужем. Тёма опять был предоставлен самому себе. Никогда он так не ждал учебного года, как тем летом. Оставаться дома одному, когда привычный мир вокруг разрушился, было очень трудно. Тёму угнетали печальные мысли.

Но вот наступила осень. Тёма пошел в школу. Жизнь потихоньку возвращалась в свою колею, но она уже никогда не могла стать такой, как прежде.

Олю привезли из клиники. Тёма с трудом узнал её. Из маленькой девочки сестра превратилась в девушку, невероятно выросла, на целую голову, но весила при этом меньше сорока килограммов. От неё остались кожа да кости, а глаза казались огромными на исхудалом лице. Тёме сестра объяснила, что её мышцы съел вирус. Так и не определили — какой именно. Она совсем перестала ходить, только лежала, не шевелясь в постели, положив на одеяло совсем тонкие, почти прозрачные, руки.

Тёма теперь жил в комнате у бабушки, к Оле его пускали не всегда, когда ему хотелось, но когда это случалось, они подолгу душевно разговаривали. Оля была стойким оловянным солдатиком, она держалась мужественно в болезни, стараясь подбодрить окружающих. Некоторых людей болезнь делает святыми, и это был как раз тот случай. Она придумывала сказки, совсем девчачьи, о розовом звере, и рассказывала их брату. Тёме было хорошо с Олей. А по ночам он плакал в подушку, стараясь не думать о том, что ждёт сестру впереди, но чёрные мысли, мысли о смерти, которые он от себя отгонял, упорно лезли в голову.

Из дурки вернулся и отец. Обратно на работу его не взяли. Он почти не выходил из родительской комнаты, даже обедал там. Тёма виделся с ним теперь очень мало.

Мать погрузилась в книги по нетрадиционной медицине, старалась выполнить любые рекомендации, которые давали врачи. И не врачи тоже. Она ставила Оле капельницы, прикладывала пиявок, делала массаж, травяные ванны и всевозможные процедуры, но всё без толку.

Однажды Оля попросила, чтобы ей подарили чёрного котёнка. Совсем чёрного, без единого белого пятнышка. Такой вот странный детский каприз. Раньше родители ни за что бы не позволили завести дома кота. А теперь мать сама попросила Тёму найти для Оли чёрного котёнка. Когда Тёма рассказал об этом в классе, то через неделю со всей школы наприносили целую гору плюшевых, меховых, пластиковых чёрных котят. Но Оля-то хотела живого! Наконец, нашёлся и такой, и стал жить в доме. Только мать просила Тёму не играть с котёнком, она боялась, что он может, поцарапав его, передать сыну Олину инфекцию.

Зимой Тёма один раз проснулся от того, что отец очень громко кричал на мать. Потом приехала «скорая», и отца опять отвезли в дурку. Утром Оля тихо и осторожно попыталась вызнать у Тёмы, что случилось с папой. Он и сам-то толком не знал, а спрашивать боялся. «Я боюсь, что папа заболел, — печально сказала Оля. — И я думаю, что это я виновата…»

Отца продержали в дурке ещё один месяц, а затем опять выпустили. Тёма уже стал привыкать к такой жизни. Ему начало казаться, что несчастья были у них в доме всегда. Он почти забыл о том, как прежде было хорошо. Странно только, что он раньше этого не понимал. И только Оля напоминала ему старые семейные истории. В том числе и про синюю лампу.

А весной Оля попросила маму, чтобы та почитала ей Евангелие. У бабушки взяли Библию в серебряном окладе. И две недели мать, сдерживая слёзы, читала дочери священные тексты, в которых сама ничего не понимала — ведь она была неверующей, как и все в доме.

А потом Оля умерла. Несколько дней лежала без сознания. И все, даже Тёма, которого больше к ней не пускали, понимали — это конец. Она угасла тихо и спокойно, любя всех. А несчастья продолжались. Сначала были праздники, из-за которых отложили похороны, потом в морге случился пожар… И только потом Тёма простился с сестрой.

А через месяц отец опять обезумел, схватил топор и зарубил чёрного котёнка. Наверное, неразумно было хранить такие опасные вещи в доме, где живёт безумец, но кто мог предвидеть и до этого ли было до сих пор. Потом отец бросился с топором на Тёму, но мать прикрыла мальчика собой, сумела обезоружить мужа, запереть дверь, вызвать «скорую».

Ждать очередного возвращения мужа из дурки она не стала — надо было спасать сына. Мать взяла с собой Тёму и ушла жить в другое место — сняла где-то комнату, поменяла фамилию, место работы, конечно же, и Тёма стал ходить в другую школу. Никто не знал, куда они делись.

На этом историю мальчика Тёмы можно было бы завершить. Как и все остальные, я надолго потеряла след этой семьи. Но спустя пятнадцать лет мне удалось случайно найти мать Тёмы. Мы созвонились, и во время разговора выяснилось, что Олю до сих пор не отпели. Мы решили встретиться в кладбищенской церкви и совершить этот обряд. Когда мы уже уходили с кладбища, я спросила про Тёму и с большим удивлением узнала, что после окончания школы он вернулся к отцу, так как решил, что нельзя его бросать на произвол судьбы. Правильно поступил? Да. Типично для современного человека? Нет.

Тёма приобрёл специальность, совершенно не мужественную, скорее, девчачью, но это случается иногда с людьми с невесёлой судьбой. Муж мой, сирота с детства, был библиотекарем, а один знакомый, потерявший рано отца, устроился работать воспитателем детского сада. В общем, забавно, конечно, но неудивительно.

А потом я опять потеряла надолго их след. На целых двадцать лет. Совсем недавно, в припадке ностальгии, полезла посмотреть, нимало не надеясь на успех, на то, что удастся найти в сети упоминание о Тёме. И фамилия с именем на каждом шагу встречающиеся, и человек — ничем не выделяющийся. Но Яндекс сразу же показал мне его фотографию — где я увидела сутулого лысеющего человечка с печальным взглядом, такого же на вид тихого и незаметного, как 35 лет тому назад, но сразу же узнаваемого. Тот же Яндекс сообщил, что Тёма достиг высочайшего мастерства в своём роде деятельности и стал одним из первой сотни людей, которыми гордится Санкт-Петербург. Во всяком случае, с точки зрения правительства города. Тёма одарил Питер почти тысячей медалей и премий, он богат, успешен, знаменит. И я думаю, это редкий случай, когда человек получил воздаяние за совершённый правильный поступок ещё на этом свете. Потому что этот поступок был важен для души, но незаметен для окружающих. Сколько маленьких человечков прячется со своей болью в стенах этого города, и уходят затем, никому не известные! И знаете, мне стало тепло на душе от того, что у Тёмы всё не так, как у них, что Бог именно его одарил богатством и успехом. Я не знаю, трудная или лёгкая у Тёмы сейчас жизнь, но я верю, что в нём по-прежнему живёт маленький мальчик, который никогда не предаст своих родных.

13–16 октября 2011

Content

Оксана Аболина
ЖИЛ-БЫЛ ТЁМА