Александр Владимирович Забусов

Кривич

Ч А С Т Ь 1. СТРАЖ ЮЖНОГО РУБЕЖА

И Громовержцу — богу Перуну,

Богу битв и борьбы

говорили:

«Ты, оживляющий явленное,

не прекращай колеса вращать!

Ты, кто вел нас стезею правой

к битве и тризне великой!»

О те, что пали в бою,

те, которые шли, вечно живите вы

в войске Перуновом!

«Велесова книга»

Пролог

Велика территория Древней Руси, земли подвластные Великому князю Киевскому протянулись с севера на юг, от Студеного моря до Дикого поля, где еще недавно полноправным хозяином и господином властвовал на золотом троне каган, правитель Хазарии. Суровая в северных районах с быстрыми холодными реками, хмурыми сумрачно-зелеными хвойными лесами, застывшими в извечном покое с бездонными топями болот скрываемых обманчиво-веселыми травяными окнами трясин, она мягкая и привлекательная для жизни на юге, где леса хоть и густы, но зелень светлая, ласкающая глаз, а чаши озер имеют цвет летнего неба. Да, болота на ней тоже имеют место быть и даже в большом количестве, но нет в них безысходности болотной ржавчины севера. Реки, текущие по южным землям, неторопливы, их сабельные изгибы, плавны, а песчаные берега, выбелены горячим южным солнцем.

Жизнь державы протекает как бы сама по себе в веками сложившемся русле родовых обычаев, взаимодействуя с князьями и наместниками их, по законам Киевской Правды, да по величине уплаты дани или налогов в полюдье. Воля Богов в судном поединке, отмечает победой невинного. Рабство у русичей в эту пору, как такового нет, кажется, живи и радуйся раскладу привычной жизни. Но пограничье, нато и пограничье. Неспокойные соседи вначале каждого лета приходят из степи в набег, грабят селища, угоняя скот и людей, а собираясь в большие ватаги — подстерегают судовые караваны на порогах приграничных рек. Давая отпор печенегам, дружины русов отгоняют их в степь, поблуждав по степным балкам и солончакам, возвращаются обратно. Так происходит из года в год.

В этом году лед на реке сошел рано. Солнце подсушило землю, обогрев ее, почки на лиственных деревьях поднабухли, а у корней проклюнулись иглы зеленой травы. Кое-где в густых лесах еще сохранились остатки посеревшего снега.

Ясным весенним утром, на пятачок затерянной в густом лесу маленькой поляны, выехал всадник. По натоптанной людскими ногоми тропинке, он неспешно порысил на немолодой низкорослой коняшке, к бревенчатой избенке, большая часть крыши которой, была укрыта лапами растущей по соседству огромной сосны, отчего издали, сам домишко смотрелся игрушечным. Услыхав звук копыт, на порожек избушки вышла старая седая, но ухоженная женщина, одетая в длинную рубаху с вышитой поневой на поясе и телогрейку без рукавов. Она приложила ладонь к бровям, вглядываясь против солнца, кто пожаловал к ее порогу.

— Здрава будь, Павлина!

— И, тебе здоровья желаю, Вестимирушка, — напевно и вместе с тем со старческой хрипотцой в голосе, откликнулась старуха.

Соскочив с лошади, крепкий дед, по осанке которого можно было и теперь угадать, что в молодости он стоял на стезе профессионального воина, без старческого напряга подвигал затекшими от езды на лошади конечностями. Оружия при нем не было никакого, зато крепкой рукой он упер в землю резной посох.

— С чем пожаловал в гости?

— В избу-то пустишь или здесь говорить будем?

— Заходи.

Пройдя через крохотную влазню, старик оказался в единственной комнате лесного жилища. Вдохнув терпкий запах сухих летних, прошлогодних трав, подвешенных во многих местах жилого помещения, прошел к чисто выскобленному столу, присел. Тут же из-за печки, выглянула усатая морда кота. Глазами бусами, глянув на пришлого, кот потянулся до трепета в позвоночнике, расслабившись, смело подошел и запрыгнул на лавку, уселся рядом со стариком.

— Так каким ветром, значимого на юге Руси волхва, занесло к деревенской ведунье?

— Не прибедняйся, Павла, — волхв вздохнул, будто только сейчас решившись на разговор. — Ты, наверное знаешь, что наши рода кривичей на пограничье пришлые. Прошло уж много лет, как мы ушли с исконных земель от родных печищ, отделившись от других родов. Дед нынешнего князя Черниговского, позволил поселиться на землях северянских, да, и то лишь потому, чтобы прикрыться со стороны Дикого поля от набегов кочевников.

— Знаю. Продолжай.

Кивок. Цепкий, заинтересованный взгляд хозяйки из-под седых бровей, мазнул лик собеседника, соскользнул в сторону.

— Мы, добросовестно выполняли взятые на себя обязательства, хранить от печенегов переданную нам землю, но ежегодные набеги истощили наш корень. Я советовался с Богами. Еще год, ну два и нас совсем не останется на этой земле, а те кто выживет, просто растворятся среди северян.

Словно приняв на плечи водночасье неподъёмную ношу, дед скукожился, но тут-же встряхнулся, расправив грудь, продолжил речь.

— А еще сей год людокрады придут в набег большой силой. Боярину нашему я поведал об этом. Он постарел и обленился, да, по чести сказать, ленивым он был всегда. Я уверен, никаких действий на сей счет с его стороны не последует. Назрел вопрос, что предпринять, дабы род сохранить? Может, ты, что посоветуешь?

Старуха подняла глаза на волхва, во взгляде читалась работа мыслей. Что можно ответить языческому священнику, умудренному опытом прожитых лет?

— Тебе квасу холодного налить?

— Нет. Так, что ты скажешь, старая?

— Ты, сам-то богу Роду задавал сей вопрос?

— Ни знака, ни ответа я от него так и не дождался.

— Ну, что ж, я, дам совет тебе. Вот только воспользуешься ли ним?

— Говори, сейчас я готов на многое.

— Что ж, слушай. Насколько я помню, ты, еще в молодости, отрешившись от стези воинской, попал в учение к Вышезару?

— Было сие.

— А ведь он мог ходить в грядущее и возвращаться из него по своей потребности. Ты тоже осваивал эту науку?

— Да, но только в грядущем я не был ни разу. Страшно! Велика вероятность, погибнуть, или не вернуться вовсе.

— Так вот, совет такой. Иди к Богам, плесни в чару своей же руды, сотвори ритуал у чура Сварога и ежели твоя удача с тобой, а мать судьбы, Макошь, спрядет покутное волокно как нужно, если младшие сестры её, Среча и Несреча, одна глянет на тебя благосклонно, другая же отворотит свой взор в сторону, ступай к месту силы, ты, знаешь, где это. А уж пройдя по переходу, ищи руду родную в грядущем. Нам нужен тот, которого нурманы зовут высокопарно — Ясенем Битвы. Надобен воин, способный вытащить род за уши из капкана небытия и возглавить его. Вот тебе мой совет и другого не будет.

— А вдруг не смогу вернуться?

— Что ж, ты исчезнешь вместе с родом, только и всего.

Солнце стояло в зените, когда волхв покинул избушку ведуньи. Его мысли блуждали уже далеко, стоявшая перед ним задача, была за пределами человеческих сил и разума для любого обычного смерда.

— 1 -

Проснувшись по будильнику, Толик, умывшись, побрившись и заглотив кружку довольно отвратного кофе, облачился в спортивный костюм, побежал на городковское КПП, где по вторникам, средам и пятницам происходило построение части на физо.

Конец мая, теплынь. Успел встать в строй, когда народ уже готов был стартовать на трехкилометровый маршрут по грунтовке в направлении деревни Матвеевское. Неожиданно из-за угла бетонного забора, наследия советского периода ограды «красноармейских» зон, выскочил видавший виды отечественный внедорожник, перед строем части заскрипели тормоза командирского УАЗа. Первый зам, подполковник Дьяконов, подал команду и, шагнув навстречу командиру, полковнику Василенкову, доложил о готовности части к занятиям по физо.

— Игорь Петрович, к занятиям приступить, майора Монзырева ко мне.

— Понял! Монзырев, к командиру, остальные на пра-во, по подразделениям бегом ма-арш.

Часть, медленно вытянувшись по дороге, подразделениями побежала на маршрут. Монзырев подошел к командиру, крупному дядьке под два метра ростом и под полтора центнера весом, одетого в камуфляж и повседневную фуражку с двуглавым уродцем на тулье, стоявшему возле УАЗа.

— Толик, я знаю, у тебя отпуск запланирован на лето, придется его перенести на осень, ты у нас человек одинокий, семьей не обременен. Короче, поедешь в командировку на три месяца.

— Меня одного? Вроде разборки в Чечне закончены, новоявленные абреки успокоились, добились чего хотели. Теперь, как водится, вся страна будет пахать на них, да немереные средства слать.

— Какая Чечня? Командировка у тебя будет в нашем районе. На совете командиров, Глава Администрации района попросил выделить трех офицеров. Направить в его распоряжение. Организуется летний лагерь для детей из неблагополучных семей района. Ты назначен начальником этого лагеря, будешь организатором и воспитателем в одном флаконе на все три заезда.

— Товарищ полковник, да какой я воспитатель? Побойтесь бога, Александр Васильевич, не умею я с детьми возиться, сопли им вытирать, не мое это.

— Все, Толя, это приказ, тем более ты будешь не один, с тобой едут старший лейтенант Горбыль и лейтенант Ищенко. Ректор пединститута подсуетится, выделит восемь студенток четвертого курса. Представляешь, какой цветник? Может наши балбесы в конце лета надумают жениться. Кроме того, в штат будут входить две поварихи, медсестра, завхоз и сторож.

Толик исподлобья посмотрел на командира. В голову пришла только одна мысль: «По-моему пришел маленький северный зверек — песец называется, подкрался незаметно, скоро будет грызть».

Такой подляны от командира не ожидал, но сразу понял, отказываться бесполезно, себе дороже. В определенных кругах, Василича прозвали «Бультерьером», за мертвую хватку при решении любого дела. Если ему было что-то надо, он, вцепившись в холку, «нежно» тряс начальство, гражданскую администрацию, деректоров предприятий, чиновников любого толку, ну и естественно своих офицеров. Вытрясал из них все, что требовалось. Представители гражданских структур, даже пытались прятаться при его появлении. Бесполезно!

Командир хмыкнул:

— Чего загрустил? Отдохнешь на свежем воздухе, лес, река, еще и заплатят за работу. В общем, форма одежды повседневная, в десять ноль-ноль садишься в УАЗ и едешь в районный центр, в Администрацию к заму Главы по образованию, Щербатюку Алексею Ивановичу. Могу сразу сказать, что первый заезд начинается шестого июня. Все, вперед и с песней! Приедешь, доложишь.

Командир уехал, Толик поплелся домой, готовиться к отъезду.

Анатолий жил в городке уже давно, прибыв к новому месту службы старшим лейтенантом, переводом из части морской пехоты.

После первой Чеченской, жена, красивая молодая женщина, забрав дочь, ушла к новому мужу, перебралась в столицу. После второй, в его сознании поселился сложившийся стойкий холостяк, смыслом жизни которого осталась служба, а досуг проводился в компании с сослуживцами, где разговоры касались в основном службы. В свои тридцать семь лет от роду, майор Монзырев выслужил у государства два ордена, служебную квартиру и прививку от честолюбия, полученную в виде огнестрельного ранения в далеком Шаро-Аргунском ущелье. Больших денег не заработал, а малые, как и у большинства граждан страны, исчезали быстрее, чем хотелось бы. В армии платили хреново и нерегулярно, было время, получку не получали по полгода. Гражданские смотрели на военных, как на придурков, у многих офицеров жены сбегали, не выдержав безысходности положения мужей, не способных содержать семью. Политики и правительство вспоминали военнослужащих только перед выборами, затем добросовестно и надолго опять забывали о них.

Все это наложило отпечаток на характер Монзырева, превратив его из восторженного пацана в лейтенантских погонах, в поседевшего, но еще не старого, крепкого, неглупого мужика.

По раздолбаной вдрызг дороге, УАЗ выскочил из лесной чащи прямо к облупившимся от краски воротам бывшего пионерского лагеря, лет двадцать назад знавшего счастливые дни. Неухоженные строения, с заросшими тропинками между ними, плакатами с лозунгами детского соцреализма, прочитать, которые в большинстве своем, было уже невозможно.

Сторож Сергеич, лысый старикан с остатками длинного клока волос на загривке, собраного в подобие конского хвоста, семидесяти с лишним лет от роду, в потертой, но чистой одежде, хитроватым взглядом посмотрел на Монзырева.

— Что делать со всем этим добром будешь, майор? Лагерь нужно будет ремонтировать. От него даже наши новые буржуи отказались, а ведь приезжали смотреть его многие, даже купить хотели, но, поняв, что халявы не будет, ремонта здесь на многие тыщи, укатили и больше не появлялись. Сейчас все норовят что-то урвать получше и перепродать подороже, так что районная администрация лагерь втюхать никому не смогла. Всучила тебе, пользуйся, только не надорвись от своего счастья.

— Сергеич, сам говоришь, что ремонта на тыщи, я, что тебе, сплю с дочерью Рокфеллера? Если бы спал, ты бы меня здесь не увидел. Скажи, как тут к речке пройти? Или она уже высохла?

— Нет, наша Ока еще всех переживет, а пройти вот по этой тропке можно, вниз спустишся, там в заборе пролетов нет, как раз быстрее всего и пройдешь.

— Колька! — кликнул майор.

Из УАЗа показалась разбитная мордаха солдата водителя, парня из рязанской глубинки.

— Идем хоть выкупаемся, да поедем. К вечеру надо добраться в часть.

Следуя к реке, Монзырев помянул «незлым тихим словом» командира с его командировкой, Щербатюка, распинавшегося о том, что требуется помочь бедным детям, хотя бы на лето изъяв их с улиц, где они, чёрти-чем занимаются, когда вся страна вступила в демократическую жизнь. Дабы они почувствовали, что о них заботятся старшие товарищи. Помянул демократов — доведших страну до разрухи и войны на своей территории, себя, взявшегося не за свое дело. Чертовски хотелось вслух ругаться матом. Сдержался. Раздевшись, полез в чистую, прохладную воду реки. Река, широкая в том месте, где когда-то был лагерный пляж, действительно была чистая. После того, как закрылись многие заводы и фабрики, она ожила, смыв с себя всю таблицу Менделеева, купаться в ней было приятно.

«Ну, хоть какое-то удовольствие, — подумал он — а жизнь-то налаживается. До заезда еще десять дней, необходимо брать персонал лагеря и попытаться хоть что-то привести в порядок до приезда «вампирят».

— Колька, заканчивай. Пора ехать.

Вечером на кухне монзыревской квартиры сидели втроем, сам Монзырев и два его помощника — молодой и постарше.

Первый имел русые кудри, слегка подвергшиеся стрижке, а быть может короткая армейская прическа успела обрости лишними сантиметрами. В чертах его чистого красивого лица сквозила мягкость, напоенная тремя рюмками водки, остатки, которой еще были в початой бутылке, стоявшей на столе рядом с нехитрой закуской. Серые глаза смотрели задумчиво, в них не было того острого внимания к окружающему, пытливого любопытства. Так смотрят праздные мечтатели, упражняющие свое воображение, а не волю. Все, что доводил до него начальник, он воспринимал через призму похеризма.

«— Ну, назначили и ладно. Съездим, отбудем, отдохнем и вернемся».

Второй был постарше, крепкий, жилистый, с блестящей, полностью лысой, как коленка, головой, остатки растительности на которой были сбриты. Несмотря на молодость, он уже успел повоевать, побывал в госпитале, в котором его, контуженного и обгоревшего, единственного оставшегося в живых, из всего экипажа БРДМ, удалось довезти и выходить. Спасибо армейским медикам, ангелам-хранителям воинов русских, хотя иногда их называют «помощниками смерти». Цепкий взгляд его говорил о том, что выпитое его ничуть не подкосило, а чтобы подкосить такого — требовалось, как минимум, еще три таких же емкости, которая стояла на столе, выпитых в одну харю. Его армейская куртка, была снята и брошена на свободный табурет, стоявший у стены. На крепкой шее висел тонкий прочный шнурок черного цвета с православным крестом из серебра. На предплечье левой руки выколота татуировка, сама за себя говорившая, что ее владелец закончил «рязанскую дурку» и гордится этим.

Такими были Андрей и Сашка, холостяки, жившие в городковской офицерской общаге, а с сегодняшнего дня, непосредственные подчиненные Монзырева.

Водка допита, задачи поставлены, проблемы обсуждены, и тройка наших героев со следующего утра должна запрягаться в ремонт объекта. Впереди восемь дней сплошной пахоты, день передыха и прием себе на шею молодого пополнения.

Теплый вечер. В такой вечер, с такими мыслями, как у Монзырева в голове, хочется выйти на балкон и крикнуть в темноту, в звезды, во всю дурь, но резко: «Т-твою ма-ать!»

И услышать в ответ затухающее эхо: «Мать, мать, ма….».

Пусть соседи порадуются за него. Они уже знают и про лагерь, и про козла отпущения, едущего в этот лагерь на все лето, сослуживцы все же…

* * *

Мимо, грузно ступая, по протоптанной дорожке в сторону лагерной столовой прошли Андрей с Сашкой. Тащили кухонную утварь, от выделенной воинской частью машины. Третий день пахоты был на исходе. Солнце скрылось за окровавленными грудами черных туч. В лагере, находившемся внутри леса, сразу стало темно, повеяло предгрозовой прохладой и, ударил гром. В стороне прошла блестка молнии. Крупные, тугие капли дождя вылились на молодую, лесную зелень. Народ, как юркие куропатки, быстро рассосался по схронам. Монзырев тоже спрятался под крышу спального домика отведенного для персонала, там же наткнулся на натекшую из-под досок потолка лужу посреди коридора сборно-щитового здания.

«Блин, крыши тоже придется осмотреть, где надо подрихтовать. Бог ты мой, еще и этим заморачиваться», — подумал он.

Дождь закончился так же быстро, как и начался. Тучи развеялись, вечернее солнце зашло за кроны деревьев, свежесть осталась. На совещание собрались на веранде столовой, присутствовали офицеры, завхоз Смирнов, мелкий толстый мужичок, с совершенно круглым лицом, на котором выделялись рыбьи глаза под белесыми ресницами. Монзырев заметил, что если он иногда и улыбается, глаза остаются холодными, без радости жизни в них, такие глаза, наверное, были у членов расстрельной команды НКВД разлива 1937 года. За три прошедших дня, майор ни разу не видел, чтобы Смирнов был чем-нибудь доволен.

«Да-а, тот еще фрукт, — подумал Монзырев. — В разведку я бы с ним не пошел и спиной к нему не повернулся. С завхозом не повезло, но работать придется».

Поварихи — тетя Тая, женщина пятидесяти пяти лет и молодка Ангелина, — сезонные рабочие, проживавшие в одной из близлежащих деревень, устроившиеся на заработки, по случаю.

«Однако, — отметил начальник лагеря. — Порядок у себя на кухне и в столовой они навели, в процессе посмотрим — вкусно ли готовят».

У стены, как всегда с хитроватой улыбкой расположился Сергеич, не вмешивающийся ни в какую работу, но замечающий все, что происходит вокруг и добросовестно докладывающий Монзыреву обо всем и обо всех.

И, наконец, пять молодых специалисток, будущих педагогов от разных наук. Молодость некрасивой не бывает — этим все сказано.

«Главное не филонят, выполняют поставленную задачу хорошо. Опять часов до трех ночи с моими орлами засидятся. Когда только высыпаться успевают?».

— Ну что, дорогие мои, осталось времени совсем немного. Я вами доволен… Пока. Самое главное, не работать по принципу «вспотел — покажись на глаза начальству». Как приготовимся, так и дело пойдет. Василий Семенович, — это Смирнову, — у вас завтра — послезавтра, завоз продуктов, постельного белья и другого хозяйственного хламья. Постарайтесь успеть, я на вас надеюсь. Ну, а остальные окрысились на работу, пятого числа — всем отдых перед основной деятельностью. Все, сейчас отдыхать.

Все стали расходиться на отдых после трудового дня. К Монзыреву подошел Смирнов.

— Анатолий Николаевич, я могу не успеть за два дня, — с придыханием, не оправдываясь, а скорее констатируя факт, заявил «Рыбий глаз».

— Василий Семенович, я же не спрашиваю, почему вы можете не успеть. В течение двух дней у вас ЗИЛ — 130, военный водитель и старший машины, так, что будьте любезны успеть, иначе по законам военного времени, выведу вас в чистое поле и расстреляю три раза, причем два из них в извращенной форме.

— Но…

— Все, я сказал. Выполнять.

— Я, что должен ответить «есть»?

— Глядя на вас, уважаемый, я сделал вывод, что оттого, что вы не служите в доблестных рядах вооруженных сил, армия только выиграла. Ну, а мне достаточно услышать всего одно слово, «слушаюсь» и отпустить вас с миром баюшки.

По-стариковски кряхтя, Смирнов пошел к выходу.

— Круто ты с ним, Николаич, — одобрительно заметил сторож. — Завтра найдет повод и нажалуется на тебя в администрацию.

— Да Бога ради! Сергеич, моя дубленая задница все выдержит, ты присматривай за этим жуком.

— За это даже не переживай, уж я пригляжу. Сам-то иди, отдыхай, намаялся за день.

Оставшиеся дни, пролетели быстро. Все успелось в срок. И, оставив приготовленный лагерь на сторожа и девчонок, офицеры четвертого июня вечером прибыли в городок на заслуженный отдых. Свобода! Хоть и на один день.

Утром шестого июня, офицеров одетых в гражданскую одежду и кроссовки, УАЗик выгрузил у здания районной администрации и, уехал в часть. Здесь уже стояли две гаишные «девятки» с экипажами для сопровождения, два автобуса «Икарус», потрепанные, древние, один из них на ходу, под двигателем второго раритета расползалась жирная черная масляная лужа. Монзырев сразу осознал, что эта телега никуда уже не поедет, но, прослужив в армии не один год, к такому бардаку он был привычен.

На площадке перед зданием, для принудительного отдыха были собраны в толпу подростки обоего пола. Перекурив, Анатолий подошел к краю площадки.

— Внимание! Призывники, построились, — громко подал команду. — Посчитаем вас.

Обратившись к ответственному клерку, выяснил у кого списки отъезжающих.

— У вашей медсестры. Мария Васильевна, подойдите к нам, пожалуйста. У вас списки?

Детвора, галдевшая, но все-же соблюдающая подобие строя, поддерживаемого, в том числе и тремя представителями милиции, с любопытством смотрела на Монзырева, во взглядах читался вопрос: «И чего же ожидать от тебя, дядя?».

Рядом с Монзыревым прорезались две девушки, обе с небольшими походными сумками, в коротких юбках и футболках по сезону, на ногах босоножки на шпильках. Тут же сунулись к Толику:

— Извините, мы немного задержались.

— Не задержались, а опоздали на полчаса. Если б мы вовремя выехали, сейчас бы добирались перекладными. А, где еще одна?

— Галина тоже уже должна была быть. Мы не знаем.

Прозвучал практически в один голос ответ студенток.

— Ладно, вон стоят двое орлов, — Монзырев указал взглядом на своих офицеров. — Пока двигайте к ним, ожидайте.

Отвернувшись, он со списками подошел к автобусу, оттуда скомандовал:

— Сейчас буду зачитывать фамилии, услышав свою — загружайтесь в автобус. Знакомиться будем в лагере.

Посадка началась, гомоня и подсмеиваясь, кто над чем, дети полезли в автобус. А вскоре, Монзырев понял, что все не влезут. Усадив в автобус большую часть народа, он впихнул в гаишные машины еще восемь человек, и все равно оставалось четырнадцать детей.

— С этими, что делать? — обратился он к клерку от образования. — Еще транспорт есть?

— Может потом за ними приехать? — неуверенно спросил тот. — По поводу транспорта, я не уполномоченный.

— Я вижу, что ты не упал намоченный, тебя еще в детстве уронили на сухой бетонный пол. За такую работу, я бы тебя сейчас с большим удовольствием уронил на асфальт, во-он в той луже машинного масла и намочил бы, может тогда у вашей братии совесть проявляться хоть иногда будет, — брезгливо отвернувшись от представителя гражданской власти, с досадой прикинул последовательность вероятных телодвижений. — Сорок один километр в одну сторону, сорок один — в другую. Еще неизвестно, доедет ли этот монстр на колесах до места, уж больно вид у него стремный, да и загружен он под завязку.

Окликнул:

— Марья Васильевна, вот списки. Оставшихся здесь я отчеркнул. Вы сами заходите в автобус, ну а мы на перекладных доберемся.

Губы у клерка растянулись в довольной, блаженной улыбке, судя по его виду, трудностей в жизни он не любил и к проблемам был не готов.

«Эх, Расея — родина слонов! Наплодили чиновников, куда не плюнь, вот в такого деятеля попадешь, не промахнешся!», — торкнулось в голову Монзырева.

— Анатолий Николаевич, так я могу доложить об успешном начале нашего дела?

Косо глянув на клерка, Толик бросил:

— Докладывай.

Больше, не обращая внимания на чиновника, махнул рукой головной гаишной «девятке»: «Трогай, встретимся в лагере».

Он подошел к молча стоявшей ребятне, понуро оценивающей происходящее вокруг них.

— Ну, что пригорюнились? Не пропадем, сейчас выйдем к автовокзалу и доберемся на попутном автобусе почти до места, а там пешочком и золотой ключик у нас в кармане.

Подошли Сашка, с тяжелой парашютной сумкой в руках, и Андрюха с девушками.

— Что, командир, выдвигаемся?

Не успев ответить, Монзырев, да и остальные, повернулись в сторону мягко скрипнувших тормозов. Перед собравшимися остановилась черная «Мицубиси Паджеро» из передней двери вышел лощеный парень в черном костюме и белой рубашке при галстуке. Торопливо озираясь по сторонам, он открыл заднюю дверь машины, из которой на асфальт выпрыгнула собака сероватой масти с купированным хвостом и острыми подрезанными ушами, тут же отбежала на травку и присев сделала свои собачьи дела. Следом за собакой из машины вышла красивая, длинноногая девица в стильной одежде.

— Ой, Галка! — воскликнула одна из студенток.

— Привет, мальчики и девочки! — мелодичным голосом поздоровалась подъехавшая представительница прекрасного пола. Из ее глаз лучилась непосредственность юности, черты лица выражали скорее кокетство избалованного жизнью великовозрастного ребенка, чем глупость и тупую простоту блондинки.

— И вас с Новым годом, мисс! — откликнулся Андрюха Ищенко.

— Как хорошо, что вы почтили нас своим присутствием, мадмуазель, — это Монзырев. — Появились колеса. Откуда прибыло это чудо японского автопрома? Или по случаю подвезли добрые люди?

— Это папин.

— Ну, так может, загрузим его детьми? И вы вместе с ними доедете до лагеря? Остальные перекладными.

Галина обратилась к водителю, вышедшему из машины и курившему у левой передней двери.

— Жень, отвезешь детей в лагерь?

— Галина Александровна, а где это?

— Это сорок один километр от города, в южном направлении. Деревня Писаревка от лагеря в пяти километрах, там еще монастырь мужской, «Ястребова Пустынь» называется. Ну, понял, нет? — Монзырев вопросительно смотрел в глаза явно скучяющего водителя.

— Да, понял, сейчас только шефу отзвонюсь, — водитель японской «кобылы» влез в нее и по мобильному телефону стал названивать хозяину.

— У зверя намордник-то есть? — обратил внимание на собаку майор.

— В багажнике, вместе с сумкой.

— Ну, так и зачехли своего крокодила.

— Это не он, а она. Голубая доберманиха, зовут ее Марго. Маргоша, иди сюда, моя-а хорошая соба-ачка! Этот несносный дядя, думает, что мы кого-то можем покусать! А, мы ведь добрые, мы никого не кусаем.

— Хм! Ну-ну.

Галина взяла четвероногого гоблина семейства собачих за ошейник. Распорядилась:

— Толик, принеси намордник!

Монзырев удивленно повел бровью, но оказалось, что Толиком звали охранника. Тот бесприкословно подошел к задней двери «Паджеро», открыл ее и, покопавшись в багажнике, принес изделие кожевенных мастеров в гламурном исполнении, по толщине полос и выделке кожи, больше соответствующее использованию на морде какой-нибудь таксы, чем на бойцовой породе, передал его Галине.

— Все, можно загружаться, — известил Евгений. — Шеф дает добро.

В машину усадили пятерых детей. Галина соизволила ехать со всеми вместе на перекладных. В результате, Монзырев поменял еще троих мелких на одного крупного охранника.

— Шеф приказал лично доставить Галину Александровну до места, — сообщил бодигард Монзыреву.

— Ну, коли приказал… Так, а сумки можно положить в багажник.

— Нет, командир, своя ноша не тянет, — Сашка демонстративно забрасил сумку за спину. — Все свое — ношу с собой.

Оставшаяся пацанва быстро позабрасывала свои баульчики в багажный отсек и машина тронулась с места. Монзырев окинул взглядом мелкое воинство: два орла, охранник, три великовозрастные девицы, шесть пацанов, три девчушки и собака в наморднике.

— Ну, что подельнички, потопали? — он, развернувшись, подхватил свою сумку, пошел в сторону автовокзала, за ним двинулись остальные. Замыкали шествие охранник, сразу же вспотевший на солнце в своей классической паре черного цвета и белой рубашке с галстуком, с Галининой сумкой и странным тубусом в руках и Андрей Ищенко с рюкзаком за плечами.

Сделав первый шаг в направлении автобусной остановки, Монзырев даже не подозревал, как с этим шагом, круто изменится его жизнь и жизни всех тех, кого он вел за собой.

— 2 -

Уже два часа группа шла по лесу, отмеряя шагами, оставшиеся до лагеря восемь километров, и никак не могла дойти. Монзырев подметил, что привыкшим к пейзажам городских кварталов и асфальтированным тротуарам детям и «барышням», первоначально восхищавшимся видами натуральной растительности и щебетом пернатой живности, стало приедаться вынужденное блуждание по лесным просторам малой родины.

Высадившись из рейсового автобуса, со скоростью пьяного ёжика ехавшего от деревни к деревне, пошли по разбитой лесной дороге, когда Горбыль предложил:

— Командир, давай срежем расстояние. Дорога делает крюк и петляет по лесу, а напрямик через тридцать минут будем на базе.

Услышав, что уже через тридцать минут они будут в лагере, голодный народ зароптал.

— Сашка, да ты посмотри на наших воспитательниц, у них же шпильки по десять сантиметров.

— Ничего, Анатолий Николаевич, у меня в сумке есть две пары кроссовок. Я поделюсь с девочками, кому размер подойдет, — заслышав о возможности проделать дистанцию в урезанном варианте, сориентировавшись, предложила Галина.

— Ага, две пойдут в кроссовках, а одна на каблуках? Хитропопые красавицы. У кого ноги болеть потом будут?

— У меня шпильки совсем не высокие, Анатолий Николаевич, — белобрысая Анна шагнула вперед, выставив ногу на показ.

— Ну, коли есть желание торить лесные тропы, переобувайтесь и свернем в лес.

В лес свернули, сверившись по карте и солнцу, компаса ни у кого не было да, в общем-то, он и ненужен. Часы показывали начало шестого. Через полчаса, шагая по запущенному смешанному растительному массиву, к лагерю не вышли, хотя шли в правильном направлении. Не вышли и за следующие полчаса. Монзырев объявил перекур. Сориентировавшись, докурив сигарету, дал отмашку, снова двинулись, причем темп ходьбы непроизвольно увеличился, всем хотелось есть. Замыкали колонну все те же — охранник Толя, умаявшийся с непривычки лесных блуканий, снявший с себя пиджак и «сверкая» сбруей с ПМ под мышкой, и Андрей Ищенко — этот свежий как огурчик, хоть повесь ему дополнительный рюкзак на спину.

Монзырев остановился. Из колонны к нему вышел Сашка:

— Командир, что остановился?

— По кругу ходим, Сашок.

— Как так?

— Смотри, видишь, справа бычки валяются? Перекурили, бросили, ушли. Это наши бычки.

— Да не могли мы по кругу идти, шли только прямо.

— Мы шли только прямо, это ты прав. Леший водит.

Сашка недоверчиво посмотрел на начальника, любопытные взгляды детворы тоже говорили о многом. Детишки подобрались в команду те еще. Возраст от двенадцати, до пятнадцати лет, воспитаны улицей, со всеми вытекающими. Ни в Бога, ни в черта не верят. Ухмыляются.

Род Монзыревых глубоко уходил своими корнями в Ростовскую область, его предки были Донскими казаками. В станице, куда его отвозили каждое лето, на все каникулы, и до сих пор люди помнили его прабабку Лизавету — знахарку, прожившую со своим мужем прадедом Монзырева лет до ста, лечившую обращавшееся к ней население близлежащих и дальних станиц.

Он хорошо запомнил рассказанную на вечерних посиделках кем-то из взрослых байку, как однажды к бабе Лизавете, тогда еще молодой красивой казачке, приехали из станицы под Ростовом, посланные богатым уважаемым станичным атаманом, казаки.

— Лизавета Кондратьевна, помоги, сгорает на глазах, дочка атамана, к врачам возили, показывали, врачи ничего не нашли. Вянет молодка, на глазах вянет. Атаман заплатит хорошо, не обидит.

И, поехала Лизавета. Отчего ж, не поехать коли помощи ждут!

Курень атамана поставлен в центре станицы, и по приезде светила от «деревенской медицины» у дома за плетнем собралась добрая половина станичников. Лизавета Кондратьевна вошла в комнату болящей, пробыла там какое-то время, выйдя, сказала домочадцам:

— Геть, с куреня за плетень. И народ отвесть в сторону от ближней станичной околицы.

Слегка побурчав, семейство покинуло родовое гнездо, присоединилось к любопытным, курившим и галдевшим неподалеку от ворот. Дело к обеду, уже и ожидать чуда устали. Когда, вот она, ведьма! Станичники видели, как Лизавета вышла из куреня с подушкой, вытащенной из-под головы девицы, в руках. Пошла вокруг хаты, взбивая и теребя ее руками, она что-то тихо наговаривала себе под нос, слов разобрать никто так и не смог, как народ ни прислушивался. После обхода второго круга, из открытой двери дома стали выскакивать мелкие, лохматые существа, похожие на бесов, какими их представляют, и по сей день обыватели. Не обращая внимания на собравшихся, существа выбегали через открытые ворота и скачками неслись в сторону околицы. Заголосила мать больной, загудели станичники. Елизавета направилась к воротам, подошла к атаману.

— Что ты голосишь? — устало кинула она безутешной матери, сунув ей подушку в руки. — Подушку сожжешь сама, хвороба уйдет полностью. А ты атаман, жди сватов по осени, здорова твоя дочь.

Таких баек про бабку Лизавету, Монзырев знал великое множество. О многом она и ему рассказывала, поэтому запредельному для разума, майор не удивлялся.

— Все встали друг за другом, положили руку на плечо впереди стоящего организма и, пошли след в след, — велел он, посмотрел на положение солнца на небосводе, сделал поправку направления. — Двинулись.

Неспешно, стараясь не терять направление — шли. Со стороны могло показаться, что поводырь ведет слепцов. По мере движения Монзырев стал шептать слова молитвы: «Отче, наш, иже еси на небеси, да, святится имя твое, да, будет воля твоя…..».

Эти слова он знал хорошо. Это была единственная молитва, которую он выучил, которую в детские годы вдолбила ему прабабка: «От всех напастей поможет, внучек. Запомни ее накрепко», — прорезался в голове скрипучий голос бабки Лизаветы.

Не отвлекаясь от маршрута, Монзырев заметил появившуюся впереди поляну. Деревья перед ней выглядели уродливо. Стволы были непрямые, выгнутые в разные стороны, некоторые закручены практически в узлы. Вспомнилось название всего этого безобразия:

— «Место силы».

Перед взглядом Монзырева предстала прозрачная пленка, будто какой-то извращенец вытянул ее из тонкой резины, через которую в легком мареве едва проглядывался веселенький пейзаж с противоположной стороны, мало того, на пейзаже казалось струится радуга как после дождя, так бывает когда смотришь на свет через мыльный пузырь.

«Чудны дела твои, Господи!»

Толик в раздумье стоял на месте, качал информацию из визуальных источников, когда рука Горбыля слегка сдавила плечо. Требовалось сделать шагов пять и все прояснится. Вдруг пленка напряглась с противоположной стороны. Перед Анатолием неожиданно, словно из ниоткуда, предстал человек в маскарадном костюме, стилизованом под одежду времен царя Гороха. Судя по всему, для него такая встреча тоже составляла полную неожиданность, это было видно по шальному взгляду. Незнакомец открыл было рот, чтоб выразить свои мысли по поводу случившегося контакта, когда за его спиной нарисовался еще один персонаж сюрреалистической постановки лесного спектакля, скорее всего скомарох, по другому и не классифицыруешь мужика такой стати и в таких шмотках. Толик услышал его проникновенный голос, обращенный явно к первому.

«Молчи, боярин! Если скажешь хоть слово, круг не замкнется. Можешь потерять, больше чем найдешь!»

Словно черная туча упала на лицо вышедшему к ним мужчине, он опустил глаза ниц. Анатолий решился заговорить первым, выяснить у ролевиков примерное расположение дороги, когда из дырявой пленки очень быстро просочилась серая пелена, слизнула обоих незнакомцев в один миг, будто и небыло никого.

— Сашка, ты их видел, или у меня глюки?

— Видел, командир. Кстати первый мне кого-то напомнил.

— Давай так, чтоб не в Кащенко попасть, а на дорогу выйдем, считаем, что это ролевики озорничяют.

— С натягом принято, Николаич.

Остальной контингент, молча, переваривал увиденное и услышанное. Свое мнение никто не высказал, тем более потревоженная пленка вновь выказала свою целостность и все так-же играла радугой на солнце. Ходоки, друг за дружкой подошли к ней вплотную.

Протянув к плотной плене руку, потрогав натяжение указательным пальцем, Монзырев ничего не ощутил и с очередным шагом прошел ее, выйдя на поляну. За ним, гуськом втянулись остальные. Не прекращая идти, он оглянулся, ему было интересно, как поведет себя нарушенная мембрана? Отошел в сторону, разорвав импровизированный строй, стал сбоку, пропуская мимо себя выходивших. Причем тех, которые еще не прошли мембрану, он не видел вовсе, как будто из подернутой рябью пелены, вдруг показывался очередной человек. Вся группа вышла. На мембране прорисовался непонятный знак, не то иероглиф, не то руна. В голове откуда-то появился ответ на не совсем сформулированный до конца ворпрос в мозгах: «Руна полного закрытия».

Откуда он пришел, кто его подсказал, непонятно.

С опозданием, на ум пришла мысль: «Наше вторжение может быть опасно, и куда интересно мы вторглись?».

В нескольких метрах от людей, пространство стало меняться и как бы светиться. Особенно хорошо было заметно это сияние боковым зрением.

В голове у Монзырева появилась характерная боль, указывающая на то, что прямо в мозг непонятно откуда пошел поток информации: «Тебя ждут большие проблемы, которые ты будешь решать, иначе вы все погибнете. Вы прошли через мембрану пространства и времени. Идите через поляну дальше вниз по реке. Будет встреча». Приглядевшись Монзырев понял, что глюки были только у него, а еще то, что пленка исчезла, испарилась — будто ее не было никогда. Самое интересное, лес за кривыми деревьями был другим, не похожим на тот, который виделся через прозрачную пелену. Распавшаяся колонна реорганизовалась в обступивших его кругом воспитанников. Невысказанный вслух вопрос, повис над собравшимися. Головная боль отпустила.

— Что ж к реке, так к реке, — пробормотал он. — Внимание всем, мы находимся в незнакомой местности. Внимательно осматриваться по сторонам. Кто заметит что-то необычное — немедленно докладывать. Громко не разговаривать, не суетиться, слушать команды. Все девушки в середину колонны. Сашка в головной дозор, расстояние до головы колонны сто метров. Андрей в замыкании. Направление — прямо, через поляну. Впереди река. Все, пошли.

К реке вышли примерно через двадцать минут, часы у кого они были не шли, сломались одновременно у всех. Повернули налево и двинулись вдоль реки по течению. Речка была широкая, с низким противоположным берегом, поросшим камышом, вправо — влево, вдоль берега проходила натоптанная тропа. Через какое-то время почувствовали запах гари. Темнело. Навстречу двигавшейся колонне выскочил Горбыль.

— Командир, что происходит? Во что мы вляпались? Там за излучиной реки — частокол, я такого еще не видел, сгорел во многих местах, видел трупы, много. Одежда странная, посечены холодным оружием, у многих в телах стрелы торчат. За частоколом полуземлянки какие-то, только в центре рубленая изба, да и та на наши не похожа, правда и она качественно пострадала. Где это мы?

— Спокойно Сашок. Всем в заросли и сидеть тихо. Галина возьми собаку на поводок. Сейчас разберемся. Андрей, Толик — остаетесь здесь. Сашка, идем, проветримся.

Из своей сумки Монзырев достал два боевых ножа, в кожаных ножнах и пристегнул их с двух сторон к офицерскому ремню. Сашка в темпе расшнуровал свою парашутную сумку, исползующуюся ним как хозяйственный ранец.

— Николаич, погоди минуту.

Вытащил автомат Калашникова, со складным прикладом и не вскрытый цинк патронов. У Монзырева глаза полезли на лоб.

— Откуда?

— Да вот из командировки привез. В городке не постреляешь. Хранил в гараже. А тут думаю, возьму с собой на всякий случай. Отморозков попугать, если что, вот и попугал.

— Раззвездяй.

— Да, ладно…!

Вскрыв цинк, Горбыль сноровисто набивал магазин патронами. В это время Монзырев набросил на себя пятнистую куртку от комка.

Уже совсем другим ходом, словно тени, они исчезли за излучиной речки. Глазам Монзырева представилась картина схожая с той, которую он видел по фильмам о древней Руси, только вместо рубленых изб за частоколом действительно оказались полуземлянки. Убитых, лежавших возле своих жилищ, было много. На глаза попадались старики, дети, мужчины одетые точно не по моде двадцать первого века, в лаптях и самодельных сапогах. Монзырев насторожился. Навстречу шел человек по очертаниям очень похожий на кого-то знакомого.

— Николаич, не сторожись, к тебе я с миром.

— Сергеич? — удивлению Монзырева не было предела. — Ты как здесь?

— Вот и свиделись Анатолий Николаевич. Отошли Александра за остальными. Пусть подходят к веси, только внутрь не заходят, тяжело здесь быть с непривычки. Пусть не боятся — живых здесь нет, а мертвые… — Сергеевич тяжело вздохнул. — Разговор у нас с тобой будет. Думал долгий, а долгий не получится.

— Да уж я понял. Сашок веди сюда всех. Да пожевать бы им чего.

— Придумаем что-то.

Сашка, неторопливо удалился.

— Идем Анатолий Николаевич, не здесь же говорить.

Сергеич вывел Монзырева через другой выход из деревни. Ворота были выбиты и лежали створами дверей на пыльной полевой дороге. За частоколом росла дубрава, деревья в ней, радовали глаз, все как на подбор широкие в обхвате, старик по тропинке повел Толика вглубь ее. Шли ходко. Молча, ни тот ни другой не нарушали этого молчания. Тропинка наконец-то уперлась в открытые ворота, огражденного двора, только изгородь в нем составляла все тот же частокол. У ворот лежали четыре мужских трупа в холщевой одежде и лаптях. Сергеич обошел их и вошел в ворота, Монзырев за ним. К виду трупов он привык еще на войне, поэтому никаких эмоций в душе не выразилось. Во дворе с обеих сторон натоптанной площади, прямо из земли возвышались рубленые истуканы, судя по виду простоявшие здесь не одну сотню лет. Справа от ворот находилась небольшая изба, вот в нее-то Сергеич и завел Монзырева.

Обстановка внутри состояла из печи, выложенной из обожженной глины, топившеейся хозяином по-черному. Возле окна, где вместо стекла была вставлена слюда, стояла небольшая деревянная кровать, накрытая шкурами животных, и приставленные к столу скамьи. На столе был глиняный светильник, в котором, источая характерный запах, горел жир.

— Садись Николаевич, гостем будешь.

— Спасибо.

Уселись друг напротив друга.

— Ну, рассказывай Сергеич, что за хрень такая, куда нас черти занесли?

— На счет чертей не знаю, а находитесь вы, говоря современным тебе языком, в Киевской Руси. Десятый век вашей эры. И в гостях ты не у сторожа Сергеича, а у волхва и зовут этого волхва — Вестимир. Поговорим?

— Давай, — на лице Монзырева от полученной информации не дрогнул ни один мускул, хотя в душе холодным ветерком потянуло, но после увиденного в деревне, он не ставил под сомнение слова этого человека.

— Думал, беседа у нас длинная получится, но время уходит, поэтому потороплюсь. Слушай. Попал я в ученики к волхву еще отроком. Сильным волхвом был старый. Мы дети Даждьбога. Многому он меня научил. Многому, но не всему. Родовичи, за кромку ушли которые, в Ирий, подали мне знак. Веси нашей опасность грозит, а помощь никто не окажет, как не проси. Оповестил я родового боярина, мол, что придут в начале лета в набег печенеги клятые, как саранча расползутся по весям кривичей, да не внял он словам моим, жирком заплыл, богатством, оттого и погиб. Ведь весь наша — это все равно, что пограничная застава в твоем времени, обязана первым встретить врага и сообщить о нападении. Времени было мало. Совет родовичей ушедших, да и не только их, был таков, искать родную кровь в грядущем, они де помогут. Нашел я тебя, потомка нашего, а с тобой и воев твоих. Привел сюда, да опоздал малость. Время не рассчитал, по-разному оно идет там и здесь.

Монзырев хлопнул глазами, не полностью врубаясь в ситуацию.

— А меня ты спросил, козлина старая? Волхв, а товарищам моим за что это все? А детям? Ты что наделал, чудак на букву «М»? — Монзырев схватил Вестимира руками за льняную рубаху.

— Охолонись, Николаич. Дослушай.

— Ну-ну?!

Ослабив хватку, отпустил старика, сверля его взглядом мутных глаз, злость на волхва еще не выветрилась из головы.

— Многие собраны здесь не просто так, вырвал я их из грядущего времени не зря. Что ж слушай. Горбыль Александр Петрович — погибнет осенью в ноябре месяце, сопровождая из Рязани призывников в часть. В тамбуре электрички получит ножевое ранение в печень от залетного татя, по-вашему, отморозка. Ищенко Андрей Владимирович — в августе этого лета разобьется в районе Коломны на своей старенькой «девятке», откажут тормоза. Федорова Галина Александровна, будет взорвана в машине вместо своего отца — крупного авторитета. Майкову Анну Сергеевну зимой изнасилуют «дети гор», потом задушат. Дети, пришедшие с тобой, тоже не все останутся живы к концу сего года, все-таки не из благополучных семей. Нет вас в будущем. Я знаю, что нет.

— А я?

— Что, ты? Ты родович наш, ты воин, обязан помочь своему роду, своей крови.

— Ну что помог? Вся деревня трупами завалена.

— А теперь слушай воин. Печенеги не ушли. Наша весь первая. Надо идти вниз по реке, отбить полон, отбить всех, кто остался. Ты это можешь — я знаю. Помоги роду выжить.

— А ты поможешь вернуться назад?

— Ты когда проход прошел, видел на пелене что-нибудь?

— Знак там высветился, вроде восточного иероглифа.

— Врать не буду. Проход закрыт. Если откроется, так только через девять лет. Прости. Ничем помочь не могу. Да и век свой знаю. Не будет меня через девять лет, за кромку уйду.

— Ладно, деваться некуда. Моих-то куда?

— Да вот сюда и приведу. Я думаю, Боги не обидятся.

— Ну, тогда с Богом. Спешить надо.

— Пусть поможет тебе Перун в делах ратных.

Выйдя к своим, Монзырев сразу же вручил волхву девушек и детей. Несмотря на пререкание Галины, заставил ее уйти вместе со всеми.

Оставшись с парнями, вкратце объяснил ситуацию. Все полезли в сумки за одеждой, прикидывали, что можно использовать как оружие в походе на печенегов. Приодели Толика, заменив белую рубашку пятнистой курткой, и двинулись вдоль реки, на ходу разделив буханку черного хлеба, оказавшуюся у Андрюхи в сумке.

Ночевали в лесу поодаль от берега реки. Разделив остаток ночи на четверых, несли дежурство — береглись от лесного зверя и лихого человека. Вымотались все неимоверно. Поодаль трещали, ломаясь ветки прибрежных кустов, не то кабаны продирались к реке на водопой, не то бродил поблизости хозяин леса — медведь, но, несмотря на все это, усталые люди забылись тяжелым сном.

С первыми лучами солнца, пробившимися через листву деревьев, двинулись дальше. Душу Монзырева заботило то, что отряд следует по незнакомой местности, без карты, без проводника. Единственный ориентир — река и натоптанная дорога вдоль нее. Отмечались следы прошедшей по дороге конницы, но количество ее определить было сложно современному человеку.

К полудню прошли километров двадцать. Вдали, по реке, услышали присутствие людей. Монзырев приказал войти в лес. По «зеленке» пробирались, стараясь не создавать шума. Через какой-то отрезок пути, более отчетливо услышали присутствие большого числа людей. В просветах между деревьев показались очертания славянской деревни. Поваленный во многих местах частокол ограждения. Метрах в трехстах, свободных от лесной растительности, парни увидали вооруженных копьями и луками не то, татар, не то схожих с ними кочевников, в длинных черных одеждах, в остроконечных колпаках, тоже обтянутых черной тканью, было не понять, шлем под ней скрывается или просто шапка из плотного войлока.

Печенеги.

— Распределиться вдоль кромки леса, наблюдаем, — подал команду Монзырев.

Печенежский стан, находился на открытой площадке перед деревней. За составленными кольцом и связанными между собой повозками, просматривались две юрты из бурого войлока. К повозкам и обратно сновали чужаки, стаскивая и укладывая из поверженной деревни какой-то хозяйственный скарб. Неподалеку от реки Монзырев разглядел еще один лагерь — пленники, это было заметно сразу. Люди сидели прямо на земле, были избиты, некоторые ранены, для удобства конвоирования на большие расстояния привязаны за руки к длинным веревкам. Мужчины, женщины, стариков не было вовсе, к некоторым женщинам прижимались мелкие дети, тех захватчики даже не удосужились связывать. Пленных охраняли печенежские воины. Вместе с охраной стана Монзырев насчитал одиннадцать сторожевых. Лошадей поблизости видно не было.

Анатолий знаками подозвал парней. Отойдя в лес, разместились кругом.

— Докладывайте, кто, что увидел.

— Насчитал двадцать семь копченых. Охрана в прямой видимости друг от друга, — сказал Андрей. — Правда, не понятно, почему они уделяют внимание внутреннему кругу и не смотрят по сторонам?

— Это-то понятно. Кого им боятся? За спиной мертвая деревня, основная орда ушла дальше, войск противника на сотню километров нет. Кого им сторожиться? В эту деревушку, судя по всему, будут сгоняться пленные со всей округи. Что еще?

— Лошадей нет. Значит, табун пасут отдельно. Думаю, что где-то недалеко отсюда. Насколько я помню из истории, степняк без лошади плохой воин. Предлагаю разведать, где выпас и убрать пастухов. Табун потихому увести и заняться остальными, проводить «по холдку», — выдал свои умозаключения Горбыль.

— Остальных считай три десятка. Не многовато ли на четверых?

— Нормально, командир. По-тихому их всех не уничтожить, а по громкому у нас есть калаш и ПМ. Справимся.

— Принято. Сейчас обходим деревню, ищем лошадей, а там посмотрим.

Табун обнаружился с противоположной стороны селища и совсем недалеко. Пасли его четверо кочевников, все оружны луками и изогнутыми мечами, одежда грязная, засаленная, кое-кому круглые щиты прикрывали спину. Один из них верхами объезжал пасущихся коней по дальней стороне пастбища. Трое что-то жарили на костре. Ветром доносило запах жареного мяса. У голодных засадников стало подводить желудки. В кишках заиграл марш, рты у всех, как по команде, наполнились слюной, не смущало даже то, что вряд ли кто из поваров когда либо мыл руки.

Андрей поближе подполз к Монзыреву, зашептал:

— Командир, как их брать будем? Тихо не возьмем, нашумим, считай, пропало.

— Пока наблюдаем. Может, что и изменится.

Весь квартет затаился в кустах. Невыносимо хотелось жрать. Терпели. Видимо, тоже проголодавшись, конный кочевник подъехал к костру. Он громко ругался. Слова, хорошо слышимые, произносились гортанно, рваными предложениями.

— Анатолий Николаевич, — бывший охранник подполз к майору, волнуясь, зашептал ему в самое ухо. — Я понимаю их язык. А, ведь я ни одного иностранного языка не знаю. Даже по — английскому в школе, мне больше трояка не ставили.

— И о чем они говорят? — не отвлекаясь на непонятку, а больше думая о своем, спросил командир.

— Который на лошади, у них старший. Говорит, что эти придурки сейчас барана сожгут. Советует, как лучше жарить. А, вот тот ему отвечает, что не волнуйся де, мясо будет самое то. Ну, примерно так.

— Ага.

Печенег спрыгнул с лошади и ласково ударил ее по крупу, отгоняя к пасущемуся табуну. Особо не заботясь об эстетическом восприятии окружающими его действий, на три шага отошел от всей чесной компании, лишь развернувшись спиной к соотечественникам, поковырявшись в шароварах, пустил струю, при этом поддерживая разговор.

— Слушай сюда. Толик, нас страхуешь из вон тех кустов, — указал пальцем. — Если пойдет что-то не так, стреляй из пистолета на поражение. В человека приходилось стреллять?

Охранник отрицательно мотнул головой. Майор чертыхнулся про себя.

«Блин горелый, понабирают детей в армию!».

— Ты уж постарайся, не подведи. Но это крайний случай. Сашка, оставь калаш здесь. Сейчас втроем, сколько сможем, подползаем поближе, и по команде берем в ножи. Уяснили?

— Да.

— Тогда выдвигаемся на исходную. Не забудьте, что под халатами может быть кольчуга. Удары наносить в лицо, шею, пах. Вперед!

По-пластунски, расходясь в высокой траве вправо-влево от Монзырева, выползли из кустов в направлении костра. Толик, дослав патрон в патронник, шмыгнул к кустам, аккуратно отклонил ветку, освобождая пространство перед собой, встал в положение для стрельбы с колена.

Спинным мозгом почувствовав, что скрытно дальше не продвинуться, Монзырев затих. Как на грех, лошадь недавнего верхового кочевника, щипавшая зелень неподалеку, почуяв приближение чужаков косилась в их строну, недовольно всхрапывала, отодвигаясь от возможной угрозы. В обеих руках майор сжимал по ножу. Сбалансированные боевые клинки двадцать первого века, покрытые защитным чернением, не бликовали на солнце. Чуть приподнявшись на кулаках, зыркнул по расположению своих. Готовы. Подтянув под себя ногу, оттолкнулся от земли, одновременно выкрикнул: «Бей!!».

Свечой взлетел вперед, всаживая клинок в загривок сидевшего к нему спиной печенега, перерубая хрящевую ткань, отделяя друг от друга шейные позвонки. Оставив нож в ране, другой клинок он перебросил из левой руки в правую. Не отвлекаясь на боковых степняков, прыгнул через костер, через жарящегося барана, на «барана» в черном халате, сузившиеся от неожиданности глаза которого при виде внезапно появившихся обидчиков, в следующий момент расширились до состояния «а-ля удивленный европеец», полезли на лоб. Однако тот тоже оказался профессионалом, пережившим не один набег на русов. Поняв, что сейчас ему настанет «кирдык», перекатом ушел в сторону, пятерней, ухватив лежащий под рукой лук.

Носом, пропахав дистанцию в том месте, где должен был находиться противник, Монзырев кувырком ушел влево, боковым зрением отмечая сразу все, что происходит вокруг. Видел, как Андрей душит удавкой своего подопечного, а тот, в последние минуты жизни сучит ногами по скользкой от росы и еще может быть от своих фикалий траве, как Сашка, заломив своего печенега, полоснул по горлу ножом, выпачкавшись чужой кровью. Увидел, как его копченый, скорее всего, почувствовав, большую опасность, пустил стрелу в сторону кустов. Потянул из колчана стрелу, да не удачно, не все стрелы уцелели от вынужденного переката, большего не успел, Монзырев, практически без замаха, отточенным до автоматизма на тренировках броском, вогнал нож в яремную вену лучника.

«Аллес. Всем спасибо, все свободны. Даже запыхаться не успели».

Бой окончен. Поднялись на ноги. Осмотрелись по сторонам. Вроде бы шума не наделали, клиенты лежат, загорают. Их души уже отошли в край вечной охоты. Взволнованный голос Горбыля заставил вздрогнуть.

— Николаич, у нас «двухсотый».

— Ты что несешь, Сашка?

— Сам взгляни, вон Толик лежит.

Все разом они подошли к лежавшему на спине охраннику. Голова того была запрокинута. Синие глаза безжизненно уставились в небо. Из груди торчала стрела. По-видимому, во время боя Толик вышел из кустов и направил ствол на лучника, а тот воспринял это, как что-то очень опасное, пустил стрелу не в Монзырева, а в него.

— Вот, и первая потеря.

Молча, постояли над павшим товарищем.

— Не расслабляться. Все только начинается. Андрей, забери сбрую с волыной и отнеси Толю в тенек. Если выживем, вернемся за ним. Сейчас по куску мяса зачифаним и «работаем» деревню.

В деревню просочились легко. Работали тройкой, страхуясь, перемещались от халупы к халупе. Первым — Монзырев, в замыкании — Горбыль. В войлочных шапках и черных халатах, издали их действительно можно было принять за печенегов.

Первого противника Монзырев увидел, приближаясь к центру деревни. Из дверного проема показалась спина, послышался не довольный, не внятный бубнеж. Человек пытался вынести связанное в узел чье-то добро, которое застряв объемным баулом, не хотело пролазить в дверь. Замаявшись, кочевник просунул свое тело наружу, с усилием дергал баул и громко ругался на непонятном языке. Недолго думая, Монзырев всадил клинок ножа под левую лопатку бандита и рывком за ворот вырвал его на улицу вместе с узлом награбленного добра.

— Минус один.

Переступив через труп, нагнув голову, вошел в потемки крестьянского жилища. Ориентировался больше на звук. Комната в хате была одна, окно затянуто бычьим пузырем, практически не пропускавшим свет. Пошел на возню, слышавшуюся из-за печи и, признав в очертаниях копошащегося противника, слегка толкнул его в спину. Как только тот, разогнувшись, обернулся к нему, замахом наискось, снизу вверх резанул по шее.

— Минус два.

Так, передвигаясь вдоль улицы мертвой деревни, они «положили» шестнадцать человек. Печенеги, занимавшиеся своим любимым делом, все внимание направляли на грабеж и умирали быстрее, чем понимали, откуда пришла смерть.

— В деревне все. Пора выходить к печенежскому лагерю, не то поймут, что люди исчезли, поднимут хай, — заметил Андрей.

— Парни, ни один шакал не должен уйти. По моим подсчетам, их осталось одиннадцать — тринадцать человек, так что работаем с огоньком. Сашка, ты сверху частокола, ссаживаешь тех, кто попытается стрелять из луков. Андрюха, ты от ворот стреляешь в тех, кто попытается сбежать, такие тоже будут. Я — вольным стрелком. Рассредоточились, начинаю я. Работаем.

Монзырев схватил в руки узел, лежавший неподалеку, взвалил на спину и, направился в сторону повозок. Пройдя через открытые створы ворот, оперативно подмечал, что, где происходит. На одной из повозок его поджидал приемщик барахла. Прикрыв узлом лицо, сунулся к нему и, подавая узел навстречу протянутым рукам, будто не удержав, уронил его к своим ногам, при этом схватил и дернул тянувшиеся к баулу руки вниз к земле. Падая, бандит ойкнул, раскорячился у колеса. Добил ножом.

Все сразу завертелось. Послышались скупые автоматные выстрелы на два-три патрона, более сухие выстрелы из ПМ. Монзырев увидел на ходу стреляющего Андрея, бегущего в сторону полона. Отметил страх и непонимание происходящего, пришедшей в движение толпы связанных славян. Заголосили женщины и дети, мужчины пытались прикрыть их или прикрыться самим. Увидел печенегов, испугавшихся буханья современного оружия, умирающих, пытающихся уползти с линии огня, отползти неизвестно куда. Услышал стоны, крики. В общем, карусель вертелась привычным порядком.

Бойня закончилась быстро. Пленники, сбившись в кучу, затравленно смотрели на приближающихся к ним людей, одетых в печенежскую одежду, но так быстро и ловко расправившихся с людокрадами.

Офицеры на ходу стали сбрасывать с себя одежду врага. Мимо Монзырева, под адреналиновым градусом, пробежал Сашка:

— Командир, ох…еть! Эти пид…сы, даже вякнуть не успели.

Анатолий не пытался отвечать. Глянул на стоявшую против него, уже молчавшую толпу.

— Спокойно, граждане! — и почувствовал, что его совсем не понимают, хоть уже знал от волхва, что при переходе, все попаданцы получили знание местного диалекта, и лялякали на нем, как на родном языке, лишь иногда вставляя словеса из прежней жизни. — Мы свои, пришли к вам на выручку. Нас Вестимир прислал.

Не совсем понимая, о чем речь, толпа уловила одно, что волхв, прислал помощь.

— Сейчас вас освободят, и мы решим, что делать дальше. Я отойду к вежам. Всем мужчинам подойти туда, будем думу думать.

— 3 -

Если бы кто сказал Галине раньше, что вся жизнь в один миг может измениться бесповоротно, безжалостно лишив ее всего, к чему она привыкла, что любила, да, и чего греха таить, не слишком ценила, она бы не поверила. Но теперь это было именно так.

Наступившее утро встретило всех в виде старика волхва Вестимира, представшего перед заспанными лицами, в белой длинной полотняной рубахе, подпоясанной тонким расшитым поясом и портах, в руках державшего деревянный посох.

— Вставайте, детушки. Работа нас ждет сегодня нелегкая, да, скорбная. Умывайтесь, ешьте, пойдем краду строить.

— А, что такое крада, дедушка? — спросила девчушка с белокурыми косичками, растрепавшимися после сна.

— Прощальная ладья. Родичей провожать будем к дедам нашим.

Вестимир еще вчера угадал, кто способен верховодить в этом коллективе. Обратился к Галине:

— Второго дня — Ярилин день был, седни день — Мокоши, хороший день, чтобы проводить родовичей в Ирий. Я пойду, а ты, Галина, приводи всех по тропке к веси. Ждать вас там буду.

Дрова выносили из дубравы. Приходилось преодолевать три сотни метров до размеченого контура погребальной лодки, довольно-таки большой, Галина прикинула, метров пятнадцать в длину и шесть в ширину. Дрова дубовые укладывали по всей площади. Внутри, на дрова, наложили охапки соломы и ветки, на все это, березовые поленья, а дальше снова повторяли расклад. Не смотря на возраст коллектива работников, к обеду, ладья выросла вверх, выше Галиного роста.

— Так, почему эту ладью называют «крада»? — задала вопрос волхву.

Глянув на нее, жрец объяснил:

— Крада — это особый костер, крадущий из нашего мира, в средний мир все то, что на него положено. Так, мы хороним людей умерших.

После обеда, стали сносить и укладывать в ладью погибших. Первое чувство, которое испытала Галина, да, и остальные тоже, было чувство противления происходящему. Никто из них, никогда не видел столько покойников, а ведь их еще требовалось перенести. Перетаскивая покойников своими слабенькими ручонками, девочки плакали. Мальчишки крепились, пытаясь показать, что мужчины не плачут, но слезы нет-нет, да и появлялись на щеках.

Людям двадцать первого века, не принять случившегося в этой деревне. Если нет войны там, где они живут, как можно воспринять сотню обезображенных трупов, да еще прикасаться к ним руками. Среди покойников чаще всего попадались старики и дети, но были и люди среднего возраста. Печенеги не пожалели деревню, вычистили ее от нажитого добра и людей живших в ней.

Вечерело. Со стороны дороги, послышалось конское ржание, скрип телег, приглушенный расстоянием, людской гомон. Все настороженно, прекратив работать, повернули лица в направлении звуков. Из-за излучины реки, появились телеги запряженные лошадьми. Рядом с телегами, в которых ехали дети, шли люди, мужчины и женщины. Первым, ведя лошадь под уздцы, шествовал Монзырев. Он направил движение «табора» прямиком к краде. Дети и девушки, увидев его, восторженно закричали и все разом бросились навстречу. Подбежав, попытались вцепиться в него, обнять, выразить ему свою радость, лишь за то, что он пришел, за то, что не бросил, не погиб, за то, что он есть у них.

«Ну, как отца родного встречают», — пришла в голову Монзырева, радостная мысль.

— Ну, все-все. Задушите. Идите, лучше Андрюху и Сашку тискайте.

Он повел обоз дальше к краде, к одиноко ожидавшему волхву.

— Вот, Вестимир, я привел живых. А в обозе, в телегах — мертвые. Мы не смогли их бросить, а захоронить не получилось.

— Я ждал тебя, — и обратился к родичам. — Родовичи! Слушайте меня. Чтобы проводить погибших за кромку, отроки сложили краду. Диды наши, заждались умерших родовичей. Несите в лодью погибших из телег. И поставьте поминальную еду в ногах усопших.

К Толику подбежала Галина. Ее лицо выражало крайнюю озабоченность, даже на лбу проявлялся знак вопроса.

— Анатолий Николаевич, а где Толик?

— Нет больше Толика, Галочка. Если есть желание, можешь на его тело взглянуть. На крайней телеге он.

Галка прикрыла ладонью рот, будто хотела удержать, готовый вырваться крик отчаяния. Рухнул последний мосток между ее прошлой жизнью и случившейся реальностью. Крупные слезы побежали по щекам.

Краду накрыли широкой полосой белой домотканой холстины. Телеги отвели в сторону, собрались у погребальной ладьи.

Волхв вышел перед кривичами. Славяне затихнув, ждали, о чем он скажет.

— Родовичи и соседи наши, из других весей. Мы провожаем умерших. Скоро встретятся они с предками в чертогах другого мира, в царстве Мары. Отправляет ладью в путь, по законам нашим, старейшина, боярин родовой или жрец. Вы все знаете это. Сейчас, когда скоро закат солнца и родовичи наши, «видя» свет, пойдут за «уходящим» светилом. Я хочу сказать вам. Старейшин наших убили проклятые людокрады. Боярин Слуд погиб защищая весь. Я хочу, чтобы в путь отправил погибших, человек одной с нами крови, тот, благодаря которому вы здесь, вы живы, вы свободны. В видениях Диды из-за кромки поведали мне, что отныне он будет родовым боярином. Он не даст прерваться роду, пока горячяя кровь течет по жилам его.

Толпа загудела, раздались возгласы: «Пусть будет! Будет так!».

Вестимиру подали горящий факел. Народ чуть отступил и раздвинулся, оставляя как бы на особицу стоявшего в раздумье Монзырева. Две женщины подошли к нему и ненавязчиво стащили с него пропотевшую куртку и тельник, оставив стоять с голым торсом. Волхв приблизившись, протянул факел.

— Возьми, боярин. Пришла пора родовичам нашим отправляться в чертоги Сварога.

Монзырев машинально взял горевший факел.

— Запомни, поджигать краду будешь обязательно стоя спиной к ней.

— Почему?

— Ну, скажем, ритуал такой.

Монзырев подошел к погребальной ладье, присматриваясь, в каких местах будет прикасаться огнем. Повернувшись грудью к народу, он пошел вдоль ладьи, поджигая, выступающую из дров солому. Отойдя на три шага от крады, бросил через голову факел внутрь. Ему тут же подали еще три факела, с которыми он поступил так же.

Все отошли от кострища, огонь разгорался все сильней и ярче. Громким голосом, жрец читал отходную молитву, ему вторили многие люди:

— Се сва оне ыде.

А туже отряще одьверзеще ши врата они.

А вейдеши они — то бое се красен Ирий,

А тамо Ра — река — тенце,

Якова оделяшещеть Сварьгу до Яве.

Монзырев, прислушивался к словам и глядя на это действо, отчетливо осознал, что на плечи ему в один миг возложили судьбы многих людей, которых он не знал до сего дня.

А волхв вещал, прибавляя металл в голосе:

— Иножде бог Дид — Дуб — Сноп наш…

Огонь не просто горел, он бушевал. Волхв закончил молитву. Наступила мертвая тишина. Вдруг к небу поднялся огромный столб пламени, а над головой присутствующих пролетела стайка жаворонков — боги подали знак. Умершие поднялись в чертоги Сварги.

Волхв умиротворенным голосом обратился к народу:

— Боярин предлагает войти в весь, поставить столы, и накрыть едой, какой сможете. Отведаем поминальной стравы.

* * *

Два дня, с утра до вечера, Монзырев с офицерами и волхвом занимались хозяйственными делами. Расселяли людей, наделяли отобранным у кочевников скотом, распределяли имущество с телег, закрепляли земельные наделы за теми, кто раньше жил в других деревнях. Всего было освобождено триста шестьдесят два человека: девяносто семь мужчин, двести сорок одна женщина и сорок четыре ребенка разного возраста. За эти два дня в долину, где раскинулась весь, из лесов вышло еще сотни три народу разного пола и возраста. Обездоленные, лишившиеся крова и семей, они сбредались в весь в надежде найти пристанище среди людей одной крови.

Табун, отбитый у печенегов, отправли на выпас вглубь территории принадлежавшей верви, деревенской общины. Назначены пастухи. В стороны от деревни были выставлены пикеты, для того, чтобы вовремя предупредить людей, если кочевники будут возвращаться по старому пути. На все захваченное оружие Монзырев наложил «лапу», решив разобраться с ним позже.

Вымотавшись за два дня, Толик назначил банный день, и подведение итогов случившегося с ними в этом времени.

В деревенской бане парились сначала мужчины и дети мужского пола, после них девушки. Ни о каком мыле и современных моющих средствах не могло быть и речи. Березовые веники, зола и щелок заменяли их. Парились остервенело, но с удовольствием, ощущая как с чистотой тела приходит хорошее настроение. Обмывшись, вышли из парной, обнаружили, что на двух столах, поставленных у бани, приготовлена чистая льняная одежда и кожаная обувь для всех. Вестимир объяснил как одеть и носить одежду древних русичей.

После того, как Монзырев надел порты, широкую рубаху с вышивкой красными нитками по вороту и рукавам, обулся в высокие кожаные сапоги — черевы, Вестимир подошел к нему и повесил на шею витой серебряный круг.

— Зачем?

— Это гривна, у нас символ боярской власти над родовой вервью — общиной, имеющей свою родовую территорию. Теперь ты, хозяин верви и всех деревень кривичей в округе.

— Хорошо. Вестимир собери у меня в юрте назначенных вчера десятников.

Рядом со священной дубравой, у тропы, ведущей на капище, были поставлены юрты, отнятые у кочевников. В одной разместились мужчины, в другой женская половина населения попаданцев. Вот в мужской юрте и собралась новая старшина общины, туда-же были приглашены и студентки. Взрослые мужи кривичей косились на молодых девок, но вслух недовольства их присутствием на сходе не высказал никто.

— Я собрал вас сегодня на серьезный разговор, от которого будет зависеть, как строить нашу жизнь в дальнейшем. Из разговоров, с уважаемым жрецом, у меня появилось суждение о политике, проводимой в государстве. Если я в чем-то не прав, поправьте меня, уважаемые.

Старшины согласно закивали в ответ.

— Итак, я продолжу. Государство живет по законам «Русской правды». Делится на княжества. Главный князь, на данный момент, Святослав Игоревич. Я прав?

Вестимир кивнул:

— Позволь, добавить, боярин? На дворе ныне 6471 год от сотворения мира. Государем на всех землях Киевской Руси — великий князь Святослав.

— Благодарю, я продолжаю. Основное население страны, свободные общинники — людины. Вторая большая группа населения — смерды. Это несвободные или полусвободные данники, не имеющие права оставлять свое имущество наследникам. Так?

— Да.

— И, наконец, третья группа — рабы, челядь, полностью бесправны. Теперь обрисую ситуацию в нашей верви. После нападения печенегов, здесь собралось воедино четыре общины, слившиеся в одну. Это правильно. По-другому нам не выжить сейчас. Помощи нам ждать не от кого. Мы пограничная весь, по одну сторону Русь, по другую — за речкой Дикое поле, где живут кочевые племена, мечтающие разбогатеть за чужой счет.

Все с интересом слушали Монзырева. Окинув взглядом присутствующих, он понял, что некоторые из них никогда не задумывались над тем, о чем он говорил. Жили себе, и жили. Хлеб сеяли, приходило время — убирали его. В лесах охотились. При набегах степняков, небольшие дружины ратились с ними, тогда как смерды отсиживались в лесах, благо дело лесной массив в это время представлял собой непроходимый для конного воина бурелом. Это потом, ближе к веку двадцатому, реки обмелеют, а сами леса на юге Украины и России превратятся в лесопарковую зону, где на один гриб набегают два десятка грибников, да и популяции зверья — уменьшатся в десяток раз. Однако работать приходится с тем контингентом, который наличествует, другого нет, и не будет.

— Задача нашей общины — прикрыть границу на нашем направлении, в нашей полосе проживания. Задача нелегкая на данное время. Почему? Объясняю. Крепостных сооружений нет — требуется построить крепость. Воинов, умеющих воевать, как таковых нет — требуется создать боевое подразделение, обучить его. Оно должно быть способно, отбить набег и по возможности не погибнуть.

Присутствующие загудели, попытались войти в полемику.

— Прекратить галдеж. Я вам еще предоставлю слово. А, сейчас слушайте меня и делайте выводы. Так, вот прибавьте к сказанному — бедность общины. Оторванность от центра — от главного города княжества. Плюс ко всему, нет связей с соседями. И наконец, последнее, тати, промышляющие на наших дорогах. Вот и выходит, что мы в глубокой, круглой дыре, в простонародье именуемой жопой. Если, я не прав, объясните мне убогому, в чем?

Народ задумчиво молчал, переваривая сказанное. Все знали, что плохо, но чтобы настолько — задумались впервые.

— Вы хотели боярина, теперь он есть у вас, только донесите до каждого человека в деревне — жить здесь станет веселей, но покоя ни у кого не будет. И не стонать.

— Боярин, не страми. Мы люди крепкие — выдюжим, — отозвался один из десятников.

— А коли выдюжите, то будем распределять не только права, но и обязанности. Горбыль.

— Я.

— Отберешь десять человек помоложе. Готовь отделение разведки по принципу, разведчиков-диверсантов, обязательно с курсом молодого бойца. На все про все, тебе один год. Бери людей с учетом того, что к тебе будут направляться еще рекруты. По численности, подразделение доведешь до сорока человек.

— Ясно.

— Вестимир, я конечно понимаю, что ты духовный руководитель нашего клана, так сказать, но ко всему к этому, из сложившихся обстоятельств, тебе придется заняться связями с ближайшими соседями. Наладить контакт. Может быть, окажут помощь нам или мы им при необходимости. Особое внимание обратить на совместные действия по устранению разбойной братии на наших территориях. Ну, и должность первого советника с тебя не снимается.

— Буду помогать, чем смогу. Боярин, прошу дозволения выбрать ученика себе из отроков, пришлых с тобой. На земле мы не вечны.

— Выбирай, учеба еще никому не вредила. Так вот, относительно учебы. Нам требуется преподаватель по боевой подготовке.

Никто из десятников не понял, о чем это сказал боярин. Монзырев осознал это.

— Я говорю о том, что нам нужен профессиональный боец, способный обучить владению холодным оружием мужчин в нашем поселении.

— Да, где ж его взять, боярин? Здесь нужен варяг. Варяг продаст свой меч, но стоит это дорого, — сказал десятник по имени Первак.

— Значит, будем покупать варяжский меч. Нам нужны воины. Тот, кто не умеет владеть мечом — кандидат в покойники или рабы. Такого нам допустить нельзя. Теперь, относительно экономики общины. Галина, экономика на тебе. Осмотрись, побеседуй с сельчанами, Вестимиром, составь бизнес-план. Обсудим его. Вестимир, я хочу посмотреть, что у нас осталось из денежных активов Слуда.

— Я понял, покажу.

— Андрюха, готовься к командировке. Куда ехать — объясню. И, последнее, будьте готовы к тому, что в общину придут новые люди, и этих людей мы примем как родных. Без людей община не выстоит. Если вопросов нет, сегодня отдых, с завтрашнего дня — начинаем новую жизнь.

— Пусть в начинаниях наших поможет нам Стрибог — Род — Святовит. Боярин, надо принести жертву богам, попросить их о добром разрешении наших проблем.

— Что ж, волхв, согласен я. Помощь богов лишней не будет.

Войдя в дубраву, колонной двинулись за волхвом. Вечерело, но лучи солнца еще хорошо просвечивали через зеленые шапки, вековых дубов. Каждый шел к богам со своими мыслями. Поскидав с голов шапки, на ком они были, все вошли в ворота. Монзырев был уже здесь не раз, но теперь пытался угадать в идолах, кто есть кто. Словно поняв его мысли, Вестимир, как экскурсовод, стал объяснять:

— В центре стоит Сварог, «Небесный» первенствующий бог, Божество неба и Вселенной, «Бог — отец» с семейством. От него все племена славянские род свой ведут, выходит так, что корень у нас общий, а то, что склоки меж нами случаются, так в семьях тоже спор бывает. И кто б ни был ты, кривич или словен, северянин или радимич, любой из нас право имеет звать себя внуком божим. Речемся все, сварожичами.

Монзырев окинул взглядом столб толщиной в два обхвата и метров пяти в высоту, который подвергся обработке деревенским умельцем. Неизвестный художник постарался придать лицу истукана человеческие черты в обрамлении бороды и бровей. У столба пониже, стоящего с правой стороны, в чертах лица просматривалось что-то женское. За ними находились два кола, метра три высотой, грубо отесанных, с небрежно вырубленными бородами и глазами. Справа и слева от четы божеств, гораздо ниже по высоте, стояли другие небесные покровители славян. Тот же умелец, судя по всему, не очень-то старался придать им детальное сходство с человеком. На почерневшем от времени дереве просматривались глаза, рты, бороды.

— Триглава — Богиня Земли. Белбог — хранитель добра и справедливости. Велес — скотий Бог. Даждьбог — Бог природы. Мокошь — мать плодородия. Лада — Богиня любви. У входа Перун воитель, повелитель грома.

— А, вон тот, что стоит в отдалении от других?

— Это прекрасная Мара — та, что проводит ушедших через Калинов Мост — богиня смерти.

Попаданцы с интересом слушали и смотрели на истуканов. Местные жители, пошли вдоль божков, ставя перед каждым, начиная со Сварога, глиняные плашки и из баклаги наливая каждому какой-то пряный напиток, раскладывая выделанные шкурки животных. Кто-то положил несколько монет. Монзырев подумав, снял с запястья «командирские» часы, положил перед Сварогом, заметил, как Галина опустила снятую с шеи золотую цепочку перед истуканом Лады, при этом украдкой глянула на Монзырева.

«Женщина, она женщина и есть».

Отметил про себя Монзырев. Кинул взгляд на Ищенко. И смех, и грех, тому после всех путешествий по времени и землям славян, судя по всему, было по барабану отношение людей к своим богам. Он просто рассматривал капище, как осматривал бы экспонаты в музее. Интерес был — почтения, нет.

«Сразу видно, в войнах не участвовал, друзей не терял. Хлебнем мы с ним, пока не поймет каково это кровью харкать».

— Примите благодарность от нас, мы внуки Сварожьи, просим вас помочь с делами нашими. Не оставьте своими милостями.

Выразив благодарность и озвучив свои просьбы, люди потянулись к выходу из капища. Монзырев остановившись, тронул за плечо волхва. Вестимир обернулся к нему.

— Послушай Вестимир, давно хотел задать тебе один вопрос.

— Спрашивай.

— Наш погибший товарищ, перед тем как принять последний бой, сказал, что он понимает язык печенегов. Почему это произошло?

— Помнишь, Анатолий Николаевич, то место у перехода, где вы прошли мембрану?

— Ну да, хорошо помню.

— Закрученные в узлы деревья, плохое самочувствие у людей, непонятно откуда взявшееся волнение, ощущение тяжести. Сейчас я могу сказать. При переходе не все могли уцелеть, кто-нибудь мог и погибнуть. Человека могло скрутить в узел, раздавить, разорвать. Это счастье, что все выжили. Так вот, при переходе каждый из вас приобрел какой-то дар, дар перехода.

— Что за дар? Я ничего не чувствую.

— Если ты не чувствуешь, это не значит, что ты его не получил. Он просто пока не проявился у тебя. Сегодня я попросил ученика для себя. Так вот, я выбрал. Это Вячеслав, черноглазый, мелкий мальчишка, он еще слегка картавит. Этот мальчик уже почувствовал в себе этот дар, боится его.

— И что же с ним не так?

— Он читает мысли собеседника и, причем на каком бы языке тот ни говорил, он будет знать, о чем он думает. Я воспитаю из него для себя замену.

— Очень хорошее качество. Но и позавидовать ему нельзя.

— Поэтому его надо успокоить, направлять и учить.

— Понятно. Значит надо ожидать неожиданностей и от других.

— Непременно.

Стемнело, жрец проводил Анатолия до ворот и на прощание сказал:

— Боярин, а тебе необходимо поменять имя. Нет у русичей и скандинавов имени Анатолий.

— Об этом я подумаю завтра.

— 4 -

Лучи утреннего солнца, ворвались через оконное стекло в комнату, прямиком упали на лицо. Андрюха дернувшись, открыл глаза. Полежав немного, блаженно потянулся всем телом. Из открытой форточки в комнату поступала приятная прохлада. Пошарив рукой по тумбочке, стоявшей сбоку от кровати, наткнулся на телефон. Поднеся его к глазам, нажал кнопку.

— Етическая сила — заорал он, сбрасывая одеяло на сторону и пружиной выскакивая из кровати, при этом говоря сам себе будто стороннему собеседнику.

— Через сорок минут построение. Опоздаю, опять Владимировичу за меня достанется, — мечась по своему холостяцкому жилищу, он в темпе напяливал на себя комуфлу, впихнулся в берцы, завязывая их практически на ходу.

«Вчера, кажется, не поздно разошлись, да и выпили совсем чуть-чуть. Проспал блин и будильник не звенел», — уже мысленно рассуждал он.

Прыгая по лестнице через ступеньку, промчался мимо дежурной по общежитию, на ходу крикнул:

— Здрасьте, теть Зин.

Дежурная по этажу, Зинаида Ивановна, полная дама бальзаковского возраста, с интересом наблюдала поверх очков, как Андрей сверху вниз штурмовал лестницу, словно полосу препятствий. На стук закрывающейся за ним входной двери, с опозданием произнесла:

— Здравствуй Андрюша.

Пробежав мимо комендатуры, служившей сразу и кабинетом коменданта гарнизона, и бюро пропусков, и проходной КПП жилого городка, отмахнулся правой рукой в ответ на воинское приветствие дневального, стоявшего у турникета. Подбежав к своей «девятке», поковырявшись в дверном замке ключом, открыл дверь, уселся в машину. Минуты неумолимо уходили. Рванув с места, помчался вдоль бетонного забора городка, замечая на ходу, как впереди, через серую глыбу бетона, на дорогу спикировал друган Леха. Леха — женатик, живущий в пятнадцатом доме, с кем они вчера горланили песни под гитару. Приземлившись в позе орла на гнезде, скривил лицо, будто глотнул несвежей водки, однако сразу же, губы на его лице расползлись в улыбке.

«Если опоздал, то не один. А в компании звездюлей от «командующего» получать легче».

Крут был Александр Васильевич, но отходчив, за это, в общем-то и отношение к его недостаткам у народа было позитивным, толи дело первый зам, подполковник Дьяконов, уж тот, если вставит пистон, так потом неделю считай «задница болит». А так как Андрюха по натуре своей был раззвездяй, то соответственно за время совместной службы и «пятая точка» у него была развальцована шире плеч. Временами, когда его молодой организм, естественно в нерабочее время, подвергался перегрузке алкогольной продукции, в воспаленном мозгу созревали мысли.

«Купить метров пять белого полотна, написать на нем большими синими буквами «МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ!!!» и по-тихому повесить над входом в штаб. Что б на утреннем построении все полюбовались на чье-то художество. Произведение армейского зодчества естественно, немедленно бы сняли. А вот на следующее утро фразу изменить — «ПЕТРОВИЧ, МЫ ВСЕ РАВНО ЛЮБИМ ТЕБЯ», вряд ли дежурная служба додумается, что ночью кто-то повторит финт ушами. Для третьей ночи у Андрюхи тоже было заготовлено послание «ПЕТРОВИЧ, НУ ТЫ ПОНЯЛ ДА…!», авось не поймают».

Резко «ударив» по тормозам, высунулся в открытое окно «жигуленка», громко выдал: — Садись быстрее, опаздываем.

— Я кажется ногу подвернул.

— Ты б еще между ног у себя подвернул. Садись, давай.

Как ни торопились, на службу добрались только к команде:

— «По рабочим местам разойдись».

На плацу стоял Сергей Владимирович, Андрюхин начальник. Подполковник, человек в возрасте, до дембеля которому оставалось полшага. В подразделение к нему, Андрей попал год назад. Год назад, командир вызвал подполковника Семибратова к себе в кабинет и предложил взять в подчинение лейтенанта с училищной характеристикой которого, в тюрьму не примут. Тот подумал и взял. И вот уже целый год, ненавязчиво вдалбливал в его симпатичную, но безбашенную голову, «что такое хорошо, а что такое плохо». Получалось. Недавно, на одном из «мероприятий» командир даже высказался, что на данный момент, на Андрюху уже можно писать характеристику по которой в тюрьму уже примут без вопросов.

— Андрей, хорошо что пришел почти вовремя.

— Извините Сергей Владимирович, будильник не зазвонил. Опоздал на десять минут всего.

— Нет-нет, не опоздал, а задержался. Начальник не опаздывает, начальник может только задержаться, Андрей Владимирович.

— А…

— А так, как не опоздал, задержался, назначаешься сегодня начальником. Короче идешь в роту, берешь там троих солдат, спускаетесь в подвал и устраняете с ними неисправность.

— А что за неисправность.

— Да наши «доблестные» воины, решили в сортире засор пробить. Не придумали ничего лучше, как взять в руки лом. А трубы то пластиковые. Вот и потребовался руководитель.

— Так это мне что в говне ковыряться придется?

— Андрей, что за выражение? Не говно, а фекальные отложения.

— Вот ведь правду говорят умудренные опытом: «куда солдата не целуй, всюду жопа»! — следуя по указанному маршруту, воскликнул Андрей.

— Иногда, я тоже так думаю по твоему поводу, — улыбнулся подчиненному в спину Семибратов.

Андрей подсвечивая дорогу мощным фонарем пробирался по неосвещенному подвалу, следом сопела ремонтная бригада. Здание не видело ремонта лет двадцать, как раз с того времени когда было построено. Спотыкаясь и натыкаясь на несущие перегородки, идя на запах, за лучом фонаря, лицом коснулся невидимой паутины. Инстинктивно подался в сторону, не удержал выпавший из рук фонарь.

— Блин, темно как у негра…. Да подсветите кто-нибудь.

— Чего сказал сотник? Али приснилось чего?

Андрей пришел в себя после сна, озираясь в потемках. Действительность оказалась банальной. Он полулежал на одной из телег, выстроенных кольцом и привязанных друг к другу. Внутри кольца сидело двое русичей, в глубине поляны за обозом просматривались силуэты лошадей, слышалось пофыркивание, там ночевал конский табун. С наружной стороны повозок увидел выставленную, не спящую охрану.

— Ну что за бл…во, а так все хорошо начиналось. Иди в подвал. Убери говно. Тфу! Вот ведь приснится.

К нему подошел Радомир, считай один из соплеменников, выставленный в ночной дозор.

— Что сказал сотник Андрей?

— Я спрашиваю, все ли тихо?

— Да слава богам все спокойно. Ты бы поспал еще. Седни опять весь день в седле проведешь.

— Поспишь тут, как же. Не дай бог опять по подвалам шариться придется, — прошептал Андрей.

В дороге они четвертый день. Сама дорога, уходя, от деревни начиналась с узкой тропы, погружаясь в смешанный лес. Песчаная почва южных территорий Руси, и лес делала светлым, не было того бурелома каковой бывает в лесах Подмосковья и Ленинградской области, на пути не встретишь заболоченных торфяных полян. Слух ласкает щебет птиц. Хорошо!

К вечеру узкая дорога соединилась с дорогой раза в три шире прежней. Вот по ней на северо-восток и вел торговый караван, с приданным ему табуном новоявленный сотник. Вел в город Курск. Задачи, поставленные перед Андреем и его помощником Боривоем, имеющим опыт в торговых делах мужиком, лет тридцати пяти отроду, Монзырев определил. С купцами хотела поехать Галина, но Анатолий Николаевич запретил — по нынешним временам, не бабье дело. Требовалось наработать опыт общения с центром, как сказал он, посетить Курск, потом Чернигов, столицу Черниговского княжества. Наладить связи. Говоря языком двадцать первого века, если получится, попытаться открыть торговый центр в одном из городов.

Пять телег, нагруженных товарами «народного потребления» и пятьдесят голов лошадей, судя по их виду, совершенно беспородных, но шустрых и прожорливых, позволяли пройти в день километров тридцать пять. Отряд составлял десять человек.

Впереди, как и положено командиру, скакал Андрей на «лихом» коне, одетый по последней моде десятого века, правда, с элементами военной атрибутики двадцать первого. На брюки от армейского камуфляжа были натянуты сапоги-черевы с высокими халявами. На вышитую рубаху вместо стеганного подклада, по причине летней погоды, Андрей напялил армейскую же куртку, но так-как поверх нее теперь глухо позвякивала, мелким звеном железная «рубашка», по длине доходившая до средины бедра, то от камуфлированной куртки были видны только рукава, потому как рукава самой кольчужки, спускались только до локтей. На офицерский ремень, застегнутый поверх кольчуги, подвешен меч с рукоятью, обложенной рогом, закрепленным бронзой, он покоился в деревянных ножнах, обтянутых кожей. Слева висел нож, за спину под ремень Андрей всунул боевой славянский топор с небольшой оттянутой вниз бородкой лезвия. Экипировку витязя, дополнял круглый щит с медным умбоном, притороченный к седлу с висящим на нем островерхим шлемом с наносником. На груди поблескивала гривна, подчеркивающая высокий социальный статус воина. Растительность на лице, появившаяся за время присутствия в этом мире, была сбрита, остались только светлые усы, успевшие слегка отрасти. Жреца Вестимира, можно смело было объявлять первым стилистом Древней Руси, перекроившего человека из одного образа в другой.

Остальных русичей, сопровождавших караван, начальство только вооружило, заинструктировав их о мерах безопасности и поведения на дорогах и в городе, до зубовного скрежета.

Застоявшиеся лошади исправно тянули повозки. Утро, незаметно перешедшее в день, было жаркое, но деревья, тянувшиеся рядом с дорогой, создавали прохладный покров, не позволяющий возницам совсем разомлеть. Иногда они соскакивали с повозок для того, чтобы размять затекшие ноги, иногда помочь лошадям преодолеть крутой подъем па рыхлом грунте песка, подтолкнуть повозки.

К Андрею, спрыгнув с телеги на дорожную обочину, подбежал Боривой.

— Сотник.

— Чего тебе, Боря?

— Слышь, сотник, — мужик, скосив глаза в зелень зарослей, тревожно прислушивался к окружающим звукам. — Не слышно щебета птичьего. Заметил?

— Нет.

— Вот я и говорю. Необычно это. День-то, какой солнечный, а пичуг не слыхать. Не к добру это.

— Понял тебя. Распорядись по колонне брони вздеть. И пусть оружие держат поближе. Если что, издали сначала стрелами сечь, а уж потом в ближнем бою за мечи и топоры хвататься.

Сам он надел на голову шлем, застегнув кожаную лямку под подбородком и опустив наносник, соскочил с коня, воевать конным Андрей не умел вовсе. В левую руку взял щит. Скорость движения колонны снизилась. Таким темпом они передвигались еще какое-то время, сторожко осматриваясь по сторонам.

Как морально не готов был Андрей к неожиданному нападению, но все же, хруст ломаемого дерева привел его в легкий ступор. Ствол огромный сосны перегородил лесную дорогу, с тяжелым вздохом упавшую с левой стороны обочины. Тут же на дорогу полезли вооруженные разномастным оружием люди, судя по лицам и одежде, тоже представители славянской национальности. Лихие люди, охочие до чужого добра, с боевыми криками бросились на походников. Командовать кем либо было бесполезно в этой кутерьме, требовалось только одно защищаться и убивать, погибнуть, если придется. Андрей метнулся к ближайшей телеге, возле препятствия было легче защищаться, чем на открытом, на все четыре стороны, месте. С телег послышались щелчки, это кривичи пустили в дело луки со стрелами. Подбежали первые разбойники и, Андрей принял бой.

Сразу несколько татей бросилось на него, пытаясь взять в топоры, покромсать мечами. Приняв удары сразу двух топоров на заскрипевший при этом щит и, почувствовав плечом силу ударов, он оттолкнул нападавших и, отодвинувшись слегка в сторону, срубил мечом руку зарвавшегося в своей наглости и настырности, воняющего псиной аборигена. Развернувшись, подставил меч под рукоять топора, ударил носком сапога в коленку очередного напавшего, услышал, бодрящий душу рев, предваряющий атаку сразу с обеих сторон. Ушел перекатом головой вперед, в доли секунды разминувшись со столкнувшимися между собой висельниками деревенского вида. Развернулся к ним грудью, заставил их при нападении на него, своими действиями и неслаженностью, мешать друг другу. Опять принял удары на щит, отмахнулся мечом, прошелся ним по свалке нападающих, разрубив при этом кому-то лицо. Осколки черепа, сгустки мозга и крови брызнули на лицо и грудь. Стереть с лица отвратные влажные комочки, по его ощущениям, теплые и вонючие, не было времени. Пошел в наступление, рубя мечом нападающих и долбя щитом противников с левой стороны. Тати набросились как свора собак на медведя. Щит трещал под ударами. Мысли в голове отсутствовали. Кто-то с телеги ударил его в спину, но кольчуга смягчила удар. От приданного ударом ускорения, снова перекатился через голову, едва успел развернуться к набегающим врагам. Подставил щит. В длинном выпаде пробил грудную клетку заросшего горилоподобного мужика. На обратном движении меч снес кому-то голову.

Драчка шла по всей колонне. Андрюхины мужички, сойдясь к крайней телеге, оборонялись вчетвером, кольцо разбойников вокруг них сжималось. Один из них стоя на уложеной рухляди, всаживал стрелы в нападающих. Из леса уже никто не появлялся. Бой шел и в стороне сбившихся в кучу лошадей. Из кишки лесной дороги выход был только один — выжить.

Андрей внезапно почувствовал перемены в себе. Произошло то, во что бы он никогда не поверил. Внезапно увеличился его темп восприятия боя. Нападавшие, действовали так, словно барахтались в киселе, движения их замедлились, и Андрей, обходя их замахи и попытки ударов, на невероятно большой скорости скользил между ними, срубая конечности и головы, будто манекенам. Он отбросил щит, в левую руку схватил нож, стал полосовать им по шеям и лицам нападавших. Вокруг него сразу прибавилось пространства, живых не осталось. Пошел вдоль телег, оставляя за собой трупы. Ему казалось, что он не торопится, нападающие же воспринимали все иначе. Видели как страшный верзила, закованый в доспех, весь покрытый сгустками крови, очень быстро уничтожает ватажников. Гвалт всюду стоял неимоверный.

Оставшиеся в живых тати бросились в лес. Андрей догнал еще двоих, срубил им головы.

— Все… все, сотник, отбились, — услышал он, голос кого-то из своих, проникающий в уши тихо, будто через ватные томпоны.

Голова не болела, но кровь пульсирующяя по организму, прогонялась по венам с усиленным в несколько раз давлением. Хмыкнув, пришел к выводу, что и скорость в схватке с татями усилилась вместе со скоростью крови. Организм подстроился под нужные на тот момент реалии.

Андрей развернулся к повозкам. У крайней телеги стояли Акун и Боривой, жадно хватая ртом воздух, в разорванной одежде, в крови своей и чужой. На повозке лежал лучник с раскроенным черепом. Еще один из соплеменников сидел на земле, привалившись к колесу, опустив буйную голову свою на грудь.

«Судя по всему «двухсотый», — подумал Андрей.

— Боривой, посмотри, пойди, кто еще выжил из наших, а ты Акун собирай трофеи.

Андрей пошел вперед к поваленному стволу дерева. Нужно было глянуть, что можно сделать, чтобы освободить дорогу. Проходя мимо одной из телег, заметил, как Акун, идя с другой стороны каравана телег, по-деловому, без спешки ножом добивает выживших налетчиков. На лице Акуна не было выражения злобы, «ничего личного», как бы говорила его физиономия. Для человека двадцать первого века это было ужасно.

Андрей уселся возле поваленного ствола, туда же подошли и все выжившие.

— Докладывай, Боря.

— Да, что тут говорить. Добро цело, лошади тоже. Вот только потеряли мы Истра, Люта, Сфирка и Вышату. Судислав ранен, не довезем до знахарки — кончится. Ну, а порезы да синяки у всех, кудаж без них.

— Блин. Хорошо за хлебушком сходили.

— Что говоришь, сотник?

— Да, это я себе.

Все уже давно привыкли, что сотник употреблял непонятные никому выражения, но мирились с этим.

Передохнув, без эмоций, загрузили тела погибших своих в телегу. Всех татей снесли в лес недалеко от дороги, побросав их друг на друга, предварительно обыскав, не найдя, по большому счету, ничего ценного. Трофейное оружие разложили по повозкам. Дерево, перегородившее дорогу, пришлось кромсать на три части. И вот, освободив проезд, двинулись дальше. Избитые, перевязанные люди выглядели не лучшим образом. Андрей понял, что привал требуется сделать, как только выберутся из «зеленки» на ближайшую поляну. Люди устали.

На стоянку встали не дожидаясь вечера. Недалеко протекал ручей с вкусной водой, была возможность обиходить себя и лошадей. Разведя огонь, Акун принялся за стряпню. Боривой и Вторуша сняли погибших с телег. В это время Остромир, рядом с дорогой сооружал поленницу, таская из леса хворост и бревна. Наконец погибших возложили на погребальную краду. В ногах поставили горшок, в головах — холщевый мешок. Вторуша, пройдя вдоль крады, облил ее из баклажки маслом. Стоящему перед крадой Андрею, Боривой подал зажженный факел. Держа факел перед крадой, Андрей громко выдал фразу, в его нынешнем понимании должную подчеркнуть суть происходящего действа:

— Прощайте соплеменники. Истр, Лют, Вышата, Сфирк. Вы били храбрыми воинами и погибли в бою, защищая имущество родовое. Мы отомстили за кровь пролитую вами. Пусть на небесах встречают вас родичи.

Провел факелом по краде, дождавшись, когда огонь разгорится, бросил его внутрь. Отойдя от костра, все остановились, глядя на то, как тела от сильного жара стало крючить.

— Прощаются браты наши… — вырвалось у Акуна.

В это время со стороны дороги послышался скрип едущих телег и из пролеска показались две повозки, запряженные лошадьми, на каждой восседало по бородатому мужику. Не доезжая до горящей крады, повозки остановились и, из первой спрыгнул лысоватый, небольшого росточка абориген. Одежда выдавала в нем человека не богатого, но зажиточного. На поясе висел короткий меч с широким лезвием и овальной гардой.

— По добру я, уважаемые. — Приветствуя, подал голос.

Ищенко молча кивнул. Мужичок подошел к стоящим кривичям и взглянул на пылающий костер, спросил:

— Попутчики ваши?

— С одного городища, — отозвался Боривой.

— Ох, беда, беда! Не откажете, если мы присоединимся к вам? Неспокойно на дорогах нынче.

— Хорошему человеку мы всегда рады, — согласился Андрей.

Страву совершали недалеко от догорающего костра, приобщив к съестному небольшой бочонок ягодного вина. Слегка опьянев, словоохотливый мужик, поведал, что он купец из Ольгова, а это тоже земля Черниговская. Зовут его Порей. При своем купеческом промысле, изъездил он немало городов и весей земли Русской, правда, в земли чужестранные ни разу не выезжал, страшился. Торговал товарами разными. Сейчас ехал в город Курск, потому как проходящий через Курские земли торговый путь из Киева в Волжскую Булгарию сулит большую прибыль. Через «города посемесьские», отходящие Курску, на Русь поступают товары из Византии, Востока и Азии.

— Если выгодно распродаться в Курске, можно будет там же закупить чужестранный товар и отвезти его на продажу, скажем, в Берестье.

— А Берестье, это что?

— Это город такой, правда, далече отсель. Рядом королевство Польское, а вообще-то сей городишко в княжестве Киевском находится, — с набитым съестным ртом вещал купец. — А городишко, так себе. Стены деревянные, народ, правда, живет в избах, не то, что здесь южнее, повидал я местные веси. Я в Берестье солью торговал. Ничего, так, хорошо распродался, а оттудова железо в крицах вез. Эх, кабы не подати, мыто, налоги подорожные. Как бы купцу привольно было.

— Ага, тебе бы халявы, да побольше. Чтоб ложкой.

— Чего?

— Да, это я так, — обронил Андрей, бросая взгляд на догоравший погребальный костер.

Его люди оскалились в улыбках. Они тоже не поняли, что за халява, и как ее ложкой есть, но зная своего старшего, воспринимали непонятные слова через интонацию.

— Вот я и говорю, что Курск, город в котором закупить можно то, о чем не каждый слыхивал.

«Я б так не смог мотаться по всей Руси, там купил, здесь продал. А в целом, как у нас — налоги, откаты, ментам дай, пожарникам дай, СЭС дай. В карман заглянул и прослезился. Свободный рынок, мать его так. Ничего на Руси не меняется. Бюрократы, депутаты, чиновники, всех надо прокормить. Только у нас инфляция вверх ползет, а жизненный уровень падает».

— Боря, распредели мужиков в дозор по двое. Мы с тобой дежурим «в час волка». Я спать. Завтра с рассветом уходим.

* * *

К вечеру второго дня, обоз выполз к слиянию еще двух дорог, образовавших одну весьма широкую, вот она то и вела в Курск. Навстречу попадались пешеходы, шагавшие из града, женщины с лукошками и сумами, мужчины, тащившие холщевые мешки, гнавшие скотину, проезжали повозки, нагруженные разной утварью и рухлядью. Чувствуя скорое прибытие, повеселевшие людины стали подгонять лошадей. Солнце еще высоко, и желательно попасть в город до закрытия ворот. Опять ночевать на повозке Андрею не хотелось. Сразу при выезде из леса проявились очертания большого городища.

— Курск! — Констатировал довольный завершением мытарств Боривой.

— Уже заметил.

Потянулись ремесленные мастерские, кузни, судя по запаху мастерские кожевников, стоящие на особицу возле реки. Народу на большой рыночной площади было немного, сказывалось позднее время для торговли. В правой стороне от рыночной площади находились тщательно возделанные поля, что на них было посажено, Андрея не интересовало, он лишь отметил присутствие порядка во всем.

— Ну что, сотник, будем ставить телеги. Лошадей гнать за городище, там обустраивать, скотиной торгуют не здесь. Завтра поутру готовь деньги, мыто платить.

— Ставь, Боря, и разгрузите одну из подвод, добро раскидайте по остальным телегам или сгрузите на землю. Я пока с лошадниками до скотьего рынка прогуляюсь.

Пристроив табун и уплатив мыто сразу за два дня торговли, Андрюха, оставив с лошадьми Вторушу и Остромира, вернулся. К этому времени, пронырливый Боривой уже по хозяйски обосновался на месте, познакомившись с соседями по торговой деятельности.

Андрей верхом, Акун на повозке вместе с раненым Судиславом, заплатив подорожный сбор, пересекли ворота цитадели. Ему было интересно рассматривать город. За городской стеной располагались улицы посада, на боковых лучах которых находились ремесленные слободы. Все это хозяйство было удалено от центра города из-за боязни пожара. Расспрашивая прохожих, они добрались к дому знахаря. Не сходя с лошади, сотник постучал в крепкие деревянные ворота. Через короткое время открылась калитка, вышла молодая полноватая девушка с русой косой через плечо. Глянув снизу вверх на Андрея, спросила:

— Болезного привезли?

— Да.

— Сейчас открою ворота, можно завезти повозку. Батюшка скоро выйдет.

Заведя лошадей и повозку через открытые ворота на широкий двор, прошлись по дубовым плашкам, выстеленным пред большой избой. По виду всего, что его окружало внутри двора, Андрюха понял, что средневековый лекарь не бедствует, отсюда следует, что люди к нему ходят, а значит он профессионал своего дела. Стоя у телеги, он посмотрел на бледное лицо Судислава, его перевязанную голову, руки и грудь, Андрюха вздохнул: «выживет ли?». В дороге он три раза колол ему промедол из аптечки, взятой с собой, поэтому дорогу раненый перенес легче, чем предполагал Боривой, не догадывающийся ни о чем.

Осмотрев больного прямо в повозке, знахарь из-под бровей глянул на Андрея:

— Кто его так?

— Да тати, в двух днях пути отсюда. Напали на обоз, еле отбились.

— И довезли. Да он за два дня с такими ранами должон был умереть.

— Жить захочешь и не так раскорячишься, — криво улыбнувшись, заметил Андрей. — Мы его раны тертым мхом посыпали.

— Ладно, заноси в избу.

За руки и ноги подняв раненого, двинулись к избе.

— Да не в ту. Там я проживаю. Вот же боковая дверь рядом.

Сбоку действительно было строение. Андрюха определил его как сарай, оказалось больница. Уложили на лавку.

— Все. Можете уходить. Завтра заходи к обеду, — сказал он Андрею. — Милана, проводи воев.

За ними закрыли ворота, вечерело уже довольно ощутимо. Необходимо было искать место для постоя, не спать же в городе на телеге. Ищенко окликнул мимо пробегавшего юнца:

— Скажи, отрок, где здесь постоялый двор?

— Так, в конце улицы, Позвизд держит, я к нему сейчас и иду.

— Акун, поворачиваем оглобли, айда за юнцом.

— Это с превеликим удовольствием.

Харчевня с гостиницей на втором этаже оказалась всего метров через триста, прямо возле посадской стены. За крепкими тесовыми воротами, открытыми по причине раннего времени настежь, по центру высилась двухэтажная изба, поражая широкими размерами. Справа от избы помещался хлев с хрюкающей и мычащей живностью. Судя по тому, что смрадом оттуда не несло, за животными был пригляд. Перед хлевом находилась коновязь с яслями и выдолбленным бревном для водопоя, это для тех, кто заехал перекусить. Рядом ясли для лошадей постояльцев. Телегу можно было поставить на свободном пятачке слева от ворот, там же находился погреб закрытый дубовой дверью.

Соскочив с лошади, Андрей привязал ее уздой к коновязи, лошадь тут же потянулась к воде.

— Жди пока здесь, — кивнул Акуну.

Навстречу Андрею выбежал разбитной парняга, на ходу поправляющий запачканную чем-то съестным рубаху.

— Ночевать у нас желаете?

Глянув на неопрятный вид встречающего, Андрей скривил губы.

— Гляну, пожалуй, сначала.

— Милости просим.

Юнец открыл дверь, державшуюся на ременных петлях, пропуская Андрея вперед.

Внутри было опрятно. По бокам зала поставлены печи для обогрева обеденного зала в зимнее время. Столы чистые, выскобленные, пол подметен, ставни на окнах открыты, в них поступал прохладный воздух со двора. Под притолокой торчали ветки полыни и можжевельника.

«Для ионизации помещения», — определил Андрюха.

За спиной послышалось сопение:

— Светелки наверху.

Парень показал рукой на ведущую на второй этаж лестницу.

— Ну что ж. Зови хозяина.

Хозяин, бородатый, тучный мужик в чистой вышитой рубахе, появился незамедлительно.

— Хозяин, крышу-то у тебя снять можно?

— Дык, а насколько остановишься?

— А это как дело пойдет. Думаю дня на три точно.

— А коли так, оставайся.

— И сколько за это удовольствие я должен?

— Ты один?

— Сегодня двое, а дальше один останусь.

— Ага! Ну так, светелка с чистым бельем, еда, овес для лошадей, место под телегу, — слегка задумался, в подсчетах ничего сложного небыло, каждодневная рутина. — Четыре деньги.

— Устраивает. Пускай юнец позовет моего человека, а ты показывай светелку, умоемся, ужинать спустимся. Так что, ты нам меда хмельного выставь, да щец, а к ним по доброму куску свинины зажарь.

— Сделаем. Давай деньги, и идем смотреть светелку.

Андрюха полез в кошель, отсчитал четыре новгородки и сунул в руку хозяина заведения.

Стянув с себя кольчугу, камуфлированную куртку, Андрей перепоясал рубаху ремнем с мечом. Сполоснув руки, вдвоем с Акуном спустились на ужин. После дороги еда показалась необычайно вкусной. Хмельной мед бодрил. Помимо них в зале хватало посетителей и жильцов. После хлопотного дня в заведении у Позвизда был аншлаг. Набив утробушку деликатесами, обоих потянуло в сон. Уже стоя на лестнице, Андрей подозвал хозяина:

— Уважаемый, как бы нам с утра в баню сходить, уж очень помыться хочется, но сегодня сил уже нет.

— Дак, на заднем дворе баня. Сегодня отдыхайте, а завтра с утра милости просим. Баня у нас знатная, сранья пошлю топить, как проснетесь, все будет готово.

— Благодарствуем.

— Да и бельишко простирнуть можно, в оплату все уложено.

Добрая пища и хмельной мед благотворно, сказались на молодые организмы. Чтобы заснуть мгновенно, потребовалось лишь добраться до лавок и снять с себя верхнюю одежду.

* * *

Поутру, сытые и намытые, словом как две новые гривны, Андрей и Акун пересекли на повозке городские ворота, уплатив за проезд гужевого транспорта стражнику. Рынок гудел как растревоженный улей. Проехав мимо купеческих лабазов, они очутились у начала торгового коловорота.

— Акун, стань с телегой вон у того складского сарая и жди меня. Схожу к Боривою, и прокатимся к нашим лошадникам.

— Я понял. Но-о-о, родимые! — отдохнувшие за ночь лошади весело потянули телегу.

По Андрюхиным понятиям, рынок мало чем отличался от барахолок тысяча девятисотых годов. За деревянными лотками, крытыми навесами из дранки, торговали узнаваемые по прошлой жизни лица кавказской национальности, среднеазиаты, да и славян-торговцев присутствовало много.

— Ёкарный бабай, и здесь азеры обосновались! — пробормотал Андрей.

Вчера, когда он оставлял Боривоя на торгу, дело шло под закрытие рабочего дня и весь этот цирк уже либо свернулся, либо собирался сворачиваться. Нынешняя толкотная торговля, наполнила сердце его ностальгией по дому. Рядом с ним, раздались выкрики с интонациями ломанного русского языка:

— А вот гранаты спелые, сладкие, подходи, дам отведать. Четыре по цене одного. Подходи, четыре по цене одного.

Андрей повернул в сторону выкриков. Лицо характерного типа, с чертами до боли знакомыми каждому россиянину конца двадцатого, начала двадцать первого века.

«Ну, точно азер!».

Стоящий за лотком чернявый худосочный парняга, лет тридцати, в одежде восточного пошива, торговал курагой, гранатами, инжиром и изюмом. На прилавке также присутствовала халва, желтоватый сахар и прочие восточные сладости.

— Откуда будешь, земляк? — спросил Андрей.

— Что покупать будешь? — не понял тот.

— Я спрашиваю, откуда товар привез?

— А-а-а, товар персидский. Покупай, не пожалеешь, четыре граната по цене одного отдаю. Попробуй, сразу купишь.

— Обязательно куплю, только дай оглядеться. Я только пришел, — и двинул дальше вдоль рядов, к лотку, где должны стоять телеги Боривоя.

Торг шел по полной программе, народ торговался, пытался выгадать даже в какой-то мелочи.

«На рынке два дурака, один продает, другой покупает». Вспомнилось Андрею. Он дефилировал мимо лотков с овощами, продавали репу, морковь, какую-то зелень. Дальше находились лотки оружейников — мечи, щиты, топоры, ножи, кинжалы, наконечники копий и стрел. Лотки тканей и готовой одежды, обувь — все это рядами, подходи, выбирай кому что надо. Лотки кожевников — выделанные кожи и изделия из нее: ремни, куртки, упряжь, седла. Ювелирные изделия из серебра, стекла. Мед пчелиный всех сортов, оттенков, вкусов. Мед хмельной, ромейское вино в бочках, кувшинах. Пушнина.

Увидел лоток, где бойко вел торговлю Боривой. Понаблюдав со стороны, осознал, что Боривой находится в своей стихии. Вот действительно человек родился и нашел себя в этой профессии. Заметив Андрюху, Боривой жестом подозвал его.

— Ну как дела Боря?

— Слава богам, все хорошо, если и дальше так пойдет, за две седмицы расторгуемся, — лоток был заполнен деревенским ширпотребом, от лаптей и деревянных пуговиц, до меда и мешков с зерном. — Тут мытарь подходил. Сказал, подойдет скоро еще раз, мыто платить надо.

— Не вопрос подождем.

— Как там Судислав, не помер?

— Довезли. В обед зайду проведать.

Боривой больше отвлекаться не стал, занялся делом, зазывая покупателей и торгуясь, уступая в чем-то, все равно не выпускал из рук выгоду. Андрей отойти от лотка не успел. Как черт из коробочки, слегка вихляющей походкой, к лотку подходил молодой, худой, с костистым лицом, длинными руками и кривыми ногами мужчина, в белой длиной рубахе и черных шароварах. Через его плечо была перекинута матерчатая сумка, за ухом торчало писало, не-то гусиное перо, не-то стило, сразу и не понять.

— Очешуеть. Ну, точно наш финик, ему бы еще очечки на фэйс и вылитый Макс. Братья близнецы, да и только, разве что побрить, — вслух сказал Андрей.

Макс Тишман был начальником финансовой службы в части, в которой служил Андрей. Крученый, иногда высокомерный, вспыльчивый, но знающий свое дело малый.

— Мыто платить будете?

— Ну а как же, мы люди законопослушные. Платить-то сколько?

Из матерчатой сумки мытарь достал берестяную грамотку, окинув взглядом лоток, возы и стал что-то бормоча подсчитывать.

— Сколько дней торговать надумали?

— Две седмицы, — отвлекся от торговли Боривой.

— Ну, так, — опять бормотание, — приезд в город с целью торговли, на две седмицы, с сего дня, с повозками, с сотоварищами, двое, по полкуны с человека.

Высчитал, объявил:

— Четыре гривны куны серебром.

Андрей полез в кашель и отсчитал монеты в протянутую руку мытаря. Тот ссыпал наличность в свой кошель и протянул бронзовую бляху с вычеканенными каракулями на ней. Андрей принял.

— Тамга, разрешение на торговлю. Через две седмицы вернешь.

— А то. Слышь, мужик, тебя не Максом случайно кличут?

— Замята, я.

— Тоже прикольно. Бывает.

— Что бывает?

— Да говорю, обознался я.

Мытарь стал удаляться вдоль торгового ряда. Только сейчас Андрей заметил его сопровождающего, ранее стоявшего в отдалении, с виду звероватого гоблина с коротким, широким мечом на поясе.

— Боря, меня сейчас Акун на скотий рынок отвезет. Там оставит телегу, а сам к тебе. Я потом в город, раненого проведаю, да и дела кое какие порешаю.

— Не волнуйся сотник, расторгуемся.

Перед самым обедом, Ищенко постучался в знакомые ворота знахаря. Как и вчера, ему открыла калитку уже знакомая молодушка с косой через плечо.

— Заходи. Заждались тебя уже.

Андрей зашел в знакомый двор. На скамейке перед хозяйской избой, он увидел колоритную фигуру вооруженного варяга, тот был облачен, словно собрался в поход. Несмотря на жаркую погоду, на стеганый поддоспешник был одет ламелярный доспех, соединенный по бокам застежками, на плечах удерживаемый кожанами лямками на которые крепились металлические бляхи. На поясе меч. Шлема не было вовсе, по этой причине Андрея поразила бритая голова с длинным пучком волос, спускавшимся с макушки. Картину дополняли ухоженные усы, свисавшие с лица, словно два моржовых клыка. Лицо руса пересекал застарелый шрам, проходящий от уха через всю правую щеку, до подбородка. Увидев входящего Андрея, варяг встал с табуретки, поставив на нее глиняную кружку, шагнул навстречу.

— Здрав будь.

— И тебе не хворать. Чем обязан такому вниманию? Или провинился чем?

— Еще вчера, Ставр передал вести о тебе. Наместник князя, желает видеть тебя. Идем.

— Что ж, я не против. Дай только человека своего проведать.

Желание наместника повидаться с приезжим, совпадало с распоряжением Монзырева. Задача стояла, познакомиться с главой местной администрации. Ищенко еще в дороге ломал себе голову, как свести знакомство, а, поди ж ты, само собой вопрос разруливался. За спиной слышалось легкое дыхание Миланы.

— Людин твой жив. Пойдем в избу, батюшка как раз у него.

В комнате, где находился раненый Судислав, пахло травами, но все же ощущался легкий сладковато — приторный запах застоявшейся крови. Небольшое оконце, со вставленной в него слюдой, давало мало света, но все-же позволяло, вместе с масляным светильником хорошо различить бледность на лице раненого, лежавшего на лавке. Больной тяжело дышал, но был в сознании, рядом с ним находился Ставр, который из плашки поил его целебным отваром. Оба скосили глаза в сторону вошедших.

— Как ты, Слава?

— Жить будет, — вместо Судислава ответил знахарь. — Ты все же мне ответить, как смог довезть его такого?

— Боги помогли.

— Ну да, ну да.

— Зачем ты посаднику про меня сообщил?

— А как ты думал? В двух днях пути от города, тати шалят. Их ловят, поймать не могут. И тут появляется такой красавец как ты и сообщяет, что одолел их. Да и раненый у меня на подворье из пришлых. Чей, откуда прибыл, кто он? Известно только с его слов, чай не со сломанной рукой. Обязан сообщить.

«Ну, ничего не меняется. У нас огнестрел или ножевое ранение, обязательно ментам стукнуть надо. Здесь такая же песня. Эх, не по тем книгам мы историю учили».

— Долго оклемываться будет?

— А что не видно? Парень практически за кромкой побывал.

— Слава, может хочешь чего? Я принесу.

— Благодарствую сотник, — просипел раненый. — Мне бы отлежаться. Все болит. Ты бы меня уколол лекарством своим, мочи нет терпеть.

— Нечем колоть Слава. Нет у меня больше лекарства.

— Что за лекарство? — встрепенулся лекарь.

Ищенко чертыхнулся про себя. Не будешь ведь рассказывать, что через десять веков изобретут промидол.

— Да продал мне как-то купец из Византии, лекарское средство, да закончилось оно. Что за средство, я сам не знаю. Не лекарь я — воин. Ну, пойду я, посадник кличет.

Выйдя во двор, вдохнул полной грудью свежий воздух.

— Пойдем, что ли служивый? — обратился к ожидающему представителю власти.

— Идем.

В самом центре города была выстроена крепость — детинец, внушающая уважение всякому, кто находился рядом. Это была крепость в крепости, с внутренним склоном оборонительного рва. Андрей на глаз определил, «метра три и ширина метров двадцать». По внутреннему краю шел частокол из крупных, до полуметра бревен. Пройдя со своим сопровождающим по опущенному подъемному мосту, с интересом рассмотрел охранявших ворота цитадели варягов.

«Все-таки по внешнему виду и оружию, здорово отличаются от местных граждан. Какая натура, какой типаж. Их бы в кино снять».

Местные бодигарды, со скукой взглянули на проходящих мимо них. Только на мгновение в глазах появилась заинтересованность, когда взгляд обоих упал на меч, висевший на поясе у Андрея, и тут же пропала, рассыпавшись о лицо сопровождающего.

Внутри крепости, бревна частокола, были расколоты пополам и установлены плоской стороной внутрь укреплений. Сам детинец представлял квадрат, примерно сто на сто метров, по углам со стороны ворот возвышались две каменные башни, похожие на донжон. По центру двора, располагался высокий и красивый деревянный терем с постройками справа и слева, примыкающих к нему зданий, казармы и конюшни соответственно. Плац перед теремом, был уложен почерневшими от времени и использования дубовыми плашками, подогнанными и утрамбованными, словно паркет в помещении ведомственной принадлежности. Плашки отсутствовали только возле коновязи и конюшни. Хозяйственные постройки, судя по всему, находились на заднем дворе цитадели. По двору сновали по своим делам вооруженные ратники, женщины исполняли, какие-то свои хозяйственные работы.

Поднявшись на крыльцо терема, вошли внутрь. Андрей почувствовал благодатную прохладу помещения. Пошли по короткому, широкому коридору минуя запертые двери. Наконец нырнули в центральную дверь. Сделалось заметно теплее и светлее. Окна в главной зале терема оказались большого размера, забранные тонкой слюдой. От неожиданно яркого света в глазах зарябило бликами.

— Купец доставлен, боярин!

Зрение восстановилось, и Андрей увидел в большой, расписной комнате на возвышенности деревянное резное кресло, покрытое слоем коричневой краски. В кресле восседал совсем не старый еще, плечистый мужчина с курчавой светлой бородой, в дорогом кафтане голубого цвета расшитом серебром, такого же цвета шароварах и полусапожках тонкой выделки кожи. На груди его висела золотая цепь. Ищенко прикинул, — «граммов триста пятьдесят весит». По бокам от кресла на лавочках застеленных коврами с узором, сидело еще восемь человек различной наружности, но все высокого положения для этого города. Все при мечах, кое-кто и в доспехе.

— Здрав будь, боярин! — поклонился центральному персонажу Андрей. — Почто звал?

— И ты, здрав будь, хм… купец. Хотя, не похож ты на купца.

— Так я и не купец вовсе. Сотник я, боярина Гордея, из Веси кривичской. Прибыл по его поручению сопроводить караван торговый. Да дела кое-какие порешать. С тобой вот, велено встретиться.

— Ну, то, что ты татей дорожных положил в двух днях пути отсель, я уже знаю. Не знаю только, сколько их было.

— Двадцать четыре разбойника насчитано. Да трое ушли.

— О как! А своих сколько потерял?

— Так, четверых, да один у знахаря лечится. Знахарь сказывал, поднимет на ноги болезного.

— Поверить зело трудно в такой расклад. Али вои с тобой знатные были?

— Да нет, обычные пахари. Наверное, повезло просто. Боги были на нашей стороне. Уберег Сварог внуков своих.

— Что скажешь, Улеб?

— Да что сказать, Вадим Всеволодович. Война ведь одних в Хель уводит, а другим славу дает. Мы-то за татями этими, сколь охотились, а вишь, они сами смертушку себе нашли.

Легко поднявшись с кресла, боярин стремительно подошел к Андрею.

— Ну, за доблесть твою сотник прими подарок с моей руки, — он снял с пальца серебряный перстень с красным камнем и вложил в ладонь Андрею. — Носи, заслужил.

— Благодарствую, боярин, — надел подарок на средний палец левой руки. — Помнить буду, от кого награду получил, дорогого стоит.

Явно довольный сказанным, Вадим Всеволодович вернулся на место.

— Ну, рассказывай, о чем боярин Гордей переговорить велел?

Еще перед отъездом, Монзырев с Вестимиром решили, что так, как в веке десятом, имени Анатолий, да еще Николаевич, у славян не встречалось, то и принять потребно другое имя. Так Монзырев стал Гордеем Вестимировичем, все-таки волхв выступил инициатором появления в этом мире новоявленного боярина, так что отчество крестник получил от него.

— В седмице, ну может чуть больше, пути от Курска, на правом берегу реки Псел находится наша пограничная весь, держит она по земле своей границу от соседей хлопотных, людокрадов проклятых, кои каждую весну и лето, приходят пограбить землю русскую.

В палатах послышалось легкое обсуждение сказанного. Боярин приподнял слегка руку. Все умолкли.

— Да знаем мы о вас и о печенегах тож. Сей год хотели к границе малую дружину послать с воеводой Улебом Гунаровичем.

— Прости, боярин. Припозднились вы малость. Словно косой прошлись печенеги по весям нашим. Отбиться удалось, да люда погибло много. Кого в полон увели, а кого пограбили.

— То-то ты торговать заявился, — с обидой вырвалось из правого ряда советников.

— Дак, ведь не от хорошей жизни заявился. Послал меня Гордей Вестимирович к тебе боярин, Вадим Всеволодивич. Не помощи просить в войске. Потребно ему от тебя пара человек, варягов знатных, в делах ратных умельцев. Учителя воинские ему надобны, хочет он мужей в родах пограничных под щиты поставить. Учение весь оплатит.

— Это смердов-то учить? — с лавки поднялся и сделал три шага вперед молодой варяг, одетый в бронь. На лице его заиграла презрительная улыбка. — Ну, коли вашему боярину серебра не жалко, пусть. Но толку будет мало.

— Сядь, сотник Якун! — повысил голос боярин.

— Дозволь Вадим Всеволодович слово молвить! — с места предназначенного ему, поднялся Улеб.

— Говори, Улеб Гунарович.

— Дозволь мне в ту весь поехать. Застоялся я в Курске, чувствую, жирком обрастать стал.

— Да ты что, воевода, али белены объелся. Где это видано, чтобы с воеводства на весь пасть. Чего тебе у меня не хватает. Али самолюбия в тебе не осталось, гордости нет?

Андрей отрешенно стоял чуть в стороне, уже не принимая участи в разговоре. Он сразу почувствовал гнев посадника. К чему он может привести, не знал.

— Минуло уж тридцать три зимы, как я, тогда еще юнец, пришел со своим хевдингом, Хрольвом Вилобородым в Гардарики, с красным щитом, поднятым на мачту. Мы пришли за добычей и готовы были рубиться хоть с самим Фенриром, лишь бы разбогатеть и вернуться в свой фиорд с кошелями серебра и славой удачливых бойцов. Сейчас тот хирд, с которым я приплыл, почти весь уведен девами валькириями в чертоги Одина. Остался я, да Стегги Одноногий, который приживалкой живет при мне у тебя боярин. Смотри сколь много возле тебя молодых. Дозволь мне отправиться в пограничье. Там я принесу еще пользу для Гардарик, ставших мне второй родиной. Да и Одноногого возьму с собой.

В палатах стояла мертвая тишина. Боярин в раздумье смотрел на Улеба.

«Старик выжил из ума. Однако, он прав, пора сменить его на кого помоложе. Отпустив его, покажу этим, что оказал помощь. Да и боярин этой верви, вроде бы как в должниках походит. А то ведь по «Киевской правде» живут по своим законам, с которыми даже князь обязан считаться и не вмешиваться в них. Глядишь, для чего-нибудь и сгодятся эти людишки».

Приняв решение, он удовлетворенно улыбнулся. Настроение на глазах стало подниматься.

— Ну, коли просишь, а-а, будь по-твоему. Отпускаю.

— Благодарю, боярин.

— Ну, а еще с чем послан? — опять обратился боярин, к молча ждавшему Андрею.

— Вадим Всеволодович, мужчин у нас повыбивали много, мой боярин поручил привезти мужиков, кого по согласию в закупы взять, может где вдачи[1] согласятся, или изгоев найду.

— Ну, в этом я тебе не помощник. Сам крутись, как хочешь. Но и мешать не буду.

— И за то благодарен буду.

— Ну, будь здоров. Я так думаю, что эта встреча не последняя у нас.

— И тебе здоровья и долгих лет боярин, — поклонился Андрей, на плечо ему легла тяжелая рука, Ищенко скосил взгляд влево, рядом стоял старый Улеб.

— Идем.

— С радостью, воевода.

— Да какой же я теперь воевода? — выходя из терема, проговорил Улеб.

— Ну, хочешь, я тебя учителем звать буду? Или сэнсэем?

— А это, что за зверь?

— Так у азиатов с далеких восточных островов прозывают учителя.

— Ну что ж, вполне.

— 5 -

Сильный порыв ветра наполнил кормовой стяг. Волнующаяся полоса парусины закрывала от взгляда пейзаж впереди бегущего по водной глади реки торгового судна. Оно плыло вниз по течению, оставив позади город у слияния рек Кур и Тускарь. Уже были пройдены пороги и судно скользило по западному притоку Оскола, впадающему в Северский Донец. Слишком большой путь проделали корабельщики в этом походе. Всем хотелось побыстрее вернуться домой. Но Саклаба — страна богатая, как магнитом тянувшая восточных купцов к себе.

«Слава Аллаху, милостевому и справедливому. Этот поход, если вернемся целыми, принесет солидный куш».

Не каждый купец в Медине может похвастаться, что побывал у самого Бахр Варанк — Варяжского моря, как говорят сакалибы. А он Ибн-Хулал доплыл к нему, повидал города русов, уже имеет прибыль от своего путешествия, а сколько еще выручит звонкой монеты от любовно упакованной и аккуратно уложенной пушнины. Он, уважаемый на родине купец. Требовалось рискнуть, и он рискнул. Сакалибы не знают настоящей цены шкуркам бобра и черной лисицы, песца и соболя. И слава Аллаху, что так. А еще он вез речной жемчуг, на берегах Нево он тоже очень дешев. Бочонки с медом. Да мало ли чего он везет, прибыль обещает быть баснословной. Единственно, точило мысли, правильно ли он сделал, поплыв на юго-запад к «семесьским городам». Ведь можно было по Итилю доплыть до Камеджы — столицы Хузар, а там море Джурджана, немного усилий и он почти что дома. Как говорят на востоке, чтобы найти правильный путь, нужно остановиться и оглядеться. Но теперь-то оглядываться поздно, вот войдем в Дон, повернем на восток, на Белую Вежу. Там оглядимся. А сейчас разве что пристать у какого селения по пути, размять ноги, дать отдых людям. Скоро пойдут неспокойные места, земли степных варваров. Нельзя будет даже выйти на берег.

— Салех, — позвал он кормщика. — Увидишь с правой стороны берега поселение сакалибов, пристанешь, будем отдыхать.

— Слушаюсь, хозяин.

Могучие ели в иных местах, так близко подступали к берегам, что лапы их почти смыкались над водой, казалось судно идет не по реке, а по лесной дороге. В таких местах совсем не ощущалось, что это юг Руси, только зелень здесь была светлей, чем в Новгородских землях, все-таки сказывалось присутствие палящего, южного солнца, да синь неба не такая глубокая, как на севере. Средина лета. Вдруг справа по борту на высоком мысу корабельная прислуга заметила столб черного дыма, горел сигнальный костер.

— Эфенди, что-то мне подсказывает, что с нужной нам стороны будет деревня.

— Да, да. Вот только как нас там встретят?

— Русы, народ хлебосольный. А мы не воины, а купцы. Купцам всегда почет и уважение.

Узкая, маленькая лодка-однодревка выплыла из-за мыса навстречу судну, два славянина сидевшие в ней, вытянув шеи, будто это могло чем-то помочь, издали пытались рассмотреть приближающегося «купца». Плавучие средства сблизились на расстояние приемлемое для общения.

— С чем пожаловали, уважаемые?

С носа корабля свесился Сухмет, упитанный малый, с плохо растущей козлиной бородкой и усами, еще на родине изучавший от рабов-славян русский язык. В походе он был толмачом.

— Хозяин наш, купец. Домой возвращается из ваших земель. Просит дозволения пристать на отдых в вашей деревне.

— Там за мыском, через пять стрелищ затон с пристанью. Мы оповестим, вас встретят.

— Благодарю тебя, русич, — лицо Сухмета расплылось в дружеской улыбке.

Лодка развернулась в обратную сторону, сидевший на корме ритмично прогреб воду веслом, придав ходу лодки ускорение, а ставя весельное перо ребром, используя его в качестве правила, направил лодку в нужном ему направлении. Лодчонка нырнула в заросли у песчаной косы, исчезнув в незаметной со стороны фарватера талице. А через короткое время клубы дыма от костра зазмеились в каком-то неведомом, для проплывающих, порядке.

— Сигналят.

— Да.

На пристани, связаной из толстых сосновых бревен, к которой кормщик причаливал судно, их уже ждали бородатые мужи в холщовых рубахах опоясанных мечами, но без щитов и копий. Первым на пристань выпрыгнул Сухмет, кланяясь, прикладывая левую руку ниже груди. Купец, дождавшись когда судовые концы будут закреплены, степенно ступил на берег. Навстречу шагнул только кряжистый селянин с тонкой серебряной гривной на груди. Слегка поклонившись в приветствии, спросил:

— С чем пожаловали в нашу вервь, гости нежданные?

Сухмет толмачил, ничего не добавляя к словам старейшины от себя.

— Я, мединский купец Ибн-Хулал. Иду с товаром домой из вашей благодатной страны. Прошу дать пристанище мне и моим людям, а завтра с рассветом мы поплывем дальше.

— Что ж, добрым гостям мы рады. Я староста северянской верви Ратибор. Прошу идти за нами. Мы укажем вам постой. Накормим и угостим медом хмельным и квасом, тебя и твою команду.

— Сердечно признателен тебе, уважаемый Ратибор. С моей стороны прими, как знак уважения пять кувшинов румского вина.

— С радостью. Идемте, мы проводим вас.

Закатное солнце оранжевыми лучами освещало открытые настежь ворота веси. В эти ворота пастушки прогнали мычащее стадо коров, торопящихся к своим хозяйкам на вечернюю дойку. Селение наполнялось картиной мирной жизни. Заканчивался трудовой день. С реки веяло прохладой. Корабельщики, сопровождаемые старейшиной, прошагали по центральной улице к возвышавшейся среди деревенских хибар избе, обнесенной забором. Из-за плетней на прибывших смотрело население общины. Расположившись во дворе, и ожидая угощения, люди вымотанные дорогой разомлели. В честь гостей была затоплена баня. Когда подошло время, распаренных и чистых, их усадили за столы, накрытые тут же во дворе под яблонями. Угощали сбитнем и квасом, простой деревенской стряпней, от хмельного меда те отказались. Когда стемнело, уложили спать, разобрав гостей по жилищам. На судно ушло отдыхать трое во главе с кормчим. Купца оставил в своей избе старшина веси. Ночь вступала в свои права.

* * *

Дни, которые понеслись чередой, для Сашкиных орлов стали обыденными буднями. Он взял их в оборот мертвой хваткой бультерьера, ни на миг не выпуская из поля зрения. Десять молодых пацанов, в возрасте до двадцати лет, были отобраны им по тем критериям, по которым отбирают в элитное подразделение специального назначения Вооруженных Сил Российской Федерации. В свое время Сашка и сам был отобран таким образом, поэтому эту кухню он знал. Приказ Монзырева был прост.

«Отобрать. На подготовку один год».

К десятку деревенских, Монзырев от себя, присовокупил двух пацанов попавших в эту передрягу вместе с ними, Олега и Павла.

На курс молодого бойца был выбран самый простой и ненавязчивый армейский распорядок. В учет принималось лишь отсутствие привычных часов. Поэтому:

Первые лучи солнца — подъем.

Продрать глаза — утренняя поверка.

Посленочный перессык — утренняя зарядка, в обязательном порядке начинавшаяся с десятикилометрового кросса по пересеченной местности. Дистанцию Сашка сам отмерял, как смог. После кросса шли разминочные упражнения по рукопашному бою.

Солнце на два пальца выше крон — утренний туалет и завтрак. Еду во временный лагерь, находившийся от деревни на расстоянии десяти километров, на чертову дюжину бойцов доставляли три раза в день, на телеге, запряженной печенежской кобылой две молодки. Таково было распоряжение Монзырева.

«Что-бы бойцы чувствовали, что о них помнят в родной общине».

После завтрака — теоретическо-практические занятия. Дисциплин, которые необходимо было познать, хватало. От простой арифметики и грамоты, правда на современный манер, в преподавании которых были задействованы курсанты попаданцы, до логического мышления — как поступить в той или иной ситуации.

А также, стрелковая подготовка. Сашка сам ходил к деревенским умельцам — кузнецу и столяру и в результате у ребят появилось тринадцать арбалетов, здесь их называли — самострелы, только улучшенных, модернизированных под специальные, таких как в двадцать первом веке у спецвойск. Из луков в засаде не всегда можно стрельнуть. Чтобы лучник смог выстрелить и как вариант выставить стелу в нужном ему направлении, он обязан был твердо стоять на ногах. Работать арбалетом можно было даже лежа, стрелять из любого положения. Для разведки, это свойство немаловажное.

Изучали снаряжение воинов — для умения уничтожить противника в броне. Выживание в сложных условиях, маскировку, слегка коснулись медицины.

Приезд телеги с кормилицами — обед.

До команды «строиться» — личное время. Примерно тридцать минут.

После команды «строиться» — практические занятия. Здесь на практике изучали и совершенствовали навыки и знания, как сподручнее отправить человека к его праотцам. И естественно, занятия по рукопашному бою. Занятия проходили более чем интенсивно. К приезду телеги на ужин, парни еле волочили ноги. Сашка понимал, что так и должно быть, недели через три втянутся, будет полегче.

Ну, естественно, ужин.

Личное время — до Сашкиной команды: «На вечернюю поверку, становись».

И, отбой. О-о-о! Какой сладостью звучит это слово, для всех поколений «зеленой» молодежи, проходящей в войсках узаконеное изнасилование организма, пафосно названое каким-то шутником — курсом молодого бойца.

Вот такой простой и ненавязчивый распорядок дня.

— Занятия и взаимоотношения должны проходить по-армейски, жестко и эффективно. Запомните салаги, на целый год забудьте про мам, пап и любимых девочек. Пока с вами папа Саша, — он пятерней ладони поплескал себя по лысой голове, — этого мусора в ваших мозгах быть не должно. Никаких скидок на возраст здесь не будет. — Зыркнул он на Олега и Пашку.

— Если кому-то захочется мамкиной титьки, так я вам ее быстро предоставлю. И запомните последнее. Чтобы выжить в предстоящих боях, я из вас все жилы вытяну. Все поняли?

— Да, сотник! — дружно гаркнуло подразделение.

— И так, я продолжаю. По тактике ведения скоротечного боестолкновения с превосходящим по численности и вооружению противником, существуют следующие упражнения, например, «Бой усеченной группой в окружении лесистой местности…».

Ежедневно он рассказывал и показывал, словом вдалбливал в молодые головы свои знания.

Как-то через две недели занятий, лагерь посетил Монзырев с Вестимиром. Провели на занятиях целый день, и оба остались довольны результатами.

— Олекса, если надо кого-то подбодрить из молодых воев, ты скажи, я поговорю с ним.

— Батюшка, — Сашка по привычке общения со священниками в своем времени и Вестимира называл по старинке. Свой серебряный крест на груди он носил открыто, хотя все в веси воспринимали его как оберег. — Батюшка, я был бы плохим офицером, если бы не мог справиться с дюжиной призывников. Давайте заниматься каждый своим делом. Вы лучше расскажите, как там Андрюха?

— Вестей никаких нет. Да и рано еще. Я планирую, что он появится не раньше, чем через две недели.

— Ну и ладушки, командир. Все будет хорошо. Ты не переживай.

Уже усевшимся на лошадей проверяющим, готовым отчалить восвояси, Сашка сказал:

— Вот, что, отцы командиры, я тут поразмышлял и сделал вывод, для улучшения учебного процесса, бойцы два раза в неделю должны заниматься приемами боя на мечах, а такого знания, пардон муа, я им дать не в состоянии, сам в этом профан. Среди местного населения, конечно имеются воины-мечники, но их уровень клинкового боя достаточно слаб. Так что думайте, как восполним пробел.

— Что-нибудь придумаем.

— Поклон от меня всем нашим.

— Обязательно. Бывай. Через две недели будем у тебя снова.

Опять подъем — отбой, подъем — отбой. Вколачивание знаний и навыков. Силовые упражнения, упражнения на выносливость, стрельба из арбалетов и владение ножом, кистенем и удавкой. Теория и практика, снова теория:

— Слушай сюда, зелень пузатая. Сегодня отрабатываем упражнение по организации охраны и отражения нападения на спецобъект, а в частности, на родную деревню.

И они отрабатывали. Отрабатывали тактику нападения и захвата спецобъекта. Тактику и способы освобождения заложников. Учились работать в группе и каждый самостоятельно.

Большое внимание Сашка уделял занятию по тактике ухода от преследования, приемам организации ловушек и заграждений.

Курсанты учились делать непреодолимые для степняков лесные завалы, устраивать «волчьи ямы», организовывать засады. Втянулись в режим. Парни молодые, сильные, впитывали знания словно губка, тут сказался и результат отбора. Скажем так, отстающих не было вовсе. Не хватало практики.

— Ничего, практика дело наживное. Скоро выходим на первый экзамен, — перед строем потирал руки Горбыль. — Вот и посмотрим, как из салаг рождаются мужчины.

Наконец во временный лагерь прибыл Монзырев. Позади него катилась телега с поклажей. Соскочив с лошади перед строем курсантов, принял Сашкин стандартный доклад:

— Товарищ майор, развед-диверсионное подразделение курсантов построено. Командир подразделения старший лейтенант Горбыль.

— Вольно! — Повернувшись к строю, скомандовал Монзырев.

— Вольно! — Эхом откликнулся Сашка.

— Товарищи курсанты. Сегодня прошло четыре седмицы, прошел месяц, как вы начали свое обучение. Я привез с собой экипировку для выхода на задание. Это будет ваш первый выход. Выход — экзамен. После чего вы опять продолжите свое обучение. Задача перед вашим подразделением будет стоять несложная. В быстром темпе пройти заданный маршрут, держась берега реки. Пойдем против течения, на расстояние, составляющее по времени до семи дней пути. Питаться подножным кормом и охотой. Костров не разводить. Себя не обнаруживать. Примечать дороги, населенные пункты, переправы, количество населения. В боевой контакт без надобности не вступать. Темп передвижения будет задавать ваш командир. Я иду с вами наблюдателем, в замыкании отряда. Вопросы ко мне есть?

— Никак нет! — Заученно гаркнул строй.

На лицах людей просматривалось эйфоричное настроение. Первый выход, это всеравно, как дефлорация у юной девы, совершаемая по согласию, по большой любви. Знает, что может быть больно, но как-же хочется.

— Сейчас подойдете к телеге и, Борич выдаст каждому экипировку. Переодеться, вооружиться. Построение по первой команде. Разойдись.

Отойдя в сторону, офицеры наблюдали за молодежью экипирующююся в выкрашенную в цвет летнего камуфляжа одежду. Новая форма, с подачи Монзырева пошитая женщинами городища, один в один соответствовала КЗСу армейской разведки. Напялив на себя невиданую ранее одежду, воружаясь, молодые люди с интересом рассматривали друг друга. Пока «обезьяна вертела в руках гранату», отцы-командиры стояли в стороне, не став отвлекать подчиненных.

— Ну что, Анатолий Николаевич, Андрюха появился?

— Да нет, Сашок. Я уж стал волноваться. Может, произошло что в дороге? Поэтому, от мыслей шальных, развеюсь с тобой на пленэре. Вернемся, если не будет этого засранца, придется ехать на поиски.

— Как дела в деревне?

— Да стройка, что затеяли, уже задолбала, сил нет от дел хозяйственных, сбежать куда глаза глядят, хочется. Ощущаю себя председателем колхоза. Опять-таки, лесопилку на реке ставим. Неподалеку от деревни Аня Майкова глину достойную нашла, печь для обжига кирпича ставить будем. Нам нужно не только укрепленное городище. Нам необходима крепость — цитадель. Выжить проще будет.

— Ну и планов у тебя громадье, командир. А, осилим?

— Осилим, Сашка. Ты мне только диверсантов подготовь. Уж очень они через год цениться будут. Каждый на вес золота. Придут по весне кочевники, чую. И по зубам им надо будет чувствительно дать.

— Будут тебе диверсанты, Николаич. Это даже не обсуждается, ты мне только хорошего мечника в наставники изыщи.

С головным дозором впереди и замыканием позади, колонна разведчиков уходила в свой первый «поиск».

Ратибор умирал, он лежал у ворот своего двора, зажимая ладонью вспоротый живот. Вот-вот появится Мара и уведет его через Калинов мост, где ждут щуры. Закончился его земной путь. Руки уже захолодели, и даже боль отступила куда-то вглубь. Селенье, которое ему доверили хранить, умирало вместе с ним. За спиной горела его усадьба, сухое дерево стонало под напором огня. Где-то внутри этого костра находились тела его внуков, которых не смог защитить, как не защитил и восточных гостей, приведших быть может, к северянской верви северных волков. Коварное нападение викингов произошло ночью. Стремительно напав, они безжалостно уничтожили всех, кто стал на защиту своих очагов с оружием в руках. Тех, кто не пытался отстоять свою свободу, сгоняли как стадо в круг. Упоенные кровью, в предчувствии добычи и безнаказанности, напавшие веселились и, подтрунивали друг над другом. Им было смешно. Смешно бросать зажженные факелы в жилища, где сгорало чье-то счастье, где когда-то рождались дети и умирали старики. А между жилищами лежали мертвые северяне, люди из селища, которое переставало существовать. Эти волки в личине человека, походя, растоптали весь и, загрузив новоявленных рабов, отплыли.

Ночь подходила к концу, было ясно и тихо. Время от времени потягивало сыростью от реки. Старейшина вздохнул. Вдруг перед его лицом появился чужой лик, вымазанный полосками сажи. Сразу и не скажешь, кто перед тобой, человек или нежить речная. Нет, образ больше соответствует людину! Человек был одет в пятнистую куртку, опоясанную мечом.

— Ты кто? Неужели Мара тебя прислала за мной?

— Я боярин кривичей, Гордей. Наша весь в седмице пути вниз по реке. Что у вас произошло? Кто напал на селище?

— Я Ратибор. Был старейшиной веси, — пересиливая боль, уже с трудом ворочая языком, ответил умирающий. — На нас напали нурманы. Кого не убили, увели с собой. Поплыли вниз по реке. Прошу, боярин, спаси моих соплеменников, кого сможешь. Умерла северянская весь. Прими к себе, пусть даже в закупы, все ж лучше, чем на чужбине рабами помрут.

Монзырев положил руку на голову Ратибора.

— Обещаю, сделаю что смогу. А теперь, отец, извини, ухожу. Свою весь спасать надо. Если хищник отведал крови, он не остановиться. Мой род в опасности.

— Пусть Сварог поможет тебе. И мне легче на душе. Прошу, добей, муку терпеть тяжко.

— Прощай! — Монзырев молниеносно всадил нож в сердце Ратибора и, выходя из горящей деревни, свистом подозвал своих. Собрались в круг.

— Слушай боевой приказ. Вниз по реке плывет отряд викингов. Это они сожгли деревню и взяли из нее рабов на продажу. Плывут в направлении нашей веси, значит, попытаются сжечь и ее. Наша задача. Опередить их по суше. Устроить засаду и уничтожить. В ближний контакт не вступать. Не потянете вы еще боя с профессиональными воинами. Темп передвижения максимальный. Место засады определю. Кто хочет высказаться?

— Здесь неподалеку видел людей. Мужчины, вооруженные луками.

— Судя по всему, это все, что осталось от жителей деревни. Отвлекаться не будем. Горбыль в головной. Я в средине колонны. Все, пошли.

Воины растворились в рассветных сумерках. Догорающая деревня осталась позади. Ну, а река, она все так-же спокойно несла свои воды вниз по течению, туда, где в нескольких днях пути в уютной долине раскинулось поселение кривичей.

* * *

Дракар река несла вниз по течению, она была не широка, но извилиста. Пологий левый берег, такой низкий, что воды свободно вторгались в него широкими извилистыми заливами. Крутые склоны правого берега были покрыты шапками кустарника, а с крон, смешаного леса, ветви деревьев задевали ванты проплывающих кораблей. Паруса сложены, весла подняты и вытащены на палубу, сами хирдманы отдыхают после успешного ночного налета и только на кормах воины шевелят рулевыми веслами.

Рагнар Рыжий, сын Фудри Счастливого, хевдинг датской ватаги, все Гардарики прошел без драк и нападений, удерживая своих воинов от скоропалительных поступков с пьяными разборками в кабаках и на постоялых дворах. Хотел наняться в дружину в Новом Городе, не получилось, поплыл в Ладогу, там — тоже самое.

«Неужели не нужны умелые бойцы конунгам русов? Ничего, византийским императорам всегда потребна крепкая дружина».

Было принято решение плыть на юг. И вот, когда до границы славянского княжества осталось совсем немного верст, соблазнился восточным купцом. Благо дело, плыли по одной реке, в нужную Рыжему сторону. Свою добычу он пас долго, не отпуская ее далеко от себя. Выбрал момент и, практически, без потерь взял ее. Попутно, не отказался и от славянских трэлей, знал, их тоже можно выгодно продать на восточном базаре. Навлечь на себя недовольство славянской верхушки у границы риск минимален.

Хевдинг зачерпнул из стоявшего у мачты бочонка хмельной мед и с удовольствием большими глотками выпил сладковатую с привкусом специй жидкость. Посмотрел назад за корму, любовно разглядывая свое новое приобретение. Шестеро хирдманов управлялись с купеческим кнарром, ничуть не хуже, чем с боевым дракаром.

«Жаль погиб купец, его тоже выгодно можно было бы продать родичам. Сам виноват, схватился за оружие, вот и получил, чего хотел».

Вожделение будущих побед переполняло сердце Рыжего. Поход, начавшийся сначала так неудачно, выправился в нужную сторону.

«Все же Норны — прядильщицы нитей Судьбы, сплели мне удачу. Впереди Ромейское море и если еще Ньерд постарается провести корабли, минуя шторма и морских пиратов к Царьграду, то ватага вернется к домам своим, богатыми людьми, а скальды сочинят висы об удачливом вожде хирда Рагнаре Рыжем сыне Счастливого. Когда пристанем к берегу, обязательно выберу красивого крепкого трэля и принесу его в жертву Одину, пусть старик окинет единственным глазом отважных героев, собраных на этом дракаре. Я думаю, Всеотцу богов и людей понравится подношение жертвы. Да-а! В честь Ньерда тоже нужно будет зарезать рабыню».

Рыжий пошел по палубе на нос судна, протискиваясь между лавок с отдыхающими гребцами, туда, где разинув пасть на штевне, возвышалась резная голова дракона. Вдруг корабль резко встал, будто натолкнулся на невидимую преграду, то ли ударился о бревно, застрявшее под водой, то ли сел на мель посреди фарватера реки. От неожиданного удара, гребцы покатились с лавок вперед, падая друг на друга, а Рыжий обнял, встретившуюся на пути, мачту:

— Что за…?

С берега, из лесных зарослей, из зарослей кустарника, послышались характерные глухие щелчки. На дракаре появились первые раненные и убитые.

— К оружию! — Заревел Рыжий. — Щиты на правый борт, прикрыть кормщика. Лучникам стрелять по зарослям правого берега.

Профессионализм быстро занял место мимолетной растерянности. Команда посрывала круглые щиты с бортов, укрылась за ними. Хирдманы сноровисто надевали брони прямо на голое тело, на головах появились пластинчатые шлемы, с прикрепленными наносниками или полумасками. За считанные мгновения весь хирд был готов к отражению атаки. По причине крутизны берега, с которого произошло нападение, атаковать самим не было никакой возможности. Дракар заступорился, слегка подался кормой к левому берегу, пытался стать поперек фарватера. На палубе осталось лежать восемь бездыханных тел, первых воинов попавших под раздачу неизвестного противника.

В это время, плывшее позади купеческое судно, с легким стуком ударило в скошенную корму дракара, но не причинив ему никакого вреда, уперлось в борт и застыло на месте. Все, что смогла сделать команда «купца», так это чуть замедлить ход, между тем развернув корму первого корабля еще больше к левому берегу. В этом месте река была настолько узкой, что от берега до центра фарватера, можно было доплыть в десять гребков. Образовалась пробка.

Послышались опять слитные хлопки. Противник старался выбить живую силу, причем стреляли не из луков, а из самострелов, это сразу отметил Рыжий.

— Бьерн, проверь, во что мы там уперлись? Почему не стреляют лучники?

— Куда стрелять, вождь?

— Стреляйте на звук, сыновья троллей, или вы хотите, чтоб нас здесь положили как моржей на охоте? — Он, закрываясь щитом, пытался понять, как переломить положение ситуации в навязаном ему бою.

Крепкий здоровенный детина в кожаных штанах и кольчужной рубашке с коротким рукавом, в шлеме с полумаской в половину лица, прикрываясь щитом, с топором в руках, пробрался на нос судна. Он сделал попытку визуально понять, что мешает дракару плыть по реке. В его щите уже торчало два арбалетных болта, пробивших деревянный, обтянутый толстой кожей щит, но застрявших в нем. Один из болтов на выходе из доски, повредил руку Бьерна, кровь обильно сочилась по внутренней стороне поверхности щита, но викинг ее даже не замечал. Присмотревшись, Бьерн, наконец-то, все понял.

— Рыжий! Здесь из кожаных веревок сплетен толстый канат, переброшенный от берега до берега, с грузилом посередке.

— Так обруби его. Чего ты ждешь?

— Сейчас попробую дотянуться, он все ж под водой.

— Руби его, иначе мы все здесь подохнем. Нам бы на правый берег выбраться. Этих лесных братьев я буду рвать зубами.

Опять послышались щелчки и тут же в ответ, стоны с палубы. Пятнадцать викингов уже отправились в Валгаллу. Лучники пускали стрелы в лес, как в пустоту, стараясь уловить направление слышимых арбалетных щелчков.

Бьерн наклонившись за борт, примерился и занес топор для удара, и тут же получил стрелу болта в основание черепа, вошедшую между кромкой кольчуги и шлемом. Топор выпал из руки, бултыхнулся в реку. Безвольное тело воина на половину корпуса свесилось с борта дракара.

— Проклятие! Бросайте «кошки» на берег, цепляйте веревки за деревья и вперед, в атаку. Вперед!

Команда сноровисто бросала «кошки» с привязанными к ним веревками, пытаясь зацепить их за стволы и сучья деревьев.

— Внимание! — послышалась команда из лесного кустарника. — Бить на взлете!

Чтобы перерубить канат, сразу двое викингов метнулись на нос судна, прикрывая друг друга щитами. Десятка полтора хирдманов оттолкнувшись от борта, попытались перескочить на берег, туда, где засели напавшие. До берега добрались лишь четверо бойцов, остальных болты сбили еще в полете.

«И то дело! Хоть кому-то повезло перебраться на сушу. Теперь дело пойдет!» — Думал Рыжий.

— Бросайте еще. Атаковать! Или вы хотите жить вечно? Один, ждет каждого из нас!

На берегу, в гуще лесной растительности послышалась возня, треск веток, раздавались непонятные фразы с вкраплениями языка русов.

— Бл…дь! Ох…ли совсем в атаке. Трое на одного. Ну, ничего я тебе щаз еб…ничек на сторону подправлю. Получи, бляха — муха!

Рыжий не знал, что пресловутый Сашка Горбыль, которого он и в глаза-то не видел никогда, пришел в боевой транс, как в свое время в это состояние вошел на лесной дороге Андрей Ищенко. Состояние, сродни боевому трансу скандинавских берсерков. Вот и Сашка, ощутил на своей шкуре подарок «перехода» и по этому случаю стебался сейчас, «за всю мазуту». Запрыгнувшие на берег счастливчики, они тоже не знали, что попав в колючие заросли, привычные к мечу и топору на привольном морском раздолье, потеряют преимущество умелых воинов. Небыло никакой возможности вести привычный бой, оружие цеплялось за стволы, за ветви кустарника, было непонять, что под ногами, они постоянно спотыкались, натыкались на острые сучья. Но это было недолгим, появился он, тот, кто, громко сквернословя, с одним ножом, зажатым в руке, быстро разобрался с чужими.

— Я повторяю! Бить на взлете! — Снова прошла команда от лесного воеводы.

Атака захлебнулась. А на носу корабля распластались еще два трупа.

У Рыжего был средний дракар, способный разместить до восьмидесяти хирдманов на борту. Более тридцати из них, уже погибли. Вспомнив фокусы Локки, он не смотря на постоянный обстрел, попытался поговорить со старшим нападавших.

— Эй! На берегу. За что вы на нас напали? Давай договариваться. Мы проплывем мимо, не предъявляя претензий на кровь. Мы даже готовы заплатить.

И тут снова в разговор влез Сашка.

— Абдула, ты же знаешь, я мзду не беру. Мне за державу обидно.

— Я Рагнар Рыжий, сын Фудри Счастливого…

— Да мне насрать, рыжий ты или чернявый. А счастья, ты у меня сейчас полные штаны наложишь. Уж я об этом позабочусь. Сучье отродье. А ну ребята, вмажте им еще, чтоб счастья сразу прибавилось.

Дружный арбалетный щелчок, стоны, крики, а с берега опять неслось:

— …твою мать. Понял б…дь, что тебя ожидает, ушлепок.

— Сашка, хорош базлать, правила русской речи на производстве, я тебя потом заучивать заставлю.

— А чего командир, эти пиндосы меня уже зае…ли. С юга лезут, с севера лезут. Как будто, наше говно медом намазано. Куда бедному крестьянину податься. Ох…ли совсем.

— Сашка, ты там случайно не приложился к бутылке?

— Откуда бутылка командир?

Услыхав все это, Рыжий вскипел. За всю свою жизнь, так с ним еще никто не говорил. Его просто игнорировали, воспринимали как пустое место. Как сказали бы в двадцать первом веке — он столкнулся с полнейшим беспределом, имея дело с отморозками.

— Всем в атаку! На приступ. За мной! — В порыве бешенства первым прыгнул за борт, в сторону правого, высокого берега. Внезапно, в попытавшихся последовать за вождем воинов, из зелени леса раздался громкий, ни на что не похожий, трескучий перестук, и первую линию бойцов, готовых броситься в воду, словно слизало в Хель. Это Сашка дал очередь на тридцать патронов из своего калаша по сгрудившимся у борта, прикрывшимся щитами чужим воинам. А пока остальные присели, попрятавшись за бортом, вождь «северных команчей» бесновался в одиночку, пытаясь выбраться на крутой берег, ругая всех и вся. Ватага лишилась командования, в ней осталось не более тридцати бойцов.

На кнарре заголосили женщины, заплакали дети. Нурман мечом срубил голову одной из голосивших баб, занес меч для следующего удара.

Послышалась команда:

— Уничтожить команду «купца»!

Снова арбалетные щелчки и было видно, как исхитрившийся выжить в избиении одиночка, выпрыгнул за борт. Команда на «купце» прекратила свое существование.

Словно тяжелая капля, упавшая с неба, обозначившая скорый ливень, так и первый выпрыгнувший за борт, обозначил сигнал: «Пора делать ноги!».

Нурманы бросились к левому борту, стали выпрыгивать в реку. До берега рукой подать, а за спиной щелкали выстрелы.

На берег выбралось не более десятка викингов. На последнем дыхании, они врывались в прибрежные кусты, мгновенно исчезая там.

— Не преследовать, — послышалось с правого берега. — Сотник Горбыль, пеленай рыжего счастливчика.

— А это, мы с превеликим удовольствием. Ну, что чмо, не устал там барахтаться? Подожди, я тебе сейчас помогу.

Сидя у мачты, связанный по рукам и ногам, с огромным фиолетовым фингаолом, в половину лица, Рыжий с удивлением наблюдал, как по судну, вокруг него, сновали юнцы уничтожившие его хирд. Они с энтузиазмом сбрасывали трупы викингов за борт, предваротельно «ошкурив» тела от всего лишнего на их взгляд. Морально добил Рыжего, мелкий рыжий пацан Пашка, подойдя к нему, полюбовался качеством удара дяди Саши, деловито спросил:

— Ну, что козлина, штаны намокли? Это тебе не мирных колхозников окучивать. Я бы за такое, тебе лично яйца отрезал. Скажи спасибо командиру, запретил.

Из сказанного, Рагнар Рыжий, понял, дай бог половину, но на душе у него стало еще гадостнее.

Северян освободили. Произнося перед ними пламенную речь о переезде на новое место жительства, Монзырев не забыл упомянуть напутствие Ратибора. Оба судна поставили носами по течению и поплыли вниз по реке.

К обеду следующего дня дракар и купеческое судно пристали к пристани в заливчике перед городищем. На берегу их вышло встречать почти все население общины во главе с Вестимиром и Андреем Ищенко, возле которого стояли два незнакомых варяга при полном вооружении. У одного из незнакомых воинов вместо ноги был пристегнут ремнями к бедру протез, сотворенный из цельного куска дерева. Вдоль берега, по песчаному пляжу, взад — вперед носилась Галкина доберманиха, оглашая округу лаем.

— Дома! — С восторгом вырвалось у Монзырева.

Незнакомых Анатолию людей, в городище явно прибавилось. Остаток дня заняли хозяйственные хлопоты. А вечером была баня, после которой всех курсантов распустили на помывку в двухдневный отпуск. А после бани….

После бани у юрт, где все еще жили попаданцы, собрались только близкие, так же присутствовали Вестимир, Улеб Гунарович, Стеги Одноногий и Боривой. Накрытый стол ломился от еды. Это был первый праздник для них в этом мире. Праздник встречи. Все живы, все здоровы, чего еще можно желать. Монзырев поднялся с лавочки с глиняной кружкой в руках.

— Друзья мои. Хочу выпить за нашу первую победу. Победу, с которой Андрей вернулся из Курска. Победу Александра с его молодыми волчатами. Победу наших девчонок, сумевших перебороть себя для жизни в этом мире. Победу Вестимира, сохранившего род. Победу Улеба Гунаровича, решившегося со своим земляком, коренным образом поменять ход привычной жизни. Я хочу выпить за нас.

Веселое застолье продолжалось допоздна. Молодое поколение ушло спать. На стол были поставлены глиняные светильники. В свои права вступила ночь.

— Сашка, а не злоупотребят ли твои герои хмельным, на радостях-то, что остались живы в передряге?

Горбыль, влив в себя очередную кружку хмельного меда, глянул на Монзырева осоловелыми глазами.

— Да ладно, командир — компот, — он кивнул на свю кружку с налитой в нее медовухой. — Проку-то от такого напитка, чуть! Ты лучше вспомни, как зимой перед увольнением дембеля понапивались, а старшина так и вовсе пьяным в отлучку ушел. Ха-ха. Василича тогда из постели, в пятом часу утра подняли. Ха-ха-ха. В воскресенье-то. Ну, а он по случаю такого праздника, всю часть по сигналу «сбор» поднял. Старшина через двадцать минут нашелся, офицеры еще до части добраться не успели.

— Санек, а помнишь высказывание командира части, — включился в воспоминания Андрей.

— Какое? У него их много.

— Да, Александр Васильевич практически перед строем объявил, что у нас в части два еврея и один хохол, а все остальные русские.

— Я, наверное, тогда в отпуске был. А кто такие?

— Да начальник мой, подполковник Семибратов, а второй — командир роты, Пашка Бупков, кум его, он у него дочь Машку крестил. Вот командир и сказал, что Семибратов, старший еврей, секач можно сказать, а Пашка — младший, но подающий бо-ольши-ие надежды.

— А кто такой еврей? — Спросил сидящий рядом с Вестимиром Улеб.

— Ну-у. Ну, это хазарин, — ответил, за открывшего было рот Андрея Монзырев.

— Во-во. Хазарин.

— А хохол-то кто? — как ни в чем не бывало, вопросил Сашка.

— А ты сам-то не догадываешься?

— Нет. Просвети.

— Командир считает, что это наш зампотех, подполковник Подопригора Анатолий Николаевич, тезка майора. Так собеседнику иной раз голову заморочит, если ему что надо от него, что тот готов отдать ему последнюю рубашку, лишь бы отстал. Да и горилки выпить не дурак, словно полковой медик. Даже традиция у него есть.

— Какая?

— Да он, на каждый женский день восьмое марта, в пьяном виде ломает себе, если не руку, то ногу. Если не сломал, так день этот и на праздник не похож. Теперь перед каждым женским днем, полковник Василенков со своим первым замом Дьяконовым, даже своеобразный тотализатор устраивают. А сломает ли Николаич себе что-нибудь на этот раз? А что сломает руку или ногу?

— Охренеть!

— А кто такой хохол? — переваривая сказанное, опять задал вопрос Улеб.

— Да как тебе сказать, Улеб Гунорович? — Монзырев только открыл рот. — Это…

— Это, сверх хитрожопый офеня. Ну, торговец мелким товаром. Лоточник, — опередил Монзырева Сашка.

Монзырев закрыл рот, во все глаза, вытаращившись на Горбыля, удивляясь его новыми познаниями, вписавшимися в контекст реалий Киевской Руси.

— А что такое хитрожопый?

— Слишком много вопросов задаешь, Улеб Гунорович! — приподняв палец вверх, констатировал совсем окосевший Сашка. — Щас приму на грудь еще грамм двести пятьдесят, вот тогда и спрашивай.

— Все, расходимся, завтра трудный день! — Прихлопнул столешницу ладонью Монзырев.

Компания стала собираться ко сну. На плечо Монзырева легла ладонь Вестимира.

— Что будем делать с пленным нурманом?

— Об этом я подумаю завтра.

— 6 -

По вечерам веяло свежестью, но порывы резкого ветра еще не напоминали, что холода уже не за горами. Юг. Месяц назад прошли зажинки — праздник пахаря, праздник хлебороба. Многие деревья стояли пока совсем зеленые. Земля еще не приняла на себя влагу проливных дождей, транспортные артерии не превратились в осеннюю распутицу.

По узкой лесной дороге, спокойной иноходью, скакала цепочка конных воев. Сторонний наблюдатель, если бы был таковой, вглядевшись в проезжих, одетых в броню и при оружии, решил бы, что шестеро варягов, куда-то направляются по своим воинским делам. И был бы не совсем прав.

Возглавлял кавалькаду рослый широкоплечий красивый мужчина с ухоженными усами, спускавшимися по сторонам бритого подбородка, в островерхом славянском шлеме, обрамленном бармицей, мелкие кольца которой, покрывали плечи. Корзно, пристегнутое золоченой бронзовой фибулой на груди, широким пологом покрывало круп лошади, не сковывало движений всадника.

Сопровождающие экипированы по-походному рационально, но живописно. Среди них выделялись двое безусых юнцов. При внимательном взгляде, можно было бы понять, что один из этих двоих, молодая красивая дева, а второй воин, отрок еще не привыкший к ношению тяжелого доспеха. Шестым в колонне, на лохматой печенежской лошадке, выряженный в холщовую одежду и кафтан без всяких украс, скакал бородатый мужчина, все оружие которого составлял лук с колчаном стрел за спиной, да ножом у пояса.

Лошади перешли на размеренный шаг, шуршащий дорожный песок вылетал из-под копыт. Расступившийся лес открыл взору небольшую полянку с набитой колеей дороги по центру. С правой стороны от дорожного полотна, у самого начала зеленой стены леса, отчетливо проглядывался невысокого размера истукан. Бородатый лик с подобием улыбки, производил впечатление уюта. При виде толстого божка, задний всадник, понуканием заставил своего мохноногого конька прибавить бег и, обогнув остальных, догнал старшего:

— Боярин, вон наш чур у дороги, до веси не далее двух стрелищ пройти осталось. Остановиться бы потребно, оказать уважение Диду.

— Остановимся, Избор, — согласился глава отряда.

Деревянный хранитель границ общинных земель, с загадочной улыбкой наблюдал за спешившимися всадниками. Избор сняв с луки седла бурдюк с хмельным медом, подойдя к чуру, плеснул к его подножию жидкости на добрый глоток. Девушка опустившись на колено, положила туда же кусок рыбного пирога. Избор пошептав что-то сокровенное, закрыл кожаную емкость деревянной пробкой, приторочил к седлу.

— Галина, отнеси угощение и берегине этого места. Пусть приютит дорожного путника в случае надобности, — распорядился старший. — Вон к малиннику отнеси.

Кивнув, девушка прошла к окраине лесного малинника, положив кусок пирога на землю, прямо в траву, быстро вернулась. Ощущение близости к родным очагам, будто витало в воздухе. Размяв ноги, путники, вскочив на лошадей, продолжили свой поход.

На закатном солнце, Монзырев, Улеб, Стеги Одноногий, Галина, Избор и Михайло добрались до родной веси. Выехав из леса на простор, Монзырев с гордостью окинул взглядом, словно выросшую перед глазами деревянную крепость-цитадель, заменившую частокол старой веси. Крепостные стены на четыре с половиной метра вздымались в высоту над земляной насыпью, через каждых пятьдесят шагов над стенами, чуть выдвинутые вперед для прострела вдоль стен, высились башенки со скатными крышами. От башни к башне шли покрытые навесом галереи для защитников крепостной стены, по ним сквозняком проложены переходы по всему периметру, через все крепостные башни. Вокруг крепостного сооружения незначительно вздымалась насыпь, существенно увеличившая высоту стен и ров перед ними. Женщины племени, с лопатами в руках, в течение четырех месяцев вырыли ров. Через оба крепостных входа перекинуты подвесные мосты.

Монзырев при строительстве крепости пошел по самому простому пути. Оставив городище нетронутым, он увеличил его площадь и стал выстраивать стены по внешнему периметру. Архитектором и прорабом стройки была назначена Людмила, в прошлом студентка исторического факультета педагогического университета. Маленькая, симпатичная девчушка, за время руководства работами, зарекомендовала себя высококлассным специалистом, а кряжистая фигура Стегги Одноногого практически постоянно сопровождавшего ее, всегда снимала вопросы подчиненности в процессе самого строительства. Оба варяга, попавших в весь кривичей, сразу осознали, что Монзырев отличается по характеру и делам своим от многих бояр, в подчинении которых они ранее находились. Оба старика потянулись душами к своему молодому хевдингу, снимая с его плач многие заботы, чувствовали ответное отношение к себе.

Монзырев создал бригаду поисковиков строительного леса, шнырявших по всей округе, благо лес был везде и совсем недалече. Бригаду лесорубов, с упорством семейства бобров, окучивающюю хлысты нужной длины и толщины. Бригаду по транспортировке и вывозу стройматериалов, эти, словно муравьи без устали, с утра и до позднего вечера грузили и возили древесину. Бригада плотников не покладая рук, с каждым новым часом поднимали стены все выше и выше, тут же ставили срубы, на вновь распланированых улицах внутри будующей крепости. Бригада по заполнению межсрубовых пустот землей, засыпала широкий промежуток простенков ползущей вверх стены, землей из рывшегося рва. Все население было задействовано на строительстве. Мало того, теперь уже поместный, полноправный хозяин этих земель, Монзырев, привлек на работы всех жителей окрестных населенных пунктов, засунув на время принцыпы демократии куда подальше, надрывно вопевшие в его душе: «Так с народом обращяться, дурно!». Крепость поставили. На сегодняшний день у укрепления отсутствовали кованые ворота и не достроены внутренние постройки. Стройматериалы заготавливались и по сей день. Впереди зима. Жилые срубы можно ставить и в мороз.

Анатолий планировал в центре цитадели поставить терем с конюшней, два склада для продовольствия, казарму, избу-комендатуру, поруб, а вместо хибар, где до сих пор ютились поселяне, каждой семье поставить приличную избу с печью, сделанную из кирпича, для отопления жилища по-белому, как у дачников в двадцать первом веке. Планировал выстроить постоялый двор для приезжих и пару изб, типа клубов, людям надо давать культурно отдыхать. Да много чего он планировал — времени катастрофически не хватало. Главная задача — встретить кочевников по весне. Радовало только одно, в отличие от работников пилы и топора двадцать первого века, русичи, века десятого, обращались с древесиной не в пример шустрее, поднимая производительность труда на уровень раз в десять выше, чем у коллег в будущем.

А сейчас, сидя на лошадях в отдалении от крепости, люди любовались на дело рук своих.

— Ну, вот мы и дома.

Ни кем особо не понукаемые, лошади почувствовав близость дома, шустро потрусили по дороге, прямо к воротным крепостным проемам. Попадавшиеся навстречу родовичи, занятые своими делами после рабочего дня в общине, приветливо кланялись проезжавшему боярину. Монзырев кивал в ответ, иногда перекидываясь добрым словом с ними. Въехав в крепость, поздоровались с мужиками, выставленными для охраны городища, одетыми в бронь, со щитами и копьями в руках. Проскакали за частокол, с удивлением увидели почти построенный за неделю отсутствия терем в центре поселения. Несмотря на позднее время, плотницкая бригада все еще трудилась над его созданием. Рядом с постройкой о чем-то спорили Вестимир с Людмилой и Ищенко. Соскочив с лошадей, сразу же попали к ним в объятия. На немой вопрос Монзырева, волхв улыбаясь, сообщил:

— Не можем же мы допустить, чтобы родовой боярин все еще проживал бы в печенежской юрте.

— Командир, как поездка?

— Все путем, Андрей, — ответил Монзырев, с интересом разглядывая терем, его пока еще пустые проемы дверей, окон и отсутствие крыльца. Подумал про то, что скоро вся деревня будет пестреть новыми избами.

— Ну что ж, с почином тебя, Глеб Егорыч, — вслух сам себе сказал он.

— Что Николаич, «Место встречи изменить нельзя» вспомнил? — Зазубоскалил Андрей.

— Вспомнил, что пора тебе еще ходку в Курск сделать, да до распутицы вернуться успеть.

— Съездим, чё нам диким кабанам…, как говорится. Пойдем лучше, с приездом хмельным медком потешим себя, — залихватски повел плечами Андрюха.

Только сейчас Монзырев заметил, что тот явно уже был под хмельком.

— Да диким кабанам-то, ни чё. А вот нам с тобой — чё.

Глянув на Монзырева, Андрюха понял, что тот намекает на рассказанный как-то им же самим случай про них с Семибратовым.

Перед новым годом, как и положено в Российской армии, в воинской части была запарка, причем запарка конкретная, по всем направлениям. Судя по всему, охреневшее начальство наверху, в преддверие веселой встречи десятидневных каникул, двадцать шестого декабря слило в «низы» кучу бумаг, которые требовалось срочно отработать. Дьяконов насел на начальников подразделений, запугал, надавил, наорал и работа пошла, нет, она как бешенный рысак помчалась по компьютерным мониторам. И тут, командиру срочно потребовалось отправить Семибратова в КЭЧ, опять таки, по бумажным вопросам. У тех тоже случилась запарка, организация то полувоенная. Седой, умудренный подполковник объяснил Андрюхе, что и как надо сделать в его отсутствии. Сам сел в УАЗ и укатил выполнять поручение. Оставшись практически бесконтрольным, тот недолго думая, слинял в роту к лепшему другу и собутыльнику прапорщику Зинкину, такому-же щеглу, как и он сам. Раздавив в каптерке пузырь водки, решили позвонить Тарараскину, одному из начальников подразделений. Холостяку с благородной сединой в волосах, но большому любителю выгулять на поводке зеленого змия без намордника. Услышав зов честной компании, тот уже через пять минут уселся на стул во главе стола.

Короче, когда Семибратов в четыре часа вечера пересек порог штаба, пьяный в стельку Андрюха сидел за его столом в кабинете, с нулевой отработкой документов. Увидев любимого начальника, тут же перешел в наступление, высказавшись по поводу службы, армии, далекого московского начальства и начальников в целом, с элементами ненормативной лексики, в выражениях с яркой негативной окраской. Семибратов, молча выслушал тираду, уложив разбуянившегося словесно лейтенанта на диван, стоящий в кабинете. Что толку объяснять пьяному мальцу, с какой стороны у тебя тюбетейка на «чайнике». До позднего вечера работал с бумагами и, выключив свет, прикрыл дверь. Мысленно пожелав подчиненному спокойной ночи, удалился домой.

На следующий день в подразделении Семибратова один из подчиненных после рабочего дня, проставлялся за день рождения. Ни каких разборок с проштрафившимся подчиненным Семибратов устраивать не стал, с хитрой улыбкой подошел к помятому, невыспавшемуся, страдавшему похмельем, Андрею:

— Андрей, нам с тобой на твоем «мустанге», необходимо будет после сэйшэна съездить по делам, так что ты не пей.

И в течение полутора часов усиленно, в темпе вальса, накачался спиртным. Трезвый до безобразия, Андрюха дотащил начальника до машины. Усадил его. Отчалили. В полусонном состоянии начальник произнес:

— Андрюша, а теперь я тебе в машине еще и наблюю. Чтоб ты на всю жизнь запомнил, глядя на начальника, каким свином ты бываешь, когда с Зинкой и Тарараскиным пьете бесконтрольно на работе. Подожди, сейчас тебе меня еще и на пятый этаж тащить придется.

Андрей тот случай запомнил, но по молодости лет, выводов так и не сделал.

— Да пошутил я, Николаич.

— Я уж понял, что пошутил. Ну что ж, коли терем, считай, стоит, Вестимир, ты завтра поутру собери всех бригадиров и начальников сюда. Короче, всю старшину веси на совещание.

— Будут собраны, не сомневайся.

— А нам бы сегодня баньку посетить, дорожную пыль смыть.

— А мы как знали, протопили с полудня.

— Тогда чего мы стоим, приглашай.

От пара и свежих березовых веников, голова улетала светлой дурниной под высь. После каждого захода в парную тело нагревалось, а на выходе желудок получал порцию холодного хлебного кваса. Вышли из бани чистыми, намытыми. Вечерняя прохлада, легкие сумерки на дворе. К Монзыреву подошел Вестимир.

— Николаич, ты давай иди ко мне в избушку, в нашу заповедную дубраву, пошепчемся. Там и квасок холодный, и покушать чего найдешь. А я тут дела поделаю и подойду, — с тихой лукавинкой в голосе произнес он.

— Хорошо. Спать то еще вроде и рано.

Знакомой тропинкой под сенью вековых дубов Монзырев подошел к воротам капища. Войдя в них, остановился. Подняв руку в приветствии, весело вымолвил:

— Приветствую вас, боги славянские. Пустите переночевать? Я вас слишком не побеспокою.

Тишина. Сквозняк из-за частокола принес обрывок осеннего тумана. Он как облачко, похожее на футбольный мяч, проплыл над подворьем, проскользив у самого лица Монзырева, изменил направление, двинулся к истукану богини Лады и распался, будто его и не было.

— Ну что ж, молчание — знак согласия.

Повернув вправо, боярин вошел в хорошо знакомую избенку. Одноразовой зажигалкой, оставшейся из прошлой жизни, со времен, когда еще курил, зажег глиняный светильник на столе. Единственная комната, она же горница, осветилась тусклым ненавязчивым светом. Налил из кувшина в глиняную кружку кваса, усевшись, неспешно отпивал его. Просидев, какоето время, ожидая Вестимира, завороженный мерцанием огонька, не заметил, как голова поникла на ладони, и он уснул прямо за столом. Сказалась усталость прожитого дня, и поход в баню.

Проснулся от прикосновения прохладной ладошки к лицу. Приподнял голову от столешницы, у настеж открытой двери увидал хорошо знакомый женский силуэт в легком летнем платьице. Приглядевшись, офигел, женщина была ни кто иная, как его бывшая жена Варвара, такая же красивая и желанная в лунном освещении, как и в дни их любви. В голову пришла мысль: «Волхв с-сука для меня Варьку из будущего перетащил, то-то старый козел, так лукаво скалился. Пошептаться ему захотелось старому уродцу».

— Иди ко мне!

В армии выполнение приказов вдалбливается с первых дней службы. Вышел из-за стола, шагнул к Варваре. Дух противоречия усиленно боролся со спермотоксикозом.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Ничего она ему не сказала. Как только он оказался рядом, она прижалась к нему всем телом. Монзырев уловил запах ее волос, запах всегда так приятно пахнущего тела. Рванув узел веревки гашника на шароварах, сунула руку туда, где катастрофически быстро поднималось естество. Монзырев, чисто на упрямстве и остатках самолюбия, еще пытался держаться. Прижав его спиной к дверному косяку, Варька стянула шаровары до самых колен, и сама опустилась на колени перед ним. Нежные, мягкие руки ухватили его ягодицы. А губы, самые сладкие губы, в этом богом забытом десятом веке, охватили весь низ живота. Из горла Монзырева вырвался грозный рык. Долгое воздержание, приближало тот миг блаженства, после которого женщина опустошает мужчину всего до последней клеточки. Монзыреву захотелось, чтобы это произошло как можно быстрее. Но Варька, зараза, внезапно бросив истязать упругим и влажным языком, самое дорогое для любого мужчины, носимое при себе всегда личное «оружие», встала на ноги, одним движением разорвала рубаху на груди, впилась острыми зубками в его сосок. Монзыреву это не понравилось. Обхватив ее голову руками, попытался вернуть в прежнее положение. Кто бросает начатое, не доведя дело до логического завершения? Варькино упрямство, до брака и в браке с ним, часто приводило Монзырева в бешенство. Но данная ситуация, когда сперма готова с напором лезть даже из ушей, его просто добила. Короткое время происходила любовная борьба. Варькины потуги, встать на ноги из первоначального положения, закончились тем, что она резко отстранилась. Встав, через голову сорвала с себя легкое платье, оставшись в лифчике, кружевных трусах и чулках на босую ногу. Увидев все это, Монзырев, свирепея, подался к бывшей жене. Негодяйка, с ехидной улыбкой отступила назад, на улицу, прямо к подворью с истуканами. Монзырев шагнул за ней, забыв про спущенные шаровары, запутался в них, чебурахнулся с низкой ступени. Нифига себе — удовольствие смазала. Стащил с себя шаровары вместе с сапогами.

— «Мешают».

Рванулся к ней, остервенев полностью, давясь слюной и издыхая от страсти. Прижав к стене избушки, впился губами в ее горячие губы. Вытащил из чашечек лифчика налитые полные груди с набухшими коричневыми вишенками сосков. Перешел на шею, соски сжав, может быть, чуть сильнее, чем надо. Из Варькиной груди вырвался животный крик, говорящий о полученном удовольствии. Хорошо, что на капище в это время, кроме истуканов никого не было. А то глядишь, собралась бы толпа, советами замучила. Ё-оо — как хорошо.

Выбрав момент, Варька выскользнула из медвежьих захватов Монзырева, отбежав, показала язык, улыбаясь при этом.

— С-сука, что ж ты делаешь? Достала уже своими выкрутасами. Нет, я все ж прибью завтра волхва. Устроил тут мне вечер встречи.

Варька стояла у истукана Мары, поглаживая себе низ живота, мягкий пушок волос под ним, указательным пальцем приподняв влажную припухлость чуть вверх, в сторону пупка. Другая рука мяла полную грудь. Улыбка не сходила с лица.

— Дурачок. Ха-ха-ха… Дурачок. Ну, иди сюда. Или ты не хочешь меня?

— Варька, — захрипел Монзырев.

— Толя, Толечка, проснись!

Монзырев открыл глаза, над ним склонилось девичье лицо, на котором читался испуг. Он все еще находился в избушке волхва. Полностью одетый. Рядом, приподнявшись на локте, лежала Галина в длинной до пят льняной рубашке. Длинные волосы ее были распущены. Ладошкой она вытирала крупные капли пота, выступившие на лице Монзырева.

— Кошмар приснился?

— Ты как здесь?

— Люблю я тебя, дурачка. Давно люблю, а ты не замечаешь. Вот и поговорила с Вестимиром. Крутишься как заведенный, постоянно на людях. Наедине и поговорить некак. Я уже и к Ладе ходила, чтоб помогла.

— Ну, спасибо тебе Лада, богиня любви. Сначала потешилась, а затем наградила. Иди ко мне.

— Люби-имый.

Монзырев безбожно проспал. Проснулся поздно утром от жажды. Все та же Вестимирова избушка, рядом, забросив руку и ногу на него, посапывала Галка, улыбаясь во сне. Толик провел рукой по бархатистой коже голой спины женщины, одновременно вспоминая приснившийся сон и последовавшую за ним беспокойную ночь. Упившееся удовлетворением естество, снова предательски стало подниматься.

«Нет, хватит, — глянув в слюдяное оконце, понял, что на дворе позднее утро. На столе коптил светильник. — Пора и честь знать».

— Галочка, солнышко мое неожиданное. Пора вставать.

Не открывая глаз, Галка потянувшись к лицу Монзырева, чмокнула в щеку.

— Ну, еще чуть-чуть полежим. У меня такое ощущение, что это первый выходной день за полгода здешней жизни.

— Неудобно, я велел людей собрать.

— Да люди поймут.

— Та-ак…

— А что ты хочешь, ведь это большая деревня.

— Етическая сила!

* * *

— Ну, о чем я вам здесь собранным хочу поведать. Все вы знаете, что вчера мы вернулись из объезда соседних весей. Бедуют люди, не оправились еще от нашествия кочевников. У меня такое ощущение, что печенеги на нашу территорию, словно в лес по грибы каждое лето ходят. Пришли, набрали полное лукошко на жарёху, на следующий сезон все повторяется снова. Выводы, почему-то никто не делает. А, надо бы! Помощь, если приходит — поздно. Вот в следующем году мы со старейшинами договорились о способах оповещения и взаимопомощи. Потребуется принять в наше городище людей из ближайших селений.

— Это как? Мы тут детинец построили, а соседи на готовое, прятаться придут в случае нападения? Нам что их кормить, поить, на общий кошт брать?

— О чём ты говоришь, Свень? Когда загорается халупа у соседа, неужель ты будешь смотреть на пожар? Не поможешь потушить? Оттого, что мы поделимся едой, не обеднеем, — Боривой приподнялся из-за стола. — Вот и отец у тебя такой же прижимистый был.

— Можно прокормить одного, ну десятерых. А когда сюда сбежится вся округа, попробуй им всем кров дай и накорми. Самим бы отбиться от печенегов.

— Вот тут ты прав, Свень. Отбиться бы от печенегов! — Монзырев встал из-за стола. Легкой походкой прошелся вдоль сидевших старейшин артелей, как здесь называли бригадиров. Остановился возле широкоплечего Свеня, возглавлявшего лесорубов. — Ты пойми, чудак человек, ведь не только старики, женщины и дети придут. Придут мужики, ярые до хорошей драки, понимающие, что кочевник за их семьями, за их имуществом пожаловал. А воины для крепости, нам, ох как нужны. Ты посмотри, какие стены, башни какие высокие. А защищать их, люди потребны. Мало нас на такой детинец. — Он положил ладонь на плечо Свеня, пытливо вглядываясь ему в лицо. — Ну, я прав, Свень?

Потупившись, тот полез заскорузлой пятерней к своему затылку, судя по всему, требовалось почесать напрягшийся извилинами «калган».

— Выходит, что так, боярин.

— Вот! Люди наше богатство. Улеб Гунарович, какое количество воинов требуется для защиты нашей цитадели? Прикинь.

Старый варяг поднялся с лавки.

— Ну, если боковая стена у нас составляет восемь с половиной стрелищ, а вторая — три с небольшим. Да башен у нас стеновых, на всю крепость тридцать штук будет. То я так понимаю, что для обороны детинца необходимо, где-то до четырехсот воев.

— Вестимир, ну-ка, напомни, что-то я запамятовал, сколько у нас мужчин способных держать в руках меч?

— Дак, считай, боярин. Девяносто семь мужчин после набега осталось, с соседних сожженных, да своего, городищ. Да северян — двадцать восемь, тех, которых Андрей с Боривоем привели, закупы — сорок, вдачи — тридцать два смерда, да изгоев трое, да два варяга, сотники — двое. Да мы с тобой.

— Вот и получается, двести шесть бойцов да выбрось отсюда сотника Олексу с его людьми. У них своя, отдельная задача стоять будет. Что получаем? А получаем вопрос. Где людей брать будем, господа хорошие?

Над столом повисло молчание.

— Вот так-то, — продолжал боярин. — Собирайтесь-ка, Андрей с Боривоем в дорогу дальнюю, в город Курск. Да поторопитесь. Рухлядь, что на купеческом судне была, грузите в повозки, да на рынок, да в темпе вальса. Ты, Боря, продавай, а, Андрей, людей ищи. Хоть из-под земли найди. Родине нужны герои, хоть роди, но чтоб были.

— Да понял я, командир.

К совещательной команде приближался стражник от ворот. Все головы повернулись в сторону быстро идущего воя. Слегка запыхавшись, он обратился к Монзыреву.

— Там к воротам две телеги подъехали. Старший сказывает, что он купец из Ольгова, Пореем кличут. К Боривою в гости пожаловал.

— О, попутчик курский приехал, — заулыбался Андрюха.

— Разреши, боярин? — Поднялся с места Боривой.

— Погодь, успеешь еще повидаться. Ты лучше послушай. Люди у нас все лето, да и осенью строительством занимались. Крепость выстроили, это хорошо. А теперь и нам о них подумать надо. И задача тебе будет такой. Расторгуешься, покупай зимнюю одежду, обувь, шапки, ну, в общем, всё в чем зимой ходят. Только не дорогое. Собольи шубы нам здесь сейчас не нужны. Можешь обмен устроить с купцами на всю ту дорогую лабуду, что купец вез. Понял? Наши люди должны быть одеты.

— Я понял тебя, боярин.

— Все, теперь можешь идти к своему гостю. Далее. Туробой, я хочу, что бы через два, максимум три дня, все крепостные ворота были окованы и поставлены на свои места. И приступайте к изготовлению решеток.

— Боярин, через два дня ворота будут стоять на местах, — Туробой, здоровенный чернявый кузнец, пудовым кулаком хлопнул себя по груди. — Не сомневайся.

— Хорошо, бригадирам предлагаю активизировать работы по обустройству городища. В ближайшую седмицу снять внутренний частокол городища, он больше не нужен. Бревна от него складировать на площадку, куда свозим стройматериал. Плотникам, — Монзырев обратился к Итларю, старшине плотников — ставить конюшню и избы-склады. Зима на носу. Поторопитесь.

— Дак, мы и так не скучаем, куда ж быстрее-то?

— Итларь, нужно быстрей.

— Людишки потребны.

— Вестимир, вызови диверсантов Горбыля, хватит им по лесам шастать. Пусть поживут на зимних квартирах. Все подразделение в полном составе поступает в распоряжение Итларя. Хватит тебе двадцать два человека?

— Ну, ясно, хватит.

— С этим решили. Свень, — тот вскочил с лавки — сиди. Продолжаешь заготовку строительного леса. Лишним он не будет. Людмила. Обратился он к своей помощнице по строительным работам. — На нашем кирпичном заводике скопилось уже приличное количество обожженного кирпича. Кирпич привезти. Сложить печи в надвратных и угловых башнях. В сторожевых башнях зимой должно быть тепло. Воины должны ощущать заботу общества о них. Да, и про терем не забудь, тебе в нем тоже зимовать придется.

— Сделаем.

— Улеб Гунарович, твоя задача вытащить на берег дракар и «купца» для зимней стоянки, поставить их на стапеля.

— Поставим.

В это время к заседавшим старейшинам подошли Боривой с прибывшим в городище купцом.

— Боярин, Порей два воза соли привез из Мурома. Спрашивает, не нужна ли нам соль.

Купец с интересом озирался по сторонам. После речи Боривоя, подошел ближе к Монзыреву и поклонился в пояс.

— Здрав будь, боярин.

— И тебе не хворать, купец.

— Всякое видал в своих поездках. Но чтоб у границы, община сама такой град подняла, даже не слышал ни от кого.

— Э-э, уважаемый. Слышал бы ты про Иосифа Виссарионовича, удивляться перестал бы навсегда.

— Кто таков?

— Царь такой был, да ты в голову то не бери. Говоришь, соль привез?

— Да вот привез.

— Ну, если три шкуры с нас драть не будешь, купим всю соль оптом.

— Договоримся.

— Боривой, вместе с Галиной Александровной займитесь купцом.

— Слушаюсь.

— Видишь, Итларь, как нам сейчас, позарез, склады нужны. Мотай на ус, — обратился Монзырев к плотнику. — Галина, а ты пока не ушла, хочу сказать, подумай на досуге о том, где будем брать корма для животных, о заготовке хвороста и дров, и о необходимости солить и коптить мясо и рыбу. Все, занимайтесь купцом.

Обратился к присутствующим:

— Вопросы по делу ко мне есть? Нет. Ну, а раз нет, займитесь делами, у нас их выше крыши.

Совещание «колхоза» закончилось, обсуждая его, народ стал расходиться. Монзырев подозвал своего ординарца и пестуна по совместительству, мальчугана Михайлу, который сопровождал его всюду.

— Мишка, заседлай лошадок, прокатимся.

— Ты куда собрался, Николаич? — Это Вестимир.

— Да вот, волхв, к знахарке прокачусь. Давно хотел проведать. Да-а-а, забыл поблагодарить тебя, старый пердун, за то, как заманил меня в свою избушку. — Прошептал в самое ухо деду.

Смущаясь, как мальчишка, Вестимир отвел взгляд в сторону:

— Николаич, ну извини, если, что не так. Галина упросила.

— Галина упросила, — передразнил интонацию волхва Монзырев. — Ладно, не бери в голову. А вообще, спасибо. Правда, Лада сегодня повеселилась всласть. Всё, трудимся.

Дождался, пока вихрастый Мишка подведет двух лошадей. Забрал повод своей лошади белой масти, потрепал ее по холке:

— Хорошая моя, Красавица, — перебросив повод, вскочил в седло. — Ну что, Мишаня, прокатимся?

— Прокатимся, дядя Толя.

Два всадника, рысью пересекли северные ворота крепости. И опять зашуршал дорожный песок под копытами. Лес принял их в свое царство, мягко приветствуя еловыми лапами. Скоро настанет средина осени, облетит листва с берез и осин, берегини уйдут на покой до весны, прохладные ветры напомнят с какой стороны придет зима, пожелтеет трава, все замрет, впадет в спячку, холодные дожди будут хлестать с неба до самых заморозков. Но пока стоит теплая осень, может быть бабье лето.

С узкой дороги всадники свернули на еле различимую лесную тропу и уже через версту выбрались на маленькую, с огромной вековой сосной посредине полянку. В центре ее, словно игрушечная, прилепилась изба. Лапы сосны покрывали часть крыши домика. Всадники пересекли черту леса и все по той же тропке подъехали к сосне.

Заметив подъехавших верхом людей, черный кошак, самого бандитского вида, поднял своими криками, такой хай, что иной сторожевой пес не смог бы такого сотворить. На кошачий ор из избушки вышла опрятно одетая женщина, преклонных лет, в льняной рубахе и понёве, на голове ее был повязан плат. Увидав, спрыгнувших с лошадей на землю, Монзырева с Мишкой, низко поклонилась гостям:

— Здравствуй, хозяин.

— Да какой я тебе хозяин, — отнекнулся Анатолий.

— Да это только глупый не знает, что ты хозяин земли этой. И поверь мне, старой ведунье, до тебя были на ней бояре да старшины, вот только хозяина не было. И все мы богов должны благодарить, за то, что он появился у нас.

— Ну, хозяин, так хозяин, — не стал больше пререкаться Монзырев. — Только уж твой черный бандюга, слишком неприветливо встречает нас.

В это время из избушки пулей выбежала мелкая девчонка, одетая, как и все здесь, по-деревенски, и с разбега обняла Монзырева.

— Дядя Толя приехал! — Выкрикнула она.

— Здравствуй, Кнопка. Ну как ты тут, освоилась?

— Все хорошо, дядя Толя. Ой, привет, Мишка.

— Привет, стрекоза. — Степенно поприветствовал девочку Мишаня, и уже тихо, чтоб слышала только она, спросил, — ну как, тебя бабка не обижает?

— Да ты что! Баба Павла хорошая, добрая. Мне дома с родоками, вечно пьяными, никогда так не было хорошо, как с ней.

— Заходи в дом, гость дорогой, — в это время пригласила ведунья Монзырева.

— А и то, правда. Мишаня, ты тут с Ленкой погуляй пока, вон на лошади ее покатай.

Изба, выглядевшая игрушечной снаружи, внутри оказалась просторным жилищем. С сенями, имеющими слюдяное оконце, и светелкой на два окна, с чисто подметенным полом, печью топившейся по черному, лавками и столом. У глухой стены поставлено подобие «горки», полки которой были заставлены чашечками да мисочками, содержание которых Монзырев проверять не стал. Все углы были завешаны травами. Пахло в горнице лугом, лесом и чем-то еще неуловимо приятным.

Народ, в то время, шел к ведунам за мудрым словом. В современном мире таких людей можно было бы сравнить с психологами, психоаналитиками, только с более расширенными возможностями. Эти люди знают психологию людей своего времени, законы природы и умеют ими пользоваться. Такой и была хозяйка избушки, баба Павла. Еще в июле месяце, она пришла в весь, напоминающую разбуженный муравейник. Всюду сунула свой нос. Взяла за руку маленькую Ленку, и подошла с ней, тихой, слегка пришибленной действиями старухи, к Монзыреву. Пристально посмотрев ему в лицо, напористо сказала тогда:

— Что, боярин молодой, занимаешься перестройкой верви под себя? Смотри не надорвись.

— Нет, старая, просто живу по принципу «если не мы, то кто же?». Хочу выжить и заставить выжить других людей. Хочу победить и заставить быть победителями окружение свое.

— Достойно. Я заберу эту пигалицу с собой. У меня она принесет больше пользы людям. А заодно, и душу ей отогрею.

Монзырев уже многое слышал о местной знахарке, живущей в лесу неподалеку. Информация, собранная им, была весьма положительной. Посмотрел на притихшую Ленку, промолвил:

— Поживешь у бабушки, Кнопка?

Опустив глаза в землю, держась рукой за бабкину ладонь, та молча кивнула.

— Смотри, старая, будет, что с девчонкой не так, порву, как Тузик грелку.

Так прошло первое знакомство с деревенской ведуньей. С тех пор круговерть дел не позволила Монзыреву увидеться с обеими. Хотя проведать подругу, он не раз посылал попаданцев. Успокаиваясь после каждого посещения лесной полянки, Ленкиными подружками.

Присели за стол, расположились друг напротив друга. Черношкурый, хвостатый бандюган, немедленно запрыгнул на бабкину лавку. Мазнув глазами-бусинками по Монзыреву, отставил лапу, тут же принялся вылизываться, показывая свою независимость и полное отсутствие интереса к Анатолию.

— Что привело молодого хозяина к нам? Ведь сколь не показывался.

— Да вот, просто проведать решил. Гостинец привез. Мишаня потом в избу занесет.

— Ну да, ну да. То-то детей погулять отправил.

Задумчиво Монзырев барабанил подушечками пальцев по столешнице. С чего начять разговор? Да и стоит ли его начинать. Ведунья все это время молча смотрела на задумчиво сидевшего боярина.

— Вот ты умная женщина, Павлина Брячеславовна.

— О как завернул. Просто бабка Павла, не сказал.

Не замечая бабкиного тона, продолжил:

— Все за советом к тебе. А я, чем лучше? Ты все знаешь, что было, что будет.

— Скажи еще — что на сердце лежит. Ха-ха-ха.

Повысил голос:

— Хорош смеяться.

— Все-все, молчу. Поговорим.

— Так вот. Гложет меня иногда, правильно ли поступаю. Людей, как лошадей, загоняю. Передохнуть не даю. Сделал одно, тут же ему другое. Давай делай. Опять же, поучаю всех, как жить потребно. Удивляюсь, что не стонет еще никто. Не до любви, любовь появилась. Соседям понятие свое о жизни насаждаю. Короче, если рассудить — тиран, да и только.

— А теперь послушай меня, милок, каргу старую. Как ты иногда называешь меня в своих мыслях. Ты сам-то, когда в том времени жил, в Белого Бога верил ли?

— Хм. Странный вопрос задаешь человеку, который на двух войнах отметился. Я и по сей день в него верю. Вот только расхождения у меня не с Христом, а с пастырями церковными.

— Что так-то?

— Да ведаешь ли, не нравится мне, что они выставляют Бога рабовладельцем, а людей рабами его. Считаю, что не можем мы быть рабами божъими, не можем, и все тут. А нас, на каждой проповеди стараются убедить в обратном.

— Кто же ты есть?

— Я человек с устоявшимися принципами, которые не может изменить проповедь чиновника от церкви. А живу по заповедям, перекликающимся с девизом организации, в которой работал до недавнего времени. Которые гласят: «Долг перед Родиной, Мужество, Честь».

— Попав сюда, ты живешь по заповедям. Только не по своим, но по правильным. По нашим, славянским заповедям живешь. Послушай, как они звучат:

— сохраните память о всех Предках Родов ваших

и ваши потомки будут помнить о вас…

— воспитайте в чадах своих любовь к Святой земле

Расы, чтобы не прельщались они чудесами заморскими,

а могли сами сотворить чудеса более чудные и

прекрасные, да во славу Святой земли вашей…

— не живите по законам, что создали люди, дабы лишить

вас воли, а живите по законам Бога Рода Единого.

Это заповеди Перуна. Смотри сам, ты сохранил рода кривичей и северян. Не заставил забыть корней своих, богов своих. Направляешь и воспитываешь людей веси. На крыло ставишь, вольные они при тебе, хоть и трудно им иногда жить возле тебя. Сотворил чудо чудное, детинец на месте старой веси поставил, дабы любовью к Святой земле русской не пустить кочевников за пограничье. Ну и живешь ты по законам Бога Рода, это я тебе говорю. Так в чем ты неправ? Поэтому и назвала я тебя хозяином земли этой. А, что в Белого Бога — веруешь это хорошо. А то, знавала я пришлых от вас, так те, вообще ни-во-что не верили. Кончили плохо, перед самой смертью поверить пришлось, что все-ж есть на свете Бог. Да-да, не удивляйся, вы не первые к нам попадаете.

Бабка приподнялась с лавки, уперлась ладонями о стол.

— Теперь, я хочу оповестить тебя о событиях скорых. В канун зимы жди гостей к себе незваных.

— Это кого еще нелегкая принесет?

— А принесет она князя Черниговского. Сам приедет. На полюдье. А результат приезда, от тебя зависеть будет. Как себя поведешь. Вестимир, конечно охранит тебя. Ты ведь его деревенским волхвом считаешь. Не задумываешься, как у тебя все сравнительно легко получается. А ведь на самом-то деле, он верховный волхв Юга Руси.

— О, как!

— Да, вот так. И я присмотрю. Помогу, чем смогу.

— А второе событие какое?

— Ты его ждешь с самого прихода сюда. На Ярилин день, жди гостей из дикой степи. Придут они по дороге натоптанной, переправившись через брод, с верховья реки. Ну, тут я тебе не советчик. Воин-то ты.

— Спасибо, баба Павла, за слова добрые и за предупреждения твои. Ответь мне еще на такой вопрос. Вот пришли мы все из-за кромки, как у вас здесь говорят.

— Ха-ха-ха. Да знаю я, откуда вы пришли, — лукаво глядя на Монзырева, ответила бабка. — Сама надоумила Вестимира, где родную кровь искать и как ее на защиту рода поставить.

— Так вот, пройдя проход, Вестимир сказал, что у каждого из нас появится «дар». А ведь он проявился только у троих из нас. Остальные как же?

— Ну, это просто. Возьми хоть своих воев, попав в передрягу со смертью, почуяли они эффект берсерков, как нурманы говорят. И он будет приходить к ним лишь в час смертельной опасности. У тебя, как у воина, скорее всего он тоже проснется. Вестимиров воспитанник почувствовал другой дар. Ленку я забрала тоже ведь не просто так. Об остальных скажу — всему свое время.

— Я понял тебя. Пойду, пора и честь знать.

Он встал из-за стола, открыл дверь. Черный кот первым прошмыгнул в нее. Попрощавшись с бабкой и ее маленькой воспитанницей, Монзырев и Мишаня вскочили на лошадей и легкой трусцой направились по тропке к лесу.

Покачиваясь в седле, в такт движения лошади, Анатолий анализировал сказанное бабкой Павлой. Только Мишка беспечно глазел по сторонам. Монзырев, глянув на него через плечо, улыбнулся, по-хорошему позавидовав еще детской непосредственности восприятия жизни. Вспомнив Галкино лицо, ее улыбку, завиток локона, запах ее чистого тела, губы Монзырева расплылись в широкую улыбку довольного жизнью человека. Он пришпорил лошадь, существенно увеличив скорость движения по лесной дороге.

— Домой!

— 7 -

— Проводила?

— Да, даже расстроилась слегка, ведь у меня кроме них да тебя, бабушка, почитай и на свете никого нет, — расстроенным голосом произнесла Ленка, смахнув со щеки слезу.

Хвостатый зверь, присев рядом, заглянул в лицо девочке лупатыми, светло-коричневыми глазами, будто поняв сказанное, теронулся головой о локоть и басовито произнес: «Мау!».

— Ну-ну, будя слезу пускать Олена, — бабка погладила Ленкину голову заскорузлой, старческой рукой, с хорошо видными прожилками вен на внешней стороне кисти. — Ты-то, что Игрун в сочувственники лезешь? Брысь отседова, помощничек!

Кот с чувством собственного достоинства, неспешно поднялся с лавочки, потянувшись, спрыгнул на землю, неожиданно быстро юркнул между росшими под окном кустами.

— Полевать отправился, тиран домашний. Характер, видишь ли, самостоятельный имеет. Показал нам, что обижен. Ничего, к ночи вернется. А нам с тобой всю ночь, тож не спать. Травы силу набирают, полнолуние.

— Конечно, пойдем собирать бабушка Павла.

— Вот и хорошо, — произнесла довольным голосом старуха, уловив момент в перемене настроения юницы.

Напротив сидевших на лавочке хозяек еле заметно зашуршала трава, кинув взгляд в том направлении, бабка усмехнулась:

— Ты погляди только, и эти провожать выходили. Эй, нелюдь домашняя, только не баловать у меня!

— Ты на кого это бабуля ругаешься?

— А сама приглядись, милая. Видишь?

Приглядевшись, Ленка заметила в траве круглые глаза, под торчащими во все стороны лохмами у мелких существ даже не пытающихся скрываться от ее глаз.

— Ой!

— Не бойся их. Эта нелюдь совсем не опасная нам, считай, с нами живут. Вон Домовой, этот, с большими ушами — Кутный, Спорыньи, Спехи, который побольше остальных — Дрема. И все они мои помощники по хозяйству, а значит и твои. Вынеси им корец молока, да пирогом угости.

Окружив, поставленный прямо в траву корец и глиняную миску, нежить, держа маленькими ручками кусочки пирога, толкаясь меж собой и чавкая, лакомились угощением, из-под мохнатых бровей поглядывая с благодарностью на хозяек.

— Коли надобность возникнет приглядеть за кем-то или чем-то, ты не стесняйся, зови их. Помогут. А в лес пойдем, с местной берегиней знакомство сведешь. Доверься ей, она в этих местах лес и живность в нем хранит.

— Ой, сколько интересного в округе. Сколько у тебя здесь живу, а первый раз увидела.

— Так к нам с тобой народ-то, ночь-полночь заглядывает, не любит этот народец чужих.

— А сегодня как же?

— Любопытство взыграло. Захотели увидеть хозяина земель пограничных.

— Это дядю Толю-то?

— Его. Идем в избу, вишь, Ярило, спускается к долу. И нам в дорогу собираться пора.

Подойдя к двери, не успев открыть ее, обе услыхали протяжный громкий свист со стороны тропы. Остановившись, бабка из-под раскрытой ладони посмотрела в направлении раздавшегося свиста.

— Кого еще нелегкая принесла в столь поздний час?

Словно услышав вопрос, из леса на поляну выехал на лошади всадник, за ним повозка с запряженной лошадью и возницей на передней перекладине, а уж потом за повозкой следовали пешие людины. Процессия остановилась у избы. Всадник соскочил с лошади. Это был крепкий мужик с нечесаной бородой и длинными свалявшимися патлами, без шапки на голове, в кожаных поршнях, черных шароварах и рубахе из неотбеленной вотолы, к которой по вороту была пришита браная полоса ткани с рельефным узором. Талию опоясывал кожаный ремешок с привешенным к нему мечом франкской работы, в метр длиной с широким лезвием, позади за поясом наличествовал скандинавский боевой топорик. Он привязал узду к крюку на боковине повозки и только после этого острым, пронзительным взглядом окинул хозяек.

— Чего желает добрый молодец? — Первой нарушила молчание старуха, изначально прокачав ситуацию и поняв, с кем имеет дело.

— В повозку глянь, карга старая. Атамана у нас подранили, вылечишь, благодарны будем, нет — пеняй на себя.

Пришлые пешцы, по-хозяйски располагались у избы. Заняли лавку, отдыхая от ходьбы. Двое, отодвинув в сторону опешившую Ленку, бесцеремонно прошли в избу. Бабка Павла, подойдя к повозке, заглянула в нее. Лежавший там, бледный, словно чистое полотно, еще не старый мужчина с аккуратно стриженой бородкой, обрамляющей лицо искаженное мукой, не подавал признаков жизни. Глаза болящего были закрыты, на груди с левой стороны, чуть пониже соска спелой вишней проступило пятно крови из разорванной дыры в рубахе. Из тела торчало обломанное древко стрелы.

— Где это его так?

— Еще чего спроси. Давай лечи скорее.

— Дак, чего лечить-то, поздно. Кончился. Его на буевище отвозить потребно. Не довезли.

— Да живой он!

— Ну да, был. А сейчас уж нет. Да и вам татям лесным уходить отсель надоть. Не ровен час, хозяин вернется, ой плохо вам придется.

— Уж очень ты разговорчивая стала, помнится раньше вела себя потише. А коли я сейчас избу твою прикажу спалить, как тогда заговоришь?

— А не боишься сам больше потерять, чем найти? Пора бы уж прекратить каликами перехожими быть, да татями по лесам скитаться. Вижу я в твоей Доле, что Лада при рождении наградила, встречу с боярином нашим и две дороги, либо служба у него, либо смерть тебе и ватаге твоей.

— Что за боярин такой? Раньше я помню, его у вас с лавки пинками не поднять было. Али за ум взялся?

— Все, кончилось в этих местах ваше время. Теперь на землю эту хозяин пришел. Хорошо попросишь, примет к себе. Он всем изгоям вроде вас неприкаянных возможность вольными людинами быть дает, но и службы требует.

— Не знаю такого. И как же зовут боярина?

— Гордеем.

С высоты прожитых лет, повидав в своей жизни немало, Осташ, пришлый в эти места с Ладоги, города стоявшего в низовьях реки Волхов, перестал верить в добро. Там он в одночасье потерял семью и сделался извергом для всех. Поблукав по Руси, прибился в конце пути к ватаге Булыги, тело которого сейчас лежало в повозке, ничего хорошего от сильных мира сего не ждал. Очень зол был на бояр северного края. Здесь на юге, шайка таких-же, как и он сам, промышляла дорожным грабежом, облюбовав дороги Курско-Черниговского направления. У хитрого Булыги, на постоялых дворах и в селищах примыкавших к трактам, имелись свои люди, не раз оповещавшие его о проезде купцов или отряде высланном посадником для поимки дорожных татей. Поэтому атаман и чувствовал себя хозяином на большаках, а не тупо нападал на первого встречного-поперечного. Помаленьку сбивал свой капитал. Привечая изгоев, сколотил ватажку из трех десятков татей. А вот смотри ж ты, отлаженный механизм дал сбой, нарвались-таки на жирную добычу, укусили, а загрызть не смогли. Купец-то видать подставным был. Теперь Булыга мертв, а все что осталось от шайки — восемь человек, да он, Осташ. Повезло, они-то как раз и не принимали участие в последнем грабеже, кроме Осташа да Измора. Вот и решил Осташ увести остатки ватажников к границе, зализать раны и пережить травлю, если таковая случится. Неподалеку от сего места, на старой заброшенной смолокурне, было у них тайное лежбище, как раз на такой случай.

Из избы вышли двое грабителей, несших мешки привезенные Монзыревым и Мишкой, и кое-какую домашнюю утварь, без зазрения совести взятую у бабки. Ленка озираясь на пришлых, жалась к старушке. Из-за избы, еще один появившийся бородач вынес на плече десятилитровый бочонок, поставил его рядом с лавочкой.

— Что в нем? — спросил Осташ.

— Вино ромейское, еще в прошлый раз боярином Гордеем пожалованное. Оно у меня для травяных настоев.

— А ну, Челкаш, открывай.

Верхнее кружало очень быстро поддалось ударам топорика. Духмяный запах напитка распространился вблизи бочки.

— Помянем атамана. Эй, девка, корец тащи. И одежку какую, свою возьми, с нами пойдешь.

— А ты у меня спросил, добрый молодец, согласная ли я внучку с тобой отпустить? Да и для какой она тебе надобности? Мала ведь еще совсем.

— Молчи, бабка. Я беру все, что могу взять. Пригодится девка, а тебе старая, она без надобности, и без нее проживешь.

— Да ты все одно, что печенег. Они приходят грабить, и ты с этим сюда явился. Как бы ни пришлось потом жалеть о содеянном.

— Пугаешь?

— А это, как сам понимаешь.

— Ну-ну! Где там малая, — глянув недобрым взглядом на бабку, произнес. — Пусть и не думает спрятаться. Я из тебя, карга старая, в таком случае ремней с живой нарежу.

— Да это ясно.

Вышедшая Ленка подала корец. Бабка Павла перехватила его на ходу.

— Сама уж угощать буду, — сказала.

Шагнув к бочонку, неуловимым движением руки сделала пасс и время для всех, кроме нее и Ленки будто остановилось. Разбойники застыли в тех позах, в которых находились до бабкиного жеста. Ленка во все глаза смотрела, как ведунья, наклонившись над душистой красной жидкостью, залепетала. Слова четко произносились и будто бы ложились на божественный напиток:

— Встану не помолясь, пойду на перекресток,

Поклонюсь Лешку да скажу свою просьбу:

Напади, Лешак, на людскую душу винную,

Чтоб его раздуло, как Дубуло,

Чтоб не было бы покоя от боли,

Чтоб с живота до заду не было бы сладу,

Кряхтеть, сопеть, срать, пердеть,

Кровавым поносом срать со сроком

Пока назад не вернется к избе моей!

Бабка плюнула в бочонок.

— Слюной запечатываю, словом закрываю.

Да будет так!

Бабка взмахнула рукой и все будто оттаяли. Зачерпнув корцом вино, протянула Осташу.

— Угощайся, новый атаман. Теперь ты хозяйствовать на дорогах будешь.

Взяв в руки корец, Осташ подозрительно глянул на бабку, но жажда власти и охота выпить поборола осмотрительность. Приложился. В пять больших, жадных глотков опорожнил немаленький корец. Вытерев рукавом капли на усах и бороде, передал корец другому подельнику.

— Ну, пожалуй, и мы за нового атамана выпьем, — поднял кверху наполненный корец Жирох. — За то, чтобы удача не покидала тебя, Осташ.

К бочонку приложились качественно, и в скором времени он опустел. От выпитого вина, настроение у всей ватаги, явно пошло на поправку. Потеря атамана и большей части банды, уже не казалось трагедией. А, люди, что ж, новых навебуют. На Руси много изгоев, лишенных всего.

— Стемнеет скоро. Ехать отсюда пора, до смолокурни к утру доберемся. Девку с собой! — Распорядился Осташ, уже полноправно командуя ватагой.

Ленка бросилась обнять бабку.

— Не переживай, милая. Все будет хорошо, уж ты мне поверь, — положила на голову ладонь девушке, произнесла напевно, скороговоркой:

— Стражник Лег, Светлый Хранитель, данный Олене

Родом — Покровителем в охранение, прошу тя усердно:

Ты Олену днесь просвети и от всякого зла сохрани,

Ко благому деянию настави и на путь направи,

Да будут все деяния ея, да во славу Сворога и Рода Небесного.

Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть,

Тако еси, тако буди!

— Брось колдовать, ведьма! — Замахнулся плетью на ведунью Осташ.

Та, будто и не заметила намерений нового атамана. Поцеловала Ленку в теплую макушку, слегка оттолкнула от себя, улыбнулась.

— Иди и ничего не бойся.

— Да.

Будто сомнамбула, Ленка залезла в повозку и уселась у задка. Перед ней лежало тело убиенного атамана Булыги. Вздрогнула от легкого прикосновения теплой маленькой ручки дотронувшейся к ее поневе. С удовольствием подметила, что рядом с ней примостилась бабкина домашняя нежить, аж в количестве двух штук.

Никто, кроме бабы Павлы, даже не заметил, как в телегу просочились: толстый седенький Дрема и существо женского пола, водимая бабкиного домового — Востуха. Она споро подобралась поближе к Ленкиному уху и шепнула: — Ничего в дороге небойся, дите. Мы с тобой будем.

До самого въезда в лес, Ленка наблюдала, одиноко стоящую у избы бабку.

В дороге разбойников и Ленку застала ночь. Уверенное продвижение по ночному лесу говорило о том, что места для разбойников отнюдь не незнакомые, хорошо изученные и освоенные. Ближе к утру произошло первое событие. Словно по команде, большая часть татей ринулась за деревья, и оттуда послышались характерные звуки громкого пердежа, охов и вздохов, опорожнявших утробушку людей. Вторая половина разбойников, будто получив отмашку: «Можно!» — ринулась следом, оставив телегу с Ленкой и лошадей без пригляду.

Потянуло стойким запахом вони обосравшихся людей.

Держась за животы, из лесу на дорогу выходили мужики, даже в темноте угадывалось на лицах, что никакого облегчения от содеянного, они так и не получили. Прикрывая ладошкой нос, пытаясь уберечься от стойкого запаха повсеместного пердежа, Ленка улыбнулась невинной бабушкиной шутке.

— Отравила старая! Как есть отравила! — со стоном, садясь в седло, проронил Осташ. — Но-о!

Не пройдя и версты, опорожняться побежали все разом. Стоны и причитания слышались отовсюду, издаваемые взрослыми мужиками, впервые попавшими в такое положение. Из возка раздавалось тихое подхихикивание Востухи:

— Будут знать, как до чужого руки протягивать.

Ленка, очень бы удивилась, если бы знала, что Востуха, являясь разновидностью домового, отвечала за сохранность имущества хранившегося в доме. Там где живет Востуха, ничего не пропадает. Даже красоту и невинность юных дев, как честь и достояние дома, бережет Востуха.

Засеревший небосвод облегчения не принес, но наградил новыми проблемами. Навстречу засранцам, беспрестанно мучившимся болями в животах, вышел здоровенный мужик, в бараньем полушубке в теплую на юге пору года. Неподпоясанный, левая пола полушубка была запахнута на правую, сам без шапки. Бровей и ресниц не видно. Если приглядеться, разглядишь, что он карноухий, правое ухо отсутствовало вовсе. Борода козлиная, клинышком, редкие волосы зачесаны налево. За плечами у него висела дорожная котомка.

— Никак обосрался, Осташ? — Улыбаясь, задал вопрос атаману.

— Ты кто?

— Не узнал? Да хозяин я здешний. Людины по разному называют: вольный, ляд, лесовик, леший, шатун, дикинький мужичок, цмок, царек с золотыми рожками. Хм! Где они рожки-то золотые увидали, право не знаю. Иные лесовым царьком величают, господарем над лесом. О-о! Гляжу щас опять обсерешься!

Осташ опрометью помчался за дерево, придерживая развязанные порты обеими руками. Оружие всей ватажки валялось в траве. Лешак проходя мимо повозки, загадочно улыбаясь, протянул руку девушке, вместо ногтей, на пальцах отчетливо проступали когти.

— Здравствуй, Олена. Тут бабка твоя за тобой присмотреть попросила, так что ты не сиди, поднимайся. Домой идти пора. Вон тебя уж и Лесавки заждались, они тебя и проводят, да и домочадцев твоих.

— Я не пойду! — Пискнула Востуха. — Добро свое, на этих татей не оставлю. Пропадет — что бабка скажет?

— Да иди уж, не пропадет, сами привезут. Еще и приплатят. Ха-ха-ха!

Раскатистый хохот испугал беспомощных людей. В таком положении, их самих мог ограбить и подросток.

Молодые духи леса в женском обличье, словно ветерком подхватив Ленку, помчались прочь. Дрема с Востухой, уцепившись за ее талию и, придерживаемые девичими руками, широко открыли в изумлении глаза. Не любили скорости.

Лешак, заметив одного из разбойников, направился прямо к нему.

— Стой и не двигайся! Ты ли в лесу под Курском, купчихе живот вспорол, по своей прихоти и из баловства?

— Я. А чего она…

— Молчи!

Лесной господарь, пристально глядя человеку в глаза, пошел по кругу. Обойдя его и опять став напротив, неожиданно ударил ладонью в лоб.

— Быть тебе беспамятным, бесталанным, безымянным каженником. Ищи остаток жизни, смысл ее. Теперь иди, видишь, я дорогу тебе указал.

Человек, в глазах которого присутствовала сплошная пустота, сделал шаг вперед, будто пробуя твердость почвы под ногами, потом еще шаг и еще. Пошел вперед, не разбирая дороги, не глядя по сторонам и ни на кого не обращая внимания. На его портках проявилось мокрое, рыжее пятно, но внимания на такие мелочи человек лишенный рассудка необращял, он шел дорогой в никуда.

— Эх, все ж хорошо Павла пошутила. Хор — рошо!

Над утренним лесом раздавался заливистый хохот лешего.

* * *

Утром в тереме приключился натуральный дурдом. Жирный наглый бабкин котяра, каким-то непостижимым образом пролезший на второй этаж боярских хором и вышагивая совершенно небоязливым шагом по коридору, басовитым криком, поднял на ноги всех: «Мау! Мау! Ма-а-ау!» — слышалось на все лады.

Открыв дверь своей комнаты, и выглянув в коридор, Андрей, не продравший, как следует глаз, увидал хвостатого террориста. Заголосил сам:

— Да дайте вы ему кошку. Чувствую, он скоро нас всех, своим криком изнасилует!

Детвора, как водится, с вечера заначив съестное, протягивая куски убоины, пыталась откупиться от настырного кота:

— Кис, кис, ну чего тебе надобно, Игрун?

Пришедший в себя Монзырев, сориентировался быстрее всех.

— Что-то у бабки Павлы произошло. По-другому, этот лентяй не прибежал бы, проделав такую дорогу.

— Так, чего мы ждем? Поехали к ведунье! — Встрепенулась простоволосая Галина, кутаясь в длинный широкий платок.

— Оденься сначала. Андрей, возьми два десятка из своих бойцов. Думаю, хватит. Выезжаем через полчаса.

— Сейчас. Дай хоть одеться.

— Бе-егом! Там может, беда.

— Да понял. Уже бегу.

Сорвавшись словно на пожар, Монзырев с большинством ребят помчались на лошадях к бабкиному жилью. Интересно было видеть, как кот, вспрыгнув на спину монзыревской лошади, выпустив когти, закрепился за потник и проделал обратный путь за спиной у Толика.

Вся кавалькада, въехав на поляну, сразу же узрела одиноко стоявшую у избы фигуру ведуньи.

— Произошло чего, Павлина Брячеславовна? — Не здороваясь, задал вопрос Монзырев.

— Да как сказать, боярин. Я-то мыслила, ты только с Мишаней прискачешь, а ты, вон какой хвост за собою притащил.

— А, Ленка где?

— Идем в избу, расскажу все по порядку.

Спрыгнув на землю и привязав к небольшой коновязи лошадей, переступили порог бабкиного жилища. Горница сразу вобрала в себя большое число людей и явно была не рассчитана на такую ораву.

Поплямкав, ведунья рассказала о событиях вчерашнего вечера, вызвав у присутствующих эмоции негодования поведением незваных гостей.

— Да ты не волнуйся так, Николаич. По моим расчетам Олена вот-вот появится здесь. Я тут попросила кое-кого за ней присмотреть и до дому довести.

— А тати как — же?

— О, эти злыдни раньше обеда точно не появятся. Не до Олены им сейчас.

— Да-а! Вот такие пироги с котятами. Идемте на двор, тесно тут.

Волнуясь за Ленку, народ бесцельно шатался вблизи избы, не зная чем себя занять. На все Галкины поползновения в сторону поисков, бабка стойко удерживала народ от поспешных шагов.

Если судить по солнцу, Ленка появилась часов в десять утра. Вышла из леса, рука об руку в сопровождении стройной красивой девушки, только почему-то у девы той, окрас волос соответствовал нежно-салатовому цвету. Увидав девицу, у Андрюхи отпала челюсть.

— Берегиня этого места, — молвила ведунья и, глянув на физиономию Андрея, спросила его. — Что, понравилась?

— Ага. — Без обеняков ответил парень.

— Она ведь нежить лесная, любиться с такой, все одно, что березу обнимать. Ты уж успокойся, молодец.

Берегиня, выведя Ленку к поляне, прощально махнула ей ладошкой, отступила под сень деревьев и исчезла. Домашняя нежить, словно липучки уцепившиеся за подол девчонкиной поневы, вдруг соскользнули в высокую траву, и пропали бесследно. Галка, не выдержав, пока путешественница подойдет к честной компании, побежала ей навстречу. Обняла, о чем-то спрашивая ее. Остальные бросились следом, в порыве чувств, затискали мелкую.

— Ну, я же говорила, что все будет хорошо, — проскрипела старуха.

— Да не сомневался я, — будто оправдывался Монзырев.

— А разбойничков раньше обеда не дождемся. Небось, обгадились по уши. Ха-ха.

Бабка слегка не угадала. Процессия засранцев появилась ближе к вечеру. Причем, впереди шел высокий, крепкий козлобородый мужик в полушубке на голое тело, за ним плелась лошадь запряженная в повозку, вышагивающая без помощи возницы, а уж потом, тянулась толпа безоружных людей разного возраста, поддержывавших обеими руками не — подвязанные порты. Звуки пердежа, стонов и причитаний сопровождали ход процессии. Издали углядев бабку, не обращая внимания боле ни на кого, болезные, обогнав поводыря, бегом припустили к ведунье. Подбежав, упали перед ней на колени:

— Прости нас, бабка! Что хочешь с нас возьми, только избавь от болячек и срама. Моченьки уже нет терпеть.

От пришлых шел смрадный запашок свежих фикалий, вся одежда на них настолько провоняла дерьмом, что стоять рядом было невмоготу. Люди отхлынули в стороны, оставив бабку наедине с обосравшимися. О какой бы то мести, не могло быть и речи, они и так были наказаны по полной программе.

К Монзореву, наблюдающему картину крайней стадии нравственного падения деклассированного элемента, подошел козлобородый.

— Ну, здравствуй, боярин.

— И тебе жить по добру.

— Неудивлен, что не признал. Ты ведь в наших местах человек новый.

— Прости, действительно, мы ведь не знакомы. Кто ты? Назовись, добрый человек.

— Ха-ха-ха! — Заливистым смехом покатился пришлый. — Как меня только не зовут, а вот добрым человеком, первый раз. Ну, спасибо, потешил, но не скрою, приятно. Ха-ха-ха!

— Фишка-то в чем?

— Да нежить я. Лесной господарь. Можешь лешаком звать, али Шатуном, не обижусь.

— Ну, так и что, что нежить. Главное в помощи не отказал, за дите наше заступился. Земной поклон тебе за это. А так, я тебе скажу, мы все не без недостатков. У каждого свои тараканы в голове. Давай и дальше, коли потребно будет, помощь друг дружке оказывать будем. — Монзырев протянул руку для пожатия.

Леший слегка опешил. Но взял себя в руки, в ответ ухватил протянутую ладонь своей когтистой рукой.

— Слышал о тебе не мало, боярин. Думал встречу, окажется, что люди привирают. Ан, нет, вижу — не врут. Ты таков, каким тебя представляют.

— Сегодня у тебя появился новый друг, надеюсь, мне ты в своей дружбе тоже не откажешь?

— Пусть будет так всегда. Ты хозяин пограничья, я господарь лесной. Бок обок нам жить, смертный.

— Вот и ладушки.

В это же время бабка, поджав губы, не шла на попятную. Словно скала, сверху вниз глядела на измученных людей.

— Ну и что с вас возьмешь — то, касатики?

— У нас неподалеку казна прикопана. Все тебе отдадим, ничего себе не утаим, только освободи нас! — С мукой в голосе вопрошал за всех Осташ.

— Вот что атаман, ничего мне от вас не надобно. Если боярин за вас слово молвит, что возьмет вас к себе в городище, да к делу приставит, да казну, неправедно нажитую, вы родовичам отдадите, чтобы добру неправедное богатство послужило, а не новые слезы принесло, так и быть, сниму наговор.

Монзырев, даже в сторону шарахнулся от кинувшихся к его ногам вонючек, так жутко смердело.

— Согласен я, согласен! — Прокричал бабке.

— Ну, быть по сему. Я уж и зелье приготовила.

Неспешной походкой вынесла из избы корец, протянула Осташу.

— Пейте по три глотка каждый, остачу на землю сольете, болезные.

Так закончилось маленькое приключение, произошедшее с Ленкой, воспитанницей бабки Павлы.

— 8 -

Проливными дождями прошла осень, смыв с деревьев последнюю желтизну листьев, расквасила дороги. Северные ветра привели за собой зиму, укрывшую землю снежной шубой и сковавшие реку крепким прочным льдом.

От прихода зимы, жизнь в веси не прекратила бить ключом, хорошо еще, что не по голове. Да и весью это поселение назвать уже можно с большой натяжкой. Заглянув за крепостные стены, можно было увидеть бревенчатые избы на ровных улицах, лучами сходившимися к центру, где высился большой терем в стиле «а-ля особняк» десятого века с сопутствующими постройками и плацем для воинских занятий. Кругом чистота и порядок, размеренная, отлаженная жизнь общины. Особую гордость у Монзырева вызывали печные трубы над избами, из которых по-зимнему курились дымки.

«Люди сыты, одеты, не мерзнут — уже хорошо», — думал он, глядя на то, что лица у общинников, населявших крепость, были не злыми и не озабоченными от безысходности происходящего. Народ стал уважать, прежде всего себя, ну, и его, Монзырева, как главу всего, что их окружало.

По первому снегу в поселении случилось массовое праздничное гуляние. Сразу десятка три свадеб в один день справили поселяне. Ну и их с Галкой окрутил заодно, старый проказник Вестимир. Гуляли два дня. Пели, пили, плясали, в общем, всеобщая радость присутствовала кругом. А после всех этих мероприятий, Вестимир, вместе со своим воспитанником Славкой, откланялись и, усевшись в сани, умотали по своим делам. Как сказал волхв:

— Отпуск нужен всем.

«Подумать можно, на Канары укатил. Небось, опять что-то надумал, беспокойная душа».

Обходя владения, Монзырев подошел к плацу, где со смердами, занимались воинской наукой варяги. Опытные мужи, проведшие на войне практически всю жизнь, они на глазах помолодели, будто полные задора отроки. Вколачивали воинские навыки. Выстроив свое войско, придирчиво осматривали кольчуги, щиты, оружие. Монзырев знал, что если два деда найдут недостатки, все будет высказано сородичам в полной мере. А, это срам, стыдно будет всем.

Каждый день проходили многочасовые ратные учения, потому что воин, даже вооруженный великолепным оружием, бессилен против опытного противника. Монзырев и сам каждый вечер брал уроки у Улеба. Учился работать мечом, боевым топором и копьем. С его базовой подготовкой, учеба шла легко. Учитель старался передать все приемы и навыки, которым за долгую жизнь научился сам. Ну а Монзыреву, как боярину, грешно и стыдно перед людом чего-то не знать, или хуже, чем кто-то, уметь. Вот и корячился изо дня в день, постигая гранит воинской науки средневековья.

Само войско готовилось не по типу ополчения, а профессионально. Летом кочевник не будет спрашивать, умеешь ли ты воевать. Варяги, в приказном порядке заставили всех носить кольчуги, не снимая их, воин должен привыкнуть к тяжести своей второй кожи. Спасибо Туробою, заштопал трофейную бронь и подогнал под каждого.

Продолжив свою прогулку, Монзырев остановился у складских изб. Сделанные на совесть, длинные бревенчатые ангары не имели окон вообще. На дверях висели амбарные замки, ключи от которых хранились у боярыни Галины. Так положено было в эти времена. Хозяйка ведала тылом. Как знал Анатолий, внутри был идеальный порядок, за продовольствие и имущество крепости он мог быть спокоен. К тому же, Галка подобрала себе штат помощников, в основном женщин, строго спрашивала с них, если что было не так.

Единственное, чего не мог понять он, так это то, что по настоянию Вестимира, складов было построено не два, как он планировал, а три. Третий ангар стоял пустым и по сию пору. На вопрос: «Зачем?», волхв спешивший по своим делам, отмахнулся, только сказал: «Поверь, он лишним не будет».

Под складами, для экономии внутреннего пространства веси, находились вырытые погреба, сооружения немалой площади с деревянными перекрытиями, засыпанными землей, с ледником. В них хранились копчености и соления, заготовленные общинниками или купленные у соседей, и это то-же Галкино хозяйство.

В самом углу, примыкая к крепостной стене, поставлен постоялый двор, по эскизу Андрюхи, два раза побывавшего в Курске и поделившегося с Галиной своими ассоциациями о нем. Второй этаж был отдан под гостиницу, ну а на первом, «ресторан». В обустройство первого этажа были внесены существенные коррективы, как самим Монзыревым, так и его окружением, прибывшим из будущего вместе с ним. Ну, во-первых, открыв входную дверь заведения, человек попадал не сразу в обеденный зал, а в широкие сени, служившие для того, чтобы зимний холодный воздух не попадал дальше проходной комнаты. Сам обеденный зал отапливался двумя большими печами, стоявшими у стен по бокам комнаты. Сразу за ними пристроены лестницы, ведущие на второй этаж. У стены напротив входной двери, поставлена стойка, по типу барной с широкой столешницей, с наружной стороны которой стояли высокие табуреты, сделанные из дерева. Справа от стойки, из речных голышей был выложен камин, выполнявший как отопительную, так и эстетическую функцию — для красоты. У стены с окнами, торцами к ним, поставлены столы с лавками на сто посадочных мест. Отделку помещения производила бригада местных плотников. Подосвободившись от общественных работ, плотники переквалифицировались в отделочников. А неуемный Горбыль нашел дедка, в свое время пешком пришедшего с бывшей северянской веси, чудом оставшегося в живых в ту злополучную ночь. Так вот, этот дедок Буня, с подачи Горбыля, стал заправским таксидермистом. И уже две кабаньи головы украшали стены зала. А на данный момент, дед работал над головой лося. С тыльной стороны здания имела место пристройка, с большой, в половину помещения, печью и открытым камином с вытяжкой — кухня. Запустить в действие постоялый двор Монзырев планировал к приезду в селище черниговского князя. Так сказать, пустить пыль в глаза.

Налюбовавшись на дело рук своих, Толик тихим шагом двинулся дальше, отмечая себе то, что улицы городища очищены от снега. Все-таки армейские привычки въелись в него основательно.

Навстречу от северных ворот бежал Мишка.

— Дядя Толя, — еще издали, звонко закричал он.

Полгода жизни в экологичном мире, внесли коррективы во внешность и повадку паренька.

— Дядя Толя. — Запыхавшийся малец перевел дыхание. — Там к воротам мужики не наши на санях подъехали. Наши их тормознули. Разбираются, чего хотят.

— И много саней?

— Да много. Тебя спрашивают.

— Ну, пойдем, Мишаня, посмотрим, кого нам бог послал.

Скорой походкой оба направились к воротам.

У ворот Монзырева встретил Андрюха с озабоченным видом.

— Николаич, это беспредел какой-то. Ну, всякое можно было подумать, но чтоб приехать и требовать принять от них дань, это просто что-то.

— Не торохти, разберемся сейчас.

Выйдя за ворота, Толик увидел десятка три нагруженных различного рода имуществом саней. Рядом с санями, чисто водители — перевозчики грузов, словно прибывшие из двадцать первого века, но одетые по меркам десятого, толпились бородатые мужики в подпоясанных тулупах, шапках и поршнях. На миг Монзыреву даже показалось, что сейчас услышит из гомона этих степенных представителей крестьянской диаспры, голос, что-то типа: «Ну, где этот б…кий приемщик? Кто примет груз по накладным? Простаиваем тут, а время — деньги. У меня по договору, пора очередной груз на сортировочной забрать, а потом еще пилить до самого Миасса». Но этого не произошло. Увидев Монзырева, выходящего со свитой из ворот, приезжие посдергивали шапки, кланялись поясно, приветствуя хозяина.

— С чем пожаловали, люди добрые? Чего вы хотите от меня?

Самый бойкий, не растерявшись, вышел вперед, еще раз поклонившись, обратился к боярину.

— Из селища Синички мы, боярин. В сем годе старейшина сказал, что недосуг боярину самому на полюдье ехать. Вот и привезли мы тебе сами, что причитается с тридцати двух дымов.

— А теперь объясни толком. Почему сюда? Разве я должен собирать это всё?

— Был сбор волхвов во всех городищах пограничья. Вернувшись, принес наш волхв весть. Что боги решили, быть тебе хозяином земли этой. Ты и защита ее. А людям уроки и уставы только ты определять можешь. По Русской Правде так. Сказывает, над тобой только князь волен суд вершить.

— Гм-м! Вот это я встрял, — пробормотал Монзырев. Обратился к приезжим. — И все остальные, надо понимать, с тем же самым приехали?

Народ согласно закивал в ответ.

— Мишаня, ну-ка дуй скорее за Галиной, пусть оденется потеплей и придет. Эй, кто там? Лабута, бегом сюда Боривоя приведи. Ну что ж, уважаемые, сейчас сюда ответственные сборщики, емцы, так сказать, придут. Вот им все и сдайте, кому сколько положено. Андрей, скажешь Людмиле, что б велела разместить людей на постой, и что б их накормили.

— Хорошо, передам. Слушай, Николаич, а куда все это мы девать то будем.

— А это вот у старого козла спросить надо, который на Канарах сейчас жопу греет.

— Не понял?

— Да шучу я. Я так думаю, это все нам на дурную голову, с подачи волхва свалилось. Чего ему не жилось спокойно? Вот пусть в его пустой амбар и сносят все. Приедет, там разберемся, что за дела.

— Теперь понял, — расплылся улыбкой во всю харю Андрюха. — Красота, и не поймешь, то ли рэкетом мы заняты, то ли побираемся Христа ради. Но главное, сил никаких не прикладываем. Короче, ленимся, все как по Семибратову.

— Это как?

Монзырев отвлекся от мыслей о негаданных данниках.

— Да было у него одно высказывание. Он мне его под крутым шафэ поведал. Знаешь, говорит, Андрей Владимирович, я в части самый ленивый человек.

— Так, вроде замечен не был.

— Так и я о том же. Нет, говорит, самый ленивый. Когда мне командир ставит задачу, я из-за своей лени, быстро, но качественно, что б переделывать не пришлось, выполняю ее. А потом ленюсь, ленюсь, ленюсь.

— Хорошая лень.

— Угу.

Прибежал взъерошенный Боривой, на ходу бросив руку перед собой в поклоне.

— Слушаю тебя, батюшка!

— Да нет Боря, это я тебя слушаю. Расскажи-ка мне, дружок, куда раньше с городища налог возили?

— Никуда. Никуда мы не возили. Кажную зиму боярин погостный объезжал полюдьем селища и веси, и сам все забирал, что положено от каждого дыма, как налог или дань.

— Оба на, ну а эти-то чего сами приперлись?

— Не знаю.

— Ну, так вот и разберись. Сейчас боярыня Галина придет, поможешь ей все принять. Отказываться-то от подношений грех большой.

— Слушаюсь, боярин.

— Вечером ко мне в терем с отчетом.

— Слушаюсь. О, а вот и боярыня-матушка наша, раскрасавица, идет. — Боривой шагнул навстречу выходившей из ворот Галине. — Сюда, матушка-боярыня. Мы уж заждались.

Не обращая внимания на Боривоя, пытавшегося выказать почтение Галине, Монзырев взял в руки ее ладошку и приблизил к губам, стал целовать каждый пальчик на руке.

— Галчонок, разберись со всем этим, — он обвел рукой санный поезд у ворот, — я, знаю одно, что все это надо брать. Остальное выясняй у Боривоя. Андрюха тоже остается при тебе. Я к себе пошел. Кое-что прикинуть надо, обмыслить.

— Хорошо, любимый.

— Мишаня, идем. Не будем мешать.

Хозяин в темпе ретировался, оставив поле брани на женские плечи хозяйки. Но, просто войти в терем ему не дали. Прибежал гонец от южных ворот. Вернулась бригада охотников. Монзырев с Мишкой пошли смотреть, что те заполевали.

Так, в тихих повседневных заботах, с мелким элементом экстрима, подходил к концу первый месяц зимы.

Да-а, подвоз селищами налога затянулся на целую седмицу. Вестимиров амбар трещал по швам, от разложенного в нем имущества. Мед, воск, скора, тканина, железо, шкуры домашних животных, пушнина, мешки с зерном, орехи и так далее, и так далее. Под мясо и рыбу, пришлось потеснить погреба и ледники. Все было подсчитано и учтено. Галина с Боривоем, закрыв все на замки, вздохнули с облегчением. «Амбарные книги», сколотые скрепкой серые листы на такой дорогущей бумаге, велись ими аккуратно.

В один прекрасный день, на теремное подворье, въехали сани. Вернулся Вестимир. Монзырев встретил его, выйдя на крыльцо:

— Возвращение блудного попугая, — громко с сарказмом произнес он, глядя, как волхв, разминая ноги, вышагивает возле возка. — Как провел отпуск, отче?

С ехидцей в голосе, окинув взглядом Анатолия, тот ответил в тон ему:

— Вашими молитвами.

Иногда у Монзырева закрадывались мысли, что Вестимир здесь тоже не коренной житель. Его высказывания тянули порой на век двадцатый-двадцать первый.

— Ну, пойдем уж в избу. Сбитнем угощать буду.

— Так ведь я и непротив.

Уже сидя в теремной столовой, в окружении друзей и соратников, Вестимир поведал, как был под градом Черниговским. В заветной роще встречались с коллегами по профессии.

— На Руси перемены грядут. Князь киевский Святослав, задумал войско хорошо обученное создать. На погостах лесных княжие мужи новонабранных воинов ратному делу учат. Воины в семьях не живут. Живут в отдельных избах. Тяжкое бремя расходов легло на сельские общины. Старейшинам велено приносить воинам хлеб, мясо, мед и уксус. Занимать их работой на земле запрещено. Суров Святослав, возражать ему никто не осмелится. Все делается в строжайшей тайне. Сохрани нас боги, непрознали бы ромеи.

— А, что это он за армию вдруг взялся?

— Знающие люди говорят, готовится поход.

— А известно ли, когда?

— Или этим летом, или следующим. С осени князь на полюдье выехал. Княгиня Ольга правит Русью из Вышгорода, склок-то на Руси сейчас нет. На границах пока тоже спокойно.

— Ну, а в Чернигове-то что?

— А что в эту пору в нем может быть? Князь Вратислав тако-ж на полюдье выехал, по погостам путешествует, да городам своим. За всем пригляд нужен. Ну, естественно, бояре да гридь, сопровождают.

В зимний день, когда за окнами пролетают крупные хлопья снега, тихо устилая землю, еще выше поднимая сугробы кверху, было приятно сидеть в натопленной комнате, кожей ощущая уют.

— Что замолчал, Вестимир?

— О чем, ты?

— Да хотел услышать, это твоя работа с привозом деревенскими повоза, так сказать, на дом?

— Моя, а что ты, против? Вот сам подумай. Живет и процветает на гнездовском погосте боярин. Летом охотой занимается, рыбалит в свое удовольствие. Холопов имеет. Вои забыли уже, когда мечами звенели. А вспыхивает на границе пожар — набег кочевой, людей уводят, рухлядь грабят, целые селища перестают существовать. Кто должен спешить пожар гасить, людей спасать? Он — боярин погостный. Да только я что-то позабыл, когда последний раз его вои с печенегами хлестались. Зато кажную зиму на полюдье выезжают. За что нам их кормить?

— Тут ты прав.

— Конечно, прав. Но, роток-то не разевай, тебе налог люди снесли для князя Вратислава со дружиною и домочадцами. А, он в свою очередь, Великому князю Святославу долю отдает.

— Батя, так, а наша в чем выгода? Нафига-ж оно нам нужно тогда? Каждый баран, пусть носит свои яйца, — влез в разговор Сашка Горбыль.

— Как это нет выгоды? С полюдья, две десятины наши, а то и больше, чай на Руси живем.

— Ну, нам чужого не надо, а свое, Гала, надо бы на днях свои двадцать процентов изъять от общего барахла.

— Хорошо.

— Командир, я караулы проверять.

— Давай, Сашка.

— Николаич, ну, и мы со Славкой, пожалуй, пойдем.

— Да оставайтесь ночевать. Пока доберетесь, пока печь протопите.

— Нет, Николаич. И так занятия подзапустили. Это ведь только ты думаешь, что сельский волхв, это просто. Славка, ну-ка скажи боярину, что ты должен знать.

Славка, все такой же вихрастый, черноглазый мальчишка, каким и был полгода назад, однако вытянувшийся и повзрослевший. Ломким баритоном произнес, судя по всему цитируя того же Вестимира:

— Сельский волхв, должен знать и помнить все обряды и заговоры, духовные песни, уметь вычислить временные сроки всех обрядов и действий, знать целебные свойства трав. Короче, Анатолий Николаевич, мне надо принять тысячелетнее наследие знаний и пользоваться им. Дед Вестимир не вечен, кроме меня некому будет родовичей передать, ну, в смысле их духовное воспитание на мне останется.

— Понял теперь, боярин?

— Уели меня. По полной программе уели. Тогда до завтра.

После ухода волхвов Монзырев разогнал всех жильцов терема к «отбою». Предвкушая сладкую ночь, почти потащил Галку в их спальню. Та, отбиваясь от его домогательств, оказавшись за закрытой дверью, сама, как кошка, набросилась на Толика. Монзырев, в очередной раз, мысленно поблагодарил плотников, за то, что на совесть сделали кровать.

Уже, просто лежа обнявшись, он поделился с Галкой своими переживаниями по случаю скорого приезда Вратислава Черниговского.

— Толя, я так думаю, что перво-наперво тебе надо для встречи приготовить костюм приличный, по моде. Опять же, по этому поводу с Улебом поговори. Он много где служил и много чего видел. Расспросишь о манере поведения.

— Тут ты права, мой зайка. Как, это я сам, за текущими делами, с воеводой не поговорил? — Чмокнул ее в ухо, за что и получил оплеуху. — Умная ты у меня, пора убивать.

— Но это, не все. Вот вспомни, ты перед праздником приезжаешь к своему начальнику в Москву. Дела какие-нибудь решать. Вспомнил?

— Ну?

— Повторяю, перед праздником к начальнику дела решать. Да чтоб результат был положительный для тебя, для части твоей.

— Ну?

— Господи, да, какой же ты тупой у меня бываешь иногда! Да с презентом ты едешь.

— А-а-а!

— Дошло. Вот и приготовить надо князю презент от тебя. Только с Сашкой и Андрюхой по этому поводу не советуйся.

— Это почему?

— А их ответ я тебе прямо сейчас озвучу. Хочешь?

— Ну!

— «Командир, а ты ему ящик вискаря презентуй». Ну, я не права?

— А что мысль хорошая. Завтра же скажу об этом Аннушке Майковой. Только вот в какую тару?

Аня Майкова, считай учитель химии, только без диплома. Поддалась на уговоры Сашки и Андрюхи, изобразила на бумаге аппарат по изготовлению самогона. А после того, как они привели мастера кузнечного дела, Туробоя, и заставили ее объяснить, как это должно было выглядеть в натуре. В городище была выпущена первая, незначительная партия водки, с крепостью значительно выше сорока градусов. Спасибо Галке, эти два оболдуя не успели споить народ, а тем более приучить его к водке. Как, говорится, были вовремя, в пьяном виде схвачены и жестоко отп…дячены. Аппарат был перенесен в кладовку и с тех пор пылился там. Туробою, побывавшему третьим в теплой компании с офицерами, было строго-настрого велено: «Аппарата такого больше, что-бы я не видел. И делать подобный запрещаю». Горилоподобный, двухметровый шкаф Туробой, совсем не походивший формами и ростом на соплеменников, стоял тогда перед Монзыревым, опустив глаза в землю. Выйдя от боярина, вспомнил, как ловко эта бесцветная срань из аппарата, с одной кружки свалила его «в аут», прослезился.

«Вот бы еще хлебнуть. Но нельзя, уж слишком крут боярин».

Вот про это-то Монзырев и подумал сейчас, вспоминая, как по всякому поводу приходилось возить коньяки да вискари в первопристольную, будто у них всего этого не продавалось.

«Только во что разливать?».

На помощь, как всегда пришла любимая жена.

— Ну, уж коли так. У тебя что, в городе гончаров нет? Вон целая слободка образуется. Короче, не заморачивайся. Я сама поставлю задачу, сделают кувшины по типу бутылок. Зальем, запечатаем и на пробке печать поставим, как на дорогом коньяке. Но, это для встречи. А вот подарок — это что-то особенное.

— Ладно. Об этом я подумаю завтра.

— 9 -

Нарочный прибыл в терем с вестями. У ворот стоит неизвестное вооруженное формирование, в количестве двадцати пяти человек. Прислал посыльного Андрюха, выполнявший сегодня функции дежурного по городку. Мишаня подвел к Монзыреву заседланную лошадь и сам, вскочив в седло своей кобылки, помчался сопровождать его к северным воротам.

Ворота открыли и Толик на пару с Мишкой, выехали к ожидавшим приезжим военным. Подъехав к чужим воям, Монзырев первым заговорил:

— С кем имею честь говорить?

На такой вопрос, коренастый, уже в преклонном в возрасте ратник, в довольно богатой кольчуге и шлеме, поперхнулся. Придя в себя, заговорил сам.

— Я погостный боярин, наместник князя Черниговского Вратислава, Воист. Со мной мои вои. Приехал для разбирательства со старейшиной веси. Ты кто таков будешь?

— Я родовой боярин племени кривичей, Гордей Вестимирович. Хозяин земель пограничных.

— Кто ж определил тебе их в хозяйство, боярин?

— Слушай, боярин Воист, что мы тут, как не люди, перед воротами топчемся? Айда, наместник, ко мне в детинец. Посидим, поговорим, вобщем, придем к консенсусу, как Меченый говаривал.

— К чему?

— Айда, это все я тебе в тереме своем расскажу. Да и добирались вы к нам издалека. Вои твои есть-пить хотят. Ведь не против, ребята? — Повысил голос, обращаясь к наместниковой чади. В ответ было молчание. — Ну-у, я приглашаю.

— Ладно, — помявшись, соглашаясь откликнулся погостный.

Кавалькада всадников пересекла границу северных ворот. Охрана, при полной броне и оружии, пропустив их, прикрыла створы. А дальше началась потеха. Прибывшие, на лошадях неспешным шагом, проследовали мимо плаца, где проходили занятия с ратниками. Улеб Гунарович вместе со Стеги и Сашкой, голосами заправских американских сержантов подтягивали боевую подготовку до нужного уровня.

Еще в самом начале обучения, пришлый с Улебом Стеги Одноногий, к делу подошел с пылкостью юного профи. Заставил учеников взять в левую руку круглые щиты, больше похожие на обрезанные по кругу плохо обработанные сбитые доски, тяжелые и громоздкие, в особенности для поверстанного на ратное дело молодняка. Правая рука каждого, сжимала самое настоящее дубье, очищенное от веток и коры, и тоже имеющее не такой уж и малый вес для парней ранее пользовавшихся мечом от случая к случаю. Сам, с такой же дубиной, встал напротив, показал основные стойки пешего воина. Монзырев стоявший на первом уроке в общем строю, вспомнил сейчас, что тогда вся техника показанная варягом, сводилась к коротким ударам из-за щита или же укола. Далее, разбив строй по подразделениям, Стеги заставлял учеников постоянно передвигаться по очерченному кругу, меняя положение ног, поворачивать тело по сторонам. Тогда боярин и предположить не мог, что калека настолько изворотлив, загонял народ до изнеможения. Семь потов сошло со всех за время занятия, и это несмотря на то, что мышечная память работала как часы. Тогда-то Толик и понял, случись взять в руки меч и выйти на поединок, он бы скорей всего погиб.

Боярин Воист слегка придержал коня, шептал что-то про себя.

— Не утруждайся, боярин, — с улыбкой молвил Монзырев. — Сейчас на занятиях более двухсот бойцов.

Боярин испытующе зыркнул на хозяина укрепленного комплекса, а тот, привстав на стременах, огляделся.

— Мишаня! — Позвал он. Малец тут же появился рядом, умело управляясь с норовистой кобылкой. — Воеводу, сотников и наставников, собери всех ко мне в терем, чтоб через полчаса были. Боярыне Галине, быть готовой к встрече дорогого гостя. Пошел.

— Слушаюсь, — пришпорил лошадь мелкий.

Пришлый боярин на все триста шестьдесят градусов крутил головой, его ратники от него не отставали. Особое впечатление на них производили слаженные действия бойцов на плацу. При громком выкрике мастера-наставника, хромавшего перед строем на деревянном костыле, те с ревом выполняли прием с оружием в руках. Еще выкрик, и снова слаженное действие воинов. На них понимающему бойцу можно было смотреть бесконечно. Интересно же!

Местный люд, привычный к воинским справам своих соплеменников, не обращяя внимания на происходившую муштру, сновал по улицам по своим делам, занимался повседневной работой. Из-за высоких заборов, закрывавших подворья был слышен лай собак, подавала голос домашняя живность. Где-то на окраине городского конца раздавался шум перестука кузнечных молотков. Дома на широких улицах добрые, почти терема.

Толик бросил косой взгляд на своего визави, отметив то, как горят глаза боярина при виде воинства кривичей. В голове Монзырева всплыло воспоминание из самого начала его обучения. Новоиспеченный воевода взял кривича в оборот, в укромном месте, подальше от глаз людских, стал ставить умение телу предводителя, под знаменем которого собрался служить. Уже отдышавшись после очередного урока боя на мечах, проводимого наставником, то бишь Улебом, пришло понимание новых познаний, и сидя на пару с учителем на лавке у избенки, прислонившись спиной к шероховатым бревнам стены, оба щурились на яркое, но не горячее закатное солнце. Толик ощущая, теперь уже тупую боль в гематомах на теле, спросил:

— Гуннарович, я конечно не большой специалист в бою на мечах…

— Это точно, совсем не большой.

— Ну, да. Так вот, то, что ты мне сегодня преподал, кажется простым. Эдак за короткое время любого можно натаскать, и будет он мечником не хуже других. Так ведь?

— Прав, Николаич, натаскать можно любого. Чего сложного мечом махать? — улыбка промелькнула на морщинистом лице старого варяга. — В иных городах у ворот и стоят такие, как ты сказал, натасканные дружинники, то-ли из мастеровых, то-ли из смердов набраны. А, чего? Им и надоть всего-то монету за провоз собирать, да сами воротины на ночь закрыть, а утром отпереть. Много ума потребно для действа сего?

— Х-ха! Чую, сейчас по полной приложишь мордой об стол!

— Как ты сказал?

— Говорю, меня дурака уму разуму научишь.

— Интересно сказал. Так вот, то, чему ты сегодня учился, и боем то назвать нельзя. Тебе сейчас, словно малому дитю, ходить не умеющему, стоять на ногах научиться потребно. Научишься, первый шаг зробишь. С завтрева будем твою силушку наращивать, а то твоя худоба супротив мощных размашистых ударов нурманов, никак не устоит. У тех же данов, основной бой на что нацелен?

— Ну, откуда мне знать?

— Чудной ты у меня ученик! По размышлению и стати своей, так не то, что на боярина тянешь, на отпрыска княжьего схож, а по сути своей иной раз смерд и тот про жизнь понятие большее имеет. В большинстве своем, в нурманском бое цель одна, проломить или снести защиты врага и прорубить его доспех. Редко кто способен на большее, но встречаются иные непоседы, которые походив по миру, прибыв из Византии, и земель, далеко за Тьмутараканью лежащих, привезли знания, традиции и приёмы совсем иного боя на мечах. Хочешь выжить — осваивай, учи и учись, как в свое время и я учился. Уразумел ли?

— Понял. Буду стараться.

— Добро!

Пригревшись, оба разнежились. Вставать и идти куда либо не хотелось совсем, хоть и понимали, что прислуги нет и кормить их кроме их же самих некому.

— Расскажи еще про викингов?

— Про нурман?

— Ага!

— Гм. Видишь ли, скандинавы считают каролингский меч чисто рубящим клинком. Но сей меч и в колющих ударах не слаб. — После короткого раздумья, заговорил бывший начальник курской дружины. — У большинства мечей-каролингов остриё скруглённое. Но! Тычковый удар в кольчугу подобным остриём ужасен. Не будет глубокой раны, но кольчугу и даже чешуйчатый панцирь клинок «пройдёт», а контузия и внутреннее кровотечение уж точно обеспечены. К тому же, иные доспехи, а именно мягкую бронь, такой мысок пробивает лучше заострённого. Но уколы применяются ещё очень редко, рубку северные соседи предпочитают в бою и на поединках. И рубка мощная, в хорошем темпе. Удар, удар, еще удар. Круши щит и кольчугу. Иной раз град ударов и вершит все дело. И пусть первый, и даже четвёртый, удар не поверг врага — они не бесполезны — твой враг отступает, он сбился с ритма, пошатнулся. Его шлем промят, а то и вовсе сбит, щит прорублен, отбит в сторону, сам враг устал, он контужен и даже слегка ранен. Викинги — умелые, проверенные во множестве схваток воины, способные биться в одиночку, плотным строем и небольшой группой, они владеют любым оружием, а иной раз пользуются и просто кулаками.

Ни что так не сближает людей, как совместное дело, идея, работа или учеба. Привыкали, притирались друг к дружке, наверное, седмицы две, не меньше. Ходили на охоту, вернее, ставить силки и капканы, собирать дичь. Удили рыбу. Кашеварили. Основное время махали мечами. Так и пообыклись. Каждую неделю отшельников навещал Вестимир, для остальных мир общения с родовым боярином и его наставником был закрыт напрочь. Большому роду необходим был вождь-боец, ничем не хуже иных князьков верховодивших на бескрайних просторах средневековой Руси. В столь сжатые сроки такого бойца мог сотворить только профессионал своего дела.

Поразмыслив, умудренный воин понял, что боярину надобно нарастить мышцы на его хоть и эластичное, но все ж не достаточно сильное по местным меркам тело. Слепить крепкие мышцы на костяк, при этом не забывать про основную цель. Теперь у обоих весь день был загружен с раннего утра, до позднего вечера.

— Вот твое уклонение, при сохранении промежутка в расстоянии меж тобой и противником с последующим выходом на удар. — Улеб без затей показал прием, завершающим финтом приложился дубьем к телу Толика. Сила удара ощущалась даже через подклад. Никакой имитации — синяк будет достойный. — Понял? Давай еще. Вот я уклонился, а сам в это время на твой замах делаю движение и удар. Но это получится, ежели ты, вот как сейчас, исполняешь рубящий мах. Ты пытаешься прорубить мою защиту, а я во время уклонения, иду на опережение по времени на полстука сердца по отношению к твоей последней атаке, потому, к началу моего удара ты вынужден только заканчивать свой. И, действие мое, более короткое по траектории, нежели твоя атака, оно направлено либо на ее прерывание и создание благоприятных условий для собственной атаки, либо на поражение легкодоступных, слабо защищенных мест в вязи твоей работы с мечом. Еще раз показать?

— Можешь считать, что нашел себе самого тупого ученика. Показывай! Еще не раз показывать придется.

— Хм! Ты думаешь словом заставишь в расплох? Ошибаешься.

— Что так?

— Не знаю откуда тебя племя твое откопало, из каких недр достало на свет сей, но в моем разумении, знания воя ты должен был получить по своему родовому древу. Сколь же ты не знаешь?

— ….

— Запомни, на сей час от фракского побережья, до северных фьордов, любой воин не даст того навыка, что получишь от меня. Ну почти любой.

— Это почему же?

— Потому как все мастерство заключается лишь в том, чтоб замахнуться пошире и ударить мечем посильнее. Вот и вся наука! И даны и нурманы, словены, меря, вы, кривичи, да почитай все так и воюют.

— А у тебя значит не так?

— У меня, нет. У меня по другому, потому и дожил до приклонных лет. Потому как во многих странах побывать пришлось. Всюду у добрых витязей науку подмечал, сам учился, а то и деньгу за знанье приплачивал. Жизнь серебра дороже. Теперь под старость лет науку тебе передам, глядишь, какой-никакой прок выйдет.

Каждый божий день, старик на занятиях менял технику атаки, с рубящей на режущую, с колющей на рубящую. Происходило противопоставление атаке более быстрого, либо более мощного, либо более точного атакующего действия. Учил своим заморочкам, ранее казавшимся забытыми им навсегда. На вертикальный рубящий удар в голову заставлял, на автомате, выполнить контратаку режущим ударом с одновременным разрывом дистанции, да при этом еще и повысить скорость действия. На атаку режущим ударом отвечать рубящим. При этом вдалбливая в голову ученику, что, если противник еще не успел выполнить поражающего действия, он столкнется с более мощным и более разрушительным воздействием, направленным на себя, в тот момент, когда он находится в неудобном положении. Не сразу дался представителю иной действительности, перехват инициативы мечником в паузу между атаками. Техника боя одинакова у обоих противников, когда старый, вдруг прерывает серию атакующих ударов, делает паузу, а Толик должен воспользоваться этим, контратаковать.

При правильном исполнении, действие контратаки начнется раньше, чем следующий в серии удар противника, что вынудит его перейти в защиту, либо обеспечить себе сохранение права атаки иными техническими действиями. Насколько Монзырев помнил, а на память он никогда не жаловался, такой прием в его времени назывался рипостом.

Передобеденный отдых заключался в приготовлении какого-то варева, причем, неважно вкусно ли оно, или нет, главное что питательно. Как понял Анатолий, старый хитрован наращивает его мускулатуру, выжимая все соки из тела и тут же пичкая его протеином животного происхождения. Полежать после еды, не получалось. На «молодом» — помывка посуды и котла. Сидя под стеной избы, местный абориген, голосом заправского ротного старшины периода Советской Армии, командовал:

— Не пристало воину жалеть свое тело! Работай! На правое плечо, с правого перебросил на левое. Так, хорошо! Теперь за спину. Переставил ноги на два шага вперед. Отошел на четыре назад. Добре! Перебросил мешок на грудь. Пять шагов вперед. За спину. Крутишь мешок над головой. На грудь. Вокруг пояса протяни, два раза. Еще два раза в обратную сторону. На спину. Присядь с мешком два десятка раз. Поднялся! По кругу пошел, мешок на правом плече. Перебросил на левое, в обратную сторону, бегом. Скорей! Стой. Не спать! Вокруг пояса. Еще. Еще.

Изувер! Измывается словно перед ним солдат-первогодок! Толик отдышался, и снова по команде схватил свой инструмент в руки. Снова бесконечные упражнения. Если бы в его черепной коробке были спрятаны, действительно мозги недоросля, он бы может и воспринимал сии действия как издевательство над организмом, но спецназовец уже понял, что его «раскачивают» по ускоренной программе. Такой комплекс физической подготовки свои плоды приносил с удивительной скоростью и КПД.

Когда месяц назад варяг бросил на колени боярину пустой мешок, и криво улыбнувшись, сказал:

— Сходишь к берегу, наберешь в него два десятка своих горстей песка, горловину завяжешь и принесешь сюда.

Толик не понял, для чего это все, но вопросов задавать не стал. Исполнил. В тот же день он разминался довольно легким оклунком, под наблюдением учителя вертя его вокруг собственного торса, пружинящим шагом двигаясь с ним вперед и назад, а то и бегая по кругу. Через два дня, по приказу наставника, распустив горловину, добавил в мешок еще две горсти песка. Еще через два дня — снова, столько же. И пошло поехало. На сегодняшний день, Анатолий не смог бы сказать, сколько весит мешок, но таскал и вертел объемный предмет спортивного инвентаря он, пыхтя и ругаясь про себя. Тяжел, сволочь! А, куда ему деваться? Завтра снова песка прибавится. По вечерней поре, обмывшись теплой водой, нагретой в большом, оставшемся от прежнего хозяина казане, пошкандыбал в жилище, хотелось только одного развалиться на лавке и спать. Второе дыхание еще не открылось, но чувствовал, что его КМБ у учителя подходит к завершению.

Вроде бы только глаза прикрыл? Сначала голос старого пердуна, потом легкий пинок вывел из сонного небытия.

— Вставай боярин, утро на дворе.

— О-о-о!

— Вставай-вставай! Долго спать вою не пристало.

Как и следовало, утро началось с того, что его заставили размяться с мешком, потом последовал марш-бросок по лесу с целью проверки силков и капканов. С небогатой добычей прибежал назад, по пути распотрошив и ободрав две заячьи тушки. Пока варево в поставленном на огонь Улебом котле, подкипало, учитель заставил Монзырева взять в руки его меч. Делал он это каждое утро, дабы привыкнуть к клинку которым в дальнейшем придется пользоваться постоянно. Разминка. Наступательные и защитные позиции, позиции готовности, из которых наносятся все виды ударов, как «Отче наш…», Толик обязан был зазубрить. Несомненно, они представляют собой начало обучения. Все принципы и приемы боя применяются в связи с этими позициями. Но это не «статичные» позиции, Монзырев не новичок, сразу осознал, они очень даже динамичные, «позиции готовности», из которых атакуют или контратакуют.

Высокая горизонтальная указующая — «Бык», из нее в «закрытую» срединную, варяг называет ее «Плугом». Дальше уходим в низкую срединную — сыграем «Глупца», опять перетек вверх, высокая срединная, «Крыша». Толик, замер в крайней позиции, скосил глаза на учителя.

— Ну, и чего замер? Замерз, что ли? Опять про «Хвост» я напоминать буду?

— А-а! Ну да.

Монзырев угловато совсем, не перетек, а можно сказать перекатился в пятую базовую стойку мечника, заднюю, называемую «Хвостом». Старый недовольно засопел, от нерадивости подопечного.

— Каждая из этих пяти стоек позволяет переход в любую другую и, таким образом, они являются базовым тренировочным упражнением. Начинают эти стойки левой ногой, меч в правой руке. Переход между этими стойками должен быть текучим и плавным, может быть совмещен с движением вперед ноги из заднего положения, или шаг назад — из переднего. — Улеб показал, в руке он держал свой меч, гораздо длинней и тяжелее меча Монзырева. — Понял, как двигаться из стойки в стойку, и какое действие готовит каждое положение защиты?

— Вроде п-понял.

— Вроде понял, — передразнил старикан. — Меня успокаивает только то, что ты поразительно смышлен для того, кто меч в руки взял восемь седмиц тому, да за плечами у тебя не одно поколение воев стоит. Ладноть, поговорили, продолжим. Базовая стойка «Бык»!

Подчиняясь приказу, Анатолий отставил правую ногу назад, чуть согнул обе ноги в коленях, корпус в пол-оборота, меч в обеих ладонях, рукоять за головой, клинок на уровне глаз гранями вертикально, острие направлено к низу.

— Плуг! Противник справа!

— Есть!

Небольшой шаг, поворот корпуса, и меч как бы из-под низа должен смотреть противнику острием в лицо.

— Добре! Крыша!

Меч взмывает над головой, ни то для отбива удара, ни то, чтобы напасть с верхнего положения.

В повседневных заботах, выездах в селища кривичей, соседям, и тренировках прошел еще месяц. Монзырев делал успехи на ниве клинкового боя. Зато упражнения с окончательно потолстевшим мешком доставляли ему муку. Это уже был не мешок — настоящий чувал для парня его комплекции. А он ворочал его, не опуская на землю. При каждом опускании или срыве, наставник ругался, иногда обзывая подопечного обидными словами. Но все это ерунда, по сравнению с тем, что Толик уже давно почувствовал, как его тело раздалось в плечах, а в руках, появились витые мышцы. Они появились не только на руках — везде, по всему телу. Это вращение тяжелого мешка раскачало их.

Теперь воспоминание об учебе вызвало мимолетную улыбку на его лице.

«Богато живут», — про себя подметил Воист.

— Ну, давай, гость дорогой, покажу тебе хозяйство.

— А давай, — неожиданно для себя согласился хозяин погоста.

Спешились, оставив воев, прибывших с погостным боярином, стоять на почищенной от снега дороге. Полезли на стену. И, понеслась. Монзырев показывал крепость, крепостные стены, башни, галереи, комендатуру, избу-поруб, постоялый двор. Хвастался.

— Слышь, боярин, — произнес после презентации Воист. — Умно ли ты поступаешь, показывая все это мне? Я ведь сюда для разбора приехал.

— А показываю я тебе все это, гость дорогой…. Как тебя по батюшке?

— Якунович.

— А потому, Воист Якунович, что воевать с тобой я не собираюсь. А еще потому, чтоб ты знал из Дикого поля по течению реки враг по этой земле не пройдет. И ты можешь быть спокоен на сей счет. Вот ты, воинов моих считал давече, так вот, они не все здесь. Помимо дружинников, ополчение ко мне подтянется. Так что не воевать нам, дружить потребно.

— Ну, знаешь, Светлый князь Черниговский…

— Да со Светлым князем, я уж сам разберусь. Жду его вскорости. Так что пошли договариваться.

У теремного крыльца, в строю стояла вся старшина городища. Подведя боярина к строю, Монзырев представил:

— Мой воевода, Улеб Гунарович.

Тот, в свою очередь, визуально оценивая чужака, в приветствии слегка наклонил голову покрытую шапкой пошитой из куньего меха.

— Мои сотники, Олекса, Андрей, Трувор, Первак, Халег. Мастер-наставник Стеги Одноногий. — Монзырев обратился к Стеги. — Стеги Эйрикович, передай Боривою, пусть определит орлов боярина на постой в казарму. Распорядись, пусть накормят и лошадей обиходят.

— Слушаюсь, херсир.

С теремного крыльца, с деревянным, резным ковшиком в руках, разодетая, как подобает богатой госпоже, сошла Галина. С поклоном, протянула ковш Воисту Якуновичу.

— Моя водимая, боярыня Галина Олексовна.

— Прими, батюшка боярин, от щирого сердца!

Боярин выпил содержимое ковша, вытер губы поданым рушником. Галка подставила щеки под поцелуй.

— Благодарствую, боярыня, — поцеловав Галину, обернувшись к Монзыреву громко произнес. — Хороша жена у тебя, боярин.

— Спасибо на добром слове.

— Милости прошу в дом. Отведать наше угощение, — пригласила боярыня.

В это время Анатолий кивнул стоявшему сбоку от крыльца Мишке:

— Мишаня, Вестимира сюда, — пошел в дом. За ним последовали все остальные.

* * *

Четвертый час гулеванили за богатым яствами столом. Уже ушли представленные Монзыревым боярину братьями и сестрами, дети и девушки. Ушла сама боярыня. Отдыхали осоловевшие воевода со товарищи. Все потому, что Толик выставил на стол кувшины с самодельной водкой. Забылось все плохое. Вспоминалось все хорошее. Горбыль с Андрюхой налегли на вожделенную выпивку, вспомнили родную воинскую часть. Даже прослезились.

Крепким оказался Воист Якунович, не подкосило его зелье «заморское». Все время, проведенное за пиршеским столом, думал он думу относительно своего положения. На управление погостом, он был поставлен давно, еще в правление отца нынешнего князя. Как-то ранее не задумывался над тем, чтобы заменить частокол высокими стенами, да с башнями. Увеличить число дружинников тоже не удосужился. Это какой же расход? Теперь уж чего, четыре десятка воев, против кривича, не войско. Смех один. А, ведь мог, мог, но не случилось ранее подумать об этом. А кривич, знай себе подливает, да распинается, рассказывает да советы дает. Конечно. С такой дружиной чего ж не побалаболить. Э-эх жизнь наша…!

Все-же сломило зелье северянина, засоловели глазоньки. Подобрел. Но хитринка из глаз не исчезла. А почему бы и не попытать счастья, обернуть случай нелегкого знакомства к общей пользе? Облапив Монзырева, тоже хорошо нагрузившегося спиртным, вдруг предложил:

— А давай Толя, породнимся. Чтоб не было у нас с тобой в дальнейшем споров никаких.

Монзырев в начале приема объяснил, что по родовому имени, только для своих, его зовут Анатолий. Сделал это исключительно для родовичей, были раньше преценденты, когда путались общаясь за пределами своего круга. Потом приходилось выкручиваться. Хлопотно это все.

— А давай. А как?

— Ну, как, как? Вон у тебя сестер на выданье, двое. Я бы за своего младшенького, черноглазую сосватал.

— Сколько твоему годков-то?

— Дак, двадцать четыре весны исполнилось.

— Ну и как? Богатырь?

— Да ты что? Весь в отца! — стукнул кулаком себя в грудь пьяный боярин, выбивая из легких звон, заставляя всколыхнуться объемное чрево.

— Я, непротив. Только условие у меня имеется.

— Говори.

— Он ведь у тебя третий?

— Ну?

— Вот и давай оженим. А жить будут здесь, у меня. Мне хороший помощник нужен. Смотри, какие хоромы. Места всем хватит.

— А и ладно. Часто в гости приезжать буду, к невестке. Ха-ха!

— Ну, так по рукам?

— По рукам.

Опупевшие от услышанного, Горбыль с Андрюхой, даже отставили на время выпивку.

«Во, Николаич чудит!».

Вестимир созерцал картину со стороны. Почти трезвый, улыбался, глядел на двух в хлам напившихся бояр, обнимавшихся, называющих один другого, «сватом».

Поздно вечером, Галина попыталась устроить головомойку Монзыреву, но поняв всю бесполезность этого занятия, оставила все, как есть до утра.

Дорогого гостя уложили в свободную комнату терема.

* * *

— Ну, может, забудет?

— Как же, забудет. Ты ведь не забыл? Ты Людку спросил, хочет она этого?

— Ну, прости, не подумал.

— Да у вас мужиков, всегда так. Если включается все, что ниже пояса, отрубается напроч, все что выше.

— Ну, ладно. Зови Людмилу.

Галка вышла, возмущенно сопя. Монзырев страдал от навязчивой долбежки невидимого дятла по голове, страдал от похмелья. Влил в свой организм вторую кружку холодного кваса. Представил, как чувствует себя боярин Воист.

Вошли девчонки. Монзырев потупил глаза. Выдохнул на одной интонации:

— Видишь ли, Людочка, прости меня старого дурака, пропил я тебя вчера.

Круглые, как плошки глаза, уронили слезу.

— Как?

— Да, просватал я тебя вчера погостному боярину, за его младшего сына. Но, с условием, — он поднял указательный палец вверх.

— Каким? — Хрипло выдавила из себя вопрс Людмила.

— Поженим, жить будете здесь, — обвел руками пространство вокруг себя, страдающий от головной боли Анатолий. — Парень красивый, двадцать четыре года недавно исполнилось, значит, еще не испорчен. Ну, так как ты, а? — Взглядом побитой собаки посмотрел на Людмилу.

— Я…., я согласна.

— Ха-ха-ха-ха! — Из-за спины Людмилы послышался нервный хохот подруг.

Старый перец поутру ничего не забыл. И выглядел утром, на удивление лучше радушного хозяина, все еще страдающего от выпитого вчера. Прощаясь, долго обнимался с ним, пошептался о чем-то с Людмилой. Та, стоя рядом, кивала в ответ. Потом, сняв с шеи цепочку с кулоном знака зодиака, положила в ладонь будущему свекру, тихо промолвила: «Передай жениху, пусть помнит, что его ждут».

Кавалькада отчалила от ворот цитадели. Монзырев перевел дух, глянул на Вестимира.

— Умеешь ты, Николаич, с людьми общаться. Он тебе треть своих доходов уступил и врагами при этом вы не стали. Только, девку отдал и все.

— Нет, волхв, не все. Я девку не отдал, я парня приобрел. Вот так.

— 10 -

Тяжелогруженый обоз, неспешно двигался по зимней дороге. Русская зима — это вьюги, сменяющиеся ясными морозными днями, с ярким солнцем в синеве, сухим, колючим, скрипучим снегом, вдруг нахмарит, из-под тяжелых туч выпадет немереное количество снега. Выросшие сугробы не дают пути ни конному, ни пешему. Только резкие порывы ветра сдувают снег с зеркала замерзших рек. Поэтому на Руси и дороги зимой пролегают по их руслам, часто извиваясь и уводя в сторону на версты от того места, к которому летом можно добраться значительно быстрей.

На расстоянии в два стрелища, перед обозом следовал передовой отряд в три десятка бронных воев. Не менее двухсот всадников сопровождали обоз, вытянувшийся по реке. Переполненные добром сани, сравнительно ходко скользили полозьями по ледовой дороге, ездовые, практически, не понукали лошадей. Иногда между санями можно было увидеть вьючных лошадей, привязанных уздой к задкам возков. Пеших в обозе не было вообще.

В открытых санях устланных слоями шкур, помимо ездового, сидел немолодой уже, но крепкий дородный мужчина с седой окладистой бородой и крупным носом на лице. Одет он был в бобровую шубу и шапку. На рысях к саням подскочил всадник, из-под меха шубы которого, была видна кольчуга. Приостановив коня, но все ж на ходу, он прямо из стремени перескочил в возок к сидевшему в них старику и, умостившись рядом, накрыл ноги волчьей полостью. Один из следовавших за санями всадников, расторопно подхватил узду освободившейся лошади.

— Что, Твердятич, не замерз? Мороз-то, похоже крепчает? — Глянув на красную картофелину носа поинтересовался у соседа.

— Да что ты, князюшка-батюшка, какое там замерз, под волчьей-то накидухой. Не желаешь ли медку выпить? Стоялый, на травках и пряностях.

— Не хочу, холодно.

— Зря, наместник-то твой курский, мне его ведерный бочонок всучил. Ох, хорош медок-то.

— Сказал же, не хочу, боярин.

— О чем думаешь, светлый князь? Али гложет что?

— Да нет, Твердятич, прикинул просто расстояние, что мы уже проехали. Это мы вдоль Десны выехали, еще осень стояла, на Новгород-Северский, оттуда на Стародуб. По становищам лесным, да весям проехались к границам с землями Рязанскими. Считай по Оке почти до самого Курска. По Тускарю на Псел.

— Можно было бы и по короткой дороге в Чернигов вертаться. Что это ты нас по пограничью ведешь? Али помыслил чего?

— А ты что, торопишься, старый? Чай не в седле сидишь, на санях везут. Может старость слишком близко нагнала, а, Твердятич?

— Да что ты, светлый князь. Я хоть сейчас в седло.

— Ну-ну, я пошутил. Земли эти свои хочу глянуть. Тут, давеча наместник мой курский, боярин Вадим Всеволодович сказывал, по слухам, детинец князек племенной поставил. Вот хочу посмотреть кто таков. Наместник говорил, из племени кривичей.

— Откуда у нас кривичи? Они ж под Смоленском селятся.

— Это еще при деде моем. У них там свара была, вот и откочевали недовольные. А у нас, что? Место у границы было. Туда печенег, почитай кажный год ратиться ходит. Вот и отдали землю. Нехай боронят от кочевников.

— Это правильно.

— Дед тоже так рассудил. Вот полюдье вместо боярина Вадима и учиним.

На солнце наползла туча, южный ветер пригнал. Запасмурнилось.

— Снова снегопад будет.

От головного отряда, навстречу обозу, на рысях подъехал вой. Потянув поводья, сбавил напор эмоций лошади.

— Светлый князь, боярин Олесь передает. Ощущается негласный надзор за нами, почти незаметный.

— Откуда?

— Кажись с правого берега. Не то охотники полюют зверя, не то наворопники чьи-то пригляд ведут. Боярин говорит, чтоб были наготове, вдруг нападут.

— Вряд ли. Слишком отряд у нас большой, а в этих местах воев мало. Смерды меч в руках держать не приучены, да и незачем им это. Скажи боярину, пусть продолжает движение.

— Слушаюсь.

Князь обернулся к скакавшим за возком гридням. Поманил одного к себе.

— Передай боярину Воиславу, пусть вперед скачет, верст за пять отсель место для ночлега ищет.

— Добро, государь.

Гридень развернув коня, умчался в середину обоза.

— Не рановато ли, князюшка? Солнце еще высоко.

— В самый раз, Твердятич. Пока доедем, завечереет.

По правому берегу было уже явно замечено присутствие людей. В голову пришло ощущение, что не по граничным со степью землям несут сани, а по селищам и городкам в центре княжества. Головной дозор остановил сани-розвальни с двумя смердами, сидевшими в ворохе сена, без страха перед воинством, съехавшими с берега на речную дорогу. Они тоже следовали в том же направлении, что и двигавшийся обоз. Рядом с ними гарцевали всадники во главе с боярином Воиславом, ожидая приближения княжеского возка. Возница сделал небольшой крюк, останавливаясь у розвальней. Проезжие селяне поснимав шапки, кланялись.

— Вот, светлый князь, эти смерды утверждают, что отсель недалече селище по реке.

— А, сами-то путь куда держите? — Задал вопрос князь.

— В новый городок едем, светлейший князь. Дочь занемогла, вот с зятем за ведуньей едем. Она там сказывают, у боярина гостюет в сю пору.

— Странно. Боярин принимает в гости ведунью. Что на свете белом делается, а-а, Твердятич? Скоро холопы головы поднимут, прав запросят.

Старый смерд мотнул бородой, но глаз на самого князя не поднял, молвил вскользь:

— В городке нет холопов, там только вольные людины живут, светлый князь.

— О как! Ну а боярин, каков из себя будет, что за человек?

— Хозяин.

— Ну, и?

— Я и говорю, хозяин пограничья.

Что вызнаеш у убогого? Князь не вставая с нагретого места ногой двинул по облучку ездового. Обоз тронулся дальше. Мороз ослабел, а вместо ожидаемого погожего дня пошел обильный снегопад. Одним словом, такая она русская зима.

Версты через три голова обоза, практически, уперлась в стоящий передовой дозор. Князь прямо с возка вскочил в седло подведенной лошади, пришпорив ее, окруженный гриднями, умчался вперед.

Дозор выстроился поперек реки, ощетинился в сторону берегов, готовый к отражению любого нападения. Впереди дозора, князь еще издали узрел большое скопление оружных воев на лошадях, стоявших в строю вдоль русла реки по правую сторону относительно берегов. Даже на первый взгляд было видно, что количество воинов, больше чем в два раза превышает его дружину. В начале построения перед воями стояли двое спешенных, судя по всему, старшие в пришлом воинстве. Одеты были по-зимнему, но без доспехов, из оружия только мечи на поясах, вместо шоломов — меховые шапки.

Из-за высоких холмистых возвышенностей по правому берегу реки, будто почувствовав поживу, в небе появилась большая стая черных птиц. Вороны совершали плановый облет своей территории, их интерес привлекло противостояние людей внизу, которое при удачном стечении обстоятельств, могло обернуться войной, а значит и пропитанием для них со стороны неудачников. Стая пролетев, расселась на голых ветвях деревьев противоположного берега, издали контролируя ситуацию.

— Что делать, князь?

— Если б хотели, давно б напали. Видимо просто нас ожидают. Ладно, чего стоять, за мной.

Князь тронул пятками бока лошади, двинулся вперед. Его тут же окружила охрана, а к дозору, со стороны обоза прибывали все новые и новые воины дружины.

— Рад приветствовать в пограничье светлейшего князя черниговского. Пусть будет благословенна дорога, приведшая коня твоего на порог дома нашего. Я боярин родовой у кривичей, Гордей Вестимирович, привел дружину сопроводить тебя и выказать свое почтение.

Монзырев сняв шапку, в поклоне склонил голову перед всадником, гордо восседавшим на лошади перед ним. Князь заинтересованно разглядывал человека одного с ним возраста. Открытое, доброжелательное лицо, длинные усы и чисто выбритые подбородок и щеки. Длинные светлые волосы были увязаны сзади. Щеголеватая одежда сидела на нем, как вторая кожа. Рядом с боярином, сняв шапку и держа ее в руке, спокойно, тоже с чувством собственного достоинства, молча стоял седой варяг. Строй воев, находившийся позади встречающих, вышколенно разместился в две шеренги, разглядывая князя и его окружение. На лицах читалось спокойствие и уверенность в себе и своем вожде, только лошади, похрапывая, выпускали из ноздрей клубы согретого воздуха, превращавшегося на морозе в пар, переминались стоя на месте, удерживаемые своими наездниками.

Молчание чуть затянулось. Глядя на длинную шеренгу перед собой, князь понял, что эта сила может быть полезна ему. Его встречал не погрязший в сельских делах и видах на урожай деревенский старейшина или спесивый родовой князек, воспринимающий и уважающий лишь силу, а, судя по поведению, по пластике лица и тела, матерый боец, пытающийся за щегольским прикидом и открытым лицом скрыть это. Но, князя в этом плане провести было тяжело, сказывалось время с молодых ногтей, проведенное в походах, вот среди таких же умелых и молодых воинов. А еще была генетическая память предков, вождей, выбившихся в далекие, давно канувшие в лету времена, во владетельные князья.

А Монзырев, разглядывая князя, мысленно улыбался. Как все это похоже на приезд московского начальника, прибывшего со свитой принимать проверку в часть.

«Сейчас с умным видом пройдется перед строем, скажет, что-то типа поздравляю с моим приездом. А затем будет совать свой нос в каждую дырку, в попытке накопать что-нибудь нелицеприятное. Тьфу. Как все предсказуемо, ничего не меняется. Помочь никто по крупному не хочет, а гонору-то, гонору-у-у!»

— Здрав будь, боярин, лестна мне встреча сия. Хочу глянуть воев, что встречать меня выехали.

«Ну вот, началось. Ничего не меняется».

Монзырев обернувшись к строю, чуть повел бровью. Из-за второй шеренги, Мишка шустро вывел в поводу двух лошадей и они с Улебом в мгновение ока оказались в седлах.

Владетель черниговских земель ехал вдоль строя не торопясь, на половину корпуса от его коня и левее, следовал Монзырев, Улеб затерялся среди княжьих бояр и гриди.

Князь смотрел в лица воинов, осматривал кольчуги и шлемы, оружие, лошадей. Было интересно, откуда столько воинов набрано. Но вопросов пока не задавал. Все было в идеале. Воины, словно княжеские гридни, имели ухоженный вид, даже на кожаных вставках и сбруе отсутствовала потертость. Подъехав совсем близко к строю, остановился напротив юнца:

— Меч! — Протянул он открытую ладонь вперед.

Юнец ничуть не смущаясь, извлек из ножен свой меч и, развернув рукоятью вперед, протянул князю. Тот принял, осмотрел. На лице не дрогнул ни один мускул. Меч был из хорошей стали, сбалансирован, наточен и смазан тонким слоем жира. Отдав обратно, так же одним словом приказал:

— Лук! — Снова протягивая ладонь.

Вот тут произошла заминка, в руку князя лягло ложе самострела. Вопросительный взгляд, брошенный на Монзырева.

— Ведаешь ли, светлый князь, ты остановился у наворопника. А вся разведка в дружине вооружена только самострелами, с ними легче из засады управляться, можно стрелять даже лежа.

— Ну, а чего стоит твой вороп? Пускай сей вой выйдет против моего молодшего гридня.

— Как скажешь, государь. Олесь, — Анатолий знал всю разведку по именам, знал, кто на что способен. — Спешиться, потешный поединок. Смотри только не покалечь княжьего воя.

От услышанного, на лице князя мимолетно проскочила кривая улыбка. Ни одно столетие в княжьи дружины попадали мужчины из известных родов, из поколения в поколение избравшие своей профессией воинское дело. Лишь только оторвав сына от мамкиного подола, отец начинал учить его ремеслу воина, навыкам боя. Затем следовало обучение в гриднице младшей дружины. Обучившись всем примудростям войны, воин попадал в дружину старшую, становился полноправным гриднем, княжеским младшим боярином, на Руси — боилом. Не мог поверить светлый князь, что безусый юнец из пограничного племени сможет победить профессионального воя.

В свою очередь, Монзырев об этом тоже отлично знал, но он знал и то, что его варяги, ставя юнцам навыки сабельного поединка, натаскивали их приемам, если можно так назвать, скандинавской и славянской школ. Учили жестоко и каждодневно, по многу часов учили искуству убивать, а не красоваться, размахивая клинком. От их умения зависела чья-то жизнь на границе. Горбыль приложил руку к их умениям выжить в бою лишившись оружия, научил наворопников убить противника голыми руками, при этом постараться выжить самому. Вкус крови юноши уже изведали и не отравились, выжили. Все это вселяло надежду у боярина в то, что кривич возьмет верх.

— А что, Твердятич, — князь глянул поверх Монзыревского плеча, на своего думного боярина. — Ратмир твой, немногим старше наворопника сего. Пусть потешит нас поединком.

— Как пожелаешь, государь.

Из рядов молодшей гриди выехал молодой вой, чертами лица чем-то неуловимо схожий с княжим ближником. Соскочив с лошади, поклонился князю.

— Ну, давай, Ратмир, не осрами князя.

Под гомон княжей дружины, поединщики встали друг напротив друга. Визуально изучали один одного. С противоположной стороны от строя кривичей, полукруг образовали княжьи ратники. Даже обозники, побросав свои сани с рухлядью и лошадьми, прибежали к месту событий, в надежде хоть одним глазком рассмотреть из-за конских крупов и широких спин дружинников потешный поединок. В большом скоплении воинского сословия был слышен шум нервно настроенных сторон. Незримый миг и шум умолк. Напряжение до звона в ушах повисло в воздухе, мороз уже не казался таким крепким как раньше.

— Бой! — Призывно выкрикнул князь.

Взревев, Ратмир выхватив меч, бросился в атаку, сразу решил перехватить нахрапом инициативу боя у лапотника, а кем еще мог быть юнец, выставленный против него, по движениям и скольжению шага, больше похожий на полесовика, чем на воина. Олесь ждал этого. Не вынимая своего клинка из ножен, при натиске отступил в сторону, подставил под удар щит, произвел ним отбив клинка и параллельно щита противника, толчком отбросил гридня от себя, заставил на три шага попятиться назад.

— А-а-а! — Ревом разнесся возглас сотен глоток по округе.

Расцепившись, поединщики пошли по кругу, каждый оценивал своего опонента. И снова Ратмир первым пошел на сближение. Шагнул к кривичу, прикрывшись щитом, занес меч над головой.

«Быстрота и натиск, умение просчитать, ошеломить противника, даже и более искушенного в искустве боя! Вот, что стоит во главе угла у любого разведчика. Помните об этом всегда» — пронеслась мысль в голове, вдалбливаемая Горбылем на каждом занятии.

Прикрывшись сверху своим щитом от удара меча, с силой опускавшегося ему на голову, Олесь одновременно с этим выбросил пустую руку вперед, к лицу черниговского ратника. Скорее всего, умудренный воин увел бы несущуюся к его лицу раскрытую пятерню в сторону, а шагнув навстечу, ударил бы хоть тем же лбом в переносицу нахаленку, позволившему себе такое непочтительное отношение к его умственным способностям, но Ратмир был молод. Он просто приподнял свой щит, от растопыренной ладони, на короткий миг, сморгнув глазами. Наворопник сразу сообразил воспользоваться ситуацией и вбитым на уровне инстинктов навыком Сашкиных заморочек, носком окованного черева, пыром нанес сильный удар в оставшееся без защиты колено, проглянувшее очертанием в широких шароварах. Удар был резким, безжалостным, он практически лишил княжеского воина способности пользоваться опорой конечности.

Дружина князя, в одночасье превратившаяся в подобие толпы на базаре, в неистовстве ревела, как стадо оленей во время весеннего гона. Ревел строй Монзыревских бойцов, удерживающих твердой рукой всполошившихся из-за крика лошадей, «танцующих» на месте, непонимающих происходящего. Князь сам волновался, словно молодой гридень кричал и улюлюкал вместе со всеми при каждом действии соревнующихся. Улеб зачерпнув энергетики боя, раскрасневшись, срывая голос, поминал скандинавского шутника Локи, еще кого-то из богов славянского пантеона, бил себя ладонями по бедрам. Поединок профессионалов, это миг битвы, миг удачи поставленной на кон.

Олесь отбросив свой щит, ужом поднырнул под руку Ратмира, при этом не по-спортивному, еще раз, теперь уже боковым ударом приложился ступней по голени ранее травмированной ноги. Силой инерции развернул противника из-за его подвернувшейся влево конечности к себе затылком, заставил присесть на больное колено. Оказавшись за спиной княжеского гридня, локтевым сгибом зажал ему шею, завершив действие приема замком. Напрягая мышцы, сдавил сонную артерию, перекрыл доступ кислорода в легкие. Прижав тело черниговца к груди, считал про себя: «Раз, два, три, четыре…»

Ратмир отключился. Аккуратно положив тело гридня на лед, наворопник поднял свой щит и на шаг отошел от сомлевшего соперника, вопросительно глянул на Монзырева. Боярин одобрительно кивнул.

Гомон стих. И местные вои и дружина князя молчали, молчали каждые по своей причине. Кривичи при нахождении в строю были отучены от слишком бурных выражений эмоций, ну, а дружина была просто в шоке, уж слишком быстро все случилось.

Чтоб не потерять лица, князь сунул руку в кошель и бросил наворопнику серебряную монету:

— Держи, заслужил.

Олесь на лету поймал ее и с тем же спокойным выражением на лице, поблагодарил.

— Потешил меня твой воин, боярин.

— Так ведь, светлый князь, это и твой воин. Мы все твои воины, — поведя ладонью руки вдоль строя кривичей, переферийным зрением Монзырев заметил, как эта фраза понравилась князю. — Велишь в поход идти, и мы тут же встанем под твои знамена. А сейчас прошу посетить мой дом. Боярыня моя, поди, заждалась нас к столу.

— Что ж, Гордей Вестимирович, показывай дорогу. Ты хозяин в этих местах.

— С превеликим удовольствием. Улеб Гунарович, распорядись сотниками. Пусть обеспечат сопровождение. Ну, ты сам знаешь.

— Слушаюсь, хевдинг.

Уже отмеряя расстояние до крепости, следуя бок обок и разговаривая на отвлеченные темы, князь все же заметил:

— Что же это надо было сделать такого, что бы Улеб Моржовый Клык признал тебя хевдингом?

— Воевода оговорился. Видно стар стал.

— Ну, да, ну, да… — хитро, себе в усы улыбнулся князь.

Снова перед глазами прошли чередой воспоминания.

— Смотри за моими движениями. Ты атакуешь. Нападай! Я ставлю блок. Вот так. Видишь он скользящий. Я превращаю слабую защиту от твоего сильного рубящего удара в скользящий блок. При твоей атаке, в само касание клинков, принимаю рубящую грань твоего меча, на голомень своего меча. Ты проваливаешь удар, твой меч соскальзывает с моего, а я завершаю свое деяние вот так.

Меч Улеба без должной силы в реальном бою, чиркает по байдане Монзырева в районе левого бока и живота. С тех пор как они вернулись из своего затворнического бытия в городок, умудренный битвами воин и наставник боярина, велел тому ходить только в кольчужной рубахе, поверх которой носить байдану, так сказать, привыкать к своей второй коже. Давно ушла в воспоминания работа с деревянным мечом, теперь между обыденными заботами и жизнью в городище обучение шло именно со своими клинками. Тело ученика не стало от этого получать меньше синяков и ссадин, а к ним прибавились еще и легкие порезы и царапины, но эффективность обучения повысилась на порядок, да и сам Монзырев втянулся в процесс учебы. Мешок с речным песком значительно потяжелел, хранился на заднем дворе боярского детинца а каждодневная разминка ним укрепила ноги и руки ученику. Рваные телодвижения превратились в плавные, Толик набрал приличную бойцовую форму, и сейчас учитель просто шлифовал ему его технику клинкового боя, учил тому арсеналу каждого воина, который передается в роду из поколения в поколение и самостоятельно нарабатывается в боях. Проводя занятия, воевода и сам словно молодел. Расправлялись плечи, исчезала сутулость присущая старикам. Улыбка на лице появлялась все чаще и чаще. Он оживал.

— Смотрю, подутомил я тебя сегодня.

— Да, все нормально, старый дружище.

— А то я не вижу! Семь потов с тебя сошло боярин. Ладно, пойдем присядем, и я тоже передохну.

Вышли с площадки из вытоптанного ногами на тренировках круга, уселись на бревно под самой крепостной стеной из бойниц и галерей которой за тренировкой наблюдали вои. Анатолий снял с головы шелом, положил на траву у своих ног. Ноги и руки привычно гудели от воинской работы. Дело шло к вечеру, солнце перешло берег речки, повисло над кронами сосен и елей на другой ее стороне, стало совсем не пекущим. Внешней стороной ладони смахнул обильный пот со лба и вихров. Улебу хорошо, он одет гораздо легче, а на нем рубаха, простеганный подклад, кольчуга, на которой ко всему прочему еще и байдана. Попробуй в жаркий день попрыгать в такой тяжести, поневоле вспомнишь армейский бронежилет. А ведь в былые годы еще и жаловался сам себе за неудобство при его использовании. Правильно говорят, все познается в сравнении. Нет, ну хотя бы байдану-то можно было бы не надевать? От собственно кольчуги она отличается лишь размерами и формой своих колец. Кольца байданы — крупные, плоско раскованные. Крепятся кольца внакладку, что дает сочленению большую прочность, каждое плетение присандалено заклепкой. Весит этот старинный бронежилет кил шесть, не меньше, но при этом представляет собой надежную защиту от скользящих сабельных ударов, но от колющего оружия и стрел спасти не может из-за большого диаметра своих колец. Вот из-за этого, варяг заставляет носить ее не самостоятельно, а поверх кольчуги.

Словно давая ученику слегка переварить назревшие мысли, старый откинулся к стене, оперся спиной о шершавую поверхность бревен, расслабившись, посидел с закрытыми глазами, помолчал.

— Пойми, — встрепенувшись, продолжил он свои нравоучения, — что защиты мечом или любым заточенным рубящим клинком выполняются не гранью клинка, а плоскостью — голоменью. Если у меча острое сильно закаленное лезвие, или тупое и более мягкое, удар лезвие-в-лезвие быстро приведет его в негодность. Такое деяние ускоряет поломку меча. Лезвия рубящих клинков должны оставаться острыми и не иметь зарубок или щербин. Как можно прорубить воинский доспех мятым, зазубренным и жеваным лезвием, ты не знаешь?

— Нет.

— Вот и я не знаю! Хотя иногда, защита может быть выполнена рубящим лезвием, когда нет другого выхода. У иных мастеров клинка, еще можно услышать сегодня такие бредовые измышления, как: блок гранью меча «сильнее», потому как меч «рубит» поперек клинка! Но это по незнанию. Да я и сомневаюсь в мастерстве таких мечников. Запомни одно, когда твоя жизнь, херсир, окажется под угрозой, чтобы избежать смерти, забудь про все, чему я тебя научил, отбивайся любым возможным способом. Но помни, что, прием клинком сильного удара может всегда закончиться его поломкой. Никогда не узнаешь наперед, выдержит ли меч блокируемый удар. Кроме того, прием клинком шлепков и ударов при защите от твоего меча, может позволить противнику применить любое количество приемов, направленных на соединение и подготовку ловушек для клинка, а также отбить твой клинок в сторону и подойти вплотную. Но все же, бить мечами грань в грань — неправильно… лучше отклонить меч противника, попытаться уйти от удара, а самый легкий переход от защиты к сильному удару достигается только заслоном от удара плоскостью меча. Используя голомень, на самом деле, лучше выровнять запястье и лезвие меча для более быстрого и спокойного ответного удара без потери времени и момента на поворот руки. Только таким образом блокирующее движение может быть превращено в более лепый контрудар. Однако, в других деяниях, таких как отклонение, соединение или удар по клинку противника, можно бить в плоскость, как плоскостью, так и гранью. Проведя значительное количество времени, рубя острыми рубяще-колющими мечами, несомненно, можно понять, что заточенный клинок должен оставаться настолько долго острым, насколько это возможно, чтобы быть удатным в любой рубке. Ладноть, вечор уже, иди сымай защиту. День был хлопотным.

Мучения не прекращались. Новый день и новый приказ старшего на ристалище:

— «Плуг!»

Меч из ножен на голо. Сделав один небольшой шаг ногой, Монзырев встал в указанную стойку, выставив перед собой жало клинка.

— Удар!

Резкий рубящий мах мечом.

— Левосторонний «Бык»!

И лезвие меча, направленное на учителя параллельно земле, оказывается у левой щеки ученика. Правая нога в высоком полуприсяде выставлена вперед.

— Удар!

Меч несется вперед на укол и мах поперек на добивание и в теории на выпускание кишок гипотетическому противнику.

— Добро! «Глупец!»

Руки опускают клинок вниз, руки удерживают его перед собой. Острие меча направлено в землю. Улеб отступил. Переход. Шаг вперед. Наставник шагнул вперед. Отход. Два шага назад.

— «Крыша!»

Руки с оружием подняты вверх под углом примерно 45 градусов, не горизонтально. Шаг ногой при переходе в стойку. Анатолий до автоматизма отработал базовые приемы и стойки, делал все настолько четко, что его можно было бы выставлять на конкурсы мечников, если бы таковые были, но наставник каждый день учебы, после разминки с мешком, в который больше не досыпался песок, заставлял проделывать сии тупые телодвижения. Последовала очередная команда: «Хвост!». И ученик, засунув свое недовольство и усталость «в задницу», добросовестно выполнил приказ.

— Это тебе не за столом пировать! Настанет время, когда придется клинком с утра до ночи махать, тут-то и потребуется весь навык и выносливость. Понял ли меня боярин?

— Понял, не тупее некоторых, — огрызнулся хозяин пограничья.

— Придется подправлять свои ошибки в твоем обучении.

— Это, какие же? — спросил, чуть не впав в прострацию от таких речей.

— Я тут пригляделся со стороны, и понял. Ты бьешься сейчас словно однорукий. Оно конечно не плохо, свой стиль проявился. Только грешно левую руку использовать меньше чем в полсилы. Не порядок это! С сего дня, буду наставлять тебя на работу со щитом в левой руке.

— Понял.

— А, защищаться теперь ты будешь против секиры или нурманского боевого топора.

Топор быстро отыскался. Причем, был он массивен и «бородат». Рукоять деревянная, по бокам обита железными пластинами.

— То, что нужно! Будем считать, что в руке у меня секира. Именно это оружие я бы выбрал для пешего боя. Это страшное оружие в умелых руках, и поверь, даны им пользоваться умеют. Главная ее сила — устрашение. Не смотри так беспечно на топор! Я же сказал, представь, что это секира. Воина с двуручной секирой для некоторых не так просто атаковать. Боязнь иногда охватывает от одного вида секиры даже лучших бойцов. Основная техника работы нею состоит в том, чтобы зацепить щит противника и ударить в образовавшуюся брешь. Однако, рукоять секиры короче, чем древко копья, поэтому такая атака может привести в зону атаки противника. Поворот лезвия после того как оно прошло край щита противника так-же работает неплохо. Кроме того, упереть верх секиры под умбон вражеского щита и резко толкнуть тоже может привести к забавным результатам. Становись, закройся щитом. Держись! Показываю пока медленно, после чего скорость нарастим!

Монзырев наблюдал за медленными действиями наставника, пытался запомнить каждую мелочь работы с топором. Толчки и зацепы за щит сверху, снизу, с обеих сторон, следовали один за другим. Темп учебы стал нарастать. Ко всему прочему, Улеб использовал толчки и удары ногами. Опять после занятий прибавятся синяки на шкуре! Щит трещал по «всем швам» от сильных ударов по нему.

Лежа на траве, отдыхая после занятий, варяг накачивал Толика теорией:

— Так или иначе, древковое оружие работает гораздо лучше при поддержке других вооружений, так что, если будут использовать копье или двуручную секиру, противники не будут удаляться от своего строя. Основной недостаток оружия — незащищенность, в особенности от метательного вооружения. Если в бою участвуют лучники, а это, несомненно, будет так, то наибольшие потери будут среди тех, кто вооружен копьями или двуручными секирами. Они спрячутся либо за щитников, либо окружат себя телами погибших и будут работать под их прикрытием. Тяжко тебе придется лишь на поединке с таким бойцом. А, между тем у тебя хромает «работа» со щитом.

— Ну, кое-что я все же могу.

— Ты должен усвоить, что взяв в руку щит, ты получил не деталь защитного снаряжения, нет! Ты получил второе оружие во вторую руку. И обращаться со щитом тоже надо как с оружием. Знать его достоинства и недостатки, использовать их. А, ты просто подставляешь его под удары противника. Это в настоящем бою смерти подобно, ибо ворог, в конце концов, сообразит, что за щитом находишься ты. Разобравшись с этим, он найдет сто приемов против, и убьет тебя.

— Но я же, тоже не бревно! Меч то у меня есть? Ты хорошо научил ним пользоваться.

— Со щитом у тебя получится биться гораздо мощней.

— Ну, да.

— Запоминай прописные истины, которые мы с тобой завтра же и закрепим в учебном бою. Любой щит имеет плоскость. Это как раз та часть щита, которую обычно видит ворог. Конечно, если он не видит твою спину. Так вот, плоскостью щита можно делать много полезных вещей. Во-первых, ей можно толкать противника. Но главное правило использование щита гласит — работа щитом в руку, а не в оружие! Как ты думаешь, при столкновении руки, даже одетой в латную перчатку, и щита — кому хуже? Особенно если сложить ту силу, с которой тебя рубит противник, с твоим встречным движением… Но и это не главное! Дело в том, что когда ты ждешь удара врага, а потом подставляешь меч под его клинок, у него куча способов тебя обмануть. А вот когда ты сам нападаешь на атакующую руку в момент замаха или в самом начале удара… Так и меч выбить можно, между прочим. Потом, еще кромкой щита можно бить. Для того, чтобы подобный удар был удачным, треба наносить его секущим движением в голову, лицо, шею, колено или локтевой сустав. Запомнил?

— Наставник, имея щит в руках и противников перед собой, я бы и сам дошел до всего сказанного тобой. Ты лишь подтолкнул меня к знаниям.

— Ну и то хорошо уже. Что ж, тогда твое обучение можно считать завершенным.

* * *

Как говаривал своим подчиненным подполковник Семибратов: «Учитесь работать с проверяющими своего уровня. И улыбайтесь, обязательно располагающе улыбайтесь. Никогда не делитесь с ними своими проблемами, у них и своих-то всегда в избытке. Ваши проблемы не станут проблемами проверяющего никогда, а выводы именно в вашем плане он непременно сделает. И не забывайте подливать побольше водки в рюмки. Сами делайте вид, что вы пьете вдвое больше них и ужасно, просто до мокрого нижнего белья рады приезду дорогих гостей. Учитесь, пока я с вами. И крепко запомните, при любой власти в государстве, коммунисты у власти или демократы, да хоть царь батюшка, приехавшие к вам с проверкой, от халявы не откажутся. Были у меня всякие — и пьющие, и язвенники, к каждому свой подход нужен. Кому рыбалка, кому пострелять охота, они там в Московских кабинетах оружие могут видеть только на картинках в специализированной литературе, да в фильмах про войну. Были и такие, которым приходилось показывать памятники старины — эстэты, мать их так! Как будто мне кроме этой мутотени, больше заняться нечем! Короче, втюхать можно все что угодно, главное не спугнуть клиента. Ну, а председатель комиссии, это уж на шее командира. Не ваш уровень».

Уроки Семибратова Андрюха помнил.

«Дай бог, старому здоровья!»

Поэтому, когда Монзырев занимался приемом князя с ближниками, Ищенко вместе с Сашкой нагрянул к младшим боярам, размещенным в избе постоялого двора. Сначала поварихи затопили печи на кухне, зашкварчало, закипело, забулькало в кастрюлях. Приманенные запахом яств, бояре заявились из своих комнат в обеденный зал. Затем появились Боривой с Судиславом, втаскивая кувшины с зеленым змием, слегка разбавленным малиновым и земляничным выжимом, а уж потом появились они в поле зрения присутствующих. Жестом радушного хозяина, Андрюха предложил выпить за здоровье светлого князя. Кто откажется? Нет смелых? Пра-авильно! За своего боярина — радушного хозяина, за землю русскую — шоб она стояла веки вечные. Все согласны? Пра-авильно! За дружбу и боевое братство, пусть сгинет враг — родится друг. Достойно сказано? Пра-виль-но! Да все мы тут собрались достойные и правильные люди, вот за нас, за реальных пацанов, предлагаю выпить!

— Да вы закусывайте, закусывайте, гости дорогие. Мы вас так ждали, это просто праздник какой-то, что боги направили вас к нам.

Сашка изголяясь, потащил дошедших до кондиции в баню:

— О, у нас баня для гостей отменная. Еще никто не жаловался, пойдемте не пожалеете, благодарить не надо. Потом в Чернигове вспоминать будете.

В бане уже нагнали легкий душистый пар. Гости не знали, что баня была выстроена явно не в традициях 10 века. В комнате отдыха приглашенных ждал уже накрытый стол и выпивка, много выпивки.

«Ну, как дети, ей богу, — подумал Сашка, потчуя гостей. — Ну, это ж надо, водку пивом запивать».

Короче, на следующий день требовалось принять деревенский повоз со склада, а приемщики никакущие. Сушняк душит от доброго пойла. Утром хлебнут водицы и опять лыка не вяжут. Ну, кто ж знал, что градус так крепок. Зато опохмелились и опять продолжение банкета.

В это время Монзырев вел задушевные беседы с князем и его ближними боярами. Тот был удивлен, что в некоторых вопросах политики государства, местный боярин разбирается ничуть не хуже его самого. Имеет понятие о Киевском княжестве, о политике, проводимой княгиней Ольгой, знает даже о визите византийского посла Калокира, не так давно, присланного в Киев императором Никифором Фокой. Людмила поднатаскала Толика по всей институтской программе, касающейся конца 10 века. Черниговский соверен был очень удивлен тем, что Монзырев знает о приготовлениях князя Святослава к летнему походу.

— В пору тебя боярин, в Чернигов к себе забирать, уж очень ты сведущ во всем. Мне такой советник не помешал бы. Я прав, Твердятич?

— Истинно так, государь, — старый царедворец подвыпив, смотрел на Монзырева благосклонно, хотя в уме просчитывал, чем грозит приход в княжеские ближники шустрого, молодого, до сей поры никому не известного кривича.

— Да, и вои твои хороши. В столице они не помешали бы мне.

— Вратислав Изяславович, ты прости меня, если что. Как говаривал мой наставник, каждый вождь должен исполнить свой урок! — Переиначил армейскую поговорку Монзырев, в оригинале звучавшую несколько по-иному: «Каждый баран должен носить свои яйца». — На этот отрезок времени, мой урок — оборона границ княжества. Вот выбью зубы орде печенежской, тогда с радостью к тебе прибуду. Да, и кажется мне, что мы с тобой уже этим летом со Святославом Игоревичем, может, в поход пойдем. Не откажешься принять под свою руку четыре сотни воев из пограничья?

— Эк ты, Гордей Вестимирович, события упреждаешь. Ну, да будь так! Коль что, гонца пришлю.

— Благодарю за доверие.

— А что это за слух дошел до меня, будто у тебя свара с погостным боярином Воистом приключилась?

— Так, светлый князь, слух он слух и есть. Все равно, как пересказ через десятые руки слуха о крупном выиграше, случившемся с одним иудеем. Так в нем тоже по городу слух понесся, мол, некий, иудей Рабинович выиграл в кости у местного князя сто гривен. Все ахали, завидовали счастливцу, восхищались. Вконце концов, рассказ о небывалой удаче хазарина, дошел до сведующего человека. Тот долго плевался, потом озвучил истину, какой она была на самом деле, сказал: «Ну, во-первых, не Рабинович, а Кац, во-вторых, не в кости, а наспор, в-третьих, не сто гривен, а куну серебра и не выиграл, а проиграл».

— А-ха-ха-ха! Что, правда, такое случилось? Что-то я никогда не слыхал таких имен. Ха-ха-ха!

— А, правда в том, государь, что твой боярин приезжал сватать одну из моих сестер, за сына молодшего.

— Во-о, люди как переиначить дело могут. Засватал?

— По весне оженим молодых. У нас в городке и жить будут, уже и договоренность есть с боярином.

— А что, у тебя вон еще сестра на выданье имеется, или я не прав?

— Прав, государь.

— Ну, так вот у Твердятича сын не женатый. Ты ж его видел, Ратмир это. Боярин уже четверых старших оженил, уже и внуков куча, мал-мала меньше. А давай окрутим? Или приданого нет?

— Да за приданым дело не станет. Только условие у меня одно, Дидами нашими, роду завещано.

— Ну?

— Жить молодым здесь, с нами. Оборонять границу. Не пускать ворога на земли твои.

Глаза Твердятича забегали. Предложенного князем, он никак не ожидал.

— Так ведь гридень он твой, княже. Как же из столицы в далекую даль, младшенького-то отправлять?

— Что, не хочешь, Твердятич? Или невестка не по нраву?

— Дак ведь, князюшка-батюшка, я ее почитай и не рассмотрел. А Ратмир, так и вовсе не встречал.

— Так вызвать его сюда. А вот желаю оженить и сватом буду сам, — от своего решения князь пришел в восторг. — А ну, Гордей Вестимирович, вели боярыне своей приодеть деву для показа жениху.

Обалдевшие от такого напора, Монзырев с боярином Ставром Твердятичем, хлопали глазами не зная, что делать.

— Чего застыли? Боярин Олесь, жениха сюда.

— Слушаюсь, светлый князь.

Монзырев тоже вышел из светлицы, проследовал к жене на второй этаж.

— Что там? — Задала вопрос, увидев озабоченного мужа Галина.

— Кажись, приплыли, Гала.

— Да, говори ты толком. Что случилось?

— Анну нашу князь замуж вознамерился выдать за сына боярина Ставра Твердятича. И отговорить, судя по всему, не получится, самодур еще тот.

— Ха-ха-ха, — на нервах вырвалось у Галки.

— Что, ты смеешься? Давай Аньку наряжай, желает смотрины устроить, и немедленно. Уже за женихом послали.

Галина метнулась в комнату, где жили девушки. Монзырев спустился к князю в светлицу.

Первым кого увидел Анатолий, спустившись по лестнице, был старый варяг:

— Ты не переживай, Николаич, — улыбаясь, произнес он. — Наша Анна не может не понравиться. Тут, главное, что б жених ей по сердцу пришелся.

— Вот, я за это и переживаю, Гунарович. Князю ведь поперек слова не скажи.

В светлицу терема вошел боярин Олесь, за ним следом, с кислым лицом плелся Ратмир. Судя по всему, боярин успел обрисовать перспективы новоявленному жениху. Увидав вошедших, князь взял быка за рога:

— Вот, что, Ратмир, несмотря на то, что поединок ты вчера проиграл, я решил проявить милость. Я сватаю за тебя сестру боярина Гордея Вестимировича и оставляю тебя здесь в пограничье, дабы учился ты мастерству наворопному, чтоб не проигрывать юнцам в потешных сварах. Чую, скоро война будет и мастерство это тебе, ох, как пригодится. Ну, что молчишь? Благодари своего князя.

На Ставра Твердятича было страшно смотреть. Старый царедворец, не раз выходивший сухим из воды, попал, как лис лапой в капкан и лапу эту, судя по всему, придется отгрызть. Князь неумолим.

Монзырев тоже был в легком нокауте, но вспомнил высказывание старшего товарища по службе в армии, Семибратова, поделившегося своими умственными измышлениями: «Толя, в армейской жизни, если ты не на войне, в случае, когда тебя дерет начальство по поводу и без оного, и не говорит, как долго это будет продолжаться и почему такое счастье обломилось именно тебе, не надо возмущаться. Это бесполезно. Прими, как должное, расслабься и постарайся получить хотя бы удовольствие мазохиста. Закон курятника, знаешь?».

Тогда на вопрос Монзырева: «А на войне, как?».

Семибратов хмыкнув, ответил: «А на войне, тебя дорогой, по пустякам драть не будут. Начальство, оно тоже жить хочет. А ты может после разговора с ним, залудишь стакан водки и решишь, что пара патронов в магазине у тебя явно лишние. Вот так, мой юный друг».

Вот Монзырев и расслабился, налив себе в глиняную кружку хмельного меда, выпил — вроде бы похорошело.

По лестнице вниз сошла боярыня Галина Олексовна, поклонилась князю:

— Светлый князь, позволь представить тебе на смотрины и одобрение, сестру нашу Анну, не суди строго нас деревенских.

— Ай, матушка — боярыня, не льсти мне, по хорошему завидую мужу твоему. Иметь такую водимую — счастье. И умна и лепа. Ну, веди невесту.

— Анна! — Позвала боярыня.

Анна в сопровождении Людмилы сошла по лестнице в светелку. Лебедушкой вплыла в залу, чуть придерживая голубого цвета шерстяную юбку, длинною по щиколотку, из-под которой слегка виднелись туфли на высоком каблуке, поминок из прошлой жизни. Отороченный мехом бобра жакет на пуговицах, слегка светлее цветом от юбки, расшитый сельскими мастерицами и приталенный, подчеркивал стройность фигуры. На лице минимум косметики подчеркнувшей красоту юной боярышни. Анюта в свои двадцать лет, выглядела девочкой. Волосы спрятаны под маленькой, расшитой золотом шапочкой — бояркой, того же цвета что и юбка. Поступь легкая, непринужденная. Красивая шея, гордо несет головку. Земной поклон князю. В притихшем зале, легкий звон украшений. Невеста явно не из бедных. Разгладилось лицо у Твердятича: «Не прогадал. Однако, слишком худосочна. Понравится ли Ратмиру? Ничего, откормим».

Взгляд на сына. Улыбка на лице.

Ратмир стоял, завороженно глядя на девушку. Такую царственную красоту он просто не предполагал увидеть в этой глуши. Он — непротив! Он — счастлив! Поймав на себе скользнувший взор суженной, не успел ответить ей взглядом.

«Боги, какая красота!».

Князь подошел к Анне, заглянул в глаза.

«Ах, хороша, повезло молодому», — отметил про себя.

— Ну, что Твердятич, по нраву ль тебе невестка? Много ли приданого запрашивать?

— По нраву ли, вон у жениха спрашивай, а я приму любую.

— А что его спрашивать, вон, смотри слюни пускает, — князь от удовольствия созерцать происходящее, потер руки. Обратился к Монзыреву: — Ну, насчет приданого, уговоримся, а мало будет, я добавлю. Чай, не обеднею. Сват я или не сват. Ну, Ратмир, али не люба?

— Люба, светлый князь. Ай, люба. Благодарю тебя.

— Отож. Зови, Вестимирыч, волхва. Чего тянуть. Да праздновать будем. Через два дня в дорогу нам.

— Как прикажешь, государь.

Два дня гуляло все селище, княжья дружина и жители близлежащих деревень, приехавшие по экстренному приглашению своего боярина. Вестимир провел обряд бракосочетания. Вместе с молодыми, принес богам дары в священной дубраве. Веселое настроение витало над городищем. После первой брачной ночи, молодые вышли к праздничному столу невыспавшимися, со смущенными, но счастливыми улыбками. Опять гуляли. Ходили за крепостные стены воевать снежный городок. Мужчины атаковали столбы, врытые спешно в мерзлую землю, с вывешенными на них шапками, красными черевами и расшитыми кафтанами. Столбы обильно смазаны воском, скользкие, попробуй, влезь на них, но народ подвыпивший, безбашенный, вольный, умудрялся срывать призы. «Боярин выдает замуж сестру. Хозяин проставляется, а сватом у него сам светлый князь. Эх, гуляй народ! Праздник, родовичи!»

Сашка с Андрюхой лично наливали всем встречным и поперечным. При этом Сашок выкрикивал непонятное никому, но забористое: «Гуляй, рванина! Халява плиз». Вечером Андрюха принес от плотников самопальную гитару, выстраданную в мастерской, со струнами из прошлой жизни, завалявшимися в одной из сумок. Застолье было в самом разгаре. Князь, сидевший рядом с молодыми, сначала не обратил вниманиея на самозваного барда. В зале стоял шум разговоров, но при первых аккордах народ притих. «Что спеть аборигенам?», — задал вопрос сам себе Андрюха. Требовалась веселая песня, все-таки свадьба. Но, чтоб была понятная всем. Еще раз перебрал струны, звук на инструменте существенно отличался от стандарта, но играть было вполне можно. Зал притих окончательно. Запел:

В заповедных и дремучих

Страшных Муромских лесах

Всяка нечисть бродит тучей…

После исполнения песни народ визжал от восторга:

— Сотник, спой еще! Еще давай!

Андрюха запел:

Как на буйный Терек, на высокий берег

Выгнали бояре сорок тысяч лошадей.

И покрылся Терек, и покрылся берег.

Сотнями порубанных, пострелянных людей.

Любо, братцы, любо

Любо, братцы, жить,

С нашим светлым князем

Не приходится тужить.

Песню, он как мог, подогнал к действительным реалиям. И за столом народ, под конец песни, уже вовсю горланил о князе, под широкой десницей которого, не приходится тужить. Между делом, опрокинул грамм сто пятьдесят водки и уже на пару с Сашкой выплеснули в народ песни казачьей тематики Розенбаума, причем заведенная толпа подпевала, как могла, но с большой охотой.

Князя, его дружину и обоз провожали всем селищем, выйдя на берег реки. Настроение было приподнятое у всех. Свою лепту в него внесла даже погода. Погожее, солнечное утро, легкий морозец и отсутствие ветра, вызывали положительные эмоции даже у лошадей.

— Ну, удачи тебе, боярин. Верю, справишься по лету с печенегами.

— Счастливой дороги, светлый князь. Шли гонца, если потребен буду.

Твердятич, обняв сына и ласково поцеловав невестку, подошел к Монзыреву:

— Не поминай лихом, сват. Жду в гости у себя в Чернигове, помни, что есть у тебя в том городе родня.

— Обязательно буду, сват, обязательно.

— И тебе, добра и счастья, свашенька. Был бы помоложе, ей-ей, отбил бы у свата, уж очень ты пригожа у нас.

— Спасибо на добром слове, боярин. Легкой дороги. Мои наилучшие пожелания свахе.

Проводив обоз, вернулись в детинец. Жизнь требовала отлаженного, размеренного быта.

— 11 -

Еще в школе, Монзырев отчетливо помнил это, учитель истории вдалбливал своим ученикам информацию о нелегкой жизни славян в средних веках. Мол, работали люди не покладая рук, от зари до зари, и света божьего не видели. А, еще эксплуататоры, князья да бояре, кровушку пили, а далее, как по фильму «Чапаев» — «Что делать? Красные придут, грабють, белые придут, грабють! Куда бедному крестьянину податься?».

Действительность же оказалась совсем не такой. Да, правда, работы хватало всем, но жизнь на территории языческой Руси, помимо работы, составляла череду праздников, прославляющих богов вышних и своих родовых. Уже сейчас, представители Византийской церкви тихо вползали на Русь, образовывая общины, поклонявшиеся единому богу, призывали отринуть богов, коим сотни лет поклонялись щуры. Приучая людей к тому, что вся жизнь на земле дадена человеку для того, чтобы страдать и молиться о душе, а счастье испытать лишь попав в Рай Небесный. Уже строились церкви в стольных градах. Толерантность к чужой вере играла с русичами злую шутку. Исконные же праздники, предками отмеченные — прославление череды богов, обряды, совсем нескучные, принесение треб и подношений своим духовным защитникам, затем братчина и всенародные гулянья, где и мужчины и женщины селений и городов, могли, не стесняясь никого, выйти, людей посмотреть и себя показать, вносили в жизнь попавших в этот век, струю свободы и покоя. На праздники съезжалась родня близкая и дальняя, чтоб веселее в домах было, чтоб праздник не обошел никого, здесь на своей земле, пока Царство Небесное ожидает где-то там, за кромкой.

Вот и сейчас, на исходе зимы, в месяце лютне, жители пограничного городца, основанного Монзыревым и попавшими с ним в сей век его друзьями, готовились отметить Велесов день. По преданиям славян считается, что в этот день Велес «сшибает рог зиме», а происходит это в полнолуние, зима пошла на убыль. Еще будут морозы и метели, но в эту ночь — наступает перелом, так как великое Коловращение не прекращается от века к веку.

— Сашок, поезжай, проветрись к погостному боярину Воисту. Скажи, сват приглашает отметить праздник Велесов. Пусть приезжает со всей семьей, будем рады увидеться.

— А еще кого звать будешь, Николаич? — Спросил Сашка.

— Ты что, кого-то конкретного предложить хочешь?

— Тут Андрюха рассказывал, ты с местным лешаком скорешился. Говорит, одиозная личность. Почему бы не пригласить?

— Павлина говорила, он как медведь, на зиму в спячку ложится.

— Ну и че, разбудить долго, что ли?

— Так ведь нежить, Саня.

— А нас что, это когда-нибудь останавливало? Главное, чтоб мужик хороший был.

— Ну, давай. Там Галка возок за бабкой и Ленкой посылает. Надо Павлине Брячеславовне про лешего наказ дать. Где мы его по лесам искать будем? А она каким-то Макаром с ним связь поддерживает.

— Во-о! — Сашкин указательный палец поднялся вверх. — А еще кого?

— Направлю нарочных с приглашениями ко всем старшинам селищ и деревень наших. Пусть приезжают, хоть народ расслабится слегка. Саня, нам с ними печенегов воевать предстоит. Приедут, осмотрятся.

— Дело! Селить-то где будем?

— Боярина в тереме с семейством поселим. Остальных…. Вон, постоялый двор пустует. Туда. Да и родичей у многих в нашем селище хватает. Разместятся.

В светлицу спустилась по всходу Галина, уже округлившаяся слегка, но все такая же привлекательная и деятельная, как всегда. Подойдя к сидевшим за столом, чмокнула Монзырева в макушку.

— О чем секретничаете? — Спросила улыбаясь. С тех пор, как Галка понесла дитя под сердцем, улыбка редко покидала ее лицо.

Не сговариваясь, Сашка с Монзыревым, одновременно приложились к кружкам с хмельным медом.

— Да вот решаем, кого на Велесов день пригласить.

— Ну и?

— Список составлен. За бабкой посылаешь?

— Да.

— Вот и оповести ее, пусть лешака пригласит. По Санькиной просьбе, увидеть хочет.

— С ума спятил!?

— А кому, какое дело? Я тоже «за».

— Ну, как знаешь. Оповещу.

— Вестимира что-то не вижу давно.

— К празднику готовятся наш замполит, со Славкой и бабами. Это для него одно из главных мероприятий в году, оказывается, — ответила Галка. — Ты сам-то не забыл, площадку для гуляния народного приготовить? Не в крепостных же стенах народу толкаться.

— Андрей, с Боривоем и бригадой плотников уже который день трудятся. Так что все на мази.

— Ну и хорошо.

— Все-то, где? Терем пустой стоит.

— У всех дела. Даже молодожены наши, Анька с Ратмиром, и то слиняли куда-то.

— Эх, молодость!

Галина в шутку, отпустила Монзыреву подзатыльник.

— Молчал бы уж, старость.

— Вот смотри, Сашка, женишься, тебя жена вот так же лупцевать будет.

— Судя по твоему довольному фэйсу, командир, так тебе это даже нравится.

— Ладно, допивай и в путь. Время уходит.

— Уже допил. Ну, покедова, почапал я.

Оставшись вдвоем в опустевшем тереме, Галина умостилась у мужа на коленях, всем телом прижалась к нему, обняла.

— Все спросить хотела, да как-то недосуг было. Почему у тебя с твоей бывшей женой жизнь не сложилась?

Толик напрягся, засопел, в голове потянулась череда мыслей и воспоминаний.

«Что сказать? Почему? Ведь не расскажешь ей, что изначально сделал ошибку. Да и она, бывшая, ее тоже совершила. Не разобрались по молодости друг в друге, у каждого по отношению к другому, были свои задумки, свои планы. Это иногда случается! Вот и наступило разочярование. Он ведь не мог предположить, что в голове красивой молодой женщины, на первом плане стоят деньги, на втором — положение в обществе, и только на третьем маячила семья. Когда выходила замуж за лейтенанта, Советский Союз доживал последние дни, но положение офицерской жены еще держалось прочно, а зарплата у мужа высокой. Рухнувшая в одночасье страна, поставила людей на колени, заставила многих лишиться чести и совести. Не обошла эта доля и офицерский корпус, кто-то сломался и спился, иные наступив себе на горло, ушли в бизнес, принялись торговать всем, чем можно, не исключяя государственных секретов, некоторые, словно рыбы выброшеные на берег, наглотались свободы и прижылись в бандитских сообществах. Причин попасть туда, хватало. Еще одна категория офицеров — сынки генералов и им подобных, всегда считавшихся в Вооружонных Силах страны понятием — «пена». В сложившихся обстоятельствах, эта пена оказалась на поверхности. Они не стали бандитами, не превратились в челноков, не испытывали ломки наркомана, покидая армию. За них все сделали родители и деньги родителей. Они стали королями жизни, своеобразными «рантье».

Те, кто остался в погонах, тащили на себе груз службы и войны, не веря правителям и воротилам от политики. Нищие, преданые всеми, оболганые средствами массовой информации, выставившими их в глазах народа глупцами и неудачниками, они готовы были подрабатывать на стороне, чтоб прокормить свои семьи, но не сняли погоны, были готовы, наплевав на интересы государства, в любой момент стать на защиту своей Родины. Понимали, что государство и Россия, это не одно и то же.

Вот и бывшая супруга решила, что их жизненные позиции расходятся, нет больше общих интересов. Пусть служит, дурачок, раз его не интересуют деньги. Пусть служит, но без нее. Молодость и красота, товар скоропортящийся. Пока есть возможность, его надо подороже продать. Так и расстались, дальше пошли каждый своей дорогой.

Ну и что тут скажешь Галке?»

— Просто не сошлись характерами. Так иногда бывает.

* * *

К полнолунию в крепости собралась вся округа. Званые на встречу празднеств людины из окрестных деревень, приняли приглашение своего боярина. Собрались не только старшины, но и к жителям крепости понаезжали родственники, кумовья, сваты. У Монзырева в тереме гостевал боярин Воист с чадами и домочадцами, а Сашка с Андрюхой, по приезду бабки Павлы с Ленкой, увели с собой прямо от возка крепкого корноухого мужика в полушубке, причем по пути их следования, до Монзырева долетели сказанные Сашкой мужику слова.

— Идем Леша с нами, мы с Андрюхой тебя в нашей комнате поселим. А сейчас за знакомство по маленькой пропустим.

Увели так споро, что Монзырев успел с лешаком только поручкаться, не перемолвившись и парой слов.

«Не споили бы, паразиты!», — подумал он.

Настроение у всех было приподнятое, праздничное.

Встретившись с озабоченным Вестимиром, бежавшим по каким-то своим волховским делам, Толик тормознул его.

— Ты долго мимо терема мотаться будешь? Уж мог бы и заглянуть.

— После, все после, Николаич!

— Ты знаешь, ощущение новогоднего праздника в душе. Кажется, вот сейчяс дед мороз с мешком подарков из-за угла выйдет.

— А что ты хочешь, каждый русич знает, что только Велес, дед наш остается с людьми в это тяжелое время, не дает духам беспутным озорничать и вредить. А за это злится на него Морена, да за его невнимание напускает на людей лихорадки разные, а на скотину — коровью смерть. Вся природа в ледяном сне, только Велес Корович ходит по городам и весям, не давая загрустить людям. Поэтому и ощущения праздничные.

— Так ты зайдешь? Обед у нас праздничный.

— Только завтра. Ночь сегодня мне нелегкая предстоит. Велесу требы отдавать, да обрядовые кощуны петь, славить его, чтобы род не забывал в трудные времена.

— Ну, бог в помощь!

— А ты-то, куда направляешь стопы свои?

— На постоялый двор. В тереме всех гостей за праздничным столом не разместишь. Вот, и велел там накрывать. А вечером, Галинка моя сказала, всем по домам надлежит находиться.

— Это правильно. Обряд, он строгий канон имеет. Все, побегу, а то от тебя не оторвешься.

За богатыми столами, на которых отсутствовало в этот день только мясо коров, собравшаяся старшина городца да уважаемые приглашенные гости, собрались отметить праздник. Время незаметно пробежало к вечерним сумеркам. В тостах между едой, люди славили Велеса, благодарили хозяев за угощение, веселились.

Услышав громкий стук, в большой горнице «гостиничного комплекса», наступила тишина. Ждали этого стука. Через порог переступила знакомая Монзыреву женщина, звонким голосом напевно произнесла:

— Гой, Велес, свет во тьме пламенеющий!

Гой, Велес, коло ся здраву сеющий!

Гой, Велес, возвелик боже врат!

Гой, Велес, сторожащий у крад!

Гой, Велес, как скала нерушим!

Гой, Велес, повсегда прославим!

Гой, во поле! Гой, во дворе!

Гой, во лесе! Гой, Велесе!

Гой, во яви! Гой, во нави!

Прави днесе! Гой, Велесе!

И присутствующие, заправившись перед появлением повещалки стоялым медом, а это была именно она, заревели в ответ:

— Го-ой! Веле-се! Слава!

Секундной разрядкой воспользовалась ведунья:

— Вам, мужи честные, надлежит в дома свои уходить и там быти. За порог не выходить, скотину и живность со дворов не выпускать. А буди выйдет кто, али даже собаку со двора выпустит — не обессудьте потом. Забьют женки палками в усмерть.

Повесталка перехватила инициативу в свои руки:

— Вам, бабоньки, надлежит сбиратися у северных ворот. Велес с зимы рога сшиб, проведя нас через мразы, хлады, глады и метели. Наступает перелом зимы на весну. Для сохранения домашнего очага, зачин свершим да обряд опахивания межеводной борозды сотворим.

* * *

— Эх, давай еще по одной накатим, — Сашка почесал бритый затылок. — Леха, посмотри, там еще в одном из кувшинов самогон остаться должен.

— Да нету, Саня, я ж смотрел, — осоловелый лешак, наверное, первый раз за свое существование на этом свете был так накачан зеленым вином, что еле ворочал языком. Но душа офицеров требовала продолжения банкета, а в тереме запасов сего продукта больше не наблюдалось. Сам собой напрашивался исконно русский вопрос, озвученный в свое время Чернышевским: «Что делать?».

— Ну что за б…ство такое? Андрюха, где у нас Анька запасы спиртного хранит?

Андрюха, стеклянным взглядом глянул на Сашку и лешего:

— Где, где, в Караганде! Ха-ха!

— Так, Сатурну больше не наливать.

Услыхав в предложении ключевое слово: — «Не наливать», работа мозга в Андрюхином черепе усилилась в десятикратном порядке.

— Стой, стой. Да знаю я. Шуток они не понимают, видите ли. Винокурню где поставили, а?

— Ну?

— Возле реки. От южных ворот полкилометра даже не будет. Вот! Там же и сарайчик, складом его обозвали. Вот там запечатанные кувшины и хранят. Только Николаич добро на изъятие не даст.

— Николаич спит давно. А Галка на шабаше вместе с бабами, крепость от коровьей Смерти опахивают. Пошли, возьмем.

— По ушам получим от командира.

— Ты выпить хочешь?

— Спрашиваешь!

— Ну, так пошли. Леха, — Сашка толкнул локоть приснувшего лешего. — Пить будешь, Лех?

— Угу.

— Все, значит идем.

— По ушам получим, — выдали остатки просветленных Андрюхиных мозгов информацию к размышлению.

Но размышлять в споеной тройке, было явно некому.

— Это завтра, а может и не узнает никто. Хватай Леху под другую руку, видишь, человек до источника сам уже и добраться не может. Надо помочь страждущему.

Надев теплую одежду и напялив на лешака его полушубок и шапку, троица неровной, шатающейся походкой вышла из терема в звездную ночь.

Леший пришел в себя, уперся, с места не сдвинешь.

— Ты чего? — Задал вопрос Сашка.

— Сегодня что за день?

— Ночь уже на дворе, не видишь что ли?

— Не-е-е! Ночь-то какого дня?

— Блин, во чудак человек. Сегодня ночь морозного дня — глубокомысленно изрек Андрюха. — Пошли, чего стоим? Протрезвеем скоро на таком «кальте».

— Велесов праздник. Выходить никак нельзя.

— Леха, хорош херней страдать. Ты только представь, там выпивка. А Андрюха вон и закусь захватил. Андрюха, покажи ему.

— Во-о! — Андрей, на вытянутой руке выставил полть копченого свинного окорока, держа его за копыто, в двух местах на нем были видны срезы. Глянув на свиное копыто, лешак помотал головой из стороны в сторону.

— Не можно. Попадем на глаза бабам, палками забьют и меня и вас.

— Да ну?

— Точно.

— И за каким это хреном они нас бить будут?

— Дак, коровью смерть они гонят от селища сегодня.

— Ну, а мы здесь причем? — Наморщил мозг пьяный Андрюха.

— А…, - леший вырубился, слегка подхрапывая.

— Заговаривается мужик. Но спецназ ГРУ своих не бросает. Потащили. Потом разбудим, поймет человек свое счастье.

— Давай.

Полная луна освещала опустевшие улицы городка. Во дворах не было слышно даже собачьего лая. Под ногами поскрипывал снежок. Если бы кто-то, любопытства ради, выглянул за ворота, очень бы удивился, увидав как двое здоровенных лбов, шагая походкой пьяного пеликана, тащат третьего, даже сквозь сон пытающегося упираться. Передохнули, остановившись у открытых настежь крепостных ворот. Из надвратной башни выглянул караульный крепостного наряда, приглядевшись, узнал начальство.

— Сотники, вы бы поосторожней. Не ровен час, на баб наших нарветесь, кои межеводную черту запахивают, тогда вас сам Велес не спасет. Дома сидеть потребно.

— Слышь, военный? Неси службу бодро, ничем не отвлекаясь, не выпускай из рук оружие, ну и так далее по тексту, — выдал в ответ Сашка. — Русский офицер, трезвым, никогда в грязь мордой не падал. Ты нас не видел. Понял?

— Дак, чего ж не понять-то. Понял.

— Гыть! — Ухватили поудобней сомлевшего лешака собутыльники. Переступив черту ворот, Андрей загорланил, а Сашка подхватил песню:

— Черный ворон, что ж ты вьешься,

Над мое-ею головой.

Ты добы-ычу-у не полу-учишь,

Черный во-орон, я не твой…

А в это же самое время, со стороны восточной стены, к южным воротам, шла толпа женщин, впереди которых, совершенно голая повещалка тащила соху, опахивая крепость пресловутой межеводной чертой. Тетки все как одна, по традиции, тоже были навеселе, употребив до и во-время обрядового действа. За повещалкой шли, имея при себе помела бабы, кто-то с дубиной, кто с серпом. Шли в одних рубахах на голое тело с распущенными волосами, производя при перемещении невероятную какофонию шумов, для устрашения виртуального чудища, и тоже горланя песни:

— Смерть, ты коровья смерть!

Выходи из нашего села, из закутья, из двора.

В нашем дворе ходит Велес святой

Со копьем, со свечой, со горящей золой…

Все было бы ничего, если б наши алконавты вовремя заметили бы баб, но так уж случилось, что обе компании увидели друг друга практически одновременно, несмотря на шум и песни, находясь на удалении друг от друга, в двух десятках метров. Это при полной-то луне!

— Е-мое! Андрюха, гля ведьмы! — Указал Сашка пальцем на совершающих хадж женщин.

В ответ, завопила повещалка:

— А-а-а! Коровья смерть!

— Ты кого обозвала, корова безрогая? — Обиделся Сашка.

— Бей их, бабоньки! — Заверещали из толпы.

— Саня, делаем ноги!

— Ага. Проснись, Леха, — Сашка, пинком разбудил лешего. — Бежим, если жить хочешь.

Хочу задать нескромный вопрос. Вы когда-нибудь бегали дистанцию в три километра с рекордом олимпийского чемпиона, да еще в нетрезвом виде? Можете не отвечать. И так, знаю, что нет! А это потому, что за вами никогда не гналась толпа разъяренных пьяных женщин с дубьем и серпами. Если бы гналась, я вам отвечаю, результаты у вас были бы весьма внушительные. Вот и наша троица, умело отрезанная от ворот озверевшими верующими, не раз получивши дубиной по хребтине, все же оторвалась от женского кворума. Совершенно протрезвев, затерялась в сугробах леса.

— Ну, я же предупреждал! — Отдышавшись, выдавил леший, шапку он где-то посеял при беге.

— Хреново предупреждал. Надо было качественно объяснить, чем пахнет. Ну размялись, теперь и домой пробираться можно.

— А выпивка как же?

— Все, Леха, выпивка завтра. Все равно Андрюха закусь выбросил, когда линяли, чтоб бежать было легче. А мы не алкаши, чтоб без закуси водку жрать.

— А если не проскочим? Ведь забьют как мамонта.

— Не дрейфь, Андрюха. Разведку, так запросто, за хобот не возьмешь.

— Ну, вы и отморозки, как ты, Саня, говорить любишь. Что б я еще с вами, ночью за зеленым вином пошел, да не в жизнь! — Пожаловался леший.

Им повезло. Ночное приключение закончилось в теремной комнате. Троица друзей, в три глотки храпела, угревшись на лавках, источая убойный запах водочного перегара.

Морозное утро встречало ярким солнцем и безветренной погодой. Рядом со священной дубравой на площадке для празднеств, народу собралось много, яблоку негде упасть. Монзырев окинул собравшихся взглядом.

«А народу-то с детворой не меньше трех тысяч присутствует, а то и поболее будет, — отметил про себя. — Где же волхв?».

На тропинке из дубравы показался Вестимир, одетый в овчинный кожух, волосы на голове перехвачены полотняной тесьмой, держал в руке зажженный факел. За ним следовал Осташ, в прошлом атаман разбойников, бубном отбивая такт ходьбы. Рядом Славка, приложив к губам свирель, наигрывал под бубен незатейливый напев. Троицу сопровождали еще восемь человек, в такт, довольно громко, напевно выкрикивая:

— Веле — Веле — Велесе го-о-ой!

Веле — Веле — Велесе го-о-ой!

Велесе есе го-о-ой!

Велесе есе го-о-ой!

Подойдя к Монзыреву, находившемуся в центре образованного людьми огромного круга вместе с боярином Воистом, Галиной и Мишкой, стоявшими за ними, Вестимир поклонился поясно на четыре стороны света, для людей, для богов. Поклонился боярам и получив ответный поклон, пошел посолонь вдоль приготовленного под кострище места, березовые и дубовые чурки в котором были сложены колодцем. Обойдя кострище, остановился. Все это время Осташ со Славкой сопровождали его. Отдав факел одному из служек, Вестимир снова пошел по кругу, подняв руки с открытыми ладонями к небу, громко произнес слова сакраментального обращения:

— Молихом, Велеса, отце наше,

Да потягне в неби комонощь вещати

Золоти колове вертище…

Тишина в округе стояла мертвая, все внемлили словам волхва, а тот, набирая силу в голосе, вещал:

— Велесе зимний, во шкуре сивой,

Со турьими рогами, с белой бородой,

Храни во поле, храни во боре, отведи горе,

А, да жди доли, во Ночи Года — оберег Роду!

Гой, Вещий Сиве! Пастырь зиме!

Велесу — слава! Гой!

Словно ледоход, прорвавший плотину, над площадью в синее небо, прямо к солнцу, устремился единый выкрик собравшихся:

— Слава! Гой! Слава! Гой! Слава! Гой!

Галина пошла по кругу людскому, беря горстью у шедшего рядом с ней Славки из короба зерно, бросала в стоящих стеной людей:

— Здравы будьте, люди добрые, от века до века, — приговаривала она, стараясь улыбнуться каждому.

— Тебе, боярыня, здоровья, мы любим тебя. Пусть Велес не обойдет близких твоих вниманием своим, — слышались пожелания в ответ.

Снова зазвучал ритм бубна, Вестимир подошел к Монзыреву, протянул факел.

— Николаич, не забыл, что сказать потребно?

— Обижаешь.

С факелом в руках, Монзырев подошел к громаде кострища, повернувшись к народу, провозгласил:

— От огня Сварожича зажжем свой костер. Пусть во век горит, нам тепло дарит!

Пошел по кругу, поджигая дерево с четырех сторон света, когда пламя слегка набрало силу, бросил внутрь огненного колодца факел. Огонь набрал полную силу, теперь уже Вестимир вновь завладел вниманием родовичей:

— Се кощно время, зима трескучая, солнце скрыто до весны хмарью — тучами,

Ходят-бродят по земле блазни — мороки,

Сторожат шальные духи, уснувший бор…

Как Монзырев уже знал, сейчас происходило речение волхвом, так называемых обрядовых кощун, после которых, официальная часть праздника наконец-то заканчивалась. Уставший за прошедшие дни и бессонную ночь Вестимир может передохнуть, а он боярин родовой, заступит на его место, в чем-то исполняя роль «свадебного генерала».

— Замки скорей отопри, ворота свои распахни,

Пошире их растворяй, да гостюшку поджидай.

Сивый бог грядет, медведя ведет. Гой!

Над полем, вновь раздалось уже веселое:

— Гой! Го-о-ой!

Послышались звуки свирелей, дудок и бубнов. Начинались гуляния, и начинались они с Велесовой или по-другому медвежьей борьбы.

Волхв отступил назад, украдкой вытерев выступивший даже на морозе пот, сказывалось напряжение предыдущих дней, да и сам возраст, наверное брал свое. Вперед выступил Монзырев:

— Родовичи, гости приглашенные. Предлагаю выставить поединщиков Велесовых, медведей родовых, пусть померяются силушкой, и в бойцовой потехе определится Велесов избранник на этот год.

Поднялся смех и гомон, люд распался на группы и группировки. У многих поединщики были определены заранее, но некоторые выставлялись прямо сейчас.

Борьба, посвященная Велесу, это не Перуновы игрища. Участвуют исключительно силачи, пусть и не обладающие быстротой реакции. В круг перед чуром Велеса вышли десятка два крепких, будто сбитых из витых мышц русичей, как сказали бы в двадцать первом веке — мордоворотов, раздетых по пояс. Разбившись по парам, охватили друг друга руками и, кряхтя, упираясь изо всех сил, старались завалить противников в снег.

Народ неистовствовал, веселье и азарт били через край, даже проигравшие соревнование борцы не слишком расстраивались. В конце концов, обозначился победитель, на голом торсе которого просматривались красные полосы, отметины, оставленные противниками.

— Чей такой будешь? — Спросил Монзырев великана.

— Боярина Воиста дружинник, — без улыбки, степенно ответил борец. — Звусь Глуздом.

Оглянувшись на довольно ухмылявшегося позади свата, Монзырев подмигнул ему:

— Твой?

— Мой! — В ответе Воиста прозвучали нотки гордости за выставленного воина.

— Молодец! — Повысив голос Монзырев, во всеуслышание объявил. — В сем годе Велес выбрал победителем Глузда, человека боярина Воиста. Боярыня Всемила, — обратился к свахе. — Поднеси своими ручками угощение победителю. Пусть помнит, из чьих рук его принял.

Сваха приосанившись, присоединившись к мужу и сватам, с царским достоинством передала победителю поданный Мишкой литра на три емкостью корец с хмельным медом. Тот, с поклоном приняв его, тут же приложившись, выпил весь до дна, перевернув опустевший корец к низу, показал, что не оставил ни капли. Крякнул от удовольствия и наконец-то улыбнулся. Толпа возбужденно заревела от восторга. Действия Глузда были восприняты всеми с духовным подъемом.

— Ну, и от меня прими подарок. Пусть запомнится сей приезд к нам в гости. — Не оглядываясь, боярин кривичей поднял руку, взмахнул ею.

Вышедшие перед чесным народом Туробой, с подмастерьем Никитой, птенцом Монзыревского гнезда, вынесли полотняный сверток. Распеленав его, Туробой молча протянул Монзыреву. В руки воина лег пожалованный боярином великолепной работы меч в отделанных кожей ножнах.

— Владей, воин, защищай им землю родную, врагов у нее хватает.

Не рассчитывавший на подобный подарок Глузд, застыл столбом, стоя с мечом в руках. Такой подарок, сам по себе стоил немалых денег, а наградным, он прибавил в цене еще больше. По поверьям, такой меч приносит удачу его владельцу. Скупая слеза благодарности поползла по щеке.

— От всего сердца благодарствую, боярин.

— Эге, это еще не все. Эй! — Крикнул громко, перекрывая голосом шум созданый возбужденной толпой. — Все кто участвовал в состязаниях, подойдите ко мне.

Собравшиеся в ожидании Велесовы бойцы, вопросительно глядели на Монзырева, глядела на него и набежавшая отовсюду толпа, вопрос: «Что там еще придумал неугомонный боярин?» — повис в воздухе.

— Боря, ты готов? — Повернувшись, спросил Анатолий Боривоя, нарисовавшегося на заднем плане.

— Нести, боярин?

— Давай!

Несшие службу в этот праздничный день воины дежурного подразделения, вынесли к изумленным «спортсменам» и вложили каждому в руки, включая и победителя, комплект праздничной одежды с полушубком и шапкой на меху, поверх каждого свертка красовался боевой нож в ножнах.

— Слава нашему боярину! — Взревела толпа. И еще громче над полем прорезались слова. — Слава! Слава!

Когда все малость успокоились, Толик с улыбкой произнес:

— Это, чтоб вы в мороз не замерзли, стоя здесь раздетыми, и не забывали Велесов праздник случившийся в сей год.

Потом были другие развлечения, гуляния, песни и даже хоровод по снегу. Этим днем Монзырев еще не раз одаривал участников программы.

Уже придя домой, боярин Воист высказал Толику:

— Сват, ну ты прямо князь поместный. Такие подарки даришь, это же целое состояние раздарил.

— Это нормально, боярин Воист. От меня не убудет, а людям в радость. Да и каждый знать будет, кто на земле этой хозяин. К кому бежать с бедой, если придет таковая, и с кем поделиться радостью. Кстати, невестка твоя будущая, вам со свахой тоже подарки приготовила. Ну и жениху — соответственно, сам передашь.

— Ну да, кто ж знал, что приедем к тебе. А тут Мстислав из Чернигова вернется, и мы на порог ступим.

— Батя Мстишу в Чернигов с обозом к князю уже три седмицы назад как послал, — сообщила дочь боярина, Листвяна.

— Да уж знаю, — улыбнулся великовозрастному, избалованому родителями ребенку, Монзырев.

Ищенко, глазами указал стоявшему неподалеку Горбылю на своенравную, влюбленную в себя боярышню. Подошел вплотную к нему, зашептал в ухо:

— Сань, никого не напоминает?

— А, фиг его знает. Девка, как девка.

— Да вылитая дочка Василенкова. Ты присмотрись. Вот сейчас возьмет и скажет. «Ах, я вся такая, разэтакая. Скоро, закончу институт, открою свою фирму и буду деньги лопатой грести, от ухажоров нею же отбиваясь!»

— Ха-ха-ха! Ну, ты напредставлял. Ха-ха, ой немогу!

Помаленьку в тереме стали собираться домочадцы, подходили после сутолоки праздничного дня. Пришли Вестимир со Славкой, бабка Павла с Ленкой. Всей маленькой общиной расселись за столом в горнице. Девчонки быстро подсуетившись, выставили яства на праздничный стол. Последними, прибыла троица, Сашка с Андрюхой и лешим. Все трое навеселе, но в пределах нормы.

— Ох, нравится, боярин, мне у тебя гостить. Давно так не отрывался, как Саня говорит, — заявил леший прямо с порога, показывая в улыбке свои белые зубы, с ярко выраженными клыками во рту.

— Я рад, — привстал Монзырев, рукой показывая на свободные места. — Присаживайтесь.

Леший заметил, как Воист с опаской глянул на него.

— Да ты не боись меня, боярин. Родня моих друзей в лесах может гулять без опаски. Даже поможем, ежели что.

— Николаич, представляешь, Леха сегодня пытался со столба зипун с поршнями стянуть. Ха-ха! — Закатился смехом Сашка. — Еле уговорили, не светиться так.

— А чё? Я б их снял. Не веришь?

— Да верю я, верю.

— Не расстраивайся, Леша, я знаю, тебе Николаич в подарок полностью всю обнову приготовил. Правда ж, командир?

— Правда.

Встал со своего места Вестимир с кружкой меда в руках.

— Однако, предлагаю выпить! С праздником вас, мои дорогие. И хоть сегодня день Велеса, хочу выпить за вас. Без вас нам всем тяжко было. С вашим приходом в весь пришло счастье и радость в дома родовичей. Да что там, вон за столом с нами леший сидит, как так и должно быть. Могло ли такое случиться без вас? Нет. Вот за вас и выпьем!

Из-за стола поднялся и Монзырев.

— За нас, Вестимир, за нас за всех здесь сидящих за этим столом. За сватов. Спасибо, что откликнулись и приехали. За бабку Павлу, мы ее все считаем родным человеком, даже непонятно, толи мы ее в семью приняли, толи она нас взяла. За хозяина лесного, спасибо, что почтил приездом, хороших друзей мы рады видеть всегда. Выпьем!

Обстановка становилась все непринужденнее и теплее, народ вкусивший блюд и выпивший медов, от полноты чувств затянул песню:

— За туманом ничего не видно,

За туманом ничего не видно,

Только видно дуба зеленого

Только видно,

Под тем дубом криница стояла

Под тем дубом,

В той кринице дивка воду брала

В той кринице,

Обронила золото колечко

Обронила…

Любимые песни для души, ложились в атмосферу застолья живою водою. Леший, затихнув, сидел слушая, не отвлекаясь более ни на что.

— Хоть и считают меня нежитью, а все ж душа у меня есть, — тихо поведал Сашке о сокровенном. — Я б песни такие всю жизнь слушал, Саня. Может я какой-то неправильный леший, а?

— Леха, успокойся. Ты самый правильный. Просто ты к нам попал, а кто к нам попадает, я заметил, меняется. В лес вернешься, восстановишься. Ты главное нас не забывай.

— Не забуду.

Уже поздно вечером, перед тем как разойтись на отдых, из-за стола снова поднялся Вестимир:

— Друзья мои, хочу напомнить, что впереди шесть дней Велесовых святок, в течение которых с теми, кто почтил Велеса, случаются удивительные вещи. Так что, удивляйтесь на здоровье, не боясь ничего.

— Принято! А теперь, спать. — Подытожил Монзырев.

Расходились ко сну.

— Николаич, ты давай одевайся, ночевать сегодня у меня в избенке будешь.

— Э-э нет, Вестимирушка, мне одного раза хватило. Меня теперь туда калачом спать не заманишь!

— А придется. Причем одному. Там натоплено, об этом позаботились. Так что, иди.

— Что так-то?

— Все сам узнаешь. А я сегодня, вон в каморке переночую.

— Ладно. Гала! Лебедушка моя, ты сегодня без меня отдыхаешь. Дела, понимаешь ли.

— Какие дела? Ты же сегодня выпил.

— Мне что, за руль садиться?

— Хорошо, поступай, как знаешь. Устала, выжата словно лимон.

— Спокойной ночи, любимая, — поцеловал Галку Монзырев.

Прошел по улицам ночного городка. Отметил, что народ еще во всю гулеванит. Побеспокоил наряд, дежуривший на воротах. От ворот по дороге, потом по заветной тропе в дубраве, по морозцу со звездным небом, добрался до капища. Прогулялся вдоль чуров богов, поздоровавшись с ними, молчаливыми деревянными истуканами, вернулся к избенке. Войдя в натопленное жилье с горящим светильником на столе, уселся на лавку. В одиночестве хорошо думалось и вспоминалось. Вспомнилась прежняя жизнь, как оказалось, такая простая и понятная раньше. Неурядицы в первой семье, уход жены. Дураки генералы, бросившие армию на произвол судьбы. Продажные депутаты, гребущие все под себя, как пираньи, неспособные насытиться. Чиновники гражданской администрации, забывшие, для чего они вообще живут и работают в государстве, фильтрующие законы к своему достатку. Простые люди, которых средства массовой информации, с постепенным скатыванием страны в пропасть, превращали в серую массу, неспособную постоять за себя, за свой род, за свою нацию, с каждым годом рожающую все меньше и меньше детей.

За мыслями не заметил скрипа двери, сквозняка и появления незнакомого человека.

— Думы беспокоят?

Подняв глаза на вошедшего, увидел перед собой крепкого, здоровенного седого мужика с бородой, одетого в тяжелый полушубок из медвежьего меха. Лицо его было серьезным, но вместе с тем открытым для общения, в глазах искорки улыбки.

— Да вот задумался, — не став удивляться приходу неизвестного, ответил Монзырев.

— Ну, здравствуй, боярин.

— Здрав будь и ты, добрый человек.

— Вижу, не догадываешься, кто перед тобою.

— Нет.

— Ну, познакомимся, что ли? Велес я. Один из главных богов славянского пантеона.

— Рад видеть. Присядешь?

— Не откажусь, шубейку вот только сброшу.

— Чем обязан вниманием к своей скромной персоне?

Они уже сидели друг напротив друга.

— Да вот, интересен ты мне, Анатолий Николаевич. Решил лично, так сказать, познакомиться и пообщаться.

— Чем же я тебя так заинтересовал, Велес Корович?

— Да вот, живет себе человек в среде привычной, потом берут его, да не самого, а с грузом в виде полутора десятков душ, и бросают на тысячу лет назад. Словно щенка с камнем на шее. А он, не то, что тонуть не думает, а еще и род кривичей за собой из омута темного на берег вытаскивает. Князька Черниговского окучивает, из всех перипетий жизненных, сухим выходит. Разве не интересно с таким словом перекинуться, меда хмельного испить?

Монзырев потянувшись к кувшину, разлил по глиняным кружкам стоялого меда.

— Ну, с праздником тебя, бог славянский, — поднял в тосте свою кружку Толик.

— Ты смотри, на лице ни удивления, ни страха перед существом вышнего мира. Ты хоть бы наносное подобострастие выказал. Знаешь, как волхвы о такой встрече, десятки лет мечтают. А ты со мной, как с равным разговариваешь. Как твой Андрюха говорит: — «Даже прикольно».

— А чего мне перед тобой на цырлах ходить? Отбоялся я свое, да и ты в мою сторону не посмотрел бы, будь я другим. Ведь так?

— Ха-ха! Тут ты прав, Анатолий Николаевич. За то, что людей сохранил, спасибо. Скудеет земля русская от набегов степняков. Знаю, нелегко тебе придется по лету, а еще знаю, готовишься.

— Поможешь чем? — С надеждой глянул в глаза Велесу.

— Чем?

— Ну, набег отбить я тебя просить не буду, не волнуйся. Постараемся сами управиться, а просьбочка есть.

— Давай, озвучивай. Чего телишься?

— Мы сейчас в дубраве священной мед пьем, дорога она для родовичей, а защитить ее по приходу печенегов я не в состоянии. Не хотелось бы, чтобы нога захватчика в святое место ступала. Будь другом, помоги сохранить все это.

— Да-а! Интересную задачку задал. Не поскупился на просьбу. Оно конечно, просить так с размахом. Чего там мелочиться. Ха-ха!

— Не можешь, скажи, не обижусь.

— Ты что, вышнего бога уесть пытаешься?

Славянский бог недобрым взглядом стрельнул в глаза собеседника.

— Ничуть не бывало. Просто проблемой делюсь.

Сидели молча, по глотку отпивая из кружек мед, словно двое приятелей после трудного дня решили спокойно, без суеты попить пивка, полялякав о наболевшем.

— Энергетика от тебя, Николаич, добрая идет. Недаром же ты весь поднял кривичскую, из нее, можно сказать, малый городок сотворил. А ведь я примечал, год, два и должны были кануть в лету рода у границы. Сейчас вижу, выстоит пограничье. Волхв у тебя хорош. Мудрый. Это ж надо додуматься, из грядущего, единокровного потомка вытащить. Хм.

— На волхва не жалуюсь, он действительно молодец. Да и в весях люди подобрались хорошие. Так ты как, Велес Корович, поможешь?

— Помогу, как там говорится у смертных, назвался груздем, полезай в кузов.

— И…?

— В общем, так. На Ярилин день, чтоб к дубраве ни один смерд не подходил. Понял? И волхву передай, ни один. После этого дня дубрава вместе с капищем исчезнет для людей. И проявится только через три седмицы. Ни русичи, ни печенеги ее видеть не будут, о том, что она есть, на этот срок все забудут, ну а уж после срока снова проявится.

— Ну, спасибо тебе, бог славянский, с души, словно камень спихнул.

— Да чего уж там. Однако, мне пора. Засиделся я что-то, а мне еще тройку визитов нанести надобно. Боярыне своей привет передавай, да вот подарок от меня, понравилось, как с праздником меня почтила. Держи!

Протянул Толику небольшую деревянную шкатулку.

— Ты сегодня народ одарил не жлобясь, не скаредничая. Вот и я хочу в долгу не остаться. Да ты-то у нас гордый, Гордей Вестимирович! Поэтому и подарок Галине. Прощевай, боярин. Радей за общество и дали. Глядишь, и свидимся еще.

— Легких дорог тебе Велес Корович. Спасибо за поздние посиделки.

Легкий сквознячок прошелся по горнице, пламя светильника на секунду погасло, затем вспыхнуло вновь, более ярко осветив помещение. Ни Велеса, ни его полушубка, лежавшего на лавке, в комнате уже не было, словно эта встреча просто привидилась Монзыреву. Но на столе лежала маленькая шкатулка. Анатолий открыл ее. В ладонь упала низка крупного, отборного жемчуга — целое состояние по нынешним временам.

«Однако, бывает же такое,» — сквозанула мысль, и уже через секунду Толик спал сном праведника. В печи потрескивали березовые дровишки, за затянутым бычьим пузырем оконцем мела метель-завирюха, разгулявшаяся в эту ночь.

В дни Велесовых святок, с людьми происходят иногда удивительные вещи, которые даже невозможно представить в другое время.

— 12 -

Как-то неожиданно, сразу после мартовских снегопадов, пришла дружная весна. За окнами повисли сосульки. Звонко застучали по крышам капели. В крепости отгуляли Людмилину свадьбу, выпроводили восвояси многочисленных гостей. Готовились встретить гостей незваных, «гостей» из Дикого поля. С глухим гулом и шорохом, тронулся лед на реке, вода в ней поднялась, разлив поглотил значительную территорию левого берега. Остатки снега таяли под лучами солнца на глазах. Не дожидаясь появления зелени на березах, Монзырев отправил Андрюху, маявшегося от вынужденного безделья, с десятком воинов вверх по реке. Поставил задачу, определиться с местами лесных завалов на дорогах.

Выехав из крепостных ворот, лошади ходко пошли вдоль реки. Утро располагало к мыслям на отвлеченные темы.

«Ну, вот и Людку окольцевали, довольна. А ведь до свадьбы жениха и в глаза-то не видела. Как кота в мешке брали. А еще говорят, любовь. Любовь. Подполковник Семибратов, рассуждая на эту тему, специально для него, Андрюхи, бывало, говаривал: «Запомни, Андрей, у нас менталитет в России отличается от западного. В интернете жену могут подобрать себе, разве, что пиндосы. Природная лень у них через гены передается. Они только гамбургеры свои, жрать не ленятся. Японцам, тем всегда некогда, все в работе погрязли, да спиртные напитки жрать горазды. Тихушники. У них годовой отпуск составляет что-то около шести дней. Поэтому, родители заблаговременно планируют женитьбу детей, раз в год, бывая друг у друга в гостях, интересуются, как растут детки. И, пусть она кривоногая, а он косой, большой роли это не играет. Острова махонькие, где нормальных-то отыщешь. Вот порода и вымирает, нация стареет. У наших «детей гор», доморощеных, все по-иному. Он из-за угла присмотрел девицу, обязательно одной крови с ним, уважаемые родители, чтоб были, пусть горбоносая, с усишками на лице, но из своего племени. Шасть к родителям: «А вот посмотри, дорогой будущий тесть в окно, видишь стадо баранов? А вот чемоданчик, в нем мало-мало зеленых фантиков есть, с портретом заокеанского президента, все семейство по крохам собирало».

Хоп, и сговорились.

Братья скандинавы, особливо финны, те и в баре жену найти могут. Как говорится, не бывает некрасивых женщин — бывает мало водки. Справедливости ради, эти огузки пить не умеют, ну и како-то особый ген, ответственный за восприятие алкоголя, у них сбоит. Вот! У нас же, русских — все по-другому. Хорошую жену в интернете не найдешь, даже по скайпу. На поверку может оказаться, что красивая, ласковая, а при встрече прижал и ощущаешь — холодком повеяло, присмотрелся — ну, натуральная змея подколодная. Тут главное, вовремя отодрать от себя, чтобы укусить не успела. И в ночной клуб хорошие жены не ходят, да, и ты туда явно не жениться придешь. Поджениться это да, это сколько угодно. А на утро просыпаешься и понимаешь, что водки выпил вчера явно недостаточно. Выпил бы больше, проблем было бы меньше. Относительно знакомства через родителей. Тут все хорошо. Все пристойно, и жили бы дружно, да, вот незадача, вы же при упоминании о том, мол, внуков хотим, глянь де, девушка хороша собой, умна, и родители приличные люди у нее, из чувства внутреннего противоречия готовы с четвертого этажа через балкон выпрыгнуть, лишь бы не допекали. А допекут — приводите в дом первую встречную, потом через год разводитесь. Папа в трансе, мама с сердечным приступом. Зато вы в шоколаде, кайф ловите, я снова свободен».

На вопрос: «А как же тогда быть?»

Хмыкнул и продолжил: «Как быть, как быть? Вешаться. Шучу. Тут, понимаешь, опять наш русский менталитет срабатывает. Либо тебе невесту дед с бабкой подгоняют, внуки обычно к ним прислушиваются, либо друзья присоветуют, но это редкость. А так идешь в читальный зал, берешь совершенно ненужную книгу потолще, и как тот «горный орел», долго выискиваешь себе жертву покрасивше. Долго охмуряешь ее потом, ну, и наконец, знакомишься с ее родителями. Да, не забудь захватить на встречу валидол».

«А, это-то зачем?».

«Иные мамы, узнав, что родному чадушку придется скитаться по гарнизонам, не имея постоянного жилья, могут и кони двинуть. А тут ты с валидолом:

— Угощайтесь, дорогая теща, берите две, не стесняйтесь. Ну, и таких вариантов знакомства может быть много, только на рынок не ходи».

«Это почему же?».

«А, на рынке ты кроме бабы базарной, ничего достойного не найдешь».

Так что головой Андрей думай, а не головкой».

Лошадь сама перепрыгнула незначительное препятствие, оторвав Андрея от своих мыслей. Все его подразделение опять перешло на размеренный шаг. Дорога все-также извивалась вдоль русла реки. Андрей углубился в свои мысли снова, вспоминая тот давнишний разговор: «А вот вы, Сергей Владимирович, со своей, уж сколько прожили и я не слышал, чтобы ссорились».

«Да, было по всякому, Андрей, я тоже не ангел, но искать кого-то и разводиться, это для военного последнее дело. Поверь мне, еще не родилась на земле женщина, у которой ниже пупка не вдоль, а поперек выросло, так чего и огород городить?».

«Ну да, я наблюдаю, вы свою то рыбкой, то птичкой, то зайчонком называете».

«Ну конечно, люблю свою жену. Но поверь, это не показатель — слова. Вот был у меня в молодости друг — Вовка Каменецкий, так тот, свою жену любя, заметь — любя, знаешь как называл? Так л-а-а-сково «Глупая ты моя обезьяна» или «Дурилка ты картонная» и ничего, жили, душа в душу. А вон возьми хоть нашу с тобой подчиненную Татьяну, она своего ласково «Василю-ю-ша», а он услышит, надуется, на лице ни улыбочки, думаешь сердится? Нет, это он так своеобразно любовь к ней проявляет. Так, что, Андрей, у каждого свой рецепт семейного счастья должен быть. И поверь, в свое время будет он и у тебя».

Вообще с Семибратовым Андрюхе повезло.

— Сотник!

— Чего тебе, Избор?

— Сотник, вот смотри, лучшего места не найти. И от селища три версты, не более. И дорога между лесом проходит. Свалим сосны справа и слева. Справа круча да обрыв к реке, слева лес непролазный. Печенеги без топоров его не пройдут, а их у них нет в таком количестве. Да и с топорами лошадей не проведешь, бурелом сплошной.

— Молодец. Так и порешим. Завал здесь делать будем. Сюда смердов из ближайшего селища человек тридцать, не больше, потребуется. Какое тут селище ближе всего?

— Так, наше.

— Э-э-э, не пойдет. У нас другая задача будет.

— Ну, так верст пять отсюда по дороге да в лес, Гадяч.

— Вот и пусть нагадят в этом месте дороги для пользы дела. Кто у них там старейшина?

— Третьяк.

— Ну, вот к нему и поедем.

Уже сидя в избе Третьяка, в небольшом селище на тринадцать халуп, заблудившихся среди леса, Андрей, угощаясь выставленной на стол нехитрой деревенской снедью, объяснял старейшине, ширококостному мужику с седой окладистой бородой, его задачу:

— Ты главное, Третьяк Прибыславич, дней через двадцать приезжай к боярину. Собираем вас, старейшин поселений, на разговор. Помощь ваша нам неоценимой оказаться может.

— Все, что поведал, все сделаем, не сомневайся, сотник. А к боярину нашему я буду.

— Ну, тогда прощевай, Прибыславич. Недосуг мне, еще всю округу объехать надо.

— И тебе по здорову, витязь.

На обратном пути Андрей с воинами, выполняя наказ Монзырева, сделал приличный крюк, заехал к знахарке, бабе Павле. Навестил старую и ее воспитанницу. Ленка за год подросла, вытянулась. Перед Андрюхой предстала нескладным подростком, этаким гадким утенком. Выйдя из избы навстречу приехавшим воинам, засмущавшись, поздоровалась:

— Привет, Андрей.

— О-о! Ленка, красавицей стала. Когда и подрасти-то успела? — ответил на приветствие Андрюха, окончательно вогнав в краску девчонку.

— Проходи в дом, витязь, — зазвала старуха. — А вы, воины, у избы располагайтесь, сейчас медку вынесу и перекусить чего.

— Эт мы завсегда согласные, — оскалил зубы в улыбке Избор. — Ты, бабка Павла, медку неси побольше, а еды можешь и вовсе не приносить. Мы не обидимся.

— Смотрите, каков внучек у меня нашелся. Сейчас в хмельное корешок, какой брошу, скалиться надолго перестанешь, в жабу превратишься.

— Ха-ха-ха!

С улицы раздался гогот воинов. Андрей, сидя за столом, попытался разглядеть в подслеповатое оконце, над чем смеются его воины. Напротив Андрея уселась на табурет Ленка, обожающими глазами поедая сотника. Ничего не попишешь, первая любовь. Андрюха знал про это и с береженьем относился к девушке, стараясь ничем не обидеть, но и не подавая явных надежд на взаимность, как бы не замечая девичьих проявлений любви.

— Ну, как тебе тут? Не скучно? А то давай в крепость к нам, отдохнешь маленько от учебы.

— Что ты! Некогда.

— А что так?

— Ведь скоро печенеги придут. Война будет. Нам с бабушкой предстоит людей на ноги ставить, а я еще так мало знаю. Прошлым летом за травами да кореньями ходили. Готовимся. Ведь придется заживлять раны, останавливать кровь. А так, я уже умею лечить людей от укусов змеи и бешенной собаки, выгонять глистов. Могу лечить ушибы, переломы костей.

— Молодец. А не противно в человеческих болячках ковыряться?

— Ты знаешь, Андрюша, если бы мы сюда не попали, я бы, скорее всего и там с медициной жизнь связала. А здесь, бабушка так интересно все рассказывает и показывает, ведь в травах скрывается могучая сила. Травы и цветы тоже умеют говорить, но понять их могут только ведуны и знахари. Я сейчас стою на пороге этих знаний. Бабушка говорит, что и я буду все знать и уметь когда-нибудь. Все это просто волшебство, передаваемое из поколения в поколение, и без нас-то людей кто лечить и оберегать будет?

— Ну, это правильно.

Скрипнула входная дверь, на пороге появилась старуха, неся глиняную кружку хмельного меда.

— Твоим, уже налила, да еды принесла. Сам-то голоден?

— Нет. От вас в городище поедем, там поем. А за медовуху спасибо.

— Как там боярин поживает?

— А чего ему сделается? Живет, не тужит.

— Ну да, вскорости и ворог нагрянет.

— Вот мы все и готовимся к встрече. Скоро Сашка со своими разведчиками-диверсантами в Дикое поле уйдет. Я старейшин объехал, инструктаж провел. Народ из всех больших селищ в крепость собираем. Бойцы к войне готовы. Продовольствием запаслись. Так что, все хорошо.

— Ох, нелегко ведь придется!

— Догадываемся. Ты, бабуля, давайте с Ленкой в крепость перебирайтесь. Да и Николаичу спокойней будет, Галка то его на сносях. Беспокоится он.

— Переберемся. Скажи там боярину, нехай две повозки за нами присылает. Потребно перевезти в селище травы и коренья, настои и мази. Не с пустыми же руками нам поганых встречать?

— Скажу. Как переберетесь, мы дорогу лесную эту, завалом закупорим. Чтоб от крепости враги никуда уйти не смогли. Да чтоб сюда не добрались.

— Добро. Нежить то свою домашнюю я в избе оставлю, нехай охраняет жилище. Только Дрему заберу, Николичу обещала. Скоро дите народится, так чтоб под присмотром было.

За печью послышалось ворчание. Бабка бросила косой взгляд в сторону беленой печи, хмыкнула, прислонив уголок платка к растянувшимся в улыбке губам.

— Подслушивают, о чем тебе баю. А куда от них деться, все ж помощники.

— Хы, — хмыкнул Андрей. — Все, бабанька, медок я твой допил. Пора мне.

Выйдя из избы, Андрюха чмокнул Ленку в лоб, бабку — в щеку, вскочил на подведенную воином лошадь и уже из седла напомнил:

— Пару телег в ближайшие дни пришлем. Сами тут не телитесь. Пока.

Ведуньи взглядами провожали всадников до тех пор, пока те не скрылись в лесу.

— Что, сохнеш по нему?

Девчонка потупив взгляд, ответно кивнула на заданный вопрос.

— Ништо. Ваше дело молодое, еще не пришла твоя пора. Вот погоди, пройдет совсем немного времени и расцветешь. Вот тогда уже он на тебя заглядываться будет. Потерпи чуток.

— 13 -

Хозяйским глазом он окинул стойбище. Сотни юрт поставлены вокруг его царственно богатого белого войлочного шатра, при входе в который воткнуты бунчуки из крашенных лошадиных хвостов, развеваемых степным ветром. Личная охрана из самых достойных воинов рода, неусыпно несет караул. И что это он с утра выпил так много сквашенного кобыльего молока? Видно, сказалось то, что вчера Сак-мат приведя воинов своего рода, приветствуя его, сделал подношение бочонком ромейского вина. Поэтому и сухость во рту. Ненужно было его столько пить.

Он зашел за ближайшую юрту, выпростался из шароваров и с журчанием струи, падающей на серый войлок, испытал облегчение. Пробегавший мимо беспризорный пес, сунул морду на характерный запах и тут же получил сапогом по ребрам, с обиженным визгом укатился прочь. Поправив халат, вышел из-за юрты. Вокруг происходила обычная, хозяйственная суета. В скором времени, прибудет еще один младший князь с воинами, и его орда соберется в мощный кулак. Он двинет ее в набег. За зиму русы наверняка поднабрали жирку, вот он и подрастрясет им этот жирок. Такова жизнь, отцами и дедами заведено было ходить за поживой на север. Ходить не за данью, а брать все, что понравится. Богата Русь, вот и надо делиться. Да и за зиму перемерли почти все рабы в кочевье, взятые для хозяйства в прошлом набеге.

Зиму орда Кулпеи перенесла хорошо, откочевав по осени к теплому морю. Потеряли десятка три баранов да единицы лошадей с быками. Волкам зимой тоже чем-то питаться требуется. Наказал, конечно, пастухов, это как водится, да приказал зарезать десяток рабов. Лентяи, не уследили за имуществом хозяина. Удивительно, как это русы могут жить в своих заснеженных лесах? Если бы не зима, холодная и снежная, к ним можно было бы заглядывать почаще. Завтра в поход, воины лихо пройдутся огнем и копьем по русским селениям, вернутся в родную степь. Часть рабов останется в стойбище, часть к морю отгонят или хазарам в Саркел продадут. Ценят русов на рынках, можно неплохо заработать, старики не нужны, а с детьми много возни. Нет, будут брать молодых да крепких, кто не выдержит пути, останется лежать в степи. Волкам тоже надо что-то кушать. Ха-ха! Его племя огромно. Степь для кочевий поделена между восемью ордами. Кочевья племени Кулпей пролегали от правого берега Донца до левого берега Дона. Богатая степь, роскошные места для выпаса. Реки, несущие свои воды на юг, не дают солнцу в конце лета сжечь траву. Там, за Доном кочуют орды Цур и Тал-мат, вот у них эта проблема есть. Да-а. Уйдут воины в набег, через два-три дня кочевье снимется и перейдет на свежий выпас. В нем останутся лишь старики да женщины с детьми, а еще двести воинов. Свои дома тоже необходимо беречь. Он оставит воинов Балака, это его брат о прошлом годе не вернулся из похода, навечно оставшись в русской земле. И не понять было, как это случилось. Орда ушла вперед, ушла вдоль реки Псел, чтоб пройти по земле русов и в степь вернуться уже у самого слияния с Днепром. Так делалось всегда. Ну, а сотник Карнав должен был воротиться обратно, пройдя через ближайший брод, сопроводить нагруженный отнятым добром, обоз и рабов. Не тащить же их по землям еще не подвергшимся сбору хабара, следом за войском. Орда вернулась из набега с богатыми трофеями, а Карнав с воинами и полоном, так в кочевье и не появился. Посланные на поиски воины пропали бесследно. Ничего, будущий набег, есть надежда, поведает, кто помог не вернуться домой сотне воинов. Ну, а Балак что ж, пусть останется сторожем старикам и женщинам, останется без добычи. Ха-ха!

Великий князь половецкий Кулпей уже готов был войти в свою юрту, когда услышал топот приближающейся лошади, обернулся. Резко осадив коня, всадник слетел с него, припав на колено, низко склонившись, приложил руку к груди, не поднимая глаз на господина, доложил:

— Великий князь, князь Данавой подходит к стойбищу, ведет своих воинов.

— Хорошо, иди, свободен, — кликнул одного из своих старейшин, всегда находившихся неподалеку. — Буртим, распорядись, чтоб князь Данавой располагал ставку свою с южной стороны становища. И собрать ко мне сейчас же в шатер малых князей.

— Слушаюсь, великий.

Войдя в юрту, разграниченную внутри отрезами плотной ткани, создававших подобие комнат, тем и отличающуюся от простой кочевой, по коврам прошел в свой царственный зал, стены которого были увешаны коврами и шкурами диких животных. На одном из ковров на петлях висели его рабочий доспех и оружие, внизу на полу уложены взбитые тюфяки. При его появлении молодая женщина, делающая приборку, бросив дела, склонилась в поклоне. Мимолетный взгляд на нее, жестом, как от назойливой мухи, велел — уходить!

Уже продефилировав, крадущимся шагом мимо него, услышала:

— Нет, постой.

Остановилась, опять согнув спину в поклоне. Кулпей, подойдя к ней, развернул ее всем корпусом от себя, не разгибая, заголив подол платья на спину, спустив ей шаровары на бедра, кряхтя, достал свое «хозяйство», чуть раздвинув ягодицы женщине, сунул напрягшийся член в теплую, влажную нору. Засопел. Мешал живот. Жизнь степняка, с тех пор, как он стал великим князем племени, была для него весьма условной, только набеги да кочевые переходы заставляли сидеть в седле. Сейчас даже охота в степи не приносила былого удовольствия. Да и возраст, он тоже сказывался, однако. Дернувшись еще пару раз, испытал наслаждение облегчения, даже из горла вырвался хрип. Подождал немного, пока все сольется из него, вытащил свою принадлежность, вытерев подолом женского платья, спрятал в шаровары. От прилива хорошего настроения, шлепнул по голой заднице все еще находившуюся в том же положении женщину, сказал:

— Иди.

На ходу подтягивая шаровары и поправляя подол, женщина выскользнула из комнаты. Кулпей уселся на курпачу:

— Эй, кто там есть?

Из-за занавеси ковра появилась хитрая мордочка Кура, одного из приближенных вождя, умевшего иногда дать хороший совет.

— Ну что там, младшие князья прибыли?

— Нет еще, мой повелитель.

— Тогда вели подать поесть, что-то я проголодался.

— Слушаюсь.

Насытившись в компании все того же Кура, правда, сидевшего чуть в отдалении и просто с великой радостью созерцающего насыщение повелителя. Кулпей сыто отрыгнув, отвалился на подушки.

— Вели убрать.

Вот уже и младшие князья у порога. Данавой первым переступил порог комнаты, поклонившись, произнес:

— Приветствую тебя, великий князь. Да будь здоров ты и весь твой род. Пусть в стойбище твоем рождаются великие воины, а стада твои множатся день ото дня. Пусть враги трепещут перед войском твоим.

— И тебе здоровья, князь Данавой. Сколько привел воинов в поход?

— Пятнадцать сотен, великий князь.

— Проходите все, рассаживайтесь. Кур, распорядись пусть принесут легкого угощения.

Расселись.

— Итак, завтра на рассвете выступаем в набег. Каковы наши силы? Хорови, сколько воинов у тебя?

— Двадцать сотен, великий.

— У тебя, Сак-мат?

— Пятнадцать.

— Азам?

— Почти двадцать сотен, великий.

— Хорошо. Из моего стойбища выйдет тридцать сотен. Итого, мы пойдем ордой в десять тысяч воинов. Это больше, гораздо больше, чем в прошлом году.

— Да, великий князь. Из сердца Руси пришли вести, что князь Святослав готовил своих воинов к походу, — сообщил Азам.

— Откуда такие вести?

— От ромейских купцов получены. Князь Святослав идет на болгар. Византийский император оплатит участие наших орд в походе на его земли. Однако, хочу сказать, что племена наших соседей, пасущих стада в стороне заходящего солнца у берега Днепра, приняли сторону славян, ушли под самые границы Булгарского царства воевать ромеев вместе со Святославом.

— Азам, ты уже слышал звон византийских монет у себя в сундуке?

— Нет, но племена Хапон, Гила и Цопон…

— Их князья мне не указ. Это даже хорошо, что русы ушли. Плохо только, что недалеко, а то можно было бы и на Киев идти.

— А, может…,- даже приподнялся Сак-мат.

— Не может. Теперь слушайте, выступаем завтра с рассветом. Идем пятью отрядами, чтоб не путаться под ногами. Соединяемся через два дня в проходе между реками Тускарь и Псел. Короткая передышка, днюем и ночуем. Входим в проход и снова делимся. Данавой, Азам и Харавой, идете на Курск, сам город вам не нужен, пройдете его, слегка зацепив, идете по селищам да деревням. Полон и хабар отправляете с охраной в степь, чтоб не лишал вас скорости хода. Далее, направление ваше вдоль Десны, по левому берегу. Как достигнете разветвления реки, уходите на юго-запад. Встречаемся у впадения Псела в Днепр. Если что, шлете гонцов, с большим войском русов в бой не вступаете. Старшим над вами назначаю князя Харавой.

— Благодарю, великий князь.

— Мы с князем Сак-матом, пройдем по правому берегу Псела, наносим удары вглубь территории русов.

— А, почему я не с Харавой, — приподнялся с курпачи Сак-мат?

— Да потому, что молод еще и горяч. Я, закончил. Готовьте воинов к походу. Пусть боги принесут удачу и много добычи.

* * *

Боги в походе отвернулись от племени Кулпеи. Разделившись, великий князь повел свою часть войска вдоль Псела. Как будто неизвестный русский колдун пошептал. Селища и деревни русов были пусты, дома брошены, в них не нашлось ничего ценного, что могло заинтересовать даже самого бедного пастуха в кочевье. Люди, покинувшие дома, ушли давно. Орда прошла уже десятка два пустых селища, воины зароптали, тихо, между собой, обвиняя князя в потере удачи. А вождь без удачи может потерять все, людям не нужен такой вождь. Взбешенные воины стали поджигать пустые городища и веси. Положение стало еще хуже, когда четыре с половиной тысячи взрослых мужчин, рассчитывая на то, что съестные припасы отберут у славян, могли позволить себе питаться только кобыльим молоком, да и то в ограниченном количестве. Всем известно, какое молоко можно сдоить у коня. Ко всему, прибавились нешуточные завалы на лесных дорогах и тропах. Единственная свободная дорога проходила только вдоль реки. Кулпей принял решение ускорить движение, необходимо срочно найти пропитание, не резать же лошадей. Наконец-то дорога вывела орду прямо к крепости русов. Она высилась на пригорке справа от дороги, окруженная высокими валами. Это было не то городище, обнесенное частоколом, которое помнил Кулпей по прошлому году.

— Откуда она здесь взялась? — разглядывая воротные башни и крепостные галереи, произнес, нервно скривил рот главный князь орды.

— Какой ответ ты хочешь услышать, великий? — спросил Кур. — Повидимому, нашелся человек, по приказу которого ее здесь поставили.

* * *

Орда втягивалась в долину, где стояла деревянная цитадель. Самые нетерпеливые подъехали посмотреть поближе, но быстро откатились от возвышавшихся стен, поняв, что это небезопасно, узрев, как некоторые их соплеменники были ссажены стрелами на землю, выпущенными из оборонительного сооружения.

— Мы сожжем ее, — подал голос князь Сак-мат.

— Если ее сжечь, сгорит добро, которое мы могли бы забрать, погибнут рабы, которых можно продать, — заметил хитрый Кур.

— Что предлагаешь? — спросил Кулпей.

— Сначала надо попробовать договориться получить откуп, мол, заплатят, мы уйдем не тронув русов спрятавшихся за стенами. Ну, а потом, можно будет сжечь.

— Умный. Вот ты и пойдешь переговорщиком к русам.

— Как прикажет мой господин.

— Буртим, пусть ставят мою походную юрту, ставка будет у реки. Сак-мат, воинам рассредоточиться, переседлать лошадей. Пошли людей осмотреть подходы к крепости, пусть определят слабые места. И чтоб я не видел, что кто-то расслабился.

* * *

— Вот и дождались, Вестимир.

— Не страшно, Николаич? Все-таки сила какая.

— Ничего, глаза боятся, руки — делают. Эту силу мы здесь и похороним.

Монзырев с Вестимиром, стояли на одной из башен южных ворот, наблюдали за тем, как в долину втягиваются конные сотни печенежских воинов. Все население крепости, и свое и пришлое из близлежащих селищ, высыпало на стены, поглазеть на степняков, «пожаловавших в гости».

— Мирослав, — обратился Монзырев к стоявшему рядом с ним вою. — Найди Мишку, пусть оповестит сотников, воеводу, всех кроме Халега, он сегодня дежурный по крепости, чтоб собрались в тереме. Да не забудь Андрея, сотник в казарме после дежурства отсыпается. Там его найдешь.

— Думаешь, сейчас не нападут? — уже следуя к боярскому жилищу, задал вопрос волхв.

— А ты бы напал? Их князь, я больше чем уверен, сейчас опупевши, разглядывает нашу постройку. И не знает, что с этим всем навалившимся богатством делать, уж слишком неожиданно оно ему на голову свалилось.

— А мы-то что делать будем?

— Да все по плану. Не переживай, дружище. На данный момент я бы очень хотел знать, как там дела у Третьяка Прибыславича? Чтоб все получилось, он с мужиками должен капитальным завалом закупорить обратную дорогу. Вперед печенегам хода нет, дороги и тропы через лес завалены, через реку попробуют — у нас там целый мастер-наставник Стегги Одноногий с командой дракара, позлодействует. Только бы Третьяк сработал.

— Николаич, да они крепость своей численностью, шапками закидают.

— Не узнаю шутника Вестимира.

— Да это я так, по-стариковски, только тебе.

Навстречу им, со второго этажа терема, неуклюжей утицей спустилась Галина. Из-под расшитой красными нитками рубахи до пят и одетого поверх нее боярского одеяния лазоревого цвета, выпирал довольно объемный живот. Чета Монзыревых в скором времени ожидала пополнение в семействе. Позади нее, неспешной походкой, придерживаясь перил, шла Павлина Брячеславовна. Три дня назад, Монзырев перевез ее и Ленку в крепость. Присутствие бабки в доме внесло элемент успокоенности за Галку.

— Что там, милый? Все разбежались из дома, остались только мы двое.

— Все хорошо, солнце мое. Все, как мы и планировали. Печенеги собираются под стены городища.

— Надо было увезти боярыню в лес, спрятать в схронах, — заскрипел недовольный голос бабки.

— Ах, оставьте, Павлина Брячеславовна, я вам в десятый раз говорю, никуда я от мужа не уеду.

— Все-все, мои дорогие. Не волнуйтесь, к встрече мы готовы. Все ж идите-ка вы наверх. Сейчас сюда старшина всего пограничья соберется.

— Я бы хотела поприсутствовать, — капризным голосом заявила боярыня.

— Нечего тебе тут делать. Иди уж, начальница.

По входной теремной лестнице застучали шаги прибывших воинов. Открылась дверь. Через порог вошли воевода и сотники.

— Будь здрава, боярыня, — увидев Галину, громко поздоровался Улеб за всех. Боярыню старый варяг уважал, давно разобравшись в том, что помимо красоты, баба имеет и умную голову на плечах. Для старика прожившего немалый срок, в отношении женской половины населения земли, сложилось стойкое мнение. Явление Галки рядом с боярином кривичей, способной понять и просчитать сложившуюся ситуацию во многих сферах деятельности племени, дать умный совет, и не затаить женскую обиду на несогласие с ней, способность убедить опонента и не потерять при этом лица, явилось откровением старому варягу. До встречи с ней Улеб рассматривал всех женщин только как предмет для удовлетворения своего рода потребностей мужчины, и никак иначе. Воспитание-с. Десятый век на дворе.

Окинув взглядом Павлину, улыбнулся.

— И тебе здоровья, старая.

— Да оно и тебе не помешает, воевода, — расплылась усмешкой на лице бабка и обратилась к Галке — Пойдем, деточка. Тут и без нас с тобой разберутся с копчеными.

Совет начался с приходом Андрея. Монзырев стоял перед длинным столом, за которым разместились воинские начальники. Спокойствие, написанное на лице боярина, никого не вводило в заблуждение относительно происходящего у стен крепости. Не каждый день на подконтрольную территорию совершала набег многотысячная орда.

— Ну вот, дорогие мои мужи воинские, мы и дождались гостей. По некоторым признакам, штурма сегодня не ожидается. Во-первых, враг будет отдыхать после перехода, во-вторых, он должен присмотреться к нам. Сразу говорю — легкой победы не обещаю, но то, что мы победим, сомнений не вызывает.

Он прошелся вдоль стола, выглянул на улицу через открытое окно.

— Что такое печенеги? Это легкоконное войско, вооруженное луками, копьями и саблями, у большинства даже брони нет. Они сюда не воевать ехали, а грабить. И тактика у них соответственная. Конные удары с фронта и флангов, ложные отступления, засады, как правило, по берегам рек. Привычной войны мы их лишили, загнали на ограниченное пространство и закупорили все выходы. Жрать им нечего, вот начнутся боевые действия, конины у них будет от пуза, а пока пусть попостятся. Если рассчитывают, что мы как бараны, выведем своих воев за пределы крепости, то они пролетают как фанера над Парижем.

— Боярин-батюшка, позволь спросить, над, чем они пролетают? — задал вопрос сотник Первак.

— Ха-ха-ха! — раздался заливистый смех Андрюхи, сидевшего в торце с противоположной стороны стола.

— Первак, город есть такой у франков, но это не суть важно. Улеб Гунарович, вызовишь к себе бригадира плотников, назначишь его гражданским комендантом городка. Пусть Итларь организует отряд из баб и мальцов, с сего дня крыши и стены всех домов, водой два раза в день проливать обяжешь. Ну, а коль пожар случится, он же и главный пожарник гарнизона. Воинам на это отвлекаться запрещаю.

— Дельно сказал, боярин. Я бы еще бабскую бригаду для топки котлов предложил создать. Пусть, кипящим варом, со стен на головы кочевникам поливают, когда те полезут на штурм крепости.

— А это ты Боривою поручи. Справится.

— Зробим.

— Теперь так, командиром дежурного подразделения назначаю сотника Трувора. Он со своими людьми находится в режиме ожидания, не вмешиваясь в боевые действия. Людям бронь не снимать, оружие из рук не выпускать. Все вои в десятках находятся рядом со своими десятниками, как цыплята возле квочки. Если где будет слишком жарко, по команде немедленно прибываешь на помощь. Задача понятна?

— Понял, боярин.

— Находится дежурная сотня в казарме. Остальные сотни, Улеб, распределишь на стенах. Половина дежурит, вторая половина отдыхает. Без отдыха и еды, мы через тройку дней ноги протянем. Кстати о питании, воевода, что скажешь?

— Уже назначил. Водимая Туробоя, Зоряна, она ж у нас заведует постоялым двором, вот на кухне со своими поварихами и будет готовить. А пищу на стены разносить детвора будет, мальцов у нас аж восемьдесят шесть душ для этого дела набралось. Все предупреждены.

— Хорошо. Ну так, ты воевода, на северных воротах находишься, я — на южных. Под рукой у тебя десяток вьюношей чтоб всегда были, у меня, кстати, тоже. Используем их как посыльных. Броню, чтоб Туробой на них подогнал.

— Лепо.

— Ну, что я еще упустил?

— Раненых, увечных, куда? — подал голос Первак.

— О! Правильно, у кого какие предложения?

— У нас склад один пустует, тот, из которого Черниговский князь все вывез, — подал голос Вестимир.

— Согласен. Вот и бери бразды правления на себя, отбери три десятка жен, может и больше возьми. С приходом людей из ближних селищ, их у нас хватает, только всех организовать надо.

— Бабку Павлу брать?

— Бери. И Ленку бери, лишней не будет, чему-то ж она за год научилась? Теперь, пожалуй, что и все. Ну, по рабочим местам.

Уже на выходе, Монзырев притормозил Андрея.

— Ты чего это ночевать в казарму повадился? Или места в тереме не хватает?

— Ха-ха. Да нет, командир, место есть. Только спать мне удобней в казарме.

— Это еще почему?

Вестимир тоже остановился, прислушиваясь к разговору.

— Ну-у. Как-то мне Семибратов байку про нашего командира части рассказал. Я еще так с сомнением воспринял ее. А теперь на своей шкуре испытал. Ха-ха.

— Чего замолчал. Рассказывай коли начал.

— Ну, ты же знаешь, как наше правительство и высокое воинское начальство к военным в жилищном вопросе относится. Складывается такое ощущение, что как только человек лампасы на штанах заимеет, так сразу и забывает, что там с личными вопросами у подчиненных происходит. И думает, что ниже него все всем обеспечены. А гражданские, так те и по сю пору считают, что у военных жизнь малина.

— Отвлекаешься. Ты суть.

— Так я самую суть и рассказываю. Приезжает наш Василич, тогда еще молодой, бравый капитан, к новому месту службы в город Актюбинск. Как водится у нас, селят его в роскошную общагу для офицеров. Деревянный домишко, барачного типа, семей эдак на двадцать. Да холостяки, куда ж их девать, в комнате по два, расположились. Туалет «М» с одной стороны барака, «Ж» естественно с другой. При них умывальники имеются, так сказать, для личной гигиены. Посреди общаги кухня, ну точно как в бундесовской армии, с двумя рабочими плитами на весь контингент, остальные загнулись еще при царе Горохе. А комнаты — щитовыми перегородками друг от друга отделены, под самым потолком, толи материала не хватило, толи так задумано было, вобщем, сантиметров пятьдесят фанера до потолка не добита. О-о, а может начальство позаботилось о вентиляции. Но двери в каждой комнате стоят, даже с замками.

— Ну, ты, рассказчик — ближе к телу.

— А, я о чем. Вот. Вселился. Даже с парнями, а он был переведен к новому месту службы не один, печи на кухне почти все отремонтировали. Ждет приезда жены с детьми. Приезжают. И, о, ужас — не одни, а еще паровозом тещу прицепили, и родную сестру жены. Поглядеть, видите ли, захотелось, в каких условиях их дочь и сестра проживать будет. Встретил, разместились. Наступает ночь. За стеной сосед с женой полночи пытаются наследником обзавестись. Теща слышит монотонный скрип, уснуть не может. Сосед с другой стороны, холостяк, тоже привел знакомую девушку. Ему именно сегодня захотелось ей показать, как живут армейские офицеры. Судя по звукам, что-то разлили по стаканам, пошушукались, чтоб никого не беспокоить, угомонились и опять монотонное характерное раскачивание мебели. Сбоку, тихое похихикивание молодой сестры жены. Недовольное сопение тещи. Опять сосед с женой продолжили отработку поставленной задачи. Теща лежит, отрешенно смотрит в потолок, не спит. А, куда она среди ночи с подводной лодки денется? Но, добил ее возглас из коридора. Два часа ночи, кто-то из холостяков, ворвавшись в коридор общаги с улицы, радостно завопил: «Мужики! Я к общаге целый автобус баб подогнал!». Ну, вобщем утром теща сказала дочери: «Нет, Инночка, ты больше Сашу не оставляй самого, и в отпуск только с ним приезжай». Ха-ха-ха!

— Ну, а ты-то тут причем?

— Не, ну, вы только посмотрите на него. Девок переженил и доволен. Вспомни, моя-то комната как раз посредине комнат молодоженов. Завидно, слушай. Высыпаться плохо стал. А в казарме лепота! Даже храп не мешает.

— Послушать тебя, Андрей, так у нас, у русских, бабы давно бы уж детей не рожали. Сам подумай, изба, в ней только одна комната да печь, все семейство в этой комнате и находится, тут тебе и старики, и молодые, и дети спят. А дети родятся, — высказался Вестимир.

— Издержки десятого века.

— Все. И так, с твоим рассказом столько времени потеряли. Ступай лучше свою сотню строполи. Рассказчик хренов. Вижу, воспитание Семибратова тебе не во всем на пользу пошло.

— Ты, командир, на святое не замахивайся.

— Давай-давай. Работай.

Уже отойдя от терема на приличное расстояние, увидали Мишку, галопом мчавшегося на лошади, со стороны южных ворот.

— Печенеги, — выдохнул он одно слово.

— На приступ пошли?

— Нет, стоят трое у поднятого моста.

— Ну, вот и парламентеры пожаловали, — молвил Монзырев. — Побираться пришли. Кушать, видите ли, им хочется.

Ускорив шаг, прошли мимо сельчан занятых подготовкой к отражению штурма. На лицах людей, бросающих пытливые взгляды на проходящих начальников, можно было уловить вопрос: «Боярин, надеемся ты знаешь, что делать? Ты только не ошибись, а уж мы порадеем за тебя».

Как не торопился, замедлил скорость движения. Народ не должен видеть его торопящимся без особой надобности. Паника, вот бич всех войн, иногда сражения проигрывались именно из-за нее. Пошел медленнее, спокойно улыбаясь в ответ на приветствия посельщиков. Вестимир с удивлением глянув на него, по-видимому, понял все, тоже оставил торопливость.

По лестнице поднялись на стену и, пройдя по сквозному переходу через правую надвратную башню, остановились на небольшой галерее над воротами. На противоположной стороне рва, в седлах косматых, вытанцовывающих на месте лошаденок, скучали трое печенегов в своем черном прикиде. Один из них был одет явно побогаче, чем сопровождающие, поверх халата на нем красовался пластинчатый доспех. Над головой крайнего левого всадника, на копье поднят конский хвост белого цвета.

— Эй, копченый, чего тебе надобно от меня? — крикнул Анатолий, чуть наклонившись со стены, опираясь руками на защитный парапет.

Вглядываясь в темень под крышей галереи, посланец прокашлялся, явно собираясь с мыслями.

— Я послан великим князем орды Кулпеи. С кем я говорю?

— С боярином местным. Чего тебе?

— Великий князь повелел передать, что мы вас трогать не будем и пройдем мимо, если вы заплатите дань орде, десятую часть всего, что находится в городище. Поверь, это хорошее предложение. Если вы откажетесь, мы сожжем вашу крепость и вырежем все живое в ней.

— Подожди, посланец, так дела не делаются. Нам надо подумать, посоветоваться.

— Думай, рус. У тебя есть время до захода солнца, потом смерть.

* * *

— Что он ответил? — полулежа на подушках в походном шатре, спросил Кулпей. Из глиняной чашки, он пил сквашенное молоко. От такой пищи, желудок периодически бурчал, и великий князь громко пускал ветры.

— Он будет думать до захода солнца, — склоня голову ответил Кур. — Но это хитрый рус. Я мельком видел его, думаю, он морочит нам голову, ничего не даст и ворота не откроет.

— Разве этот сын шелудивой собаки не видит, сколько воинов я привел к городищу? Или он на что-то надеется?

— Русы упрямы, мой господин. Скорее всего, он рассчитывает на крепость стен, хочет отсидеться за ними.

— Буртим, вели сотникам. Пусть делают лестницы для штурма. Чтоб к утру было по десять лестниц на каждую сотню. Совсем обезумели эти русы, решили тягаться с ордой.

— Повелитель, — склонился перед князем Буртим. — Сотник Парсак вернулся, говорит, проход вдоль реки перекрыт. Славяне завалили его срубленными деревьями по всей дороге вниз по реке. Пройти можно только пеше.

— Где?

— Версты четыре отсюда.

— Проклятые русы, степные шакалы, кого они хотят остановить? Сак-мат, выводи сотни, пусть обстреляют крепость, стрел не жалейте.

* * *

Стоя на крепостных стенах, воины увидели приближающуюся толпу пеших печенегов. Конной лаве было сложно развернуться на пятачке в долине. Печенеги плотной массой черных халатов, будто саранча слетевшаяся на поле, покрыли площади почти до самых рвов. Зашелестел ливень выпущенных по защитному сооружению стрел, они стучали по крышам, стенам, проносились сквозь галерею. Неподалеку послышались стоны.

— Всем укрыться за парапет и стены, — запоздало, подал команду Трувор.

— Не дождались заката солнца, засранцы, — констатировал Монзырев. — Видно, пришли вести, что они закупорены в мышеловке. Давай, Вестимир, спускайся со стен. Твое дело — заниматься ранеными, а они у нас, судя по всему, появились. Трувор, ну-ка, ответьте им, только без фанатизма.

Укрывшись за крепостными стенами вои, высовываясь на мгновение из укрытий, стали ответно стрелять из луков, по плотной темной массе противника. Плотность печенегов у рва была настолько высока, что промахнуться было просто невозможно. У кочевников появились первые убитые и раненные. Рассерженные выкрики толпы заглушали их стоны. За пешцами, гарцуя на лошадях, отдавая приказы и ругаясь, находились воинские начальники. Расстояние для лучников было предельным.

— Сотник, ну-ка пускай попробуют ссадить хотя бы одного всадника.

— Замята, стрельни по папуасу, что гарцует напротив нас. Уж дюже глотку драть горазд!

— Угу, — высунувшись на короткий миг, Замята, охотник-промысловик, взглянул на конного степняка. Спрятавшись, наложил стрелу на лук, вдел в тетиву ее оперенный конец, приподнялся и пустил стрелку по назначению. Стрела вошла наезднику в шею. Пораженный печенег откинулся на круп лошади, а уже оттуда упал наземь.

— Есть один, — констатировал факт Трувор.

Перестрелка шла не прекращаясь. Внезапно печенеги, вытаскивая раненых, отхлынули от рва вглубь занятой территории. Солнце уже стояло низко над кронами деревьев.

— Все, на сегодня проверка на вшивость закончена. Сотник, подсчитать наши потери и доложить. Мишаня, — обратился к стоявшему за стеной юному порученцу, Монзырев. — Пусть твой десяток мальцов пробежится по крепости. Узнайте у старших о потерях. Мне нужна информация.

— Слушаюсь, Анатолий Николаевич, — на бегу откликнулся юнец.

Монзырев поднялся на площадку башни, слегка выдвинутую вперед наружу, и в бойницу разглядывал утыканную стрелами, словно спина ежа, стену.

«Хорошо. Запасец-то стрел у противника большим быть не может. Только то, что на вьючных лошадях везут, да на заводных, да по паре тройке в колчанах, и все. Красота. Еще пяток таких обстрелов и голой жопой дикообраза атаковать будут. Ай, молодца, князек! Чем бы тебя еще так разозлить?».

Рядом, сопя, стоял Акун, кроме него на площадке находилось еще трое бойцов. С приходом боярина, они отложили на расстеленную, прямо на доски пола холстину, нехитрую снедь. Простовато пытались понять, чему обрадовался лидер сопротивления.

— Че, хохлы прищурились? — развеселившись, глядя на их непонятливые лица, спросил Монзырев. — Небось, сала захотелось?

— О чем ты, боярин? — лупая глазами, произнес Акун.

— Да, все забываю, что анекдотов еще не изобрели. Ну, с почином нас, бойцы. Завтра на штурм пойдут.

— Отобьемся, боярин, к ведунье не ходи, отобьемся.

— А куда мы нафиг с подводной лодки денемся.

За рвом, по всей протяженности стены, были видны лежавшие, убитые печенеги. Раненых противник утащил за собой при отступлении, за мертвецами придут ночью. На крепость опустились легкие сумерки. Наступали ночные часы передышки. Впереди была неизвестность завтрашнего утра.

* * *

Южная ночь беспросветно темна. Она ласкает уставшего воина своей теплотой, стрекотом сверчков и цыкад, при легком дуновении ветерка, мириады светляков перелетают с одной полянки на другую, фосфорной, светящейся дорожкой рассекая ночную темноту. Так будет до самого рассвета. Лишь предутренняя прохлада пахнёт на травяные озера и ночная сказка развеется с приходом туманной дымки, настанет предверие нового дня и новых забот. Что ожидает нас за туманом? Какие заботы ждут впереди?

С первыми лучами солнца в печенежском лагере все пришло в движение. В котлах варилась конина, на кострах жарилось мясо, из той же конины. Дурманящий запах, вызывал слюну у воинов, долгое время питавшихся молоком. Великий князь приказал резать лошадей, воины должны идти в бой сытыми. Для кочевника зарезать лошадь в походе — это, практически, преступление, но орда должна быть сильной.

— Кого мы выставим на поединок? — задал вопрос собранным у ставки сотникам и приближенным великий князь Кулпей. — Нужен воин, который сокрушит любого. Войско должно увидеть, на чьей стороне будет победа.

— Предлагаю Карташа, — выступил вперед малый князь Сак-мат. — На сходе великих князей орды он не проиграл ни одного поединка. Вчера потеряли под стенами полторы сотни воинов, ну и около сотни раненых. Его победа поднимет боевой дух войска.

— Повелитель, может Зар-мат будет достойным противником русам? — задумчиво проговорил Кур.

— Пусть будет Карташ, я помню его. Теперь так, князь Сак-мат с тысячей воинов атакуют северные ворота. Сотник Солон с тысячей атакует южные, еще тысяча воинов пойдет на западную стену крепости, штурмует ее сотнями по всей протяженности. Сотник Азам поведет их. Прикрывают эту тысячу стрелами сотни Тарсама, Сура, Аркаи, Чулпена и Хадати. На восточную стену поведет тысячу Мун-мат.

— Повелитель, не слишком ли мы распылим силы? — задал вопрос Кур.

— Нет. Русов в крепости много быть не должно. Это обычное селище, обнесенное вместо частокола крепостными стенами. Лестницы готовы?

— Да, великий.

— Сегодня при штурме ворот главное вырубить цепи из бревен подвесных мостов, если вырубим, мосты упадут, и если не возьмем сегодня стены, завтра пробьем тараном ворота. Сак-мат, Солон, поставьте с топорами самых сильных в орде воинов к мостам. Пока рубят нам победу у ворот, большими щитами надо прикрыть их от стрел.

— Понятно, повелитель.

— Я с оставшимся резервом нахожусь в ставке. Сам решу, когда и куда его бросить. Поедят воины, начнем штурм.

Летнее солнце светило еще по-утреннему. Вода в реке не успела нагреться и несла прохладу к крепости, окруженной почти полным кольцом воинов в черных халатах. Черная масса инородцев, прикрывшись щитами и подняв копья кверху, ожидала приказа, за спинами у них сновали конные разъезды охранных сотен. Смотреть со стороны на скопление людей, готовых растерзать все, что встретится им на пути, было страшно.

Последние мгновения перед боем. Еще нет приказа на штурм. Еще можно что-то изменить, что-то поправить. Еще все целы и нет павших. Как рассудит бранная удача? Кто вернется в стойбища родных степей, а кто останется в русской земле навечно.

— Карташ, хоп! — слышен возглас младшего князя Сак-мата, и два всадника, рысью скачут в проход между спешенной ордой печенегов, в сторону северных ворот крепости. Выехав на свободную площадку перед плотной шеренгой орды, печенег, закованный в броню, в хазарском шлеме с тяжелым, окованным железом щитом, останавливает своего коня и поднимает к небу копье. Второй, старый знакомец переговорщик, подъезжает к самому рву у ворот. Остановившись, подняв вверх дубленое солнцем и степными ветрами лицо с редкими усами на нем, выкрикивает:

— Эй, русы, где боярин ваш? Пусть выставит своего воина против нашего бойца на поединок. Боги решат, кто победит в сегодняшнем бою.

— Маленько обожди, черножопый, боярин подойдет. Погрейся пока на солнышке.

Через небольшой промежуток времени, на стене появился Монзырев, глянув на ожидавшего его сановника печенежского князя, наклонившись со стены, спросил:

— Чего тебе надобно, ущербный?

— Я советник великого князя орды, Кулпея. Мой господин, предлагает тебе рус, выставить своего воина против нашего. Дабы определиться, на чьей стороне будут боги в сегодняшней битве.

Еще следуя к северным воротам, Монзырев, оповещенный по какому поводу позвали, решил сломать привычный ход событий для печенежского князя.

— Давай выставим Халега, Николаич, — посоветовал, стоящий рядом воевода. — Поверь, он сильный боец.

— Нет.

Свесившись со стены, крикнул вниз:

— Эй, советник. А я решил никого не выставлять против твоего олигофрена.

— Это почему?

— А вот не хочу. Мне это не надо, я и так знаю, что уделаю вас всех здесь под крепостью. Всю орду.

— Ты обязан, мы вызываем на поединок, традиции воинов.

— Ничего я тебе и твоему князю не обязан. А традиции мы поменяем.

— Вы — трусы, держитесь за бабьи юбки.

— Зато не дураки, которые пришли грабить, а сами попали в мой капкан. Князю своему передай, что он мудак великий, ему лечиться надо, а он на гоп-стоп приперся. Пока вы тут у стен моих топтаться будете, две сотни русских воинов уже у вас в гостях находятся, в вашем стойбище отдыхают, вашу рухлядь шерстят, да баб трахают. Пусть радуется, у его жен будут красивые дети, не похожие на него. Так что прощевай, болезный, не хочу больше с тобой говорить, скучный ты и предсказуемый.

Монзырев демонстративно отвернулся от посланца, встретившись с озадаченно-удивленным взглядом воеводы.

— Что, воевода? Что-то не так?

— Да теперь уж я и не знаю так или не так.

— А что ты хотел? Человека просто так потерять, ни за что ни про что? Ты посмотри на того кованного дебила, это же машина-убийца. Оно нам надо? Это же провокация голимая. Сейчас полезут, держись тут, Гунарович, а я к южным воротам. Андрюха, чего скалишься? — обратил внимание на улыбку друга Монзырев.

Вскочил в седло подведенного Мишкой коня, умчался по направлению южных ворот.

Говоря посланцу про двести воинов, якобы ушедших в степь, Монзырев блефовал. Сашка Горбыль ушел в гости к печенегам всего с тридцатью диверсантами. По прикидкам Анатолия, этого количества воинов было достаточно, чтоб навести шороху в степи и сохранить мобильность подразделения.

* * *

Разъяренный, обиженный пересказанным разговором с боярином, великий князь отдал приказ на штурм. Взревела орда, сдвинулась с места, словно селевой поток, сначала медленно, потом все убыстряя и убыстряя темп. Из тысячи глоток рвался рык. Между бегущими сотнями, воины несли на плечах лестницы. Десятки кочевников на ходу примеривались бросать волосяные арканы. Из задних рядов в сторону крепостной стены зашелестели летящие стрелы:

— Харра! Харра-а, — на бегу орали, хрипели, стонали в боевом трансе печенеги. Им нанесли обиду, враг обязан ответить за это.

Со стороны крепости в бегущих на штурм городка полетели ответные стрелы, арбалетные болты и крепкие слова русского мата, перенятые в процессе общения у Сашки Горбыля.

Было видно, как стрелы поражают атакующих врагов. Упавших, убиты они или ранены, неважно, тут же накрывала волна бегущих позади, втаптывала тела в землю. Люди, словно загипнотизированные зомби, видели только одну цель, ненавистные стены и русов на них.

— Харра, харра-а-а, — преодолевая уже значительно покрытый трупами ров, печенеги взбирались на внутренний его бугор. Сотни арканов взметнулись вверх за срез стены, авось зацепится удавка за какой либо выступ. Лестницы уперлись в парапет галерей между башнями. Стрелы, стрелы шипят, жалят кругом, словно ядовитые змеи.

— Харра, хара-а, — побежали по лестницам наверх первые, самые сильные и смелые бойцы, прикрываясь щитами, приготовив саблю или копье для решительного удара. По веревкам арканов, словно обезьяны, полезли наверх самые ловкие, щит за спиной, сабля в зубах.

«Помогайте боги печенежские! Не отвернись удача! Вперед, только вперед. За стенами добыча. За стенами пожива!».

— А-а-а-а, а-а-а… — слышались душераздирающие вопли, вой, крики боли, ругани. Словно мешки с песком, глухо валились, падали на землю воины успевшие подняться на высоту стены, их убивали мечами, кололи пиками, бросали в них камни, лили на голову ведра крутого кипятка.

Откуда у русов столько воинов в крепости? Необходимо хотя бы в одном месте прорвать защиту, проделать проход, хотя бы слегка расширить его, свежие силы тут же войдут в брешь, и сразу станет полегче.

Скопление воинов у ворот. Нет никаких сил срубить цепи с деревянного моста, уже потерян не один богатырь, пытавшийся сделать это. Звериная ярость плещется не находя выхода.

— А-а-а-а… — очередная порция кипятка и холодного железа на головах атакующих, а мост все так же прикрывает собою ворота.

Вдруг прискакал посланец, кубарем скатившийся к ногам вождя:

— Повелитель, воины рубятся на восточной стене! Проход есть!

— Зар-мат, три сотни на восточную стену, немедленно!

Сидевшие в седлах верхом печенежские сотни, ждавшие приказов повелителя, рванули с места, с гиканьем и криками радости подались к восточной стене.

Кулпей окруженный телохранителями, покинул свою ставку, он поскакал любоваться сечей при прорыве. Хотелось видеть начало конца злой крепостицы, встретившейся на пути орды.

* * *

С балкона терема не было видно всего происходящего на стенах. Галка с женщинами и бабкой Павлой, смотрели как из казарменного помещения, сотник Трувор бегом выдвигает свою сотню к восточной стене.

— Совсем плохо нашим приходится, — промолвила боярыня. — Если Трувор повел своих, значит восточная стена на грани падения.

— Все будет хорошо, детка, — успокаивающе, погладила по голове сидевшую на табурете Галину ведунья. — Поверь мне, уж я-то знаю.

В животе разбуянился ребенок, будто чувствуя происходящее в бурлящем мире, в который он скоро выйдет, стал толкать будущюю мать изнутри.

— Ох, как хотелось бы верить, — Галка выгнувшись, отставила живот вперед. — Ой, мама! Да, что же он делает сегодня? Ой-ой, и живот внизу тянет. Фух-фу!

— Может полежать тебе, Гала? — это Людмила, оторвавшись от зрелища происходящего на стенах, задала вопрос.

— Да нет, вот, кажется, отпустило. Ох, отпустило.

Бабка пристально посмотрела на боярыню:

— И давно у тебя так с животом?

— Да вот с утра началось. Наверное, от волнения брыкается.

— Ну, да. Вот что, Людмила, и ты Анна, быстро печь малую затопили, да воду на нее поставили, и полотно чистое принесите. Пошевеливайтесь, клуши. Чего на меня уставились?

— Ага!

— Ты что, Брячеславовна? — задала вопрос Галина, удивленно глядя на бабку.

— А того, девонька, что время твое пришло. У боярина твоего свой урок проходит, а у нас с тобой — свой начинается. Да не волнуйся ты так, не ты первая. Родим, куда мы денемся.

— Ой-ой, что-то опять схватывает живот внизу.

— Ну, вот и хорошо, вставай, идем в светлицу, не будем же мы на всем обозрении дитятю на свет выводить. Пойдем, милая, за нами Мокош присмотрит, не даст пропасть.

Бабка повела боярыню в терем, прикрыв ее собою, будто желая защитить роженицу от происходящей действительности.

А действительность была такова.

Монзырев находился на галерее южных ворот, когда увидал, нет, всем своим естеством почувствовал пришедшее в движение войско неприятеля.

— Всем бойцам занять свои места по расчетам. Страховать друг друга, про щиты не забывайте. Подойдут ко рву, бегло открыть стрельбу из луков. Работаем без напоминаний. Мишка, быстро вниз, женщинам готовность полная, махну рукой — пусть несут кипяток на стены. Пошевеливайся!

Печенеги, равномерно увеличивая темп движения, приближались к первому защитному барьеру — рву. Монзыреву даже показалось, что при их движении, в голове отбивается такт музыки из кинофильма «Александр Невский», когда немцы по льду шли в наступление клином — своей знаменитой «свиньей». Вот и ров. Тут же со стороны кочевников полетели стрелы, тучи стрел. Передовые ряды пошли на преодоление земляного препятствия.

— Открыть стрельбу! — выкрикнул он.

Стрелы со стен полетели в черную массу плотно движущихся печенегов, не все они нашли цель, все-таки враг прикрывался щитами, кто-то носил броню и она защитила.

Дикий рев сотряс ряды противника.

— Увеличить темп стрельбы.

Противник полез на внутренний вал перед стеной, люди несущие лестницы, выдвинулись вперед.

— Стрел не жалеть, мать вашу так, через коромысло.

С характерным стуком, ударились концы лестниц о парапет. На секунду Монзырев отвлекся, высунувшись с внутренней стороны галереи, подал Мишке сигнал. По широким лестницам на галерею побежали бабы и взрослые дети с ведрами кипятка в обеих руках, каждую минуту рискуя попасть под стрелу врага или обвариться крутым варом.

С наружной стороны стены снова раздался рев, начался штурм.

— Сбрасывай камни! — выкрикнул сотник Первак.

Стены хорошо помогали защитникам, но плотность полета стрел была очень велика. На галереях появились убитые и раненые, стоны которых слышались даже через неимоверный шум военных действий. На лезущих на стены печенегов полился кипяток, вопли ошпаренных раздавались на всем протяжении внешней стороны стены. Женщины побежали за новой порцией вара, трое из них и один из отроков, со стрелами в телах остались лежать на обильно политых кровью досках полов галереи. Одна из баб, высунувшись за стену, получив стрелу в глаз, вывалилась наружу. Напор ослаб ненадолго, буквально сразу возобновился снова. На стены по лестницам и арканам потянулась новая партия печенегов. Дошло до рукопашной, русичи взялись за мечи и топоры, работали парами, прикрывая себя и напарника щитами. Со всех сторон слышались звуки сечи, которая в иных местах перешла в жестокую бойню. Снова подоспели бабы с пацанами, не обращая внимания на бой, оскальзываясь на кровавых лужах, подбегали к стенам, плескали кипяток в подпирающих вверх нижних врагов. После одного такого удачного пролива, удалось затащить три лестницы наверх. Напор снова ослаб.

Монзырев прислушался к реву на восточной стене.

— Мишка! — тот, будто ждал за спиной, тут же появился. — Немедленно дежурную сотню на восточную стену. Мухой!

Малька, словно ветром сдуло.

— Липень, — подозвал Монзырев кадра из Мишкиного десятка. — Пробегись по надвратным башням, пусть стрелами сбивают амбалов, что пытаются срубить цепи с моста. Отсюда в них не попасть.

— Сделаю, боярин.

Очередная партия печенегов нарисовалась над парапетом.

— А, ну, бойцы, окрысились, вдарили разом.

Закрываясь щитом, он крушил врага на ближайшей лестнице. Никакого боевого транса, про который рассказывали Сашка с Андрюхой, он так и не чувствовал, просто тупо рубил лезущих наверх кочевников. По-видимому, никакого «дара» от перехода он не получил.

Подоспел очередной кипяток, до сорока ведер вара ухнуло вниз. Вопли, стоны, крики ненависти. Усталость давала о себе знать, появилось чувство легкого безразличия к происходящему. Заметив это в себе, Монзырев побежал по галерее:

— Не расслабляться, парни, еще немного и они отойдут. Мы их делаем, слышите, мы их имеем по полной программе. Куда им до таких богатырей, как вы. Работаем, работаем, — подбадривал он бойцов. В одном месте сунувшись, мечем подмогнул усталым ратникам, вместе сбросили с лестницы целую гроздь кочевников. Прикрывшись щитом, выглянув вниз, рассмотрел копошащихся вшами захватчиков. Продолжил дальше свой путь. Подбежав до угловой башни, заметил сотника, молотившего топором очередного копченого. Став рядом с ним, приложился мечом к «клиенту», отдышавшись, сказал:

— Первак, посмотри тут за всем, я на восточную стену, чувствую там жарко.

— Сдюжим.

На восточной стене силами дежурной сотни, удалось локализовать проход, проделанный неприятелем в защите и спихнуть его со стены на внешнюю сторону.

Получив переданный Мишкой приказ Монзырева, срочно выдвинуться на восточную стену, Трувор привел туда бойцов. На галерее, уже вовсю кипела рукопашная схватка, проходы были завалены трупами защитников и атакующих, кровью обильно залит пол, ноги скользили по ней. Не обращая внимания на потери, кочевники рвались в прорыв, шагая в полном смысле по трупам своих. Критический момент боя для славян приближался с каждой минутой все ближе. По одной из внутренних лестниц печенеги прорвались во внутренний двор крепости. Попавшихся на пути женщин и детей, кипятивших воду у чанов и разносивших ее, они просто вырезали.

Подоспевшая сотня, полностью вооруженная арбалетами, на ходу перестроилась в пять шеренг, как на отработке упражнения пошереножной стрельбы, стала стрелять. После выстрела, первая шеренга, просачивалась в последний ряд, на ее место вставала вторая. Пока пятая шеренга попадала в первый ряд, первая уже была готова к стрельбе. Болты пробивали тела, кольчуги, прошивали щиты прорвавшихся во внутренний двор. По широкой лестнице, сотня, уменьшив количество людей в шеренге, почти строем вошла в галерею. Отстреляв, как в тире, оставшихся врагов, не вступая в рукопашную вообще, лишь прикрываясь щитами от шальных стрел, сбросила кочевников вниз со стены, тем самым освободив галерею. Цепью, подбежав к внешнему парапету, выпустили болты вниз под стену. Рывок, штурмовые лестницы втянуты внутрь крепости. Попытка прорыва восточной стены отбита.

Запыхавшись, прибежал Монзырев:

— Ну, что тут, Трувор?

На защитников галереи, оставшихся в живых, было больно смотреть, все в крови, своей и чужой, раны, ссадины, одежда на многих превратилась в тряпье, даже кольчуги участников рукопашной схватки, были основательно порваны или порублены. В воздухе отчетливо витал ни с чем несравнимый, тяжелый, отвратный запах свежей крови. Запах сродний с запахом бойни.

— Халег погиб. Много погибших, ранены все.

— Вижу.

Выглянул вниз за стену. Печенеги отходили, бежали, бросив сотни убитых и раненых соплеменников под стенами. По отступающим, уже никто не стрелял, на людей навалилась апатия после прошедшего боя, вид погибших товарищей — удручал. На стенах копошились бабы и дети, выискивая и унося на себе раненых тяжело, вниз.

— Трувор, смени своей сотней сотню Халега на стене. Сегодня штурма не будет, людям, вышедшим из этакой мясорубки, нужен отдых. Да, и пошли команду вниз за стену, пусть добьют раненых врагов и соберут оружие. Смотри, чтоб не подставились под стрелы конных обормотов.

— Понятно.

Монзырева разыскал Мишка, тот шел по галереям, проходя через сквозные проходы в башнях.

— Дядя Толя, печенеги отступили от всех стен, — доложил он.

— Добро! Посылай своих парней к сотникам, пусть срочно доложат мне о наших потерях. Я у северных ворот буду.

— Слушаюсь!

— 14 -

Великий князь Кулпей метался по юрте, ругая всех и вся у себя в ставке, грозясь и запугивая своих сотников, тех, кто остался жив после штурма, грозил подвергнуть самым страшным наказаниям, которые только смог придумать для них. Ему доложили о потерях. Только убитыми орда потеряла больше семнадцати сотен воинов. А еще были раненые, правда, все легко, тяжелые остались под стенами уцелевшей крепости. Восемь сотников погибло, сложив свои буйные головы. У северных ворот погиб и малый князь Сак-мат.

Великие боги, почему вы так наказываете его, почему было бы не отправить в это гиблое место малых князей, потом спрашивать их за неудачу в походе. Надо было самому идти вглубь территории русов. Привычно пройтись огнем и мечом по изведанным еще предками дорогам.

Привести воинов и положить под стенами никому неизвестной крепостишки добрую половину кочевьев, как посмотрят старейшины родов на все это? Спросят, где хабар, где рабы, куда делись наши сыновья? Почему они не вернулись из набега?

— Резать лошадей, кормить воинов. Назначаю на завтра новый штурм, мы сожжем это логово бешеных волков! — брызжа слюной в лица своих военачальников, закончил разнос подчиненных Кулпей.

Неглядя больше ни на кого, повелительным жестом руки прогнал из юрты всех собраных на «разнос», остался в одиночестве переживать горечь неудачи.

Потоптавшись у юрты вождя еще какое-то время, сотники отправились к своим воинам, пошли зализывать раны.

У северных ворот Монзырев столкнулся с воеводой. Перевязанная наспех голова с пятном крови, проступившим через серую холстину, нагрудные пластины на кольчуге помяты от доброго удара, кольчужное плетение на рукаве порвано, да и сам рукав рубахи оторван напрочь, в усах варяга запеклась кровь.

Монзырева воевода встретил с широкой улыбкой на лице:

— Отбились, Николаич! Ты только глянь за ворота, сколько ворогов полегло. Нет, не ждут еще нас боги в чертогах своих.

— Чему ты радуешься, Гунарович? Ты сам посмотри, скольких мы потеряли.

— А ты что, боярин, думал, кочевники нас жалеть шли, что ли? Они за жизнями нашими шли.

— Да это ясно, воевода. Но я рассчитывал на меньшее количество жертв.

Из-за поворота нарисовались Андрюха с Мстиславом, мужем Людмилы, тоже заляпанные кровью, помятые, но в приподнятом настроении.

— Ты видел, Николаич, как мы их уделали? Этот князек со своими отморозками, пер как трактор по бездорожью. Строил из себя быка в законе. А мы ему раз, и рога заголили.

— Видел, видел, молодцы! Мстислав, ты давай иди к восточной стене, принимай сотню Халега на себя.

— А Халег как же? — задал вопрос Улеб.

— Сам же говоришь, воевода, кочевники нас не жалеть пришли. Нет больше Халега, погиб.

— Ну, что ж, нарна Скульд оборвала его нить жизни. Хорошая смерть. Погиб в бою, с мечом в руке, попадет прямиком в небесную дружину Одина. Даже завидно!

— Иди, Мстислав, теперь тебе много дел предстоит.

— Благодарю за доверие, боярин.

— Куда своих погибших складывать будем? — задал вопрос Андрей.

— Я еще вчера приказал Боривою освободить один подвал с ледником, — ответил Улеб. — Вот туда и сносите.

— Не поместим всех.

— Уместим, Николаич, ты только сам не вмешивайся.

— Хорошо, пойду раненых проведаю. Гунарович, пройдись по галереям, проверь запас стрел, настроение воев познай. Ну, что мне тебя учить? Да, себя приведи в порядок, подчиненные смотрят.

Монзырев шел мимо крепостной стены. Всюду кипела работа. Из колодцев таскали воду, заливая ее в опустевшие чаны, подносили дрова, со стен спускали погибших, снимали с них брони, поддерживая, уводили раненых в сторону ангаров. На лицах людей Монзырев читал противоречивые чувства. Вот, где-то слева от него заголосила баба, наверное, нашла бездыханное тело своего кормильца среди десятков тел погибших. Дети понесли в деревянных ведрах вкусно пахнущую еду, взбираясь по широким деревянным лестницам на стены, шли кормить голодных воинов.

В самом ангаре, слышались стоны раненых, склонившиеся над ними женщины, делали перевязки, маленькими острыми ножами вырезали из тел наконечники стрел, поили водой. Тут же присутствовал Вестимир, рукава его полотняной рубахи были подкатаны, сама рубаха в чужой крови. Увидев Монзырева, он сам подошел к нему:

— Ну, как? — задал вопрос, подразумевающий все сразу.

— Если бы Трувор с сотней не подоспел вовремя, сдали бы крепость, не удержались бы. Много убитых, ну раненых ты сам видишь.

— Как думаешь, удержимся дальше?

— Не сомневаюсь теперь. Мы печенегов, почитай половину войска под стенами упокоили. Малость передохнем, и вторую половину положим.

— Боги не оставляют без помощи внуков своих на своей земле.

Монзырев замялся, решая, стоит ли сейчас заводить такой разговор.

— Вот, что. Вестимир, я хотел с тобой поговорить о том, что хоронить погибших придется не в краде. Положим в землю, насыплем курган, как боги посмотрят на это? Слишком много погибших, не лес же весь сжигать.

— Тоже решение проблемы. Я, думаю, что с нашими богами об этом я как-нибудь уговорюсь.

— Ну и славно.

— Ты дома-то был?

— Нет еще.

— Ну, так сходи, проведай боярыню свою. Поздравляю тебя, папаша, дочь у тебя родилась, как раз тогда, когда кочевник на стены полез.

— Да ты чего? — на лице Монзырева проступила идиотская улыбка. — А я парня ждал.

— Ну, ты и дубина. А что, разве девка плохо?

— Хорошо, даже очень хорошо.

— Ну, вот и иди, проведай. Тут и без тебя справятся.

Пошел. Пошел, уже воспринимая суровую действительность по-другому, уже и солнце, которое скоро уйдет за горизонт светит светлее и ласковее, и небо, на котором белыми барашками бегут на север облака, выглядит прозрачнее, голубее. У него родилась дочь, его кровь, его продолжение в этой жизни, господи, хорошо-то как.

— Здравствуй, дядь Толь, — дошел до него звонкий юношеский голос и как эхо второй, побасовитее:

— Здравствуй, дядь Толь.

Отбросив застилающую глаза эйфорию, отрешенность от всего, встрепенулся. Его обгоняли, следуя по делам, Славка — ученик Вестимира и Никита, которого Монзырев пристроил в ученики к Туробою, уж слишком того влекло заниматься с железом.

— Здорово, парни. Как у вас дела?

— Дядь Толь, мы тут раненых переносим в ангар, много их у нас.

— Да, знаю.

— Ксанку с Игорьком, у восточной стены убили прорвавшиеся печенеги.

— Что-о-о? — в глазах Монзырева разом все померкло, аж качнуло всего в сторону, в голове пронеслось: «Вот, еще двоих потерял. Как же так?».

— Что они у той стены потеряли? Я же вас всех просил быть осторожными. Славка, ну как же так?

— Дядь Толь, а чего ты хотел? Мы все нашим помогаем. Все на стенах или возле них работаем, не дома же сидеть, закрывшись в комнате, ждать, когда все закончиться. Просто ребятам не повезло в том, что враг на восточной стене прорвался.

— Ребятушки, родные мои, что же вы иногда делаете со мной? Да. Всем понятно, что враг у ворот, удерживать вас я не в праве. Вы — мужчины, обязаны защищать свой дом и кров, но девочек наших жалко, ладно, занимайтесь своим делом.

— Пока, дядь Толь, — прибавили шаг пареньки.

— Пока! Да-а, у нас с Галиной сегодня дочь родилась! — крикнул уже вдогон.

— Поздравляем! Мы уже знаем, уже весь городок знает, — прокричал издали Никита.

Первую кого увидел Монзырев в опустевшем, покинутом всеми огромном тереме, была Людмила, несшая в руках горшок с чем-то приятно и пряно пахнувшим из него.

— Что, что-нибудь со Стишей? — визгливым голосом задала вопрос.

— Да, жив твой Стиша, сотней командует. Это я Галку проведать зашел, да на дитятю посмотреть.

— А, ну слава Богу, — успокоилась. — Пойдем. Наверху она. Ребенок, чудо как хорош. Девочка.

— Да, знаю, идем уже.

— Стой.

— Не понял?

— Ты на себя глянь, умойся сначала, грязный, в крови весь. Хочешь Галку испугать? Переоденься.

— А-а, ну да, совсем плохой стал.

Зашел в умывальню, устроенную на первом этаже, содрал с себя кольчугу, подклад, рубаху и порты. Долго мылся теплой, остывшей водой, пытаясь удалить запекшуюся корку крови на коже и грязь из-под ногтей, так и не смог, будто въелась. Кое-как привел себя в порядок, переоделся. Помчался наверх.

Галина, бледная лежала на кровати в их комнате, но увидев мужа живым и здоровым, расцвела улыбкой. Присев возле нее, обнял, зарылся лицом в ее распущенные пушистые волосы, вдохнув желанный запах своего сокровища.

— Ну, будет-будет, боярин, — услышал скрипучий голос бабки Павлы. — Ты на дите посмотри. Хороша, а?

По другую сторону их кровати была подвешена люлька. Наклонившись, Монзырев разглядел сверток в ней, оттуда выглядывало маленькое сморщенное личико его дочери. Сверток сопел и спал.

— Ну, как? — обратился он тихо к ведунье, своим взглядом задавая вопрос о здоровье близких ему людей.

— Боярышня. Здоровенькая, не сомневайся. Чувствуется порода крепкая.

— Спасибо.

— Да мне-то за что? Вон, боярыню свою благодари, кругом война, а она — рожала. Галина-то твоя слаба еще, ты нас долго не донимай. Посмотрел и ступай.

— Павлина Брячеславовна, — слабым голосом пролепетала Галка с кровати.

— А, чего? Вон, посмотрел и пусть идет справу воинскую исполнять.

Монзырев опять пересел к Галке, наклонившись, глянул в глаза:

— Спасибо, родная.

Неугомонная бабка все-таки вытолкала за дверь, и то хорошо, что повидался, в наших-то родильных домах только в окно и заглянешь, внутрь не пустят.

Напялил кольчугу, опоясался и снова двинулся на стены, теперь-то уж точно есть, что защищать.

Наряд на галереях нес караульную службу, свободные вои отдыхали тут же, сидя и лежа на свежем сене. Пройдя по галеркам, наткнулся на Андрюху, сидевшего прислонившись к деревянному парапету, тупо глядящему перед собой. Боевой азарт вместе с адреналином у всех уже сошел. Воинство отдыхало исполнив свой долг до конца.

Присел рядом. Все тело вопило об усталости, требовало внимания к себе. Андрей отвлекся от созерцания пустоты, глянул на Монзырева, встрепенулся.

— О, Николаич, поздравляю тебя. Дочь?

— Угу. Ты, это, завтра сранья, сено убрать заставь. Чтоб ни одной соломинки не осталось в коридорах.

— Думаешь, постараются сжечь?

— Уверен. По зубам получили, теперь злые на нас. Крепость взять слабо — будут жечь.

— Ну что за жизнь пошла? Нет, не ценили мы раньше нашу действительность. Эх, встретил бы я сейчас Дьяконова нашего, расцеловал бы в обе щеки и сказал спасибо, за его дебильные построения по четыре раза на дню. Помнишь ведь, командир, ни в одной части такого не было. А, у нас было. За физо, за лыжи в конце марта, за бега по гололеду. Ха-ха. Ведь так все хорошо было. Нет, мы не ценили. Вот щас вечер. Пришел бы со службы, открыл пивка, включил телек и с каким бы удовольствием посмотрел занудный, слезоточивый сериал.

— Ну, излил душу?

— Да. Интересно, как там все у Горбыля?

— Воюет, наверное, как и мы.

— Дай-то бог, чтоб у него все получилось.

Из башенных дверей в галерейный проход вышел Улеб, за ним по пятам толкаясь, шли отроки, среди которых был и Мишка. Кольчужные рубахи, надетые без подкладов на их худорбу, смотрелись как на корове седло. Монзырев с Андреем поднялись на ноги.

— Что скажешь, воевода?

— Потери подсчитали.

— И?

— Воинов, вместе со смердами, пришедшими из деревень — одна сотня и семьдесят два людина, да, баб восемьдесят три, да, детей, в обороне участвовавших — сорок два.

— Много. Что ты хочешь предложить, Гунарович? Судя по твоему задумчивому лицу, у тебя родился план.

Глянув на серое небо, ночь подкралась на землю, варяг сказал, будто выстрелил:

— Ночью вылазку в стан врага сделаем.

— Я думал об этом. Считаю предложение дельным, но не своевременным. Завтра, бог даст, отобьемся, вот тогда Андрей возьмет у Трувора пятьдесят бойцов и совершит вылазку. А сегодня кочевники пуганные, можем и людей потерять.

— Может, Стеги в расчет взять?

— Об этом, я, подумаю завтра.

— 15 -

Сашка лежал в кустарнике, на опушке березовой рощи. Выгодное положение для наблюдения состояло в том, что часть лесного массива и этот кустарник находились на пригорке, отсюда открывался превосходный вид на костры кочевников. Вот уже почти сутки огромное войско печенегов расположилось на отдых. Шатров не ставили, отведя в сторону лошадей, расседлали и стреножили, разожгли костры, расположившись у них большими группами. Нос улавливал запах жареной баранины, конского пота и еще чего-то кислого, неприятного, исходившего от большого скопления немытого кочевого народа. Отметил про себя, наличие выставленного оцепления, конных патрулей выпущенных чьим-то приказом, по разным направлениям в сторону русской земли. «Да-а, нелегко придется Николаичу. Здесь их не одна тысяча. Орда она орда и есть. По мне так эти от татар ничем и не отличаются». Справа зашевелился один из его диверсантов, лежащих замаскировавшись, наблюдая за происходящей деятельностью противника:

— Нишкни, — повернув голову вправо, зашипел Сашка. Не хватало, чтоб их обнаружили в самом начале операции, ночная акустика отличается от дневной.

Основная часть отряда была спрятана в центре рощи, там же находились и средства передвижения — степные лошади на которых отряду придется отмотать не одну сотню километров по вражеской территории.

Монзырев хорошо экипировал подразделение глубинной разведки: маскировочные костюмы, с масками на лицо, с пришитыми карманами на штанах и рубахах, щиты и шлемы, обшитые поверх этим же крашеным полотном, арбалеты и боевые топорики, вместо мечей, как у всей дружины, легкие сабли, кистени, и, даже по Сашкиной просьбе, Туробой наделал метательных звездочек. Не понимая толком, зачем это нужно, кузнец все же выложившись, обеспечил Сашкину команду желаемым. А, еще у каждого разведчика, помимо обычного боевого ножа, в холщевом чехле, крепившемся к поясу и правому бедру, имелись по три метательных ножа. Главная фишка состояла в том, что Монзырев приказал бабам сшить маскировочные накидки на каждую лошадь. Было затрачено большое количество полотна и красок. Боривой, получив распоряжение, выдать это все, сначала ругался, потом ходил следом и жалостливо канючил, пытаясь хоть как-то сохранить в приличных размерах аппетит своей ненасытной прижимистой до всякого альтруизма жабы. Закончилось все тем, что плюнул и выдал все, что было велено. Теперь и лошади во взводе разведки, щеголяли форменными попонами. В пошитых РДшках, у каждого бойца имелся минимальный запас продуктов и бурдючок с водой, сделанный из заячьей шкуры. Разведчики ушли в автономный поиск.

Вдоль опушки рощи проследовал печенежский разъезд. Серые сумерки отступали, на востоке загоралась заря.

Раннее утро привело вражеский лагерь в движение, словно муравьи, печенеги сновали в нем. И, вот уже тысячи всадников в седлах, слышны выкрики командиров, войско двумя широкими колоннами, огибая рощу, двинулось в набег на земли северных соседей. Часть орды ушла влево, в сторону реки Псел, вторая многорядной колонной двинулась по прямой, вглубь территории княжества.

— Ну, что, парни, — вымолвил сотник, уже не боясь громко подать голос из-за шума создаваемого противником, — вторжение началось. Скоро и нам пора двигать будет.

Подмигнув левому напарнику, спросил:

— Что, Ратмирка, пообвыкся? Это тебе не в гриднях хаживать, за князем батюшкой хвосты заносить, здесь на брюхе ползать приходится.

— Обидеть хочешь, Олекса?

— Да, что ты? Я свою родню не обижаю, а кто сторонний обидеть попробует — так, и хавальник начищу. Так ведь, Олесь? — обратился к правому напарнику.

— Точно, командир.

Печенеги, разобравшись по сотням, конными массами неспешно рысили не далее, чем в пятидесяти метрах от разведчиков, казалось, конца и края им не видно.

— Все-таки нелегко нашим придется, это ж, какая силища-то?

— Так, может вернемся? Нашим поможем.

— Олесь, я же тебя вот этой сиськой выкормил, ты ж с этим молоком должен всосать был то, что приказы не обсуждаются, а выполняются. Даже ценой жизни, если придется. Как мне еще вбить в твою бестолковку это?

— Да, понял я, понял.

— Вон, бери пример с Ратмира. У него дома жена молодая осталась, а он знает и верит, что там все будет нормально и честно выполняет поставленную задачу.

Слева послышалось возмущенное сопение.

— Ну, все, парни, пошутковали и будет. Сейчас эти засранцы проедут, так мы по их следам, как по электронному навигатору, до самых стойбищ доберемся. Ратмир, выводи людей на построение, задачу ставить буду.

Ровно три десятка рыл в седлах, экипированные и при оружии в две шеренги стояли перед Горбылем. Молодые, неприлично не имеющие растительности на лицах, за исключением Ратмира, он был постарше других. Не повышая голос, проводился последний инструктаж перед броском:

— Что я могу изложить вам сейчас. Считайте, перед нами раскинулась дикая степь. Работаем в промежутке между Днепром и Доном. Расстояние улетное. Начало лета, сезон выпаса скота, кочевья разбиваются на более мелкие структуры, в полосе действий присутствуют лесомассивы естественного происхождения. Фауна в полосе поиска, тоже может создавать некоторые трудности, волки, шакалы, попадаются прайды степных кошек, способных загрызть коня на раз-два-три, ну, и, естественно, обезьяны — печенегами называются. Так, что пара глаз на затылке должна быть у каждого разведчика, иначе, труба дело.

Воины слушали Сашку с интересом. Парни молодые, рвущиеся в бой, они еще не совсем понимали, что кто-то не вернется к родным домам уже никогда. Пройдя подготовку у профессионального разведчика-диверсанта, в свой незамутненый разум они получили навыки и знания. Они верили ему как родному отцу и в мыслях не ставили под сомнение его приказы и наставления. Батька знает, что надо сделать! Он был для них последней инстанцией перед деяниями богов.

— На территорию местных аборигенов могут заглянуть соседи. Неподалеку, по нашим данным, кочуют племена Харавой, Иртим. Различий в одежде и, естественно, в языке — никаких. Придется по случаю мочить всех, не спрашивать же из какого они племени. Тем более, ко всем белым людям, любые племена копченых относятся агрессивно — менталитет южный, видите ли. Отсюда вывод, помощи населения для нашей группы — ждать неоткуда.

— А мы на нее и не рассчитывали, — влез в инструктаж командир второго десятка Людогор.

— И, правильно. Последнее. Работаем десятками, ударные группы в которых, поделены на двойки. Мы не гвардия, не княжеские гридни — крепко запомните это, во чисто поле с голой задницей не выйдем, грудь под стрелу подставлять не будем. Мы, тихо, тихо придем, пере…м все стадо и постараемся так же тихо уйти. Вопросы?

— Все ясно, батька.

— Тогда, Ратмир, Всеслав, в передовой дозор, по следам прошедшей банды рысью ма-арш. Барсук с напарником, левый боковой дозор, Божидар — правый, марш. Остальные по-два растянуться в одну колонну, Олесь, строй всех. Рысью марш, потанцуем, подельнички.

Подразделение устремилось на юг, двигались по пути, вспаханному копытами тысяч лошадей прошедшего войска, трава была потоптана основательно, заблудиться нереально. Солнце уже высушило росу. Скорость передвижения максимальна. Отдохнувшие лошади хорошо выдерживали взятый темп.

Известный пока маршрут движения, позволил Сашке проанализировать крайний разговор с Монзыревым, произошедший в вечер перед уходом на свободную охоту.

— Саня, по большому счету, то, во что вы ввязываетесь — это авантюра чистой воды. Причем, опасная авантюра. Войдя в степи, вы сразу можете столкнуться с кем угодно и где угодно. Не могли печенеги увести всех воинов из стойбищ. Я тут узнавал, они между собой тоже не всегда в мире живут. Так что по-любому воинов для прикрытия оставят. Я бы оставил.

— У тебя есть другой вариант, отбить охоту набегов на нас?

— Других вариантов нет. То, что их уничтожали в набегах не раз, охоту к грабежу чужого не отбило. Войска, посылаемые к ним на территорию, больших успехов не имели. Кочевники просто рассасывались по своим бескрайним степям, собираясь вновь после ухода княжеских дружин, да еще и уничтожив наскоками живую силу.

— Вот! Тем более, что личный состав опрошен, в поиск идти согласны все. Другого такого случая, побрить кочевников, нам может больше и не представиться.

— Ну, давай еще раз по плану ваших действий пробежимся.

— Выдвигаемся в междуречье, маскируемся, пропускаем орду на свою территорию. Входим в степь по следам оставленным степняками, проходим к кочевьям, там наводим шухер, возвращаемся обратно на большую дорогу в междуречье и берем следующие с нашей территории караваны с награбленным и рабами. Естественно уничтожаем живую силу врага. Все. По-моему, все выполнимо.

— Как все просто, входишь и выходишь, а между ними сплошная неизвестность. Ладно, принимается. Как сказал бы Вестимир, пусть помогают вам боги славянские.

Теперь, следуя по маршруту, Горбыль отчетливо понял, что точка невозврата — пройдена, и можно рассчитывать только на себя, свою военную удачу и опыт подчиненных, наработанный годом каждодневных тренировок и учебы и которого на практике кот наплакал.

Еще там, в далеко оставленной позади родной крепости, Сашка представлял себе территорию печенегов, дикой, бескрайней, ровной, как столешница, степью. Действительность оказалась полной противоположностью его представлениям. С левой стороны, взгляд зацепился за уходящие в сторону Дона горы, покрытые кустарниками и деревьями. Боковой срез скального грунта проявлял меловые пласты. «Етическая сила, — удивляясь краскам природы, оценил обстановку местности Сашка. — Так это мы сейчас, где-то на границе нашей Луганской и Ростовской областей находимся. Через девятьсот лет неподалеку от этих мест возникнут поселки Меловое и Чертково. Очешуеть».

Отряд, продвигаясь по следу кочевников, давно уже оставил в стороне гористую местность, углубился в степь. Под копытами лошадей пролегала плодородная, тучная пажить, довольно часто перерезанная оврагами и глубокими долинами с небольшими речушками, по этим оврагам сосредоточилась древесная растительность. Кусты терновника, акации соседствовали с дубами и березами.

«Ни хрена себе, ровная как стол степь. Шалишь, Николаич, в таких условиях мы с нашим большим удовольствием поработаем. Это тебе не Средняя Азия, здесь фиги воробьям показывать не придется».

Сойдя с проторенного пути, группа, выставив наблюдателей, встала на отдых. Солнце перевалило за полдень. В овраге, поросшем растительностью — балкой, нашелся родник с чистой вкусной водой, сводившей зубы от холода. Напившись, умывшись, напоили транспортные средства, слегка перекусили сушеным мясом и твердыми лепешками, размяли ноги. Пора было двигаться вперед. Печенежская лошадь — скотина выносливая, выдержал бы человек, а ей сутки хорошего хода нипочем, лишь бы вовремя воду в систему пищеварения заливали, да кормили.

Степные пространства, поросшие дикой травой, заглушаемой седым щетинистым ковылем или неуклюжим колючим бурьяном, проявились уже под самый вечер. Заходящее солнце высветило одинокую фигуру, наблюдающую за продвижением цепочки диверсантов по вражеской территории.

«Заметил!!!»

В руках у бойцов сразу же оказались взведенные самострелы, взвод был готов к бою. Обнаружение группе грозило неприятностями. Божидар, следовавший в боковом дозоре, с саблей наголо выскочил на курган. Он готов был срубить одинокого наблюдателя. Сашка издали смотрел, как дозорный, придержав лошадь у курганного надсмотрщика, вложил шашку в ножны и, подняв левую руку, подал сигнал: «Опасности нет».

— А ну, сойдем с маршрута, айда глянем, что это за местный житель? — подал команду Горбыль, направляя коня к кургану.

В центре возвышенности, высотой в человеческий рост стоял каменный истукан. Резчик по камню, довольно искусно передал очертаниям фигуры и элементы одежды божка, отчетливо выразил схожесть с человеком. Даже лицо, в отличие от славянских деревянных истуканов, имело четкость. Конники полукольцом окружили памятник степного зодчества.

— Балбалы, — внятно произнес Пашка.

— Чего-о? — не понял Ротмир.

— Я говорю, балбалы — каменная баба, — объяснил Павел. — Копченые, над прахом своих покойников насыпают курган и ставят балбалы. Этот каменный уродец поставлен в честь воинов, павших в борьбе за свою землю.

— Ты-то откуда знаешь, оболдуй? — спросил Сашка.

— Мне Анька рассказала. Я как узнал, что сюда пойдем, ну и расспросил про печенегов. Вот.

— Молодец, растешь в моих глазах. Так это мы, что, на могиле стоим?

— Да.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул. — Погнали отсюда.

Вернувшись на проторенную дорогу, диверсанты продолжили следовать по маршруту. Сумерки спустились на степь.

Ночь, это для разведки мать родная. Отъехав от кургана добрую версту, сделали остановку, переседлали лошадей, слегка дав им хлебнуть воды, перемотали копыта специально пошитыми чехлами, ненадо будоражить ночную аккустику лошадиным топотом. Сами размялись. Олесь поменял людей в дозорах. Двинулись в путь.

Уже под самое утро наткнулись на небольшую балку. Овраг пересекал степь с востока на запад. Полтора дня назад печенежское воинство преодолело этот овраг в пологом месте. Сашка провел бойцов через него на южную сторону и проследовал вдоль него на восток. На дневку стали в самом густом месте неровного лесного массива, силой природы к центру спускавшегося в низину, замаскировались и, распределившись в сменах для охраны, отбились.

Трудный переход сказался сразу, смежив веки, Горбыль мгновенно уснул. И снилась ему его Юлька, с ней он должен был расписаться в сентябре месяце прошлого года, еще в той, прошлой своей жизни, навсегда бы расставшись с холостяцкой вольницей.

Они познакомились в Рязани, куда Сашка приехал на побывку после госпиталя. Познакомились на свадьбе его старшего брата, Ромки. Белобрысая, худенькая как тростинка, обладающая характером лидера, но женственная, с симпатичной мордашкой, Юлька была подругой невесты брата. Сашка же со своим обгоревшим фейсом больше смахивал на гоблина, или актера сорвавшегося из гримерки киностудии, где снимали фильм об эльфах, но которому роль длинноухого писаного красавца не досталась. По своей босяцкой натуре, умыкнул Юльку из-под носа свидетеля, не успевшего даже облизнуться. В общем, свадебный вечер развивался для Сашки по всем законам жанра, если бы не одно но. Сваты, сняв для свадьбы кафе, организовали приличный по тем временам стол и все же решили немного сэкономить. Где уж они купили те пресловутые америкосские окорочка, никто потом не выяснял, но… В первую брачную ночь весь свадебный коллектив, в полном составе, включая жениха и невесту, попал в инфекционное отделение центральной больницы города Рязани. Влюбленные Сашка с Юлькой оказались там же, только в разных палатах, для мужчин и женщин. В перерывах между походами на горшок, продолжали любезничать. Про этот случай была даже написана статья в рязанской периодической печати. Но, как водится, влюбленность перешла в любовь, а роман в скором времени должен был перерасти в семейные узы.

«И где этот Василенков взялся со своей бл…кой командировкой?».

Сашка целовал ее улыбающиеся губы и уже готов был перейти к чему-то большему, когда толчок в бок разбудил его.

— Батька, вставай, сам сказал разбудить на обед, — рядом с ним присел Пашка, державший в руке уже надоевшую черствую лепешку с тремя полосками сушеной говядины.

— Эх, Павлик, не мог разбудить чуть позже?

— Сам же сказал…

— Сам, сам, а ты бы и не послушал.

— Ага, а кому бы ты потом по ушам настучал?

— Ясно дело кому. Ладно, давай, чего там пожрать принес?

— На, вот батон, а к нему кусок докторской колбасы.

— Юморист? Ну, ну.

— Какой поп, такой и приход.

— Это ты к чему?

— Думаешь, я забыл, как вы с Андрюхой дядю Толю…

— Все, все, каюсь, осознал.

С противоположной стороны оврага послышался треск и шелест раздвигаемого кустарника, на занятую группой территорию произошло вторжение. Лошади, почуяв чужаков, всхрапнули, пытаясь сорвать узду.

— Внимание. Круговая оборона. Готовность «Ноль». Осмотреться.

Вскоре диверсанты увидели, как по одной из тропинок, спускавшихся с возвышенности в овраг, дикая свинья вывела своих пятачков на водопой. Сашка, находившийся в отдалении от пришелицы, получив сообщение о нарушительнице спокойствия, метнулся в ее сторону. Прибыв на место, оценив ситуацию, отдал команду тройке бойцов:

— Работаем свиноматку, потом пи…нышей.

Три тихих щелчка, три болта вошло в тушу. Свинья припала на передние копыта, хрюкнула, завизжала, прочувствовав боль, завалилась на бок. Получив еще один болт в рыло, засучив ногами, затихла. Прошелестело еще пару болтов. Засранцы, хрюкая, подав сигнал непонимания происходящего, прыгнули в кустарник. Гоняться за мелкотой никто не стал.

Осмотрев трофей, свинью и двоих кабанят, командир распорядился:

— Оттащить от родника, разделать, мясо в холстину, пригодится, — и уже когда тушки были повешены к ветвям и разделывались, пошел по постам.

— Парни, предельное внимание, не расслабляться, мы на чужой территории.

Как статьи из устава, эти слова он повторял каждой паре дозорных.

Прилег рядом с Олегом, сторожившим правую сторону опушки балки.

— Как дела, Олежа?

— Хорошо, батька. Вот только мать опять снилась, когда отдыхал в свободной смене. Она мене зараза всегда к неприятностям сниться.

Олег вместе с Пашкой попал в команду Горбыля еще с первым набором, зеленым пацаном, за год подрос, наблатыкался знаниями и ничем не уступал своим старшим товарищам по профессии. Ведунья Павлина, пообщавшись с ним, потом сказала Горбылю:

— Ты, сотник, обрати внимание на мальца, сны то у него вещие, их только понять потребно и все странности связанные с ними. Поймешь, будешь всегда предупрежден о грядущем дне. На твоей стезе, и тебе и воям твоим, это, ох, как необходимо.

Вот с тех пор Сашка и пытался понять предсказание Олеговых снов. Почти беспризорник в прошлой жизни, Олег имел мать, вечно опухшую и пьющую, практически не занимавшуюся сыном. Что подвигло молодую женщину с красным дипломом закончившую институт и одной воспитывающую сына, к бутылке и заставило спиться, теперь уже никого не интересовало. Олег, попав вместе со всеми в десятый век, обрел настоящую семью, где все попаданцы заботились друг о друге, оттаял душой не сразу, сначала дичиля, волчонком, исподлобья смотрел на всех и на все. Прошло время, привык и не жалел о случившемся. Пройдя через временной коридор, он получил в придачу «Дар» — он стал понимать языки людей другой национальности и общаться на них. Андрюха, взяв его с собой во вторую поезду в Курск, через Олега общался с купцами Византии, Хазарии и дальней Азии. Сновидения у Олега были лишь попутным проявлением перехода.

— Ну и чего мамаша? — спросил Сашка.

— Да, сниться наша старая «однуха», мать зовет на кухню, говорит: «Ужинать будем? Мой руки, только воды в кране нет, я тебе солью». Я руки над раковиной протягиваю, а она из большой кружки на руки мне кровь льет, красную, да теплую. «Чем поливаешь?» — спрашиваю, а она смеется: «Привыкай, теперь не скоро руки чистой водой вымоешь».

— Та-ак! — Сашка пятерней почесал свой лысый кочан. — Значит, говорит, ужинать будем.

— Ага.

— Ладно, смотри тут в оба. Выспался, хоть?

— Да, нормально все.

— Ну и ладушки. Ужинать будем, — уже сам себе произнес он вслух.

Когда солнце стало клониться к вечеру, взвод на три версты удалился от гостеприимной балки, скорость движения ними была снижена, разведчики словно стая волков, крались по степи. Навстречу попадались редкие курганы с каменными истуканами.

Из головного дозора к Сашке подскакал Валуй:

— Батька, стойбище снялось, ушло в сторону Дона, Ослябь сказывает, сегодня поутру ушло.

Ослябя, в прошлом полесовик, следопыт отряда, все, что было помечено на земле, читал как свое собственное подворье, ошибиться не мог.

— Олекса, темп движения прежний. Айда, Валуй, к Осляби, что он там вычитал?

Подскакав к следопыту, стоявшему на месте и ждавшему командира, Сашка спрыгнул с седла.

— Что скажешь, профессор?

— Смотри, батька. Видишь утоптанную площадь, ихнее стойбище было. К нему вот по этим направлениям збройные вои приезжали, ночевку делали по-походному. Это их князь орду в набег собирал. Вон там орда ушла, а это уже, — он жестикулировал руками, указывая пальцем по сторонам, — снялось стойбище и на повозках, да перегоняя скотину, двинулось на новый выпас. По следам видно, повозки на больших колесах проехали. Повозки тяжелые, с багажом, с воинским сопровождением, воев не много, сотни две-три. Там дальше, я смотрел, пастухи скот гнали, в том же направлении.

— Молодец! Ну, как думаешь, далеко ушли?

— Со стадами далеко не уйдешь, там же не только лошади, еще бараны, козы, быки. Я себе мыслю, юрты они на ночь ставить не будут. Поутру дальше пройдут.

Отряд собрался у обсуждавших положение дел сотника и Ослябя. Окинув взглядом обступивших их бойцов, Сашка позвал: — Павел?

— Я здесь, батька, — подъехал вплотную к собравшемуся отряду парень.

— Ну, что ж. Ваш выход, маэстро. Давай, ниндзя скороспелый, выдвигайся по следу копченых. Мы за тобой легкой рысью поскачем. Найдешь кочевников, приглядись там, что почем, да и назад на доклад возвращяйся. Все понял?

— Да.

— Тогда вперед.

Павел неспешно тронулся в путь и уже через двадцать шагов силуэт всадника с лошадью, будто подернулся маревом, расплескался в разные стороны и исчез.

«Спасибо тебе переход, за такие подарки», — подумал Горбыль, двигая подразделение следом.

Ушедшие на новое место аборигены, были обнаружены, когда взошла луна. Сначала Павел наткнулся на разбросанные по степи стада скота, место отдыха пастухов выдавали костры, да редкий лай сторожевых собак.

Понаблюдав издали за пастухами, Пашка направился докладывать командиру о найденных потеряшках. Приняв доклад, Горбыль спешил подразделение за полверсты от пасущихся стад. Лошадей расседлали и стреножили. Бойцы готовились к бою, лишний раз проверили экипировку, чтоб не подвела в бою. Всучив Павлу холщевую сумку, Сашка объяснил:

— Вот что Пашок, сейчас мы тебя всего обсыплем бабкиными травками, хорошо натри ими лицо, руки и сапоги. В мешке свежая кабанятинка. Андрюха с Олегом в Курске у персидского купца зелье прикупили, мы им мясцо замариновали. Твоя задача, пройтись по пастбищам, угостить собачек. Да не торопись, пусть пастухи у костерков разомлеют. Как покормишь псов, возвращайся, получишь новую порцию. Затем мы работаем на пастбищах, а ты в стойбище шуруй, угощай тамошних сторожей. Понял?

— Да. Опять все тело чесаться потом будет.

— Фигня это все, главное ребятам работу облегчишь.

Павел ушел, растворившись в ночи. Всех разведчиков Сашка уложил на землю, чтоб не отсвечивали при лунном свете, и отдохнули перед работой, пока была такая возможность.

Прошло неменее двух часов, из воздуха перед лежачим сотником материализовался Пашка.

— Ну как прошло? — вставая на ноги, задал вопрос Горбыль.

— Все по плану, можно работать. Хороший яд, собаки уже подохли, даже не мявкнул никто.

— Держи вторую пайку, работай стойбище.

— Окей.

Перестрелять из арбалетов три десятка полусонных пастухов при отсутствии собак, дело плевое. На цель наводили тлеющие угли костров, но все же к стойбищу подошли уже, когда небо серело, а луна стала прозрачной. Казалось бы самое то! Остановились в ожидании Павла, разглядывая место, где предстояло поработать в поте лица.

Так как в племени проходил перегон скота на новые пастбища, аборигены, юрт практически не разворачивали. Стойбище представляло собой окружность, составленную из повозок поставленных задними бортами к передним. Все что можно было разглядеть издали, в сером мареве наступавшего утра, это то, что борта на повозках были высокими, сами повозки стояли на больших колесах и были крытыми.

Обозначился Павел, присел рядом с командиром, вздохнув, доложил:

— Задание исполнено, Петрович. Стойбище богатое, семьдесят три повозки насчитал. Возле каждой десятой, по два человека полусонной охраны, все-таки дело под утро. Я там два наряда снял. Пришлось, заподозрили неладное. Собаки у них, видети ли, куда-то задевались. Поэтому заходим слева, отсюда метров триста, я покажу.

— Веди Сусанин.

Насколько было возможно, передвигались, пригнувшись к земле, потом поползли. Пролезли внизу под повозками. Внутри лагеря находились стреноженные ездовые лошади, создающие незначительный, привычный для уха кочевника, шум. Лагерь спал. Выползая из-под повозкок, рассыпались парами прямо, вправо, влево. Лошади почуяв запах и присутствие чужаков, всхрапывали, кося глазами, скучковывались друг к другу.

Небо светлело на глазах. Еще недавно угадывающиеся силуэты караульных, сидевших привалившись к бортам на небольших платформах, закрепленных между собой, превращались в хорошо видимые мишени. Прохлада утра их явно бодрила, некоторые даже переговаривались друг с другом, кое-кто, привалившись к борту, укутав себя стеганым халатом, бессовестно спал, не ожидая ничего плохого от нового дня. Заржала лошадь на центральном пятачке. «Пора». Сашка тихо свистнул, уже не слишком переживая, услышит ли кто из посторонних. К бытовым шумам лагеря, прибавились посторонние звуки: шорохи, стон, шум упавшего тела, с правой стороны возня, попытка поднять тревогу, хрип. И снова тишина, только лошади подняли возню. Прислушался. Все тихо.

Чувство внутреннего дискомфорта глодало душу.

«Караул уничтожен, кочевье спит. Что делать дальше? — пристально осмотрел выстроенный кругом табор. — У меня такое впервые, работать в тесноте повозок еще не приходилось. Понаблюдать, что там внутри них, было не судьба. Совсем мозги не работают. Что тогда говорить о парнях? Закон диверсанта, гласящий, «Все непонятное, может нести угрозу и опасность. Найди причину, избежишь неприятность!», нарушен. Короче говоря — зайдя внутрь табора, сами себя загоняем в капкан. Начнется кипишь, из крытых повозок нас расстреляют из луков. Вопрос, что предпринять, чтобы избежать этого и расхренакать копченых?»

Приняв решение, подал команду:

— Распределиться по двое, идти посолонь, группой, через каждые четыре повозки, уничтожать всех. Если поднимется тревога, работать по противнику прямо из повозок. Все, поехали.

Сашка работал с Ратмиром в паре. Вход в транспортное средство находился по центру окованного железом борта, его дверь, откинутая вперед, выполняла функцию еще и своеобразного мостика, поднявшись на который, человек попадал внутрь довольно-таки обширного помещения, с тентом вместо крыши. В высоких бортах, были специально проделаны бойницы на внешнюю сторону, для отражения вражеского нападения. Все это Горбыль рассмотел и проанализировал в процессе своих действий. Забросив арбалеты на спину, и взяв в руки ножи, бойцы встали на дверь-мосток, под ногами предательски заскрипело. Не медля более не секунды, рванулись вперед в темень, один ушел влево, другой вправо. На расстеленной кошме, виднелись очертания спящих людей. Разбираться в половой принадлежности и возрасте клиентов даже не пришлось, это были враги. Удар ножом в сердце крайнего лежавшего у борта напротив, левой рукой прикрыв ему рот на всякий случай. Удачно. Позади себя услышал всхлип, там трудился Ратмир. Перешел к следующему. Удар. Менее удачно, на последнем издохе, противник засучил ногами. Сделал правку. Следующий. Следующим был подросток. Женщина, еще одна, еще. Последний, успел проснуться, но тут-же умер, упокоиный кистенем в висок. Зачистил всех. По закрытому помещению стойко запахло кровью, от такого запаха дуреешь. Наступая на трупы, пошел к Ратмиру, оба встретились напротив входной двери. Вышли на воздух, продышались, собрали в кучу замутненное кровью сознание. В лагере было пока все тихо. На дворе стало совсем светло. Следующая повозка оказалась доверху загруженной сложенными юртами. Уже легче. Следующая. Два человека, остальное пространство заполнено рухлядью. На противоположной стороне, послышались женские вопли, детский плач, шум борьбы. В очередной повозке, уже в дверях, столкнулись с проснувшимся кочевником, удар наотмаш острым ножом по горлу, откинутое вбок тело, нырок под тент, Ратмир следовал за спиной. Навстречу послышался возглас. Бой в ограниченном пространстве, визг и крики, к которым добавлялась какофония звуков снаружи. Все, нет смысла сторожиться.

«Работаем!».

Удар кистенем, шаг к борту. Рядом, в сантиметре от одежды прошла короткая прямая сабля, снова удар кистенем. Стон. Женский крик, оборвавшийся после маха ножом. Фонтан горячей крови попал в лицо, на руки и грудь. Впереди мужчина с дротиком в руках. Уронив нож на пол, перебросил из-за спины взведенный самострел. Выстрел. Есть, прямо в грудь, клиента отбросило к борту. В торце двое детей.

«Все, этих убивать, смысла нет, и так в лагере гвалт стоит».

— Ратмир, как у тебя?

— Чисто. Мне тут саблей плечо копченый пропорол. Урод!

— На выход, потом залижешься.

— Понял!

На пятачке внутри повозок, в промежутках между стреноженными лошадьми, шел бой. Оценив обстановку, указал Ратмиру:

— Вдоль повозок айда. Работаем!

Не разбирая, кто с оружием, кто без, Сашка метал сюрикены в кочевников, Ратмир следом страховал его. Вопли женщин, детей, шум боя, держал в постоянном напряжении. Кончились сюрикены. Использовал метательные ножи.

Оставшихся в живых, стариков, женщин и детей, сбили в кучу. Мужчин вырезали всех, не разбирая, кто убогий, кто увечный.

— Десятники, доложить обстановку и потери! — подошел к окруженному полону.

— У меня все живы, двое легко ранено, — это Олесь.

— Двое погибших, двое раненых, — Людогор. — Прорвались, ушли в степь с десяток вражин.

— Гребанный Винипух! Как так вышло?

— После того, как тревогу подняли, у меня двойку стрелами завалили и ушли.

— Третий десяток?

— Один погибший, раненых нет, — доложил Сувор.

Женщины, предчувствуя скорую смерть, просто выли, слышались причитания на чужом языке, они сгрудились вокруг старого, сморщенного «стрючка», патлатого и грязного, на черный халат которого были пришиты бляшки, колокольчики и иная разноцветная мишура. Он исподлобья, с ненавистью смотрел на Сашку, сразу определив в нем старшего.

— Людогор, подцепите лошадей к одной из телег, освободите проход, — распорядился Горбыль, больше не обращая внимания на пленников, словно вычеркнув их стенания из жизненной действительности. — Олесь, ты со своим десятком, обыщи телеги, все ценное, но не громоздкое увяжешь в мешки.

— Сделаем.

Всеслав вместе с Барсуком, привязав к ближайшей повозке лошадей, повозившись, с усилиями кое-как извлекли ее из круга. Образовали проход, в него, кромсая пута на ногах, выгнали в степь лошадей. Словно стадо, вывели наружу голосящий полон, усадили на голую землю. Горбыль торопил парней обыскивающих печенежские кибитки, время бежало скачками. Солнце окрасило утро в багровые тона.

«Вот и Олегов сон сбылся, вымыли руки кровью, по самые локти».

— Олесь, заканчивайте, время вышло.

Подбежал Ослябь.

— Батька, шестеро ушли, охлябь на лошадях. Еще троих успел подстрелить.

— В какую сторону ушли?

— Да, почитай по нашим следам и ускакали.

— Ясно, к родичам подались, значит. Ах, незадача! Хотя, а кто говорил, что будет легко? Ладно, Ослябя, — с благодарностью подбодрил воя, ладонью похлопав того по плечу. — Вон, идите с Пашкой. Наших павших на лошадок грузить пока будете. Да привязывайте покрепче, пора ноги уносить.

— Угу.

— Олесь, подгони своих. Чего телятся?

Десяток Олеся сноровисто увязывал на специально оставленных лошадей, найденное добро.

— Все, выводи лошадей. Живее! Жгите повозки, нам теперь конспирация побоку.

Внутрь каждой телеги, бойцы забрасывали горящие факелы, найденные в печенежском стане, рухлядь внутри быстро разгоралась и вскоре языки пламени подняли к небу столбы черного дыма и копоти. Сотник подметил, что на лицах его бойцов небыло злорадства при виде пожарища, в глазах не просматривалась алчность от взятой добычи. Но небыло и сострадания к проигравшим. Присутствовала радость первой в их жизни победы. Мальчишки. Он понял одно, отдай он сейчас приказ на уничтожение полона, они бы без вопросов порезали всех. Это война!

— Уходим!

Проходя мимо, окруженного полона, Сашка бросил охране:

— Снимаемся, уходим!

— А, с этими что делать? — задал вопрос Людогор, мотнув подбородком в сторону кочевников.

— Пусть остаются, не брать же их с собой.

Старый печенег, что-то гортанно на своем языке, выкрикнул в лицо проходящему сотнику, потом затараторил как пулемет, плеская со словами слюну, глядя только на него.

— Олег!

— Да, батька, — подбежал к Сашке отрок.

— Чего хочет этот клоун?

— Это ихний бахсы — шаман по нашему, проклятие тебе посылает, говорит, что их верховное божество — Тэнгри — и его жена — Умай, пустят по твоему следу злых духов и пока нога твоя топчет степь, они будут уничтожать твоих воинов, последним умрешь ты.

— Ха-ха-ха, — выслушав, рассмеялся Горбыль. — Скажи ему, что пока злые духи сподобятся нас уничтожить, мы, практически, стерли его род, а он пусть живет, продолжая видеть упадок кочевья. Да, скажи бабам, пусть не ждут из набега своих мужчин, они больше не придут никогда. Ха-ха-ха!

Не обращая больше внимание на кочевников, сотник ускорил шаг, догоняя ушедших.

К вечеру диверсанты добрались до опушки гостеприимной балки, к той самой, где устраивали дневку. Расседлав и укрыв лошадей, пустив их пастись, занялись скорбным делом. Под одним из дубов была отрыта яма. Из седельных сумок, подоставали чистую одежду, переодели погибших, уложив их в могилу. В ноги покойникам поставили изъятый у печенегов горшок, насыпав в него три горсти зерен ржи, в руки вложили сабли, на грудь каждому лег его самострел. Поверх, тела укрыли куском расшитого полотна, специально для этого взятого из хабара.

— Скажи, Олесь, пару слов для ребят, — Горбыль взглянул, на молча стоявшего вместе с остальными над открытой могилой десятника.

Смахнув с лица одиноко скатившуюся слезу, Олесь хрипло выдохнул:

— Прощайте, браты, вдали от родной земли хороним вас, и крадой для вас стала сырая могила. Но, все мы знаем, что Диды наши встретят вас, а прародитель Сварог не допустит другого. Придет когда-то и наше время и вам придется встречать нас и провожать к воротам Ирия.

— Аминь, — закончил за Олеся Сашка. — Такова судьба у диверсантов. Поверьте, не самая худшая судьба. Тот, кто с оружием в руках наносит урон захватчику на его же территории, достоин называться героем. Мы будем помнить вас ребята.

Он бросил горсть земли на покрывало.

— Засыпайте парней.

Вскоре под древним деревом, олицетворяющим мощь, силу и долголетие, появился небольшой холм. Пашка, слегка счистив кору на стволе, ножом вырезал имена погибших и год — шесть тысяч четыреста семьдесят второй от сотворения Мира, все-таки на дворе был десятый век, а не двадцать первый.

— 16-

Вчерашний штурм можно было считать полностью провалившимся, а бой проигранным. Половина приведенной к крепости орды, лежала под ее стенами. Речь уже не шла о грабеже, необходимо сжечь, стереть с лица земли укрепленное городище. Распылить войско по периметру стен, как это было вчера, сейчас было бы ошибкой. Нужен мощный удар кулака в одно место. Свою ставку князь Кулпей перенес в сторону северных ворот, расположив ее на покатом пригорке. Предрассветные, серые сумерки пока позволяли увидеть лишь очертания стен и крепостных валов. Сидевшие в седлах сотники, тревожно ждали распоряжений господина. Скоро рассветет.

— Тарсам, Чулпей, Хадати, начинайте!

Тронув поводья, люди начальствующие растворились в восточном направлении, вскоре с той стороны послышался топот копыт сотен лошадей, гиканье, свист, выкрики. Кочевые сотни шли на рысях вдоль кромки защитного вала, на ходу пуская зажигательные стрелы внутрь крепостного сооружения, в его стены и крышу над галереями. Защитники крепости отвечали им тем же, но ответных стрел было гораздо меньше. Стали слышны стоны и ругань, падение людей и лошадей. За стенами начинались пожары, горели крыши домов примыкавших внутри укрепления к самой стене. Ярко полыхавшая крыша галереи высветлила метавшиеся по открытым корридорам тени.

— Азам, твоя очередь, — не отрывая взгляда от зарева за стенами, через плечо бросил князь.

И, уже горящие стрелы сыпались на западную стену. Ранний рассвет убрал серость ночи.

— Солон! Возьми эту крепость, — прорычал Кулпей, наблюдая гибель своих воинов от действий вражеских лучников.

Выехав на коне вперед к готовым к штурму рядам бойцов, Солон издал боевой клич. Тысячи глоток ревом ответили ему. Людской поток, набрав скорость, помчался к защитному рву, закрываясь щитами от шелестящих вестниц смерти, которые собирали богатую жатву под высокими стенами укреплений.

— Харра! — клич перекрывал стоны раненых и затоптанных. Орда рвалась к воротам, к стенам. Ров был преодолен и со стуком в стену северных ворот уперлись штурмовые лестницы, отряды малых князей пошли на приступ. В гуще нападающих не покидая седла, на лошади от отряда к отряду штурмующих стены метался Солон, прикрываемый щитами своих ближников, он руководил боем. В пылу схватки князь не обращал внимания на пролетающие поблизости от него стрелы, на то, что уже давно попал в поле зрения вражеских лучников ведущих охоту за печенежскими вождями. Количество его телохранителей таяло на глазах, а он как заговоренный, горящей свечой крутился на самом виду, подгоняя отставших от общего рывка старших команд.

— Усилить натиск справа от ворот. Отстаете! Сонные дети сусликов! Тэнгри смотрит на вас с небес.

Напор усилился, несмотря на то, что при штурме рва стрелы посекли немало отважных воинов, зато задним рядам уже было легче преодолевать его, шагая по трупам своих соплеменников, снова усеявших сверху новым слоем потери вчерашнего штурма. Соплеменники рвались к стенам. Будто гроздья ягод на виноградной ветке, степняки телами облепили штурмовые лестницы. Нешуточный бой завязался уже на самих галереях стены, нападавшие пытались протиснуться вниз, туда, за стену к лебедкам и валам механизма опускания моста.

С возвышенности Кулпею хорошо были видны пожары в самом городище, горели крыши домов в центре поселения. Он отчетливо наблюдал картину рукопашной схватки на самих стенах, дым и языки пламени на козырьках крыш галерей. Блаженная улыбка поползла по его морщинистому лицу. Вот этого он и хотел, уничтожить всех, сжечь, чтоб и памяти не осталось об этой злой крепости.

— Кур, бери все, что осталось, помоги Солону. Ну!

— Повинуюсь, мой повелитель.

Последние четыре сотни кочевников Кур прямо верхом погнал в сторону засыпанных телами рвов.

* * *

Плотность атакующих северные ворота была настолько высока, что Монзырев отдал распоряжение оставить на южных не более тридцати человек, остальных перебросил к месту боя. К Трувору с поручением, прибыть туда же, убежал Мишка. На стенах женщинам приходилось попутно гасить пожары, при этом они часто оказывались в эпицентрах вооруженных столкновений, гибли наравне с воями. Горевшие избы внутри городка тушила команда баб и детей, тоже несшая потери от стрел кочевников. Наступило время, самому менять место дислокации. Сил атаковать крепость в другом месте, у противника все равно не было, и Анатолий решился убыть в гущу боя.

На галерее теснота и давка, трупы валялись повсюду, через парапет стены лезли все новые и новые враги. Штурмовавших стену печенегов, осыпали стрелами теперь только с воротных и боковых башен. Ор и рев в местах столкновений стоял просто душераздирающий. В какой-то момент, словно прорвавшийся нарыв, печенеги хлынули по внутренней лестнице вниз, пробились к подъемному механизму и выбили стопор в поворотном барабане. Мост, с грохотом рухнул, накрыл собою пространство рва, плюща тела жывых и уже погибших печенегов под собой, поднимая клубы пыли, превращяя ее в плотную сухую взвесь. Разочарованный рев нападающих, находящихся на внешней стороне ворот, огласил округу. Появление моста, ничего не дало кочевникам. На противоположной его стороне, проход запирала упершаяся пиками в землю железная решетка, за ней дубовые ворота, словно воин-исполин, охраняли проход в вожделенную крепость.

Те, кто пробился к воротам и опустил мост, были уничтожены подоспевшим десятком воинов руководимых Андреем. Будто, клыкастый секач, вселился в его естество. Андрюха, орудуя щитом и мечом, оставлял за собой дорогу из трупов, шел на острие атаки, а за ним клином продвигался весь его десяток.

Двигаясь навстречу спускавшемуся с галереи потоку печенегов, Андрей даже не кричал, не командовал, не бросал призывов. Глухо рыча, поднимался вверх, с кровавой пеленой в глазах, предугадывая каждый удар нападавших, для него они словно в замедленной съемке, делали замахи саблями, топорами и щитами, барахтаясь в невидимом киселе спрессованного воздуха. Он ощущал, что скорость его действий, превышает доступную обычному человеку раза в три. Словно ледокол, он пробился в саму галерею, прилетевшая стрела сбила шлем с головы, по мозгам прошелся звонкий гул, выщербленный щит, утыкали остатки стрел, срезанных саблями противника при отбивах ударов. В этой толкотне, идущие за ним вои от боковых ударов сразу потеряли четверых. Андрей попер к ближайшей лестнице, ставя перед собой задачу, залатать прореху в обороне, хотя бы в этом месте. Напиравшие кочевники, видя перед собой живую мясорубку, ослабили натиск, попятились, теряя бойцов. К славянам подошло подкрепление, Мстислав привел свежую, хоть и не полную сотню с восточной стены. Русские бойцы, узрев следы бойни, своих погибших товарищей, плотным слоем устилавших проходы вперемешку с телами захватчиков, озверев, ринулись на пытающихся закрепиться в галерее печенегов, словно бык на красную тряпку.

Распаленный битвой Монзырев, однако, самообладание не терял, озадачил тут же пятерку бойцов из вновь прибывшей сотни:

— Хватай бревно, бросай вниз на лестницы, — указал он.

Ухватив, лежащее возле парапета, тяжелое бревно, люди ухнули его на головы атакующих. Вопли и хруст, оповестили о том, что с десяток лестниц сломаны, а в стане врага появились новые калеки.

Скользя по еще не запекшейся крови, спотыкаясь и наступая на мертвецов, своих и чужих, русичи помаленьку выдавили поганых прочь с крепостной стены.

— Мишаня! Мишаня, где ты, черт полосатый?

— Я, здесь, батька.

— Давай, выпускай стрелу с красной лентой, самое время! — крикнул Монзырев парню.

— Ща, сделаем, — уже находу откликнулся он, кубарем скатываясь по лестнице внутрь городища.

В синеву неба взмыла стрела, неся на себе подаваемый засадникам сигнал.

* * *

Стегги Одноногий, варяг, пришлый вместе с Улебом в свое время из города Курска, с четырьмя десятками воинов второй день таился в засаде. Еще перед приходом печенегов, Монзырев инструктируя старика, просил:

— Ты, старый, со своими бойцами, наш единственный резерв, и использовать его мы можем лишь только в том случае, когда нам кранты наступят или момент благоприятный выпадет. Я тебя прошу, никакой самодеятельности, действуй только по сигналу. Твоя задача постараться обезглавить войско противника. Получишь сигнал, хоть костьми ложись, а результат дай.

Второй день, вои, скрипя зубами, наблюдали за штурмом крепости. Железная хватка Стегги удерживала молодежь от желания броситься на помощь своим.

Первый день штурма засадники прятались недалеко от реки, наблюдали, как сновали посыльные с приказами из ставки и обратно к войску. Расстояние до шатра печенежского князя от места засидки, было не более двух полетов стрелы, ближе не подойти. Стегги понимал, если подадут сигнал, все вои подчиненные ему, превратятся в смертников, уж больно много кочевников присутствовало в ставке. Потом и вовсе печенежский князь отъехал от избранного места, переместился к восточной стене. Шорохаться на восток по бурелому, не выдав себя, небыло никакой возможности. Счастье случилось в том, что крепость устояла, а сигнал подан не был.

Ночью шум, поднятый передвижением печенежских сотен, оповестил Стегги о подготовке неприятеля к новому штурму. Наворопники доложили, что ставка князя переместилась на северную сторону от крепости. Ковыляя на деревяшке, повел свое немногочисленное воинство в обход, прямо по лесной чащебе, повел в северном направлении.

Уже начался штурм, уже кипела рукопашная на стенах, когда Стегги вывел своих к опушке леса, за спиной княжеской охранной сотни. Все время пока двигались, продираясь по густому ельнику, спотыкаясь через шаг, Стегги боялся опоздать к подаче сигнала. Конечно, можно было бы постараться пройти и побыстрей, но мудрость прожитых лет, подсказывала идти не торопясь, пройти тихо и незаметно.

Затаились. До ставки можно было добить стрелой, но Стегги снова терпеливо выжидал, пресекая на корню каждое предложение молодых воинов напасть на врага. Он видел, как князь послал в бой последние сотни резерва, просчитал, что в охране осталось чуть более полусотни кочевников, да, десятка полтора княжеских ближников. Сигнала все не было. Зарево пожаров в крепостном городище, было отчетливо видно из леса. Шепотом подозвал к себе Рагнара Рыжего, вот уже почти год, исполняющего обязанности его порученца.

— Рыжий, мыслю, бой нам сегодня предстоит. А, еще чую, что последний бой это мой будет. Ночью спал мало, а закрыв глаза на миг, увидал сон — ворон одноглазый приснился, каркнул мне в лицо, видимо позвал к себе в Валхаллу.

— Может, обойдут тебя сегодня пальцы третьей Норны?

— Нет, в предчувствия всегда верил. Так вот, ты, давай сейчас помаленьку принимай на себя наш малый хирд. Собери десятников, пусть еще раз проверят людей. Да-а, и пришли ко мне Белояра, этому отроку, сам назначу урок.

Скользя между деревьями, к Стегги приблизился молодой воин в кольчужной броне и в шлеме на голове, зажав в руке боевой лук, колчан со стрелами он для удобства передвижения закрепил за спину.

— Звал, старшой? — прошептал кривич.

— Слухай сюда, сынок. Твой батька сейчас с погаными на стенах ратится, у сотника Андрея в сотне?

— Ага.

— Вот и помоги своему батьке здесь. Ты ведь сын полесовика и лучший стрелок среди нас. Так?

— Наверное.

— Вон, видишь того фазана в расшитом халате, во-он, который заложил руки за спину, за боем наблюдает?

— Ага.

— Это ихний князь и есть. Как только наши сигнал подадут, ты его стрелами всего и истыкай. Понял?

— Понял.

— Он живым быть не должен, так боярин распорядился.

— Стрельну, не сомневайся.

— А я и не сомневаюсь, сынку, иди, выбери место посподручней и жди сигнала.

— Ага.

Бой на стенах кипел. Резервов не было ни у одной из сторон, только вот численность армий была разной. Уже печенежские стрелковые сотни завязли у стен, уже все воины с южных ворот проливали свою и чужую кровь.

Вдруг Стегги увидел в небе красную полоску. Сигнал.

— Стрела! Пошли — и! — чуть повысив голос, подал он команду.

Сорок бойцов, натянув луки, выступили из лесной чащи на лесную опушку. Затренькали луки, полетели стрелы, выпущенные в конных печенегов. Лук, не арбалет, скорость стрельбы его превышена вчетверо. Уже даже первый залп принес свои плоды, в ставке врага появились убитые и раненые.

Белояр выпустил свою стрелу одним из первых, она прошелестев, вошла князю Кулпею в спину, на два пальца пониже шеи. Пошатнувшись, тот тут же поймал в правую лопатку вторую стрелу. Кольчуга под халатом прорвалась, словно фольга под напором иглы. Подручники подхватили своего князя, потащили внутрь стоявшей неподалеку юрты. Со стороны леса раздалось восторженное «Ура!», привитое попаданцами в дружине у кривичей, а навстречу засадникам уже мчались хлипкие остатки княжеской охраны, на ходу тоже пуская стрелы из луков.

Столкнулись!

Короткий бой. Численность пешцев победила силу всадников. Закрывая ладонью рану на животе, полученную от копья печенега, подвел невовремя сломавшийся костыль, поэтому и увернуться от удара не смог, весь перепачканый струящейся кровью, Стегги хрипло позвал:

— Рагнар! Рагнар, сучий потрох, поджигай княжескую юрту! Хай, все видят — ставки больше нет. Нет! Ха-ха-ха, — изо рта у Стегги обильно, толчками выступила густая темная кровь. Сидя на земле, поддерживаемый Белояром руками, Стегги с улыбкой глядел на то, как со стен крепости, словно тараканы, спрыгивают и разбегаются печенеги, издали узревшие гибель ставки князя. Хорошо горела юрта. Старый варяг, восковой рукой сжимал рукоять меча, губы почти беззвучно шептали. Белояр разобрал слова: «Ворон, я иду к тебе, встречай».

Тело старого вояки, прожившего жизнь по законам предков, извернулось в конвульсии, хрипло вырвался на издохе последний в его жизни крик призыва:

— О-один-н!

Держа на коленях голову умершего, сам перепачкавшись его кровью, молодой Белояр плакал. Он оплакивал человека, учившего его искуству войны, искуству защиты своего дома, своего рода, слепившего из деревенского смерда воина.

Исход врагов был сумбурным и бестолковым. Лишенные в большинстве своем командования, почти все сотники погибли при штурме, люди рвались побыстрее покинуть место разгрома. Табуны бесхозных лошадей бегали по полю, шарахались от трупов, запаха свежей крови и чужих людей. Их отлавливали и, вскочив в седло, сломя голову неслись в сторону реки. Этому бегству хозяева долины не препятствовали, не было сил. На северных воротах подняли решетку, открыли настежь створы дубовых ворот. Плотным заслоном славяне, закрывшись щитами, стояли за мостом уже на внешней стороне вала. Окровавленные, обессиленные, но не сломленные, они наблюдали за бегством врагов.

Печенеги группами и поодиночке, галопом въезжали в воду реки. Попав на глубину, соскальзывали с седел и, держась за конские хвосты, переправлялись на другой берег. Уйти в родную степь, вырваться из замкнутого пространства долины — вот все желание, которое испытывали оставшиеся в живых. Кому-то это удавалось, многих река несла по течению, и кто знает куда оно вынесет.

Дождавшись, когда последние степняки преодолеют реку, Монзырев отправил конных разведчиков по дорогам вверх и вниз по реке, проверить, не остался ли кто из врагов на этом берегу. Из сотников выживших после боя, остались только Андрей с Мстиславом. Хромая, подошел Улеб.

— Что, старый, укатали Сивку крутые горки? — невесело улыбнулся Монзырев.

— Ничего, хевдинг, кости целы, а раны зарастут.

— Андрей, пройди по периметру крепости, добейте раненых печенегов, кормить и лечить их мы не в состоянии. Посчитайте потери.

— Сделаем, Николаич.

— Мстислав, ты со своими займись нашими ранеными и убитыми, помогите бабам и юнцам обиходить их.

Люди занялись делами, отложить которые, было никак нельзя, раненым требовалась помощь, мертвым — упокоение, все это, несмотря на усталость, ложилось на плечи уцелевших.

Непокоренная крепость сама по себе представляла жуткую картину. На внешней и внутренней стороне валов, лежали сотни погибших людей и лошадей, ров был завален трупами, особенно много их было у северных ворот и у восточной стены. В крепостных стенах, утыканных стрелами, в некоторых местах предстояло менять обгоревшие стеновые бревна. Крыши над галереями, не обгорели только на южных воротах. Для начала, люди Мстислава сбрасывали за внешнюю сторону стен трупы кочевников, тем самым проводя очистку территории. В самом селище сгорело часть изб у западной и восточной стен, складской ангар и еще ряд хозяйственных построек.

Мимо Монзырева пробегала стайка ребятишек.

— Боярин, угощайся. Тетка Даромила приготовила, мы всех воев обходим, кормим, — бойкая с длинной русой косой девушка, сунула ему в руки одну из деревянных мисок, вторая сноровисто положила из ведра черпак каши, наверху которого оказался кусок мяса, совсем мелкая достала из холстины лепешку и подала ему.

— Спасибо, красавицы. Поклон Даромиле от меня передайте и благодарность.

— Передадим, — удаляясь, крикнули в ответ.

Только сейчас, поднося ко рту первую ложку каши, Монзырев почувствовал, как сильно он проголодался. Спокойно поесть ему помешал подбежавший от ворот Рагнар Рыжий. Его доклад об уничтожении ставки кочевников, перемежался очень знакомыми Монзыреву выражениями и словами из лексикона Горбыля: «Конь педальный, бык театральный», с предлогами «в» и «на». Доклад закончился не менее литературным предложением:

— Все, и картина маслом!

— Постой, постой, Рагнар. Я, конечно, понимаю, что общение с сотником Горбылем привнесло красок в знание русского языка, но можно ведь и попроще изъясняться?

— Так, я и говорю. Их князя, Белояр двумя стрелами в унитаз слил, а подручников его, мы как редиску пучками повязали. Что с ними делать прикажешь?

— А Стегги, что говорит?

— Стегги повезло, он уже пирует в дружине у Одина.

Лицо Монзырева омрачилось.

— Как это произошло?

— В бою, с оружием в руках. Хорошая смерть. Волки позорные на нас налетели… — дальше пошел весь арсенал Сашкиных крылатых выражений.

— Все, все, я понял. Давай-ка ты их в поруб пока, он, слава богам, не сгорел. Потом разбираться с ними будем.

— Я тебя понял, хевдинг.

— Постой. Сколько людей у тебя осталось?

— Двадцать восемь уцелело, есть раненые.

— Запрягай лошадей в телеги и со своими бойцами начинай с южных ворот вывозить двухсотых печенегов к реке. Снимай с них оружие, верхнюю одежду. Тела в реку. Хоронить врагов не будем, нынешним летом откормятся раки и рыба у нас на реке. И пленникам поруб отставить, пусть эти мудозвоны тоже потрудятся на общее благо.

— Не переживай, сделаем красиво, как в Одессе.

— Рыжий, ты хоть знаешь, где та Одесса?

— Сашка объяснял, только я не понял, но что сделаем красиво, не сомневайся.

«Надо что-то делать, пока не поздно, эти два лоботряса, мне весь люд своими погаными языками испортят. Уже половина поселка, погрязла в словах из их слэнга, и ведь никто не удивляется, откуда, что берется», — озабоченно подумал Монзырев.

— Толя, Толечка! — из вестимировского ангара, где содержались и сортировались раненые, выбежала простоволосая Галка с ребенком на руках, завернутым в пеленку. Увидав его, вцепилась словно клещами. — Живой, любимый мой.

Монзырев нежно обнял обеих, стараясь не придавить дочь.

— Галчонок, ну, ты чего? Живой, конечно живой. Что мне сделается?

— А говорили, что на северных много народа полегло. Я, ждала, ждала, а тебя все нет.

— Так, ведь сейчас работы-то как раз выше крыши. Копченых побили и жизнь продолжается.

— Ох, я так счастлива, спасибо богине Ладе, молила ее о тебе.

«Дурдом на колесах, славяне Сашку цитируют, словно Мао Цзедуна, а от наших девок вестимировщиной стало попахивать. Не, ну точно надо что-то делать».

— Ты, давай, иди с девчонками терем в порядок приводите, совещание-то мне проводить где-то надо, а у меня дел за гланды.

«Б…ский род, по-моему, и из меня горбылевщиной поперло».

— Андрей-то жив? — вспомнила об Ищенко Галина.

— А, что этому языковому террористу сделается? Коптит небо, все больше ненормативной лексикой.

— Ну, и слава богам!

— Иди уж.

До позднего вечера, Монзырев разгребался с делами в крепости и за ее пределами, принимая доклады и отдавая новые распоряжения. Погибшая старшина требовала замены, он тут же на ее место выдвигал тех, кто своим авторитетом мог заставить стронуться с места десятки неотложных дел. Главное в его положении, было приставить к делу подходящего человека, помочь ему советом при возникновении какой либо сложности.

К вечеру все раненые и увечные были обихожены. Рагнар, со своей похоронной командой очистил территорию южных ворот и западную стену от печенежских трупов. Воевода с отроками, подсчитал свои потери. Боривой с командой баб и детей постарше, найдя пригодное место, приступил к копке братской могилы для захоронения погибших славян. Прибывшие разведчики доложили, что на русской территории, подконтрольной Монзыреву, печенегов больше нет, остатки банды, кто не утонул при переправе, ушли на левый берег. Наводился порядок внутри крепости.

Поздним вечером Толик еле притянул свои ноги в терем. Уставший, с потемневшим от забот лицом, он оставил на сутки дежурным по крепости Андрюху. В спальню к жене не пошел, не раздеваясь, стянув лишь кольчугу с поясом да поршни с сопревших ног, добрался до ближайшей лавки, упал на нее и мгновенно уснул.

Он не слышал, как заходила в комнату Людмила, заслышав раскатистый храп, как Галина, сидя рядом, нежно теребила его волосы на голове, как неугомонная детвора, уже ночью закончив дела в городище, гурьбой завалилась в терем, громко обсуждая свои насущные проблемы.

Завтра наступит утро, которое могло не наступить никогда для многих жителей пограничья, и он, поднявшись с лавки, будет решать много вопросов и главный из них, как жить дальше, как выжить в этом мире, а сейчас за окном ночь, и хозяин этой земли просто спит, хорошо потрудившись, сделал свое дело.

— 17-

Вымотавшись, Сашка спал, и снился ему чудесный сон, будто собрались в его кабинете сослуживцы, и самым бессовестным образом давят под пачку сухих пайковых галет вторую бутылку водки. Раскрасневшийся Андрюха Макаркин, как всегда после выпитого, смешав две темы вместе, рассуждает о международной политике и сексуальной революции. Леха Волчок с серьезным видом, смежив у переносицы густые брови, пытается понять его, никак не врубаясь, как может влиять одно на другое, но все-же после выкрика Макаркина: «Да, у нас все депутаты — голубые!», на его хмуром лице появляется хитрая улыбка.

Сашка банкуя, разливает остатки прозрачной жидкости по стаканам:

— А, давайте за нас, за офицеров!

Ищенко, сидевший на кабинетном диване с гитарой в руках, слегка осоловел, провел пальцами по струнам:

— Нас уж мало осталось, в шеренгах по восемь,

И героям наскучил солдатский жаргон,

И, кресты вышивает, последняя осень,

По истертому золоту наших погон…

— Вот, за нас и выпьем! За последних рыцарей России. Я, конечно, тоже хочу хорошую «тачку», и в ресторан завалиться, чтоб копейки не считать, хочу. Да, вот только претит мне то, что россияне к себе уважение пытаются искоренить, что профессия офицер, инженер, хлебороб, врач, да, много профессий отошли в план не престижных, отстойных, мало оплачиваемых. Да и само слово россияне, пришедшее в наш язык с подачи придурошного Ельцына, тоже претит. Понятие — русский офицер в империи всегда считалось достойным, и пофигу, какой крови человек, носящий это звание. Армия — единая семья для всех народов, проживающих на нашей территории Рассея-ане, тьфу, с души воротит! — в выражении офицера, появились знакомые нотки голоса президента-алкоголика, который совсем недавно вместе с правительством великого государства чуть не просрал страну с ее народом и армией. — Сейчас в чести банкиры, проститутки, киллеры, труженики попсы, депутаты, в конце концов — это герои нашего времени. Никто ведь не задумывается о том, что не будет инженера, рабочего, хлебороба, не будет и продуктов на столе, одежды на теле, колес под задницей. Не будет врача, учителя — учись на улице у ворья и дохни по-тихому дома в койке. Не будет военного — иностранные компании пинками сковырнут все отечественное высокопоставленное ворье, считающее нефть и газ, своим личным достоянием, и плевать им на все с высокой колокольни.

— Ну, ты, Макар, и загнул речугу. Но, все равно за нас, за офицеров, — поднялся Сашка со стула. — Вздрогнем!

Стаканы со стеклянным звяком соприкоснулись. Звяк. Офицеры вместо того, чтобы выпить, еще раз цокнулись стаканами, потом еще и еще, монотонно, но значительно увеличив темп.

Сашка проснулся. Невдалеке от балки, в месте перехода через овраг, слышался перестук не кованых копыт множества лошадей.

Пашка ужом проскользнул между деревьями, прилег рядом.

— Олесь докладывает. Копченые, сотни две прошли. Наши затаились, выжидают.

— Не дергаться, пусть мимо проходят. Нам в бой вступать ни к чему.

— Понял, передам.

Оставаясь незамеченными, они пропустили через овраг, еще два отряда кочевников движущихся в северном направлении.

«Куда же они намылились такой оравой?» — думал Сашка.

Когда на нагревшуюся за день землю опустилась ночь, вызвездив близкое, тяжелое небо, славяне, оседлав лошадей, поскакали степью на юго-запад. Ковыль шуршал, раздвигаемый лошадиным клином, порывы степного ветра в ночи, создавали иллюзию, что лошади двигаются по морским просторам. Изредка попадавшиеся на пути курганы, представлялись островками суши среди бурлящей стихии. Степь жила своей жизнью. Среди высокой травы просматривались тени животных, метавшихся прочь от проезжающей кавалькады, блеск пары горящих глаз, то появлялся, то исчезал, встречая и провожая людей.

Разведчики двигались по следам одного из отрядов кочевников. Следы сделали поворот с юга на запад, в сторону Днепра. Сашку не радовало уже одно то, что на пути воропа не появилось ни одной балки или оврага, ни одной хотя бы мелкой речушки. В случае, их обнаружения противником, негде было укрыться, а в степи печенеги, практически, непобедимы, если не умением, так численностью задавят, никакая тактика не спасет. Радует лишь то, что след оставленный разведчиками, сотрется. Трава положеная лошадьми набок к утру встанет привычной стеной.

С рассветом появились признаки явного присутствия людей неподалеку. Ускакавший вперед Павел, вскоре привез известие, впереди богатое кочевое стойбище. Мало того, по ночной поре отряд влез в проплешину между выпасами скота. Их не заметили, но кто поручится за то, что пятясь раком, они не проявятся во всей красе пред ясны очи воинов сторожевых разъездов? Просчет! А солнце уже расцветило степь, немного внимания и они видны как на ладони.

— Одеть лошадей в защитные тряпки, может, издали не заметят. Будем продвигаться поближе к кочевью, здесь прятаться невозможно. Останемся на месте, засветимся как три тополя на Плющихе. Работать будем по обстановке, — высказался Горбыль.

Издали, с вершины холма воины увидели юрты. Посчитать их количество возможности не представилось, но на глаз Сашка определил, что род, кочевавший в этих местах, был богат и многочислен. Внизу перед холмом паслись стада баранов, поодаль от них, верстах трех, огромный табун лошадей. В самом стойбище сновали люди. Прямо рядом с юртами женщины готовили еду. Ветер дул в сторону славянского отряда и ароматы вкусно пахнущего варева, едва уловимо долетали до укрывшихся в высокой траве кривичей. Изредка мелькали кочевники на лошадях. Стойбище жило своей вольной жизнью.

— Если ветер изменит направление, собаки пастухов нас учуют, — заметил Олесь, приподнявшись на руках оттолкнувшись от земли поросшей высокой травой.

— Это и ежу понятно, — огрызнулся Сашка, усиленно мозгуя, что бы такое предпринять.

— Что, предлагаешь?

— Батька, а что если тремя колоннами, на рысях ворваться в стойбище? Там забросаем горшками с ромейским огнем юрты, кого успеем, постреляем, наведем шороху и уйдем. А?

— Это тебе не из-за угла стрельнуть и смыться. На подходе по топоту засекут. А, сколько в стойбище воинов, ты подсчитал? То-то же.

— Так, и тут спалимся, даже стрельнуть не успеем.

— Тоже верно, — Горбыль расплылся в улыбке, мысль посетила его лысый калган. — Сделаем так. Ты, Олесь, со своим десятком остаешься здесь, продолжаешь наблюдение. Да чтоб не одна лошадь раньше времени на ноги не встала. Пашка, растворись в пространстве, видишь промежуток между стадами? Тралишь его от помех, смотри, чтоб ни одна копченая задница, ни одна собачья морда не вякнула пока мы не пройдем этот коридор.

— Все понял, батька.

— Остальные со мной пешим порядком проходим к становищу. Ворвавшись в него, забрасываем кувшинами с горючкой юрты и в рукопашной мантулим за всю мазуту всех кто носит оружие. Олесь, увидишь пожары — мухой с лошадьми к нам. Все остальное по обстановке. Кому, что неясно?

— Ясно, — ответил за всех Сувор.

— Доставайте кувшины. Пашка, ты еще здесь?

— Уже нет, — встающий на ноги Пашка прямо на глазах расплылся маревом, был слышен лишь шелест травы под его ногами, удаляющийся в сторону стойбища.

— Ну, братцы, а мы на брюхе, по-другому никак. Готовы? Тогда поползли, а там как бог подаст.

Поползли по Пашкиным следам, оружие и щиты закреплены на спинах, каждый держал в руке глиняный горшок с запечатанным горлышком. Шелест травы да прерывистое дыхание, незначительно выдавали продвижение диверсантов. Операция, спонтанно придуманная Горбылем, началась.

Где ползком, в иных местах на карачках, а то и по обезьяньи — прыжками, истекая потом на пекучем солнцепеке, добрались к точке броска. Ужами проскользнули в печенежский стан, поднявшись в рост, рванулись к юртам. За плотным войлоком кочевых жилищ слышен только топот ног да пока еще редкие щелчки арбалетов, болты из которых летели в опешивших от такой наглости застигнутых врасплох людей чужой крови. Вначале успех был полным. Забросав юрты горючей жидкостью и запалив ее, устроили пожары. Войлочные жилища горели факелами, поднялся женский гвалт, навстречу воям бросились вышедшие из ступора вооруженные кочевники, находившиеся в селении. Их потеснили, началась резня. Но все глубже и глубже погружаясь в пылающий стан, Сашка понял, что пытается взять вес не по силам. Слишком большим оказалось стойбище, слишком быстро пришли в себя степняки, слишком много мужчин встало на защиту родных очагов. Из-за противоположного края холма послышался перестук лошадиных копыт. К печенегам шла подмога.

Зачистив от хозяев стойбища приличный отрезок земли перед собой, сотник окинул взглядом поле боя. Олесь вовремя привел лошадей.

— Олесь! — рыкнул Сашка, — бросайте горшки перед нашими бойцами, пусть загорится земля. Раненых в седла, погибших не оставлять. Все по коням, уходим!

Практически вбросил в седло раненого бойца, едва не теряющего сознание от потери крови, две стрелы торчали из его тела. Раненый завалился на шею лошади, безвольные руки повисли плетьми. Сашка набросил ременную петлю, предназначенную для стреноживания «языков», на щиколодку ноги, протянул под лошадиным брюхом, привязал к другой ноге. Кинул повод подвернувшемуся под руку отроку:

— Олег, головой отвечаешь. Пошел! — ударил ладонью по широкому крупу.

Десяток Олеся удачно отделил пожаром печенегов от своих. Родовичи уходили в степь, оставляя за спиной горевшее стойбище, увозя раненых и погибших товарищей. Печенеги не рискнули преследовать напавших на их жилища врагов, радовались, что смогли отбиться, слишком незначительными были их силы для погони и велики оказались потери. Неясно, каким числом пришли русы в степи? Какую цель может преследовать их вождь? Вопли страдания разносились по затухавшему пожарищу, женщины валяясь в пыли, рвали клочья волос, посыпали голову пеплом. Тьма горечи потерь накрыла печенежский стан в этот солнечный день.

Скачка длилась долго. Сашка понимал необходимость уйти как можно дальше в степь. Остановились лишь раз, на сравнительно небольшое время, оказать помощь раненым и покрепче привязать к лошадям погибших.

Снова в путь. Жаркая знойная степь уводила их в северо-восточном направлении. Цель — добраться до благодатной балки, уже не раз выручавшей отряд, а там домой. Только теперь Горбыль понял, насколько прав был Монзырев, не приспособлены русские воины к степной войне.

Уставшие бойцы не сразу заметили надвигающуюся со стороны солнца черную тучу, и лишь когда тень от нее закрыла лучи светила, русичи заподозрили неладное. Ясным днем в южных широтах можно увидеть плотное облако, которое напитавшись испарениями из близлежащего водоема, превратится в тяжелую белую, ну на худой конец потемневшую дождевую тучу, готовую пролиться свежестью дождя, напоив сухую степную землю. То, что надвигалось в синеве неба, даже внешне напоминало мрачный образ крадущегося хищного зверя.

Цепочка отряда, замедлив бег лошадей, не сговариваясь, встала. Разглядывая необычное явление природы, проложившее себе маршрут в жаркой степи, вызвало живой интерес у всех.

— Никак дождь будет, а, батька? — подъехал вплотную к Горбылю Людогор. — Только удивительно мне, туча-то, словно темнота ночная, а по сторонам от нее хмарей-то и нет. Как так может быть?

— Да-а, идет прямо к нам, причем целенаправленно идет. А ну, братцы, принять правее, уйдем с ее пути. Может мимо проползет? Но-о!

Запыленные вымотанные многочасовой скачкой кони, снова понесли седоков подальше от черноты, наполнявшей синь неба черным разводом, пытаясь оставить несущуюся по небу тучу слева от себя. Храпевшие лошади, понукаемые всадниками, набрали скорость. Высокая трава, раздвигаемая крупами животных, шуршала под копытами. Не тут-то было, туча тоже изменила направление своего движения. Люди почувствовали дыхание знойного ветра со стороны надвигающейся преследовательницы. Казалось, русичи устроили скачку наперегонки с самой природой.

— Не уйти нам от нее, батька! — прокричал скакавший третьим в цепи воропа Ратмир. Припав к лошадиной шее, он бросал косые взгляды на морок, подступающий все ближе и ближе. — Лошадей загоним.

— Что предлагаешь? — бросил вопрос через плечо сотник, не снижая темп скачки.

— Не знаю.

— Так какого… рот открыл. Сматываться надо.

— Он прав, батька. Не уйдем, — откинулся в седле Олесь.

Сотник придержал взмыленного коня, пропуская вперед своих ребят, вид тяжелораненых товарищей заставил его пожалеть о том, что так загонял лошадей. Еще час скачки и люди просто умрут непережив потерю крови, жажду и боль. Падут лошади. В степи останутся два с лишним десятка безлошадных вымотанных в конец русичей.

— Вороп стой, — скомандывал Горбыль. — Спешиться. Лошадей держите, еще не ясно, что будет. Все едино, встретим неизвестность с оружием в руках. Чем черт не шутит, может, просто под дождь попадем. Но кажется мне, все будет как в напоминании о Страшном суде:

Сойдут с небес ангелы грозные,

И снесут они орудия огненные

И погонят грешных в реку огненну.

Охренеть, неужели это я несу? Точно скоро белую лошадку прогуливать выйду, если живы останемся.

Притихшие бойцы созерцали происходящие с тучей метаморфозы. Остановившись неподалеку от скопления людей и лошадей, темная мгла вдруг стала преобразовываться во что-то совсем иное. К земле потянулся острый черный столб. Упершись в траву, он превратился в воронку, куда стала втягиваться остальная чернота, постепенно зайдя внутрь, мрак стал раскручиваться в смерч. Люди услышали гул, идущий изнутрии воронки. Сначала медленно, потом убыстряясь, смерч двинулся к воинам. Все осознали безысходность положения. Убежать — невозможно, спрятаться — негде, осталось одно — погибнуть.

— А, мать его так. Сейчас мы посмотрим, кто такой, этот товарищ Сухов.

Сашка сунул узду своей лошади в руку Олегу.

— Держи.

Сам, ногами широко раздвигая ковыль, направился навстречу воронкообразному чудовищу. Более идиотского решения проблемы он выдумать не смог, но надо было на что-то решиться, и он решился. То, что перед ним находится не явление природы, а козни степного колдуна, он, общаясь с Вестимиром и лешаком, уже понял. Никаких заговоров он не знал, талисманов от такой хрени у него не было. Сделав еще два шага, Сашка вошел в боевой транс, движения его ускорились, стали экономными и резкими. Напор горячего воздуха, с приближением смерча, стал ощущаться еще сильнее, от мрака веяло сухим зноем. Сам же Горбыль, ощутил, как вдоль хребта побежала неслабая струйка пота, не то от страха перед неведомой кончиной, не то от жары, исходившей из мрака вихря. Из-под ног воина, потоком воздуха к воронке потащило траву, вырванную с корнями из грунта.

С усилием огибая смерч со стороны, и находясь от него в считанных метрах, чувствуя, что еще чуть-чуть и его затянет внутрь воронки, Сашка вырвал из ножен оба ножевых клинка и с замахом бросил в смерч.

— Нн-а-а! — вырвалось у него из пересохшего горла, после чего он с усилием, рыбкой, через голову, рискуя быть втянутым в воздушный столб, сделал кувырок от него в сторону.

Вертящийся столб черноты и пыли пронесся дальше, увлек за собой оба брошенных ножа, вонзившихся в него словно в дерево.

Пришедший в себя после кувырков, он заметил, что со смерчем не все в порядке, что-то изменилось. Приглядевшись, увидел. Воронка замедлив ход, остановилась, из нее стаями вылетало воронье, с недовольным карканьем разлетаясь по степи в разные стороны. В клубах поднятой пыли смолк гул самого смерча. Сашка поднялся на ноги и направился прямо в пылевое облако. Пыль рассеивалась и оседала. Все лицо, руки и одежда покрылись слоем грязи, образованной потом и той же пылью. Уже сейчас можно было увидеть на земле лежащего человека. Горбыль отплевываясь и выбив из носа згязевые пробки, подошел к нему. Перед ним жмурясь от пыли и боли, лежал давешний шаман из самого первого стойбища, которое уничтожили Сашкины бойцы.

— Хм! Вот тебе и туча, — почесал бритый затылок своей пятерней. — Ну, что, баклан, долетался?

К ним, держа лошадей в поводу, подходили русичи, ошалело глядя на колдуна. Сам шаман уже перестал подавать какие-либо признаки жизни, оба Сашкиных ножа торчали из его груди.

— Батька, как же это? Ведь колдун, а ты его так вот, ножом кончил, — хлопая глазами, задал вопрос Людогор.

Все уставились на своего сотника.

— А чё тут непонятного? Слыхал я про одного витязя, Чапаевым его звали. Так вот против него азиатский богатырь тоже выступил, между нами говоря, стра-ашный и сильный как битюг был. Так вот, он его тоже ухайдокал спокойно, при этом даже высказался: «Все — говорит, — боятся. Ниндзя, ниндзя, а он, идиот с голой пяткой против шашки!». Так и с шаманом, этим, доморощенным. Ну, что прищурились? По коням, делаем ноги.

— Один вопрос, батька, — подал голос Сувор.

— Ну, давай.

— Ты там про ангелов грозных говорил. Кто такие?

— Ах, эти. Ну, видишь ли, Сувор, есть такие мужики с крыльями на спине. Сам не видел, но говорят, очень эротично смотрятся.

— Как это, эротично?

— Все тебе расскажи. И так боярин ваш на меня смотрит косо, мол людям мозги засираю лишней информацией. Потом Монзырев скажет, что я тут на Руси сексуальную революцию устраиваю. Хорош трепаться! В седла все.

Вечерело, но солнце еще было высоко. Не доехав до попавшегося навстречу кургана, Сашка увидел появившегося из марева Павла:

— Беда командир, дальше нельзя. За курганом печенеги, рассыпались в степи по трое-пятеро человек. Как гребнем проходят степь, находятся в прямой видимости друг от друга. За неводом отряд человек в пятьдесят видел.

— Спешиться. Лошадей положить в траву. Ну, что, славяне, рвем невод?

Компактно уложив лошадей в высокую траву, русичи приготовились стрелять из арбалетов, даже раненые молча застыли в ожидании, закусив губы, чтоб не стонать.

В двух стрелищах от засады, по правую сторону от кургана, выехала тройка кочевников, медленно передвигаясь, они громко разговаривали, огибая курган. Справа от затаившихся в траве кривичей, доносились звуки пребывания большого числа воинов противника, составлявших пресловутый невод. По смеху, выкрикам и раздраю, можно было предположить, что в отряд быстрого реагирования собран молодняк кочевого племени. Для многих это был первый подобный выезд и воспринимался он как развлекуха. Судя по всему, более зрелые, умудренные опытом воины находились далеко за пределами досягаемости. Отсюда вытекала и беспечность в поведении преследователей. Кого смогли, того и собрали, ничего не поделаешь, кризис.

Процесс загона славян в нужном направлении, чтобы потом окружить и покончить с ними, увлек кочевников. По-видимому, было пройдено уже немалое расстояние, противник в поле видимости еще не попадал, а это расслабляет. Русичи наблюдали за происходящим, ожидая момента боестолкновения. Внезапно, с возвышенности кургана, мелькнуло гибкое, почти серое тело. Не издавая ни звука, здоровенный котяра, выпустив когти, вспрыгнул на круп ближайшей лошади, полоснул лапой по шее наездника, сидевшего на ней. Оттолкнувшись, перескочил на соседнего всадника. Грациозный прыжок был настолько неожидан, что второй кочевник ничего не успел сделать, кубарем вместе с котом сверзся с седла. Уже на земле предпринял попытку отбиться, но пару раз дернувшись, затих.

— Степной пардус, — прошептал Ослябя, но его услышали почти все лежащие в засаде. — Где-то поблизости должны быть еще кошки. Этот либо отвлекал, либо защищал семейство. По-видимому, их уже давно гонят.

— Однако красавец, сволочуга. Как ловко разделался с копчеными.

Дикораздирающий рык, погнал испуганных лошадей, куда глаза глядят. Оставшийся в седле, третий печенег попытался выстрелить в зверя из лука, но лошадь под ним дернулась и стрела ушла совсем не туда, куда целился лучник. Соседи по «неводу», видя такую картину, подняли крик, пришпорив лошадей, помчались в сторону убегавшего в обратном направлении кота. Молодость брала верх над здравым рассудком и выверенными действиями. Старший в отряде степняков, судя по происходившим событиям, оказался никудышним вождем. Приподнявшись, Сашка наблюдал, как в сторону «беглеца» рванули еще три разъезда.

— Пашка, разведай, по-моему, в неводе образовалась прореха. Если все так — махнешь издали рукой.

Пройдя мимо убитых леопардом людей, Пашка рассмотрел их тела, оба были мертвее мертвого. Первому когтями располосовали горло, у соседа весь ливер вывалился наружу, а кадык отсутствовал напрочь, кошачьи зубы потрудились на славу. Преследователи устроили настоящюю погоню за котом, утомившись от однообразия поисковых мероприятий, удаляющиеся крики стали менее отчетливо слышны. Но, самое главное, не поняв издали, за кем идет охота, заградотряд тоже рванул влево, повидимому, его командир подумал, что обнаружены русы. Павел материализовался в видимую форму бытия и призывно махнул рукой.

Дальнейшее вывело отряд кривичей на обычный режим. Благодаря случайной встрече со степным леопардом, разведчики получили шанс без боя прорваться через цепь загонщиков и незамеченными уйти. Копыта лошадей, перевязанные войлочными обмотками, позволили снизить шум движения до минимума.

Снова скачка по степи, снова Сашка вел вымотаный до предела возможности отряд на северо-восток, и вновь в передовом дозоре находился Павел. Версту за верстой, покрывали копыта лошадей. Вечернее солнце спустилось почти за горизонт.

— Батька, треба остановиться, — прибавив хода своему коню и поравнявшись с Сашкой, высказал пожелание Людогор. — Раненые не выдержат.

— Понял. Стой, привал, короткое время. Десятникам, осмотреть раненых, напоить. Дайте воды и лошадям. Дозорным выдвинуться на расстояние стрелища в стороны.

Отряд понес потери. За время движения, к троим погибшим, прибавился еще один разведчик. Богдан, которого Сашка поручил Олегу, в дороге умер от потери крови, несмотря на то, что был перевязан и всю дорогу опекаем. Раны у остальных не вызывали беспокойства. В сумерках к Горбылю подскакал Ослябь.

— Батька, надо удирать. Поганые на хвосте. Я приложил ухо к земле, слышен отдаленный конский топот.

— Как думаешь, много их?

— По звуку ясно, что у нас не хватит сил, чтобы сокрушить их. Идут по следу.

— Ночь и внезапность скрадывает число. Десятники, как мыслите, если ударим внезапно? Ведь не отстанут, а днем, так и уничтожить могут.

— Тебе решать, батька. Я, так за, — подал свой голос Людогор.

— Согласен, — это уже Олесь.

— Я тоже. У нас двадцать четыре воя. Если каждый приложится, то и ворогов, глядишь, уполовиним сразу.

— Идут по следу, это хорошо. Значит хоть какое-то подобие строя, бегать по полю за каждым не придется. А ну, всем рассыпаться, залечь у следа. Ослябь, вяжи уздой лошадей с погибшими и уводи вперед на версту, потом вернешься, поможешь.

Засаду организовали быстро, упор для выстрелов был с уложенных вдоль оставленного следа лошадей. Далеко не отошли, чтоб не промахнуться в потемках. Ждали.

* * *

Княжич Галан, сын малого князя Азама, засомневался, стоит ли и дальше вести преследование русов, когда ночь застала сотню соплеменников в степи. Есть вероятность сбиться со следа и упустить добычу. Завтра, новый день, его всадники отменные стрелки, на поджарых выносливых степных лошадях быстро нагонят русов поутру.

«Может быть, сделать привал, развести костры, из кожаных сум достать мясо. Воины проголодались, конечно, даже сейчас сложно удержать, рассвирепевших от уничтожения двух стойбищ, воинов. Когда такое было, чтобы русы, малым отрядом наносили племенам такой урон? И где? В родной степи. Нет, надо объявлять привал».

Княжич поднял саблю над головой, хотел выкрикнуть приказ, но совсем рядом, чуть в стороне, чужой громкий в ночи голос выкрикнул непонятное: «Бей!». Послышались глухие щелчки и то одного, то другого родича, короткими болтами самострелов, выносило из седел. Прямо в ночь посыпались ответные стрелы печенегов, но целей в кого требовалось попасть, было не разобрать. Вокруг растерявшегося, поникшего духом Галана, в потемках послышались стоны, ржание раненых лошадей. Самого княжича, прикрыли щитами телохранители, один из которых на глазах у юнца получил болт в лицо и упал под копыта лошади.

— Уходим! Уходим! — фальцетом завопил молодой вожак, и тут же что-то колючее, острое, впилось ему в трахею, горячая кровь заструилась по одежде вниз, голова закружилась, и если бы не Бойсан, перебросивший тело юноши через луку седла, и не поскакавший прочь от места засады в степь, он бы тоже оказался на земле. Протяжный стон, оповестил остатки отряда о потере предводителя. Все кто выжил, рассыпались по степи, понукая лошадей, быстро покидали страшное место. Тэнгри отвернулся от них, причем, снова отвернулся на родной земле. Чем-то все же провинился род великого князя Кулпея перед верховным божеством печенегов.

* * *

— Батька! Батька, мы победили. Половину поганых наземь свалили, остальные утекли. Отрадно то, что потерь у нас нет, никто даже царапины не получил.

— Олесь, что за телячий восторг? Уж, от тебя я такого не ожидал. Собрать трофейное оружие, луки сломать, без надобности они нам. Всем убиенным отрубите головы, выбросим их в другом месте. Это им предупреждение, пойдут за нами, останутся без голов. Пошустрей, пошустрей, время уходит. Звезды свои собрать не забудьте, Туробоя с его наковальней еще нескоро увидим. Где я вам в степи сюрикены найду? По ко-о-ням. Ма-а-рш!

Отряд продолжил движение на север. Некогда бывшие щенки, окончательно перевоплотились в молодых волков.

* * *

Переодетые во все чистое, погибшие русичи лежали в наспех вырытой могиле покрытые сверху куском полотна. Под заветным дубом было уже второе захоронение разведчиков.

— Ну, что ж, сынки, прощайте. Передадим привет от вас родной земле, конечно если сами живыми к ней доберемся. Спите спокойно, рядом с братами своими. А нам пора, не поминайте лихом. Сувор, пускай засыпают краду, — Сашка отошел назад, глядел, как споро бойцы, засыпав захоронение, делают холм.

Подошли Олесь с Храбром, притащив за плечами тяжелые кожаные мешки.

— Вот, батька. Откопали. Это из первого стойбища взято, а то, что с трупаков сняли ночью по седельным сумам уложено.

— Ну, высыпай, гляну, — Сашка присел на корточки, перед ним прямо на рядно, брошеное на землю высыпали из мешков хабар.

Брали самое ценное, не размениваясь на рухлядь. Сотник провел руками по куче драгоценных безделиц, разгребая в стороны золотой и серебряный метал. Звонко зашуршав, отчетливо проявились среди наборных серебряных поясов, височных и поясных женских подвесок, золотые византийские цепи и перстни, скандинавские фибулы и кольца из серебра, множество разномастных монет.

— Хрень, — безапелляционно произнес Горбыль. Окинув направленные на него взгляды бойцов, сказал: — Но на эту хрень можно людей русских из неволи выкупить, воев нанять для благого дела, а еще селище наше и соседние одеть, обуть и всю зиму кормить. После набега этих засранцев на земли наши, сомневаюсь, что урожай осенью соберем, небось, как стадо слонов, все вытоптали. Так, что для нас сейчас эта хрень дорогого стоит. Олесь, упаковать аккуратно и на двух лошадей загрузить. От такого подарка наш боярин не откажется. Готовимся к возвращению на свою территорию, как только Павел приедет — уходим.

— 18-

— Ты прости нас, боярин, печенегов отогнали, пора и нам честь знать. Хозяйство требует пригляду, рожь, ячмень засеяли, гречиху, овес, а вот просо, горох, коноплю еще только предстоит в землю класть. У многих в лесах скотина схована, бабы, конечно, приглядят, да вот когда хозяин на месте, оно и им спкойней. Так что, отпустил бы ты нас, боярин.

В светлице собралось добрых два десятка старейших селений, люди из которых встали на защиту крепостных стен. Сейчас лихо миновало, и люди вспомнили о хозяйстве и своих семьях, покинутом жилье. Монзырев восседавший в деревянном кресле, одетый в длинную полотняную рубаху, подпоясанной кожаным ремнем, с простым, без каких либо украс мечом, вцепился руками в подлокотники. За спиной его стоял Вестимир с воеводой и ближниками. Окинув взглядом просителей, переминавшихся перед ним с вопрошающими лицами из-под окладистых бород.

— Да я-то непротив, но сами же знаете, чтоб выйти из долины необходимо освободить завалы на дорогах. Или вы пешие пойдете? Я ведь частью лошадей каждого из вас наделить хотел. Заслужили.

— Батюшка, да мы-то здеся всю жизнь живем, тайные тропы знаем. Сами пройдем и скотину, каку дашь, проведем, и не сумневайся. — Радостно скалясь, тут же откликнулся Вторуша, смерд лет тридцати пяти от роду, косая сажень в плечах. Своей кувалдой и пудовыми кулаками, во время защиты городища, проломивший не одну вражъю голову. За разум и смекалку родовичи выбрали его старостой Богдановки, селища, находившегося в семнадцати верстах от веси. — А завалы мы разберем с другой стороны от Гордеева городища. Вам навстречу пойдем.

— Эк, вы уж и крепость мою обозвать успели.

— А как же иначе, ты над нами стоишь. От тебя мы худого не видели, руду свою вместе пролили, землю щурами завещанную оборонили. Так нешто нам головное городище по-иному называть.

— Ну, коли так, сегодня до обеда у Боривоя на каждую семью по две лошади возьмете, да за каждого погибшего в бою — еще по две. Сами честно поделите. У Туробоя печенежской сбруи на каждого мужа получить не забудьте, да бронь. Идите, больше не держу вас. А ты, Вторуша, погодь, разговор к тебе есть.

Кланяясь Монзыреву в пояс, удовлетворенные беседой и весело гомоня, старосты направились к выходу из терема.

Покинув столец, Монзырев подошел к оставшемуся богдановскому старейшине.

— Вот что, Вторуша, дело у меня к тебе неотложное. Потребно мне десяток воев вниз по реке направить. Проведешь ли конных тропой заветной?

— А почто и не провесть, проведем. Тока, видишь ли, боярин, я тебе другого провожатого дам. Он проводит. А я, чай не калика перехожий, все ж предводитель рода. С меня селище потом спросит, коль в накладе останемся. А твово Боривоя я хорошо знаю, твою выгоду блюсти начнет, я свою выгоду в чем-то глядишь потеряю. А провожатого дам.

Светлица наполнилась раскатистым смехом присутствующих. Характер Боривоя, иногда доходивший до скаредности, народ знал непонаслышке. Но на своем месте такой человек представлял для городища определенную ценность.

— Хорошо. Присылай своего хлопца, да поживее там.

— Уже бегу, боярин.

Когда за Вторушей захлопнулась дверь теремной влазни, Анатолий обернулся к своим ближникам. Все вопросительно глядели на него. Окинув каждого взглядом, остановился на Мстиславе.

— Вот что, сотник, возьмешь десяток воев и двигайся с провожатым по лесным тропам на запад, потом выйдешь к реке и скачи, что есть духу на погост к отцу своему. Пусть дальше шлет гонцов к князьям Киевскому да Черниговскому. Доложишь там, что войско князя печенежского Кулпея мы у себя остановили и разбили полностью. О потерях расскажешь, своих и вражеских. Да о том, что полонили двух бояр кулпеевых, от них дознались, что часть войска пошла на север другой дорогой, по моим прикидкам уже повернула к западу и грабит селения, продвигаясь вдоль реки Десны. На стольный град Чернигов не пойдет. У развилки реки, что один приток к Курску течет, а другой в земли смолян, поганые опять повернут, теперь уже на юго-запад. А войско того, до пятидесяти сотен и ведут его князья малые. Пусть наши ставят заслон, да полон и добро отбивают. Времени у тебя не много, иди, прощайся с женой, да уезжай. Все ли понял?

— Все.

— Ну, так, боги славянские в помощь тебе, иди.

Окинув еще раз взглядом остальных, предложил:

— Присядем.

Расселись за широким столом у окон светлицы.

— Что скажете, други боевые?

— Что тут говорить, пора жизнь мирную налаживать, — первым высказался Вестимир. — Кочевников то отбили.

— А не забыл ли уважаемый замполит, для чего мы вообще здесь живем у пограничной реки? — прищурил глаза Монзырев.

— Ну продолжай, Николаич. Вижу, есть, что сказать, — откинулся к стене волхв.

— Есть. Напомню, мы здесь утвердились не только для того, чтобы хлеб сеять, да хозяйством заниматься. Мы пограничники государства русского. Или я не прав в этом? Тогда поправьте меня.

— Прав. Ты на этой земле не только боярин, но еще и херсир. — Высказался воевода.

— Ну-ка, Гунарович, напомни присутствующим, может, не знает кто, что значит слово такое — херсир.

Удивленно подняв брови вверх, будто хотел спросить, «Неужели среди присутствующих находятся тупые, не знающие элементарного», Улеб осклабился:

— Херсир — это военный предводитель населения округи.

— Воевода, ты уже сколько на Руси живешь? Давно обрусел, варягом стал, вон оселедец свой и усы краской подкрашиваешь. А до сих пор в вере своей между Перуном молниеруким и Одином — отцом дружин мечешься. Лебединую дорогу, да фьерды все вспоминаешь! — подал голос Вестимир.

— Да разве в этом дело, Вестимир? Я так понял, что все считают, что уничтожив пришлых ворогов, пора успокоиться. А ведь все только начинается. — Монзырев с силой приложился ладонью руки о стол. Поднялся с места, возвышаясь над всеми. — Ан, нет. Нам потребно на восток двинуть силы. Перекрыть границу кочевникам, идущим с обозами и полоном.

— Да что ж мы, сотни по тропам поведем?

— Ну что за жизнь пошла, как выйти из ситуации блокады? — молвил в сердцах Андрюха. — Куда взгляд не кинешь, всюду жопа, жопа, жопа.

— Х-ха, — хмыкнул с сарказмом Монзырев. — А значит, выход все же есть. А и по тропам, так что ж. К тому ж многие забыли, что у нас лодьи имеются. Рыжий, проведешь дракар в верховья реки?

— Проведу, хевдинг, и хирд на веслах ходить я поднатаскал. А ежели Ньерд, юго-восточным шелоником в парусах поможет, домчим, — в свою очередь вскочил с лавки Рагнар Рыжий, глаза в предчувствии боя, чуть ли не огнем горели.

— Вот одну сотню и переправим. Но это пешее войско. Вторую сотню, того же Вторушу озадачим на лошадях провести. Выделим ему долю с добычи. Соберем в верховьях рек Псела и Оскола, броневой кулак, и не один обоз через нас не пройдет. Хрен они у меня с этого набега что поимеют, а нам новые люди нужны, границу крепить, дружину увеличивать.

— Сам поведешь? — спросил Вестимир.

— Сам с конной сотней пойду. Улеб с Рагнаром с другой сотней поплывут. Ты, Вестимир, на хозяйстве останешься. Народ поставишь завалы разбирать, крепость латать, так что работы и тебе хватит. Начало лета, подумай, чем можно землю засеять успеть.

— Подумаю.

— Вот и славно. Всем готовиться к походу, завтра поутру выступаем.

Отцы-командиры дружно вышли наделенные заботами. В светлице задержались Монзырев с Андреем, задумчиво сидевшим привалившись к стене.

— О чем задумался, детина?

— Как там наш Сашка, жив ли?

— Я так думаю, что скоро увидимся. Он тоже в район границы вскоре свой отряд выведет.

— Вот-вот, как бы не получилось ситуации, какая с нашим прежним замполитом, Григоричем, имела место быть.

— Что там за ситуация такая?

— Василенков, Семибратову как-то рассказывал, а я услышал. Дело еще в Афгане было. Григорич тогда еще майором ходил, в должности замполита одного из подразделений ГРУ. Захватили тогда духи в одной из провинций водокачку и перекрыли крантики на подачу воды народонаселению. Вызвало начальство высокое нашего Григорича пред ясны очи и поставило задачу, уничтожить басмачей и подать так необходимую городу воду.

— Почему ему? Он ведь не командир.

— Командирам, иногда тоже отпуска полагаются. Короче, разведка обследовала местность, составили план действий, и все в спешке, все на живую нитку. Стемнело. Начали операцию. В суматохе ожесточенного боя, все же определили, что противник силен. Уперлись рогом, окрысились и взяли водокачку. В процессе зачистки поняли, что боестолкновение было не только с душманами, а еще и со спецназом ВДВ, которому евонное начальство тоже аналогичную задачу поставило, только состыковаться между собою не удосужилось. Вот ночью и колошматили и духов и друг друга. С обеих сторон потери, наши троих потеряли, ВДВешники — шестерых. Душманов положили немеряно. После операции, из Москвы звездюлина прилетела, как водится, и не простая, а с вызовом кадра командовавшего подразделением аж перед ясные очи самого Язова. Ну, Григорича бортом в столицу. И вот стоит в приемной министра, ждет когда ему яйца отрывать будут, сам на себя не похож. Один из порученцев маршала, в годах мужичок, еще в войну Отечественную с Язовым служил, заметив бледного как полотно майора, с планками орденов на кителе, сжалился: «Сынок, ты как зайдешь, не сюсюкай, не любит он этого, все-таки военный. Докладывай четко и ясно, формулируй ответы расторопно, тогда проскочишь».

Зашел строевым шагом в огромный кабинет с дубовыми столами размером с КАМАЗы, четко представился. В ответ:

— Ну что, майор, доложи, как людей положил и операцию чуть не просрал?

От заданного требовательным, грозным голосом вопроса, Григорича переклинило, и какие бы после этой, первой фразы, вопросы маршал не задавал, ответ был один, но четкий и громкий:

— Товарищ маршал Советского Союза, спецназ ГРУ поставленную боевую задачу выполнил.

Когда Язову надоело это уже слышать, он плюнул под ноги, прямо на ковер, высказался:

— Да задолбал ты уже, майор. Пошел на хер отсюда, дальше выполнять свою боевую задачу.

Прикрыв за собой дверь, Григорич снова попал, можно сказать, в руки старичка — доброжелателя:

— Ну что, сынок, не обосрался?

Молча, тупо мотнул головой из стороны в сторону.

— Ага, понял. Ну, идем со мной.

Завел Григорича в один из кабинетов, набулькал стакан водяры, протянул:

— Пей!

После второго стакана без закуси, отпустило, в голове проскочила единственная светлая мысль: «Кажись, пронесло, не уволил». А дальше вырубился в темноту. Нервы. Это тебе не караваны брать, да жизнью рисковать. Основной запросто и уволить мог, а что мы все без армии сам знаешь, так, пустое место.

— Да, дело житейское.

— Вот я и думаю, как бы нам в темноте с ребятами Горбыля не столкнуться, да друг другу чавку не отрихтовать до кровавых соплей с людскими потерями.

— Ничего, Андрей, в любом случае к Великому князю меня не потянут. А там, на месте разберемся. Кстати, раз вспомнил Григорича, знаешь его высказывание о земном шарике, касаемо военной службы?

— Нет.

— Он как-то поделился мыслью, сказал: «Если бы земной шар был в форме жопы, то вся моя служба проходила бы в районе дырки для выброса шлаков из организма. Два срока Афганистана, Азербайджан, Абхазия, Таджикистан, Чечня». На него даже похоронка домой приходила, но жив до сих пор.

— Повезло мужику.

— Вот, чтоб и нам повезло хорош лясы точить, иди людей к походу готовь.

— Слушаюсь и повинуюсь!

— Юморист доморощенный, — уже у дверей услыхал Андрей.

* * *

Сумбурный день клонился к закату. Вдали остался непролазный лес, тайная тропа, по которой Вторуша вывел отряд, позволила все ж таки пройти через него, и долина с Гордеевым городищем, терем в ней, ставший за год родным домом, а в нем два самых близких ему существа — жена и дочь. А сказаные на прощание Галиной слова: «Ты только вернись, слышишь, вернись. Мы будем тебя ждать» — одновременно и грели душу и наполняли ее беспокойством.

По лесной малохоженной дороге, покрытой песком с проросшей через него травой, кони шли спорой рысью почти бесшумно.

Монзырев во главе своего воинства, усиленой сотней конных ратников, общее количество которых составляло сто восемьдесят семь человек, держал путь на северо-восток. Вывести дружину к Пселу Вторуша так и не смог, благо уже было то, что шли в нужном направлении, а там верст за сорок от Курска сделают поправку на юго-восток.

Ведя людей на рискованное дело, мог на данном отрезке времени, положиться только на проводников. Карты местности у Монзырева не было, Андрея с двадцатью бойцами отправил вместе с проводником в передовой дозор. Душа полнилась тревогой и опасением за доверившихся ему родовичей. Где-то впереди мог находиться враг. Та часть орды, что ушла в сторону города Курска, словно саранча на полях, мелкими отрядами расплескалась по дорогам и лесным тропам в поисках деревень и весей, находящихся по сторонам от основного войска кочевников. Вероятность встречи с такими отрядами была велика.

Монзырев с седла оглянулся назад. Лица едущих следом за ним воев, отчетливо белеющие на фоне зыбкой бледной мглы, представлялись ему спокойными и даже веселыми. Несуетное спокойствие молодых, закованных в брони соплеменников, имеющих за плечами уже одну победу, начало передаваться и ему. Томительное сомнение, тяготившее душу с каждым шагом лошади, развеивалось.

Всю ночь пограничный отряд провел в седлах. Лишь перед самым рассветом боярин распорядился спешиться, обиходить лошадей и передохнуть самим. Из чувства предосторожности костры разводить он запретил. Место для привала было выбрано удобное. От опушки соснового леса, в пятистах саженях угадывалось окутанное туманом селение, к которому был послан вороп из пяти воев, чтоб ненароком в тумане не нарваться на неприятеля устроившего засаду. Люди отдыхали, разминали затекшие за долгий путь ноги, кормили и поили лошадей.

С ушедшими сумерками вернулась разведка.

— Боярин, печенегов в селении нет, с противоположной стороны слышен собачий брех, но смерды еще не поднялись.

— Сколь велико селище-то?

— Десятка три халуп с хозяйственными постройками.

— Что-то я отсюда частокола не наблюдаю?

Белесый зыбкий туман нехотя отполз в низины, открыл взору наполовину заглубленные в землю бревенчатые избы за околицей, а вместо частокола виднелась обозначенная изгородь из слег прикрепленных к полутораметровым кольям. Из полусонной деревни раздавался беспечно заливистый ор петухов, мычание коров, призывающих хозяек к утренней дойке. Где-то неподалеку поскрипывал колодезный журавль. От жилья потянуло духовитым дымком и теплым запахом парного молока.

— Так частокола и нет вовсе, селение глубоко в лесу, кочевники сюда и не заглядывали еще. А то, давно бы уж скотину увели и людей побили, — глядя на пристально изучающего виднеющееся село Монзырева, докладывал наворопник.

— Ладно, отдыхайте, не будем пока местных смердов беспокоить.

К Монзыреву подошел Мишка с куском лепешки и ломтем холодной вареной говядины на ней.

— Поел бы, батька, один ты голодный остался, да новоропники, но они уже едят.

— Давай, — не отрывая взгляда от деревни, согласился Толик. Его ухо уловило отдаленный конский топот, топот множества лошадей и все это со стороны деревни.

Сначала воины услышали раскатистый злобный собачий лай, таким лаем могли встречать только чужаков — незванных гостей, потом как лавина, женский жалобный вой, визг, гортанные выкрики и…

— Печенеги-и-и!

На дорогу, за околицу деревни выбегали люди: женщины, мужики и дети. Крики боли и жалобный скулеж, глухие звуки металла, ругань на русском и чужом языках.

Торопливо отбросив провизию, Монзырев вскочил в седло:

— По коням, Андрей с передовым дозором ко мне, мухой!

— Здесь командир, — уже в седле, уже рядом прорезался Андрюха.

— Смотри, — указал на дорогу и селение. — Скачешь со своими по дороге прямо в деревню, ни на что, не отвлекаясь, в бой по возможности не вступаешь. Деревню проходишь сквозняком. Становитесь заслоном с противоположной стороны. Блокируешь выход и хоть усрись, но ни один поганый чтоб через тебя не прошел.

— Не переживай, командир. Если и усрусь, то выживших копченых, своим говном насмерть закидаю. — Скалясь, потянув правый повод, разворачивая лошадь, пришпорил ее. — Но-о! Передовой дозор за мной.

Два десятка наворопников, набирая скорость, поскакали к деревне. Убегавшие жители, заметив, наконец-то, всадников заголосили еще больше, подумали, что деревня в окружении, словно стайка куропаток, порскнули в разные стороны, ища спасения.

— Сотня в клин! Полусотники за мной, остальным бить татей стрелами. Все, ма-арш!

Будто тяжелый молот, в размахе набирающий скорость и силу удара, клин русичей в молчании двинулся по дороге, готовый втянуться в селище и ударить по ворогу.

Малец, стоявший на обочине смахивая кулачком слезы, катившиеся из глаз, детским фальцетом прокричал русичам:

— Спасите село воители! Печенеги, проклятые людей губят!

Ни на мальца, ни на его просьбы уже никто не отвлекался. Адреналин переполнял тела, отбросив чувства в глубокие уголки души. Отряд втянулся в деревню и по мере продвижения по проулку, распадался. Во дворы, стоящие справа — слева вдоль улицы по трое, пятеро, въезжали русичи, тут же спрыгивая с лошадей с мечами и саблями наголо, со щитами в руках. В самих дворах уже вовсю орудовали печенеги, то тут, то там попадались лежащие на земле смерды, чаще всего старики и дети, раскинув руки, они приняли смерть, их кровь еще не успела впитаться в песчаную почву. Приезд русов, для кочевников, стал полной неожиданностью.

Десятник Лют с тремя воями, въехал в калитку высоких, неструганных ворот, тут же соскочил с коня.

— Смед, вы с Базаном в скотницу, слышь, скотина дурниной орет внутри и кабыздоху череп проломили поганые. А, мы со Сташком в избу, чую, хозяев там грабють.

Разделились.

Заскочив в дом, уже на полу влазни наткнулись на тело еще нестарой женщины. Рубаха и понева на ней пропитались кровью. Из перерезанного горла вытекшая кровь сделала приличную лужицу. За внутренней дверью Лют услыхал выкрики, возню, какое-то пыхтение, шаги множества ног.

— Эх, маловато нас, Стах, надо было, хотя б Базана с собой брать.

— Поздно спохватился, десятский, там может людин уже режут.

— Тогда не стой, открывай дверь.

Лют первым переступил порог горницы. Не раздумывая, наотмашь рубанул плечо стоявшего к нему спиной кочевника, оттолкнул тело ногой вперед, расширяя себе обзор. Неприглядная картина предстала перед русскими воями. В широкой горнице на два окна, трудились на подъем своего благосостояния четверо копченых, уже приготовив к выносу, увязанную в узлы нехитрую деревенскую рухлядь. Еще двое, разложив на лавке славницу, девку подошедшую годами к выданью, насиловали ее. Заломивший ей руки за голову, молодой кочевник, созерцал ритмичный процесс лишения девственности русинки своим более зрелым товарищем, пуская слюнявые пузыри из-под не выросших еще как следует усов, не обращая внимания на поживу. Рубаху на груди истязаемой, разорвали до самого пупка. Еще не налитая грудь, слегка колыхала набухшие соски в режиме толчков, при очередном вхождении поршня в окровавленную промежность. При этом процессе, насильник хрипло урчал от удовольствия. Молодка уже даже не стонала, закатив глаза, с огромным синяком на пол-лица оставила всякое сопротивление.

Сориентировавшись мгновенно, Лют полоснул по лицу мечом державшего руки девушки кочевника, а Сташек, что было силы, вогнал клинок ближайшему грабителю в живот и провернул его.

Печенеги пришли в себя очень быстро, жизнь, посвященная постоянному грабежу и набегам на соседей, располагает к умению быстрого принятия решений. Сразу у троих из них, в руках появились сабли, они сами тут же напали на русов. Бой в ограниченном пространстве, это не знакомый и привычный бой в степи с высоты лошадиного седла.

— Раса токто умэй! Кальчи хим, шо Уртаб — мат.

— Баруса раса.

Напор со стороны кочевников усилился. Упавший от неожиданности происходящего на пол насильник отполз к стене, пытался натянуть порты, но в сидячем положении — это получалось плохо. Преимущество славян было в том, что они имели в руках щиты, у кочевников таковых не оказалось. Нет, изначально-то они были, но теснота помещения и нехватка времени, не позволяли разыскать и воспользоваться ними.

— Токто умэй раса! — визгливый фальцет, попавшего в капкан печенега не прибавил героизма остальным. Уведя щитом клинок противника в сторону, Стах рубанув, рассек ключицу и вскрыл грудную клетку грабителю. Таким же приемом, Лют напрочь снес голову очередному татю. Фонтан горячей крови забрызгал присутствующих.

— Что, не нравится-то кровушка своя? — с сарказмом зашипел Лют, оставшемуся степняку.

— Бхут, раса!

— Вижу, не нравится.

Только сейчас, кривичи заметили лежащих связанными за печью живых обитателей избы, те молча, расширенными от ужаса глазами смотрели на происходящее. Из влазни в горницу, ввалились Смед с Базаном. Мельком глянув, Смед задал вопрос:

— Ну, что у вас тут?

Словно ожидая этого вопроса, печенег, стоявший напротив воев, отбросил от себя саблю, поднял пустые руки к притолоке. Из-за лавки послышался тихий протяжный, в одну ноту вой насильника, он так и не смог напялить злополучные шаровары.

— Вяжите их, — распорядился Лют. Вложил меч в ножны, забросил щит за спину, подошел к связанным хозяевам избы, достал нож. — Давайте пута, разрежу. Что ж вы так беспечно живете?

Плотина молчания прорвалась.

— Мамку зарубили изверги! Батяни нет, он скотинец защитить подался.

— Зарубили его тати, — откликнулся Смед. — В сараюшке у скотины лежит. Кочевников троих мы тоже там положили.

Словно перекликаясь, заговорила девчушка лет двенадцати.

— Млавку опозорили, спасибо вам, цела осталась. Млава, вставай, прикройся, вои смотрят. — Набросила дерюжку на бесчувственно уставившуюся невидящими глазами в окружающих молодку, младшая сестра потянула ее за руку.

— Выводи отсюда погань, — велел Люд. — Дальше они сами разберутся.

Выталкивая из избы связанных захватчиков, воины запрыгнули в седла, уже неспешно погнав полон к центру селища. Тонкими ручейкам собираясь в реку, из дворов выводили сдавшихся в плен кочевников, направляясь к центру деревни, за ними шли поселяне.

Зачистка грабителей была закончена по всей деревне. Из всей залетной кочевой полусотни, плененных насчиталось восемнадцать особей. Десятка полтора попытались прорваться через Андрюхин заслон, но были постреляны и порублены.

В центре деревни, на площадке для схода поселян, перебросив правую ногу через луку седла, так и не сходя с лошади на землю, ожидал докладов от младших начальников Монзырев. Узрев в окружении десятка конной охраны воя в богатом доспехе и корзне, без шлема на бритой, с пучком светлых волос голове, — сразу после победы в родном городище, воевода Улеб лично сбрил лишние волосы с головы Монзырева, оставив оселедец: «Теперь ты такой же варяг, как и я», оповестил он, — побитые поселяне направились прямо к нему.

Широкоплечий бородатый смерд в разорванной белой рубахе с запекшейся кровью на перевязанной голове, при подходе, в пояс поклонился:

— Спасибо тебе и твоей дружине, воин! Если б не вы, побили бы нас и людин увели в рабство.

Мишка чуть тронул пяткой бока своей лошади, заставив ее продвинуться вперед.

— Перед тобой боярин Гордей, смерд.

Услышав слова отрока, сельчане еще раз низко поклонились.

— Кто старшина в селении? — задал вопрос Монзырев.

— Так я и есть, Страхиней меня зовут.

— А что это, Страхиня, живете так беспечно, селище ваше, как оно величается-то?

— Лесавкино.

— Так что это, деревня твоя частоколом не обнесена, да охрану ты не выставил на ночь? На кого ты надеялся? Отвечай! — повысил голос Монзырев.

— Прости, боярин, но Лесавкино от большака далеко стоит, чужины до нас редко заглядывают, от того и надобности в частоколе нет. С ближайшими соседями мы в мире живем, подвоз своему боярину исправно отсылаем. Землю пашем, хлеб да репу ростим, бортничеством займаемся, да полюем помаленьку. Вот и пусть наш боярин с ворогом бьется, нас храня. А с оружием быть нам несподручно, непривычные мы к нему.

— Ну, так отчего ж тогда, я здесь боярина вашего не вижу?

— А это богам одним известно.

— Ну-ну. Прощевай, старейшина, не досуг мне боле у тебя гостевать. Боярину своему от Гордея поклон передавай. Андрей, выводи свой вороп вперед. Уходим.

Передовой дозор на рысях выдвинулся из селища. Полусотники выстраивали воев в походный порядок. Жители селения, отойдя в сторону с обочины дороги, произносили слова благодарности воителям.

Заметив в конце построения связанных печенегов, староста, осмелев, задал Монзыреву вопрос:

— А, с этими, что делать будешь, боярин?

— Хм. А, вот отъедем сейчас по дороге версты две, развешу всех вдоль дороги. Хочу, чтоб другим любителям легкой поживы, в твою Лесавку въезжать стремно было. Глядишь, увидав такую гирлянду, кочевники ее стороной объедут.

— Благодарствуем, батюшка!

— Да, чего там, пользуйтесь, сиволапые, не жалко. Да, и лошадей и добро печенежское вам оставляю, мне с этим возиться не с руки.

— Спасибо, милостивец, — попытался приложиться губами к сапогу Монзырева.

— Слышь, Страхиня, ты уж не опускайся ниже плинтуса. Бывай! — взял с места в карьер Анатолий, оставляя позади злополучную деревню.

«Придет беда на землю русскую, почище печенежской орды, и придет она, как только люди начальствующие запретят оружием владеть, а сами люди растеряют умение им пользоваться. Эта деревня, считай первый звонок», — подумал Монзырев, выезжая за околицу.

— 19 -

Вырваться из степи в родные земли — не получалось. Словно охотники, загоняющие зверя, оповещенные в своих стойбищах кочевники малыми и большими отрядами, объединялись для гона нагло ступивших в степь русов. Печенеги не торопились влезать в прямое столкновение, тесня вороп к югу.

Дотянув в вынужденной гонке до захода солнца, все дальше и дальше уходя на юг, Сашка принял решение ночью изменить направление движения, идти на восток к Северскому Донцу.

Ночь в степи — это безбрежное море темени. Только небо мерцает призрачными, льдистыми звездами. Млечный Путь, как караванная тропа, перехватывает бархат небосвода от горизонта до горизонта. Отмахивая версты на уставших лошадях, кривичи испытывали чувство страха перед неизвестностью. Виденные днем клубы пыли из-под копыт множества всадников, умело ведущих охоту за кучкой смельчаков, теперь в ночи кочегарили воображение. Казалось, еще мгновение — и эти клубы охватят отряд, окружат, засвистят над головами печенежские арканы, зашелестят стрелы и прощай жизнь: смерть, плен, рабство, позор несмываемый всей последующей жизнью, если она у кого-то сохранится. Да, и некому будет выкупить из той же ромейской неволи выживших. Пришпоривая коней, находясь в состоянии загнанного зверя, люди погружались в мрачные мысли.

«А, вот хрен вам всем по всей морде, — зло подумал Сашка. — Живым не возьмут ни меня, ни моих пацанов. Они еще пожалеют, что устроили эту охоту. Клянусь, пожалеют!».

— Стоять всем! — подал команду. — Пашка, проверь, далеко ли поганые? Вода в бурдюках есть?

— Есть маленько, — откликнулись бойцы.

— Всю отдать лошадям. Человек такая сволочь, что выдержит все на свете, а скотинку жалко. Отдать всю, нам еще к Донцу срать и срать по полюшку.

— Батька, вырвемся ли? Гля, как загоняют, словно волков.

— Не боись, сынки. Прорвемся. Не зря же я из всех, самых лучших к себе брал, и натаскивал вас не по-детски. А, загоняют грамотно, это точно. Хай, лошадки малость отдохнут, а там и Пашка вернется, глядишь, и хитрость какую скумекаем.

Отдыхали.

Павел, как всегда появился неожиданно, незаметно материализовавшись рядом с Горбылем, в очередной раз заставив того вздрогнуть. Сотник плюнул с досады под ноги:

— Вот, же бисова душа!

— Батька! Печенеги встали на отдых, невод загона они раскинули на многие версты в стороны.

— Сволочи, гонят профессионально, не торопятся. Похоже, с утра завернут фланги, будут разворачивать «огневой» мешок, да и командует ими не мальчик-затейник, а настоящий волчара. Все. Передохнули? По коням. Будем стряхивать их с хвоста. Направление — Донец. Пашка, пересядь на заводную лошадь, в Царствии Небесном отдыхать будешь, а сейчас в головной дозор, — оборотившись к подчиненным, различил в темноте силуэты бойцов, прошипел. — Пора ноги уносить отсюда, пока головы целы. Колонной за мной ма-арш.

Степные лошади очень выносливы, хотя и неказисты на вид. В отличие от породистых красавцев, своих родственников, способных развить высокую скорость, степняки более медлительны, но и неприхотливы, стойки к засухе, зимой способны сами себя прокормить, расковыряв копытом снег, достать из-под него пожухлую прошлогоднюю траву и насытиться ею. Вот и сейчас эти животные несли своих седоков на восток. Оставляя за собой версту за верстой, бежали навстречу восходу солнца.

Летняя ночь коротка. С рассветом, вконец вымотанные и седоки и лошади уперлись в молочно-белую дымку тумана, покрывавшую сплошную полоску леса посреди степи. Лучи солнца еще не успели поглотить влагу и развеять туман. Перед стеной пелены застыл в ожидании отряда Павел.

— Впереди река, с нашей стороны берег пологий, слегка поросший лесом. На противоположной стороне — крутой, перебраться на него сложно, — доложил он подъехавшему Горбылю.

Отряд скучковался у границы лесного массива.

— Спешиться! Берег пологий, поите лошадей. Десятники, ко мне, — подал команду Сашка.

Протискиваясь между деревьями, люди выводили лошадей на песчаный плес, те, припав мордами к желанной воде, наслаждаясь влажной прохладой, отфыркивались от попавшей в ноздри текучей воды и, прядя ушами, косили глазом на хозяев. Люди сами, намаявшись от недостатка воды в степи, с жадностью поглощали воду. До противоположного берега реки расстояние было меньше, чем вполовину стрелища. Северский Донец — река неширокая, но стремнина несет воды быстро, здесь присутствует глубина, частые водовороты, а фарватер реки полон омутами. Одним словом, река с норовом, хоть и выглядит на первый взгляд невеликой.

— Ну, командиры, что дальше делать предлагаете?

— А, у нас только два хода, — откликнулся Людогор. — Либо вверх по реке на Русь, либо — вниз к Тавриде.

— Это правильно, только два. Какой выберем?

Олесь задумчиво, дергая перстами правый ус, посмотрел на реку, почти освободившуюся от полотна тумана.

— Предлагаю вверх, и к Руси ближе будет, и место должно отыскаться с пологим берегом на той стороне. Не может не отыскаться. А там лесом между реками к себе и проскочим.

— Лошади устали, передохнуть бы им дать, — подал голос Сувор.

— Тяжело, брат, тяжело, — Сашка сковырнул носком сапога кустик ковыля, островком проросший из песка среди мелкого разнотравья составившего зеленый ковер у речного берега. — Но мы должны радоваться уже тому, что хотя бы до реки дошли. Даже это редколесье по берегам Донца и то, большая помощь в отражении атак копченых. Арканы уже не пляшут, не во чистом поле.

— Так, что решать будем, батька?

— Идем вверх по реке. Авось, найдется место для переправы.

* * *

Цепочка конных воев растянулась вдоль реки, медленно продвигаясь, давая лошадям прийти в себя после ночной скачки, осматривая берег. Так и шли. Со временем движение конного шага, как-то само собой убыстрилось, по-видимому, люди внутренним чутьем уловили момент перехода на другой режим движения, ведь по их следу шла степная орда.

Горбыль первым заметил Пашку спешившегося с коня, ожидающего подхода отряда. Лицо Павла покрыли грязные разводы, по въевшейся в кожу серой пыли светлели бороздьями прорехи, проделанные ручейками струившегося пота. Парень устал.

— Что у тебя?

— Сам, смотри! — показал пальцем между растительностью разведчик.

Сашка глянул. Приглядевшись, можно было с трудом распознать подзаросшую старую дорогу, ведущую через реку на противоположный берег. Через замутненный поток воды, был переброшен мосток, на почерневших бревнах которого, угадывалось отсутствие пользования ним уже много лет. На крутом берегу за мостком, едва виднелся проход на возвышенность, много лет назад, прорытый вручную, сейчас заросший невысоким кустарником.

— Оба — на — а! — вырвалось у Сашки. — Живем, мужики. Да нам теперь сам черт не брат!

— Кто, нам не брат? — задал вопрос, скаливший в улыбке зубы Олесь.

— Конь в пальто. Олесь, ты со своим десятком, Сувор со своим, переходите на другую сторону. Следочки явные оставляете обязательно. На той стороне — лес, а это хорошо. Будем играть по своим правилам, теперь нас голыми руками не возьмешь. Азыр-р!

— Заморочки? — спросил Олесь.

— Обязательно. И, поторопитесь, голуби сизые, козыри мои дивные. Сейчас от вас зависит, в какие объятия мы примем гостенечков, — Сашкина радость перла через край. Воевать в голой степи, была сущая мука для него. Лес и город — вот стихия диверсантов, этому он учил своих волчат. — А, мы с Людогором и его десятком вас тут прикроем. Не забудьте проводника прислать, а то мы сами на заморочках «подорвемся».

— Зробим, батька, зробим! — пообещал повеселевший, Сувор.

Переправились два десятка бойцов, остальные, переведя лошадей по мосткам, вернулись обратно, рассредоточились, приготовились ждать идущих по следу степных хищников.

Ожидание затянулось. Уже солнце подвигалось к зениту, когда послышался конский топот, но не со стороны оставленных отрядом следов в степи, а с верховьев реки.

Красивый гнедой жеребец, судя по тяжелой поступи, отмеривший не одну версту, своими стройными ногами, нес на себе молодого седока. Издалека было видно, что всадник закован в латы и кольчугу, доходившую по длине до бедер, а еще его бронь дополняли поножи и наручи. К одному из двух поясных ремней с металлическими пряжками, крепился колчан с двумя луками и стрелами в них. Шлема на голове не было, и длинные вьющиеся рыжие волосы колыхались на ветру. Даже из-за деревьев просматривалось то, что в спине у юноши торчат печенежские стрелы, а значит, воин был ранен. Но когда на полном скаку всадник извернулся почти на сто пятьдесят градусов назад и умело и ловко выпустил в погоню подряд три стрелы, ссадив с седел двоих кочевников, кривичи, разглядели, что стрелы торчат из заброшенного за спину круглого щита. Кавалькада сноровисто приближалась к засаде. Уже было подсчитано число кочевников, составлявших загонный отряд. Около трех десятков человек, вовсе не так уж и много, а после выстрелов преследуемого, их число и вовсе уменшилось.

— Олег, — позвал Сашка. — Что, скажешь? Наш?

Пристально оглядев всадника, в эти короткие мгновения, отрок повел головой:

— Не-а. Это хазарин.

— Ты че, любитель истории, рамсы попутал, он же рыжий!

— Все равно, хазарин.

— Всем приготовиться! — подал команду. — Олег, на тебе рыжий, смотри, чтоб не испугался нас и глупостей не наделал.

— Ага!

— Бей! — тишину в засаде прорезал короткий Сашкин рык, это после того, как всадник проскочил, судя по всему, к знакомой ему тропе на мостки.

Щелчки арбалетов послышались почти одновременно. Выпущенный в упор болт при попадании — стопроцентная смерть, к гадалке не ходи. Послышались стоны, глухое падение тел на землю, гортанные крики команд и шелест выпущенных печенегами стрел в «зеленку».

Опять рык сотника:

— Мочи!

И, уже во всадников, одетых в черные халаты и островерхие шапки, полетели сюрекены, ножи и боевые топоры. Падение убитых и раненых лошадям под копыта, стоны, проклятия, словно вылитое ведро ледяной воды на голову, привело в чувство командовавшего погоней. Гортанный выкрик и, вот уже выжившие в неожиданной схватке аборигены, крутым отворотом умчались на своих мохноногих кобылках в степь.

— Зарядить самострелы, — подал команду Людогор. — Собрать свое оружие и добить поганых.

— Ты присмотри тут. А, я пойду с бегунком пообщаюсь.

— Сделаем, батька.

С любопытством Сашка оглядел голубоглазого широкоплечего парня, лет эдак восемнадцати — девятнадцати от роду, одетого в богатые доспехи, скорее всего восточной работы. Красивый конь, которого воин держал за узду, недоверчиво косил большими умными глазами на подошедшего сотника, возмущенно раздувая ноздри.

— Кто таков? — задал Горбыль вопрос.

Олег не переводя вопрос пришлому на его язык, ответил сам:

— Хазарин знатного рода, нарвался в степи на печенегов, кои за нами охоту вели.

— Батька! Батька, кочевники пожаловали, — кричал издали Людогор.

— Ну, коли неприятель в гости жалует — встретим. Все переходим на другой берег! — распорядился Александр. — Неожиданной засады все равно уже не получится. Занимаем позицию для обстрела моста. Людогор, последний пролет на мостках — разобрать, к ядреней Фене!

— Ща зробим, батька.

* * *

Старый Цопон, старейшина и ближник малого князя Азама, по причине преклонного возраста не собирался более ходить в набег на земли русов. Пусть удаль показывают более молодые — это их дело приносить добычу роду. Он же, мог мудрым словом подвигнуть князя к правильному решению в возникающих жизненных коллизиях. Азам, сам не глупый человек и смелый родовой вождь, всегда, прежде чем принять решение, интересовался мнением Цопона, и еще не было случая, чтоб князь жалел о поступке, принятом на основе совета старейшины. Сейчас князь Азам далеко от родного стойбища, вместе со своими воинами берет добычу на территории славян. А он, Цопон, не уследил за ситуацией на своей земле. Прошло два дня с тех пор, как любимого сына князя, рожденного от старшей жены, княжича Галана, неоперившегося ястреба, пытавшегося ухватить когтями степного леопарда, привезли в стойбище едва живого. Шаман оповестил родичей. Надежды нет! И старейшине пришлось самому садиться в седло, опоясавшись клинком брать в руки щит и лук. Такой беды, какая пришла этим летом на земли степного народа, Цопон не упомнит. Наглые зарвавшиеся русы, малым числом пришли к их становищам, возжелав поменяться местами, с племенами живущими промежутками от набега к набегу. Вождя русов можно было бы назвать безумцем, если бы не одно но, его отряд совершает набеги, берет хабар и при этом уходит из расставленных силков. Неужели Тэнгри — Великий отец небес, отвернулся от детей своих? Оно на то и похоже, потому, что уже не одна жена, не одна мать в стойбищах, успела оплакать мужчин полегших не в набеге в чужих землях, а здесь у себя дома. Поэтому и старый Цопон собрав шесть сотен воев своего рода, да еще три сотни воинов из других родов племени Кулпей, возглавил отряды и железной рукой, выстроив хитроумный невод загонной охоты, отжал русов от родных лесов. Действовал неспешно, чтоб наверняка поймать и оприходовать зверя. Казалось, уже вот, сейчас еще один рывок и враг повержен, но хитрый лис — вождь русов, опять на время ускользнул от него. Ничего, некуда ему деваться в междуречье. Леса в этом районе степи все ж не такие как на Руси. Цопон отправил воинов других родов в обход славянам, а сам ухватит лиса за хвост и уже не отпустит, когда-то в молодости, он неплохо умел это делать, да и сейчас это сделает. Мудрость заменит силу. Он лично приведет на аркане русского вождя. Месть будет сладкой и жестокой, это поможет оправдаться перед князем Азамом.

И, все же Тэнгри явно отвернулся от печенегов. Поутру на один из отрядов нарвался дикий хазарин. Охотясь на лиса, в силки загнали зайца, но даже заяц в минуту опасности, способен своими задними лапами распороть живот неосторожному охотнику. Так и произошло. Погнавшись за хазарином, полусотня Кумака потеряла три с лишним десятка воинов, хазарин ушел от преследователей, а помог ему в этом все тот же русский лис. Прибавился еще один неоплаченный долг перед Цопоном, необходимо, как можно быстрее взыскать его.

Сейчас, стоя перед частично разобранным мостом через быстрые воды Каялы, имея за плечами немаленький отряд, Цопону в голову, вдруг застучала мысль, что северный лис может придумать не одну пакость, прежде чем до его пушистой шкуры доберутся крепкие руки воинов.

Необходимо было решаться на переправу, но Цопон медлил. Сидя в седле, он из-под седых бровей, осматривал высокий берег на противоположной стороне реки и дорогу, ведущую от мостков вверх, проделанную нешироким проходом в нависающем над водным потоком и покрытым растительностью берегом.

— О чем задумался, мудрейший? — сквозь вереницу проносившихся мыслей, услышал Цопон вопрос заданный сотником Алгаром. — Приказывай переправляться, воины устали ждать. Мы можем упустить руссов гуляющих в наших степях, как у себя в лесу.

О, молодость! Когда-то и он, Цопон, бросался сломя голову в сечу, не думая о последствиях необдуманного поступка. Однако Алгар прав, ждать больше нельзя.

— Начинай переход, сотник, — отдал он распоряжение. — Тахтон, расставь своих людей вдоль берега. Пускай стрелами прикроют переправу.

Прижав, в знак уважения, правую руку к груди, Тахтон промолвил:

— Слушаюсь, мудрейший.

Соскочил с лошади и сноровисто пустил цепочку родичей вправо — влево от места подъезда к порушенному мосту. Выбрав места, печенеги приготовились стрелять во врагов, если те появятся на противоположном берегу.

— Пошли! — отдал приказ Алгар.

По одному, первый десяток стал переводить коней по мосту до разобранного пролета, а там, скачок в воду и до берега пятьдесят локтей, вымочив одежду, и они уже на топком берегу. Второй десяток, за ним — третий. Лучники внимательно следят за обстановкой.

По узкой дороге, кочевники стали выбираться наверх, и тут случилось то, о чем догадывался Цопон. Сверху, из зелени кустарников окаймлявших проход, на печенегов полетели болты из самострелов. Цопону хорошо было видно, как падают с седел погибшие и раненые, но останавливать воинов он не стал.

— Прикрывайтесь щитами! Атакуйте, не стойте на месте, открывшись ветрам, сучьи отродья, — приложив ладони рупором к губам, закричал он. — Кто учил сражаться этих недоносков?

Примерно, сотня печенегов переправилась через реку. С гиканьем и бодрыми криками, закрывшись щитами, конница втягивалась в проход. Было очевидно, что противник не успевает отстреливать такое количество атакующих. И тут сверху, с левого бугра над проходом, прямо на спины въезжающим, коршуном спрыгнул рус в пятнистой одежде, без щита, лишь держа в правой руке саблю, в левой нож с широким сверкнувшим на солнце клинком. Он с невероятной скоростью стал наносить удары своими клинками, полосуя воинам шеи, плечи и незащищенные головы, без труда отводя сабли тех, кто пытался противостоять ему. В проходе образовалась нешуточная пробка после того, как помимо людей, напавший стал сечь головы лошадям. Лучники на берегу замешкались с выстрелами, боялись нанести раны своим, придя в себя, стрелять, стало не в кого. Рус, как юла, крутился в смертоносном танце уже где-то в толпе кочевников. Печенеги гибли.

К Цопону подбежал командовавший третьей сотней Бочиар.

— Мудрейший! Отводи людей, я таких знаю, у русов в землях встречал, бэрсэк — называются. Он колдовских грибов обожрался и теперь неуязвим. Если вовремя не отступить, всю сотню покрошит.

Косо взглянул на сотника, Цопон тем не менее, послал за реку еще сотню, понимая, что если сейчас не поднажать, жертв при повторном штурме будет больше. Окрик старейшины заставил лучников, в засаде на берегу, взяться за дело. Стрелы роем полетели в распоясавшегося славянина. Даже попадая в тела своих соплеменников, стрелки сократили возможность безнаказанного убийства в такой толкотне и давке. Кто знает, может любая из вестниц смерти, спущенных с тетивы, сейчас вопьется в грудь изворотливому и невероятно быстрому русу? Издали, старейшина подметил, как неуютно почувствовал себя вражеский воин.

На противоположном берегу, русы сделали залп из самострелов, под этот залп бесноватый, как сказал Бочиар, обожравшийся грибами «злой дух» благополучно скрылся. Теперь, чтобы войти в проход сидя на лошади, не могло быть и речи, животные не смогли бы преодолеть кучи мертвой плоти, завалившей дорогу. От первой сотни в живых осталось пара десятков воинов.

— Хорошо размялся, даже вспотел! — из-за насыпи появился забрызганный с головы до ног кровью Горбыль, еще толком не отошедший от боевого транса. Молодой хазарин во все глаза смотрел на явление Сашки народу.

— Чего уставился, конь педальный, козырь ты мой дивный?

— Батька! Олесь проводника прислал, — прогорланил издали Олег.

— В седла всем. Отходим!

Миг, и засадники уже скакали за поводырем, присланным своим товарищам, чтоб не напороться на приготовленные придумки.

Лесной дорогой, по которой проходил маршрут отступающих, уже давно никто не пользовался. Кочевники редко переправлялись через реку на эту сторону, считая степь, более удобной для проживания территорией. Когда-то эти места занимали, облюбовав их, аланские племена, выстроив по берегам рек Северский Донец, Оскол и речек поменьше, белокаменные крепости, каких было по числу шесть. Сохранились в памяти людской даже названия. Лука, Астаркуза, Бусара, Баруна, Сарада и Абкада, а рядом с ними жили в своих селениях люди. Вот только время и постоянные набеги кочевых племен из Дикого поля, уже лет пятьдесят, как прекратили существование последней из белокаменных твердынь, заставив остатки аланских племен раствориться в среде других народов. Иногда так бывает. И, только высокие, крепкие стены, брошенных крепостей все еще возвышались на крутых лесистых берегах рек, как свидетельство о былом величии ушедшего в никуда народа.

Вот по этой дороге и уводил своих парней Горбыль подальше от преследователей. Теплынь вечера и деревья по сторонам, отодвинувшие в глубину воспоминаний, ненавистную уже степь, радовали душу. А еще несмотря ни на что, они еще живы и свободны, а это в сложившихся условиях уже не мало.

— Стой! — поднял руку над правым плечом проводник скакавший первым. Оглянулся на Горбыля. — Батька, а здесь мы спешимся и аккуратно, не натоптав следов, обойдем по правую сторону эти места.

— Веди, Сусанин, мы все твои от кончиков волос до жопы, — провел ладонью по лысому черепу Сашка и соскочил с лошади. — Веди!

Гуськом, друг за другом, обходили указанные места в лесу и на дороге. Наконец соединились со своими, радуясь встрече, хоть и расстались не так уж давно.

Обняв и охлопав по спине Олеся, Горбыль заявил:

— Так что, друже, готовимся к ночлегу, выставь ребят в дозор. Пашку не трогать, пусть отсыпается. Вымотался. Сегодня можешь не волноваться, поганые не придут, у них возле реки своих дел полон рот. А на ночь в лес не сунутся.

— Щас, батька, разместимся. Неподалеку мы полянку нашли. Передохнем и поснедаем.

— О, жрать охота, сил нет.

— Горяченького приготовим, соскучились поди за варевом все.

— Ну, так рули!

Ночь. На небольшой поляне, неподалеку от старой, проросшей сорняком дороги, укрытой ветвями деревьев, в уютном затишье — горит костер. Маленький очаг живого огня, дарящий людям тепло и свет.

Пламя, перебегая по хворосту, то бледнеет, угасая, то ярко вспыхивает, взрывается с треском, рассыпает искры. Они взлетают и гаснут, не долетев до неба.

У костра, коротая ночь, сидят Сашка, Олег и хазарин, сонно куняя подбородком, вот-вот заснет. Остальные, вымотавшись, спят. Не спят только те, кого выставили в дозор, им спать смерти подобно, заснешь, подведешь ребят, доверившихся тебе.

Голос у Сашки спокойный, ровный, слова проникновенные, о доме, о друзьях. Как там у них все? Живы ли?

— Вернемся, обязательно в баню пойдем, потом, как водится, с Николаичем и Андрюхой по стакану самогона пропустим с устатку, а то и по два.

— Батька, как пьяную мамку вспомню, не по себе становиться. Ведь водку пить — это нехорошо. Так ведь?

— Ясно дело, Олежка — нехорошо, но иногда бывает и хорошо. Вот я тебе, о нашем бывшем замполите расскажу, о Григориче.

— Давай.

— Работал он тогда уже во второй командировке в Афгане. Ну, год отвоевал и в отпуск собрался. А, из той жопы, откуда до Кабула добраться требовалось, только вертушкой лететь можно. Добрался до вертолетчиков, записался на борт, как водится, те доложили по радио на базу кто на борту будет. Ждет вылета. А тут и знакомые подвернулись, из отпуска возвратились, из Союза. «Серега, привет. Ты куда, на Родину? Ну, а мы с нее родимой. Идем водку пить. Что уже летишь? Да ну тебя на хер, оставайся. Следующим рейсом полетишь». Остался. Нажрались, понимаешь. Улетел следующим рейсом. Да, в Кабуле задержало малость начальство, раз такая оказия, на глаза появился, начальство, чтоб ты знал, во все времена не любит появляться в тех местах, где башку снести запросто могут, зато бумаги лепить да отчеты выдумывать — это им палец в рот не клади. А много ты выдумаешь, если сам в этой жопе не был. Вот Григорича и тормознули. И, вот он уже в Союзе, из аэропорта на тачке домой прикатил. В квартиру поднимается, а там траур, жена в обмороке, дети в слезах. Оказывается, за час до его приезда почтарь похоронку на него привез. Тот, первый борт на котором он не полетел, душманы сбили, никто не выжил, а он-то на нем записан был. Вот и выходит, что все ж таки водку пить иногда хорошо. Или я не прав?

— Выходит, что прав.

— Ладно, спи, завтра трудный день.

— А, ты?

— Да, и я тоже. Спи.

Темная южная ночь, низкое звездное небо над поляной, иногда порыв ветра в ветвях заставлял лес шуметь. Жизнь кипела в недрах его, в траве постоянно стрекотали насекомые. Пора гона у оленей почти закончилась, но еще приводила к призывным рыкам рогачей. Отголоски его, короткие и хриплые, полные ярости и гнева, слышались по округе, порой рядом.

Пришедшее вслед за ночью утро, принесло с собой клубы плотного тумана, солнце отгоняло их от реки в лес. Подняв еще до света своих диверсантов, Сашка с десятниками, умело расставил их по номерам, как на охоте. Обойдя выставленную засаду, сотник остался доволен расположением воинов. Лошадей укрыли неподалеку, чтоб были в случае чего под рукой. Павла, Горбыль отправил дальше разведывать дорогу, наказав ему уйти на десяток, а то и больше верст, вперед. В ожидании врага, уселся под деревом, достав из своего походного мешка «последний довод королей» свой калаш. Пересчитав патроны к нему, слегка расстроился, их осталось всего шестьдесят восемь штук, и все, потом автомат можно использовать, как дубину, на большее он был негоден в этом времени.

Вдали, со стороны дороги, послышался приближающийся конский топот, судя по нему, кочевники шли ходко и большим числом.

— Всем приготовиться! Олесь, принимай команду, а я по печенежским тылам пробегусь. Без надобности не рискуй. Вы мне живыми нужны.

Исчез среди соснового лапника. Приблизившись поближе к реке, он протиснулся сквозь колючий кустарник терновника, прошел по-над крутым берегом в сторону, откуда шли печенеги. Шел, не слишком соблюдая тишину, вряд ли в шуме создаваемой конной лавой его мог кто-нибудь услышать издали. Спугнул с гнезда певчую иволгу, сам чертыхнувшись при этом. Голова колонны уже миновала место его засады, оставив его в стороне от себя. Сашка прибавил ходу. В стороне, устроенной его разведчиками засады, послышались звуки падающих на голову печенегам поленьев и бревен, крики возмущения и ругани, падение тел, а вскорости и стоны раненых. В действие вступили придумки и заморочки диверсантов: колья, ямы, капканы, петли, а как следствие болты и холодное оружие засадников.

Протиснувшись через кустарник и проползя под ветвями деревьев, Сашка выскочил к дороге со скопившимися на ней врагами. Не раздумывая долго, вскинул автомат и очередями в три патрона, стал поливать ближайших всадников. Треск и грохот, издаваемый ним, привел ряды степняков в замешательство. Появились убитые, раненые люди и лошади. Услышав сухой щелчок бойка, сотник рыбкой нырнул обратно в лес, бегом преодолел расстояние в сто метров, отрываясь в сторону своих. Упал под сосну, стал сумбурно набивать магазин патронами, сам себе, выговаривая под нос:

— Мудак, не мог захватить из гаража хотя бы два магазина, ну и ящик гранат. Эк, была бы песня, а так бегай по лесу как последний лох с одним магазином и тридцаткой патронов!

Опять рывок, опять дорога запруженная печенегами. Вскинул ствол, наводя на врагов, потянул спусковой крючок, пулями срубая с седел черные халаты наземь.

— А-а-а! — подбодрил сам себя криком.

«Щелк», — сухо ударил боек, пора уходить.

Нырок в «зеленку» и бегом, пока не началось. Позади стоны, крики, ругань.

— Хорошо поработал, — с отдышкой в беге, вырвались слова. — Осталось восемь патронов.

На бегу, впихнул патроны в магазин, пристегнул к автомату. Прислушался, на слух определил какую-то неправильность звуков на дороге. Опасливо вышел к ней, дорога была пуста.

— Что и требовалось доказать, слиняли и спасибо за науку не сказали, лярвы степные!

Скорым шагом, прямо по дороге пошел к своим. Вышел к скоплению лежащих на дороге и вдоль нее трупов людей в черных длиннополых халатах и лошадей. Сашка сразу понял, что противник «полосу препятствий» не прошел.

— Батька! — окликнул Олег. — Мы их опять сделали.

— А, я и не сомневался в этом.

К Горбылю потянулись его бойцы, каждый норовил обнять своего командира.

— Ну-ну! Хорош проявлять собачьи нежности. У нас еще целый день впереди. Сейчас поганые оклемаются и дадут нам копоти. Потери есть?

— Раненых трое, — доложил Олесь.

— Конкретно?

— Стрелы вытащили, кого заштопали, кого просто перевязали, жить будут, если до дома дойдем.

— А куда вы денетесь, родненькие? Если иначе — сам с вас шкуру сдеру, высушу и скажу, что так и было!

— Ха-ха-ха! — гогот молодых парней разнесся в лесной тиши, нарушаемой лишь пением птиц по берегу реки.

— Отставить смех! Мальчики в коротких штанишках. По коням, линяем отсюда, — Сашка сделал страшные глаза, пытаясь показать неуместность веселья.

Кавалькада всадников поскакала по старой дороге, идущей вдоль берега, все дальше и дальше удаляясь от преследователей. Выражение вдоль берега было бы сказано неверно, так как дорога от кромки его отступала на добрую половину стрелища, а в некоторых местах и на полное стрелище. Крутые склоны покрывались лесом защитной черты от степи, к этой черте иногда примыкали балки и яры, тоже поросшие густой порослью, их-то русичи и увидели, когда в один прекрасный момент поднялись на одну из горушек, возвышавшуюся над зеленью так высоко, что с вершины хорошо проглядывались окрестности, находившиеся за противоположным берегом Донца. Картина прекрасного лесного озера, казавшегося безбрежным, с ближними берегами поросшими камышом, тростником и аиром, привела в восторг даже приземленного Горбыля, смотревшего на все через призму надобности окружающего ландшафта для ведения боя. Да и сама гора, на которой стали на короткий отдых разведчики, была потрясающая. Сама по себе меловая, она отвесной стеной уходила к водам реки, оставляя внизу узкую полоску берега.

— Олесь, хватит лохматить бабушку, поднимай людей в седла, не ровен час погоня на хвосте проявится.

Снова скачка, теперь по склону вниз, снова лесом по практически исчезнувшей дороге, не отвлекаясь на красоты природы.

На взмыленной лошади, навстречу отряду, из-за поворота дороги, показался Павел.

— Батька, вперед нельзя, там печенеги, сотни две — три. Верст на пять я от них оторвался. Надо назад.

Их загнали в давно расставленные силки. Сколько времени и пройденного расстояния, сколько хитрости и воинской удачи, они потратили на попытку уйти от преследователей? Лимит везения, судя по всему, вышел. Их загнали в угол. Отряд застыл в ожидании принятия решения сотником. Что он мог им предложить? В «поиске» право голоса имел каждый. Горбыль в раздумье похлопал ладонью теплую холку лошади.

— Видишь ли, Паша, назад тоже возвращаться нежелательно. Нас ждут там дружеские объятия, рассерженных утренним боем, копченых. Что делать будем, братишки? — обратился с вопросом ко всем.

К Горбылю подъехал на своем красавце коне хазарин и на русском языке, чему Сашка очень удивился, предложил:

— Если почтенный вождь русов позволит своему гостю увести его воев со старой дороги, то я шад Савар, сын Кофина, могу сделать это. Эти места не чужие мне, имение моего рода находится в сорока верстах отсюда.

Вот это был номер. Может фортуна вновь пожелала улыбнуться им всем?

— Отчего ж не позволю, позволю. Выведешь моих орлов отсюда живыми, я за это готов тебя в жопу целовать. Так, что давай шад, уводи. Глядишь, вывезет нас птица-удача. Эх, помогайте боги славянские. Веди!

— 20 -

Дружина Монзырева целый день продвигалась на восток. Как определили проводники, до Курска осталось не больше двух дней пути, ежели двигаться ходкой рысью. Воинство и так торопилось, не обремененное телегами с припасами и вооружением, все это было у каждого воина на себе. У дружинников не было даже заводных лошадей, их Монзырев посчитал обузой. На придорожных лужайках мирно зеленела не примятая копытами и колесами трава, по этим приметам сделали вывод — печенеги здесь не проходили. «Что ж так задержало кочевников?» — думал боярин. Он-то рассчитывал встретиться лишь с хвостом, уходящей в сторону Чернигова орды, а встречались лишь небольшие передовые отряды, коих его сотня уничтожила уже целых три. Нежелательная вероятность оказаться на острие движения печенежских тысяч, беспокоила его. Все это заставило Монзырева сойти с большака на менее заметную лесную дорогу, ведшую в том же направлении, что и основная магистраль Чернигов — Курск, только уводившую дружину, южнее первоначально выбранного направления. Нельзя с такими силами как у него, лезть в пасть стае шакалов — загрызут, схарчат. Старческим маразмом он пока еще не страдал.

На одной из стоянок, проводник-полесовик поделился мыслью, что за ними идет незримая слежка, но на печенегов это не похоже. Обеспокоенный боярин информацию принял к сведению, но поделать в незнакомом лесу ничего не мог. Оставалось уповать на то, что следившие, не нападут. Воинство шло по землям северян, племена которых давно находились под властью киевских князей, но продолжало жить своим уставом.

После поворота, дорога исчезла под завесой из сосновых лап. Ветви деревьев угрожающе растопырились, делая дорогу непроходимой. Передовой дозор спешился. Люди кинулись на завал, железными крючьями зацепили стволы и привязав их веревками к лошадям, стали оттаскивать из прохода. Крики, скрежет железа, треск ломающихся ветвей, слышались далеко от места завала, но по-тихому пройти было невозможно. Вскоре войско оставило разбросанный ворох расщиперинной древесины позади. За день прошли еще два таких завала. Северяне не были готовы к встрече с непрошеными гостями, так, как это делали у себя на земле кривичи, завалившие дороги на расстоянии пары-тройки стрелищ, чтоб враг не смог покинуть нужную им территорию вовсе.

Версты через три лес стал светлеть. Андрюхино подразделение рвануло вперед, остальные дружинники так-же заторопили коней в предчувствии выезда из чужого леса.

На лесной опушке обнаружилось немалых размеров селение. Несмотря на обилие леса вокруг, стоявшие в нем избы были врыты в землю до половины срубов, подслеповатые, небольшие оконца затянуты бычьими пузырями. Рядом с избами находились амбары и скотные дворы, покрытые плоскими крышами, эти постройки едва поднимались над зеленью бурьяна, повсюду обильно росшего.

Вороп первым проскочил в найденное в лесной глуши селище, встретившее чужаков распахнутыми дверями покинутых изб и пустыми скотницами.

— Где же народ? — обернулся Монзырев к одному из своих начальников подразделений. — Не могли же их всех печенеги угнать. Что за хрень такая?

Словно услыхав его вопрос, к Монзыреву подскакал Замята.

— Есть живые, боярин! — выкрикнул он на скаку. — Там в березовой роще капище у них.

— Где?

— Да, за деревней же.

— Сотникам, распределить бойцов по селенью. Ну, поехали, глянем.

Соскочив с коня перед тропинкой, пролегавшей между красивых стройных берез, ровнехоньких как на подбор, Анатолий углубился в лес. За ним по пятам, следовал Мишка и еще полтора десятка воев. В воротах капища, рядом с двумя дружинниками, стоял худой, жилистый и длинный, как жердина, седой старик в белом, расшитом красными нитями, плаще, седая борода и усы его спускались пониже груди, глаза незнакомца выцвели, и их цвет определить было трудно. Старикан обеими руками опирался на посох напоминавший не то сучковатую палку, не то длинный корень неизвестной породы дерева.

Увидев подходившего Монзырева, старец слегка выправил свою сутулую фигуру, взгляд пристальный, колючий, несмотря на доброе лицо в глазах льдинки и вместо «здрасте» спросил:

— С чем пожаловал?

— А, вот мимо проезжал, гляжу, селище, заглянул — пустое. Может, думаю, печенеги пошалили уже. Ан, нет. Просто смерды ушли побросав свою рухлядь.

— Ну, положим не всю. Предупредили нас, вот и ушли все в лес, с собой скотину забрали, кое-какое добро.

— А, ты чего же?

— Не пристало мне, служителю богов, от поганых бегать.

— Кому твои родовичи поклоняются в первую голову?

— А, тебе зачем?

— Да так, из любопытства спросил.

— Из любопытства, да-а! Сами-то к кому прислонились, и вообще откуда будете?

— В пограничье живем, на реке Псел, а веруем в богов славянских — Сварога, Перуна да Велеса.

— Из Гордеева городца мы, — вставил Мишка свой алтын, стоя рядом с Монзыревым.

— Слыхал. Вестимир у вас волхвом. Зимой с ним виделись. Ну, заходите, коли свои. Богов почтите.

— Зайдем. Звать-то тебя как?

— Святогором.

— Ты смотри, прямо витязь былинный.

— И в княжеских гриднях в свое время хаживал.

Переступив черту ворот, Монзырев в сопровождении волхва и Мишки, оказался за частоколом капища. Дружинники, не став мешать своему боярину, остались за внешним забором. Первое, что увидел Анатолий, был высокий дубовый столб, потемневший от времени и непогоды; венчался он, подобием человеческой головы, грубо вытесанной топором. Земля под ним обильно полита почерневшей запекшейся кровью жертвенных животных. Рядом стояли идолы поменьше, такие же почерневшие со щелястыми лицами. Святогор глянув на озадаченное лицо Монзырева, пояснил:

— Велес!

Лицо боярина разгладилось в улыбке.

— О-о! Старый знакомец. Мишаня. Быстро вина сюда, три кружки и закусь, мухой!

— Сделаю, батька!

— Бегом!

Пацан выбежал из капища, словно за ним гнались вороги, своим видом чуть не напугал воинов, ожидающих вождя. Пробежал тропою в деревню, где стала на постой и отдыхала дружина.

Воинский стан расположился рядом с околицей, в нем не было шатров, не видно было и котлов для приготовления пищи. Дружина шла налегке. Воины нанизав разрубленное мясо на прутья, жарили его прямо на углях, каждый для себя, но не забыв и про своего боярина. Подбежав к своей лошади, юноша отвязал от седла бурдюк и котомку возимую всегда с собой. Окликнув неподалеку расположившихся родичей:

— Парни, там боярину кусок жареного мяса понадобился, богам в капище требу принести хочет. У кого готово уже?

— Иди, забирай, Михайло, — откликнулся один из десятников.

В это же время в самом святилище, Монзырев не обращая особого внимания на волхва, подошел к дубовому истукану поближе, заговорил с ним.

— Здрав будь, Велес Корович. Вот и свиделись. Спасибо за помощь.

Святогор не мешая общению с Высшим Богом священного места северян, молча стоял в стороне, ненавязчиво прислушиваясь к словам главы прибывшей дружины. Он отметил про себя какую-то неправильность в поведении чужака. Человек общался с богом, словно считал его равным себе.

Прибежал, запыхавшись от бега юнец.

— Вот! — протянул он бурдюк и, открыв котомку, выложил на тарелку лепешку, еще горячее мясо и сыр.

Монзырев сам извлек деревянную пробку из горловины бурдюка, налил в кружки пахучее ромейское вино, покромсал мясо и сыр ножом, подвинул тарелку со съестным чуру.

— Трапезу-то с нами разделишь? Или односторонне мне с тобой общаться прикажешь? — спросил, глядя вверх на вырубленные контуры деревянного лика божества.

Опешивший от такой наглости служитель культа хотел, уже было, открыть рот и высказать свое возмущение непочтительным поведением пришлого в святое для жителей селения место, когда с удивлением увидел, как дубовая колода Велеса исчезает за плотной туманной дымкой, пространство вокруг нее заметно спрессовалось в тугую пелену серого цвета. Взявшийся вдруг ниоткуда поток ветра, задев самым краем лица присутствующих, резким порывом обрушился на туман, сдув его в один миг, проявил на месте исчезнувшего в небытие истукана крепкого седобородого мужика в белой полотняной одежде, подпоясанного широким ремешком из бычьей кожи.

— Ве-е-елесе! — восторженно пролепетал старый волхв.

— Развлекаешься, смертный? — грозно спросил появившийся из тумана бородач. — Бога от дел отрываешь?

Услышав, предъявленное не ему обвинение, волхв пал ниц перед стоящим в трех шагах богом.

— Тебе мольбы и требы воздаем, тебя почитаем превыше других. Прояви милость к детям твоим. Радуемся уже тому, что есть ты у нас, великий боже. Если обиды в чем есть, прости, исправим все. Принесем жертвы великие от всего корня северянского.

— Вот, смотри, как с богом разговаривать потребно! Сейчас разгневаюсь, лишу тебя покровительства своего. Как жить дальше будешь?

Монзырев неспешно стал на колени, припал ладонями к траве, ударил слегка лбом землю и заголосил, перекрывая стенания волхва:

— Прости, великий и могучий! Раба своего тупого, прости! От скудости ума произошло сие. Прости, сирого и убогого. Знаю силу твою, боюсь тебя.

Мишка глядя на то, как Монзырев унижает себя и возвеличивает стоящего перед ним, тоже брякнулся на колени, опустив голову, исподлобья наблюдал за Велесом.

— Не юродствуй, боярин. Хотя-а, — славянский бог, будто в раздумье почесал пятерней шею под окладом бороды, изрек, — уже лучше.

Вдруг Монзырев, как ни в чем небывало поднялся с колен, демонстративно отряхнул их ладонью, встал спокойно напротив бога.

— Ну, что, полегчало, Велес Корович?

— Николаич, я тебя точно когда-нибудь прибью.

— Ну, это твое дело. На то ты и существо высшего порядка.

— Рассуждаешь как последний безбожник.

— Был бы безбожником — не стоял бы перед тобой. Ну, что, за встречу что ли? По-маленькой.

— Да, не на сухую ж, раз позвал.

— Старику-то подняться разрешишь? Или пускай поклоны отбивает?

Уже другим, более возвышенным голосом, Велес обратился к волхву:

— Встань Святогор, вижу моленья твои каждодневные и требы, принесенные родовичами твоими.

Волхв замолчав, приподнял голову, в глазах читалось обожание и почтение.

— Поднимайся, поднимайся с колен волхв. Потом поклоны отбивать будешь, — ухватив за локоть, Монзырев поставил его на ноги. Отдал Велесу в руки кружку с вином, сунув другую в дрожащие руки волхва. — Погуляй пока, Мишаня, — махнув головой юнцу.

— Угу! — быстро ретировался Мишка.

— Так, что. Быть добру! — сдвинули чаши с напитком. Выпили.

Велес, глянув на все еще находящегося в прострации Святогора, сдвинул брови.

— Ты, иди, человече. Нам с боярином поговорить надобно.

Оставшись вдвоем, опрокинули еще по кружбану винца.

— Никак не пойму, куда поганые запропастились?

— Уж очень ты скор, как я погляжу, Николаич. Своих-то ворогов ты быстро упокоил. Считай, за два дня управился. А, те, какие вглубь Руси шли, под Курском задержались. Не послушал их старший советов Кулпеевых, кусок пожирнее ухватить захотел. А теперь, город не взял, ведет орду, как и планировалось, только с опозданием, считай, по параллельной дороге. Но, на твое воинство тоже делов хватит. Друган твой лесной, Лешак местный, сейчас занят тем, что водит по лесным дорогам большой печенежский отряд. Совет я ему дал, выведет он кочевников вот к этому селищу. Так, что, встречай гостей поутру.

— Сдюжим ли? Сколько в отряде воинства?

— А, ты вон северян к себе в дружину прими, вместе с ними и бейте ворога.

— Так ведь нет никого. Деревня-то пуста.

— Здесь они, неподалеку. Если б Святогор посчитал вас татями какими, напали б лесовики на вас, сей же ночью.

— О, как! Хитрый мужик.

— Ага, а ты тут уши развесил, как Сашка твой сказывает.

— Да все было бы нормально. Только зачем друг друга гандошить, когда враг внешний в дом родной зашел?

— Да ведь на Руси так завсегда водилось — бей своих, чтоб чужие боялись.

— Блин, ну ничего не меняется, эх, Рассея — родина слонов!

— Ага, а еще добавь, что «слоны мои друзья».

— Слушай, откуда ты такой продвинутый бог взялся?

— Тебе как, по-научному ответ сгоношить, али по-нашему, по-старорежимному?

— Давай по научному.

— Понимаешь, брат, я живу вне пространства и времени. Вот, поклоняются мне смерды, требы подносят, я и жив. Забыли меня, некому вспомнить — и нет меня.

— Ну?

— Баранки гну. В твоем времени, демократия сейчас?

— Ну, да, время дикой демократии, хотя чиновники заели народ так, что происходящее в стране, только на экране телевизора демократией и зовется, а в целом у нас демократия только на внешнюю политику распространяется.

— Ну, почему же. Лично я так не считаю. Смотри-ка, сколько в твоей действительности различных религиозных обществ и общин появилось. Заметь, половина из них исповедует славянскую культуру, так называемое язычество. И меня у вас помнят, молят и дары подносят. Ха-ха! Так, что и мы кое-что могем, например, зайти в кинотеатр и посмотреть индийский фильм о слонах, которые — «мои друзья». Ха-ха!

— Так ты даже знаешь, что там в нашем городке происходит?! Как там Василенков поживает? Не икается ему? Отправил нас сюда, сука такая.

— Да все там нормально. А, Василенков что ж. Дерут его за ваше исчезновение, вот уже год, как дерут.

— Ну, это нормально! Узнаю родную, непобедимую и легендарную.

— Ладно, давай по третьей и я исчезаю.

— А, как же…?

— А, об этом вы со Святогором столкуетесь. Он мужик понятливый, правильный. Уже увидел и прочувствовал откуда ветер подул. Ну, за победу!

— За нашу победу!

* * *

— Андрей, я тебя прошу, без фанатизма. Твоя задача только полон и все. Не надо лезть в герои, если тебя не назначили.

— Помню. Это слова нашего генерала?

— Они. Поэтому грохнешь печенежский обоз и отходи в лес. Лешак, присмотри там за ним, не ровен час в драку полезет.

— Боярин, обещаю тебе, будь спокойничек.

— Андрей, я вас с Сашкой порву как Тузик грелку. Ну, на фига вы местных чужому лексикону, учите?

Еще вечером к северянскому селищу вышел из леса леший, все в том же затрепанном полушубке на голое тело, в каком был прошлой осенью. Улыбаясь знакомцам из Монзыревской дружины, прошлепал к начальству, попутно здороваясь с кривичами. Удивлению северянских старейшин не было предела, как такое может происходить, что сам лесной господарь спокойно ручкается с пришлым боярином, а с дружинным сотником, так и вовсе, полез обниматься, словно с родней, но больше всего удивляло, что дружинники воспринимали все это как должное. Ну, не должен лешак помогать людинам, и все тут! Но, делать было нечего, сам Велес рассудил, кто правит в этом мире, а кто должен подчиняться.

Когда старейшины деревень разбросанных по округе, после разговора со Святогором, пришли со своими воинами к кривическому стану, дружина встретила их появление настороженно. Сотни людей, простоволосых и в лохматых шапках выходили из лесной чащи, бронь на теле попадалась редко, деревянные щиты в руках — вот и вся защита, имели при себе копья и дубины, но колчаны, наполненные стрелами, и луки были у каждого. Среди смердов попадались оружные широкими топорами — секирами, такими тяжелыми, что сражаться ими можно было только двумя руками. Всю их одежду составляли холщевые, длинные рубахи да порты, заправленные в черевы, а то и в лыковых лаптях.

Монзырев встретил местных селян, сидя на седле, снятым с лошади и положенным прямо на землю. Ожидание прихода подкрепления закончилось. Глянув на толпу северян, он понял, что прибывшие смерды не умеют воевать строем, а значит, войну с печенегами придется вести партизанскую, по-другому конная орда порубит их необученную, беспорядочную, уязвимую ватагу, в прямом боестолкновении, как колун, без особого напряга разрубает березовую чурку на дрова.

Бросив щепоть веточек в костер, Анатолий поднял взгляд на старейшин. Крепкие не старые еще мужики, с обрамленными бородами лицами, увидев, что взгляд сидевшего варяга обратился к ним, поклонились. По-видимому, самый уважаемый, в собравшемся коллективе сельских начальников, выступил вперед, но что-либо произнести не успел.

— С чем пожаловали, уважаемые? — спросил Монзырев.

— К тебе мы с воями, прими под длань свою. Волхв наш, Святогор, выказал желание скотьего Бога, быть нам в дружине твоей.

— И много людин с собой привели?

В речи старшего проявились хвастливые нотки.

— А, сотни три будет, не меньше.

— Уже хорошо. Вот что, старейшины, определите людей к отдыху, что им стоять, в ногах правды нет. У нас время есть пока. И, подходите сюда же, решим — что кому делать предстоит в скором времени.

Устроившись бок-обок с дружинниками, лесовики отдыхали, усевшись на теплую землю, кто, привалившись спиной к стволам деревьев — дремал, кто рассупонился, ослабив ремни. Чувствовалось, что хозяева этих мест, вот уже который день находятся в напряженном ожидании прихода печенегов. Вот тут-то и произошло явление прихода лешего в лагерь русичей.

Снятые с лошадей седла были уложены в круг, по числу участников совещания. Подошли старейшины, освободившись от бремени устройства своих соплеменников искоса поглядывавшие на лесную нежить, полусотники Монзырева, смирно присели на седушки седел. Рядом с боярином присел Святогор, взгляд старого волхва все еще выдавал удивление и почитание, по отношению к человеку, до недавних пор, совершенно незнакомого ему. Все, что произошло накануне в родовом капище, не укладывалось в голове служителя культа, за спиной которого остался не один десяток прожитых лет, а присутствие здесь же, лесного господаря только дополняло картину вершившегося на земле его племени.

Расспросив лешака о продвижении печенежского отряда, количестве сил его. Узнав, что вождь степняков тащит за собою обоз с награбленным и полоняниками, о том, что сам леший, заморочив голову и дозорам и малым князьям, вот уже двое суток водит представителей орды по лесным тропам и дорогам, не давая им выбраться к знакомым местам, Монзырев принял решение уничтожить противника прямо в селище:

— Мыслю, вашим воям сподручнее будет драться внутри поселения, — обратился он к старейшинам северян. — А, посему, распределяетесь по избам, сараям, укрывайте людей близ леса, к коему это селище примыкает. Лучников, надобно устроить на крышах изб и построек повыше. Впускаем ворога в само селище, блокируем выходы из него. Андрей, отсечешь обоз с полоном, уничтожишь охрану, уведешь полоняников в лес, ставишь заслон на выходе из «огненного» мешка. Весь отряд печенегов, я больше чем уверен, в селение не зайдет, не последний же дурак ним командует, а, посему, как только заварушка между домами начнется, я атакую основные силы в конном строю. Мой приказ такой, ни один печенег живым отсюда выйти не должен. Если кто из поганых к нам в полон запросится, не брать! Самих потом же этих пленников вешать заставлю.

— Все это так, но легко ли решиться? — заметил один из старейшин. — Может обстрелять их из луков, сами повернут назад, уйдут с нашей земли?

— Какое селище представляешь? — глянул тому в глаза Монзырев.

— Неспеха, старейшина я его, Тверд меня кличут.

Сумерки и отблески костра не могли позволить, как следует рассмотреть лесным вожакам выражение лица боярина, по его голосу позволили предположить присутствующим, интонации не терпящие возражений против решений кривича.

— Имя-то, у тебя какое? Тверд! А, рассудил, как трусливый ублюдок. Ты хочешь отпустить ворогов с миром. Так, поделись с ними еще лишними мехами, медом, зерном. Подкинь серебра, авось, не вернутся с большими силами. Оставят в покое твое селище. Меня-то вы сначала хотели уничтожить, вместе со всей дружиной моей. Чего же копченого отпустить хотите?

Старшины с глубоким вниманием слушали короткие, резкие, будто рубленые фразы. Пришлый боярин показал свое истинное лицо. За, на первый взгляд, спокойным видом вождя кривичей, проступил оскал хищника, способного порвать, уничтожить, растоптать вставшего на его пути. Перед присутствующими материализовался варяг, изнутри которого полезла дремавшая до поры до времени, способность повелевать, а не просто приказывать. Все признали в нем человека способного принимать именно правильные решения. Святогор, молча сидевший рядом, только сейчас осознал, почему Монзырев общался с богом Велесом практически на равных, энергетика смертного накрыла сидящих в кругу старейшин. Все почувствовали это. Родовой вождь кривичей не просто олицетворял сейчас грозную мощь дружины, но и мощь государства, противиться его воле было просто до абсурда невозможно.

— Выводите людей на исходные позиции, распределяйте их на местах, готовьтесь встретить врага. К утру должно быть все готово, я лично объеду всех, погляжу, как вы меня поняли. Выполнять!

Вот, после этой накачки кадров и состоялся разговор между Монзыревым, Андреем и лешаком. Предстояла бессонная ночь, завтра враг не будет делать скидку на плохо выполненные приказы, для него не будут существовать зачетные книжки, куда он росчерком пера напишет чернилами «неуд» или «отлично», в таких делах зачеты сдаются кровью, а роспись ведется клинками.

Перед самым рассветом Толик позволил себе слегка расслабиться, прислонившись к березе, прикрыл глаза. Что ждет впереди? Как фортуна повернет свое колесо?

— Вымотался, батя? — Мишка рядом привалился к той же березе.

Не открывая глаз, Анатолий ответил вопросом, совсем не по теме:

— Ты, как, Мишаня, не скучаешь по дому?

— Конечно скучаю. И по Галке, и по остальным ребятам.

— Да, нет, я не про здешний дом говорю. Хотел бы вернуться обратно в свой город, к своей семье?

— Нет.

— Как, так? Это почему?

— А, чё я там забыл? Здесь при тебе, я человеком стал, себя уважать начал. А, там я кто? Шпана подзаборная, без роду и племени. Чуть подрос бы, на малолетку загремел, одна дорога, туда.

— Да-а! А я б вернулся, хоть на час, а вернулся.

— Ну да, ты и там человеком был.

— Глупый, неужели думаешь, что если б вернулись, я б вас всех бросил?

— Теперь знаю, что нет. Но, все равно, здесь мне лучше, привольней, и слово Родина для меня здесь не пустой звук.

— Растешь, отрок, а это уже хорошо. Скоро в бой, постарайся от меня не отходить далеко.

— Куда ж я от тебя, батька?

* * *

Малый печенежский князь Данавой застрял со своим отрядом в проклятых степными богами уруских лесах. И виновником своих мытарств он считал князя Харавоя. После разделения орды, Харавой возглавил доверенную ему великим князем Кулпеем, часть воинства. Умелой рукой Харвой проводил набег, в степь пошли первые караваны с захваченным хабаром и невольниками. Горели деревни и селища русов оказавших сопротивление. Стремительный набег печенежских сотен был подобен удару молнии. Все шло хорошо до тех пор, пока орда не уперлась в стены Курска. С наскока город взять не смогли, только пожгли избы посада, даже полона не наскребли. Жители ближайших селищ, успели укрыться в лесах или уйти за городские стены. Князь Харавой предпринял две попытки захватить укрепленное городище. В основной группе штурмующих задействовал родичей Данавоя, поставив их на самое опасное направление. В первой же попытке погибло много воинов, а результата добиться не смогли, тогда и случился первый конфликт. Князья обвиняли друг друга в некомпетентности управления людьми, они здорово поссорились. На другой день штурм принес новые потери и Данавой, посчитав себя обиженным, увел оставшихся после бесславной бойни воинов на свободную охоту. В конце концов, даже великий князь еще в стойбище, перед набегом, советовал не задерживаться под этим городом, бессмысленный бой привел к тому, что род Данавоя потерял более трех сотен мужчин. Зачем погибать людям, если можно без особых жертв и трудов пройтись по славянским селищам и весям, собрать хабар с беззащитных смердов. Так начался самостоятельный поход.

Князь рассчитал, что если воинству принять левее и не идти по большаку, то можно неплохо пощипать деревни спрятавшиеся в лесах, к которым редко наведывались в своих прежних набегах печенеги, а значит, добра там собралось не в пример больше, чем у жителей селений, расположенных вблизи главной дороги. Как только вошли в лесные пределы, нарвались на богатое поселение, пограбили его и взяли полон. В душах воинов затеплилась надежда на удачу похода, глаза загорелись огнем наживы. Умен их князь, он знает, что надо делать! Воины все глубже погружались в безбрежную зелень лесов, отыскивая все новые и новые поселения. Конечно, лесные жители пытались дать отпор. Осыпали стрелами нападавших. С мечами в руках защищали свои дома. Но, что они могли сделать против закаленных в схватках воинов? Потери были незначительные.

Неудачи посыпались неожиданно, откуда их не ждали. В один из дней, передовой дозор выловил русича. Его подвели к князю, объяснив, что задержали на лесной дороге одиноко бредущего мужика, схватили и представили пред ясные очи своего князя. В полушубке надетом прямо на голое тело, в портах и лаптях. Все имущество задержанного составляла котомка за плечами, в которой кроме деревянной старой миски была краюха хлеба да кусок пожелтевшего старого сала. Мужик Данавою не понравился сразу. Всклокоченный, без одного уха, с разным цветом глаз, брови на лице отсутствовали совсем. «Ну, надо же быть таким уродом», — подумал князь.

Толмач князю был не нужен, еще в молодости, он выучил язык славян у попавшего в плен руса, это знание не раз уже пригождалось в кочевой жизни.

— Куда направляешься, рус? — задал он вопрос.

— Дак, в деревню Лиходеевку иду, великий воин.

— Далеко ли до твоей деревни?

— Да, не-е, верст пять будет лесом. Туда дороги-то нет, незачем, деревня-то небольшая, халуп полтора десятка будет, не боле.

— О-о! Хорошо. Богато живут?

— Не жалуются, сват у меня там, дак, он за сезон шкур выделывает гривны на две. Охотой промышляет, да бортничает. В общем, хорошо живут.

— Проводишь моих воинов, отпущу. Не захочешь — велю зарубить тебя, — произнес князь доброжелательным тоном.

— Отчего ж не проводить, с превеликим нашим удовольствием провожу.

— Что-то ты уж слишком быстро свое согласие даешь. Может замыслил чего?

— Не-е. Без умысла провожу, уж очень они хорошо живут, лучше чем в нашем селище.

— Так, может, ты и в свое селище дорогу покажешь? Ха-ха! Вы, небось там, тоже неплохо живете? Ха-ха! Ну-ну-ну! Шучу. Эй, Сусар, — позвал, прислушавшегося к разговору воина, Данавой.

Подъехавшему Сусару, князь уже на родном языке растолковал:

— Бери свою полусотню, рус отведет вас в лесную деревню, почистишь ее как следует. В полон бери только молодежь, ну, сам знаешь. Деревню не жги, пусть спрятавшиеся и старики с малолетками живут. А, этого, — кивнул на задержанного мужика. — Обратно приведешь, он нас еще к одной деревне выведет. Ха-ха!

— Слушаюсь, мой князь! — в улыбке оскалил желтые зубы полусотник.

Мужик споро вел за собой конных печенегов, изредка поглядывал на едущего рядом кочевника командовавшего отрядом. Лес становился все гуще и темнее, ветки кустов и деревьев цеплялись за одежду.

— Эй, рус, как идти? — выдал фразу Сусар, местным наречием он не владел вообще.

— Да, ты не переживай, уважаемый, вот уже почитай и пришли.

Отряд выбрался на поляну, покрытую сочной травой, цвет которой указывал на то, что места сии засухе не подвергались никогда.

— Блазня! — закричал мужик. — Ну, где же ты? Блазня!

Печенеги с опаской насторожились, перебросив щиты из-за спин в руки, проверили хорошо ли выходят из ножен сабли.

Справа послышался голос.

— А, чего?

— Ну, ты где?

— Да, вот я! — из-за сосновой разлапистой ветви, показался молодой паренек, опрятно одетый в холщевую длинную рубаху и порты, заправленные в порщни.

— Тута я!

Мужик указал пальцем на паренька, объясняя Сусару:

— Братанич мой, из той самой Лиходеевки и есть. Вот мы вас вместе и проводим.

— Пошел, — сапогом ткнул мужика в спину кочевник.

Оба руса выводя отряд к деревне прибавили шаг. Сразу за поляной вышли на широкую дорогу и, пройдя березовым коридором, печенеги увидали раскинувшуюся в лесной глуши деревеньку. Богатые избы смотрелись издали разукрашенными теремками, невысокие изгороди, вблизи околицы паслось стадо коров, из самой деревни раздавался ленивый перелай собак, мелькали силуэты людей на деревенской улице, селище жило своей размеренной повседневной жизнью.

— Ах! — вырвалось из уст Сусара. Обернувшись к ближнему родичу, распорядился: — Пригляди за урусами, а мы сейчас без шума и криков, но на рысях вломимся в деревню. Смотрите, чтоб никто не сбежал. Пошли-и!

Пришпорив лошадей, все пять десятков кочевников, устремились к лакомой добыче. Оставшийся воин с вожделением вглядывался в картину, где яркими красками писалось у него в глазах, как его соплеменники врываются в селище, крики поселян о помощи, голоса нападавших, команды, отдаваемые Сусаром.

«Хорошую добычу возьмут воины в этом поселении», — подумал он.

Рядом раздался спокойный голос одноухого:

— Ну все, Блазня, снимай морок. А, этого поганого, мы познакомим сейчас с нашим другом Боли-Бошкой.

Стороживший пойманных смердов печенег, открыл от удивления рот, перед его взором простиралось болото, размером с родное стойбище. Красивые теремки, стадо коров и дорога ведущая к деревне, разом исчезли. Вместо них посреди болота виднелось ярко выраженное темное пятно на потревоженной болотной траве. Вся полусотня канула в бездонную трясину, из всех, в живых остался только он.

«Как, такое могло случиться?», — врезалась в голову запоздавшая мысль.

В это время за спиной раздался легкий шорох, сопение и покряхтывание. Оглянувшись, с ужасом увидал стоящего прямо на крупе его лошади большеголового, рукастого, неуклюжего старичка с хитрыми глазами и остреньким носиком на лице, обросшего седой бородищей. Успел про себя отметить, что одет тот в сплошную рвань, заплату на которой негде ставить. Старик припал к уху печенега и о чем-то жалобно заканючил на своем языке, пальцем указывая на трясину. И тут, мужик в полушубке со звериным оскалом улыбки на лице, заговорил на печенежском языке:

— Наш друг, лесной дух Боли-Бошка, предлагает ехать тебе, поганый, в болото. Так как, сам поедешь или помочь?

— А-а-а! — вырвался из горла степняка хрип отчаяния, он ударил лошадь пятками по ребрам, пытаясь поводьями отвернуть ее в сторону и ускакать, куда подальше от страшных попутчиков.

— Значит как всегда, сами мы не хотим! Помоги ему, Боли-Бошка.

— Ага! — старичок в один миг оказался на шее у всадника, образовав третий ярус, как в физкультурной пирамиде времен сталинского правления: лошадь, печенег, большеголовый страшила. Накинув на голову кочевника кожаный ремешок, стянул череп петлей.

— У-у-а! — вырвалось из глотки печенега, в глазах потемнело, рассудок помутился окончательно.

— Ну, что, хозяин, я поскакал, али еще укажешь, что надобно сделать?

— Ты, смотри, не пропадай, потребен еще будешь! Теперь у тебя транспорт вона есть, езжай, собирай у косой развилки всех наших. К болотняку заедешь, скажи, гости непрошенные вскорости в его чертоги пожалуют, хай встречает.

— Ага. Но-о-о! Залетные-е! — с восторгом выкрикнуло страшное недоразумение.

— Вот и нам пора двигать, Блазня. Дел за гланды, как мой друган Санька кажет.

Для воинства Данавоя наступили черные дни. Лесам, дорогам и тропам, казалось не было конца и края, на пути не попадалось ни одной деревни, пугало отсутствие лесной дичи, все вокруг, как будто вымерло. За то ночью воинство не могло спокойно отдыхать. Развлекались Лесавки, пропадали выставленные разъезды и караулы, в разных сторонах лагеря слышался дикий смех, завывание, шелест листвы. Днем колонну печенегов навещали невиданные никем доселе, лесные сущности. На перекрестках дорог часто встречались призраки казненных когда-то давно разбойников. Но те, хоть только пугали. Перекрестные, вообще сущности безобидные. На лесных тропах — навстречу попадались мелкие, но опасные духи — Моховики, Боровики, Дикинькие мужички, вот после таких посещений и пропадали люди. Трупы воинов находили под кустами, на ветвях деревьев или вообще подо мхом. Родичи возроптали: — «Князя покинула удача, он не может справиться с духами русов».

А, выход из леса, все так же оставался несбыточной призрачной мечтой.

И, вот, казалось, передовой дозор разыскал этот выход. Тропа наконец-то вывела весь тихо перешептывавшийся шалман на широкий, наезженный колесами телег, шлях. Лес посветлел, раздался в стороны. Две сотни печенегов на рысях устремились по этой дороге на запад.

— Нашли! — свободнее вздохнул князь, глядя, как сотники с воодушевлением, подгоняют своих подчиненных. Рядом с наблюдающим за происходящим действием Данавоем, из марева, вдруг проявились двое, он сразу узнал одноухого, вторым был незнакомый отрок.

— А вот и не нашли, — спокойно, на родном для печенежского вождя языке проговорил леший. — Смотри, князь, что вы нашли. Блазня, покажи ему! — уже по-русски велел он молодому.

Перед Данавоем представилась картина гибели его воинов. Огромное болото, высветленное остатками ветвей сухих деревьев, разбросанных по зеленому ковру сочной травы, с окнами водяных зеркал, по которым расходилась рябь всколыхнутая воздействием вмешательства извне. Сотни измученых людей и лошадей, пытались вырваться из влажной, мокрой, липкой паутины болотной трясины, неумолимо утаскивающей в себя кричащих, стонущих, молящих о помощи людей. Болото требовало жертв. Ржание лошадей, больше напоминало детский плач. Последние конвульсии, и вот уже попавшие в западню люди и лошади, скрываются в бездне, на поверхность вырываются огромные черные пузыри, имеющие неприятный запах. Страх сковал кочевников, находившихся от места гибели буквально в десятке шагов.

— Ох-х-х! — вырвался из легких живых, не то стон, не то всхлип.

— А-а-а! — взревел Данавой, выхватывая из ножен саблю.

Желание поквитаться, зарубить обидчиков, было настолько велико, что скрип зубов услышали находившиеся поблизости воины. Князь занес клинок над головой, готовый обрушить его на одноухого, но тот словно растворился в воздухе, и только рядом было слышно ехидное хихиканье отрока. Прямо из воздуха послышался спокойный голос:

— Блазня, хорош прикалываться, пойдем отсель, хай смертные отдохнут от нас. Пусть теперича болотняк поработает, они с женкой такого урожая давненько не сымали. Идем ужо!

— А-а-а! — вскипел в своей безысходности князь, стал беспорядочно рубить саблей воздух вокруг себя, словно отгонял невидимых, налетевших пчел. — А-а-а! ШакалыЈ шака-а-лы!

Выдохшись окончательно, соскочил с коня, отбросил бесполезную саблю, припал лицом к земле, стал колотить ее сжатыми в кулаки руками, затих. Лежащего на траве князя плотным кольцом обступили воины, таким своего родового вождя никто никогда не видел.

Сотник Гайса тронул его за плечо.

— Вставай, Данавой, — спокойно сказал он.

Гайса составлял исключение из правил, в чертах характера его ярко проявилась кровь матери, рожденной в северянском селении и еще в юности захваченной в набеге. Спокойный, рассудительный полукровка, он заменил в походах племенных старейшин, не способных вести войну по причине преклонного возраста.

— Встань! Воины должны видеть уверенность в твоих действиях, чтобы быть уверенными в себе.

— А-а, это ты, мой верный Гайса? — приподнял голову Данавой, усталыми глазами взглянул на своего сотника. — Ты видел гибель двух сотен молодых, сильных, крепких воинов? В один миг их не стало. Кто ответит мне за их гибель? Кто?

— Ничего, князь, мы выберемся. В земле русов случается иногда гибнут воины.

— Гибнут, но в бою, а здесь, будто крыс утопили в грязной луже, — пересилив себя, он встал на ноги. — Что будем делать, сотники?

— Мне очень жаль, князь, но это еще не все плохие вести, — опять подал голос Гайса.

— Что может быть хуже того, что уже произошло? Говори!

— Вперед идти нельзя, утонем, но и назад тоже. Русские злые духи заманили нас на остров.

— Ты уверен? Мы же шли все время по дороге?

— Нам всем отводили глаза, провели по болотной гати, мы даже не заметили этого.

— По своим следам будем выходить назад.

— Тогда приказывай.

— Поворачиваем обратно. Гайса, ты пойдешь со своими людьми первым, я верю, мы выберемся из этих проклятых мест.

Большой остров, покрытый сосняком и кустами орешника, вместил в себя немалый отряд Данавоя. Внимательно осмотрев узкую гать, Гайса убедился, что телеги с хабаром и полон тоже в состоянии пройти ней, ведь сюда-то они прошли.

По обеим сторонам гати люди приметили движение. На болотные кочки выползали непонятные существа, группами и поодиночке они расположились в двух шагах от тропы, переговариваясь между собой, смеялись, визжали, некоторые грязно ругались, тыкая пальцами в собравшихся у края твердой почвы людей. С их тел, одетых не то в рванье, не то в шкуры животных, стекала болотная жижа. Ситуация складывалась патовая. Как проскочить мимо них, и чего можно ожидать при переходе?

— Асхар! — позвал Гайса одного из своих помощников. — Выбери из полона руса постарше и веди его сюда.

— Да, Гайса, это я мигом.

К сотнику подвели мужика, еще не старого, с перевязанной головой, под глазом его переливался радугой большой синяк, волосья на бороде были в запекшейся крови, рубаха разорвана на груди и левом рукаве. Безучастно глянув на сотника, он отвернул лицо в сторону.

— Рус, ну-ка глянь на болото. Видишь у гати, — указал на существ Гайса. — Что это?

Мужик глянул, бесцветным голосом, голосом человека вымотанного, голодного и уже ничего хорошего не ждущего от жизни, произнес:

— Это ползуны. Нежить болотная, пойдешь через топь, будут хватать и тащить за собой в глубину.

— Это как? — не понял кочевник.

— А лапами и будут тащить, как же еще. А во-он видишь, там подальше, вроде как избенка стоит, а рядом бородатый широколицый старик. Ну, вон же, это хозяин здешних мест — болотняк, вас всех со своим семейством дожидается. — Глаза мужика загорелись предвкушением чего-то ожидаемого. — Вы все здесь подохнете, ни один не выберется! Ха-ха!

— Асхар, ну-ка столкни его на гать, пусть прогуляется.

Печенеги оттащили мужика к тропе и уколами наконечников копий заставили его ступить на нее. Оба противостоящих друг другу лагеря, и печенеги и нежить, вопросительно смотрели на приговоренного. Что будет дальше? Какое-то время человек стоял у начала гати, раздумывая, что ему делать, потом улыбнулся сотнику.

— Ну смотри, поганый, так будет и с вами.

Решительно направился по заболоченной тропе, шагами разбрызгивая в стороны грязную болотную жижу. Какое-то время ничего не происходило, но шагов через тридцать, вдруг из болота высунулась когтистая лапа, отдаленно напоминающая человеческую руку, ухватила шагавшего и резко дернула на себя. Мужик потерял равновесие, плюхнулся в водяную, дурно пахнущую воду, еще успел крикнуть что-то нечленораздельное, был споро утащен вглубь болота, только стайка пузырей вырвалась на поверхность. Внимание ползунов было снова приковано к людям, будто они хотели сказать: «Ну, чего ждешь, следующего давай».

У края острова стояла гробовая тишина. Кочевники, увидав скорую расправу над человеком, представляли каждый сам для себя, что с ними будет при переходе топи.

— Чего уставились? Стрелами их! Да стреляйте же! — выехав на берег, повысил голос Данавой.

Сотни печенегов, наложив стрелы на луки, прицельно пустили их в нежить. Зашелестели стрелы, впиваясь в плоть, это было отчетливо видно. Многие ползуны утыканные ими как ежи иголками, лишь только удивленно выдергивали летающую смерть из своих тел, рассматривая древки, оперение и наконечники. Боли они явно не испытывали никакой.

— Воины! — взревел князь. — Идем на прорыв. Трусов среди нас нет, по сотням двигайтесь за мной.

Данавой выхватил саблю, перебросил в левую руку щит и, ударив коня пятками в бока, выскочил на гать. За своим вождем последовали родичи. Нежить потянулась к тропе, из глубин болота выползали ужасные монстры с острыми зубами и руками более похожими на коряги, чем на человеческие конечности. Над болотом стоял ор, стоны, крики. Клинки, прорубая проход в копошащейся массе, кромсали плоть. Печенеги рвались к выходу из болот, многих на этом пути утаскивали в болотную грязь, многих грызли на поверхности, присасываясь к горячей, такой вкусной и желанной человеческой крови. За мельницей клинков, перемалывающей все на пути протащили телеги с захваченным добром, полон, молодых русов, мужчин и женщин, которых можно было хорошо продать в восточные и южные страны. По пути следования, род опять лишился многих мужчин. На вышедших из болота было больно смотреть, вымотанные, грязные, мокрые. Многие, имели на теле раны. Лошади выглядели не намного лучше людей, словно проскакали без отдыха десятки верст.

К спешившемуся с коня Данавою подъехал Гайса, все такой же спокойный и уверенный в себе.

— Князь, полоняники говорят, уходить от болота надо, и как можно дальше.

— Что так? Эти выродки злых духов вряд ли выползут на твердую землю.

— Эти-то не выползут, а вот ночью, вблизи болот, на Руси появляется летающая нежить. Русы зовут ее криксами или ночницами, говорят, что те пострашнее ползунов будут.

— Может, пугают?

— Вряд ли, они сами боятся, рассказывают, что отнимая у человека жизнь, эти исчадия проклятого, крадут и душу.

— Поднимай людей, будем уходить.

— Слушаюсь, мой князь!

Оставшимся в живых соплеменникам князя, повезло оторваться от лесной нежити. Отряд печенегов, имевший в своих рядах, уже не более пяти сотен воинов, смог таки выйти на широкую лесную дорогу, и эта дорога была не призраком, не мороком, насланым со стороны, а самым настоящим, наезженным при постоянном использовании, шляхом. Кочевники буквально валились с ног от усталости, замылились и запалились их кони. Прямо на дороге устроили привал, подкрепились остатками съестного и переночевали. Даже ночь, на удивление, прошла спокойно. Поутру тронулись в путь. Хваленая быстрота и натиск печенежского войска пропала начисто. Люди старались не отходить от костяка отряда далее, чем на десяток шагов, оправлялись у обочины дороги. Не стыдно. Быть живым хотелось каждому, можно отойти за куст или дерево и пропасть навечно, уже никогда не увидеть родную степь.

* * *

По утренней поре, Монзырев на пару с Мишкой объехал места расположения засад, еще раз напоминая старейшинам северян кто, что и когда должен делать при появлении и атаке печенегов. Конный наворопник, прибывший от Андрея, доложил, что отряд степняков приближается к селищу, но идет неспешно, практически не имея передового дозора. Кочевники в нем, усталые и оборванные, пугаются любого шороха, раздающегося из лесной чащи. Их действия совершенно не походили на стремительный набег, к которому привыкли славяне, многие годы отражая в пограничье приходы орды. Леший, находившийся при Андрее, передал свои пояснения о происходящем боярину. Посмеявшись над рассказами лесного господаря, Монзырев, тем не менее, строго наказал разведчикам и их начальнику не расслабляться, отправил посыльного обратно.

Ждали ворога. Утреннее солнце поднялось над кронами деревьев, день обещал быть ясным и теплым. Затянувшееся ожидание наконец-то оправдалось появлением у лесной опушки неприятеля. Со стороны было видно, как плотная конная масса, выйдя на простор в полуверсте от деревни, вдруг остановилась. Ощущение казалось таким, будто печенежский вождь не решается бросить на захват деревни своих воинов. Наконец, русичи увидели, как от основного отряда отделилось подразделение, составляющее не более трех десятков копченых, и опасливо озираясь, потрусило на мохноногих лошаденках к селищу, остальные кочевники, сгрудившись тесной толпой сидящей в седлах, остались на месте, пристально вглядываясь, не произойдет ли чего с конной разведкой. Такого просто никто из славян не ожидал.

Разведка, подъехав к околице, не распалась по десяткам, чтоб обследовать деревню, а застыла на месте.

— Да что происходит? Объяснит мне кто-нибудь? Это не печенеги, а какие-то затурканые монгольские араты из двадцать первого века, твою мать!

— Батька, по-моему, они чего-то боятся, — отозвался Мишка.

— Спасибо, что подсказал, а то я сам не вижу.

В это время северяне, находящиеся в деревне, не выдержали первыми, они стрелами забросали стоящих у околицы печенегов, ссадив с лошадей троих степняков.

Признав в случившемся в деревеньке, знакомое и родное для любого участника разбойной тусовки мероприятие, вождь печенегов в одночасье пришел в себя, стал оживать на глазах, даже обрадовался засаде. Раздались команды на проведение атаки, и к околице устремились с гиканьем, криками и свистом две сотни людокрадов. Уставшие от лесных блужданий, они с радостью поскакали грабить селище. Закрутилось, завертелось колесо времени, метроном отщелкивал плановые события. Кочевники ворвались в саму деревню, пускали стрелы в ответ на стрелы северян, вламывались во дворы, спешившись с лошадей и тут же нарываясь на противодействие рукопашного боя. Знакомые гвалт и крики боя долетали до спрятанной в лесу конной монзыревской дружины.

— Ну, что, пора, батька? — задал вопрос один из командиров.

— Рано.

— Дак, ведь порубят сиволапых.

— Рано, я сказал. Ждать!

Вождь печенегов окончательно уверился в том, что имеет дело с людьми, а не с болотной нежитью, бросил на помощь своим оставшихся людей. Те с радостными криками помчались в деревню. Жажда добычи, наживы, жажда поквитаться за проведенные в лесу дни и ночи, за животный страх, все равно с кем, просто с тем, первым, кто попадется на пути, гнала их вперед.

— Ну?

— Нишкни!

И тут послышались отдаленные приглушенные лесом крики из-за спины остатков печенежского отряда.

— Андрюха работать начал. А вот теперь пора, — молвил Монзырев.

Дружина с ревом выскочила из леса и, проскочив редкую, насквозь просвечиваемую березовую ополицу, вырвалась на луговой простор, столкнулась с остатками отряда кочевников, числом около сотни, прикрывающим вождя, которые сразу смекнули откуда исходит наибольшая опасность. Попытались поворотить лошадей на лесную дорогу, но и там их поджидала неудача. Андрей отбив обоз и полоняников, не ушел в лес, а перекрыл дорогу, лишив печенегов возможности всякого отступления, куда бы то ни было. В свалке боя, попавшие в западню печенеги рубились ожесточенно, понимали, что пощады не будет. Теснота рукопашной, ломовая сила бронных русов, свежих, не прошедших проклятых болот, превратила бой в побоище, а вскоре в бойню. Живых в плен не брали, раненых тут же дорезали или прикалывали. Одним из последних погиб родовой князь Данавой.

Расправившись с печенегами на дороге, Монзырев повел возбужденных и окрыленных победой дружинников на помощь северянам в саму деревню. Сумевшие вырваться из тесноты улиц конные печенеги, образовали подобие строя, забросали кривичей сотнями стрел. Те, «свиньей» врубились в ряды кочевников, своим напором опрокинули их боевой порядок. И снова скрежет металла, рубка, снова дикая рукопашная схватка. С тыла подмогнули пешие северяне, расстреливая из луков спины захватчиков. Бой был закончен.

После завершения схватки, еще дрожа от нервного возбуждения и не ощущая смертельной усталости, Монзырев окинул взглядом поле брани, прикидывая свои потери.

— Мишка, живой? — выкрикнул, углядев знакомый стальной шлем, мелькнувший неподалеку в среде дружинников.

— Живой, батька!

— Оповести командиров подразделений, пусть посчитают погибших и раненных.

— Сделаю.

Уже потом, после, отпустило напряжение, Толик силой воли отогнал опустошенность в душе, в отличие от славянских старейшин он воспринял потери своего отряда и селян все-таки как выходец из двадцать первого века. Русь десятого века относилась к происходящему не в пример проще. Многочисленные трупы степных бандитов «ошкуривали», грузили на телеги и вывозили по лесной тропе в яр. То, что не растащит хищное зверье, потом можно будет прикопать, а сейчас времени возиться с татями, ни у кого нет.

Анатолий Николаевич подошел к Святогору.

— Волхв, организуй похороны, вои погибли на поле брани, и требуется попрощаться с ними.

— Сделаю, боярин.

В ночное небо вырывались языки пламени из сложенной поленницы крады. В дальний путь отправлялись погибшие кривичи и северяне, вместе воевали, вместе их и положили на погребальный костер. Провожали погибших не только воины, но и освобожденные из плена смерды. В село возвращались женщины с детьми, пригоняли скотину и на себе несли пожитки. Тризну устроили возле околицы селища, вместить в себя столько народа, деревушка могла, но тесниться не хотелось. По приказу Монзырева поминки не затянулись, поутру предстоит поход, а еще нужно было на повозках отправить раненных в свое городище, туда же запросилась большая часть освобожденного полона, лишившаяся крова в сгоревших весях. Монзырев согласился их забрать к себе. Военные трофеи были поделены еще днем. Но больше всего боярина обрадовало то, что на границу в междуречье с ним попросились идти сотни полторы северян, лишними они там не будут.

— Прощевай, боярин. Расходятся наши дорожки, ты пойдешь на восход, а я теперь в другую сторонушку. Это по моей земле движется войско печенегов, за всем пригляд нужон. Не поминай лихом, чем смог, тем помог! — подошел к Анатолию лешак.

— Прощай, дружище, помог нам знатно, считай перед боем отряд поганых уполовинил. Свидимся еще.

— Пригласишь по зиме в гости, приду, нет — так, как обычно в спячку до весны залягу, а летом, извиняй, не досуг. Сам видишь!

— Приглашу, если доживем.

— А ты постарайся. Увидишь другана мово, Сашку, поклон ему от лесного брата передавай.

— Передам.

Поручкались, лешак отступил в ночной сумрак и пропал, будто его и не было вовсе, только удаляющийся шелест шагов недолго слышался в чащебе.

— 21 -

— Сколь велико владений было когда-то у Хазарского Кагана и как мало осталось их сейчас. Таврида перешла под власть Византии, и в приморских городах стоят гарнизоны императора. Степи между великими реками заняли печенеги, разрушили десятки замков, сожгли сотни имений и селищ. Нам стало опасно кочевать в своей стране, — полулежа возле костра, молодой шад рассказывал Сашке и его командирам о жизненных проблемах хазарских родов.

По малозаметным тропам нежданный проводник вывел отряд из-под печенежского удара. Спустившись в долину реки Донец, хазарин провел их через десятки рек и речушек, примыкающих к пойме основной водной артерии степи, некоторые из рек имели протяженность всего лишь в сотни метров, они были мелкие, заболачивали берега, иные текли на десятки километров, заканчиваясь неизвестно в каких местах. Сеть озер раскинулась на пути движения русов. Назвать переход по этим землям легким для воинов, было бы неправильным.

Поздно вечером вымотанные люди устроили в плавнях одной из рек стоянку. Вот у костра сейчас и расположились воины. Потрескивающий костер, источающий легкое тепло среди прохлады, тянувшейся из плавней поросших тростником и камышом, располагал к спокойной беседе.

— Сейчас Хазария, как государство, практически умерла. Об этом поведал еще покойный отец, — продолжал свой рассказал хазарин. — Добил Хазарию ваш каган Святослав. Мне было двенадцать лет, когда к нашему стойбищу, а в ту пору наш род кочевал со своими стадами на знаменитых Черных землях в долине реки Маныч, на взмыленной лошади прискакал гонец. Великий царь Иосиф собирал беков, дабы защитить страну от набега киевской дружины русов и печенежских орд, которые словно шакалы шли за князем, питаясь отбросами. Отец мой — глава рода, как и другие беки, был недоволен политикой, проводимой царем, но в опасности родина. Он собрал в отряд всех мужчин способных воевать и, возглавив его ушел к Итилю, столице Каганата. Меня не взял, хотя мой возраст уже позволял участвовать в походах, оставил на хозяйстве. Отца я увидел потом только под осень. Его израненного, лишившегося дружины, полностью погибшей в бою, вынесли из сечи верные телохранители. Он-то потом и рассказал, как потерпело поражение войско Иосифа.

— Расскажи, охота послушать. Мы-то в походах, где было бы собрано большое войско, еще не участвовали, — попросил Горбыль.

— Отец неплохо знал Иосифа и хотя в болышчи, то есть в помощниках царя, не состоял, да и в свите его видели не часто, но по знатности наш род царскому не уступает. Иосиф исповедовал иудейскую веру, но арабов считал самыми искусными воителями, поэтому на поле брани выстроил войско по арабскому образцу.

— Это как? — спросил Олесь.

— Боевой строй выставляется в четыре линии.

— Почему не в пять? Плотность войска была бы больше, — хмыкнул Сашка.

— Нет, в четыре. Все рассчитано. Первая линия — «утро псового лая». Состоит из конных лучников, первыми начинающих битву, они осыпают стрелами врагов, дразнят их. В этой линии, Иосиф использовал кара-хазар, если их и побьют, не жалко, чернь, отбросы общества, пастухи, табунщики.

— Почему кара — хазары? Разве в вашем государстве не единый народ?

— Батька, у них тут кровей намешено, будь здоров сколько, а друг друга в лучшем случае не любят, — встрял в разговор Олег.

— Да, помолчи, ты, историк. Дай, первоисточник послушать. Ну-ну?

— Черные хазары — быстрые наездники, жилистые, злые, чтоб не стеснять в бою движений, доспехи не носят, да и дороги доспехи для этой бедноты. Возможно, прозвали их так и за смуглый цвет кожи. Да-а! Волосы они заплетают во множество тугих косичек.

— Подожди, подожди, так если доспехов нет, они что, вроде печенегов? Идут в атаку с саблями и щитами?

— Да, нет. У них кроме луков и дротиков, вообще никакого оружия нет. Вот их-то и поставил царь в первую линию, раззадорить русов. Те, которые доспешные, их из второй линии подпирают. У них и вооружение соответствующее: длинные копья, мечи, сабли, палицы и боевые топоры. Это линия, у арабов зовется «день помощи». Отец, с другими беками в ней и воевал, в ней только ак — хазары ведут бой.

— Ну, да, белые, — опять прорезался Олег.

— Да, белые хазары, отборная панцирная конница. Третья линия — пешие ратники — «вечер потрясения». Четвертую, арабы называют «знамя Пророка», а хазары — «Солнце Кагана», наемная конная гвардия мусульман — арсиев. Эти безжалостно вырубают, бегущих врагов. Вместе с арсиями находился и сам царь.

— Короче, построение правильное. Я бы назвал такое построение мясорубкой. Через такое, живым вряд ли пройдешь, — подал голос в размышлении Сашка. — Ну, и что было дальше?

— Дальше? Дальше произошла гибель хазарского войска. Отец рассказывал, славяне приближались медленно, он даже подумал, не испугался ли русский каган? Ведь численность хазарского войска превышала пятьдесят тысяч воинов. Но пешие воины русов, вытянулись клином. На острие его, шли воины высокого роста, закованные в броню с головы до ног, держа в руках огромные топоры. Вправо и влево от этих великанов отходили линии воинов закрывшихся красными большими щитами, ощетинившихся сплошным лесом копий. По флангам ваш князь выставил конницу, русскую и печенежскую. Царь подал сигнал к атаке и кара — хазары, завизжав, завыв, гончими псами рванулись на русский строй. Ливень стрел непрерывным, железным потоком, обрушился на русов, их щиты обросли стрелами словно шерстью, но те, неудержимо и так-же медленно, продолжали движение. Затрубили трубы и мимо расступившихся конных лучников, набрав скорость, промчались белые хазары, начинался «день помощи». С этой конной лавой шел мой отец со своей дружиной. Все смешалось. Наши воины, так и не смогли прорвать строй русов и вырваться из схватки.

— Врезали им наши! — с восторгом в голосе произнес Людогор.

Хазарский шад, без осуждения глянул на освещенное пламенем костра лицо руса. Видимо события того страшного для всей Хазарии дня, были давно обсуждены и пережиты. Поправить что-либо никто теперь не в состоянии и выражать обиду на восприятие рассказа совсем не так, как воспринимаешь его ты, большая глупость, а молодой хазарин глупцом явно не был.

— Дальше, что было дальше? — спросил Олег, интерес читался в его голосе.

— Белые хазары кружились на месте, застряв между русами и своими. Не было спасения от мерно опускаемых на головы воинов огромных секир. Отец с кучкой обезумивших всадников своего отряда, чудом вырвался из сечи, ускакал, нахлестывая коня, подальше от страшного русского клина. Дальше этот клин врубился в строй пешцев, рассек его надвое, и это немудрено, ведь шеренги пеших воинов — это просто взявшие в руки оружие жители Итиля, ремесленники, торговцы, обыватели. Русы клали их на землю тысячами. Отец участвовал еще в одной схватке, но был ранен и телохранители, прорвав кольцо прикрытия славян печенегами, увезли его бессознательного в степь, тем и спасли.

— А, как же Каган хазар? — задал вопрос Сашка.

— Потом уже, по слухам, мы узнали, что Божественный погиб в том сражении. Стрела русского воина сразила его, попав между бровей, в голову. Царь Иосиф, вырвавшись с малым числом арсиев, скрылся, ускакав в Саркел. Вскоре его и там достали русы, погиб и он.

— Подожди. А, разве царь и Каган это не одно и то же? — озадаченно, спросил Горбыль.

— Нет. Каган — это избранник Бога на грешной земле, его даже видеть никому, за исключением управителя дворца — кендер-кагана, да привратника — чаушеара, нельзя. А, царь — он предводитель войска и правитель страны.

— Как у вас все запущено! Ну, ладно. Ты-то как к печенегам чуть в лапы не попал?

— Отец перед смертью приказал, чтоб я съездил в княжество русов, осмотрелся там. Он считал, что Хазарию растерзают на части. Стая шакалов с востока и юга не упустят возможность поделить между собой нашу родину, поэтому стоит прилепиться к сильному народу, хоть так сохранив свой род. Считал Русь наиболее достойной землей для жизни своих людей. Вот, бек и послал меня на разведку.

— А, кто в вашем роду сейчас княжит?

— Один их старших братьев, Ябел. Он теперь бек. Я покинул свое поместье, матушку Парсбит — Хатун, своих братьев и сестер, поехал на север.

— Да-а, не лучшее время ты выбрал, дружище. Спасибо, что вывел нас из западни. Давай так, езжай-ка ты домой, а к концу лета я жду тебя у нас в пограничье. На реке Псел стоит наше городище, Гордеевым зовется. Вот к нашему боярину и приезжай. Осмотришься, у нас места на всех хватит, да и принимаем мы всех. Одно только условие.

— Какое?

— Там, где наша земля — нет рабов. А, я знаю, что хазары их имеют. Если соберетесь к нам, своих рабов можете сразу отпускать или приводить к нам, но там они станут вольными людьми.

Замолчали, каждый думал о своем. Наступит утро, и пути их разойдутся, быть может, навсегда. Путь кривичей лежит на север к своим, хазарский же шад отвернет на юго-восток.

* * *

Еще до рассвета Сашка поднял бойцов, заставив их всех выкупаться в прохладной речной воде. Распрощавшись с хазарином, отряд направил бег своих лошадей туда, где ждала родимая земля. По заливным лугам, мимо многочисленных озер, стариц, мимо болот, поросших кустарником и пойменными дубравами, подступающими к самой воде, Горбыль вел свой маленький отряд. Он понимал, что преследование кочевники не прекратили. Он бы и сам, будучи на месте печенежского вождя, продолжил бы погоню за врагом. Поэтому сотник не давал расслабиться молодым воинам, всячески подгонял их. Как сказал кто-то из классиков — движение это жизнь. Это высказывание в полной мере соответствовало сложившейся ситуации.

Короткая южная ночь и снова в седло, и снова скачка, уж слишком велика численность погони позади. Только быстрые ноги коней, да сильное желание увидеть свое родное селище, помогали преодолевать длинный, опасный путь.

По Сашкиным подсчетам, до своей земли осталось не более двух переходов, когда в пойме реки, расширявшейся в этом месте, Пашка первым заметил остров, словно ежик колючками, обросший соснами. Горбыль указал рукой.

— А, ну, давай, переправимся на него. Скоро вечер, переночуем там, да и кочевники, глядишь, мимо проскочат.

— Не, мимо не проскочат, у них следопыты отменные. А, вот ночевать там, для нас будет вольготнее, чем на берегу, — согласился Людогор.

Оставшись в костюмах Адама, завернув одежду в узлы и, уложив их, на связанные из веток на скорую руку плотики, вцепившись, кто за седла, кто за конские хвосты, родовичи переплыли на остров. Полоска земли посреди реки была не так уж и велика. Лошадей спрятали в центре лесного массива, расседлали их, пусть отдохнут, намаялись за дорогу. Поснедали, поделились десятками на охрану сна. Костров не разжигали, огонь на реке виден издалека, а укусы комаров можно и стерпеть.

Среди ночи Сашка поднялся со сменой десятка Людогора, обошел посты, привалился к сосне у самой воды. Рядом не спал Олег. Сорвав травинку у своей ноги, закусил в зубах:

— Батька, а можно вопрос?

— Валяй.

— Я все понимаю, сами по себе печенеги разбойники и душегубы, каждый год ходят на Русь за полоном и барахлом. Но вот мы, мы пришли сюда и в первом же стойбище вырезали практически всех, не жалея ни старых ни малых. Чем мы лучше них?

— О-о-о, Олег, это в тебе человек двадцать первого века заговорил, человеколюбие взыграло. Наши-то парни таких вопросов не задают. Они бы тебя не поняли.

— Но ты же другой, не такой как они, а мочишь живых людей сам, и приказы на мочилово отдаешь не хуже местного аборигена.

— Ха-ха. Кто тебе сказал, что я не такой как они. Запомни, щегол, мы с Монзыревым и Андрюхой, пташки, вылетевшие из одного гнезда, а гнездо наше, да тут ты прав, в далеком будущем осталось. Зовется оно — ГРУ ГШ. А, все, кто в нем вылупился и сложился, как организм, так же как и кавказцы на своей земле, исповедуют закон кровной мести. И если кто пролил родную нам кровь, должен захлебнуться своей, и ни как иначе. Пришли печенеги, пролили русскую кровь, пусть пеняют на себя. А, что касаемо человечности, этого привета из будущего, так я тебе одну историю расскажу. Хочешь?

— Конечно.

— Находились мы когда-то в командировке на юге. Отработали там поставленную задачу, возвращаемся, а в городке горе. У нас, видишь ли, мальчишки, если здоровье им позволяет конечно, после школы по стопам отцов идут, поступают в военные училища, гены, понимаешь ли. Ну, а кто по здоровью не прошел, что ж выбирают другую дорогу. Вот и у майора Костромина сын с врожденным пороком сердца, а парнишка головастый, поступил в Московский институт, сейчас и не упомню в какой. Учился хорошо. Отец из командировки приехал, а сына уж второй день как похоронили. Несчастный случай говорят. Он разбираться, а дело закрыто. Золотая молодежь, побаловаться решила, подвыпили, за руль крутой тачки сели и в путь. Если что, папашки отмажут. Вот на скорости и наехали на Генку Костромина, он с девчонкой из института возвращался. Оба двухсотые. Правда девчонка, та уже в «скорой» умерла, успела помучиться еще, а пацан — сразу. Да-а! Неправильно переходили улицу. А, то, что их на тротуаре сбили, из материалов дела исчезло. Отец дернулся по юристам, там ему прямым текстом сказали, мол, если пасть не закроешь, тебе ее помогут закрыть навсегда.

— Козлы!

— Я тоже такого мнения. Но мы своих не сдаем. Костромин рот закрыл, зачем попусту его открывать? А месяца эдак через полтора — два, народ засобирался, кто в отпуск, кто в отгулы, а кто и вообще приболел. Перед этим, конечно, работу проделали немалую, но тихо и спокойно. Только Костромина командир в командировку отправил, подальше от греха. В общем, когда Костя из командировки вернулся, ребята собрались помянуть Генку, ну, и девчонку с ним погибшую. К тому времени, деток золотых, вместе с их папашками, следователем и двумя гаишниками, а заодно и еще восьмерых виновных душ, в пристежке которые шли, на этом свете уже не было. А, мы что? Мы непричем. Кто ж виноват, что в стране кроме разгула демократии еще и хулиганы распоясались, да киллеры депутатов мочат. Вот тебе закон кровной мести в действии. ГРУ своих не сдает, запомни, салага. А тут мы или там, роли не играет.

— Да-а!

— Пойду я, искупнусь что ли. Скоро рассвет.

— Вода прохладная уже.

— Тут ты не прав, она сейчас, как парное молоко.

Горбыль спокойным шагом прошел у самой кромки воды, к той части острова, где река, огибая с двух сторон сушу не создавала быстрины, несла свои воды на юг. Деревья в этом месте, кстати, были все больше лиственных пород: липа, ясень, вяз, росли дубы, а над самым берегом ива положила свои ветви прямо на стрелы камыша. Выбрав место с более пологим бережком, с микроскопической запрудой, сняв одежду и оставшись совсем голым, ступил босыми ногами в предутреннюю прохладу воды. Неподалеку раздался тихий всплеск.

«Рыба играет, что ли?», — подумал он, приглядываясь к речной воде, на которой уже не так явно просматривался след звездной дорожки по водной ряби.

— То ты там, батька? Никак окунуться собрался? — послышался тихим шепотом вопрос караульного с берега, приглядывающего за противоположным берегом.

— Я, Борибой, не отвлекайся на меня, делом занимайся.

— Ты б не лез в воду. Не ровен час мавка якая, в омут утащит.

— Ага, сидит в воде и ждет, когда Сашка Горбыль голую жопу засветить надумает. За противоположным берегом лучше смотри.

Стараясь не шуметь, медленно погружался в реку, чувствуя, как ступни ног зарываются в мягкое, скользкое, илистое дно. Сделав лишний шаг и, тут же ушел под воду с головой, глубина у самого берега оказалась на удивление большой. Появился на поверхности воды, отфыркался, вытерев ладонью стекающую на лицо с макушки воду:

— Ф-ф-ух!

И тут же услышал тихое хихиканье из камышей по левую сторону от того места, где он вошел в реку.

— Ну, и кому там не спится в ночь глухую?

— Хи-хи! — тихий плеск уже ближе к месту купания.

В двух локтях от него, из-под воды, появилась прелестная головка купальщицы. Даже ночью можно было заметить роскошные русые пряди волос.

— Здравствуй, добрый молодец.

— Оба-на-а! И тебе не хворать, красавица. Я, че-то не понял, тебя-то каким ветром сюда надуло?

— Отчего же ветром, и вовсе даже не ветром, а течением принесло. Дом у меня неподалеку отсюда. Хочешь, сплаваем, покажу?

— Угу-у, щаз-з! Потом ты скажешь, что ты мавка речная, да? — вспомнил Сашка предупреждение караульного. — Познакомишь с папой-мамой и я, как честный человек, должен буду на тебе жениться. Так?

— Ха-ха-ха! — разлетелся легким колокольчиком девичий смех над гладью воды. — А, ты смешной. Ну, все равно, не угадал. И, вовсе я не мавка, да и нет их, мавок то здесь поблизости, эти воды я охраняю. Берегиня я речная — русалка, по-вашему.

— Вот так, прям и русалка, ни больше, ни меньше?

— Да, витязь. А, ты никак забыл, какие дни сейчас наступили?

— Ну, летние, теплые.

— Ха-ха! Ну, точно забыл. Первый месяц лета, его третья седмица наступает, русальная неделя. А, сегодняшний день, так смертные и вовсе называют — русалкино заговенье.

— Во как, скажи, пожалуйста. Так, ты, чё, и правда русалка что ли?

— Хи-хи-хи! Ну да.

— Ну, и чего ты от меня хочешь, русалка?

— Странный вопрос задаешь, молодец. Али я тебе не по нраву?

— Ясно, значит, насиловать будешь, — обреченно выдал Сашка. Толи от холода, толи от напряжения и встречи с неведомым, его стало колбасить, зубы отстукивали бравурный марш. Если бы мелодию Сашкиного отстукивания зубами можно было переложить на ноты, вышло бы, что-то типа: «Мы, красные кавалеристы и трам-там…». Сравнение с маршем Первой конной даже подбодрило Горбыля.

Однако девица, одарила его улыбкой в пять сольдо:

— Ты, меня опять с мавкой спутал, а мы с ними как раз полные противоположности, я берегу, мавка — убивает. Разницу, ощущаешь?

— Ага, значит изнасилование, отменяется. Уже хорошо.

— А, по доброй воле?

— Значит, отменяется, но не совсем.

— Что, совсем меня не хочешь? Ты, только посмотри, как я хороша.

Над водой, по самые бедра, поднялась обалденно красивая молодая женщина, с полной, великолепно развитой грудью и умопомрачительной бархатистой кожей, серость, наступившего раннего утра, дала отчетливо увидеть все это.

— Ага! Значит, совсем не отменяется.

— Ха-ха-ха!

— Ты, с кем там говоришь, командир? — совсем рядом от берега, послышался вопрос Людогора.

— Все в порядке, Людогор, это я знакомую встретил.

— Ага, стало быть, я тебя здесь подожду. Выходи, небось замерз совсем?

— Сейчас выйду.

— Ха-ха-ха! — серебристый колокольчик девичьего смеха уперся в Сашкину грудь. — Что молодец, сбегаешь?

— Да, пора уж на берег, подзамерз я с тобой базарить. Да и зачем я тебе сдался? Красавца нашла, приглядись получше, глядишь сама сбежишь.

— Не сбегу, — обняла Сашку, прижалась к нему всем телом в воде. Сашка почувствовал как, несмотря на холод речной воды, предательски стала восставать плоть.

— Ну, чего ты там застрял, батька?

— Да, иду уже.

— Хи-хи-хи! — прошелестел смех в самое ухо. — Запомни, смертный, Милоокой меня величают. Я тебя сама найду и ребенка от тебя рожу. Я так решила.

Обалдевший Горбыль, ничего лучше не придумал ответить, как сам спросил враз изменившимся «дубовым» голосом:

— Слушай, а хвост-то твой где? Должен ведь быть.

— Ха-ха-ха, — уже не скрываясь, смеялась русалка. — Зовут-то тебя как, суженный мой?

— Сашкой.

— Ты совсем не знаешь, с кем тебя судьба свела. Мы, русалки, существа ясновидящие, Светлые Вещие Девы, несущие и берегущие жизнь. Я прошу тебя, любый мой, не ходи поутру на левый берег, добирайся домой по правому. На левом тебя вороги ожидают, пойдешь — пропадешь. Кто тогда отцом моего ребенка будет? И, еще, пойдешь по правому берегу, через два дня встретишь своего боярина с его дружиной. А, хвост рыбий, у меня появляется, когда он мне нужен бывает. Иди, не забывай, свою Милооку.

— До свидания, Милоока. Ты как найдешь-то меня?

— Ярило поможет, ему мы русалки подвластны, ему и отцу его Велесу.

Секунда и дева отстранилась от Сашки, страстно поцеловав на прощание в губы. Ушла под воду и, на мгновение ему показалось, что на поверхности промелькнул плавник хвоста огромной рыбины.

— Ни хрена себе, выкупался, называется. Одно радует, не изнасиловала, целкой остался. Ф-фух!

Побрел к берегу, к ожидавшему Людогору.

— 22 -

Всю ночь дружина Монзырева, состоявшая из своих и жителей северянских селищ посаженных на печенежских лошадок, провела в седлах. На рассвете отряд добрался в междуречье рек Псел, Северский Донец и Оскол. Через этот треугольник печенеги обычно и гнали свои обозы с награбленным рухлом и полоном. Здесь, в этих местах, можно было ставить камень, воспетый в былинах, слегка подправив текст: «На север пойдешь — на Русь — матушку придешь, на юг поскачешь — в землях Хазарского Каганата пропадешь».

— Боярин, за леском деревня северянская должна быть, — подъехал к Монзыреву Ставка, ему доверили быть старшим у северянских воев. — Рыбным прозывается. Коли поганые не сожгли, можем в ней и на постой стать?

— Рыбное. Значит, на реке стоит? Так ведь?

— Ну, да. Ваш Псел, где-то в этих местах свое начало и берет. А, мы сейчас в коридоре меж реками находимся, где печенежья тропа пролегает, и купцы свои корабли с товаром с реки на реку перетаскивают.

— Веди, Ставка, в Рыбное, глядишь, уцелело оно, тогда там и свою базу организуем.

Версты через четыре, обогнув опушку лиственного леса, издали приметили небольшое село десятка на три халуп. Андрея с его воропом и Ставку, Монзырев отправил в селище на разведку. Вернувшийся назад Ставка доложил:

— Печенеги в сторону Руси мимо деревни прошли, в нее даже не заходили. Старейшина говорит, людины бачили, в обратном направлении второго дня как, обоз прошел большой, поганые полон вели, спешили очень. А, еще кажет, по реке вроде как нурманы проплыли, на носу лодьи драконья голова в черный цвет выкрашена была. Так те, лодью то в камышах спрятали, ветвями обложили, сховали значится. А, сами неподалеку тут в речной заводи схоронились.

— Никак воевода добрался. Хорошая весть. Ну, что ж входим в Рыбное, будем располагаться, оттуда и набеги на караваны осуществлять.

Жители, все как один вышли встречать русскую дружину. Дружно скинули перед подъехавшим боярином шапки. Старейшина деревни, с хитрым прищуром глаз под седыми бровями, поклонился в пояс.

— Здорово, дед, — откликнулся на поклон Монзырев, угадав в нем деревенское начальство. — Чего в плавни не ушли, вдруг бы поганые наехали?

— А, у меня, боярин — батюшка, на всех направлениях, глаза выставлены, а рухлядь по сию пору, мы в плавни уже давно унесли. Вишь ли, река нас кормит, она нас и прячет, коли потребно. Да, и с водяником у нас вроде как перемирье. О прошлом лете, набег был, так печенеги по нашему следу два десятка воинов своих послали. Дак, ни один не воротился, дед Водяник всех к себе пристроил. Можа потому поганые и не суются до нас. А, вы к нам как, надолго?

— Если общество не против, так мыслю, две седмицы простоим.

— По мне, так и до холодов стойте, раз нарок у нас такой, да и спокойнее с вами. Милости просим до хат.

— Зовут-то тебя как, старейшина?

— А, Бажаном.

— Ну, а отец как величался?

— Творинег.

— Так вот, Бажан Творинежич, просьба у меня к тебе.

— Все, что могу — зроблю!

— Ты, во-он с красавцем моим, Андрей, иди сюда, чего там, вдали пристроился? — позвал Монзырев Андрюху. — Пошли провожатого к нурманам, какие у деревни схоронились. То воевода мой приплыл, меня дожидается.

— Дак, Скотеня и пошлю, малец бойкий, враз доведет.

— Ну, и ладушки.

— Так, что, батюшка, идем до хат? Воев разместим, рыбкой угощать будем.

Людины, толпящиеся за спиной старейшины заулыбались, одобрительно загудели. Деревня разом преобразилась. У всадников, спешившихся с лошадей, замелькали поневы девок и баб, ребятишки сновали взад-вперед, с любопытством оглядывая доспех и оружие воинов. Зазванные за плетни воины, попали к столам, по летнему времени вынесенным в палисады. Тут же на столах появилось пиво, хмельной мед и много рыбы во всех ее приготовленных ипостасях, от жаренной и ухи, до пирогов и просто сушеной, селище угощениями оправдывало свое название.

Потчуя боярина и его командиров у себя в избе, жена старейшины Веселина, немолодая женщина, смахнув слезу, вопросила боярина:

— Стало быть, дружину ты свою привел, чтоб не дать поганым, русичей в рабство увесть?

Монзырев открыв рот, слово сказать, не успел, как старейшина недовольно выговорил женке:

— Все тебе, старая, про военные дела знать потребно. Понимать должна, глупая баба, не твоего бабского это ума дело.

— Одно обещать могу тебе, Веселина, — уважительно глянул в глаза женщине Монзырев, — в селище ваше печенегов не допустим. Живите спокойно.

Обосновав базу у села, Монзырев соединился с пешей ратью воеводы Улеба, и в этот же день перекрыл пограничный коридор конными разъездами и выездной разведывательной сетью. А, уже вечером, Монзырев, как снег на голову, свалился на печенежский обоз. Стремительным ударом было уничтожено до пятидесяти кочевников, живых, как уже было заведено, в полон не брали. Обоз с награбленным составлял двадцать восемь телег загруженных рухлядью и съестными припасами. Сто четырнадцать молодых женщин и мужчин были освобождены. Едва навели порядок на местности, уничтожив следы своего присутствия, как скрытые пикеты донесли, что следом движется второй обоз, гораздо больше первого. Ощущая немалую свою численность, печенеги следуют совершенно беспечно, не имея даже передового дозора. Скорее всего на поведение степных разбойников оказывало влияние близость Дикого поля, «запах» очагов родных стойбищ.

Улеб вопросительно глянул на Монзырева.

— Будем брать караван, Гунарович? Не пропускать же его в степь.

Одобрительная улыбка легла на лицо в старого варяга.

— Что, думал, пропущу копченых?

— Так, ведь только что бой принимали.

— Вот, что, воевода, выдвигайся со своей пешей дружиной в селище. Убери, из него посёльщиков и жди ворогов. Бой принимай в самой деревне. Андрей, мы для затравки тебя пустим, воспользуемся тактикой копченых. Ты, со своими орлами им дорогу-то перейдешь, да рви когти в Рыбное, якобы случайно напоролся и убегаешь. А мы тут со Ставкой, обозом конкретно займемся, после того, как его оприходуем, вам подсобим.

— Принято, командир.

Когда существенное число печенегов, погнавшись за воропом, скрылись из вида, Монзырев обождал еще какое-то время и подал знак дружине на атаку каравана. Ударили разом, подняв лошадей из высокой травы и, выскочив из небольшой балки. Ошарашенные кочевники, ощущавшие себя практически дома, все же попытались оказать сопротивление. Их численность составляла до сотни человек, но удар был настолько могуч, что печенегов опрокинули и порубили в течение считанного десятка минут. Те из степняков, кто не принял бой, попытался сбежать, их гнали до тех пор, пока последний разбойник не свалился на землю со стрелой в спине. Преследователи на запаленных конях, вернулись к каравану. Сорок телег с добром досталось победителям.

Радость попавших в неволю русских людей, и тех, кто их из этой неволи освободил, была неописуемой. Заниматься захваченным обозом и освобожденными людьми у Монзырева времени было мало, бой еще не завершен. Оставив на Ставку и его лесовиков обоз, полон, раненых и убитых русичей, боярин с верховыми дружинниками метнулся в Рыбное.

Успел Монзырев лишь к шапочному разбору. Когда его конники въезжали в деревню, люди воеводы добивали последних печенегов, а Андрюха, где-то гонялся за одиночками, чудом прорвавшимися в степь.

Уже по темноте к околице селения подъезжали телеги второго каравана, подходили освобожденные людины, вернулся Ставка с северянами. На освобожденных страшно было смотреть, не один день печенеги гнали полон, не озаботившись о его пропитании. Кто ослабев, не мог выдерживать нагрузок дороги, добивались, оставляя тела на пути следования, степные хищники осуществят приборку. Ненависть у выживших зашкаливала разум, мужчины просили дать им оружие, чтобы участвовать в следующем нападении на печенежские обозы. Сам, Монзырев почувствовал, с какой любовью смотрят на него жители Рыбного. На памяти живущих у реки людей, того, что происходило сейчас вблизи их селища, не было никогда.

Вызвав Рыжего, Анатолий приказал ему загружать рухлядью дракар, забирать освобожденных людей, сколько сможет разместить на судне, и с одними гребцами отправляться в Гордеев городок. Третью часть добычи, добросовестно отдал северянам, чему Ставка, это было «написано большими буквами» на его лице, остался весьма доволен.

В таких боях местного значения промелькнуло три дня. Нельзя сказать, что победы давались легко, в дружине были раненые и погибшие, но ни один печенег, следовавший с караваном, не прорвался в родную степь.

Последующие два дня прошли в пустом ожидании, обозов не наблюдалось, и Монзырев стал приходить к выводу, что печенеги пускают караваны по какому-то другому, неизвестному ему маршруту. Пора было снимать посты наблюдения и уходить восвояси. Однако рано поутру ему доложили, что в направлении Дикого поля, быстрым маршем движется караван в сопровождении полутора сотен кочевников, причем полона при нем нет. Движется по всем военным правилам, с передовым дозором и замыканием. Погонщики нахлестывают запряженных в подводы лошадей так, будто кто-то за ними гонится. Времени на обдумывание действий не было вовсе и Николаич пошел по накатанному пути, устроив уже классическую в этой местности засаду, введя все свои силы в бой. Дело было решено стремительностью и натиском. Прикрытие каравана, попытавшееся дать отпор русичам, было порублено и постреляно. Дружинники собирали трофеи и наводили порядок на месте боестолкновения, маскировали следы прошедшего мероприятия, когда со стороны северного направления прискакали вои, оставленные в дозорном пикете.

— Батька! — остановил взмыленную лошадь старший пикета, десятник Верещага. — Версты три отсель, войсковой отряд идет. Мы близко не подходили, поэтому, кто и сколько не рассмотрели, но по конскому топоту — их много.

— Командиров ко мне, срочно! — отдал распоряжение Мишке Монзырев, и тот сорвался с места в карьер, поскакал оповестить всех начальствующих людей о срочном сборе.

— Вот, что, братья, в скорости бой принять придется и стоять нам здесь, не пропуская ворога. Стройте людей в боевые порядки, какие в родном городище отработали, сейчас проверим на практике, выдюжим ли удар кочевников на открытом месте.

Широченная поляна, к которой с одной стороны примкнула балка поросшая дубами и кустарником шиповника, была перегорожена поперек дружиной. Монзырев поставил конный отряд северян впритык к самой балке, кроме щитов, те не имели почти никакой бронной защиты. В заросли распорядился загнать телеги обоза, перед которыми в сторону приближающегося врага, прикрывшись большими щитами, ощетинились пиками пешцы Улеба. Если удар будет силен, они всегда могут уйти за тележные платформы и оттуда продолжить бой. Левый фланг, перегородивший поляну строгой железной линией застывших, окольчуженных кривичей на лошадях, спокойно без суеты ожидал приказов своего боярина. Люди настолько привыкли к тому, что он знает что делает, что еще до столкновения верили в свою победу. Нетерпеливо переступали и звенели сбруей застоявшиеся кони. Монзырев на пару с Мишкой выехал к центру строя своего воинства, выказывая спокойствие командира, поворотил коня мордой к неприятелю. Все застыли в ожидании.

На самом пике нервного подъема произошла непредвиденная ситуация. Из-за опушки балки, вдруг выскочило два десятка всадников в холщовой одежде, окрашенной под камуфляж. Первыми их заметили северяне. Ставка развернул две крайних шеренги в сторону непонятно чьих людей, подал сигнал опасности пешцам, а те уж оповестили ковалерию. Напряженность живой стены готова была выплеснуться наружу в любой миг. Достаточно было окрика или жеста и в неизвестных воев полетят сотни стрел и арбалетных болтов.

— Николаич, команди-ир! — стремительно приближаясь, заорал до боли знакомым голосом лысый предводитель неизвестных всадников, обросший щетиной колючек на щеках и бороде при длинных вислых усищах. — Своих, не признал?

— Сашка! — вырвался крик Монзырева.

Приподнялся в стременах, обозрел прибывших, стараясь в короткий срок просчитать, кто остался в степи навсегда, кого не дождутся родные. Расплылся улыбкой через строй пешцев и телег.

— Выскользнул, чертушка?! Ладно, не до тебя. Все потом. Спешивай своих, становитесь в строй к воеводе.

Спешившись прямо в телегу с барахлом, спрыгнул с нее в скопление пеших воинов, Сашка протиснулся к варягу, обнял деда.

— Здорово, воевода! — похлопал старого ладонями по еще крепкой спине. — Кого мочить будем?

— Сами еще не разобрались. Идут в сторону степи. Наш-то, сокол ясный, решил не пропустить.

— Эт правильно! Чем больше сейчас сверх плана на гора трупаков дадим, тем их меньше в следующем году к нам гостить пожалует!

— Балабол!

Все отчетливее слышался приближающийся топот копыт большого числа лошадей. Вскоре, за празднично — зеленой полосой неприметной травы показалось войско, идущее плотным строем, со стягом, развивающимся над ним. Уже можно было разглядеть хорошее единообразное оружие у воинов, длинные боевые копья, прямые мечи, дальнобойные луки из турьих рогов, булавы, секиры. Увидав противника выстроенного в боевой порядок, воинство встало в отдалении.

— Батька, кажись наши! На печенегов не похожи, — подал Мишка голос.

— Вижу уже.

К Монзыреву подскочил Андрей.

— Командир, вон то мурло я знаю, — указал пальцем на витязя в красивом дорогом корзне, покрывавшем кольчугу. — Это, наместник Курский, боярин Вадим Всеволодович.

— Да, ты, что? Ну, так поехали встречать. Представишь меня. Хорошо вовремя разобрались, чуть своих не угондошили.

Нервное напряжение стало помаленьку отступать.

— Улеб! В седло садись. Твоего прежнего работодателя встречать выдвигаемся.

Четверо всадников рысью погнали лошадей навстречу русскому воинству, непонятно с какой целью прибывшему на границу княжества. От прибывшей славянской дружины навстречу четверке воев выехало десятка полтора всадников в добротных доспехах, сопровождавших боярина Вадима. Обе процессии встретились посередине поляны, оставив позади свои боевые порядки.

— Кого я вижу! Никак это ты, старый варяг Улеб?! — первым воскликнул курский боярин, улыбаясь в свою курчавую бороду. — Ба-а! И купец с тобой. Вот уж кого не ожидал увидеть так это вас.

— Так ведь и мы не чаяли встретить дружину наместника в пограничье, — откликнулся на слова Вадима Андрей.

Хоть и встретились в поле люди славянского корня, но, чувствуя у себя за спиной силу, Андрей и в речи своей не захотел выглядеть перед курянами бедным родственником.

— Тем паче, я тебе, боярин, при встрече баял, что не купец я, а воин, чай, запамятовал?

— Прикуси язык, недоросль великовозрастный. На звездюлину нарываешься? Как домой вернемся, я тебе клистир на задницу быстро организую, — видя, как после сказанного, боярин темнеет лицом, тихо сделал внушение Андрею Монзырев. — Здрав будь, наместник курский. Рад видеть тебя на землях пограничья. Я, боярин родовой у кривичей, владетель городца Гордеева, Гордей Вестимирович.

— Здравствуй, боярин, я уж понял, кто ты есть.

Оба с интересом разглядывали друг друга. Серебряная цепь на шее боярина глухо постукивала по железу панциря. В левой руке овальный красный щит с медным умбоном посередине, у левой ноги из-за щита выглядывали ножны длинного прямого меча, за пояс заткнута тяжелая булава, на высоком шлеме подрагивали в такт конскому топтанию, разноцветные перья, искусно расшитое корзно дополняло богатство воинского наряда. С другой стороны, приезжий боярин видел перед собой небогато одетого в кольчугу, уже прорванную в двух местах, варяга с длинным клоком волос, заправленным за ухо, открытым лицом, ухоженные усы спускались по обеим сторонам бритого подбородка. Боярскому званию в облике Монзырева соответствовало только оружие, но и оно было без каких либо украс.

— Вот, уж не думал, что кривичами варяг управляет. То-то Улеб к тебе сбежал. Как живешь, Гунарович? Не жалеешь, что ушел от меня?

— На жизнь не жалуюсь, Вадим Всеволодович, С боярином Гордеем спокойно конечно не поживешь, но жить у него интересно и нескучно.

— Ну-ну! Стегги-то с тобой?

— Нет больше Стегги. Пирует сейчас в небесной дружине.

— Давно?

— Да, дней уж десять как. Хорошая смерть! Орду-то мы уполовинили. Не дали большому числу поганых на Русь войти.

— Как, так? У стен Курска с большой ордой мы бились, отогнали ее, не дали печенегам разгуляться.

— Ну, да. К вам в гости только половина копченых отправилась. Вторую половину-то мы изничтожили.

— Се, как понимать, боярин? — обратился Вадим уже к Монзыреву.

— Едем, Вадим Всеволодович, ко мне в ставку. Она тут неподалеку, в Рыбном. Там и обскажу все. Не стоять же нам среди поля ратного, вои-то наши волнуются, хоть и понимают, что свои, да, все ж переживают.

— Едем! — курский боярин обернулся к своему молодому воеводе. — Якун, вели сотникам вести дружину за нами.

— Гунарович, ты тоже давай, командуй. Прибраться не забудьте, вдруг опять караван появится.

Направляясь в Рыбное, бояре разговорились. Оказалось, дружина Вадима тоже вышла на охоту за печенежскими обозами. Вот, потому-то уже два дня было затишье у Монзырева. А, тот крайний обоз, что попался сегодня кривичам, уничтожив полоняников, уходил от погони воинства Вадима, оттого и встретились две русские дружины на этом пятачке.

Оба смеялись, узнав о случае, приведшем к противостоянию.

Курская дружина встала лагерем неподалеку от Рыбного, раскинула шатры. Старейшина Бажан принимал у себя в гостях уже двух бояр со всей их старшиной, а жена его Веселина с невестками и дочерьми накрывала в полисаде столы. День клонился к закату и теплый летний вечер был тих, только стрекот кузнечиков создавал фон. За столом было много выпито и съедено, но больше всех бурно веселился Горбыль. Приняв на грудь хмельного, они с Андреем уже плотно скорешились с курскими сотниками, громко гоготавшими над Сашкиными байками привезенными им на хвосте своей лошади из Дикого поля.

— Кто таков? — указал глазами на Сашку Курский боярин.

— Один из сотников моих. Считай, только что из степи вернулся, вот откатом и накрыло.

— Это как из степи?

— Вадим Всеволодович, мы ведь к набегу загодя, еще с осени готовиться начали. Посему решили с воеводой и сотниками, что как только орда к нам в земли пройдет, так и мы к ним в гости отряд снарядим. Вот, Сашка и водил в степи отряд, а сегодня, прямо перед нашей с тобой встречей и вернулся, я с ним даже поговорить, толком не успел.

— Так, пусть расскажет — чего видел, чего сделал.

— Да, запросто! Сашка, иди сюда, садись рядом, голубь сизый.

Сашка уселся между боярами, чтоб было сподручней отвечать на вопросы.

— Ну, поведай нам, как прошел вороп твой в землях Каганата!

— Да, чего там, бояре. Войти было легко, вот только работать пришлось в сложных условиях, гоняли нас, как зверя на охоте. Целы остались, да вышли не все. Считай, десяток своих пацанов похоронил.

— Так, а поганых-то сколько полегло? — задал вопрос боярин Вадим.

— Мыслю я, что много. Сейчас вон счетовода штатного позовем, точно скажу. Мишка, — позвал Горбыль. — Зови сюда Олега, да пусть ему ребята мои помогут цацки принести. Бегом, не заставляй бояр ожидать.

Мишка сорвался с места и тут же послышался топот уносившегося прочь от тына коня.

— Сколько, воев с тобой, было? — снова задал вопрос Вадим.

— Со мной, тридцать. Три десятка.

— Ха-ха-ха! Что с тремя десятками можно сделать вдали от своей земли. Ни помощи, ни пропитания, проводника ведь тоже скорей всего не было?

— Проводника не было, эт точно, — согласился Горбыль. — Но вот следопыт у нас был. Мы по следам оставленным ордой, как по карте прошли и навестили стойбище их великого князя. Так, что разрешите доложить, товарищ командир.

Сашка поднялся с места.

— Стойбище уничтожено полностью. Прости, боярин, — подвыпивший Сашка глянул в глаза Монзыреву. — Не жалели никого, ни старых, ни малых. Выхода у нас другого не было. Пришлось резать всех, кто под руку попался, иначе сами бы там остались.

— Да, сядь ты, не на ковре у генерала.

— А, кто такой генерал? — задал вопрос боярин.

— Да, это мы так между собой верховного воеводу княжеского зовем, — отбоярился Монзырев.

— Это ж по-каковски?

Монзырев скривил губы в улыбке. Вот, что ответить человеку?

— На востоке живет народ, китайцами прозывается. Вот, по ихнему.

— А-а!

По улице разнесся глухой, приглушенный песком дороги конский топот и вскоре в палисад возле дома вошли пятеро Горбылевских бойцов. Это Мишка привел наворопников, четверо из них тащили на плечах увесистые, но компактные кожаные мешки. Горбыль обратился к стоявшей поодаль Веселине:

— Бабонька, дерюга какая есть, чтобы расстелить на землю не жалко было?

— Сейчас принесу, сынок.

На траву перед столами было постелено старое полотно.

— Высыпай, — велел подчиненным Сашка.

Не мудрствуя с узлами, завязки на мешках просто разрезали ножами. Из мешков на полотно звонко посыпался золотой и серебряный дождь из денег и украшений. Сидевшие за столами притихли, лишь те, кто сидел напротив, поднялись на ноги, чтоб лучше разглядеть содержимое мешков.

— Трофеи, Николаич, — повел рукой в сторону дерюги Сашка. — Так сказать, принимай по описи.

— Та-а-ак! — погладил бритый затылок рукой Монзырев. — Вы, что там «ювелирный» взяли?

— Да, нет. По стойбищам прогулялись, да с убитых собрали. Олег, тут народ интересуется сколько копченым мы уничтожили?

— Батька, стариков, детей, женщин считать тоже?

— Нет, только воинов.

— Ну, так четыре сотни бойцов противника уничтожили точно, а, сколько в свалках да погонях, извини, не знаю.

— Это три десятка-то бойцов на чужой земле, четыре сотни положили. Убей, не поверю, — засомневался воевода курский, Якун. — Ну, не может быть!

— А, ты вот сюда смотри! — глаза Горбыля на миг потемнели. Он указал пальцем на дерюгу. — Каждая цацка, лежащая здесь, кровью своей и чужой помечена. У меня десять хлопцев там навечно лежать остались. Вот, ты такой холеный, да сильный у моих юнцов спроси. Вот они стоят. Они тебе расскажут, что мы ели, да как мы спали и через какую задницу мы протиснулись.

— Сашка, хорош балаганить. Парни, убирай ювелирку. Молодцы. Ох, как она нам поможет в этом году. Олег, передай там ребятам от меня благодарность, награждать уже дома буду.

Между тем, Сашка успокоившись, обратился к боярам:

— А, это еще не все, уважаемые. Правда в том, что по нашим следам идет сотен пять-шесть копченых и уже утром они будут где-то здесь.

— А, ты раньше этого сказать не мог? Дятел.

— А, что бы изменилось?

— Прости, боярин, пора нам готовиться к встрече, — сказал Монзырев.

— Да, и мы поучаствуем.

Скомканное в одночасье застолье разнялось. Народ потянулся к своим сотням. А уже ночью бояре стали выводить свои дружины к местам засад.

* * *

— Мудрейший, за той балкой начинается земля русов, — указал на окраину дубравы Хатанаг, один из лучших охотников стойбища. — Русы оторвались от нас. На добрых полдня пути оторвались. Мы упустили их, уважаемый.

— Нас когда-нибудь удерживало то, что мы шли по чужой земле, Хатанаг?

— Нет.

— Так, почему ты думаешь, что мы прекратим преследование тех сумасшедших, рискнувших прийти на нашу землю. Ты, хочешь сказать, что они безнаказанно ушли из наших рук?

— Нет, уважаемый.

— Мы, пойдем по их следам. Русы обязаны вывести нас к своему селищу. Мы, так же как они придем к их домам, вырежем всех их родичей. Пусть каждый знает, что тот, кто ступил в степь — будет наказан. Хватит разговоров, веди.

Русский лис ушел из всех капканов, расставленных на его пути. Цопон склонен был считать, что тому оказывали помощь злые духи. А, как по-иному? Он шел по его следу, попадал в засаду, он пустил погоню в обход русам, те вовремя ушли в сторону, он переправился через реку, наверняка зная, что вождь русов поведет их по короткому расстоянию, тот же вернулся на прежний маршрут, опять обманув, умудренного опытом степного воина. Лис путал следы, устраивал засады, сооружал капканы, словно вызвал Цопона на поединок ума. За последние два дня его маленький отряд, существенно оторвался от погони.

После ночной передышки, Цопон поднял воинов до света. Отдохнувшие лошади, несли своих всадников по влажной от росы траве. Сквозь предутренние сумерки уже едва проглядывалась поблекшая, прозрачная луна. Сотня за сотней, кочевники огибали балку. Где-то на юго-востоке остался Северский Донец с прибрежной полосой лесов и сетью озер, с возвышенностями меловых гор и шелестом степных ковылей.

К Цопону подскакал Хлубан, десятник передовой сотни.

— Мудрейший, Хатанаг передает, что мы вышли к месту, где вчера произошел бой, трава вытоптана, еще не успела подняться, видны капли запекшейся крови, следы телег. Те, за кем мы идем, проскакали прямо по тем местам.

— Так, может они нарвались на наши обозы, возвращающиеся из Руси с хабаром и полоном? Может нам уже не за кем гнаться?

— Нет, тут что-то другое. Хатанаг говорит, что телеги повернули на запад, в сторону реки, которую славяне называют Псел. Их следы уходят по пути проделанному повозками.

— Передай сотнику, пусть продолжает идти по следам. Да-а, и усильте дозоры.

— Слушаюсь, уважаемый!

Оказавшись в широком коридоре поляны, где вчера проходил бой, передовой дозор кочевников услышал приближающийся топот большого числа лошадей и вскоре нос к носу печенеги столкнулись с дружиной, закованных в кольчуги, с красными щитами и пиками в руках русов. Дружина разгоняла лошадей для удара. Не став принимать лобовую атаку, развернув коней, кочевники попытались уйти в степь. Из-за опушки балки навстречу им неслась конница, все отличие которой от той, что была теперь позади них, составляли лишь цвет и форма щитов. Из самой балки, мимо которой пытались проскочить кочевники, в них полетели сотни стрел, выбивающие печенегов из седел.

— Это засада!!! — то тут, то там слышались возгласы ужаса.

В одно мгновение отряд степняков превратился в неуправляемую массу. Они пускали стрелы в приближающихся воинов, но это помогало слабо. Их зажали между молотом и наковальней. Разогнавшие своих лошадей обе конные лавы русов, в таранном ударе, сметали все на своем пути, на две половины разрубили тело печенежского отряда, уничтожая плоть. Спаслись единицы, находившиеся на фланге в отдалении от балки. Обезумев, они вручили свои жизни на откуп лошадям, быстрые ноги которых, то единственное, что могло спасти.

Второй удар был не нужен. Еще добивались отдельные ватаги, уже русичи, соскочив с седел, дорезали раненых печенегов, когда Гуща, воин из полусотни Звана в Монзыревской дружине, соскочив с лошади, наклонился над раненым седым степняком. Старик спокойно смотрел, как рус достает засапожный нож, наклоняется над ним. Он с усилием, заплетаясь в словах, произнес на русском языке:

— Подожди, витязь, успеешь еще, я, вождь, погибшего отряда. Перед тем, как умереть, хочу увидеть русского лиса.

— Кого? — не понял дружинник.

— Вождя тех, кто приходил к нам в степь, — Цопону было тяжко говорить, стрела пробила ему легкое с правой стороны тела, поэтому он и не попал под смертоносный удар конницы.

— Э-хе-хе! Где ж я тебе его в этой кутерьме-то искать буду? Русан! — окликнул он всадника, проезжавшего мимо. — Русан, ты сотника Горбыля не видел ли?

— Да, он у балки, со своим выводком.

— Слушай, проскочи по дружбе к балке. Скажи, тут его пораненный печенег просит прийти.

— Да, зачем? Добей и всего делов.

— Сгоняй, а-а? Видишь, человек перед смертью сказать чего хочет.

— Ладно.

Сашка прискакал не один, а в сопровождении своих пацанов. Соскочив с лошади, коротко бросил Гуще:

— Спасибо, брат!

Наклонился над кочевником. Тот, устало приоткрыл глаза, почувствовав дыхание от приблизившегося чужого лица.

— Чего тебе надобно, старче?

— Это ты, тот степной лис, за кем я гонялся по своей степи?

— Я. А, ты, стало быть, тот старый маразматик, от которого у меня было столько проблем?

— Я Цопон, старейшина в роду малого князя Азама, — уже еле двигая языком, промолвил старик и потерял сознание.

— Э-э, нет, так дело не пойдет. Парни, ну ка помогите печенежского деда в Рыбное довезти. Пусть его там знахарь попользует, глядишь, откачаем.

— Батька, так он же ворог, — возмутился один из отроков.

— Ворогом, Осьмун, он был, когда был здоров. А, сейчас он мне живым нужен. Короче, везите в Рыбное, старик крепкий, оклемается.

— 23 -

Монзырев поднялся из-за стола, в молчании проследовал к калитке, отделяющей подворье Бажана от улицы. Внезапно, словно клещами, его сердце сдавило в грудной клетке. Взгляд блуждающих, пустых глаз был направлен в пространство за пределами действительности, сфокусировать картинку происходящего с ним, он не мог себя заставить. Походкой зомби, пошагал на автомате, двигаясь вдоль улицы, не понимая, куда несут его собственные ноги. Шум в голове доносил до мозга обрывки фраз окружающих его людей. Будто через вату, он услышал знакомый Сашкин голос:

— …ич! Что, с тобой…? Не молчи, Ни…! Гун…ч, надо… остановить!

Голоса других, тоже прорезались.

— Боя…, ты…?

— Андр…, не… сам…!

— …Мишка, ты такое раньше…?

Течение своих собственных мыслей воспринимал как бы со стороны, из далекого далека: «Что со мной? Может у меня обычный инфаркт? Господи, как сдавило сердце. Куда я иду? Зачем? Да, остановите же кто-нибудь меня! Горбыль, не стой столбом, уложи меня хотя бы на траву, лысый матерщинник. Тупоголовые, поймите, нельзя ходить при инфаркте. Почему все так? Почему со мной?».

На деревенскую улицу, повываливали толпы воинов и местных жителей. Глазели на происходящее, не решаясь, что-либо предпринять. В гамме голосов, вдруг раздался один, повелительной интонацией перекрывающий все остальные голоса.

— Не трогайте боярина! Все отошли с дороги, — похожий на седого луня, Белослав, деревенский знахарь, расставив руки в стороны, отодвинул толпу перед шагающим Монзыревым.

— Что с ним, диду? — вопросил у старика, следовавший в тесной толпе Ратмир.

— Не лезьте к нему, сынки, опричь идите следом. Мыслю, нарок его ведет к священному дубу, и влезать нам в его путь, никак не можно.

Услыхав слова знахаря, славяне малость поуспокоились. Они приняли как должное, право богов выразить свою волю смертному. Покон, нависший над ним, не перепрыгнуть, не обойти ни одному смертному, надо просто пройти путь с человеком, облеченным доверием богов. Мишка, идя рядом с Андреем, не понимая происходящего, вытирал, набегавшие из глаз слезы, тихо поскуливая, словно щенок, лишившийся защиты матери, не успев окрепнуть и заматереть. Горбыль шел бок-обок с боярином Вадимом, не стесняясь выражать свое отношение ко всем богам вместе взятым и к каждому по персоналиям, через слово, употребляя ненормативную лексику. Молчавший Вадим Всеводолович, вышагивая по указанному Монзыревым пути, бросал задумчивые взгляды то на Монзырева, то на Сашку. Такого вольного взаимоотношения между богами и сотником кривичей, боярин еще не встречал на жизненном пути. Несмотря на сложность ситуации, Сашкины наворопники, не отставая от своего «батьки» дальше десятка шагов, нет-нет, да и оскаливались в улыбке, как бы говорившей: «А, что, наш батька имеет право, так говорить с богами!».

Деревенская улица давно осталась позади. Толпа, ведомая Монзыревым, выступающим в роли поводыря, через коридор лиственного леса, вышла к пятачку поляны, покрытой зеленым ковром травы. В центре ее, пришлые с удивлением увидали раскидистый, многовековой дуб, ствол которого могли обхватить разве, что пять человек, взявшись за руки по кругу, если бы ветви позволили приблизиться всем разом, к заросшей кроне.

В то время, как Монзырев продолжил свое движение, остальные остановились у кромки поляны, застыв, глядели на священное, для жителей Рыбного и близлежащих деревень, дерево. В последний момент, Белослав поймал руку Горбыля, не дав тому идти дальше.

— Стой, сынок. Сейчас он сам будет решать свой урок, ты ему можешь только помешать.

— Тяжко, Белослав, чем помочь не знаю, и морду набить все равно кому, хочется. Э-эх!

— Ничего, сынок. Мы с тобой сейчас, ему нужны все равно, что в русской бане седло. Богам виднее с кем речи вести.

Не дойдя до ветвей дерева десяток шагов, Монзырев остановился. Между тем, он сам почувствовал, что приходит в себя, боль отступила, бесследно уйдя в небытие, сознание просветлело. Окинув взглядом вековое дерево, ясно осознал, что для жителей селищ, все это заменяет традиционное капище с чурами богов, являясь одновременно и жертвенником и ликом поклонения. Монзырев снял с запястья руки серебряный обруч, единственно носимое им украшение, вплотную приблизился к дереву, надел его на зеленую ветвь.

— Кто, позвал меня в дорогу? — вопросил он.

То ли показалась, то ли действительно порыв ветра качнул ветви, приподняв их и, в одном месте раздвинул в стороны. Прямо перед Монзыревым, словно отделившись от шероховатой коры ствола, обозначилась фигура человека. Из-под зелени листьев шагнул воин, по виду боярин признал в нем варяга в броне, с мечом у пояса. Привычка подчинять себе людей, скользила во взгляде. Длинный седой клок волос с бритой головы спускался за ухо с массивной серебряной серьгой в мочке.

— Это сделал я. Мне пришлось отвлечься от своих дел, смертный. В другое время, я не пошевелил бы и пальцем, поверь мне. Ты сам в состоянии идти дорогой выбравшей тебя, но затронуты наши общие интересы и для решения проблемы я был вынужден позвать тебя.

Осознав с кем имеет дело, Монзырев низко поклонился собеседнику. Со стороны наблюдавших за ним людей, стоящих у кромки поляны, было отчетливо видно, что боярин кланяется вековому священному дереву, разговаривает с ним. Люди физически не могли увидеть его собеседника.

— Я, так понял, что сам Перун, почтил меня вниманием!

— Ты, правильно понял, смертный. Я, знаю о твоем общении с Велесом. Скотий Бог находит тебя интересным собеседником. Но, общаться с тобой мне нет особой нужды, и только дело, из-за которого я снизошел до встречи, заставило привести тебя ко мне.

— Чем, я могу быть полезен богу, возглавляющему славянский пантеон?

— Видишь ли, я, как и смертные, не люблю, когда в мои владения лезут чужаки. Пусть резвятся в своих землях, у студеного моря. Однако, Одноглазый протянул руку к чужому. С ним мы разберемся, как-нибудь сами. А, вот его люди это твоя головная боль.

— Что, я должен сделать?

— В моих землях, нурманы убили волхва, должны понести за это наказание. Сейчас они находятся неподалеку от места, где мы с тобой говорим, в Гордеевом городище. Уничтожь их.

— Что-о? — Монзырев изменился в лице, стал бледным, как беленое полотно. — Ты, хочешь сказать, что эти отморозки убили Вестимира и сейчас хозяйничают в моем городке?

— Да.

— Да, ведь это три дня быстрой скачки, ничего себе рядом. Как это произошло?

— Теперь-то чего говорить, как и что случилось. Если у людина загорелся дом, он не разбираются, почему случился пожар, а тушит его. Сейчас горит твой дом, так иди и потуши его.

— Пока я доберусь до дома — он сгорит!

— Воспользуйся подарком перехода, как раз тебе он и подарил возможность быстрого перемещения в пространстве.

— Я, не чувствую этот дар.

— Ха-ха-ха! Мне, что, учить тебя всему?

— Скажи, хотя бы как это происходит?

— Хм. Представь в деталях место, куда бы ты хотел попасть и сильно пожелай переместиться туда. Перед тобой откроется дверь, вот и войди в нее. Все, смертный, иди, исполняй свой урок. Придет время, и мы снова увидимся.

— Прощай, Светлый Бог! Спасибо.

Зелень ветвей сдвинулась к корням исполина, укрыв Перуна от глаз Монзырева.

Какое-то время Толик стоял перед огромным священным деревом, анализируя информацию. Даже услышанное им, не давало право сорваться с места и нестись сломя голову навстречу неизвестности. Наконец, он развернувшись, пошагал к ожидавшим его людям.

— Сашка, готовь свой вороп. Андрей, берешь своих дозорных, воевода, выделишь в распоряжение сотников тридцать воинов покрепче, лошадей не брать. Мы короткой дорогой немедленно уходим в городище, в наше отсутствие нурманы захватили его.

— Боярин, кто поведал об этом? — задал вопрос Вадим Всеволодович, озабоченно глядя на Монзырева, все-таки их земли, считай, соседствовали.

— Я разговаривал с Перуном. Он же и обеспечивает проход по короткой дороге.

О том, что проход в пространстве должен проделать он сам, Толик говорить не стал, зачем лишний раз волновать людей запредельными для их восприятия деяниями.

— Я, со своей дружиной последую за тобой. Надеюсь, против не будешь?

— Нет, — и уже воеводе. — Гунарович, ты и Ставка остаетесь здесь. Границу на запоре держать будете еще седмицу. Комплектуй караван и отправляй его домой по дороге вдоль Псела.

— Я, понял тебя, хевдинг. Может и я с вами?

— Нет воевода, дела надо доводить до логического завершения. Ты нужен мне здесь. Кажись все.

Оглядев своих попутчиков, Монзырев произнес:

— Уходим сейчас и прямо отсюда. На поляне откроется проход. Первыми в него войдешь ты, Горбыль, со всем своим воропом. Затем Андрей со своими, ну, а уж мы с боярином Вадимом и остальными воями в замыкании двинемся.

— А, лошади наши как же? — спросил Курский наместник.

— Проход будет открыт прямо в городище. После того, как наведем там порядок, вас по этому-же проходу переместят обратно. Из Рыбного уже на лошадях вернетесь в Курск.

— Понятно.

Монзырев обернулся лицом к поляне, прикидывая в уме, где и как появится сама «дверь» в пространство. Не оборачиваясь, обратился с последними наставлениями:

— Сашка, готов?

— Да, командир.

— Через проход попадешь прямо в теремную светелку. Режете всех чужих на своем пути, разбираться будем после дела.

— Понял!

Отрешившись от посторонних мыслей, родовой боярин кривичей представил перед собой мембрану, когда-то виденную им при переходе в десятый век, представил выход из нее в большую комнату терема на первом этаже, где все они так любили собираться для обсуждения дел. Представил так ясно, до последней мелочи интерьера, словно уже находился в ней. Кожей почувствовал электрическую составляющую Вселенной, и перед ним вдруг прорезалась серость и хмарь пелены окна в красочном пейзаже поляны. Проход открылся.

— Сашка, пошел! — скомандовал он, силой воли и воображения удерживая объемный сгусток серого туманного перехода.

— Орелики, оружие к бою, работаем. За мной!

Горбыль первым впрыгнул в пелену и исчез в ней. За ним, не отставая и, особо не задумываясь куда лезут, в переходе исчезли наворопники. В считанные минуты, через проход ушел Андрей со своими воями и еще три десятка кривичей-добровольцев из дружины, ушли куряне. Плечом к плечу с боярином Вадимом прошел переход и сам Монзырев.

Очутившись у себя в тереме, Анатолий увидел неприглядную картину. Светлица была завалена трупами, и эти трупы в большинстве своем принадлежали захватчикам. Сашка с воропом, первым пройдя проход, сразу же натолкнулся на два десятка вооруженных викингов, составлявших верхушку хирда. Они превратили светлицу в подобие хлева, устроив пир по поводу победы в центральной избе городища. На сундуках, стоявших вдоль стен, плоские крышки отброшены к верху, добро нажитое в этом мире, вышвырнуто, разбросано по полу, испачкано и загажено. Длинный стол со скамьями, перевернуты, изломаны. Кругом лежали трупы своих и чужаков, виднелись потеки крови, лужицы вина и медовой браги. То, что не смогли сделать печенеги силой, ярл датчан добился хитростью.

На Монзырева было страшно смотреть, казалось, он постарел в течение часа. Лицо осунулось, приобрело сероватую бледность человека, давно не видевшего лучей солнца, нос заострился, и только глаза пылали огнем.

— Говори! — велел он Славке, ученику Вестимира.

— Они пришли с запада, поднялись по реке на двух лодьях, по виду купцы. С надвратных башен, охрана заметила их еще издали. Спокойно подошли к пристани, закрепили канаты. На лицах доброжелательные улыбки играют. В терем прибежал посыльный от начальника дежурного наряда, доложил, мол, приплывшие купцы приглашают прийти посмотреть товары, в крепость заходить не будут, уплывут дальше по реке.

Славка кулаком смахнул набежавшие из глаз слезы, из-под приспущенных век виновато глянул на сидевшего за столом Николаича. Даже сейчас, в кругу своих соратников, внимательно слушавших отрока, он казался одиноким, отделившимся невидимой стеной ото всех. Славке стало не по себе от его одиночества.

— Говори, — снова произнес Монзырев.

— Вестимир хотел отправить посыльного обратно с наказом, что селище не нуждается в привезенных товарах. А, тут Галина воспротивилась, говорит, что после печенегов селище могло бы продать кучу железного хлама купцам, на худой конец обменять на что-то полезное. На все протесты волхва, самой остаться в тереме, ответила — нет. Вы же знаете, Анатолий Николаевич, характер Галины. Передала Людмиле на руки Ольгушку и пошагала к варяжским купцам. Ну, дед по-быстрому собрал два десятка воинов и побежал за ней вдогонку. Нагнали мы ее, считай, уже за крепостной стеной. С ней уже Боривой был и пятеро ее подручных хозяйственников. Подходим к судам, представляемся, чин по чину, слышу мысли у купцов совсем не купеческие, да, и не купцы это вовсе — датчане. Понимаю, худое задумали. Я, к Вестимиру поближе, шепчу: «Деда, это бандиты, нурманы. Грабить пришли». А, Галка уже у борта, смотрю, в коробочку ее берут, так аккуратненько. Вестимир меня толкнул, говорит тихо, беги, мол, поднимай наряд и людей всех поднимай. Я, мимо своих прошмыгнул и подался к крепости, а за спиной слышу уже и бой идет. Тут меня стрела их в плечо-то и клюнула, лучник в левую лопатку целил, да, помешал видать кто. Поняв, что таиться больше не надо, заорал еще издали: «Закрывай ворота!». А, у ворот уже тоже свалка. Сторожа пока на купцов глазела, прощелкала момент, когда к ним по земле вороги подобрались.

Славка опять засопел, припомнив резню у воротного проема. В горнице терема послышался возмущенный ропот присутствующих.

— Козлы, как слепых котят повязали, — высказался Горбыль.

— Их, Саня, не повязали, их, как баранов порезали, — не согласился Андрей.

— Тихо! — повысил голос Монзырев и бросил взгляд на Славку, хрипло произнес. — Говори.

— Бой шел уже в крепостных пределах. Чем-либо помочь своим я уже не мог, протиснулся мимо дерущихся и к терему побежал со всех ног. Заскочив в терем, за считанные минуты собрал всех, кто был в нем, почти пинками заставил бежать к северным воротам, встречных на пути пристраивал к остальным.

— В лес уводил?

— Нет. Дед всю жизнь считай, волхвом проработал и если про священную дубраву, на время все забыли, он помнил и мне втолковал, что в случае чего, тропа в нее протоптана. Надо только идти по ней, не веря глазам своим, это, как голограмма у нас в будущем — видишь одно, а потрогать нельзя. Плохие предчувствия у деда были. Так по тропке полторы сотни баб и детей вывел к капищу, а найти нас там, в невидимом лесу уже никто бы не смог. Даже вы. Это я вас углядел, потому и вышел.

Анатолий Николаевич встал с лавки, подойдя к пацану, обнял его, прижав голову к своей груди.

— Спасибо, Слава.

Парень поморщился, ладонь Толика прижала раненое плечо, но он даже не ойкнул, понимая, что Монзыреву сейчас во стократ больнее, чем ему самому. Погибла Галина, его нечаянная любовь, мать его ребенка. Погиб Вестимир, друг и соратник, человек одной с ним крови. Погибли жители селища, ставшего для них пришлых, родным. Погибли воины, защищавшие крепость до последнего вздоха, осознавшие то, что только мертвые сраму не имут.

Монзырев втоптал свои мысли, свои переживания, свои горе и печаль глубоко, на самый низ души. Потом, оставшись один на один со всем этим, запершись в комнате, можно дать выход эмоциям, а сейчас делать этого нельзя. Люди, окружающие его, конечно, все поймут, но сам он этого допустить не может. Такова доля вождя.

— Сашка!

— Да, командир?

— Боярин Вадим со своими людьми размещен?

— Да. Воины в казарме, она все равно пустует. Самого боярина на постоялый двор определили. Рвался к тебе, Андрей не пустил, сказал, что у тебя жена погибла и тебе надо побыть одному.

Услыхав про Галку, Монзырев замолчал, глаза сделались пустыми, потухшими. Встрепенулся, взял себя в руки.

— Галину не нашли?

— Нет. Боривой рассказал, когда его вязали, Вестимир с посохом в сечу полез, его и зарубили. Твоя, как кошка, попыталась одному из нурманов глаза выцарапать, он ее железным наручем в висок и приложил. Упала в реку, а там течением ее видать и отнесло куда в омут. Ты, уж извини, командир, за подробности.

— Датчан всех положили?

— Восемнадцать бандитов сдались, а пахану ихнему, Андрюха правую руку по локоть отрубил, культю ремнем перетянули, живехонек. Сейчас все в порубе сидят, своей участи дожидаются.

— Ну, зови боярина Вадима, пойдем, поглядим, что за голуби сизые у нас порезвились. Андрей, а ты со своими людьми, езжайте-ка вниз по реке, может, хоть тело жены моей найдете. Глядишь, похороним по-людски.

— Все перерою, командир. Постараюсь отыскать.

Вид, многострадального городища вызывал в душе воинов, даже не возмущение, а ярость. Викинги оторвались на полную катушку, ведь не свое — не жалко. Сожженные избы, погибшие защитники, порезанная скотина, изнасилованные женщины, трупы малолетних детей с раскроенными черепами. Все это присутствовало в картине жизненной действительности. Вглядываясь во все это, отвлекаясь от мыслей про себя, Монзырев примечал, что предстояло налаживать в жизни городища все сначала, уже в который раз.

— Тяжко тебе придется, боярин, — отвлек его от мыслей голос боярина Вадима.

— Ничего, переживем.

— Я слышал у тебя горе? Соболезную тебе. Ты скажи, может чем помочь смогу.

— Да, чем тут поможешь. Идем, полон глянем. Слава, с нами пойдешь, послушаешь, что у них там под черепушкой в мыслях заныкано, — обратился к Вестимирову воспитаннику.

Выведенные из поруба и поставленные в шеренгу викинги, избитые, в рубцах и порезах, без оружия и доспехов, многие волками, исподлобья глядели на русичей, изредка бросая рубленые фразы друг другу на своем языке. Уже подходя к шеренге татей, Толик заметил коренастую фигуру, бледного с всклокоченной бородой скандинава, рубаха, которого была сильно выпачкана засохшей кровью, а правая рука отсутствовала. Из культи, перетянутой кожаным ремешком у предплечья, сочилась сукровица. По лицу было заметно, что рана доставляет ему немалые страдания. «Он, — сразу догадался Монзырев. — Человек, который затеял весь этот грабеж на наших землях».

— Вот, познакомься, Вадим Всеволодович, хевдинг датчан, вел свой хирд в Константинополь, спустившись по Днепру, решил приплыть в Византию не с пустыми руками. Свернул на нашу реку, замыслил пограбить пограничье. Узнав, что есть богатый городок в верховьях реки, захотел разжиться рухлядью и монетой. Я правильно трактую события, Слава? — оглянулся Монзырев на отрока, следовавшего за боярами.

— Да.

— И, чтоб тебе спокойно не проплыть мимо земель русских? Жаден ты больно до чужого добра, братец. Теперь навеки останешься лежать в этой земле. Зароют тебя, как собаку, а домой обязательно весточка уйдет, что не добыл ты ни славы, ни почета, ни денег, только людей своих зазря положил. Да, понимаешь ли ты, о чем я говорю?

Молчавший скандинав, смотрел в глаза славянского вождя с неприкрытой ненавистью. Вокруг них собралась толпа местных жителей, желающих увидеть, как боярин будет вершить справедливый суд над бандой датчан.

— Он все понимает, — шептал Монзыреву Славка, читая мысли хёвдинга. — Только понять не может, что он сделал предосудительного. По их законам, он не видит за собой никаких преступлений. Для него, это был обычный вик, каких в его жизни случилось немало.

— Ты, местный херсир, как я понял, — выдавил из себя слова викинг. — Я, вызываю тебя на хольмганг. Пусть Боги в судном поединке решат участь каждого.

— Ха-ха-ха! Ты, что, тать, совсем ума лишился? Здесь тебе не тинг и стоим мы сейчас на моей земле, а не на острове Селунд. Да, и мало чести вступать с тобой таким в поединок, безлядвый ты теперь. А, дорога у вас всех теперь только одна, до ближайшей трепетицы. Ты и твои вои убивали, насиловали, грабили. Я, обещаю вам одно — вам не быть в эйнхерии — никогда не стать воинами небесной дружины Одина. Не достойны!

Толпа народа, окружавшая судилище одобрительно зашумела.

— Сашка!

— Да, командир.

— Повесить всех.

— Боярин Гордей, не слишком ли круто наказание твое? — подал голос Вадим Всеволодович. — Вполне достаточно было бы вырвать языки и отрубить большие пальцы на обеих руках.

— Вырвать языки надо бы тому, кто навел этих обормотов на мое городище. А, этим незачем гулять по земле русской, да, и нет у меня умельца в заплечных делах.

— Ну, это дело поправимое. Я с собой завсегда ката вожу.

— А, пальцы-то, зачем рубить?

— Ты, уважаемый, Гордей Вестимирович, я заметил, в одних вопросах дока, а в других уж прости, словно дите малое. Вот, повесишь, опозоришь нурманов конечно, слов нет. А ежели им пальцы отрубить, не быть северным татям после смерти в дружине одноглазого бога. Вои и пусть доживают с сим знанием.

Те из викингов, кто понял русский язык, вдруг метнулись на своих врагов, в надежде хоть и не с оружием в руках, но все же погибнуть в бою. Дружинники их мигом скрутили и поставили на колени перед боярами, спокойно стоявшими, будто и не заметившими порыва скандинавов. Так же отрешенно от всего стоял однорукий вождь викингов.

— Херсир, — обратился он к Монзыреву, подавив в себе ненависть к победителю. — Среди выживших воинов есть мальчишка, его Эйриком кличут, на руках его крови нет, в этом клянусь Одином. Это сын моей старшей сестры, я взял его к себе в семью, как велят наши законы. Прошу тебя, возьми его к себе. Когда взрастет, он будет неплохим хирдманом.

Монзырев с любопытством разглядел черноголового отрока, примерно одного возраста со стоящим неподалеку Мишкой. Тяжелое молчание повисло вокруг, все ожидали, что решит их родовой боярин. Как поступит с мальцом? Ожидал, как распорядится юным нурманом и боярин Вадим, он по складу своего характера не был излишне жестоким к покореным людям.

Монзырев заговорил медленно, словно взвешивая каждое сказанное слово:

— На Руси есть древний обычай, озвучить его просто. Кровь за кровь. Крови пролито много. Поставьте юнца на ноги, — обратился к двум воям, стоявшим у того за спиной. — Подойди ко мне.

Отрок шагнул к грозному русу, в голубых глазах его читалась отрешенность, он мысленно готов был разделить участь, погибшего хирда. Толик вытащил из ножен меч, медленно протянул его парню.

— Убей татей пришедших к нам в городище и мы будем считать тебя одним из нас. Будешь воем в моей дружине.

У стоявшего рядом боярина Вадима, от удивления округлились глаза. Ни минуты не сомневаясь, парень озвучил ответ одним словом:

— Нет!

Стараясь угадать, чем все закончится, кривичи, затаив дыхание, ждали, что будет дальше. На лице их боярина промелькнула улыбка.

— Хорошего парня воспитал, нурман, — обратился он к вождю викингов. — На Руси есть и другой древний обычай: жизнь за жизнь.

Обернувшись к селянам, спросил:

— Что скажете, родовичи?

По собравшейся толпе пробежал вздох облегчения. Сработал менталитет русов, на едином выдохе прозвучало:

— Жизнь!

— Пусть будет так: жизнь за жизнь! — провозгласил Монзырев. Оглядев селян, произнес громко. — Теперь он один из нас, он будет воспитываться, как русич и никто из нас ни в чем отныне его не упрекнет. Вы правильно решили, жестокость порождает неверность, а разумная доброта — благодарность. Горбыль, забирай Эйрика, это теперь твоя головная боль, это теперь твой воспитанник.

Повернувшись к викингам, услышал от их вождя:

— Спасибо.

Даже не обратив на него внимания, распорядился:

— Остальных в поруб, к кату.

Развернувшись, он молча пошагал к терему, хотелось только одного, остаться поскорее одному.

— Боярин, — подбежал к Монзыреву Боривой. — Боярин, ты прости меня. Крада построена, пора отправлять родовичей в Ирий.

— Вестимира на краду положили?

— Да, всех. Нет только нашей боярыни, — отвел виновато взгляд в сторону.

Будто в тумане, свершив усилие над собой, Толик сам провел процедуру прощания с погибшими. Он не стал поднимать покрывало с лица волхва, желая, чтобы в памяти его друг остался только живым. На тризну не остался и, сидя в потемках, в своей комнате, в одиночку прикладывался к спиртному. Пустив пьяную слезу, припомнилась Галина в день их свадьбы, такая красивая и желанная, она будто плыла над дорогой, и в облике ее было величие, глаза смотрели только на него, ставшего ей мужем с благословления богов, а в глазах ее лучилось счастье. Она не замечала людей, приветствующих боярскую чету, не замечала атмосферу праздника, витавшего повсюду, растворилась в помыслах о нем.

С мыслями и воспоминаниями о ней, Монзырев забылся беспокойным пьяным сном.

На третий день, после возвращение в городище, майор открыл проход и распрощался с боярином курским. Переправил и его самого, и его воинов в обратном направлении, в северянское селище Рыбное. Только управился с этим, как с воротной башни южных ворот оповестили:

— Сотник Андрей со своими воями обратно возвертается.

В сопровождении Горбыля и Мишки, Монзырев вышел навстречу, остановившись, ожидая за пределом воротной черты. Издали углядев начальство, Андрюха от души приложился пятками к бокам своего коня и на рысях подлетел к ожидавшим друзьям, старавшимся издали разглядеть повозку, сопровождаемую воинами.

— Что, Николаич, жену двухсотым грузом встречаешь? — оскалился он в улыбке. — Можешь не ожидать, не дождешься.

— Не нашел? — хрипло выдавил Монзырев.

— Нашли. Живая она.

— Как?! — голос сел сразу, предательски все горло превратилось в рулон наждачной бумаги.

— А, так, живая. Контузил ее ударом скандинав, течением отнесло, воды наглоталась, сотрясение мозга конечно, а все ж жива. Ты…

Монзырев не стал дальше слушать, побежал навстречу повозке, следом за ним топотали Сашка и Мишаня. Подбежав к остановившейся телеге, наклонился над той, которую любил больше всего. Вгляделся в бледное лицо жены, лежавшей с закрытыми глазами, укутанной одеялом. Голова ее была перевязана небеленой холстиной, а в районе виска проступило пятно подсохшей крови. Если бы удар пришелся чуть ниже, выжить женщина уже б не смогла. Выдохнул одно слово:

— Жива.

— Да, я же говорю, что жива, — перекликнулся, не слезая с седла, подъехавший Андрей.

— Поехали в терем, чего здесь-то стоять. Да, и бабку, велите чтоб бабку Павлину привезли!

— Да-да, — как в прострации повторял он, пеше двигаясь рядом с телегой, потом, будто вспомнил, распорядился. — Андрей, немедленно шли бойца к бабке Павле. Слышишь? Немедленно.

Кивнув, Андрюха приказал ехавшему за ним воину:

— Дежень, скачи мухой за ведуньей, передашь, боярин велел прибыть, ну, и обскажешь, что спросит. Уразумел?

— Слухаюсь, сотник. Ленку везти?

— А, как бабка скажет.

Уже вечером, отрешившись от дел, сидя в своей комнате, Сашка с Андреем распили кувшин сорокаградусного продукта.

— Слухай, Андрюха, курить-то как охота. Казалось, год как бросил, а как выпью — вкус сигареты вспоминаю.

— Ты, думаешь один такой? Я вот тоже маюсь.

— Ладно, наливай. Давай за Николаича по единой выпьем. Повезло мужику, бабка говорит, Галка через неделю оклемается.

— Давай.

Чокнулись, выпили. Закусили нехитрой закусью.

— Повезло мне, Сашка. Где б ни служил. Всюду с классными мужиками жизнь сводила. Там, с Семибратовым и Андрюхой Плотниковым, здесь с Монзыревым и с тобой. Я, кстати заметил, Толик с Семибратовым чем-то схожи, не внешне — нет. Нутро у них одинаковое, как у близнецов. С виду интеллигенты рафинированные, лощеные, на лоб хоть печать ставь — офицер.

— А, остальные, что не офицеры.

— Офицеры, конечно, не спорю. Только…

— Что?

— Да, я как-то по-пьяни Семибратову свои мысли вслух высказал, просчитал я его, понимаешь. То, что он частично под маску прячет, просчитал. Вы, говорю ему, Сергей Владимирович, как белый офицер, стараетесь честь не уронить, голос не повысить, разговариваете без матов и не любите, чтоб ненормативную лексику в вашем присутствии употребляли, а поставь вас в раковое положение, в заваруху внутреннюю или внешнюю — стреляли б и вешали, как при генерале Корнилове.

— А, он, что?

— Промолчал, значит я угадал правильно. Вот и Монзырев такой же.

— Андрюха, — разливая водку, произнес Сашка. — Давай по последней и в люлю. Всех нас, если раком поставить, жизнь на многое заставит смотреть по-другому. И мы с тобой в том пример. Что нас ожидает завтра за этой дверью, одному богу известно. Но одно знаю, скучно не будет.

— Это точно.

* * *

Монзырев еле дождался утра. Проворочавшись всю ночь, не заметил, как провалился в короткий сон. С первыми лучами солнца подскочил, быстро одевшись, присел на край кровати, смотрел, как беспокойно дышит во сне Галка. На матерчатой повязке проступало красное пятнышко крови.

— Ничего, милая, если все удастся, как я задумал, я, вас всех вытащу отсюда, а пока отдыхай, набирайся сил.

Подошел к спящей дочери, наклонился над ней, слегка коснулся губами лба девочки, боясь потревожить сон малышки.

— Может быть скоро, ты увидишь другой мир. Не скажу, что он лучше этого, но все же, он как-то более привычен для нас, и тебе лучше всего оказаться там пораньше.

На носках, стараясь не шуметь, вышел из комнаты, спустился на первый этаж. Взяв в «оружейке» пояс с мечом и боевым ножом, опоясался, вышел из терема. Направился к конюшне, сам заседлал лошадь и вывел ее на улицу. Еще раз окинув взглядом свой терем, ставший родным домом, вскочил в седло. Ласково похлопал животное по шее, ощутив тепло гладкой шерсти под ладонью.

— Но-о! Пошла, родная, — чуть тронул поводья и приложился каблуками к лошадиным бокам.

Уже проезжая через открытые перед ним створы южных ворот, услышал приветствие из окна башни.

— Здрав будь, боярин!

Подняв голову, увидал улыбку на лице дежурившего воина.

— И тебе здравствовать, Завид. Как служба?

— Солдат спит, служба идет. До дембеля еще далёко, — скаля зубы, ответил тот.

— Нет, ну, я точно когда-нибудь пришибу Горбыля. Вот же урод комнатный, и здесь в детских умах наследить успел.

Выехав через ворота, у реки повернул на восток, порысил по дороге против течения реки, разглядывая пейзажи, ставшей такой знакомой местности. Через пару верст соскочил с лошади, преодолевая еще не до конца убранные места завалов. Смерды ближайших деревень, да и жители городища хорошо потрудились, очищая дорогу от скопления бревен. На обочинах дороги возвышались кучи попиленных чурбаков, уложенная штабелями деловая древесина. Между нагромождениями всего этого, из травяного ковра торчали пни, отсвечивая свежими спилами пятаков. Вскоре, уже опять сидел в седле, пустил лошадь рысью, получая удовольствие от быстрой скачки.

Вот и знакомое дерево, чуть левее него, больше года назад, они все вместе вышли из леса на дорогу. Вздохнул. Тогда они еще были все живы, никто не погиб и не было боев с печенегами. Повернув лошадь, направил ее по еле различимой тропе. Вот и узнаваемая поляна, на противоположной ее стороне даже отсюда видны уродливо вывернутые, иногда скрученные почти в узел, стволы деревьев.

Место силы.

Соскочив на землю, привязал узду к кусту орешника. Остановился у того места, где в прошлый раз наблюдался проход.

— Ну, что-ж, попытаем счастья. А, вдруг получится!?

Монзырев сосредоточился, закрыл глаза, направил мысли в проход между раскоряченными деревьями, отчетливо представил ворота бывшего пионерского лагеря, лагеря, от ворот которого началась для него вся эта невероятная история.

Вокруг что-то неуловимо изменилось, он почувствовал эти изменения. Несмело приоткрыл один глаз и тут же увидел мглистую, прозрачную пленку перед собой.

— Проход открыт! — вырвалось у него.

Шагнул к пелене и встал, как вкопанный.

«А, вдруг не смогу вернуться за остальными? Сам пройду, а вернуться не получится?», — пронеслись мысли в голове.

Постояв, успокоился.

«Чепуха. Если пройду, смогу и вернуться».

Смело шагнул в проход, погрузившись в серую муть. Шаг, еще шаг. Тело будто налилось свинцом, его стало корежить, давить со всех сторон. Еще шаг, давшийся ему с таким трудом и боль, сильная давящая боль в груди, казалось, кто-то с размаху влепил в грудную клетку кувалдой. Всем телом ощутил сильный толчок, ноги оторвались от твердой поверхности земли и он, теряя сознание, полетел назад, назад, в ту сторону, откуда вошел в проход.

Сознание возвратилось не сразу. Сначала Монзырев услышал покашливание и тихое хихиканье неподалеку от себя. Открыл глаза, мотнул замутненной, с отсутствием всяких мыслей, головой. Приподнялся на руках, обозрев окрестности перед собой.

В десяти шагах, прямо возле выкрученных стволов деревьев, сидел потешный старик, одетый в холщевую рубаху и порты, в лаптях, на голове напялена соломенная шляпа-брыль с надорванным краем. На лице старика выделялись: нос картофелина и улыбка, заблудившаяся в седой растрепанной бороде.

— Эх, Анатолий Николаевич, и до чего же вы, любезный друг, нетерпеливы. Ведь сказано было, через девять лет. А вы полезли. Это, уважаемый, вам опять повезло, могли бы и головы лишиться. Любят вас видать, боги славянские, не дали погибнуть.

— Ты, как тут, дед, оказался? И вообще, ты кто такой?

— А, я, видишь ли, милок, как бы это попроще сказать, э-э-э, скажем так, продукт виртуальной реальности, — уже совсем с другой интонацией в голосе ответил дед.

— Что-о?

— Тупой что ли? Голограмма я! А вообще можешь считать меня посредником информационного поля земли.

— Я смотрю, ты вообще охренел, байки тут травишь.

— А, ты, попробуй, дотронься до меня.

Монзырев встал на ноги, все тело болело, будто по нему проехались асфальтовым катком, решительно подошел к старику, протянул руку. Рука насквозь прошла через все так-же сидящего, улыбающегося деда. Впереди Монзырева была обманчивая пустота.

— Ну, что, убедился? Какие еще вопросы будут?

— Ну, и зачем твое явление здесь?

— Да, вот еще раз объяснить тебе, слишком умному такому, что не надо совать пальцы в розетку, тряхнуть может так, что ни один доктор потом не откачает. Тебя выбрала дорога и привела сюда, будь любезен соответствовать. А уж в здешних реалиях выбирай дорогу сам. Времени у тебя еще много. Ну, вроде все, недосуг мне. Спешу откланяться, и так задержался.

Старичок поднялся с пенька, прощальным жестом прикоснулся пальцами руки к краю поля соломенного недоразумения и, отвернувшись, сделал шаг прочь от Монзырева. Вдруг остановился и, обернувшись, опять сменил тон и манеру общения на более официальные, произнес с сарказмом:

— Да-а! Анатолий Николаевич, прошу прощения, запамятовал. Хочу сообщить, за вашу выходку с попыткой перехода, вы лишены дара пространственного перемещения. Теперь будете, как все, измерять расстояния ножками. Ха-ха!

— А-а…, - Монзырев хотел задать вопрос, но тут, словно пучки электронов раздергали тело смешливого деда, и он в одночасье пропал.

Монзырев отступил от места беседы, подойдя к лошади, отвязал ее от кустарника, вскочил в седло.

Пора было возвращаться и выбирать себе дорогу, по которой придется идти в этом веке еще долгих восемь лет.

Ч А С Т Ь 2. «КАЛИКА ПЕРЕХОЖИЙ»

— 1-

Двадцать раз попробуйте, на семьдесят первый раз получится.

Армейский фольклор

Гордеево городище еще не оправилось после посещения соседей из Дикого поля, когда в один из теплых погожих деньков Монзырев позвал к себе Ищенко и прямо с порога огорошил своего сотника словами:

— Застоялся ты у меня здесь, лейтенант, а как известно, волка ноги кормят. Пора бы уже и делом заняться, а то не заметишь когда и зима в окно постучит. Собирайся в дорогу дальнюю.

— Это куда ж? — опешил Андрей, и без того хлопот полон рот было, а тут такое.

— Поедешь на закупки. Вон Боривоя с собой возьмешь, Сашкин печенежский хабар, у степняков взятый, два десятка бойцов из своей сотни. Ну, это сам подберешь, кого сочтешь нужным.

— Это понятно. Закупать-то что?

— А то не понятно? Продукты, одежду, обувь, да много чего. Галка с Боривоем полный инструктаж провела, полный расклад дала и все разъяснила. Нас сейчас разве что погорельцами называть можно, куда не посмотри, везде дыры латать нужно.

— Я-то, зачем поеду, если Борька сам все знает?

— А ты его только до ближайшего непострадавшего от набега погоста доведешь, там оставишь. Назад сам доберется. Ну, а тебе дальше по Руси проскочить следует, а то живем в медвежьем углу, не зная, что в мире творится. Короче, со своими орлами следуешь в разведывательную миссию. Ясно?

— Чего уж не ясного. В какую сторону переться прикажешь?

— А вот тут тебе и карты в руки. Как говорится, полный карт-бланш, единственное что, не зарывайся. Скажем так, к зиме жду восвояси с подробной картой и сведениями по стране. Надоело быть слепцом на своей земле.

Ранним утром ведя лошадей в поводу, таща на хвосте пустые телеги с компанией Боривоя, через северные ворота разведчики проследовали в направлении черниговского тракта. Прощай Гордеево городище, счастливо оставаться родичи! Авось все сложится удачно!

Пустая дорога не стала тяжким бременем кривичам, родные места давно остались где-то позади. Большое поселение, имеющее все претензии на звание «городка», выросло перед глазами как-то неожиданно среди царства светлого южного леса. Одним боком погост прилепился к запруде на реке. Судислав, десятник Ищенко, сидевший в седле и сам Андрей, шедший сбоку от жеребца, левой рукой, державшийся за стремя, рассмотрели хатки предместного городища, а за ним высокую стену из рубленных тяжелых бревен, венчавшуюся заостренным частоколом. Пока торговая процессия кривичей проезжала посад, Андрюха с интересом рассматривал жилища древних славян, пришел к выводу, что перед частоколом обосновалась голь перекатная, едва сводившая концы с концами. Как-то не очень заметно родовых связей и традиций в этом погосте. Может быть, набеги печенегов в свое время довели проживающих в нем людей до края бедности? Или уже свои постарались? Да-а, картина не веселая.

У открытых нараспашку ворот скучали два стража, разомлевших на солнышке, нагревшем железные шеломы на их головах. Вместо воинского доспеха, оба блюстителя порядка были одеты в подобие жилетов поверх подкладов, сшитых из грубо выделанной кожи, с нашитыми на груди железными пластинами. Широкие шаровары заправлены в черевы. Мужики дородные, оба в возрасте, обросшие густыми бородами и усищами с проседью на лицах. Сотник кривичей ухмыльнулся. Если бы этим двоим сменить прикид, запросто можно выставлять под двери богатых гостиниц и ресторанов, у них и взгляды такие же, на снующих мимо людей, обремененных повседневными заботами, смотрят лениво. На идущего пехом Андрея глянули вскользь, зато Судислава окликнули.

— Эй, купец! За проезд, подорожную деньгу плати, чай не в лапотную весь въезжаешь.

Десятник косо зыркнул в строну своего воинского начальника, с ухмылкой созерцавшего картину въезда в поселение, без разговоров щелкнул пальцами руки, и мелкие монеты сорвавшись со щепоти в воздух, крутясь по наклонной траектории, полетели в сторону одного из бородачей. На удивление тот словно лопатой, широкой ладонью смог налету, ловко поймать оплату проезда, сунул деньги в поясной кошель, кивнул приезжим, и тут же потерял ко всей кавалькаде и перевозчикам всякий интерес.

Внутри погост несколько отличался от халуп под наружными стенами. Большая рыночная площадь, правда, пустовавшая по причине неурочного часа. По вечерней поре торговые ряды обезлюдели, а торговые точки закрылись. От площади разбегались вкривь и вкось улицы, дома на которых выглядели явно побогаче ранее виденных, рублены из светлой древесины, с островерхими крышами. От улиц, и друг от друга, их отделяли плетни. Вон видна церковь, с широкой папертью перед входом в нее. Чудеса, да и только! Каким это ляхом на Руси прижилась греческая церквуха, да еще видать пустившая корни, имеющая свою паству. Нда! Народ постарался, умельцы сработали ее из ядреного чистого дерева, украсили резными вставками. Смотрится как игрушка, словно ее стены кто-то намастичил воском и натер их до блеска. На солнце сверкает янтарем. От увиденного к вставшим столбами воям протиснулся Боривой.

— Сотник, — обратился к Андрею. — Я своих у базара пристрою, там и заночуем. Тебя, если что, где искать?

— Надеюсь, что в сей богадельне постоялый двор сыщется. Пошлешь кого, найдут. Да, я тебя завтра сам на рынке увижу.

— Тогда бывай!

По довольно узкой дороге проследовали в один из концов. Перед распахнутыми воротами Ищенко пригляделся к внутреннему устройству двора, решив что-то для себя, соскочил на землю, взяв коня под уздцы, потянул за собой. Распорядился за спину:

— Входим, — мотнул головой в сторону двора. — Здесь остановимся. Судя по всему, тут вся улица, сплошные постоялые дворы для приезжих.

— Видно это мы не в базарные дни приехали, а так народу не протолкнуться. — Изрек Судислав.

— А ничего так, — усмехнулся Первак, молодой воин одного из взятых в путешествие десятков. — Я уж за дорогу отвык от теремов.

От сарая послышался скрипучий голос смерда коловшего дрова для бани:

— Хм, теремов? Да, нет, терема здесь на другом конце погоста отстроены. Там вся верхушка местной старшины проживает. Там же и боярские хоромы, а сие так, для приезжих.

За крепкими тесовыми воротами, открытыми по причине раннего времени настежь, по центру высилась двухэтажная изба, поражая широкими размерами. Справа от избы помещался хлев с хрюкающей и мычащей живностью. Судя по тому, что смрадом оттуда не несло, за животными был пригляд. Перед хлевом находилась коновязь с яслями и выдолбленным бревном для водопоя, это для тех, кто заехал перекусить. Рядом ясли для лошадей постояльцев, там же находился погреб закрытый дубовой дверью.

Спешившись, бойцы отводили лошадей к коновязи, привязывая уздой к перекладине, те тут же потянулись губами к воде.

— Ждите пока здесь, — Андрей кивнул бойцам, сам с Судиславом направился к дому.

Навстречу выбежал юнец, поправляющий на ходу, запачканную чем-то съестным рубаху.

— Ночевать у нас желаете?

Глянув на неряшливый вид встречающего, Андрей скривил губы, но десятник на такую мелочь не обратил внимание. Сотник отозвался на вопрос:

— Гляну, пожалуй, сначала.

— Милости просим.

Юнец открыл дверь, пропуская посетителя вперед.

Внутри было опрятно. Столы чистые, выскобленные, пол подметен, ставни на окнах открыты, в них поступал прохладный воздух со двора. Под притолокой торчали ветки полыни и можжевельника.

За спиной послышалось сопение:

— Светелки наверху.

Парень показал рукой на ведущую на второй этаж лестницу.

— Ну что ж. Зови хозяина.

Хозяин, бородатый, тучный мужик в чистой вышитой рубахе, появился незамедлительно.

— Хозяин, крышу-то у тебя снять можно?

— Дык, а насколько остановишься? — хозяин постоялого двора скосил глаз на прикид гостей, видно прикидывая, что взять с приезжих за постой.

— А это как дело пойдет. Думаю, дня два точно пробудем.

— А коли так, оставайся.

— И сколько за это удовольствие я должен?

— Ты один?

— Два десятка нас, но воям моим достаточно будет одного большого помещения на всех, да свежего сена в тюфяках, чай не бояре. А то ведь, мыслишь три шкуры с меня содрать?

— Ага, с тебя сдерешь! — слегка задумался, в подсчетах ничего сложного не было, каждодневная рутина. — Четыре деньги с вас и шесть за остальных скопом.

— Побойся Бога! Чай не базарный день, а я тебе не купец, не торговать приехал.

— Охо-хо, разорюсь! Ладноть, три и пять за всех остальных.

— По рукам. Пускай юнец устраивает моих воев, а ты показывай светелку, умоемся, ужинать спустимся. Так что, ты на всю братию меда хмельного выставь, да щец, а к ним по доброму куску свинины зажарь.

— Сделаем. Давай деньги, и идем смотреть светелку.

Андрей полез в кошель, отсчитал монеты и сунул в руку хозяина заведения.

Сполоснувшись с дороги, вдвоем спустились на ужин, где за широкими столами расположилось голодное воинство. После дороги еда показалась необычайно вкусной. Хмельной мед бодрил. Помимо них в зале хватало посетителей и жильцов. После хлопотного дня в заведении был аншлаг. Набив утробушку деликатесами, потянуло в сон. Уже стоя на лестнице, Андрюха окликнул хозяина:

— Уважаемый, как бы нам всем с утра в баню сходить, уж очень помыться хочется, но сегодня сил уже нет.

— Дак, на заднем дворе баня. Сегодня отдыхайте, а завтра с утра милости просим. Баня у нас знатная, спозаранок пошлю топить, как проснетесь, все будет готово.

— Благодарствуем.

— Да и бельишко простирнуть можно, в оплату все уложено.

Добрая пища и хмельной мед благотворно сказались на организмы. Чтобы заснуть мгновенно, потребовалось лишь добраться до лавок и снять с себя верхнюю одежду.

Поутру, сытые и намытые, словом как две новые гривны, Андрей с Судиславом, оставив остальных отдыхать, вышли на рыночную площадь. Рынок гудел как растревоженный улей, пройдя мимо купеческих лабазов, они очутились у начала торгового коловорота. По понятиям Андрея, рынок мало чем отличался от барахолок тысяча девятисотых годов, только сам народ здорово отличался одеждой. Холщевые рубахи свободного покроя с вышивкой по рукавам и вороту, просторные штаны, редко цветные, все больше серого цвета из отбеленного полотна, кожаные куртки, грубо пошитые, да безрукавки из шкур мехом наружу, а у женщин платки, завязанные под подбородком, реже головные уборы с вышивкой или жемчугом, но это у тех, кто побогаче. Перед глазами промелькнула ватага скандинавов, гастарбайтеров из северных стран, бряцающих воинской справой. Каким ветром их занесло в лесной погост переяславского княжества? Смеясь и переругиваясь на своем языке они, раздвинув толпу, прошли в боковой проход. За деревянными лотками, крытыми навесами из дранки, торговали узнаваемые по прошлой жизни лица кавказской национальности, среднеазиаты, да и славян-торговцев присутствовало много. Торговали всем, чего душа пожелает. Нынешняя толкотная торговля, наполнила сердце его ностальгией по дому. Раздавались зазывные выкрики на ломаном русском языке.

Торг шел по полной программе, народ торговался, пытался выгадать даже в какой-то мелочи. Лотки тканей и готовой одежды, обувь — все это рядами, подходи, выбирай кому что надо. Лотки кожевников — выделанные кожи и изделия из нее: ремни, куртки, упряжь, седла. Ювелирные изделия из серебра, стекла. Мед пчелиный всех сортов, оттенков, вкусов. Мед хмельной, ромейское вино в бочках, кувшинах. Пушнина.

Они продефилировали мимо лотков с овощами, где продавали репу, морковь, какую-то зелень. Дальше находились лотки оружейников — мечи, щиты, топоры, ножи, кинжалы, наконечники копий и стрел. Под одним из навесов, крепкий бородатый мужичонка, восседая за прилавком, молча созерцал прохожих, приценивавшихся к товарам. Кольчужные рубахи мелкого плетения с бляхами на груди, шеломы, наручи, поножи, все лежало перед ним или было развешено за спиной продавца. Наконечники стрел соседствовали с незамысловатыми, без особых украс ножами и кистенями. Отдельно в ряд стояли мечи, на взгляд Ищенко, не самого доброго качества. Да и выйдет ли оно из рук деревенского коваля, так, потуги на столичные штучки, но для боя сойдет.

— Доброго здоровья! — послышалось приветствие за спиной.

— И тебе не хворать, Боря, — обернувшись, откликнулся Ищенко. — Что на торгу? Может придется в другое поселение перебираться?

— Незачем. Здесь скупимся. И цены на все товары вполне приемлемы.

— Храм божий видел?

— Это византийское капище-то? Видал. А, что ты хочешь сотник? Погост в уделе княгини Ольги, она здесь верховодит и порядки устанавливает. Святослав на этой земле матери перечить не станет. Вот местный люд и поделился по вере. Теперь одни к волхву, другие к чернецу за напутствием и моленьями бегают. Так и пусть им, нам-то что за дело до ущербных?

— А и то верно, — согласился с Боривоем десятник, больше рассматривая оружие на прилавке, чем вдаваясь в осмысленный разговор.

— Ладно. Завтра уходим Боря. Ты и без меня свое дело исполнишь.

— Сполню, боярин.

— Вот и хорошо. Пойду, прогуляюсь, погляжу как местная верхушка живет, чем дышит.

— Мне с тобой, сотник?

— Не нужно, Судислав. Ты тоже пройдись, осмотрись, может у меня глаз замылится, так подскажешь чего.

Расставшись с родовичами, Ищенко вышел за пределы базарной площади. Ноги привели его в мастеровую слободку, на самой окраине погоста. Еще на подходе он услыхал из-за тынов и плетней веселый перестук молотков по наковальням и почувствовал запах сжигаемого угля и жженого железа. Кузнецы.

— Наша корчиница, он та, — отставший от ватаги малец в длинной, ниже колен рубахе с вышивкой, указал воину пальцем на одну из кузниц.

Андрею захотелось побывать в кузнице, направился к указанной пацаном. Протиснулся под навес небольшого помещения, площадью, где-то шесть на четыре метра. Навес почти открытый, лишь огорожен плетнем. На глиняной площадке овальной формы в центре выложен был горн — неотъемлемая принадлежность каждой кузни. Он представлял жаровню, расположенную на каменном возвышении со стенкой у одного из краев. Около стенки в горне имелось небольшое углубление для углей и нагреваемых поковок. Это «горновое гнездо» в форме прямоугольника с полукруглым дном. В углубление, проходя через стенку, выходило глиняное «сопло», через которое к углям подводился воздух от воздуходувных мехов. В Гордеевом городище кузня устроена была несколько по иному.

Андрей когда-то читал, что кузнечный горн служит для нагревания железа и стали при кузнечной ковке или готовых изделий при термической обработке. Топили здесь древесным углем, присутствие пыли которого явно ощущалось в воздухе, вместе с дымом создавало першение в носу и горле.

Крыча, хозяина данной «богадельни», отменно характеризовали аккуратно разложенные аксессуары и инструментарий мастеров. Кочерга, пешня, железная лопата и прыскалка — швабра из мочала для смачивания угля водой, все лежало по своим местам. Основной инструментарий кузнеца состоял из наковальни, молота, молотка, клещей, зубила, бородков. Любопытный Андрюха подметил и специализированные инструменты, дошедшие из-за своей простоты и нужности до слесарей двадцать первого века. Кроме основных средств, у кузнеца имелись гвоздильни, нижние зубила, подсеки, обжимки, подкладки, штампы, напильники, тиски и круговые точила. У самой стены в каком-то одному хозяину ведомому порядке, сложены крицы, куски железа с серыми и темными пятнами пустот и шлаков и уклад — стальной сплав.

Судя по инструменту и порядку на рабочем месте, кузнец действительно был знатный. Интересно, каким ветром занесло его семейство в захолустный погост на границе двух княжеств?

Крепкий черноволосый детина лет под сорок, с лицом испачканным разводами сажи, по голому торсу которого струился пот от жара и работы, в фартуке из кожи. Одной рукой клещами удерживал поковку какого-то изделия, нагретую до малинового цвета, на наковальне, поставленной на толстый чурбан, врытый в землю, другой, ударял по ней молотком, показывая напарнику куда шарашить кувалденкой. Умелец давно заметил глазевшего на происходящее в его пенатах пришлого, но отрываться от процесса не торопился, помахивал ручником, окучивая изделие, да покрикивал на подмастерьев, двух парней очень похожих на него ликом, с хорошо развитой мускулатурой.

— Данила, с оттягом бей! Так, так, добре! Микула! Как там вторая, разогрелась?

Для усиления горения угля и повышения температуры в горне, второй подмастерье качал мощные меха, две вытянутые сердцевидные планки, объединенные кожей, собранной в складки, чем достигалась возможность раздвигать их. Узкий конец планок оканчивался трубкой — соплом, вставленным в сам горн. Стойки сверху соединялись бруском, к бруску подвесили коромысло, один конец которого соединявшийся верёвкой с нижней крышкой и качал упарившийся второй воспитанник кузнеца. Было заметно, как жар пышет и в его сторону.

— Дак, готова, батя!

— Данила, хорош поковку ласкать, пока ее в сторону отложим. Микула, тащи вторую, берешь молоток и проковываете без меня.

— Добре, батько, зробим! — повеселевшим голосом откликнулся горновой.

— Что привело доброго человека, к порогу моей кузни? — обратился кузнец, выведя сотника из жаркой кузницы наружу.

— Шел мимо, услыхал перестук молотков, дай, думаю, зайду на огонек.

— У меня, воин, как раз по тебе имеется готовая байдана. Возьмешь? Сковал, да вот беда, заказчик погиб.

— Покажи.

Когда кузнец вынес свое изделие, Андрей долго и обстоятельно приглядывался к работе, надел на себя, покрутился, поприседал, спросил:

— Сколько желаешь за нее получить?

— Э-э! Чего там! Две куны серебром, работа отменная.

— За байдану дороговато, но так и быть, согласный. Только раз так, я еще во-он тот круглый щит заберу.

— По рукам!

Тряхнув мошной, Ищенко расплатился с мастером.

— Байдану отправишь с посыльным на постоялый двор Весеня, пусть найдет людей сотника Андрея, отдаст ее им. Не досуг мне с железом по погосту ходить.

Обе стороны остались довольными друг другом.

Конец на котором жила местная старшина, по своему напоминал подмосковный поселок для новых русских. За высокими заборами из струганного теса, с массивными воротами на железных петлях, по краям дороги в два ряда выглядывали терема, украшенные резными наличниками и ставнями. Однако вместо стекол в рамах окон поблескивала на солнце мутная слюда. Из-за заборов раздавались голоса челядинов и лай дворовых собак. Жизнь кипела, как и везде. По-над самыми заборами, умная голова догадалась проложить канавы. Рассматривая дома местного бомонда, Ищенко вышел к берегу реки, прямо к широкому затону с мостками для лодок и лодий. Сама улица не доходила до него метров сто, и не занятое никем место поросло кустарниками и деревьями. Видно разлив реки в половодье не позволял отстроить еще пару дворов. Противоположный берег порос лесом и радовал глаз спокойствием пейзажа. Светлая листва на березах наполняла радостью душу.

В одиночестве Андрей посидел на досках одного из мостков, полюбовался на реку. За временем он не следил, спешить было вроде бы некуда. Задумался и только в последний момент направил внимание на происходящее у себя под боком. Два дюжих молодца, щекастых и явно никогда не испытывавших голода, тащили от ворот крайнего подворья к реке упирающуюся бабку. В силу своей немощи, потуги старой женщины пасовали перед силой откормленных парней. Те, с шутками и прибаутками, не слушая стенаний старухи, волочили ее прямиком к мосткам.

— Вы, че творите, уроды! — возмутился он.

— Пшел с дороги! — сбросив улыбку с лица, погрозил один из катов.

— Изыдь отседова, пока цел чужак! — вторил приятелю второй.

Вся троица была уже не далее чем в пяти шагах от Ищенко. Спокойствие и благолепие слетело с него в один присест. Андрей очень не любил самодовольных лизоблюдов, а именно эта порода из рода человеческого сейчас мозолила его глаза. Андрюху переклинило, как было не раз в прошлой жизни. Теперь даже бабка была непричем, просто встретилось с его одиночеством, два хамства, и вылилось это все в неприятность для кое-кого.

Бабка не больно отлетела в ближайший кустарник и, прикусив угол платка зубами, молчаливо наблюдала за тем, как непонятно откуда взявшийся на дороге у самой реки чужин, по виду вой, раскидал по сторонам челядинов купца Силуяна. Так мало им, нет ума, так его и не купишь! Поднялись болезные и снова в драку полезли. На глаза Властимире навернулись слезы, не от боли, нет, скорее от веселья проступили. Давненько никто так не тешил старую. Ох, и давненько! Конечно, зря чужак в разборку влез, она бы и сама справилась. Это для видимости упиралась, нельзя же вести себя перед двумя дурнями, словно овце на заклании. Еще бы три-четыре шага, и плавали бы в воде Вторуша с Тетеревом, вместо нее, как два карася. Ха-ха! Но так, даже интересней. Вот уже и с земли подняться не могут. А, молодой вой то, каков молодец! Ай, да витязь! Небось, девки по такому десятками сохнут? Ха-ха! Надо бы глянуть какова судьбина у молодца, что Веды на се скажут?

На Руси каждый сварожич знает, что Ведами называется самое древнее и объемное Священное Писание Земли. В них содержится информация обо всем, в частности об Яви, Прави и Нави, и о каждой сфере человеческой жизни. Вне зависимости от веры, все человечество подчинено единым законам. В духовной жизни людей действуют законы единые метафизические, которые также изложены в Ведах. На Земле в древнейшие времена была единая цивилизация, было и единое Знание, то есть Ведическое знание. Духовицей-ведуньей называли посредницу между Небесами и Землей.

Властимира, сколько себя помнила, а лет ей было уже не мало, ведала тайным знанием. Она имела врожденный дар ведать всеми взаимосвязями мира тонкого духовного и земного, обладала знаниями всего человеческого, знала древнюю мудрость, которую передала ей еще в детстве ее бабка. У нее был дар к ясновидению и духовному видению. Она ведала причинами жизни и смерти любого человека, могла общаться с душами, которые уже ушли за кромку. Она знала о причинах всевозможных человеческих проблем, ведала прошлыми воплощениями, которые влияли на живущего здесь и сейчас человека.

Славянские ведуньи были весьма авторитетными личностями, наделенными мудростью женщин. Они становились духовицами для целых поселений. Вот и к Властимире каждый шел за советом, с проблемами и за помощью в бытовых и семейных делах. Даже просто ее присутствие вело к процветанию и одухотворению, к росту благосостояния поселения.

Понятие добра и зла смешались с приходом на Русь христианской религии, иного для славян бога Иисуса. Некоторые стали думать, что колдунья и ведунья это одно и то же, но это неверно. Духовица или ведунья, суть светлая, не может принадлежать силе темной, ей нет надобности, пользоваться черной магией, ибо сам ее Дух сильнее темных сил. Черноризные греки после крещения славян в уделе княгини Ольги, приложили немало сил отворотить от ведунов и ведуний народ, кнутом и пряником загоняли всех в новые храмы. Славяне крестились на иконы, ставили свечи перед ликами святых, слушали проповеди на непонятном для них языке, а с просьбами шли к чурам родовых богов, за толкованием своих проблем обращались к духовицам. Нет, люди верили в нового бога, но и старых не хотели отпускать.

Купец, позвавший к себе Властимиру, слыл в погосте удачливым и богатым человеком, вот только была в нем червоточинка, и даже не одна, а целых три. Жаден был непомерно, завистлив и властолюбив. Иной боярин к своей челяди относился лучше, чем Силуян к домочадцам, а посторонних и за людей не считал. Не раз ведунья пыталась вразумить самодура, тратила слова и время на него. Не помогало! Все, как с гуся вода. В этот раз сам позвал в дом. Нужно было решение принимать по серьезному вопросу. Пришла. Выслушала. В глаза заглянула. Да и чего там заглядывать? У купца за челом сплошная чернота.

— Вот, что, Своерад, — назвала, как родитель нарек. — Нет тебе дальней дороги. Дома сиди. Тогда быть может, пройдет стороной черная полоса мимо. Если решишься в Новгородские земли плыть, потеряешь больше чем найдешь, а то и голову сложишь. Оно такое надо?

— Да ты, старая, из ума совсем выжила! — вспылил купчина. — Я у тебя спросил всего лишь, каким путем мне идти, а ты мне дорогу решила закрыть! Да знаешь ли ты, с какими людьми я дело имею? Это первые люди на торговых полуночных путях. Вся Ладога под ними ходит. Ведьма проклятая! Прости Господи! Эй, Тетерев! Подь сюда!

В светелку вбежал вызванный челядин.

— Я тут, Силуян Чередич!

— А ну, хватайте на пару с Вторушей эту глупую бабу, да скиньте ее с мостков в речку. Нехай охолонить, можэ ума ей бог прибавит! Чего встал? Тащи ее вон с терема!

— Ага!

— Эх, Своерад, стал ты совсем скудоумен. — Высказала напоследок ведунья, влекомая Тетеревом за загривок прочь из купеческих палат. — Попомнишь мои слова, когда туго придется!

Последнее напутствие кричала уже со двора, когда оба челядина тащили ее к воротам.

Старческой семенящей походкой подбежала к переводившему после стычки дыхание нежданному заступнику, стоявшему неподалеку от купцовых смердов. Ухватила за руку, обратив на себя внимание светло-голубых глаз парня.

— Идем скорее отседова! У купчишки дворовых много, со всеми разом не управишься, да еще и видаки найдутся, обвинят во всех смертных грехах. Здесь племя жадностью порченое живет. Идем. В гости тебя приглашаю.

— Ну, что ж, коли приглашаешь, тогда пойдем, бабуля.

Давно уже остался позади погост, под сенью леса змеилась тропинка. Старушенция споро перебирая ногами упорно вела Ищенко за собой. Наконец бабка остановилась и громко произнесла слова, будто кого увидела и обратилась к нему:

— Будь, наша хоромина, богами вместима, от лиха хранима, пресветлая, благословенная, каждая дырочка, каждая щелочка, со дверьми, со окошечками, со бревешечками!

Андрею показалось, что лес расступился перед ними, что деревья развели в стороны ветви, и на маленькой уютной полянке обнаружилась избенка под крышей крытой крупной щепой.

— Ну, бабуля, предупреждать же надо, а то ты своими спецэффектами из меня заику сделаешь! — вырвался возглас у молодца.

— Ха-ха! А, я-то думала за мной витязь идет, который никого не побоится в этой жизни?

— Может и так, но мера-то во всем быть должна.

— Пошли.

Вблизи бревенчатая, почерневшая и щелястая от времени изба не выглядела такой уж и игрушкой. Небольшое оконце, закрытое бычьим пузырем подслеповато смотрело на пришельца со старухой. Трава у приступки в жилище, выкошена. Дверь, на ременных петлях. Ну, по большому сету все как у людей, правда, местных.

Старуха первой подошла к двери, потянула ее за деревянную резную скобу. Оглянувшись, напутствовала Андрея:

— Ты голову-то пригни, ишь вымахал, этак лбом потолок в избе прошибеш, и во влазне осторожней, рухлядишка у меня в ней кой-какая сложена.

— Ага.

— Тогда заходь, гостенек дорогой!

Пройдя точно за бабкиной спиной через совсем мелкий коридор, через вторую дверь попал в горницу, она же и единственная комната в избе. Естественно, в центре ее печь, как у всех в этом времени, без привычного гостю дымохода. Стол, лавка для сна, покрытая шкурами животных, а рядном, два табурета. На настенных полках полно горшков, у дальней стены, той которая «слепая», на протянутых бечевах развешаны пучки разных трав, запах которых дурманил обоняние. Горище в избе отсутствовало. На центральной, лежащей поперек избы балке сидела и подслеповато пялилась на людей настоящая сова.

— Оба-на! — заметив птицу, проявил восторг парень.

Старуха хмыкнула.

— Птица Сва — Божественная Птица — Птица Сварога, от которой невозможно что-то скрыть даже в тёмное время суток. Она же, символ таинственного ночного собрания. Помощница моя, сопровождает меня по Миру Нави, помогает общаться с теми, кто за кромку ушел, узнавать у них прошлое и будущее нашего Мира. Совы вместе со змеями охраняют от злых и жадных тварей все великие тайны Природы. — Менторским тоном оповестила гостя.

— Так-так, бабушка, а скажи-ка мне, такому глупому и недальновидному, уж не в дом ли ведьмы я в гости наведался?

— Дурак ты, право слово! Оно конечно и без всякого знания видно, что ты в погосте чужак. Но ведь вступился за старушку, а долг, как известно, платежом красен. Но с той дрянной породой, кою ты назвал, ничего общего не имею. Ведунья я. А ты небось крещеный? Хотя чего это я спрашиваю? У нас родового имени Андрей, отродясь небывало. За стол садись, кормить буду.

Ищенко почувствовал как от упоминания о еде, засосало под ложечкой. Проголодался!

Ведунья споро выставляла на стол холодные закуски, немудреную деревенскую снедь. Пироги, зелень, крашенки, сало, сметану. В общем все, что было. Уселась и сама напротив гостя, произносила, заглядывая в глаза:

— Людины с проблемами идут, ну и подношения приносят. Сама я…

Старая женщина, вдруг, ни с того, ни с сего, напряглась, оборвав свою речь. Показалось или есть что-то? Пришлый воин, сидевший перед ней с такими светлыми голубыми глазами, отвел взгляд на съестное, но что это промелькнуло в этих чистых, казалось бы, незамутненных глазах. На Властимиру взглянул отнюдь не человек, рожденный под этими звездами, так мог глянуть только умудренный жизнью, нею же битый не раз мужчина, познавший бремя власти и утрат. Пришелец из другого мира? Нет? Не может быть! А, может все же может?

— Стой!

Ищенко придержал у самого рта руку с пирогом, зажатым в пальцах.

— Чего?

— С дороги умыться треба, а потом и за еду браться. Пойдем солью воды на руки, умоешься.

— А, ну да.

— Рубаху-то сыми, замочишь.

— Да….

— Сымай, кому говорю.

Пока бабка вышла на крыльцо за водой, нехотя стянул с себя рубаху, бросил на лавку, а тут и бабкин голос призывно подоспел, оповестил, что его ждут на крыльце. Приложившись лбом низкого потолка коридора, вышел. Старуха в ожидании стояла с глиняным горшком в руках, а перед ней на траве у входа стояла большая миска, выдолбленная из цельного куска дерева.

— Подходи, наклоняйся, солью.

— Ага.

Ну, наклонился, помыл лицо и руки. Вытерся рушником.

— А, се, чего у тебя на предплечье шуйцы.

Вот же дотошная карга. Углядела татуировку. Над земным шариком раскинула крыла летучая мышь, и надпись: «Военная разведка». Ну и чего отвечать старой? Сказать, мол, грехи молодости. Типа, сделал по глупости, теперь жалею! Не прокатит. Гм!

— А это, бабушка, знак принадлежности к роду. Как говорится, «Мы родом из спецназа».

— Тотем родовой.

— Во-во!

— Ну, иди, снедай. Меня не жди. Дело у меня появилось малое.

— Добро.

Ищенко не видел как бабка склонившись над водой, слитой ему на лицо и руки, читала заговор, как потом пристально вглядывалась в воду. Удовлетворившись увиденным, старая духовица вошла в избу, уселась напротив него.

— Значит в Белого Бога ты не слишком-то и веришь, и в родных богов тоже.

— Ну, и?

— Не прост ты, касатик, ох не прост. Только ведь и я не проста. Личина твоя юнакская меня сперва подвела, теперь знаю кто передо мною. Знать боги решили дать тебе возможность прожить жизнь здесь?

— А, хоть бы и так!

— Ладно, дай я теперича поближе на тебя взгляну.

Властимира вгляделась в узлы энергии в теле сидевшего перед ней мужчины, так называемые вихри — мощные полевые образования, невидимые глазу простого смертного. Местоположение второстепенных вихрей разбросано по всему телу, часть из них соответствует положению суставов конечностей: шесть верхних, являют здоровье плечевым суставам, локтевым суставам, лучезапястным и кистям рук; шесть нижних соответствуют тазобедренным суставам, коленям и голеностопам со ступнями. Когда ноги человека разведены не слишком широко в стороны, коленные вихри соединяются, образуя один большой вихрь. Добре, здесь он здоров. Дальше. Девять главных центров-вихрей. Род, вот он, в районе темени, его энергия имеет белый цвет, хороший, насыщенный. Дальше, вихрь между бровей, он фиолетового цвета. Ничего не скажешь. Хорош! Тар, горло, рот, цвет его — синий. Следующий, кален, левая сторона груди, сердце, цвет — голубой. Ах, как играет цвет, вот что значит, молодость человеку дадена! Хор, правая сторона груди, зеленый. Вол — солнечное сплетение, желтый. Сак — живот, в районе пупка оранжевый вьюнок вихрит. Добре, здоровый бычок. Малка — елда, цвет красный, все как должно быть. Ну, а даж можно и не смотреть, вон он черный как смоль, это копчик. Все вихри вращаются с большой скоростью, обеспечивая силой его всего, сливаются в одно плотное вращающееся веретено, по фоpмe напоминающее большое яйцо. Ты смотри, мало того, что здоров, так из него сильный ведун мог бы получиться. Но видать не судьба. На роду ему воином быть. И кто я такая, чтоб волю богов изменять.

— Великий Коло — есть круг, круг богов покровителей. На руке у тебя, магический круг — надежное средство против упырей и нечисти. Круговое Святилище — хороводное священнодейство — способ прямого живого общения с родовыми светлыми силами и получения от них помощи огромной силы. Нетопырь в нем — знак рода. Это конечно не рерик, но свою роль он играет в твоей судьбе. Может, только благодаря этому символу на руке ты до сих пор жив, боярин.

— Так может мне теперь старым богам молиться?

— Ну, по-первых не старым, а родным богам, а во-вторых, славяне не молятся своим богам, они славят Правь — верхний божественный лучезарный мир, поэтому и называются православными или просто славянами. Ты думаешь эти, ну, которые в погосте живут, они почитай все крещеные, персты на лоб кладут, в церковь к греку ходят, они в родных богов не верят? Верят еще и как. Втихомолку в лес на капище бегают, требы носят. Так и живут. Так почитай все в Ольгином княжестве живут. И скажу тебе, не таясь, будут жить до тех пор, пока русы в церквях греков не сменят, да мало того, пока молитвы, эти новые жрецы Белого Бога на единый для всех славян язык не переложат, да не выучат наизусть. А то ведь срам один, чужаки душами верховодят. Тьфу! Верить или не верить, это только твой выбор. Хочу лишь сказать, жизнь твоя будет длинной, но легко тебе ее не прожить. Предстоит тебе умереть в бою, а потом возродиться снова. Да! Открою тебе имя твое, исконно славянское — Влесослав.

— И с чего ты взяла, старая женщина, что есть у меня такое имя?

От бабкиных умозаключений, ее настойчивых повествований относительно всей этой изотерической лабуды, касаемой непосредственно его, Ищенко изнутри стало корежить.

— Покровитель у тебя сильный, на него рассчитывать можешь всегда. Это он тебя через переход допустил, иной бы не прошел. На левой лопатке ты его знаком помечен, будто медведь лапой ударил, отсюда и имя твое настоящее.

Левая лопатка лейтенанта действительно помечена шрамом, так сказать приветом из детства, но в вольной трактовке старухи нашлось шраму другое объяснение. Долго прожила, чего с нее взять, из ума выжила. Спросил, чтоб не расстраивать старушку:

— Кто?

— Сам Велес, бог Света, Мудрости и богатства. Ты с ним еще повстречаешься, я это видела.

— Стоп! Я не хочу знать, что ждет меня впереди.

— Это твое право. Я тебя больше не держу, боярин, дорогу назад найдешь без труда.

— Тогда прощай, бабуся. Спасибо за приют, за ласку.

— Ну, за порог то я тебя провожу.

Только вышли за порог, как бабка ухватила Андрюху за руку. Откуда у старухи столько сил и руки как клещи? Аж дух захватило, не заметил, как оказался на коленях перед старческой грудью.

— Должок-то я тебе не возвернула, онучек! Всем, чем могу, отведу от тебя силу темную.

Андрей скорее почувствовал, чем натурально ощутил бабкины руки у себя на голове. Две ласковые, словно родные руки легли на отросший волос, покрыв пальцами затылок. Слова заговора он слышал как бы со стороны, будто ветер срывая их с губ ведуньи, тут же уносил в небо.

— Ой, ты Свет, Белсвет, коего краше нет. Ты по небу Дажбогово коло красно солнышко прокати, от, онука Дажьбожего Влесослава, напрасну гибель отведи: во доме, во поле, во стезе-дороге, во морской глубине, во речной быстроте, на горной высоте бысть ему здраву по твоей, Дажьбоже, доброте. Завяжи, закажи, Велесе, колдуну и колдунье, ведуну и ведунье, чернецу и чернице, упырю и упырице на Влесослава зла не мыслить! От красной девицы, от черной вдовицы, от русоволосого и черноволосого, от рыжего, от косого, от одноглазого и разноглазого и от всякой нежити! Гой! Теперь встань и иди своей дорогой, но всегда помни, не властна отныне над тобой любая нежить, ни своя, ни заморская.

Ищенко поднялся на ноги, вроде бы отступил от бабки на шаг, только глядь, а стоит он сам на лесной тропинке, и нет ни впереди, ни сзади, ни избы, ни поляны, ни самой бабки. Все будто примерещилось, только сытость в желудке напоминала о былой действительности. Пора настала возвращаться в погост.

* * *

Утро начинается, на-чи-нается!..

— Смотри за моими движениями. Ты атакуешь. Нападай! Я ставлю блок. Вот так. Видишь он скользящий. Я превращаю слабую защиту от твоего сильного рубящего удара в скользящий блок. При твоей атаке, в само касание клинков, принимаю рубящую грань твоего меча, на голомень своего меча. Ты проваливаешь удар, твой меч соскальзывает с моего, а я завершаю свое деяние вот так.

Меч Ищенко без должной силы в реальном бою, чиркает по кольчужной рубашке молодого Первака в районе левого бока и живота.

— Вот так! Стыдно тебе Первачина забывать уроки Стеги Одноногого. Погиб дед, но ведь науку свою он не только мне но и тебе, сиволапому передал, а ты ее забываешь.

— Прости, батька, не ждал удара!

— Не жда-ал удара!.. — Помните все, что защиты мечом или любым заточенным рубящим клинком выполняются не гранью клинка, а плоскостью — голоменью. Если у меча острое сильно закаленное лезвие, или тупое и более мягкое, удар лезвие-в-лезвие быстро приведет его в негодность. Такое деяние ускоряет поломку меча. Лезвия рубящих клинков должны оставаться острыми и не иметь зарубок или щербин.

С тех пор как они выехали из погоста, расставшись со своими соплеменниками, Андрей гонял своих бойцов после каждой ночевки, при этом вслух употребив выражение: «Чтоб служба медом не казалась!». Между делом он просто шлифовал технику клинкового боя, учил тому арсеналу каждого воина, который передается в роду из поколения в поколение и самостоятельно нарабатывается в боях.

— Судислав!

— Я, сотник!

— Как там наш дорожный попутчик?

— Совсем оклемался. Только левая рука не действует, но тут уж никак, сам ведаешь, перебита.

— Ну-ну!

Минувшим днем на лесной дороге они выехали как раз к месту сечи. Лесные тати напали на немногочисленную кавалькаду воев сопровождавших пару телег обоза, и успели качественно потрепать путешественников. Ко времени вмешательства в дела лихих людей, в живых была пара обозных и из десятка два воина, да и те исходили рудой. Обоз отбили, выжившие тати растворились в лесных дебрях, а на руки Ищенко легло бремя в лице раненого боярина Романа, возглавлявшего поход.

Пройдя вдоль походной стоянки, остановился у телеги, поверх накидки, на которой на медвежьей шкуре возлежал раненый боярин. Заглянул в бледное, усталое от боли лицо, спросил:

— Ну, ты как?

Роман открыл глаза, с интересом посмотрел на своего спасителя. Вместо ответа, задал вопрос.

— И куда мы теперь?

— Хм! Мы? Доведу вас до ближайшего жилья, там сдам на руки смердам, ну а сам на север подамся, в Новгород.

— Послушай меня! Я так понял, что вам все едино как ехать. Давай сделаем крюк, отправимся в земли ростовские, там у моего двоюродного брата по матери, боярина Олега отчина, усадьба с землей, от отца в наследство доставшаяся. Он хоть муж и молодой, только годков на пять старше тебя будет, а нас сирых приютит. Я к нему и обоз веду.

— Подумать надо.

— Чего там думать, Андрей? Едем! Примут там нас как родных!

— Вот так всегда у русских, планов громадье, мысли умные, цели благородные, а потом встречается на пути такой вот как ты, и по исконной традиции, и от широты души, р-раз и все коню под хвост. Помоч нужно, свой интерес всяко соблюсти успеется. Мать его так! Едем.

— 2-

Непонятны людям были

Старцев мудрые прозренья,

Потому они изгнали

Мудрецов из всех селений.

Николина Вальд «Волхвы».

— Многие из нас умеют предсказывать будущее, врачевать болезни, снимать с людей порчу, лечить скот, вызывать стихии. Иные могут с помощью заговоров превращать людей в животных.

Людослав помешав варево в небольшом котле, зачерпнул толику его, пригладив ладонью бороду и расправив полностью седые усы, подув в ложку, остужая кипяток до приемлемого состояния, отведал для пробы. Сидевший у костра напротив старца отрок, с интересом внимал словам собеседника. Казалось, юнец забыл обо всем, что их сейчас окружает. Старик крякнул от удовольствия.

— Еще чуть-чуть и будет готово! У щуров не было изображений Божеств и рукотворных храмов для них. — Глянув в глаза мальчишке, продолжил прерванное повествование старец. — По-первых, они посвящали им леса и рощи и называли «богами» нечто таинственное, осязательное лишь для преклонения в духе. С тех пор сохранился обычай вешать на ветви берёз, класть на камни у источника или к подножию старых дубов и лип нехитрые дары — приношения местным хозяевам и хозяйкам. И это вовсе не жертвы с целью ублажения, а просто знаки внимания и уважения. И не было там никаких сооружений и изображений. О том, что место священно, по ленточкам и лоскуткам, развешанным на деревьях, да по охватывающему человека чувству благодатного умиротворения, поймет любой родившийся на этой земле. Помни Веретень, наши божества с нами повсюду. Они населяют леса, горы, долы, реки и озёра, туманы и зарницы. Не станет меня, они всегда придут на помощь, когда попросишь. Многому я научил тебя с тех пор, как нашел в сожженной степняками деревне. Оба мы с тобой неприкаянные, лишившиеся рода. Во времена моей молодости, старший в роду был одновременно и жрецом в обрядах родового значения, служил не богам, а своему роду, и этим служением сама родовая жизнь закономерно обретала значение освящённой свыше. В моем роду главенствовал Велимудр, сильным волхвом был. На закате жизни исчез вникуда. Волхвом он выступал только на праздниках, зато при нем рода наши поднялись высоко.

Ложка вновь коснулась губ старика.

— Ну, вот и готово. Снимаем с огня, снедать будем. Отнеси к малиннику краюху хлеба и ложку каши, угости хозяйку сего места. Нехай берегиня полакомится подношением.

Малец встрепенувшись, легко вскочил с места, зачерпнув ложкой варева из котла, побежал к зарослям малины, заполонивших лесное пространство в двух десятках метров от облюбованной волхвом полянки приткнувшейся одним краем к узкому летнику на высоком берегу реки. Словно в благодарность за подношение, по листочкам растений прошелся шорох шепотка, а может быть легкий ветерок пробежал по округе.

Оба странника, и юноша, и старец, черпая ложками кашу, с удовольствием наворачивали ее за обе щеки. Разговор, видимо начавшийся давно, временно был прерван. Ласковое солнце августовского дня радовало глаз на синем небосводе. Река несла свои воды по древнему руслу. Птичий гомон услаждал слух. Но не спокойно было на землях княжества составлявшего удел княгини Ольги.

Старик приумолк, судя по всему, воспоминания прежней жизни заставили отвлечься от съестного. Старый волхв поднялся на ноги, оперся на резной посох. Свежий ветерок, нечаянно поднявшийся с речной стремнины на берег, трепал пряди седых волос.

— Пора идти, отрок, путь нам еще не близкий, чай не на лошадях скакать, пехом следовать.

Юнец идя впереди своего наставника, все по тому же летнику у берега реки, бросал взгляд за спину, пытаясь определить меру усталости старика.

Дед встав среди дороги, перевел дыхание. Старость явно давала о себе знать. Сколько лет ему? Он и сам сбился со счета. Весь седой как лунь, сгорбленный. Сейчас, вряд ли кто признал в нем воина. Любой бы определил в нем волхва, а по вышивке на вороте рубахи — кривича. Веретень тоже вынужден был остановиться, поджидая учителя.

— Идем, диду, колесница Хорса вскорости за верхушки деревьев зайдет, — позвал старого хлопец.

— А то я не вижу?! — усмехнулся старец. — Э-хэ-хэ! Время бежит неумолимо. Когда тебя, тогда еще несмышленыша подобрал да выкормил, решил свои знания лесной науки передать. Не всяк это умение понимать язык живой природы примет. Ты вот смог. Языки трав, деревьев, птиц, зверей и других лесных соседей, а также умение принимать их облик, сложное. Ты и до сих пор не можешь оборотиться зверем лесным. Будет ли у меня, старика, время восполнить этот пробел, одним богам известно.

— Ты еще крепкий, деда Людослав!

— От судьбы не уйдёшь, отрок, и часто смертный удел настигает бежавшего с поля брани человека в дому.

— Но ведь мы не бежим?

— Некуда нам с тобой бежать. Я образно баю, но ты прислушайся к речам сим.

На ночь укладывались в подлеске у дороги. Ночь, спокойная и звездная сошла на землю. Южное августовское небо было таким низким, что казалось, захоти дотянуться до ночного светила, достаточно руку протянуть и достанешь. Сама ночь жила своей жизнью. Еще сызмальства, в самом начале обучения, Людослав прочно вдалбливал в голову ученика прописные истины, известные каждому родовому волхву. Веретень крепко запомнил наставления старика:

— Любой волхв-отшельник всегда оставит требы лешему на пне, но никогда не будет приветствовать рукотворную боговщину. Не боги награждают или наказывают, а сам человек себя награждает либо наказывает, следуя или не следуя справедливым заповедям природы. Это ведунам и ведьмам, в их деяниях, идолы служат напоминанием, что существует нечто, о чём ничего не могут знать смертные, при этом плетут они словесные заклинания. Для Велимудра обряд являлся действием без всяких слов; слова были не нужны, а если и произносились ним для сопровождения обряда словесные заклинания, то только для находившихся рядом с ним людей. Ты еще слишком юн отрок, но силу слова должен понимать, посему произнося заученную форму оберега: «Умоюсь утренней росою, утрусь светлою луною, оденусь ясною зарёю…» или «Оденусь светлою зарёю, покроюсь облаками с частыми звёздами, опояшусь буйным ветром…», должен отчетливо осознать, что это не просто красочные иносказания, не просто песнь волхва-бояна. Здесь должно проявиться именно твое мироощущение, слияние души со всей полнотой родной земли и вселенской жизни. Ты уже не просто человек, для которого природа есть нечто внешнее. «Я со всем сущим! — кричит у тебя все внутри. — Я, сама жизнь!» Тебе становятся доступны самые тонкие и потаённые движения в природе, ты можешь слышать мысль дерева и внятно дыхание трав. А сказав: «Оболкусь я оболоком…», это значит, что ты проникаешь в мироощущение любого живого существа, облекаешься в духовную плоть. Облака — это облачение духов родов наших русских.

Теперь-то, по прошествии многих лет, Веретень знал, что заговор может быть и беззвучным. Если волхв доходит в своём служении добру до той степени, когда его благие сердечные порывы сами по себе облекаются тонкой живительной плотью и для их осуществления уже не требуется ни произнесение тех или иных заповедных слов, ни соблюдение того или иного ритуала. Добрая воля, насыщающая особой священной мощью слова, она творит чудеса. На этом основана действенность врачующих заговоров. Добрая воля жива и бессмертна. Голая же мысль, взятая сама по себе, бездуховна и бесплодна. Силой творить события, вызывать явления, исцелять друзей и укрощать врагов обладает лишь мысль, обуянная Доброй Волей.

Веретень, в том его состоянии, в коем пребывал и сейчас, гордился тем, что он ученик волхва, что мудрый Людослав, составлявший для него семью, и род, и всю Вселенную на этом отрезке времени, выбрал в ученики именно его, а не пристроил по младости в одну из семей смердов. Волхвы почитались, прежде всего, как праведники, самые уважаемые люди, которым дозволялось безнаказанно говорить правду в глаза князьям и народу. Благодаря своей правдивости они имели преимущественное право выступать на народных вече. Но все это было в прошлом. С приходом на Русь христианских жрецов, многое поменялось. Дед Людослав сетовал на то, что при распространении на Руси христианства на язычников в иных княжеских уделах начались гонения. Христианские пастыри охотно давали полезные житейские советы смердам, отпускали грехи, иногда врачевали больных. Но когда дело касалось судьбы человека, они говорили, что все в воле Господа! Поэтому религия, проповедующая христианские добродетели, во многом не удовлетворяла новообращенных славян. Например, желая погадать, что ждет их в будущем или преследуя корыстные цели, они по старой привычке предпочитали обращаться к старому. Однако ничто не вечно в этом мире. Постепенно старые жрецы, обладавшие всей полнотой магических знаний, начали вымирать. Дед Людогор чувствовал, что скоро настанет и его час уйти в Ирий. К тому же, новые духовные и светские власти стали нещадно карать носителей родной веры. Волхвы подвизались, как правило, в лесных дебрях и жили подобно волкам-одиночкам. Волхвы появлялись в городах всегда внезапно и неожиданно, и только по большой необходимости. Вот и сейчас старому Людославу пришлось сорваться с места и идти со своим учеником многие версты к большому погосту в княжестве Переяславском, стоявшем на границе с Диким полем.

Глаза слипались, тело вымотала дальняя дорога, а старику неймется. Когда только и спит? Словно сказку с поучением, на сон грядущий, Людослав тихо рассказывает ученику, при этом пеняя ему:

— Ох, не станет меня, останешься недоучкой. Как жить станешь? Ведь мало ты внемлешь силовым навыкам и занятиям, все на волховство ставишь, а так нельзя. В древнеславянском «Волховнике» любопытно описаны некоторые древнеславянские волхвы-воины. Часто нападали на наши древние капища, воинственные кочевники-инородцы. Русичи приносили щедрые дары своим каменным статуям богов и грабители знали, что там их ждёт много поживы, но капища стерегли безоружные воины-волхвы. И, несмотря на неравенство сил, только с киями, воины эти очень часто побеждали. Волхвам помогали их боги, без помощи высших сил такое воинское мастерство недоступно обычному смерду. Вот послушай, что мне в свое время Велимудр вещал. «Пришёл Межибор. И сказал Межибор: «Рука — молния, нога — гром, рука — меч, нога — молот. Неправде за правду — смерть!» И ударил Межибор печенежского князя в лицо, и закричал Межибор страшно, Перуна на помощь призывая. И ударил кулаком печенега под сердце. И упал мёртвый князь. «Не для рати это, но для чистого пути, по которому правда идёт», — сказал Межибор. И ударил кулаком по дубу. И зашатался дуб, и уронил листья с желудями. И закричал в лесу Див, и выбежал из леса тур. И упал в ноги Межибору. И с великим ужасом побежали печенеги, устрашённые силою Межиборовой». Как-то так. Э-э, да ты спишь! Ну, спи, отроче, твое время еще не пришло.

* * *

Погост Ряшицкий, давно уж перешел к прямому управлению наместника Переяславского стола. Канули в лету те времена, когда основанное северянским племенем городище было подвластно родовой власти. Погост, удаленный, что от Киева, что от Чернигова на месяц пути, представлял собой феодальный организм, внедренный княжеской властью в гущу крестьянских сел, весей и вервей. Во времена правления на Руси князя Святослава Игоревича, Ряшицкий погост уже стал небольшим многолюдным не только торговым, но и ремесленным городком на приграничье с Диким полем, а его процветание было связано, в том числе и с торговлей в южном направлении. Всего в седмице, по течению реки нес свои воды седой Днепр, и открывался путь к Константинополю, а в северном направлении река выводила к Западной Двине и Ловати, по ним в Варяжское море. При большой охоте купец всегда мог по речным «дорогам» добраться в Курск, Смоленск, Волжскую Булгарию, а там и на Восток к арабам. Но следует заметить, что в свое время погост был больше оторван от княжеского центра, больше предоставлен сам себе, чем становища на пути полюдья, а потому, в силу этого, да еще постоянным набегам кочевников, погост обзавелся своей крепостицей-острожком, со своим постоянным гарнизоном. Изначально в центре поселения находилось городище — укрепленная часть городка, рядом был расположен посад и курганы, в коих когда-то хоронили воинов. Теперь же Ряшицы разрослись, появилось место гощения купцов — постоялый двор, рядом с ним большой базар, торговые ряды с лабазами. Пряталось все это за разросшимися вширь стенами главного поселения. Место пребывания князя и его подчиненных, выезжающих за данью, а в отсутствие оного, наместника, составляло детинец в самом центре острога. С наружной стороны стен погост обильно порос посадами. Ошую от главных ворот крепости, но в значимом отдалении, ближе к реке поднимались к небу маковки деревянной церкви, а при ней, еще не успевшее как следует разрастись, кладбище с тесаными крестами на могилах. По посадским жилищам можно было сразу догадаться, что о прошлом годе погост посещала очередная банда половцев, да, как видно сходила неудачно, только посад и пожгла.

Люди, живущие в погосте, слыли не только купцами, ремесленниками, смердами и слугами, но и воинами. Оторванность их от больших городов создавала необходимость заниматься сельским хозяйством, охотиться, ловить рыбу, разводить скот. Что касается скота и коней, то в погосте содержались в конюшнях и княжеские кони для транспортировки дани, и скот для прокорма приезжающих данников. Воск, мед, пушнина, жито, собранные для повоза, хранились в крепкой постройке за детинцом. Мясо, рыба, прочий харч — в глубоких погребах с ледниками. Фураж и зерно — в срубных клетях и сеновалах. Все под неусыпным глазом княжеских людей.

Погост с его постройками, оборонительным тыном, примыкавшими к нему селами и пашнями, где вели свое хозяйство смерды, вольные людины и прислуга, поддерживающая порядок в погосте наровне с воями, представлял собой как бы микроскопическое полусамостоятельное государство, стоявшее в известной мере над крестьянскими мирами-вервями местного коренного населения. Когда-то каждый погост, каждый узел государственной сети был связан с соседними становищами, а все погосты в целом представляли собой живую связь столицы с отдаленными окраинами. Гонцы из стольных градов могли получать в каждом погосте свежих коней, чтобы быстро доехать до следующего погоста, иные вести передавались от погоста к погосту самими их жителями, лучше гонцов знающими дороги, местные топи и гати. Ежегодные набеги печенегов на южные рубежи государства, сильно порушили эти связи, ослабили их. Даже количество смердов уменьшилось. Смерды — это не все крестьянское население, а определенная часть его, близко связанная с княжеским доменом, подчиненная непосредственно князю, в какой-то мере защищаемая им и обязанная нести определенные повинности в пользу его. Смерды платили дань. Наиболее почетной их обязанностью была военная служба в княжеской коннице, ставившая смердов на одну ступень выше обыкновенных крестьян-общинников. Смерды пахали землю, проживали в селах, а приписаны были к погостам.

Погостный боярин Михайло Твердиславович проснулся рано. Мало того что поздно лег, так еще и спал погано. Не давало покоя боярину состояние души, с коим приехал два дни тому из Переяслава.

Ох, и попинала ему великая княгиня на его нерадивую службу в пограничье. Ругала, мол, не проявляет он бережения к доверенной ему вотчине. И тати по дорогам ватагами ходють! До чего дело дошло, что в самом Киеве про атамана Мизгиря каждый ведает, словно он князь какой. А, что он сделает, ежели этого самого Мизгиря никто в лицо не видал. Кто видел, тот уж давно мертв. Ни старого, ни малого не пожалеет разбойник, изувер, висельник. Прости Господи! Вот и по поводу веры попеняла княгиня Ольга. Баит, с языческими колдунами боярин борьбу не ведет. А столичные чернецы, греки, те и рады масла в огонь подлить, жалуются, что на церкву мало подают. Он, что, силой заставит? Людишки обнищали, так в надежде на лучшую долю, не токмо в церковь ходят молиться, еще и к родовым богам обращаются, к волхвам за советом бегают, здоровье у знахарок поправляют. Как быть, ежели он и сам в дороге спиной маялся? На жаре вспотел, а ветерком и проняло! Не к попу же бечь? У того ответ известен: «Смирись, Бог каждому за грехи воздает!». Так, что, он терпеть будет? Ну и позвали по его приказу бабку Дарицу. Так вот беда! Как он ее, патлатый черт, только углядел? Господи, прости мя грешного! Не к добру нечистого вспомнил! Так, вот углядел же. Пришел в своей длиннополой рясе с попреками. Теперь и спина болит, и бабку не ко времени прогнали, и чернец надулся, обиду затаил. Чего доброго накатает опять столичным воронам жалобу на него.

— Любава! — позвал ключницу стоя в светлице. — Любава! Где тя носит с ранья?

Жену и двух дочерей на выданье оставил в Переяславе, в приграничных областях неоткуда было женихам взяться, а так, может чего и сладится. Его Добрава, женщина с характером, дом и дворню держала железной рукой, без нее распустился народец, страх потерял.

— Любава!

По теремному коридору послышались легко узнаваемые, семенящие шажки старухи и в комнату тенью впорхнула престарелая ключница.

— Здесь я, батюшко. Чего так рано поднялси?

— Квасу подай, да вели, чтоб Ингвара и Снежана позвали.

— На стол накрывать?

— Нет. Вернусь тогда и снедать буду.

Озабоченный состоянием дел в погосте, незримыми княжими наушниками, обидой на него священника Григория и еще всякими другими проблемами, про которые ранее даже не задумывался, боярин вместе с сотником погостной дружины и вирником, пеше вышел из детинца в городище, по пути слегка кивая своей окладистой бородой встречным мужам, достойным его внимания. Направились прямиком на рынок, к этому времени находившийся в самом зените торговли.

— Так, что княгиня? — по дороге спросил скандинав.

— Недовольна службой, — скривившись от вопроса и боли в спине Михайло Твердиславич. — Какой-то мой тайный недоброжелатель наговорил, что погостная дружина не восполнена, а те, кто только что взяты, воинских навыков не ведают, обратно таки, зброя и брони плохи, боевые кони — клячи, из под плуга взятые. Десятники твои, Ингварь Скедьевич ленивы непомерно.

— Навет это все боярин! — возмутился сотник. — Занятия с молодью ведутся. Лошади и зброя, тут да! Так ведь и то! Когда в остатний раз на се серебро давалось? А? А степняков мы сами отбили! Без всякой помощи княжей дружины!

— Дак, ведь два года уже прошло. На дорогах тати шалят, купцам ни пройти, ни проехать. Дозоры, разъезды ты по дорогам пускаешь?

— Ну…

— Пускает, боярин, — встрял в разговор Снежан. — Только они далее десятка верст от погостных сел не ездят.

— Во-от! — встав столбом, поднял вверх указательный перст княжеский наместник. Зато Мизгирь со своими татями не ленится. Сегодня глянем, каково на сей день воинство в Ряшицах. Не держу тебя сотник боле, выстроишь мне на показ все свое воинство после полудня.

— Тут ты прав батюшка боярин, — Снежан после ухода сотника, придвинувшись, почти зашептал в ухо наместнику. — Ингварь со товарищи в пьянстве погрязли, своим идолам молятся, насмехаются над богом единым, молодь обучают плохо. Давно пора приструнить.

Боярин сдвинул брови.

— Ты думаешь, на тебя нареканий нет? Есть. Окрестный люд давно мне жалуется на всю вашу шатию-братию. В грехах погрязли, мзду берете непомерную. Чего встал? На торг идем. Грешен и я, последний год распустил вас всех, отдал на откуп ваш урок, а оно вона как повернулось. Чую, сгонит княгиня с насиженного места!

— Избави бог, он не допустит того!

Почти у самого рынка, на подступах к базарной площади столкнулись с Глебом Вихоревичем, направлявшемся в сторону лабазов, купцом по местным меркам богатым и уважаемым, водившим в края чужедальние струг с товаром, имевшим лавки в городах стольных, но часто заезжавшим и в Ряшицы.

— Ба-а! Кого я вижу!? Михайло Твердиславич, а мне донесли, что ты у княгини в столице. Думал, не увижу тя в сей, свой приезд в погост.

— Считай, не обманули, два дни как из стольного града. Ты-то каким ветром до нас?

— Добрым. Правда пришлось крюк делать, ну да он того стоит. На то и фарт купецкий, чтоб оборотисто товаром распоряжаться.

— Ты иди Снежан на торг. Догоню. — Михайло мотнул головой в сторону торговых рядов, а когда тот удалился, снова перевел свой взгляд на купца, спокойно ожидавшего собеседника в палатах которого был частым гостем. — Откуда ныне, что повидал, что скажешь?

— Плавал в беловежье, город ныне имеет крупное торговое значение. Ты бы видел как Белая Вежа выросла в размерах, вокруг нее образовалось несколько посадов. Торговля отменная, товар стекается туда и с полуденных территорий Руси, с восхода и с земель полуночных.

— Да, сказать по правде я его и ране-то не видал. Вот с твоих слов знаю, что есть такой. Кому он принадлежит?

— Ранее град был под Каганатом, но это давно, ныне-же в Черниговском княжестве обретается и многого достиг, наравне с Тьмутараканью. После беловежья, посетил новую факторию Тана, вокруг которой так-же появились славянские поселения. Это уже Приазовье. Вот там повезло, хороший товар взял, так в Тмутаракань и не пошел. Зачем?… С товаром, да сразу на Русь.

— Ох, и ума у тебя палата! — восхитился оборотистостью купца боярин. — Чего хоть привез-то?

— Связки бус из Басры и Багдада, посуда, поясные наборы восточные и византийские. Керамика из Басры, восточная металлическая посуда, блюда, чаши. Много всякой всячины. Звиняй боярин, недосуг мне, ежели разрешишь, зайду вечерком, там и обскажу все. Завтрева по летникам часть товара в Киев повезу.

— А, что не по реке?

— Посуху отсель быстрее будет.

— Не боишься Мизгиря? Лютует.

— Ништо, проскочу, да и охрана у меня не малая.

— Ну-ну! Заходи вечером. Посидим, хмельного меда выпьем.

— Тогда до вечера.

Михайло еще какое-то время постоял, глядя в спину уходившего купца. Не был Глеб Вихоревич крепок телесно. Росточек, так себе, средненький, и в плечах не косая сажень. Одежа на нем справная. Фарт имеется, это сразу в глаза бросается. Поди ж ты, сколь уж торгует, а с атаманом разбойников ни разу так и не повстречался на узких стежках-дорожках. Видно заветное слово знает, вот и берегут его боги. Тьфу! Снова оговорился. Прости мя Господи за слабоумие и память короткую!

До уже совсем близких торговых рядов так и не дошел. Десятник Зван перехватил его у базарного входа. Выбросив руку перед собой с поклоном, вой молвил:

— Прости боярин за то, что отрываю от дел!

— Чего тебе?

— Сторожа у ворот остановила Людослава.

— Это колдуна что ли?

— Его, волхва Велесова. Ты ж сам приказывал, чтоб ежели кто из них объявится, так руки скрутить и под замок.

— Ну, и?

— Руки мы ему сперва не крутили. Хотели просто не пущать. Так он в ворота прошел, пятерых твоих воев разбросал не задумавшись. Синяков да ссадин им наставил. Встал истуканом, баит, что к тебе пришел со словом вещим.

— Охо-хо! Воинов лучше обучать потребно было. Со стариком пятеро справиться не смогли. Срамота!

— Дак, сам знаешь, Людослав когда-то и сам воем был.

Вот так и получается, что меж двух огней он. Приходится крутиться как в жерновах. А, ежели чернец прознает? Да уж наверняка прознал. В погостах постоянно проживают княжеские `'мужи'', стоящие у кормила правежа, сбора дани, `'творившие'' именем князя, `'закона русского'', суд и расправу и взимавшие судебные пошлины. Как было бы просто все это делать по заветам предков, но нет, бог послал нам испытание в виде отцов церковных. Охо-хо! Вот и выходит: научись, верующий человек, быть благочестию свершителем, научись, по евангельскому слову, очам управлению, языка воздержанию, ума смирению, тела подчинению, гнева подавлению, иметь помыслы чистые, побуждая себя на добрые дела, господа ради. А ведь хотел сей день разнос устроить иным зарвавшимся. Как бы самому на месте удержаться. Княгиня скора на расправу. Его, боярина путь сложен, каждый шаг как по тонкому льду.

— Так, что делать скажешь? — пробился через мысли голос десятника.

— Ладноть, веди Людослава до терема. Встречусь с ним. Да-а! И пошли кого за чернецом.

Уже через короткое время наместник был у себя.

Давно воевода не виделся с волхвом. Постой, когда это было, дай бог памяти? Ну, точно, осьмнадцать годков тому. Тогда Великий князь Игорь Старый, его молодого сотника детской гриди, посылал объезд границ княжества с Диким полем вести. Интересно, что этому от него потребовалось, ведь его «нора» далеконько от погоста? Перед сидевшим в красном углу в светлице своего терема, под иконами с ликами святых, боярином, предстал старец в широком полотняном одеянии, с вышитым красными нитками орнаментом родовой вязи. На плечах у него вместо плаща — волохатая шкура медвежья, в руке — резной посох, изукрашенный дивно, по коему видно, что много дорог с ним пройдено. Волхв из-под полностью седых кустистых бровей, чуть наползавших на глаза, неодобрительно посмотрел на грубую иконопись, с тлеющей лампадкой на медных цепочках над головой хозяина становища. Его костлявые руки вцепились в посох, превратив темную старческую пигментацию кожи в бледно-серый цвет. Взгляд старика уперся в глаза воеводе, и чудится тому, не в очи — в самую душу смотрит вещий, взглядом очей своих, древней мудростью, ее, будто стрелой насквозь пронзая. За левым плечом ведовского старца стоит отрок годов пятнадцати. И воевода, и старец, молча изучали один одного, не торопились начинать разговор, тем паче, что воеводские ближники, рассевшись у стены, копируя видно думных бояр в княжеских палатах, словно воробьи заметившие крошки, тихо зачирикали, делясь впечатлениями. Последний раз Велесовы волхвы посещали погост десяток лет тому назад. Помнится, ничего хорошего из их прихода не было. Чего от этого медведя-перестарка ожидать?

— Нишкни! — утихомирил свой кворум наместник, и обратился к пришлому. — С чем пожаловал в погост, Людослав?

Волхв не успел ответить, как дверь за его спиной распахнулась, и в помещение темной плямой ворвался худощавый пастырь овец божиих Ряшицкого погоста, отец Григорий. Его глаза встретились с глазами оглянувшегося на скрип двери и шум шагов волхва. Два непримиримых врага, два разнившихся взгляда на бытие и сознание, встретились воочию. Волхв был стар и мудр, священник новой религии — начитан, молод и до фанатизма верил в свою правоту. Не терпел инакомыслящих в подвластной ему епархии.

— Просвети очи мои, Христе боже, давший мне свет твой дивный! Что я зрю в чертогах твоих, боярин? Али княгиня не отдавала приказа, бороться со врагами рода человецего? — возопил священнослужитель, накручивая себя, готовясь, если придется, вступить в полемику, в драку, в силовой вариант захвата лесного колдуна, бродяги неприкаянного. — Вам, сидящим в этом зале, нужда большая есть, Псалтырь открыть, заглянуть в него. Там для всякого христианина прописан канон: «И кто не восхвалит тебя, господи, и не верует всем сердцем и всей душой во имя отца и сына и святого духа, да будет проклят!». Забыли о том, кто за грехи ваши на Голгофу поднялся. Ирода принимаешь у себя, яко ближнего, подаешь ему милость свою. Покайся в грехах, пес старый, прими в сердце лучик веры в единого, и может простится тебе в судный день!

Давно старый Людослав перестал обращать свое внимание на словесные нападки в свой адрес, но чернец явно хотел нарваться на конфликт. Он желал этого конфликта, купался в флюидах негатива, как лесной цветок купается в лучах солнца упавших на него в просвет между деревьями. Распыляться на совсем ненужный ему спор с чернорясником он не стал, отворотил лицо к председательствующему воеводе.

— Боярин, уйми свово попа, бо вынудит, получит дерниной по бестолковке. Нет времени вести пустопорожний спор.

— Отец Григорий, — повысил голос воевода, — ты бы присел пока!

Батюшка сверкнув глазами, сдулся словно воздушный шарик, присел у самой двери на оставшееся для него место на лавке.

— Так, чего ты хочешь от нас, волхв?

— Знай же, боярин что пришел я в погост заветы предков выполняя, оберегать землю и люд на ней живущий. По воле небесной, реку тебе, родных богов забывшему, что прострит Чернобог крыла свои над становищем сим, и не далее как через седмицу, встанет время черное, смутное, когда призванные из Дикого поля Мизгирем на татьбу и дележ добычи печенеги, придут под стены крепости. Зло нареченное добром, а кривда — правдой покажет лик оскаленный в стенах детинца. Если ты не сможешь выстоять, люд простой в рабы обращён будет, и поведут его караваном, яко скотину на рынки востока и юга. Тогда немощь и уныние проявится в землях приграничных, и некому больше будет встать на защиту поруганной Правды. — Волхв оглядел боярских ближников, впавших в ступор от слов его, бледных как полотно, не могущих слова вымолвить. Обратился теперь именно к ним. — Как сие предотвратить, что сотворить еще возможно, в вещих сердцах своих ответ ищите!

Среди повисшего в светлице молчания вдруг раздался голос Григория. Чернец задал вопрос всем присутствующим:

— А, не кажется ли вам, мужи, наделенные княжей волей, что сей колдун пришел к нам в городок сомнения в вере истинной сеять? Может он сам надумал навести степняков на погост, прикрываясь именем Мизгиря? Боярин, разум мой подсказывает мне, что нужно сей же час схватить прихвостня Сатанаилова, и вместе с его щенком в железа заковать! На княжий суд его!

Шум и гомон поднялся после слов чернеца, галдели так, что в дверь вломилась растревоженная охрана, сгрудившаяся у самого входа, не зная что делать. Прошло время, прежде чем народ успокоился.

— Ну, что скажешь на обвинение отца Григория? — спросил у волхва воевода. Было видно, как потемнело от предреченного знания его лицо. Не осталось и следа от заплывшего жирком, погрязшего в житейских хлопотах человека. Сквозь маску самодура, ленивого жизнелюба и сибарита, проступал лик воина, оказавшегося на стезе, к которой готовили его сызмальства. — Что ответишь, волхв?

— Волхвы на Руси никогда не боялись владык. Ежели будет на то воля богов, я в глаза выскажу все, что думаю князю. Я, воевода, донес до тебя вести. Ежели нужна от меня тебе помощь, попроси, помогу. Ну, а дальше сам думай, на то ты здесь и поставлен. Знай, Мизгирь на сей час в погосте находится.

— Сможешь его найти?

— Найду.

— Сотник Ингварь, сам будь при волхве. С воями своими обойдешь все городище, но чтоб добыл мне Мизгиря живым али мертвым! Идите. Да-а! Людослав, отрок твой у меня останется. Так и мне спокойней будет, и тебе не накладно.

Кивок наставника, оповестил молчавшего все это время Веретеня о согласии с решением наместника. Солнце еще не встало в зенит, когда горожане увидали процессию, следовавшую по погосту, чем-то напоминавшую картину того, как слепец ведет поводырем таких же незрячих людей, как и сам. Это Людослав, словно локатор, пытается среди сотен людей вычленить и вычислить никогда ним ранее не виданого Мизгиря, а два десятка воев следуют за ним по пятам.

* * *

Уезжать из погоста пришлось впопыхах. Это было скорее похоже на бегство, чем на обычный отъезд. Ну, будем надеяться, что никто не свяжет воедино все нити его сегодняшних деяний. И какая нужда привела в Ряшицы старого козла именно сегодня? Хорошо нашлись добрые люди, вовремя оповестили о неотвратимости встречи, ежели ноги не унести. Люди эти прикормлены с руки и имеют добрый кусок пирога каждый месяц. Потому и на дорогах он полновластный хозяин, и знает все обо всех. Кто, с чем, куда и когда! Он богат, и власть его поистине сродни князю. Он вправе карать и миловать любого. Вот только миловать он не может и не хочет. Ощущать за плечами нечистого, стало потребностью. Он знает, что тот спит и видит тот момент, когда он допустит непоправимую ошибку, и его душа окажется в лапах большачонка, вынужденного работать на хозяина, и ждать своего часа. Он чувствует, как тает его плоть от каждого выгаданного ним фарта. В дневные часы, оставаясь один, без черта за плечами, его посещает тоска-кручина. Ведь мог бы, вот как любой из купчишек добывать себе хлеб торговлей, плавать в чужедальние страны, жениться, завести детей, но все это отступало с приходом сумерек. Его рогатый может превращаться в черную кошку или черную собаку, свинью, змея, иногда в человека, соседствует рядом с ним, выполняя любую доступную прихоть, от полуночи до третьих петухов. Сколько ловушек они расставили людям, сколь много принесли слез и обычных неприятностей — теперь уж и не упомнишь. Как он устал! Наверное, назрела необходимость отдохнуть, расслабиться, развлечься перед большим делом. Через седмицу Бурчев приведет свой кош в условленное место, и тогда посмотрим, чья возьмет. А сейчас хоть глоток воздуха.

— Вторуша, вороти коня в лес. Скажешь ватажкам, хай собирают своих подельников и через пять ден быть всем в погосте в личинах смердов, купцов, мастеровых. Коли что не так, я отдыхаю в гостинце. Там меня сыщут.

— Понял, Глеб Вихоревич, сделаю!

Один из спутников атамана, в честном миру — удачливого купца, потянул повод, воротя коня с летника на тропу, ожег круп животного плетью, и растворился в тиши заповедной пущи. Мизгирь повел остальных подельничков за собой, лишь на миг отвлекся. Вдруг почудилось, что стоит у раскидистого дуба на самом краю поляны, на посох рогатый опершись, длиннобородый старец, в одёжу из звериных шкур обряжен, смотрит на него. Помотал головой, пропало видение.

— Почудилось! — прошептали губы. — Заснули, подельнички! Галопом поше-ел!

— 3-

Граната, оказавшаяся в руках у обезьяны, не означает того факта, что она не сможет распорядиться нею правильно. Многие блондинки тоже неплохо водят машину.

А. Монзырев (жизненные умозаключения)

В дороге они вторую неделю. Сама дорога, уходя от деревни к деревне, начиналась с узкой тропы, летником погружалась в смешанный лес, пересекала речушки и змеилась вдоль болот. Песчаная почва южных территорий Руси, и лес делала светлым, не было того бурелома каковой бывает в лесах Подмосковья и Ленинградской области, какими их помнил Ищенко. На их пути не встретились заболоченные торфяные поляны с темными бездонными омутами, как на северных территориях России. Ночевали в попадавшихся в пути деревнях, один раз на постоялом дворе на перепутье дорог в глуши, а как же, везде люди живут. Пару раз пришлось коротать ночь на придорожных полянах, под шум ночного леса и потрескивание костра. Зато днем слух ласкал щебет птиц, погода им досталась отменная. Едешь непоспешая по лесным просторам и радуешься летнему солнцу и небу, и тому, что ты просто есть на белом свете. Хорошо! Ощущения у Андрюхи были как в детстве — особых забот — нет, что ждет их впереди — неизвестно, Русь велика. Прикольно! Точно, как в детстве.

К вечеру узкая дорога соединилась с дорогой раза в три шире прежней. По ней обычно проходили торговые караваны, воинские дружины, по ней перегонялись табуны лошадей и гурты домашнего скота. Дорога, на которую выскочили кривичи, была проложена между Черниговом и Киевом. По такому широкому тракту кони понесли седоков ходко, а колеса телег голосно зашумели, заставив торохтеть короткий поезд на всю округу.

— Если бы не твой крюк, верст через тридцать мы бы свернули на полночь, пересекли добрый кусок леса и попали бы на другой шлях, тот, что прямиком идет на Новогород, — не сбавляя ход своего коня, оповестил Судислав, как бы в чем-то пеняя своему сотнику, — а так, мы все через тех же тридцать верст, на полдень повернем. Я сии места добре знаю, не раз приходилось проходить по ним с дружиной северян.

Ищенко промолчал, не поняв, осуждает его в своем высказывании десятник или по обыкновению констатирует факт.

Галопом поскакали по извилистой, широкой дороге, с песчаным грунтом, утоптанным сотнями повозок. Справа и слева тянулся пейзаж густого леса, в котором пространство между деревьями заполнил колючий, высокий кустарник и лещина. Шорох песка под копытами глушил лошадиный топот. Возницы телег, едущих навстречу, издали заметив всадников одетых в простую повседневную одежду, но видно, что оружных до зубов, принимали правее, выезжая на обочину, нашаривали, подвигая поближе к себе топоры и мечи, с опаской наблюдали, как верховые проходят мимо, спешат по своим делам.

Выскочили к деревянному, широкому и длинному мосту через Десну, а переправившись, версты через три, подъехали к перекрестку, где на обочине дороги, ведущей в смоленские земли, лежал огромный, с сединой от поросшего мха, камень — вещающий о дорогах и их направлениях — жига.

Роман потянул поводья, останавливая разгоряченного коня, огляделся. Вокруг перекрестка и дорог, уходящих с него, простиралась стена густого леса. Андрей заворожено вглядывался в камень, будто сошедший в эту реальность с картин Васнецова. Серый валун, наполовину врос в землю, бегут по камню древние чиры-резы, временем неумолимым истёртые, кои лишь волхвы-ведуны разумеют.

— Интересные камни у вас на дорогах валяются. — Промолвил Ищенко.

— Ну, вот от этого жиги нам воротить на восход Хорса, — промолвил десятник, поравнявшись с лошадьми бояр, указал рукой направление.

Свернув, пустили коней легкой рысцой.

— Эх, Андрей, только после смерти отца, я понял, как мне его не хватает. Ты бы видел, как мы под Киевом охотились на всякого зверя, в своих родовых угодьях. В пущах лесных, два тура метали меня рогами вместе с конем, олень бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул, и бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал, и руки и ноги свои повреждал — в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей. Отец посмеивался, говорил, что крепкий род у нас. Он сам, на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и в стужу, не давал себе покоя. Весь распорядок и в доме у себя тако же сам устанавливал. И у ловчих охотничий распорядок свой завел, и у конюхов. О соколах и о ястребах заботился. Бедного смерда, и убогую вдовицу не давал в обиду сильным на своих землях. Вот каков был боярин Свенельд. Мы ведь род от варяжского корня ведем. Все в семействе воины. Теперь отца нет, я ушел из стольного града. Старшим в роду теперь мой средний брат считается. Род конечно не пресечется, только чую, моего семени в продолжении его не будет.

— Не кручинься, боярин, не все так плохо, ты еще молод, женишься, сына породишь.

Они как раз миновали деревеньку, и выехали к одинокому полю, возделанному у самого летника. По другую сторону от дороги раскинулся лес. Ищенко смолк, наблюдая необычную картину на недавно убранном куске земли. Женщина, одетая в полотняную рубаху и поневу перекатывалась по обработанной земле, и что-то бубнила в голос. Разобрать, о чем речь было невозможно, далековато. Рядом с ней застыло все семейство.

— Спятила баба? — кивнул в сторону смердов Андрей.

Судислав хмыкнул в усы, привычно обыденно глянул на своего сотника, практически менторским тоном пояснил «недоумку»:

— После окончания жатвы хлеба в этих местах, хозяйка дома выходит на поле и катается по последней полосе. Меж тем, еще и заветные слова кажет: «Нива, нива, отдай мою силу». Людины считают, что земля отдает женке потраченные во время жатвы силы. На поле оставляют несжатым пучок колосьев, смерды его называют пожинальной бородой и предназначают богу.

Поле осталось позади, а летник углубился в лесной массив. Солнце зашло за кроны деревьев, раскинув полутень на все живое вокруг. Пора было искать пристанище на ночь, но возвращаться к оставленной позади деревеньке не хотелось, да и прошли они от нее уже верст пять.

— Чего пригорюнился, Андрей?

— Скоро ночь, не слишком хочется коротать ее по-походному.

— А, и не придется. На расстоянии стрелища, гостиный двор будет.

— Это в такой-то глухомани?

— Сам ты глухомань! Ты не смотри на то, что дорога узкая, по ней часто купцы к пограничным городкам да погостам товар свой возят, оттого и место для постоя не пустует. Иной раз они в таких местах товаром меняются, могут в нем его за монету сбыть, перекупить, перепродать. По-другому такие дворы корчмой называют, проезжий и прохожий народ сходится на огонек для питья и еды, для бесед и попоек с песнями и музыкой. Хочешь, будешь пить квас, захочешь — пиво или мед хмельной. Ранее в корчмах в кости фарт свой спытать можно было, нонича, из византийских краев новую игру привезли, карты на дорогой лощеной бумаге, о четырех мастях, хиновскою цифирью помечены, с ликами цесарей, воев и венценосных женок.

Прилепившийся к дороге гостиничный комплекс, если таковым можно было назвать деревянные постройки с воротами и широким двором за ними, произвел на Ищенко удручающее впечатление. Почерневшие от времени, ветра и дождя, бревна очищенные от коры, слегка отесаны. Посредине подворья выложен из бревнышек колодец. У частокола выставлены телеги и повозки постояльцев заведения, лошади под навесами и в конюшнях. По двору шатается уйма народу, судя по всему у хозяев аншлаг, явно не бедствуют. Прислуга мечется как угорелая, пытается успеть выполнить все пожелания приезжих. Откуда-то с заднего двора до ушей доносится характерный шум, режут скотину к кухонному столу. С ним перекликаются заунывные мелодии текстов песен современной попсы из открытых окон среднего дома. Песни поются на русском языке, но лучше бы певцы молчали, Андрей сразу уловил дичайшую несогласованность в пении артистов. Если коту наступить на хвост, орал бы он не в пример выразительней. Косой взгляд, брошенный в сторону Романа, дал полный расклад на происходящее. Киевлянин воспринимал все как должное. Ну, что ж, знать так и надо!

— Вы у нас заночуете, гости дорогие? — задал вопрос один из двоих молодых парней, входивших в число обслуживающего персонала заведения, выбежавших к приехавшим. — На постой всех не разместим. Сами видете…

Абориген повел рукой по округе.

— Имеется хорошая комната на двоих, чистое белье сейчас постелем. Баня топлена. Лошадей почистим, напоим и поставим в конюшню. Все в лучшем виде сделаем. Только воям вашим придется…

Мужик снова замялся. Нашелся Судислав:

— Мы тут недалече разместимся. Не привыкать. Место я знаю, бывал здесь. Только бы в баньке помыться.

— Помоем и плату за помывку не взымем, — заверил работник гостиного бизнеса. — К заходу солнца подъезжайте. Харчи на два десятка людин тож к сему времени поспеют.

— Вот и добре!

Ищенко кивнул десятнику.

Сняв с лошадей нехитрую поклажу, Андрей с Романом сами занесли ее в предоставленные апартаменты. Комната небольшая на одно окно. У стен две лавки с тюфяками набитыми соломой. Скорая на работу женка при них постелила чистое белье, на лету поймав мелкую монетку, так же споро ретировалась прочь.

— Ну, как? — спросил Роман.

— Сойдет. — Односложно ответил кривич.

— Тогда поторопимся, пока на дворе еще нет кромешной темени, нужно помыться.

— Рухлядь нашу, не тиснут из комнаты?

— Нет. Видел в коридоре челядина хозяйского? Он нас считай, принял, проследит за дверью. Никто чужой сюда не войдет.

Через час распаренные и намытые они сидели в трапезной. Испорченному цивилизацией Андрюхе, место приема пищи и развлечений показалось похожим на самую затрапезную столовку времен девяносто первого — девяносто третьего годов двадцатого столетия. Антисанитария полнейшая! Шум, гам подвыпивших мужиков, сидевших за столами, составлявшими компании по интересам. Но судя по поведению Романа, его придорожная забегаловка вполне устроила. С кухни, да и в самом помещении гостевой комнаты, вкусно пахло снедью. Скромно, не акцентируя к себе особого внимания расположились в одном из углов помещения, за маленьким столом как раз на двоих, при всем, при том внимательно оглядев кворум. Молодой парень принял у них заказ, а вскоре оба путешественника своими ложками наворачивали наваристые щи, а на столе в деревянных больших тарелках материализовались, и жареная тушка гуся, и запеченная речная рыба, зелень и овощи, горшок с парующей ароматом кашей. По мере насыщения, Роман выказывал все больший интерес к происходящему за соседними столами. Там шла азартная игра, слышались негромкие возгласы распаленной толпы. Косые, алчные взгляды играющей братии блуждали по всему пространству залы, тормозили на удачливых игроках, на скобленых добела столах. Люди отдыхали.

Роман здоровой рукой потрогал кошель на своем поясе. Ищенко совсем не понравился азартный блеск в глазах напарника. Таких глаз он видел много еще в своей прошлой жизни. Было время, когда безденежье в армии заставило искать подработку на гражданке. Ему с его сослуживцами удалось устроиться вышибалами в ночной клуб на окраине Москвы, в одном из спальных районов. Клуб под не очень понятным для обывателя названием «Узурпатор», тогда с распростертыми руками принял их в свои объятия. Работать пришлось в команде с уволенными со службы ментами, спортсменами и действующими военными. Нормальные люди, пришедшие на работу в охрану той ночной клоаки, могли продержаться там не больше двух смен. Пьянь несусветная, нарки, проститутки, молодые ретивые даги, местечковые урки крышующей заведение группировки, работники рынка, вот неполный список еженощного контингента. Добавить ко всему вышеперечисленному «культурную» программу, душераздирающую музыку на полную катушку децибел, стычки, драки, часто кровь и потасовки, сауну в левом крыле «малины» и игровые автоматы в отдельном зальчике, и впечатление, что ты попал в дурдом становится полным. Вот там-то Андрей и насмотрелся на то, как люди проигрывались вдрызг, можно сказать «до нательных крестов». Вот такие глаза, как у Романа сейчас, были и у них.

«Оп-па! Неужели встряли!» — мелькнула мысль в сознании лейтенанта.

— Да-а! Давненько я не бывал в таких местах. Пожалуй, тряхну стариной!

— Так, это…

— Ты, Андрей иди, отдыхай, с дороги-то устал. Да и не стоит оно того, чтоб привыкать, меня отучать поздно.

Кривич с сомнением посмотрел на весь этот бедлам. Взрослые люди, иные из них купцы, воины, деловые. Ну, да не ему их судить. Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом ходить западло! Поднялся по лестнице на галерею второго этажа, прошел к снятой комнатухе. В комнате стоял запах леса, тянуло грибной прелью, одновременно к этому примешивалась зелень трав и что-то ягодное. Хорошо, однако, никакой гари двадцать первого века! А лес-то вон он за окном, правда, его сейчас не увидеть — темно. Сняв сапоги, распустив сбрую с мечом и ножом, отложил к изголовью, как был в одежде, повалился на чистую кровать, втянул в нос запах свежего сена в подушке. Благодать! Всем телом, до хруста потянулся лежа на лавке. Свечу задувать не стал, прикрыл глаза в надежде скорого сна.

— Не рановато ли спать собрался, витязь?

Скрипучий голос с соседней лавки заставил Ищенко вскочить на ноги, оказавшись перед незваным гостем. На Романовой лавке спокойно восседал козлобородый мужик. Весь вид которого был потешным, если бы Андрей не разглядел его взгляд. Из-под густых, кустистых бровей, в свете мерцавшей свечи, на Ищенко смотрели глаза с разноцветными зрачками. Левая сторона меховой потрепанной временем одежды запахнута на правую, порты засунуты в сапоги, шапка надвинута на непокорные лохмы — задом наперед. Однако, на простого ворюгу не похож, и дух лесной именно от него исходит. Конечно, веет от него чем-то сродни враждебности, только вряд ли по отношению именно к нему, он бы почувствовал это.

— Вечер добрый, добрый человече! Никак дверью ошибся? — поздоровавшись, спросил гостя Андрей.

— Хм! Да, нет, зашел куда хотел.

— Стой-стой! Уж не лешим этих мест ты будешь?

— Ну?

— Ха-ха-ха! Вот так встреча. С твоим собратом я в дружбе.

— Да-а! И как тебя угораздило в сие гиблое место попасть?

— Обстоятельства. Эту корчму мимо проезжали, вот и решили заночевать.

— Плохо.

Из-за двери послышались быстрые шаги, Ищенко по звукам узнал Романа. Дверь распахнулась, и на пороге застыл киевлянин. Мельком окинул комнату, стоявшего на ногах Андрея, недовольно спросил:

— Ты чего не спишь?

— Так, не хочется еще. Уже наигрался?

Роман плечом подвинул его в сторону. Прошел в помещение, нагнувшись, вытащил из под своей лавки переметную сумку из выделанной кожи. Потянув за шнур, распустил горловину на мешке.

— Ты не поверишь, вот чую, что фарт мой, а кошель серебра спустил в один присест. Ништо, сейчас отыграюсь.

— Во что хоть народ играет?

— В разное. На трех столах в «зернь» кости мечут, за одним играют в карты. Ну, я пошел.

Роман, сунув за широкий пояс объемистый кошель, отведя взгляд от Андрея, выскочил в коридор, громко хлопнув за собой дверью.

Ищенко сразу и не понял, как напарник не смог разглядеть лешего. Сам прошелся взглядом по пространству комнаты, с трудом увидел хозяина леса у самой стены. Нежданный гость стал величиной с наперсток, не больше. Скошенный в улыбке рот и прищур глаз говорили о том, что произведенным на человека эффектом мимикрии он сам остался очень доволен. От увиденного челюсть отвисла, Андрей сморгнул, и чуть ли не отшатнулся. Леший сидел перед ним в свой обычный размер, только улыбка исчезла с его лица.

— В поганом месте вы на ночь глядя оказались. Сейчас твоего попутчика обдерут как липку, аще решат, что е у вас за душой серебро, попытаются отнять. В этих стенах фарт имеется только у хозяина сего гостинца и боле ни у кого.

— Шельмуют?

— И не только! — решив показать на сколько все серьезно, леший поднял вверх перед собой указательный палец. — На тебе охранная метка мово родича имеется, когда увидел в дороге, думал перенять вас, потом решил, что переночуете по-походному. Ан нет, твой напарник про сие пристанище знал. Я сюда чудом никем не замеченным проскочил. Гляжу, на тебя кто-то из сильных духовиц обережный круг наложил, тебя и не торкнуло черное колдовство, зато друг твой и так к игре слабость имеет, а тут еще черный наговор сего места, как капкан сработал.

— Да ты толком объясни! По мне, так здесь обычный игровой шалман обосновался, лохов разводят.

— Какой там…. Сейчас на приграничных дорогах хозяйничает ватага татей, а атаманом у них Мизгирь. Слыхал о таком?

— Нет. Откуда?

— Свою кличку, сей смертный оправдывает. Паук-волк, он здесь и есть паук. Да если б только это! С византийскими чернецами хлынули на Русь полчища нечисти, заметь, это тебе не нашенская нежить, к коей отношусь и я. Тут дела похлеще завернулись! Душа Мизгиря черным черна, продана за мнимый фарт ихнему дьяволу. Первый помощник атамана, Чекан, он тоже сейчас внизу кости бросает, шептун сильный, не всякий волох с ним сладит. Оба, и атаман, и его наперсник, под купцов рядятся. Ежели тебе сила дадена, а духовица смогла глаза раскрыть, сможешь увидеть, кто стоит за спиной атамана, угадаешь его меж другими. Чтобы увидеть черта, посмотри на худого купца через рукав рубахи. Словом скажешь: «Черт, черт, покажи хвост!». Иди, уводи свово товарища от столов, пока не проиграл все монеты.

— Слушай, а чем же отличается черт, от других персонажей сей реальности?

— Не ко времени вопросы задаешь! Ну, уж коль задал… Во-первых, он всегда делает только зло, он вообще не способен помочь смертному. Возьми хоть меня, я могу завести человека в чащу, но я же, ежели знать как себя повести, и ягод помогу набрать, дорогу домой укажу. Водяной, тот несмотря на все его коварство, может нагнать рыбы в сети рыбаков или помочь мельнику за мельницей следить. Уж на что банник сам по себе натура злобная, если его вежливо попросишь, разрешит в бане переночевать, еще и от других банников оборонит. У черта же, задача одна — как можно скорей сгубить людина, встреченного на пути, довести его до смерти и завладеть душой. Чтобы достичь сего, он способен на любую хитрость, на любой обман и притворство. Черт — абсолютное зло. Во-вторых, тебе бы друг ситный поторопиться!

За самым большим столом, в толпе играющих в кости, выделялась тонкая фигура бородатого совсем не крепкого мужика, обладавшего в манере поведения какой-то утонченностью, свойственной натурам аристократичным или артистичным, одетого в кафтан, похожего на купца средней руки. Он улыбаясь, верховодя в кругу игроков, отпускал шутки, подсмеивался, собирая игральные кости в стакан, выбрасывал их на столешницу. Ищенко мимоходом, как объяснял лешак, глянул ему за спину, туда где виднелся оконный проем, от увиденного чуть не споткнулся. На подоконнике сидело антропоморфное, не больших размеров существо, покрытое черной шерстью, с рогами, хвостом и копытами. Лукавый, забросив ногу на ногу, раскачивал верхней конечностью. Глядя из-за спины реципиента за происходящим за столом, он лениво морщил нос, больше похожий на свиное рыльце. Скучно было нечистому! Скучно и предсказуемо. Помимо воли хозяина, хвост рогатого отбивал такт музыкального сопровождения песенников.

Андрей заглянул за плечо Роману. На столе перед попутчиком лежал рассупоненный кошель с деньгами, явно похудевший с того часу, каким он был по-первых. Роман почувствовал присутствие товарища за спиной, недовольно повел плечами. Его очередь метать кости. Одной рукой, стаканом зачерпнул кубики со стола. Размешивая их под нетерпеливый гул собравшихся, высыпал на скобленую древесину столешницы. «Зернь» рассыпалась по столу.

— Го-о-о! — Разнесся над столом выкрик подогретой алкоголем и азартом толпы. Выпали «голь» — один-один. Роман скривился от неудачи. Ход перешел к соседу. Снова бросок, и снова выкрик толпы:

— Го-о-о!

Чуть лучше. «Петух» — два-три. Следующий претендент на победу выбросил «чикву» — два-два. Ход дошел до Мизгиря. Бросок.

— В-ва-а-а!

Толпа рвет голосовые связки. Вот это да-а! «Полняк» — шесть-шесть!

Андрей приник к уху напарника. Зашептал:

— Роман, завязывай, сейчас все деньги спустишь.

— Отстань! Чувствую со следующим броском придет фарт.

Что на такое скажешь? Пора валить из-за стола. Ох, как пора! Совсем незаметно ткнул указательным пальцем в узел нервных окончаний у самой шеи Романа. Чуть отступил, вроде бы как он непричем. Соседи по столу подметили как поплохело калечному. Видно расстроился с проигрыша. Вон как тяжело дышит, и глаза кровью налились. Не помер бы только! Возись с ним, от игры отрывайся. Ищенко в свою очередь заметил, как никем кроме него невидимый черт, сам сунул рыло к уху Мизгиря, зашептал чего-то в него. Увидел и то, как округлились глаза бандита.

— Человеку плохо! — объявил всем Андрей. — Сей миг я его до лавки дотащу, отлежится, оклемается.

Взвалив неподвижное обмякшее тело на плечо, тем не менее, не забыв сграбастать кошель со стола, освободив игровое место, понес товарища в номер, ощущая на своей спине тяжелый взгляд.

— Фух! Вроде костистый, а тяжелый!

Сбросил Романа на лавку.

— Уходить вам отседова потребно! — констатировал ситуацию леший. — Не оставлють вас в покое. Как пить дать наведаются в гости.

— Уходить? Как тут уйдешь? Лошадей не бросим. Мимо не просочимся. Разве что через окно?

— Не знаю. Но и мне пора линять. Тяжек мне дух сего гиблого места. Вот, кажись и лес в двух шагах, а терпежу быть тут, почитай и не осталось. Твой товарищ, когда в себя придет-то?

— А, сейчас и придет. Леха, ты уходил бы, чтоб Рому не смущать, он к таким вывертам положений не сильно приучен.

— И то верно. А вы как же?

— Как-нибудь, управимся, при помощи «палки и какой-то матери».

— Ха-ха! Эх, нравишься ты мне Андрюха. Лихой парень!

— Так я и есть лихой.

— Ну, тогда удачи тебе, лихой!

— Увидимся!

Леший на глазах уменьшился в размерах, соскользнул с лавки на пол и, протиснувшись в щель, исчез. Ищенко повернув Романа на живот, ткнул пальцем в известную точку на теле товарища. Прошла минута, не меньше.

— В-ву-у-а! — воплем выразил боль напарник. — Что это было со мной?

Не особо вдаваясь в лишние подробности, опустив участие лешего в деле, Андрей рассказал о некоторых событиях начала ночи. Предъявил опешившему Роману его частично оприходованный кошелек.

— Что, правда, черта своими глазами видел?

— Вот, как тебя сейчас. Что делать будем?

— Не знаю. Я ведь толком ничего и не помню, все как в пелене.

Молча посидели на лавках друг напротив друга, при свете свечи полупали глазами, еще не решаясь озвучить мысли. Роман хлопнул ладонью по своему колену.

— Так! Уходить нам никак нельзя, значит остаемся. Черт, говоришь?

— Угу.

— Тогда нужно продержаться до крика третьих петухов.

Ищенко подвинул свою лавку к двери, на нее взгромоздили вторую лавку. Оба одели брони. Расположились ждать.

Затянувшаяся тишина в комнате, в течение сравнительно короткого времени перешла в тишину за ее пределами. Затихли музыканты внизу, угомонились приезжие гости. Вместе с тишиной за стенами гостинца, нарастало напряжение душевное и телесное. Какой там сон?! Андрей впервые в жизни столкнулся с таким врагом. Это тебе не бородатый моджахед и не забитый жизнью и жаждавший поживы пастух из горского тейпа, не обдолбаный латинос и даже не янки, здесь что-то покруче будет, и ставка повыше. На кон выставлялась не только жизнь, но и душа. По всем прикидкам на дворе около трех часов ночи. Зубы непроизвольно отбивали бравурный марш, правда, не понять какой именно. Та-ак, что нам, продвинутым кабанам известно о чёрте? Ну, креста не выносит, еще молитвы, ага, от святой воды совсем не тащится, она для него вроде кислоты будет. Но это все инфа из фильмов, да и та из-за бугра. Ясно дело амеры могут придумать такую лабуду, что в натуре не расхлебаться! Тупой народец, ожиревшая нация.

— Роман!

— Чего тебе? — сжав в ладони рукоять клинка, отвлекшись от двери, спросил напарник.

— У тебя в сумке случаем святой воды не припасено?

— Откуда?! — округлившиеся от удивления глаза метнули неприязненный взгляд.

— Ну, да. Прости дурака, погорячился с вопросом.

Что там еще не любит нечистая сила? Где-то толи слышал, толи читал, чтобы унять нечистого, ему нужно накинуть на шею либо крест, либо недоуздок. С крестом напряг, из Андрюхи и в прежние-то времена, еще в прошлой жизни, всегда был плохой почитатель Иисуса. Только то, что в детстве бабка покрестила, вот и вся вера. Забыл, когда и в церковь заходил. Недоуздка ваще нет, он же не конюх какой! По коридору протопали шаги людей. Судя по шуму, человек восемь. С их приближением, к шуму шагов добавилось сопение. Сочный, совсем не старый голос, по интонациям привыкший отдавать распоряжения, сказал:

— Открыл бы нам дверь, боярин, нам с тобой непонятку утрясти нужно.

— Какую, такую непонятку? Ночь на дворе. Утром разберем все непонятки. — Сонным голосом откликнулся Ищенко.

— Ты калечного от игры увел, он мне должон!

Андрей вовремя прикрыл рот Роману, готовому ввязаться в пока еще словесный спор.

— Калека без памяти лежит. Утром приходи, может к утру ему полегчает.

— Значит, открывать дверь не желаешь!?

Кривич промолчал.

— Не откроешь, так я к тебе своего большачонка подошлю. Он мне откроет.

За дверью раздался гогот подвыпивших мужиков, явно чувствовавших себя в этом заведении хозяевами. Крепкий удар в дверь с той стороны сбил с притолоки скопившуюся пыль. Мысли выскочили из головы. Вдруг увидел, как через калитку, через щелястую древесину на ней, как через воздух, рука просовывается к засову на двери. Что за…! Рука волосатая, когтистая, чуть на обезьянью лапу похожа. Радует, что рука, а не лапища! Роман ее тоже естественно углядел, может и испугался, да только пока еще слишком короток был век христианства на Руси, служилый народ не боязлив. Хлестнул крест на крест мечем по просунутой конечности, повышая голос до командного гласа, продекламировал неизвестную Андрюхе молитву:

— Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкого и злохитрого антихриста, близгрядущего, и укрой меня от сетей его в сокровенной пустыне Твоего спасения. Даждь ми, Господи, крепость и мужество твердаго исповедания имени Твоего святого, да не отступлю страха ради дьявольского, да не отрекусь от Тебя, Спасителя и Искупителя моего, от Святой Твоей Церкви. Но даждь мне, Господи, день и ночь плачь и слезы о грехах моих, и пощади мя, Господи, в час Страшного Суда Твоего. Аминь!

Подействовало! Да так подействовало, что от визга и крика пары голосов за дверью зубы свело, видно паршивый децибельный ряд подобрал нечистый.

— У-вва-а! За все посчитаюсь с тобой боярин!

— Ты сначала достань меня, Мизгирь!

— Признал? Призна-ал! Вышибай дверь!

Сильные удары обрушились на дверное полотно. Что-то заставило Ищенко обернуться. В открытый оконный проем при свете круглой луны лез до боли знакомый силуэт, и Горбылевский голос возвестил:

— Фу-ух! Еле разыскал тебя, бродяга!

— Сашка, ты? — удивился Андрей.

— Кто ж еще? Помоги!

Ищенко метнулся к окну, ухватил протянутую руку, впопыхах слишком резко дернул на себя, заставив не ожидавшего такой прыти Горбыля усиленно перебирать нижними конечностями через подоконник. Е-е-о! Вместо обычных ступней на глаза Андрею попались свиные копыта внизу Сашкиных порток. Действия в экстремальной ситуации, как натаскивают в спецназе ГРУ, опередили мысли. В лоб еще не успевшего разогнуться Горбыля впечаталась плюха от всей души. Да так славно впечаталась, что тело совершило обратный кульбит, вмазалось хребтиной в нижнюю планку подрамника на окне, а копыта на миг зависли выше головы.

— Мля-я-а! — со стуком верхнего ряда зубов с нижним, вырвалось из пасти «чудовища».

Сашкин лысый калган материализовался в свинячье рыло с короткими рожками на лбу черепа. А вот и хвостяра! Андрей не раздумывая ухватил рукой почти безволосую веревку, с коровьей кисточкой на конце, росшую из чертячей жопы, крутонув, наматывая на руку, дернул к себе. Видно черти боятся не только святой воды! Нечистый оклемался явно быстрее обычного человека, попытался выскочить в проем окна. Не тут-то было, Ищенко тащил его на себя, упираясь, как мог. Клешни и копыта черта одно время буксовали на месте, создавая шум скачки как при озвучке кадров на киностудии. Силы у такого бегемота было дохренище. Андрей понял, не удержит! Секунда и клинок в руке. Взмах и, черт перескочив подоконник, растворился в ночи. В сжатом кулаке остался лишь хвост беса. А за спиной Андрея уже шла настоящая потасовка. Ватага раздолбенив дверь, лезла через нагромождение лавок в комнату, где, считай однорукий Роман уже успел приголубить двоих мечом по темечкам, развалив черепушки и разбрызгав мозги и кровушку на пол и матрасы. Толпа напирала, спасала лишь узость прохода.

— Ку-ка-ре-ку! — донесся со двора крик разбуженного петуха.

Ищенко отбросив ненужный сейчас предмет чертовой плоти, сунулся на подмогу напарнику. Он не стал переть буром, скользнул по стеночке к углу, а уже оттуда провертел мечом дырки в паре беспредельных мужиков. Шум, стоны, крики слышались, казалось везде. Прилепившегося к стене Андрея неожиданно обхватила рука нечистого, просунувшаяся через древесину стены. Сдавила, выдавив воздух из легких. Ничего себе силища! И Романа на помощь не позовешь, некогда ему. Напрягся.

— Гы-ыть!

Попытался освободиться или хотя бы ослабить захват.

— Ку-ка-ре-ку-у!

Хватка действительно ослабла, но рука не убралась.

— Гы-ыть!

Поднапрягшись, из последних сил он протащил через стену всего черта. Блин, мохнатый! И из рыла прет отвратно! А само рыло у самой щеки, захотел бы, мог и ухо зубами оттяпать, с него станется. У-у, зараза адская! На тебе по печени! Дышать стало совсем невозможно. Точно задушит, свин рогатый!

— Ку-ка-ре-ку-у!

Черт отпрянул от Андрея, огненным комком, осветив комнату, ушел в пол. Пламя огня заструилось по древесине, в первую очередь набросилось на просыпанную солому и сено матрасов. Кругом стало светло. Снаружи донеслось:

— Го-орим! Пожа-ар!

Это проснувшиеся от шума постояльцы, оставленные мороком чертячего колдовства, наконец-то пришли в себя.

Роман, метнувшись к хрипевшему Андрею, подтащил его к окну.

— Лезь наружу, если жизнью дорожишь!

Ищенко потом с трудом мог вспомнить, как оказался на подворье. Как это здорово встретить рассвет и дышать свежим воздухом полной грудью. Он сидел на потоптанной траве, ошалело мотал головой, приходя в себя, наблюдая, как неподалеку мечутся люди, перетаскивая к повозкам какое-то имущество. Рядом с ним стоял Роман, держал в поводу их лошадей, под ногами которых, валялось спасенное барахло и оружие. Гостинец догорал. Скоро совсем не станет гнилого гнезда разбойничков. Огонь очистит все. Ночь прошла. А вот и кавалерия подоспела, и как всегда вовремя.

В ворота горевшего гостиного двора верхами заскакивали бойцы Ищенко.

— 4-

«Когда жмут сапоги, в голову приходят умные мысли»

Вывод прапорщика.

Нет ничего глупее, чем попасть из огня да в полымя. Но они попали. И случилось это, до обидного обыденно. Сначала поддавшись стадному чувству, пристроились к тележному поезду купцов, таких же погорельцев как сами, наяривавших лошадей, спешащих как можно скорей и дальше оставить за спиной сгоревший дотла придорожный шалман. Потом, то-ли от невнимательности, то-ли по злому року судьбы, прощелкали развилку летника, пошли вместе со всеми по более наезженному тракту. Только оказались они не там, куда стремились попасть. Сутки езды, можно сказать гонки по местности, имеющей плохую дорожную славу, в компании людей, ежеминутно ожидающих нападения татей, и они вымотанные и выжатые телесно, очутились в затерянном большом городище на окраине Руси.

Ряшицы встретили повсеместной суетой и волнением. Муравейник, да и только! Наверняка лишь глухой и слепой не знал, что в любой час на погост могут обрушиться печенеги. Все ведали и то, что воевода отправив гонца в Переяславль, не скоро ожидает помощи от княгини. Помощь не могла придти в такие короткие сроки, в лучшем случае она прибудет к шапочному разбору. Жители близлежащих сел и весей укрылись за стенами погоста. Набились в него как огурцы в бочонок. Теперь признать кто свой, а кто из дальней деревни, стало затруднительно. Иные отдаленные деревеньки, так те и вовсе не светились, их жители по старинке попрятались в лес. Авось пронесет нелегкая!

Вот-вот наступит темнота, а хлопоты местного населения не прекратились. Посад почти опустел, хозяева побросали избы, прикопали кое-какой скарб, и сейчас последние из них выдвигались к вот-вот закроющимся воротам. Роману не хотелось впихиваться в тесные стены детинца. Кто их там ждет? Там сейчас своих хватает. Ищенко, тому в силу монзыревского наказа, хотелось бы расспросить кого поподробней о сложившейся ситуации.

Что делать им, чужакам для этих мест, людям, не представлявшим полноты обстановки? Можно тупо забиться за стены крепости, слинять, куда подальше от самого погоста, спрятаться в лесу. Что выбрать кривичам, носящим на поясах мечи?

— Судислав!

— Я, сотник.

— Давай-ка парней за стены веди, устраивай ночевку и всем отдыхать. Я по округе прошвырнусь, погляжу, что и как. Не нравится мне вся эта суета.

— Понял, батька. С тобой Первака и Лиса отряжу.

— Не нужно, прогуляюсь без сопровождения.

Десятник недовольно покачал головой, но перечить не стал, знал норов начальника.

— Я с тобой, — всунулся в разговор Роман.

В раздумье, не сговариваясь, как кто пошептал на дорогу, направили лошадей по посадской улице, пытаясь в темени разобрать, что собой представляет сей конец.

— Вон, смотри у околицы, у самого леса оконце в избенке вроде как светится, — указал пальцем Андрей.

— Знать бы, чего это хозяин остался?

Хозяина не было. Была хозяйка. Обычная женщина, с тяжелым, неприветливым взглядом. Ее глаза едва виднелись из-под опухших покрасневших век. Умаялась бедолага! Встретила нежданных гостей на своем подворье, у порога избы, по вечернему времени кутаясь в платок, больше похожий на давно не стираный кусок полотна. Костлявые руки ее, казалось, постоянно находились в движении. Хоть опрятностью одежда на ней и не отличалась, но выбирать уже было не из кого. Хотелось выспросить обстановку у лица ни в чем не заинтересованного, есть и спать.

— Что привело двух молодцев к порогу бедного дома? — окинув обоих любопытным взглядом, при этом умудрившись ни одному не заглянуть в глаза, спросила хозяйка.

— Нам бы на постой до утра встать. Дорога вымотала. — Ответил Роман.

— Так ведь весь посад пустует, выбирай любую избу. Иди в любой конец, вряд ли живую душу найдешь.

— В котомках пусто. Привечай хозяюшка. На баню мы не рассчитываем, но за постой и кормежку заплатим звонкой монетой.

— Ну, что с вами поделаешь? На одну ночку пущу, — Андрею указала рукой на строение у дальней стены забора. — Лошадей вон туда поставь. Корму задашь, его там же найдешь. Воды им принесешь из того колодца.

Кивок в сторону деревянного срубчика с «журавлем», стоявшего почти у ворот.

— Заходи в горницу, болезный, — пригласила Романа в дом, посчитав его увечность не возможностью для всякой работы.

«Пока твой попутчик порается со скотиной, пригощать тебя стану, потом очередь и до него дойдет», — услыхал за спиной бабкины слова Андрей.

Дверь в избенку захлопнулась. Он потащил лошадей за узду, повел к указанной постройке. Животные, мотая головами, с неохотой подчинились хозяйской руке.

— Чего вы, кобенитесь? Я и сам устал. Понимаю, под крышу не хотите, так ведь в чужой монастырь… Пока я тут с вами управлюсь, Рома у старухи все и выспросит. Может, переночуем, а утром ноги сделаем.

Между тем на низком южном небосводе, конца последней декады августа месяца, повысыпали россыпи звезд. Полная луна огромным золотым шаром висела над самой головой. В ее свете неся от колодца в хозблок деревянное ведро с водой, заметил прошмыгнувшего за угол постройки черного кота, лишенного каким-то средневековым живодером, такого достоинства, как хвост. Интересно, кто постарался, поиздевался над животинкой?

Уже привычно расседлал обеих лошадей. Налив воду в деревянную поилку, сам пучком соломы прошелся по крупу сначала своей лошадки, а после и Романового конька, сгоняя пот со шкур. Снизу вверх протер соломой конечности животных, усиливая кровообращение и предотвращая отеки. Лошади фыркая, оглядывались на человека, ожидали еды. Сунув нос в неаккуратно сложенные мешки из холстины, при свете глиняного светильника наткнулся на овес. Во что насыпать, так и не нашел. Подтащив ополовиненный мешок к конским мордам, сыпанул добрую порцию злаков прямо на утоптанный пол.

— Жрите! Пора и о себе побеспокоиться, Роман, небось, уже налопался.

Только успел закрыть дверь, как различил едва заметный вздох совсем рядом. Не раздумывая ни секунды, влепил с разворота стопой в предполагаемое место грудной клетки незваного гостя.

— Ой-й-я!

Услышал в потемках вырвавшийся вместе с выбитым воздухом стон, и звук кубарем откатившегося тела. Подошел к незнакомому мужику, распластавшемуся на траве.

— Ой-й-я! — снова услышал всхлип со стоном. — Чем это ты меня приласкал? Копытом, что ль?

— Зачем копытом? Просто ногой приложился. А, зачем ты так тихо со спины подходишь, и вообще, ты кто такой?

— Дворовой я здешний. Местные мы! А, вот ты каким боком на наше подворье вперся? Кто разрешал?

Внешне перед Ищенко сидел на травке, не придя еще в себя, бородатый мужик, правда заросший больше положенного по современной моде, но так себе, ничего необычного.

— Бабка, говоришь? Хм! Это не бабка. Это ведьма черниговская, с Мизгирем шашни крутит. Появилась тут два дни тому. Вчерась хозяев подворья, вместях со скотиной всей извела. Домовик разговор слухал, ждут они каких-то двух смертных, незнамо чем насоливших хозяину дорожных татей.

— Та-ак! Ну, значит дождались.

— Так, что, вы те самые и есть? Ну, которых ждут?

— Выходит что так.

— Ага!

Мужик пристально уставился на кривича. Что он там хотел разглядеть при бледном свете луны, было непонятно, нервно проглотил подступивший к горлу комок, потряс за штанину находившегося в раздумьях пришлого.

— Ты, это, ноги уноси отсель, пока не началось. Время у тебя наверное еще есть. Я тут кота со своего подворья шуганул, думал соседский дворовой балует, оказался нечистый. Мизгиря побратим, в кота обернулся. Ну, я его…

— Бесхвостый?

— Черт-то? Угу.

— Тогда времени точно уже нет. Напарник мой, Рома, он сейчас в избе у ведьмы. Не бросать же мне его?

— Не знаю, ведьма страсть, какая вредная. Мово хозяина, словно коня взнуздала, да в усмерть заездила за ночь. Хозяйку и деток Мизгирь сам, своей рукой зарезал, а его тати скотинку с подворья свели кудась.

— Что же делать? — скорее сам себе задал вопрос Андрей.

— Бечь, пока не поздно.

— Это не наш метод, Федя! — возразил словами Шурика из комедии Гайдая. — Как говорится, «Бог не выдаст, свинья не съест». Будем делать свою игру.

— Чаво-о?

— Чаво-Чаво? Живу я здесь! Так, а ты вообще, кто такой будешь, что-то я не понял?

— Ну, ты тугодум. Люди меня рисуют в своем уме так: «Немного кошки побольше. Да и тулово похоже на кошкино, а хвоста нет. Голова как у человека, нос горбатый-прегорбатый, глаза большущие, красные, как огонь, а над ними брови черные, большие, рот широкущий, а в нем два ряда черных зубов, руки как у человека, только кохти загнутые. Весь оброс шерстью, вроде как серая кошка, а ноги человеческие». Ну, понял теперича? Не-ет? Нежить я домашняя.

— Тьфу, ты черт! А я смотрю, и никак не пойму, кого ногой приложил!

— Не поминай нечистого, бо не ко времени явится!

— И то верно.

Дверь в избе открылась, и на низком крыльце проявился силуэт старухи. Старческий голос прокаркал:

— Уж не заснул ли ты там часом? Снедать иди! Твой товарищ заждался, да и заснул.

— Уже иду, бабушка! — как можно ласковей откликнулся Ищенко, и уже тише, дворовому. — Что присоветуешь, дружище?

— Гм! Ты по-первых постарайся ничего ведьминого не есть, а уж потом не спать.

— Понял!

— Увидишь черного кота с хвостом, не спутай с нечистым. Не ровен час опять приложишь! Я, то буду. Если чё, мы с домовиком тебя поддержим как сможем.

— Значит впишитесь? Добро.

— Ты на многое не рассчитывай. Если б могли чего, хозяева бы живы были. Но по мелочи подмогнем, не сумлевайся.

— Ви-и-тязь, ты где-е?

— Иду-у, хозяюшка-а!

Еще не зная, что будет делать, Андрюха твердой походкой направился к стоявшей на крыльце со светильником в руках ведьме.

— Ну, бабушка, вот он и я. Справился! — веселым голосом проговорил он.

— Заходи, полуношник. Твой каличный, видать здорово устал. Поел и сразу уснул. Я ему на лавке постелила. Осторожней! На, возьми светильник. Не ровен час в узкой влазне за какой скарб зацепишься.

Пройдя через действительно узкие сени, Андрей оказался в большой и широкой, но единственной во всей избе комнате. Икон в красном углу не было, значит здесь жили родноверы. Еще один масляный светильник, сделанный из керамики, горел на столешнице, добре освещая стол и небольшой участок светелки. На столе в тарелке был уже нарезан хлеб, стоял кувшин, горловина которого, по-хозяйски накрыта куском полотна. У дальних окон на лавке развалился Роман, лежал, не раздевшись, даже не сняв брони. Его богатырский храп заставил притихнуть даже мышей под полом лачуги. Большая печь, на треть помещения выдвинулась от стены своей беленой известкой массой, выделялась из тени.

— Проходь, чего истуканом застыл? — подтолкнула в спину к столу. — Поснедай и тоже лягай.

— Ага.

Преодолев усилие над собой, шагнул к столу, уселся на табурет. Рука непроизвольно потянулась к еде. Боковым зрением увидел, что женщина наблюдает за каждым его движением.

Ищенко не был в своей конторе оперативником, не был штабистом, не имел отношение к нелегалам, он был обычным бойцом, если придется, пушечным мясом, но уже накопил кое-какой стаж и опыт. Мысль нагрянула в голову лучиком света в темном царстве. Ведьма, говоришь? Чем она отличается от обычного человека? По анатомии, практически ничем, а хоть бы и хвост есть. Бабка, как бабка.

Поднося ко рту ломоть хлеба, внезапно остановил движение руки. Елейным голосом спросил, глядя не в лицо, а за спину старухе:

— Ой! Бабушка, кто-то в окне мелькнул!

Реакция у старухи была на удивление отменной, еле поспел за ней. Крутнулась на табурете, любо дорого посмотреть. Не всякий солдат первогодок проделает такой финт, а тут старая женщина! Но, внутренне Андрюха и сам был, как взведенная пружина. Как только бабка оборотила лицо к окну, пальцы левой руки с силой вошли под черепную коробку бедной женщине. Тело старухи сломанной куклой, обмякнув, свалилось под стол. Свалилось тихо, практически без всхлипа.

Ищенко вскочил на ноги. Ведьма, говоришь? Хм! Ну-ну. По мне так самый обычный человек из мяса и костей. Сейчас спеленаю, поглядим, какая такая ведьма.

Сноровисто, профессионально связал хозяйке ноги. Руки заведя за спину, стянул ремешками не только у запястий, но и у локтей. Береженого, бог бережет! Прошел к храпящему на всю Ивановскую напарнику, не сильно попинал в бок. Роман не просыпался, спал как сурок, пушками не разбудить. Ясно! Опоила, старая карга. Та-ак! Что дальше?

Со двора раздался кошачий ор, потом громкая возня и вой. Подхватился, пробежался по светелке. Как на грех, ничего существенного на глаза не попадалось.

— Мешалку бери, нею коли чего, удобно по хлябальнику трахнуть, — послышалось из-за печи.

Пригляделся. Во, прикол! Мелкий, заросший по самые гланды мужик, величиной с шариковую ручку, одетый как обычный смерд, стоял у печной топки. Своими круглыми, словно у совы, глазищами подмигнул в сторону стоявшего в углу деревянного весла.

— Ты домовик?

— Домовой. Хозяева звали Бородачом. Так ты, это, мешалку-то бери.

— Ага.

Схватив за удобную ручку хозяйское весло для размешивания съестного скотине, подбежал к двери в прихожую, где происходила чья-то схватка. Резко дернув дверь на себя, отстранился за стену, готовый ко всему. В ту же секунду в комнату влетел хвостатый черный котяра, весь поцарапанный, роняющий на пол кровь и клоки шерсти. Даже замахнуться не успел. Но уже второго не пропустил. Не раздумывая, со всей дури хрястнул с размаху по морде второго кота, чуть замешкавшегося в темной влазне.

— М-мяв! — прозвучало напоследок.

Весло смело в сторону бесхвостого кота, приложив о бревенчатую стену. Не слишком ли сильно? А, мелкий домовой уже подсвечивает свечкой пространство влазни. Оп-па! На полу лежал кот величиной с подросшего ягненка. Надо ж, так закормили! Дышал тяжело, прерывисто, но дышал. Вся морда расквасилась до состояния фейса породистого персидского кошака.

Отбросив весло, Андрей схватив кошачьего выродка за задние лапы, втащил в освещенную комнату. Из-за печи послышался уже знакомый голос дворового.

— Ну, чаво там? Где тот чертяка, который меня подрал?

— Выходь, Фаня. Боярич яго веслом окучил.

— Ага, а вдруг оживет? Добей его поскорей!

— Фаня, — возмутился домовой, — ты ж ведаешь, так нечистого не убить.

— Тогда и вовсе не выйду!

Не вдаваясь в перепалку домашней нежити, Ищенко пригляделся к поверженному коту. Хрен там, это был уже вовсе не кот. Существо быстро приходило в себя, быстро трансформировалось в знакомый уже чертячий облик, но еще не могло осознать происшедшего с ним.

— Веревки тащи, быстро! — велел домовому.

Сам, заведя верхние конечности черта за его спину, стянул их последним оставшимся у него кожаным ремешком.

— Вот! — домовой сунул веревку в руку кривичу.

Андрей перевел дух лишь тогда, когда чертяка был упакован по полной программе. Задние и передние конечности лукавого связал воедино, заведя их ему за спину. Набросив петли на рога, подтянул и голову поближе к жопе, вывернув козлиную бороденку вперед. В клыкастую пасть плотно затрамбовал скомканный пучок тряпок.

— Ф-фух! Упарился. — Вытерев вспотевший лоб, плюхнулся на табурет. — Слышь, Фаня, хорош прятаться, выходи. Теперь твой страх и ужас не страшен. Можешь его даже ногами попинать, если желание есть. Как ты, Бородач?

— Норма, — односложно откликнулся домовой.

— Му-му-му-му!

Ведьма с кляпом во рту издавала недовольное мычание. Ищенко наклонился над дергавшейся бабкой, елейным голосом спросил:

— Оклемалась, бабушка? Сказать чего хочешь?

Расшатав кляп, вытащил из ведьминого рта.

— Кха-кха. — Прокашлялась. — Радуешься? Недооценила я тебя, звереныш. Ну, ничего, Мизгирь с тебя, с живого ремней нарежет!

— А, вот с этого места, пожалуйста, поподробней.

Перевернул старуху на бок, заглянул ей в лицо.

Знал бы он, что перед ним на полу лежала женщина, обладающая вредоносными демоническими свойствами, никогда бы не стал глядеть в старушечьи глаза. Не одного, не двух, многих, своим взглядом свела в могилу бабка Обрена, наслав болезни, потом издали наблюдая, как сгорает человек от смертельного недуга. Считанные единицы ведуний в княжестве, могли снять Обренову порчу. Ведьма набрала силу, могла околдовать человека, превратить его в коня и заездить до смерти, и все это проделывала всего лишь взглядом.

Их взгляды встретились, и сотник почувствовал, как что-то липкое, обволакивающее, сначала даже приятное, вползает в его мозг, поглощает мысли и волю. Отвести глаза он уже был не в состоянии. По спинному мозгу, словно ветерком погнало его энергию вверх к голове, оттуда через взгляд наружу. В голове все замутилось, как вдруг, будто перещелкнул кто переключатель.

Знала бы Обрена, кто склонился над ней, никогда бы не подняла глаз, не посмотрела в глаза мужчине, находившемуся перед ней. Мозг Ищенко, как магнитофон, воспроизвел заложенную в него запись. Отчетливо послышался голос языческой ведуньи Властимиры:

— Ой, ты Свет, Белсвет, коего краше нет. Ты по небу Дажбогово коло красно солнышко прокати, от, онука Дажьбожего Влесослава, напрасну гибель отведи: во доме, во поле, во стезе-дороге, во морской глубине, во речной быстроте, на горной высоте бысть ему здраву по твоей, Дажьбоже, доброте. Завяжи, закажи Велесе, колдуну и колдунье, ведуну и ведунье, чернецу и чернице, упырю и упырице на Влесослава зла не мыслить! От красной девицы, от черной вдовицы, от русоволосого и черноволосого, от рыжего, от косого, от одноглазого и разноглазого и от всякой нежити! Гой!

Вдох. Две, практически ни кем не замеченные, короткие молнии, вместе с покидавшей тело энергией, выскочили из глаз парня, впились в глаза колдуньи, все круша на своем пути. Выдох — мгновенный, шумный, всей грудью. Изо рта непроизвольно вырывается звук «Хорс-с!», тело броском с неимоверной силой сгибается вперёд, вытянутые руки почти достигают тела колдуньи. Взмах руками крест-на-крест и направленный поток энергии от копчика к голове, начинает возврат в исходное положение, в свою очередь, вытягивая назад вместе со своей силой и энергию ведьмы. Старуха забилась в конвульсиях, в районе таза по полу растеклась лужа с характерным запахом. Бледные, как у мертвеца, губы, смогли выдавить лишь одно слово, прошептали:

— Пожалей…

Несмотря на эйфорию, захватившую всего его, Ищенко смог услышать просьбу. С большим трудом сморгнул веками, отвел взгляд от бабкиных глаз. Во всем теле ощущалась дикая, необузданная сила. Она бурлила, искала выход, давила. Андрей чувствовал, что способен сейчас оторвать от земли любой предмет весом под тонну, способен отбросить его от себя. В отличие от него, старуха сдулась, как латексный шарик, но была жива. Лежала с закрытыми глазами, отдыхала после всех потрясений. Местные аборигены — Бородач и Фаня из-за угла печи наблюдали за происходившим действом. Обескураженные, они не могли въехать в ситуацию. Кого бояться? Что произошло? Не пора ли сбежать куда глаза глядят, только подальше от всего этого? Молодой, теперь непонятный им воин, походя, на раз-два-три, отнял силу у страшной черниговской колдуньи, которую боялись все, кто слышал о ней.

— Что скажешь о Мизгире? — дав старухе передохнуть, спросил Андрей.

— Уж где-то час, как здесь появиться должен, — с трудом ворочая языком, говорила Обрена. — Я здесь осела по его просьбе. Побоялся Мизгирь, что при печенежском князе шаман объявится. По слухам — колдун отменный. Вот и решил мною подстраховаться, пришлось из стольного града на время в сю лачугу перебраться. Они с князьком хоть и подельники, да, друг дружку не жалуют. А, как при таком раскладе добычу делить будут? Ты и твой товарищ, в мои планы совсем не входили. До вчерашнего дня я и слыхом не слыхивала о вас. Атаман просьбишку кинул, пожелал, чтоб я ваш путь подвела к сему порогу, усыпила и сонными передала в его руки. Зол он на вас.

— Ну, это ясно. Только не ясно то, как он из закрытого на ночь городища сюда попадет?

Лежавший у двери в виде разделанного цыпленка-табака черт, судя по всему, тоже слушал весь разговор. Не в силах, что либо, предпринять, и даже слово молвить, заскреб когтями по доскам пола. Покряхтев, бабка не глядя в глаза кривичу, ответила:

— У прикормленного человечка, состоящего на службе у наместника, с подворья подземный лаз за стены проложен. Через него он к утру и назад воротится.

— А печенеги когда напасть на погост должны?

— Отпустил бы ты меня, старуху неразумную. А? — плаксиво запричитала Обрена. — Чем хочешь, поклянусь, что не стану боле на твоей дороге. Сама десятой дорогой обмину. Отпусти!?

— Я тебя спросил!

— Ну, да. Так этим утром и нападут. Они снаружи, Мизгирь изнутри.

— Твою ж ма-ать!

Времени у них с Романом совсем не было. К тому же, какой сейчас из боярина боец? Бабка материал отработанный, черта тоже в минус нужно убирать. Где этот чертов Мизгирь? Пора бы ему появиться. Народец у нас, каким был, таким и остался. За тысячу лет, хоть в одну, хоть в другую сторону, так к пунктуальности и не приучился. Да и сама страна, ничем по большому счету не отличается от той, в которой он рожден. Что эта, что та Русь становятся все больше и больше похожи на поле боя. Только там даже похлеще. Раздолбанные, словно после бомбежки дороги, одно славянское лицо на полсотни иноземцев, вывески на чужом языке, будто коренной народ в оккупированных городах проживает. Те же чиновники, депутаты — слуги народа, мать их так, ощущаются в роли старост и полицаев в населенных пунктах при гитлеровцах. И это не иллюзия. Он пожив среди всего этого беспредела, давно понял, Русь действительно является полем брани. Врагов у нее всегда было много, но они терпеливо ждали своего часа. И он настал — благодаря шайке общечеловеческих демократов, разоривших и без того полузадушенную застоем страну, Россия стала лакомым кусочком для любого пробегающего мимо шакала. Но купленное правительство еще не дает врагам полной власти над страной — для этого нужно поработить народ, сломить его, ассимилировать и превратить в стадо. Поэтому война против России еще только началась, а все корни этого идут, быть может, отсюда, вот от таких Мизгирей.

Без всякой жалости ударил больше похожим на бебут ножом, старуху в сердце, прекратив тем самым ее земной путь. С нечистым было посложней. Как же его нейтрализовать? Горло перерезать? Не факт, что не проявится в другой ипостаси.

— А ты ему осиновым колом грудину развали, — посоветовал домовой.

— Да где ж его взять?

— Фаня, сбегай к бане, там осина растет. Хозяин все срубить хотел, да так руки и не дошли.

Черт замычал в тряпичный кляп, задергался. Пока дворовой мотался за осиновым поленом, Андрей попытался растолкать Романа. Безуспешно! Ответом на попытки, был только шумный прерывистый храп.

Осиновый кол, пробив шерстистую кожу под соском, между ребрами вошел в сердце нечистого, и при приложении некоторого усилия, вышел со спины. Фаня в свою очередь притащил глиняную емкость с узким горлом, вылил из нее жидкость на извивающегося и никак не желавшего упокаиваться представителя пекла.

— Хозяйка воду из семи источников, в нужное время собирала, поила родных, чтоб болячки стороной обходили. — Пояснил Андрею.

Как ни странно, вода помогла больше, чем осина. Черт издох. Над его бездыханным телом закрутился парок, перешедший в клубы дурно пахнувшего пара. Черт растворился, будто и не было его в светелке вовсе. На дощатом полу осталось только темное влажное пятно.

— Вот и все, — произнес Ищенко.

От сердца отлегло. Вышел на порожек, вдохнул прохладу ночного воздуха. Золотой круг луны висит на низком темном небе. Вот ковш созвездия Медведицы, такой же, как в его прежнем мире, а там, за окоёмом сияет, манит звездным серебром Путь Небесный — Земного Пути продолжение…

За подворьем, там, где забор закрывает уличный проход, услышал еле различимый говор и шаги людей по песчаной, поросшей спорышом тропинке. Правильно, чего им опасаться, посад пуст, а они с Романом давно должны спать, испив сонного зелья. Родненькие, как же он им рад. Есть возможность слить распиравшую его энергию, ненароком вычерпанную из ведьмы. Пробежался к воротам, спрятался за кустарником, росшим под самым забором.

— Атаман, может, Чуса сперва пошлем?

— Кого ты опасаешься, Чекан? У Обрены ошибок не бывает. Ха-ха!

Толчок в калитку и четверо человек, подсвечивая путь факелом, спокойно вошли на подворье, двинулись к избе. Ищенко тенью метнулся к замыкавшему шествие, облапив его, закрыв рот рукой и с легонца приподняв, на противодействии свернул татю шею. На звук хруста шейных позвонков гости как по команде оглянулись. За секунды неведенья, Андрей успел проделать еще одно действие. Брошенный ним нож вошел точно в область яремной вены очередного бандита. Из темноты послышались булькающие звуки и истошный вопль, словно кого-то кастрируют без наркоза:

— Чека-ан!

Факел, удерживаемый первым идущим, в долю секунды был отброшен в сторону, а силуэт урки по-рачьи попятился к углу избы. В отличие от первого, шедший в колоне вторым, выхватил из ножен на поясе меч и кинулся на обидчика.

Ищенко ушел в передний перекат. Взмах мечом. Сталь прогнав воздух, прошелестела у Андрея за спиной, а он на выходе из кувырка впечатал кулак в мужское хозяйство смельчака. Резаный поросенок наверняка кричит тише, и визгливые звуки у него совсем не той тональности. Был четвертый, поэтому разбираться сейчас, кто есть кто, не имело никакого смысла. Кривич подобрал выпавший из руки бандита клинок и с оттягом рубанул скулившего, свернувшегося эмбрионом человека, бросился догонять скрывшегося за углом последнего гостя.

Гость оказался шустрым малым, но испорченным чревоугодием. Толстого бандюгана, сотник за ноги отодрал от высокого забора. Перелезть забор мужик никак не мог, повис на нем как сосиска, суча ногами по плохо обработанным доскам. Уже лежа в траве и прикрыв голову ладонями, только поскуливал.

«Н-да! На Мизгиря явно не тянет, но как язык сойдет со свистом» — отдыхая, сбрасывая боевой задор, подумал Андрей.

Оставив лошадей и остальной скарб на представителей славянской нежити, и направив их в лес, Ищенко взгромоздил спящего Романа Чусу на спину, и подгоняя жердяя пинками, заставил того вести к лазу.

* * *

— Боярич! — снизу послышался знакомый голос Потворы.

— Чего тебе? — подойдя к пелирине помоста, спросил огольца, исполнявшего сейчас при наместнике обязанности посыльного по погосту.

— Воевода велит тебе до него прибыть! — прокричал малец. — Кажет, печенеги с той стороны накапливаются, не ровен час на приступ пойдут.

— Добро! Скажи, сейчас буду.

Прошло всего полседмицы, с тех пор, как они попали за стены погоста, а кажется целая вечность минула. Нет больше киевлянина, погиб Роман. И то понятно. Степняки обрушились на городище, словно стая голодных волков, и было их не тысяча, как планировалось изначально встретить, а гораздо больше. Степные добровольцы «упали на хвост» кошевому князьку целыми бандами, можно сказать, образовали нехилый отряд наемников. В первый же день сначала пограбили посад, после сожгли его дотла. Безуспешно прошерстив округу, на второй день полезли штурмовать забрало. Первый приступ был самым неукротимым, нахальным и кровавым. Из двух десятков бойцов, сопровождавших Андрея, именно в первый день погибли четырнадцать. Всех жалко, но таких как Судислав, особенно. Тьма стрел выпущенных по защитникам крепости собрала богатый урожай погибших славян. Сотни арканов взметнулись на частокол городища, по лестницам наверх полезли самые сильные и ловкие смельчаки, пытаясь проделать коридоры в людском муравейнике. В дубовые ворота забухали удары бревна. То в одном, то в другом месте за стенами возникали пожары. Шум сечи, криков, стонов, гортанного языка инородцев был слышен, казалось по всей округе.

Нападавшие, добре получив по зубам, откатились на безопасное расстояние от стен. Печенежский князь решил перенацелить, перераспределить свои силы, а между делом, дать воинам возможность передохнуть, зализать полученные в первой схватке раны. Когда от стен схлынула темная масса одетых в шкуры и кожу чужаков, защитники увидели кучи трупов врагов, оставшихся под стенами. В самом городище дела обстояли не намного лучше, чем у окупантов. Там, где напор был особенно силен, деревянные доски помостов пропитались кровью настолько, что по ним было скользко передвигаться. Стороннему наблюдателю, если бы он попал туда после боя, могло показаться, что там поработала гигантская мясорубка. Обрубки конечностей, отделенные от тела головы, просто трупы, с ног до головы испачканные кровью, заполонили все пространство на помостах и под ними. Стонавших раненых сносили подальше от таких мест, стаскивали на подворья. Между делом, бабы и детвора гасили пожары.

Потерявший в дикой сутолоке боя Романа, Андрей лишь напившись воды, пошел на его розыски. В голове шумело после полученного по шлему удара, в плетении кольчуги, сразу в трех местах застряли наконечники стрел, а подклад пропитался его же кровью. Помятое тело ломило. Ищенко невесело порадовался за то, что в этом населенном пункте он не был никаким начальником и отвечал лишь за себя и своих кривичей, которых осталось совсем мало. Перебираясь через завалы тел и вглядываясь в бледные лица погибших и раненых, он после схлынувшей горячки боя бездумно искал друга. Задавать, кому-либо вопросы было бесполезно. Слышались распоряжения и команды людей начальствующих, где-то неподалеку голосили бабы, плакали дети. Вполне возможно, неподалеку находился Роман. Хоть криком зови! Может, откликнется? С досады плюнул.

— Рома-ан! Рома-ан, если жив, подай голос! — громко позвал киевлянина.

Со двора вышла женщина, понева которой, была обильно испачкана кровью. Присмотрелась, кто мог кричать. Вперила взгляд в Андрея, видно определив, что звал именно он. Окликнула:

— Вой, ходь сюда! Тут он.

Своего напарника нашел во дворе, среди доброго десятка других раненых и увечных. Роман почувствовав, что над ним кто-то склонился, открыл глаза. Мутным взглядом окинул Андрея, улыбка промелькнула на губах. Он знал, что скоро умрет, к главному поединку на смерть, славянский воин готовился с детства, не испытывая страха перед смертью. Даже князь выходил иногда на поединок со знатным противником, чтоб чести своей не уронить, поэтому и Роман был спокоен, зная, что свой земной путь прошел и чести воина не уронил, и уходит он не калекой, а бойцом. Дышать ему было тяжело, грудь, перевязанная чистым куском полотна обильно кровила, да и изо рта сочилась кровь.

— Пришел? Я уж думал не свидеться нам. — Шептали губы. — Вот и все, Андрей, дальше сам. Не успел я.

— Выкарабкаешься.

— Молчи и слушай. Выберешься, добирайся до земель Ростовско-Суздальского княжества. В сорока верстах от Ростова…, - Роман закашлялся, продышался, передохнул. — Там, в сельце, Луканиным прозываемом, усадьба мово брата двоюродного по матушке, Военега…. К нему пойдешь. Скажешь от меня…, мол…, обскажешь все…, ну, что погиб я, землю русскую захищая.

Дернулся, порываясь двинуть рукой, снова закашлявшись, вместе с воздухом изверг из себя сгусток темной крови, отдышался.

— …сними с моей шеи родовой медальон…, брату отдашь, кхе-рр-кхерр….

— Рома!

— …Кх-хрр! Успел-л-хрр-р.

Тело Романа вдруг выгнулось дугой. Киевлянин хрипло выдохнул и расслабился на веки вечные. Роман умер.

Ищенко ладонью прикрыл веки на невидящих глазах. Снял с шеи серебряный оберег на кожаном шнурке, спрятал за подклад. Со стороны стен послышались призывы:

— Всем воям на стены! Печенеги! Поганые на приступ пошли!

— Прощай, брат! Спасибо тебе за дружбу.

Уже через день Ищенко пришлось брать под свою руку оборону на восточной стене. Никто и слова не сказал, после того как он стал распоряжаться людьми после гибели старшего, ранее поставленного на ней боярином, а там и воевода принял как должное это самовыдвижение чужого боярича на должность.

Хотел пойти к воеводе, когда заметил подготовку степняков к возможному штурму стены.

Печенежский князек Бурчев привел под стены погоста несколько близкородственных семей, это была в какой-то мере, даже орда. К тысяче конных степняков куреня, экипированных кольчугами, шоломами и щитами, вооруженных клинками, топориками, луками и сулицами, каждый воин имел при себе еще и волосяной аркан, присоединились на время похода полторы тысячи «бедных родичей», прозванных бродниками, полукочевое воинственное население Дикого поля, своего рода вольница, тоже решили вкусить халявы. Эти допекали сотника и его подчиненный контингент больше всех иных. Вот и получалось по подсчетам Андрюхи, что против населения погоста, которое вместе с жителями укрывшихся за стенами сел и весей, составляло не более тысячи двухсот — тысячи четырехсот человек, взрослых обоего пола, первоначально противостояли добрых три тысячи головорезов.

Посторонние мысли схлынули в потаенные уголки памяти, когда сотни стрел, с горящей паклей, примотанной к наконечникам, выпущенных на скаку с седла понеслись к частоколу стены. Печенежские сотни промелькнули почти у самого рва, теперь больше похожего на канаву, не представлявшую особой защиты.

— Всем за стену! — повышая голос, приказал Андрей. — Как полезут, бить нападающих из луков. Наблюдателям не зевать! Штурм проспите.

Свесившись с помоста, нашел глазами женщину, габариты которой внушали уважение. Бой-баба из-за кучи мусора и обгорелой древесины смотрела на него.

— Береника, — прокричал, надрывая горло в шуме людского гомона. — Будь готова с бабским воинством начать тушение пожаров!

— Мы свой урок ведаем, боярич. Вы сами на стенах не оплошайте! — послышался ответ.

Ряшицкое оборонительное сооружение представляло собой круглое городище с валом и рвом, внутри имевшее детинец. К этому времени рвы уже были завалены, а валы — основа которых состояла из деревянных срубов, забитых землей, основательно попорчены огнем. На валу еще держались наземные деревянные конструкции частокола. Ищенко очень жалел, что боевых башен городище не имело, роль площадок для стрелков играли заборола — боевые площадки с брустверами вверху стены и с местом для размещения воинов. Со стены было хорошо видно, как впереди основных сил бежала, закрываясь щитами, перенося на руках лестницы, штурмовая колонна бродников, за ними по пятам двигалась толпа печенегов спешившихся с лошадей, непрерывно пуская стрелы в защитников погоста. По действиям противника, Андрюха узнал в них «диких», а значит, основной удар придется по боярину. Колонна прошла пепелища посадов, вот-вот приблизится к самой стене.

— Стрелами бей, сукиных детей! — скорее взревел, чем выкрикнул кривич.

Всего лишь за сутки он правдами и неправдами приучил подчиненных действовать только по приказу, да это было не так уж и сложно. Профессиональных воинов на участке его ответственности было десятка два, из которых четверо пришлых с ним кривичей, остальные горожане, смерды, заезжие купцы со своей челядью, да бывшие подручные Мизгиря, попавшие в погост с целью «взорвать» городище изнутри и ограбить его вместе с печенегами. Лишившись «начальства», чтоб не погибнуть под печенежской саблей, они вынуждены были воевать на стороне защитников Ряшиц. Андрей сколотил из разношерстного народа подразделения по типу отделений, назначил из своих бойцов старших, и железной рукой привел всех в боевое состояние, нарезав каждому отделению по небольшому участку обороны.

Прежде чем лестницы неприятеля наткнулись на заостренные концы частокола, стрелы русичей собрали малую часть жатвы с поля брани. Бродники, держа над головой щиты, полезли на пятиметровую стену, снизу их атаку поддержали лучники противника.

— Принимай поганых! — подал команду сотник.

Наверху у каждой лестницы сгруппировались подразделения. Приемка осуществлялась следующим образом: основной, орудуя длинной пикой, сталкивал напиравших врагов, двое по бокам, защищали щитами его и себя от стрел, остальной контингент работал на подхвате, где стрельнуть, где уколоть, а то и срубить. Так и отбивались.

На сей раз напор был гораздо сильней, чем прошлые. Бродники остервенело цеплялись за каждую пядь стены, в одном месте смяли оборону, и в заборолу полезла масса неприятеля одетого в кожу и шкуры, расширяя проход, освобождая место у других лестниц. Торжествующие вопли, крики, и стоны поверженных, оповестили о том, что враг прорвался не по детски. Сутолока боя, кровь, смешение бойцов в тесноте проходов, дикий ор. Рядом с Ищенко, стоя спина к спине, непонятно откуда, появился седой как лунь дед, ранее незнакомый ему. Он, как медведь-шатун напоровшийся на стаю волков, кромсал их топором, отбрасывал в стороны, крутился на месте уходя от ударов, а трубный голос его разносил по округе, как молитву, слова:

— Чту вещего из богов — бога волхвов да людей, мудрости вышней взыскующего, вдохновенным баянам-сказителям да буйным скоморохам! Покровителя людей, строгого заступника нежити бестелесной, но справедливого хозяина. Чту вещего не за страх, а за совесть, потому как, и со днём светлым, и со нощью тёмной в ладу… В небе он пастырь стад волохатых, сам — быкоглавый, аки тур ярый; на земле — старец велемудрый, волхв могучий да гусляр вещий, а в лесной стороне — бер косматый, лесной хозяин; под землёй — грозноокий Вий, володетель подземья, да в облике Змиевом — Калинова Моста неусыпный страж… Сопровождающий души усопших, на Велесовы пастбища уходящих, да шаманов, в Ино стези торящих. Гыть!

— А-а-а!

Очередной бродник, выброшенный крепкой рукой старца, слетел со стены вниз, аки орел бескрылый. Помимо бродников, на стенах появились печенеги, повыползали, словно тараканы со щелей на стол с крошками, использовали свое численное превосходство и усталость защитников погоста от непрерывно длящихся атак.

— …ему ведомы пути в неведомые чертоги Родовы. Он наделяет скотом да приплодом в Яви живущих, и он же дарует мудрость вышнюю ищущим её…… достаёт из рога своего волшебного всемногие блага да богатства земные, людям для жизни во плоти потребные…

Постоянно находиться в боевом трансе Андрей не мог, чувствовал, как одеревенели от кровавой работы мышцы рук, а пот заливает глаза. Щит ему разбили, и вместо него приходилось использовать боевой нож, да и то, не в полную силу — мякоть бицепса левой руки продырявила через кольчужную рубаху вражья стрела. Шелом его потерялся после деформации, а войлочный подшлемник, спасший череп от удара палицей, пропитался кровью. Андрей видел, что боевой дед стал задыхаться, пропустил пару ударов и теперь ронял на доски помоста и свою кровь. Одышка, что поделать, старость брала свое. Но его голос был еще слышен:

— …тем же, кто всем сердцем своим, мудрости жаждет, даёт он испить священной Сурьи — напитка мудрых, что отверзает духовные очи достойным и лишает рассудка иных. Достаёт он из рога своего посмертные судьбы умерших — всех, из мира живых уходящих, и он же ведёт их по Калинову Мосту к рождению новому… Гыть!

И сыпятся, как из рога изобилия новые удары старца.

— Он Веду древнюю хранит, коя одна только души людские от иссушающей чёрной скорби безверия целит. Он учит сквозь пелену Яви сокрытое зреть, кривде беспутной да пустой маяте не поддаваться, стезю свою сердцем во Прави ведая…

— Ворота пали-и!

Душераздирающий вопль снизу, со стороны ворот, казалось, перекрыл шум битвы на стенах, заставил всего лишь на миг отвлечься от жестокой схватки.

«Песец! — пронеслась мысль у Андрюхи в мозгу. — Не долго музыка играла, не долго…»

Людослав не успел полностью прикрыть витязя, так лихо руководившего защитой стены, от действий и речей которого веяло отголосками молодости и службы.

Волхв успел отвести направленное в грудь сотнику копье, а вот под удары сабель пришлось подставить собственное тело.

— Ве-еле-ес, иду-у!

Зов старца, в смертный час, сорвавшийся с губ, прервался коротким стоном.

— Де-еда-а!

Ищенко увидел в беснующейся толпе давки неподалеку от себя отрока. Лицо грязное, длинные потные локоны волос прилипли к коже лица и головы, разорванная одежда и кольчуга забрызганы кровью. Увидел и то, как вдоль стены, по-видимому, овладев наглухо заваленными изнутри землей воротами, рвут ненадежный и малочисленный заслон кочевники, как они бросаются занимать ближайшие подворья и дома, круша и убивая всех и вся на своем пути. Это был конец! Теперь это была просто бойня, смысла держать оборону стены, никакого.

— Все кто жив, вниз! — отдал он свой последний приказ, сам спрыгнул с помоста на землю.

В одно мгновение заслон смяли. Смяли так быстро, что защитники на верхней площадке стены, те, кто откликнулись на приказ своего командира, спрыгивали с заборола практически на головы атакующим печенегам и охваченным паникой своим, оказали весьма слабое сопротивление. Большая часть воинства легла на месте, усеяв путь продвижения врагов телами, своими и противника, выше чем на пару саженей. Натиск неприятеля был ярым, а после того, как опрокинули и приступили к уничтожению последнего островка сопротивления, просто убийственным.

Ищенко, находившегося в здравом уме, но неоднократно раненого, своими движениями напоминавшего сонную осеннюю муху, помятого в свалке, вытащили из общей кутерьмы, впихнули в ворота подворья. Оглядевшись, он обладая фотографической памятью, сразу узнал знакомую обстановку и избу. Ухватив за руку парня втащившего его сюда, бывшего с ним на стене во время боя, приказал:

— Оповещай всех кого сможешь, пусть отходят в подворье. В самой избе подземный лаз, выходит он за стену городища. Хоть кто-то из этой жопы живым выйдет.

— Понял!

Вскоре с улицы, где слышны были шум драки, звон клинков и крики печенежского клича, в избу потянулся ручеек русичей. Они, израненные, истекавшие кровью, сами или с помощью товарищей своих, вбегали в единственную комнату избы, завидев своего командира, стоявшего с горящим самопальным факелом перед открытым зевом погреба, почти спрыгивали в темноту «норы».

— Шустрей, шустрей! — подгонял воинов кривич.

Он даже смог улыбнуться, когда услышал от бородатого стражника погоста, такого же раненого, как и сам, втаскиваемого товарищем в лаз, слова благодарности:

— Храни тебя Господь, батька!

Входная дверь, закрываясь хлопнула, послышался звук вставшей в паз дверной задвижки, появился парнишка, давешний его помощник.

— Все! — оповестил тот. — Из живых за дверью остались только поганые.

И словно в подтверждение его слов, в дверное полотно забухали удары. Разбилась слюда в узком оконце.

— Вниз, быстро! — указал на лаз.

Бросив факел на какое-то тряпье, закрыв за собой крышку погреба, спустился по лестнице вниз в темноту. На ощупь нашел кромку лаза и согнувшись в три погибели, поковылял по подземному ходу.

Сторожевая крепость, упорно сопротивлявшаяся до последнего защитника пала. По приказу князя Бурчева были вырезаны до единого человека все выжившие мужчины вместе с женами и детьми. После грабежа и дележки добычи, повсюду, почти сплошным ковром землю устилали тела непогребенных людей с перерубленными руками и ногами, со стрелами, воткнувшимися в плоть. Окинув взглядом мертвый погост, князь отрывисто бросил ближникам единственное слово:

— Сжечь!

— 5-

Большинство теорий — лишь перевод старых мыслей на новую терминологию.

Г. Ландау

— Несмотря на то, что ваши пастыри постоянно вдалбливают, вам, что человек смертен, и только его душа вечна, было время, когда люди были физически бессмертны, да и сейчас в каждом человеке заложено это бессмертие.

Крепкий седовласый мужчина, с окладистой шелковистой бородой, по движениям больше похожий на косолапого хозяина леса, сидевший, за столом напротив Андрея, можно сказать, в парадном прикиде славянина-пахаря, волооким, с хитринкой из под кустистых бровей взглядом умных карих глаз, в который уже раз за долгий разговор, взглянул на собеседника, таким образом молчаливо задавая вопрос тому, проверяя, понимает ли он, о чем идет речь? Сама манера беседы, совсем не походила на словеса средневекового повествования, велась на близком Ищенко языке. Продолжил:

— Раньше относились к смерти как к преображению, переходу человека из одного кона в другой кон. В действительности, смерть ничем ниотличима от летаргического сна. Человек всё слышит и даже видит, но не может пошевелиться, до тех пор, пока в нём не произойдет преображение. Утрата бессмертия произошла во времена правления русского царя Венатыря. «Венатырь, предупреждённый Сварогом, пережил потоп и после потопа смог сохранить и восстановить культуру своих предков. Тогда русских называли венедами или вентами. Впоследствии Вена был обожествлён и приравнен к богам. Имя Вены происходит от «вани», что на санскрите означает «лес». Столетняя война, которую вёл Вена, привела к уничтожению бессмертия у людей и появлению перевоплощения. Поскольку человеческое тело от природы бессмертно, на Земле было осуществлено ряд мер, утвердивших на всей планете смерть. В фокусах пирамид, разбросанных по всей Земле, стали помещать трупы, заражавшие Землю частотами смерти. Уничтожили много видов фруктов и овощей, предотвращавших увядание организма. А чревоугодие объявили смертельным грехом, хотя именно отсутствие чревоугодия является одной из причин, ведущих человека к смерти. Смерть изобрели как средство дальнейшего совершенствования человека, а сегодня используется как наказание ему. Башковитые научники на Руси в двадцатом веке, ставили опыты на стариках по возвращению им молодости. Слыхал про такое?

— Нет.

— Ну и что ты думаешь? У тех выросли волосы, зубы, кожа восстановила эластичность и прежний тургор, на вид им всем можно было дать не более четверти лет. Они вернулись к полноценной жизни. Вот и выходит, что человек бессмертен и в нём нет никакой «природной» программы на смерть, его программирует среда, вернее, человеческое невежество, точно так же, как нет никаких генов смерти, которые упорно пытаются найти ваши учёные.

— Но я-то тут причем? Ладно, ты бог! Ты можешь сменить обличье, постареть, помолодеть, умереть и снова возродиться. Но ведь я, как ты говоришь — смертный! Как может пятидесятилетний мужик, снова стать пацаном?

— Ты практически сам ответил на поставленный вопрос. Да, я бог. Сын Рода, брат Хорса. Андрей, ты русич и в отличие от других народов, признавших себя рабами божьими, ты плоть от плоти детей божьих. То, что может с тобой произойти, это переход из кона в кон. Ну, теперь дошло? С Монзыревым общаться было намного проще, а ты упертый как баран. Прости, ежели обидел ненароком.

До лесного капища кривича довел Веретень, тот самый парень, который вытащил его из свалки боя. Тогда, выбравшись из «лисьей норы» подземного хода, далеко от побежденного погоста, они отдышались в подлеске. Помогая, Веретень стянув с тела воя и кольчугу и байдану, разорвав на раненой руке пропитанный кровью рукав рубахи, вперил взгляд в предплечье раненого.

— Чего, застыл? — глядя на онемевшего парня, спросил Андрюха. — Рот прикрой, муха залетит.

— Ты кривич? — последовал вопрос.

— С чего ты взял, отрок?

Парень, молча, стянул через голову свою рубаху, пропахшую потом, с потеками чужой и своей крови, оставшись в портах. Андрей увидел на его предплечье татуировку. За исключением некоторых мелочей, татуаж выбитый на коже Веретеня, повторял знак принадлежности к военной разведке России: летучая мышь расправила крылья над земным шариком. Только у Ищенко наколот на коже текст под эмблемой: «ВР ГРУ ГШ», а у парня текст отсутствовал. Андрей сделал свою наколку еще «зеленым» лейтенантом. Теперь и знак заменили на гвоздику и ГРУ уже не то, что было раньше, а поди ж ты, в одиннадцатом веке встретил коллегу.

— Ты тоже…? — вырвалось из уст Андрея.

— Дед Людослав сказал как-то, что моя судьба переплетется с судьбой человека из рода кривичей, а узнаю я его по родовому знаку на плече.

Справившись с мимолетной растерянностью от облома встречи с современником в этом богом забытом погосте, весело сообщил новому знакомцу:

— Так что, будем знакомы — боярин Андрей. Ты не стой столбом, и не таращись на меня, как на новую гривну, в предплечье древко торчит, поверь, ощущения не из приятных. Наконечник стрелы ты обломил, оперенье тоже, теперь тащи из раны остачу, да рану замотай.

Так и познакомились. Оставшиеся в живых защитники Ряшиц, как-то между делом рассосались по своим ведомым только им стежкам-дорожкам, оставив новых друзей на попечение друг друга. В лесу друзья разыскали их с Романом лошадей, сохраненных домовым на пару с дворовым. По лесным тропам, неплохо известным Веретеню стали выбираться к большому тракту, попутно завернули на старое капище.

Страдая от полученных ран и ушибов, от сотрясения мозга, не обращая внимания на боль, Ищенко за седмицу осилил дорогу. Увидев за березовым редколесьем густую дубраву, даже огорчился.

— С чего ты взял, что святилище Велесово обязательно должно быть в овраге, в сыром и тёмном месте? — подъезжая к священному месту, удивился Веретень предположениям товарища, его упреку на то, что Сусанин мол, завел их не туда, куда должны были попасть. — Велес — он же Сварожич, он царствует во всех мирах. И место для святилища Велесова определяют по наличию признаков в том или ином месте силы Велесовой, — сосновый бор, дубрава или ельник, а первый из них — высокое, солнечное и сухое место, а поблизости гнезда семейства воронов.

Словно в подтверждение слов Веретеня, с ветвей пока еще далекой дубравы сорвалась небольшая стая черных птиц, оглашая округу характерным гомоном.

— А вот и подтверждение моей правоты! — парнишка указал рукой на воронью стаю.

Кривич со скепсисом посмотрел в небо, хмыкнул:

— Так, вроде бы, сам Велес темный бог?

— Что значит, темный бог? Боги русские не берут ни жертв людских, ни животных, только плоды, овощи, цветы и зёрна, молоко, питную сурью, на травах забродившую, и мёд, и никогда живую птицу, рыб.

Людослав заставлял наизусть заучивать строки из Велесовой книги.

— Слушай, как родовичи могут обратиться к нему словесами! — Закрыв на мгновенье глаза, Веретень процитировал, непонятные для Ищенко, откуда-то взятые изречения. — «Мы молим Велеса, отца нашего, чтобы он вознёс в небо коней Сурьи, чтобы Сурья взошла над нами вращать вечные золотые колеса. Ибо она и есть наше Солнце, освещающее дома наши, и пред ней бледен лик очагов в наших домах». Понял теперь? Так какой же он темный? Эх, сам ты темнота! В потемках ходишь по земле предков. Узнал бы твой прадед про то, что ты крещен…! Те-емны-ый! Сам ты темный! Да, Велес хозяин Царства Мёртвых, но сам он — Сварожич, один из Солнечных Богов.

Тут же на память пришлись сказанные когда-то Анной слова в пользу славянских богов: «В нашей недавней истории, в Великой Отечественной войне, в битве под Москвой, когда сил Перуновых было недостаточно, чтобы остановить силы инородных захватчиков, на помощь Перуну пришёл генерал Мороз, который обездвижил противника, вморозил его в поля заснеженные, лишил его силы воинской, а там уже подоспели и силы Перуновы, — дивизии воев из Сибири, и враг был разбит. Мороз — одна из ипостасей Велеса. И он всегда помогает нам как наш предок. Он наш помощник и защитник от ворогов Земли-Матери нашей». Андрюха всегда был разгильдяем и скептиком и к словам подруги тогда отнесся с недоверием.

— Вон там, в дубраве, родовое капище. Моего рода нет, а оно есть. Там сегодня и заночуем, ежели боги позволят. Теперь уж мало кто помнит о нем.

— Тогда тронулись. Чего на дороге стоять? Вон и солнце скоро за макушки деревьев зайдет.

Заветной тропинкой под сенью вековых дубов, Веретень повел старшего к капищу. Весь короткий путь оба молчали, каждый думал о своем. Вымотанных долгой дорогой лошадей вели в поводу. Тропинка наконец-то уперлась в открытые ворота, огражденного двора, изгородь в нем составляла частокол. Войдя в старые, побитые временем и непогодой ворота, остановились. Во дворе с обеих сторон давно нехоженой площади, прямо из земли, утопая в высокой траве, возвышались рубленые истуканы, судя по виду простоявшие здесь не одну сотню лет. Справа от ворот нашла свой приют небольшая избенка, на первый взгляд имевшая еще прочную крышу.

— Приветствую вас, боги славянские. Пустите переночевать? Мы вас особо не побеспокоим. — Не дожидаясь дальнейших объяснений спутника, подняв руку в приветствии, вымолвил Ищенко, обращаясь к замшелым истуканам, поймав на себе осуждающий взгляд Веретеня.

Ответом ему была тишина, только сквозняк из-за частокола принес непонятно откуда взявшийся обрывок осеннего тумана. Он как облачко, похожее на футбольный мяч, проплыл над подворьем, проскользнув у самых лиц пришлых, наверное, не прошеных гостей, изменил направление, двинулся к одному из истуканов, и распался, будто его и не было.

— Ну что ж, молчание — знак согласия.

— Глупость изрек! — пожурил напарник. — Ты же видел, над чуром Велеса облачко? Это скотий бог к нам милость проявил. Дозволяет родовичам своим остаться в обители.

— Ну да, ну да. Все остальные боги, надо думать, тоже дают добро на то, чтоб и лошади попаслись на заброшенной площадке капища. — Констатировал сотник. — Давай-ка, расседлывай живность, найди из чего лошадок напоить, колодец я уже заметил. Глянь, чиста ли в нем вода?

Повернув вправо, кривич вошел в древнюю избушку. Обстановка внутри состояла из печи, выложенной из обожженной глины, топившуюся по-черному. Возле окна, где вместо стекла была вставлена слюда, стояла небольшая деревянная кровать, накрытая свалявшимися, побитыми, наверное молью, шкурами животных. К столу приставлены скамьи, а на столе стоял предмет, слепленный из глины — допотопный светильник. Без всякой задней мысли, взял его в руку, поболтал из стороны в сторону.

— Хык! — усмехнулся про себя.

Поди ж ты! В глиняном изделии, простоявшем на столе непонятно сколько лет, присутствовало масло. Словно кто-то совсем недавно налил его туда.

Одноразовой зажигалкой, оставшейся из прошлой жизни, со времен, когда еще курил, зажег его и поставил на средину стола. Единственная комната, она же горница, осветилась тусклым ненавязчивым светом. Просидев, какое-то время, ожидая Веретеня, завороженный мерцанием огонька, не заметил, как голова поникла на ладони, и он уснул прямо за столом. Сказалась усталость прожитого дня.

Проснулся от скрипа двери, сквозняка и появления незнакомого человека. Подняв глаза на вошедшего, увидел перед собой крепкого, здоровенного седого мужика с бородой, одетого в самую обычную одежду, какую на Руси носят смерды. Лицо серьезное, но вместе с тем открытое для общения, в глазах плавают смешинки.

— Гой еси, добрый молодец!

— И вам долгих лет и здоровья крепкого, добрый человек. — Ответил на приветствие Ищенко.

Кинул мимолетный взгляд на Веретеня. Отрок, вытянувшись на лавке, крепко спал, громко посапывая. Может пришедший дед, местный волхв, знакомец парня? Будить или пускай спит?

Словно подслушав мысли, мужик кивнув на Веретеня, произнес:

— Пусть спит. Ну, здравствуй, боярин.

— Здрав будь и ты, человече.

— Вижу, не догадываешься, кто перед тобою.

— Нет.

— Ну, познакомимся, что ли? Велес я.

Андрюха предрассудками он не страдал. Ну, подумаешь Велес? Ну и что?

— Рад видеть. Присядешь?

— Не откажусь.

— Чем обязан вниманием к своей скромной персоне?

Они уже сидели друг напротив друга.

— Давно наблюдаю за тобой. С Монзыревым мы приятели давние. Решил лично, так сказать, с тобой познакомиться и пообщаться.

Скотий бог потянулся к кожаной торбе, принесенной с собой, выложил на стол нехитрую снедь. Завершил сервировку стола бурдючком, емкостью литров на пять. Пояснив при этом:

— Сурья. Медовуха, по-вашему. Разливай.

Ищенко потянувшись к бурдюку, дернулся от вступившей боли — недавняя рана все еще его тревожила. Он испытал некоторую неловкость перед вышним существом за проявление чувства боли. Мгновенно справился с ней. Разлил по глиняным кружкам жидкость с запахом меда. Выпили. Рассказал о житье-бытье в городище. Как-то так, непринужденно поведал гостю все, что за долгие годы накопилось на душе. Рассказ его переплетался с воспоминаниями юности, переходил на зрелое понимание жизни. Нет, он не жаловался на то, что случилось лично с ним. Обидно было за судьбу государства, процессы, происходившие в нем, ведь такого колосса, казалось непотопляемого броненосца, свалили не войной, а предательством, деньгами из-за бугра и разноплановыми идеями, лишив единства в народе, навязав ему за короткое время иные жизненные ценности и приоритеты, выплеснув в общество загримированную под добро заразу.

Велес внимательно слушал пришельца из двадцать первого века, сидел, кивая возбужденному слову Андрея. Когда тот прервался, глотнул медовухи, славянский бог сам повел речь:

— Не все так просто, как кажется. Ноги в происходящем будущем растут из прошлого времени.

— Как это может быть?

— Новые веры широко шагают по территориям земли, отрывая от родных корней целые народы. Наверное, так должно случиться. На других обитаемых планетах такое уже было не раз. Но всегда остаются приверженцы старых богов, они представляют собой не кучку свихнувшихся старцев, а обладающих способностью напустить порчу на целый народ, подвергнуть проклятию целые поколения, вызвать мор, неизлечимые болезни у своих врагов.

— Это могут у нас там, — Ищенко неопределенно махнул рукой куда-то себе за спину, — политики и ученые.

— Да, согласен, но гибель людей от их действий не растягивается на тысячелетия, а волхвы посильней ученых твоего времени будут. Хочешь примеры?

— Ну-у, хотелось бы услышать.

— Без проблем! Как ты считаешь, природа, сама по себе целесообразна?

— Без сомнения.

— Тогда почему гомосексуализм наблюдается у животных?

— Ну-у-у…

— А ведь если вдуматься, присмотреться получше, можно заметить, что ежегодно на земле рождается определенное количество преступников и педерастов, причем циклично и в определенной местности. Эти мутанты разрушают общество.

— Пока не вижу связи…

— Этой заразой люди заболевают в периоды, когда начинают действовать заговоры волхвов, направленные на то, чтобы заразить неприятельские народы этими мутациями.

— Сомнительный пример.

— Ты смотришь на мир стоя на маленьком пригорке, смертный! Поднимись выше, обозри пространство вокруг себя. Те же идеи превосходства одной нации над другой, это симптомом начала гибели государства и народа. Когда в такой стране зараженные мутанты приходят к власти, они ввергают свою нацию в хаос и гибель. После самопровозглашения евреев богом избранным народом, исчезла не только нация, но и государство. Боги приняли вождя и пророка еврейского народа — Моисея в свой Пантеон и всячески помогали Израилю. Ты думаешь, библейский рассказ как расступилось Красное море, когда их преследовали египтяне, фантазия доморощенного автора, придумавшего сказочку на ночь? Нет, все происходило реально, и я тому свидетель. Боги оказали помощь семени израилеву. Но с тех пор, как евреи стали почитать лишь одного бога Пантеона, остальные боги отвернулись от них. И если некоторые думают, что Пантеон, дав им «богатство» и деньги, тем самым сделал их счастливыми, то они глубоко ошибаются, поскольку в действительности он проклял их, сделав заложниками вещей, денег, обстоятельств и обрёк всю нацию на несчастья. Это ли не пример?

Оба помолчали, не сговариваясь уходя от поднятой темы, не ко времени выплеснувшейся наружу.

— Хм! А, хочешь, верну тебя обратно? Такая возможность у меня имеется.

— Не надо.

— Чем заниматься будешь?

— Выполнять приказ, его никто не отменял.

— Ну-ну! Куда направишься?

— К Романовым родичам. Потом на север, в Новгород, а там уж и обратно. Если не против, вон, Веретеня с собой возьму.

— Бери. Чую, просьба ко мне имеется. Проси.

— Там во дворе, в суме походной, лапоть всунут, и ветка с шишкой еловой. Пришлось с погоста домового с дворовым забирать. Помощь они мне оказали. Таскать с собой неизвестно куда не рационально. Помоги пристроить домашнюю нежить. Можно сказать, погорельцев, без хозяев оставшихся.

— Добро. Заберу с собой и пристрою. Еще что?

— Да вроде бы все. С остальным сами справимся.

— Тогда вот тебе еще от меня…

Велес привстав, опустил широкую ладонь на плечо Ищенко.

— Прощевай, боярин. Глядишь, и свидимся еще вскоре.

— Легких дорог тебе Велес Корович. Спасибо за приют.

Легкий сквознячок прошелся по горнице, пламя светильника на секунду погасло, затем вспыхнуло вновь, более ярко осветив помещение. Велес исчез, на лавке у окна посапывал Веретень, улыбался во сне, видно снились молодому парню веселые сны. Андрей почувствовал, что изменилось в нем что-то. Прислушался к своим ощущениям. Что-то было не так! Понял. Перестали болеть раны, не тревожила головная боль. Заголив рукав и сорвав с предплечья повязку с лечебными травами, увидел заживший шрам оставленный стрелой кочевника, по виду давнишний, будто ему десяток лет, не меньше. Вот так чудеса-а! От выпитого хмеля приятно шумело в здоровой голове, а глаза слипались, требуя сна. Не заметил, как и уснул.

* * *

Давно осталось за плечами приволье пограничья, дубравы и перелески, возделанные смердами поля и их веси, веселые светлые леса. Уже через пять дней пути в природе стала заметна перемена. Лес, бывший и без того густым, надвинулся на путешественников темной громадой, сходился над узким летником непроглядным шатром, стал сумрачным, а воздух в нем как-то потяжелел, запах сладковатой прелью мхов и прошлогодних листьев. Теперь даже деревни у дорог встречались редко, и только тропы, уходящие от них в чащобу, говорили всадникам о том, что где-то совсем рядом живут люди, которые не спешат появиться на глаза чужакам. Халупы и полуземлянки на пограничных землях, сменились во встреченных селах, рубленными четырехстенными избами. Редко за частоколами высокой изгороди возвышались боярские терема, на взгляд Ищенко, очень отличавшиеся от известных ему по рисункам из книг и по фильмам о средневековой Руси.

Приходилось ночевать в селах, а чаще всего просто в лесу у костра. За все время, постоялый двор повстречался лишь раз, да и то, на Черниговском тракте, который они пересекли, взяв направление на северо-восток. Печенежские бандиты, судя по всему в эти места наведаться еще не успели. То ли лес их смущал, то ли дальность расстояния от Дикого поля — не понятно. Если раньше Судислав, а потом и Роман, выступали в роли проводников при проходе по территориям княжеств, то теперь приходилось Андрею самому напрягать извилины, вспоминать примерное расположение земель и населенных пунктов из воспоминаний карт европейской части СССР. Вроде бы пока что общее направление он выбирал верно. Ну и конечно, как известно каждому россиянину: «Язык до Киева доведет». Спрашивали. А куда денешься? По дороге встречали купеческие повозки, составленные в поезда. Издали приметив двух всадников, бородачи настораживались, но разобравшись, охотно шли на контакт, рассказывали новости, давали советы по направлению движения, остановкам, и пути следования.

Так, не торопливо, без приключений, Андрей с Веретенем и добрались до места своего назначения. Казалось, ничего не изменилось кроме погоды, но под ногами лошадей уже было княжество Ростовское. На дворе листопад, то бишь, месяц октябрь прорезался. В этом году средина осени расплескала раннее ненастье, пригнала с севера холода и дождь.

У небольшой деревушки, хозяйств на пять, повернули правее, встав на двухколейную тропу, оставив летник, вроде бы как шедший к Ростову, превратившийся в широкую дорогу, в стороне. Жители этой деревеньки и подсказали им, что вотчина луканинских бояр совсем неподалеку будет.

«Откуда путь держите? Из земель пограничных Дикому полю? Эк, вас занесло! Небось развилку проскочили где-то. Тут проехать то осталось пару десятков верст, не боле! Только вам в сторону тракта возвращаться придется. Луканино, оно на основном тракте и стоит. Ежели не сворачивать с сей тропы, то через Листвянку, Поречье, на тракт и выедете, уже по нему к околице Луканино и подъедите», — жестикулируя руками, скороговоркой съедая окончания слов, объяснил смерд, житель деревушки, у подворья которого остановили лошадей путешественники.

Еще два десятка верст! Лошади подустали, а время вот-вот подползет к полудню. Ненастный день создавал и настроение соответствующее. В такую погоду хороший хозяин и собаку из дому не выгонит, поэтому лесная догога была пустынной, сыро, вогко, под деревьями сумрачно. Одно радовало — конец пути не за горами. Что их ожидает в Луканино?

В полной темноте, такой, что ни черта толком и не увидишь, добрались наконец до конечного пункта своего путешествия. Еще на подъезде к нему Андрей стянул с себя бронь и упрятал ее в кожаную сумку.

Деревья вдоль летника расступились, открывая широкую дорогу. Свернули, и в потемках им открылись очертания населенного пункта. За околицей, в моросящей пелене и темени, едва просматривались заборы дворов с крышами домов за ними. Лошади встали, удерживаемые поводом, всадники осмотелись, услыхав собачий лай в большой деревне.

— Кажись, добрались, а-а, боярич? — подал голос Веретень.

— Добрались. Но-о! — Ищенко пятками тронул бока своей лошадки, заставил ее двигаться к жилью.

Сама дорога проходила между домами села. Именно села с церковью, надо сказать с виду довольно большого и зажиточного. Из каждого подворья их облаивали дворовые псы, слышалось мычание и блеяние скотины. Кое-где над калитками виднелись головы местных колхозников, взглядами провожавших всадников, непонятно как оказавшихся в этих местах. Боярской усадьбы за селом не оказалось, дорога вильнув за околицей влево, отпочковалась от основной магистрали, за углом леса аппендицитом уперлась в периметр выстроенных в ряд, вкопанных в землю заостренных карандашей с пятном двустворчатых ворот посредине и в темноте контуром высокого строения со светом в узких окнах. Подъехав к воротам, пришлось стучать в них, и только через какой-то промежуток времени, услыхав мужской голос:

— Кого там к ночи бог к порогу привел? Чаво надоть?

— Открывай ворота! К боярину Военегу родич приехал! — откликнулся Веретень.

— Ага! Чичас! Самого боярина нетути. Полюет. — Объяснял между делом, отпирания запоров, неизвестный страж ворот.

Молодеж поняв, что сейчас попадут во двор, соскочили с седел на землю, подняв из-под ног брызги грязной воды из луж. Во дворе послышалась беготня дворни. Из отдаления, суровый женский голос подал команду:

— Эй, кто там есть? Яков, Сувор! Огня несите!

Наконец створы ворот разошлись в стороны, и путешественники ввели лошадей во двор уже заполненный людьми, осветивших подворье факелами. От терема, тот же женский голос, снова отдал приказ челядинам:

— Лошадей у витязей примите, олухи!

Ищенко и Веретень освободившись от транспортных средств, неспешно прошли вглубь двора, по дороге при свете факелов пытаясь рассмотреть жилой комплекс и его хозяйку.

Огромный деревянный терем в ночную пору смотрелся несколько пугающе, вымокшей под осенним дождем громадой нависнувший над центральной площадкой периметра. Свет из узких окон-бойниц, отбрасывал призрачную тень. Задрав головы, на широком и высоком крыльце, со множеством ступеней, в свете колыхавшегося на холодном ветру огня, разглядели две женских неподвижных фигуры. Впереди стояла немолодая худая и стройная женщина в черной однорядке до пят, с покрытой платком головой, под которым угадывался головной убор типа кокошника. Теперь уже можно было распознать, что на лице ее, по-стариковски бледном и серьезном, практически не имевшем морщин, глаза выдают удивление от самого вида гостей. Вторая, молодая да пригожая, фигуристая и легкая как тростинка, одета была, в веселого колера одежду, встречала прибывших с улыбкой на устах, и с деревянным корцом в руках.

Глядя на молчавших хозяев снизу вверх, задрав голову, прошли по ступеням мимо оружных воинов у подножья крыльца. Воины с суровым видом, взглядами пропускали мимо себя пришлых, можно было догадаться, что случись чего, за хозяек эти псы порвут любого.

На предпоследней ступени по обычаю поклонились.

— Здравы будьте, витязи! — послышалось приветствие старшей хозяйки. — Отведайте сбитня с дороги.

По кивку старшей, молодка протянула Андрею корец. Отпив половину, тот сунул остачу Веретеню, поблагодарив за обоих.

— Проходите в дом, — пригласила гостей в терем.

За дверью обнаружился большой, потонувший в полусумраке зал, освещенный глиняными светильниками. Деревянные стены в призрачном свете отдавали белесой желтизной бревен. Широкий длинный стол темного дерева, у стен сундуки и лавки, окна не по-русски задрапированы плотными занавесями, в темени не понять какой расцветки, на полах домотканые ковры, явно местной работы — такая вот обстановка.

Их усадили за стол, а челядь споро выставляла на стол съестное. Обе хозяйки не донимали особыми вопросами, угощали, да заставляли прислугу подливать в чаши хмельной мед. Если Ищенко воздерживался от хмельного, то Веретень не стесняясь, запивал ним блюда из рыбы и овощей. На столе присутствовало скоромное — пост. Кривич предполагал, что основной разговор предстоит после ужина, и угадал. В течение всей трапезы молодка практически не проронила ни слова, лишь прыснула смехом в кулачек. Старая, напротив, говорила о хозяйстве, дороге, стольном граде Ростове и боярах населявших его, о соседях, а убедившись, что гости насытились, подала голос прислуге:

— Пошли вон!

По тому, как быстро челядь ретировалась из светлицы, Андрей осознал кто в доме хозяин, и насколько крепко рука этой женщины держит всех в кулаке. А, молодка-то, настоящая красавица! Бросив мимолетный взгляд на молодую хозяйку, Андрюха почувствовал, как горячая волна поднялась от паха вверх. Длительное воздержание дало о себе знать.

«Куда поднимаешься, сволочь! А ну, лежать, зараза такая! Эта женщина не для тебя. Ежели невтерпеж будет, мы с тобой кого ни будь попроще, вон хоть из прислуги, поимеем. Лежать я сказал!»

С такими мыслями до него не сразу дошло, что хозяйка затеяла теперь уже серьезный разговор. Хозяйка выжидательно смотрела в глаза сотнику.

— Прошу прощения, о чем вы спросили?

— Я спрашиваю. Какая нужда привела тебя к нам в медвежий угол?

Настала пора колоться!

Боярыня Снежана с интересом слушала рассказ приезжего о жизни в Киеве своего племянника Романа, о их встрече в Переяславском княжестве, о путешествии по дорогам Руси, событиях и гибели пограничного погоста. Гибель самого Романа восприняла стойко, в отличие от невестки, которая тихо залилась слезами, хоть и не видела никогда воочию самого Романа. Андрей выложил на столешницу Романов оберег.

— Вот, — сказал Снежане. — Велел Военегу передать.

Побарабанив пальцами по столешнице, старая боярыня заглянула чужаку в глаза, словно рентгеном просветила его мысли.

— Сам-то ты, какого роду-племени будешь? Какому богу молитвы несешь? Может безбожник, языческих истуканов прославляешь?

Андрей встрепенулся.

— А, хоть бы и так? Я последнюю волю погибшего исполнил, спасибо за хлеб-соль, поспать мы можем и в Листвянке.

— О, какой колючий! Значит, славишь ушедших богов. Н-да!

На лицо Снежаны наплыла тень мыслей, она в раздумье отстранилась от стола, по-новому рассматривала сидевшего напротив нее. Андрей хмыкнул, медленно развязал тесемку на вороте рубахи, откинув вышивку на полотне, показал на груди Романов крест, взятый на память о друге. Лицо хозяйки прояснилось.

— Чего ж сразу-то…

— А, что изменилось? Какая разница, во что человек верит? Или скажешь, что среди христиан гнили не встречается? Так позволь не согласиться. Среди них, ее быть может даже больше чем среди язычников. Многие переняли от византийцев жажду наживы. Золото застит глаза. Как там, в «Псалтири» сказано: «Злоумышляет грешный против праведного, и скрежещет на него зубами своими; Господь же посмеется над ним, ибо видит, что настанет день его. Оружие извлекли грешники, натягивают лук свой, чтобы пронзить нищего и убогого, заклать правых сердцем. Оружие их пронзит сердца их, и луки их сокрушатся. Лучше праведнику малое, нежели многое богатство грешным. Ибо сила грешных сокрушится, праведных же укрепляет Господь. Ибо грешники погибнут, — праведных же милует и одаривает. Ибо благословляющие его наследуют землю, клянущие же его истребятся. Господом стопы человека направляются. Когда он упадет, то не разобьется, ибо Господь поддерживает руку его. Молод был и состарился, и не видел праведника покинутым, ни потомков его просящими хлеба. Всякий день милостыню творит праведник и взаймы дает, и племя его благословенно будет. Уклонись от зла, сотвори добро, найди мир и отгони зло, и живи во веки веков».

Ищенко говорил как по-писанному. В свое время в моменты отдыха он, от нечего делать, изучил единственную имеющуюся у Романа книгу от корки до корки, а на память свою никогда не жаловался. В отличие от священников средневековья, в большинстве своем не умеющих без книги и двух слов сказать, ни то, чтобы трактовать ее, он как показало время проведенное в десятом веке, оказался не плохим аналитиком, разложил все прочитанное по полочкам.

— Часто ты, боярыня, праведников встречала?

— Ну-у…

— Вот то-то и оно. Зато я знал и знаю язычников, кои, ежели рассмотреть их, могли бы под категорию христианских праведников подпасть. Только и разница, что своих родовых богов славят. А роду-племени я древнего. Из кривичей. Коли слышала чего о Гордеевом погосте, так это моя родовая вотчина. И еще, к людям родноверие исповедующим, лично у меня никаких претензий нет. Они в своем праве, боярыня. Помнишь ли, кто к матери божьей после рождения Христа первым пришел?

— Помню.

— Правильно, волхвы! А, знаешь ли, что сам он, посылая учеников своих нести веру людям, направлял их идти на полночь, на восход и на закат, только в нашу сторону не слал. Знал, что вера дедов наших и так праведная, Правь славящая. Только наши дуболомы, на хвосте притащили за собой византийцев и их веру.

— Господь с тобой, да христианин ли ты, после слов таких?

— «Бог идежи хощет, побеждается естества чин», что значит, «если Бог захочет, меняется естественный порядок». — Вспомнил строку из Кормчей книги законов и правил русской православной церкви, еще по молодости вычитанную ним и с тех пор почему-то запомнившуюся. — Не сомневайся. За Белого Бога любому пасть порву, но и старых богов помню. Когда на Русь приходит беда, исконные боги не стоят в стороне. Они помогают родовичам. Ты матушка-боярыня не торопись делать выводов, ибо, как сказано в Соборном послании апостола Иакова: «…всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев; ибо гнев человека не творит правды Божией».

Опять пришла на помощь его всегдашняя любознательность. О-о, ввернул к месту! Сам не ожидал, что память сохранила такое. Боярыня Снежана в обалдении глазела на молодого пиезжего, и только рядом с ней молодая невестка, позволила себе хихикнуть, да Веретень переводя взгляд туда-сюда, с хозяйки на друга-соратника, только и смог, что тихо, почти про себя, сказать:

— Да-а-а!

Потом опустив взгляд в стол, заткнуться.

— Глаза отказываются верить тому, что видят.

Снежана была не в своей тарелке, утратила грозный вид и суровость. Она и сама понимала, что пасует перед гостем. Хотелось сказать отповедь на все его высказывания, да слова не хотели складываться во фразы. Все, что было наработано нею за всю сознательную жизнь, все поучения и мудрость, все испарилось в небытие.

— Мой сын, боярин Военег, отправился на охоту. Когда вернется, мы не знаем, но я мыслю, что хлеб и кров он вам предоставит. А сейчас после дальней дороги вам надлежит отдохнуть. Светелку на втором этаже вам челядь приготовила, идите, располагайтесь, а поднимитесь поутру, будет готова баня.

— Очень вам благодарны, хозяюшки.

Спать после дороги и отменной еды хотелось неимоверно. Дойдя до лавок, оба успели раздеться, уснули на пахнувших свежим сеном расстеленных на лавках матрасах.

Усадьба оказалась не такой уж и большой, как показалась обоим ночной порой. До появления хозяина, Андрей с Веретенем изучили ее вдоль и поперек. Огромный дом был выстроен еще прежним хозяином, вернувшимся с наемной службы из Византии. Прежний боярин Лютомир, в крещении Павел, захотел выстроить в своей вотчине терем похожий на подсмотренные ним жилища византийцев, возвести нечто подобное, да как ни пыжился, большой дом, все едино получился похожим на славянский терем. То ли материал для постройки подкачал, то ли мастера умели строить только свое, но потуги не удались. Так все и оставили. Новый хозяин, получив вотчину в наследство ничего менять не стал. За кордоном он не служил, в Ростове за всю свою жизнь был раза четыре, в дальнюю дорогу сходил лишь раз, да и то по случаю женитьбы. Отцы в свое время сговорились обвенчать детей. Вот и пришлось после кончины родителя, Военегу отправляться в дальнюю дорогу за женой. Вернувшись, боярин уже года три не покидал свой кров, чаще его можно было заметить на охоте в поле или в лесу. Изредка напрягал в занятии воинской учебы свою дружину, которой у него было аж два десятка воев. Как всякий феодал разбирал непонятки между своими смердами, да и то, выступал в таком качестве больше как свадебный генерал. Хозяйство было возложено на плечи матери, боярыни Снежаны, вот уж действительно в ком была жесткая воля и холодный разум. Молодая жена, привезенная Военегом из княжества Полоцкого, красавица Яромила, в муже души не чаяла, свекровипобаивалась, но привыкла и к ней. Детей бог пока что не дал. Так и жили до приезда нашей парочки, в тихом омуте житейских радостей.

Больше по привычке, чем из прихоти, Ищенко обошел округу, рассматривал все, через призму террористической угрозы будь с чьей стороны. Ну, что поделать, привычка, вторая натура. День был такой же ненастный, как и накануне. Заметил, что частокол периметра ограды в двух местах подгнил. Бревна-то сосновые, ремонт последний был черти когда, может со времен постройки и вовсе не был. Полукругом к периметру подходил лес. Тоже, по мнению военного, слишком близко подходил. Надо бы спилить карандаши, по меньшей мере, метров на семьдесят. Очень удивился, когда увидел снаружи, у самой тыльной стены огорожи пруд — обширный водоем исчезавший очертаниями в лесной чащобе. Конечно, если оградой никто не занимался, то прудом и подавно. Он зацвел, покрылся ряской и водорослями, в нем плавали ветки и опавшая листва. Про берега и говорить не нужно — заросли высокой травой. Во, бесхозяйственность! А все потому, что не на глазах Снежаны. Небось в жару от комарья не отбиться?! Вместе с Веретенем еле продрались через непролазные колючие заросли, потом оба стояли неподвижно, отдыхали, молчали, переваривая увиденное. Где-то в ветвях леса крикнула птица. С противоположной стороны в ответку раздался подобный крик. Обернувшись, Андрей понял, что его смущало в видимой картине. Дом с этой стороны смотрелся каким-то безликим, напоминая обычную бревенчатую стенку. Не было в нем красоты.

К обеду вернулись уставшие, вымокшие как речные ондатры. За столом познакомились с хозяином поместья и села.

На первый взгляд, Военег показался кривичу несколько грузноватым, вальяжным молодым мужчиной лет двадцати пяти-двадцати восьми. С отпущенной, на взгляд Ищенко, больше меры, бородой. Широколицый, с доброй, но покровительственной улыбкой старшего по возрасту человека. Он производил впечатление сибарита и сладкоежки одновременно. Одежда на нем шита добротно, вся из хорошей ткани. На ногах мягкие черевы из крашеной кожи, без каблуков. Походка медвежья. Скрытая физическая сила, словно по запаху чувствовалась в этом человеке. Легко познакомились, легко общались за столом во время обеда, к концу которого, Андрюха понял, что при любом раскладе пора и честь знать. Отдохнули, настала нужда отчаливать.

— 6-

«И спать охота, и родину жалко»

Надпись на постовом столбе.

Ночь вступила в свои права, укрыв все живое темным покрывалом. Внезапно наступившая теплынь убаюкивала спящий мир едва заметным ветерком. Не спалось. Терех, старый дворовой пес, учуяв появление Ищенко на подворье, вылез из конуры. Еще раз принюхавшись, подав лапы вперед, прогнувшись, потянулся, зевнул, подняв при всем, при этом, филейную часть своего организма, выше головы. Помахал хвостом, тем самым выражая радость при виде начальства.

— Что, Кабыздох, ничего постороннего не чуешь? — зыркая взглядом по темной стене изгороди, спросил собаку Андрей. — Или спокойная жизнь заставила забыть о несении службы? Как говорится, кормят и ладно.

Не спалось. Внезапно не знамо откуда появившееся чувство опасности и внутреннего дискомфорта, вытащили Андрюху из теплой постели под темное, ночное небо. Усевшись на задницу, Терех через темноту вглядывался в лик, чувствовал адреналин будораживший кровь человека. Может быть думал своей собачьей головой о том, чего это не спится гостю, когда под утро самый сладкий сон.

Ну, да, ты еще поучи меня уму-разуму. Поведай, как правильно жить меж аборигенами!

Ищенко привык доверять вещуну, не раз спасавшему жизнь. Не мог просто так взять и уснуть сегодняшней ночью. Ходил по двору, маялся как неприкаянный. Вот и видно, какие разные они с Веретенем по годам. Стало ясно, что не дорос еще тот до натурального волхва, малость не доучил его Людослав. Пацан! Кольчугу напялил, теперь вон спит в ней без задних ног, все нипочем. Небось и сон добрый снится.

— Гав! Гав! — обозвался Терех, в сторону ворот отвернув лобастую морду.

— Ну, чего там? — задал вопрос псу.

Ответ получил от караульного, пост которого был расположен на забороле, рядом со створом.

— Зарево со стороны села! — выкрикнул вой. — Видно, что здорово горит!

— Может Кострому палят? — обозвался напарник.

— Я, те дам, Кострому! — озлился Андрей. — Поднимай по тревоге бойцов! Боярина буди!

— Ага!

— Бего-ом!

Вот оно. Началось! Скорым шагом двинулся вдоль забора. Проверял, не спят ли бойцы на постах после праздничного возлияния. На месте ли они, и живы ли?

Усадьба пришла в движение. При свете факелов на подворье, бряцая оружием выбегали бойцы, под брех Тереха, лишившегося остатков сонливости. Появившийся боярин, на ходу опоясывавшийся мечом, задал вопрос:

— Что случилось?

— Зарево в стороне Луканино, — ответил, стоявший отдельно от всех Веретень. — На пожарище схоже. Ежели кто напал, смерды по любому в усадьбу прибегут.

— Боярин Андрей где?

— На заднем дворе охорону проверяет.

На высоком крыльце появились обе хозяйки, встав наверху, оперевшись на перекладину перил, наблюдали за происходившим во дворе. За их спинами шмыгали челядь и дворня с какой-то поклажей в руках.

— Что думаешь делать, сын? — прорезался в шуме беготни голос Снежаны.

— Ждать! — за Военега ответил появившийся из-за угла терема Андрюха. — Пока ничего не ясно.

Это была ошибка. Его ошибка! Забылся в порыве происходившего, что не он командир. Скосил взгляд на хилое воинство. В строю стояли двенадцать человек. Курам на смех! Остальные не догуляв, остались в селе. Что там сейчас с ними?

— Как это, не ясно? — взыграло ретивое в груди Военега.

Он боярин! Его люди!

— Ежели пожар — тушить поможем. Ежели напал кто — отбиться. Седлать лошадей!

— Боярин… — Ищенко попытался остепенить Военега.

— Седлать лошадей! В село идем!

Военег первым двинулся к конюшне. Его воины обогнав боярина, раскрыв двери, выводили коней на двор.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул Андрей. — Заставь дурака богу молиться…. Чую, хреновая ночка будет. Веретень! Куда это салабон подевался? Веретень!

— Да, здесь я! Чего?

— Не вздумай вместе с ретивым в деревню умотать. Здесь нужен.

— Знаю.

— Поднимайся в терем. Всех баб заведешь в покои боярыни Снежаны. С ними изнутри запрешься. Открывать только по моему голосу. Окликнет кто другой, уводи всех через подземный ход. Боярыня знает. Понял меня?

— Да. — Обижено засопел как паровоз.

— Давай, действуй!

— А ты, как же?

— Не боись, со мной все путем будет! Если что, встретимся у пруда, у выхода из подземного лаза, — подмигнул другу.

Поднял взгляд на крыльцо. Даже в свете факелов выделялась бледность на лице главной хозяйки Луканино, тоже смотревшей на него.

— К соседям гонца с известием о нападении послать нужно. Может, помогут?

— Пустое! Язычники кругом нас.

Военегов отряд готов был сорваться с места в галоп, нестись в неизвестность ночи. Ищенко оглянулся.

— Не вмешивайся! — услышал спокойный, холодный, отрешенный голос боярыни. — Он делает, что должен делать вотчинный боярин. Там его смерды, которых он обязывался защитить. В писании сказано: Уповаю на бога, ибо верю в него. Возвеселится праведник, когда увидит отмщение, руки омоет свои в крови грешника. И скажет человек; «Если есть награда праведнику, значит, есть бог, творящий суд на земле». Пусть будет, так как будет.

Повернувшись, боярыня вошла в терем, следом Веретень расставив руки в стороны, заставил зайти внутрь женскую половину дворни.

* * *

Двое суток ночуя в лесной чащобе у берега реки, они добирались к месту проведения контракта. Таились. Прошли как воры ночные. Они даны. Их хевдинг, умудренный сединами, и десятками лет, проведенных в виках, старый Сигурд Меднолобый, привел в Гардарики восемь десятков воинов. В Новом Городе русов, работы для хирда не сыскалось. Потом были другие города, не брезговали ничем, добывая пропитание и монету в самых глухих местах Руси. Дюжина воинов нашла свой конец в стране городов. Как живы до сих пор, даже не понятно! Наверное Один своим единственным оком присматривает за дружиной. А, месяц назад очутились в Ростове, на землях вятичей, народа скрытного и злопамятного. Если одно поселение тронуть, соседние просто затопчут викингов, уж очень много расплодилось их в бескрайних лесах. На удивление наниматель нашелся. И денег посулил и навел, а еще пообещал, что за сожженную и разграбленную деревню и боярскую усадьбу никто не вступится, мол, чужаки осели на землю. Забрать можно все что пожелают, единственное, что нужно отдать, так это захваченную девку, да еще в целости и сохранности, чтоб не вздумали попортить. За это и деньги плачены.

Еще два дня наблюдали за трэлями, за самой усадьбой. Сигурд не торопился, хотел присмотреться получше, но вот случился в поселении праздник, грех было не рискнуть, и хевдинг рискнул. Поделив хирд на две половины, приказал Асбьёрну, старшему над второй частью воинства под утро зажечь селение. Сам, с основным хирдом, сел в засаду у усадьбы. Хвала богам, умный у них предводитель! С таким вождем они вернутся домой богачами. Конечно, если живы останутся. Три десятка викингов из леса наблюдали за изгородью частокола. Все побывавшие в переделках, знавшие толк в ночных налетах. Война для каждого из них — это жизнь! Долгое пребывание дома — это мучение! Хирдманы видели караульных на стенах, неяркое свечение факелов внутри изгороди. Проклятый боярин на полстрелища очистил от деревьев и кустарника место у стен! Близко по-тихому не подберешься. Интересно, сколько воинов у славянина?

Викинги в шеренгу по одному рассредоточились по лесной кромке, в любой миг, по первой команде вожака готовые штурмовать изгородь. Кьярваль, молодой воин, сын старшей сестры Сигурда, которому его первый вик в Гардарики, несмотря на кровь и лишения странствий по бескрайним лесам, воспринимался сродни сказке, напрягся, высунув голову из кустов, всмотрелся в ту сторону, с которой пришли. Над кронами деревьев за вырубленным русами пространством противоположной стороны частокола, который хирд обогнул уже в ночное время суток, расплылась зарница, след работы Асбьёрна. Хотел открыть рот, когда услышал:

— Асов медведь поджег избы трэлей! — негромко, но с воодушевлением и завистью в голосе оповестил Гринольв, находившийся от Кьярваля через два человека. — Если так полыхает, значит, потеха в разгаре.

— Закрой пасть, зеленый волк! — зашипел Орм Спокойный.

Первый после Сигурда воин в хирде, его тень и друг. Во всех виках следовавший за спиной хевдинга, прикрывая его щитом и боевым топором от любой возникшей внезапности. Данное еще родителями имя оправдывал поступками, мог, как змея внезапно ужалить словом и оружием. О его злопамятстве ходили легенды. При всем этом, воином он был отменным. Стал бы и вождем, если бы раз и навсегда не решил для себя быть вторым в хирде Сигурда Рагнвальдсона, прозванного Меднолобым.

— Голос в ночи могут услышать собаки в боргене, а уж если они услышат, то твой поганый язык не спасет даже хевдинг. Я вырву его с корнем!

Обиженное сопение было ответом. Кьярваль только порадовался за то, что не оказался шустрее Гринольва. Сейчас бы распекали его! Что это за шум? Ага, забегали за стенами, загоношились! Скорее всего, охрана заметила зарево пожара в селении. Интересно, о чем сейчас думает Сигурд?

В отсветах факелов и мельтешении теней, хоромина высилась черной громадой. Так смотрятся ночной порой утесы в норвежских фиордах. Величественно, страшно! Что их ждет? Серой неприметной тенью, из глубин и темных углов души, на поверхность прошмыгнул страх. Это бывает, не лежит душа к предстоящему деянию, и все тут! Скосил взгляд на соседей. Вот уж две противоположности. Слева прикрывшись стволом березы сидел Сигвальд, такой же, как и Кьярваль, молодой воин. Может быть, пошире в плечах, да рыжий волос на растрепанной бородке жидковат. Доспех у него явно похуже, оно и понятно, род то захудалый, мужчины почти все бонды, хозяйством живут. Зато сам Сигвальд повадками на Тьяльви схож. Смел, быстр и напорист. Вон, уже стрелу на лук наложил. Небось приготовил ее для охранника у ворот. Даже если б не темнота, Кьярваль вряд ли увидал бы страх в глазах друга. Он это знал наверняка.

Справа, Хрут. Этот, потомственный викинг. Спокоен как камень. Вот и сейчас разлегся прямо под сосной, ожидает приказа штурмовать усадьбу. Ничем не проймешь! Руки раскинул в стороны. Хорошо, что дядя на другой стороне хирда, ох, он бы его сейчас… В правой руке меч, левую продел в ременные петли щита. В сече злобен словно тролль, а после боя любит много выпить. Ни в какие рассуждения в жизни не вдавался. Ему медвежья сила разум заменяет. Может так и надо?

Открывшиеся ворота усадьбы, выпустили небольшой отряд всадников с факелами в руках. Лошади понесли их в сторону селения. Когда последний из них скрылся из виду, по цепи передали приказ хевдинга:

— Быть готовыми…

А, вскоре прошелестело:

— Пошли-и!

Викинги, покинув лесной схрон, молчаливыми тенями двинулись к частоколу. Все же в усадьбе остался кто-то из бывалых воинов, догадался потушить факелы за оградой. До стены осталось всего ничего.

— Сигвальд, метни стрелу в того олуха, который маячит над створами ворот! — распорядился Орм!

Предсмертный крик караульного совпал с командой вождя.

— Бегом! Абордажные крючья на стену! Лучникам поддержать атаку!

Уже не заботясь о тишине, не отвлекаясь на посторонние мысли о вечности Кьярваль, спотыкаясь о корневища и кочки, вместе со всеми ринулся к частоколу. Из луженых глоток в один голос вырвался боевой клич данов:

— Тил ор-русту-у! Бар-ра фёлдин!

Да, именно на битву, именно в бой — призывал каждый из них соплеменников. «Бара фёлдин!», «Только силой!» — в виках привыкли брать все, что понравится, все, что под руку попадется. Он один из них. Он воин хирда! Вальхалла — «Палаты погибших в бою воинов», ожидают каждого из них!

Все завертелось, закрутилось в смертельном танце. Кровь в жилах забурлила, пьянила голову. Бар-ра фёлдин! Полезли через частокол, уже внутри вырезая и срубая сопротивлявшихся славян. Их оставалось в боргене до удивления мало. Напрягало отсутствие света, о факелах не позаботились заранее. В темноте подавили сопротивление в дворовом коридоре между хозяйственными строениями и боярским домом. Зажав руссов с двух сторон, посекли, чужой кровью кропя землю. В горячке боя что-то вгрызлось в икроножную мышцу ноги, не защищенную доспехом. Откуда взялся этот Фенрир? Мышцы свело болью. Воин, взмахнув мечом, резко опустил его на череп напавшей собаки.

Главные ворота усадьбы с петель даже срывать не пришлось, отбросив запорный брус, раскрыли настежь. Пока подчищали округу, через ворота на подворье быстрым шагом вошли Сигурд с Ормом, сопровождаемые двумя ветеранами.

— Поджечь сараи! Вошкаетесь в темноте, как блохи на собаке. Медленно! — высказал недовольство вождь. — Орм, ломайте двери длинного дома. Девку за косы тащите сюда!

— Эй, сюда! Да, шевелитесь вы! Вышибай! Вестейн, Кнуд, через окна внутрь лезьте!

— Орм. Малы окна. В броне не пролезть!

— Так, скинь бронь!

— Ага, понял.

Подбежал Сигвальд. Разгоревшийся сарай хорошо освещал поле деятельности викингов. Высохшая за многие годы древесина создала из строения на подворье гигантский факел.

— Орм, там славяне в бане заперлись!

— Женщины среди них имеются? — задал вопрос Орм.

— Да вроде нет.

— Сжечь! — распорядился Сигурд, наблюдая за тем, как его люди долбятся в дубовые двери терема. — Орм, пусть узнают, скольких мы потеряли.

— Сейчас. Дьярви, пробегись по боргену, узнай о потерях.

— Медленно! Медленно! — сокрушался вождь.

Орм сам сунулся на крыльцо. Поднявшись на него, отбросил щит за спину.

— В сторону! Места мне!

Его тяжелый топор стал с силой врубаться в древесину. Дубовые щепки с неохотой полетели по сторонам.

— И-и, э-эх! И-и э-эх!

Дверь трещала, дырявилась, но еще держала. Самое интересное, что проникшие в окно первого этажа Вестейн и Кнуд, до сих пор не могли изнутри подобраться к входной двери. Что-то им мешало.

— А-а-а! — раздался рык-вопль. — Хевдинга убили-и!

Орм поднявший над плечом топор, остановил удар, оглянулся. Перед крыльцом при свете пожаров, на утоптанной земле лежал его друг и вожак. В последней конвульсии тело Сигурда вытянулось и обмякнув, застыло. Бросив соратникам приказ:

— Долбите!

Он в прыжке через перила оказался у распростертого тела.

— Кто? — прошипел, обращаясь к растерянным ветеранам.

— Не понятно. Темно!

Действительно, общая суета и темень кругом, не добавляли возможности разобраться. Свои не могли! Кто? Тонкое лезвие стилета, пройдя через отверстие полумаски железного шлема, пробив глазницу, вошло точно в мозг Сигурда, не оставив надежды на жизнь.

— Закрыть ворота! Ищите чужака!

И как гром среди ясного неба послышался голос Кнуда:

— Орм, хоромину изнутри подожгли!

— А-а, Локи с нами решил пошутить! Вышибай двери! А, вы чего встали? Пройтись неводом, найти чужака. Чую, здесь он.

После очередного удара дверь поддалась, и викинги вбежали в горящий терем, но вскоре выбежали из него назад. Поток проникшего внутрь воздуха подбавил жара, заставил языки пламени дотянуться до одежды смельчаков.

— Что? — негодующе спросил хирдманов в тлеющей одежде.

Вестейн исподлобья глянул на лидера, в ответ произнес:

— Там Хель с факелом в руке, она несет смерть, и эта смерть будет явно не в бою!

Воины отступили от пожарища. Стояли и моча наблюдали, как терем пожирает огонь. Вместе с другими смотрел на огонь Орм. Часто так бывает, что человек слабее обстоятельств. Но любые обстоятельства мог подготовить другой человек. Кто? Ответить Орму мог только Вальгард, их колдун, оставленный Сигурдом в селении, присмотреть за Асбьёрном.

Вальгард не был берсеркером, воином-шаманом, пробуждавшем в себе «животную память», меняя обличье, превращаться в волка, кабана или медведя, чтобы получить сверхчеловеческую силу и нечувствительность к боли. Не был и дюловом — поэтом и пророком, достигавшим вдохновения в шаманском экстазе. Его скорее можно назвать варлоком — колдуном имевшим дело с духами стихий, а посему он мог восприниматься и как хагзисс — ясновидящий, способный к общению с богами и духами. Десяток лет тому назад, Сигурд подобрал колдуна в разграбленном свеями норвежском поселении. Приказал перевязать раны, выходить. Перевез в свой родовой удел. Там он и остался проживать. С тех самых пор хевдинг брал в вики Вальгарда. Пусть теперь отрабатывает свой хлеб, если предупредить об опасности не смог.

— Сколько погибших? — оглянулся на сопящего у плеча Дьярви.

— Девятеро, включая Сигурда.

— Сколько-о? — изумился Орм, он то думал, ну один, ну два, а тут, считай не полный десяток при таком детском бое.

— Девять. — Повторил хирдман. — Причем только двое в сече, остальных удавили, сломали шею, зарезали, как свиней.

— Да-а! Есть о чем спросить у колдуна. — Орм напрягшись крикнул в ночь, коверкая слова русской речи. — Нет, так просто ты от меня не уйдешь. Я тебя достану, даже если ты опустишься в Хель, достану!

— 7-

В этой компании на каждого дурака приходилось десять умных, так что силы были примерно равны.

Вл. Казаков

— Как так случилось Вальгард? Ведь выходя в поход, ты предсказал хевдингу удачу.

Хирд покинул сожженную деревню и отойдя от пепелища версты на три, расположился на берегу речки. Сейчас Орм сидя на покрытом сединой мха камне, казалось, безучастно наблюдал за дележкой хирдманами добычи. Пусть тешатся! То, что добыча незаслуженна, а контракт не отработан, понимали лишь двое. Для остальных поход удался.

Бросая косые взгляды на возбужденных дележкой воинов, Орм потянулся к сухожилью ноги, растер мышцы заскорузлой ладонью, нога тупой болью напоминала о себе. Ночью неудачно оступился, теперь приходится сидеть на месте. Колдун напротив, стоял на ногах в двух шагах от него, оперевшись на резной посох, созерцал текучую воду реки. Наблюдал как течение у самого берега, бередит тонкие стрелы осоки под прозрачной гладью, как стайка рыбной мелочи снует между отшлифованных камешков дна.

— Да. Я выбрасывал руны на предстоящий поход, — оторвавшись от раздумий, наконец-то соизволил произнести колдун. — Каждый человек имеет четко определенное будущее, прошлое и настоящее, хотя и невидимое большинству смертных. Но если будущее уже известно, нельзя с уверенностью сказать, что оно предопределено.

— Речи твои мне непонятны, в чем-то противоречивы.

— Хм. Ладно, объясню проще. Каждый из нас, в каждый момент времени сталкивается с множеством различных выборов и действий. Выбирается из всех возможных, лишь один путь. Причины могут быть разными.

Вальгард отвел взгляд от реки, заглянул в глаза Орму. Понимает ли его викинг?

— Этот путь, так-же, как и другие возможные, уже известен. Тем не менее, как все сложится, мы еще контролируем выбор действий. Сделав расстановку сил на захват вотчины славянского хускарла, Сигурд мог предопределить судьбу хорошей или плохой. Роль сыграли зависимость от его способностей лидера, его возможностей и личного выбора. Еще до нападения я просмотрел ближний круг славянина, он не впечатлил. У нас простые бонды так живут. Приживалы, кучка воинов и толика родичей. Челядь в расчет не бралась. Затесался даже слабенький маг, приверженец их бога Волоса. Совсем зеленый, не имеющий опыта недоучка. Среди всех насельников усадьбы остался непонятен лишь один человек. Он серым пятном проходил через все предсказания и видения, не имея и крупицы магических умений. Просчитать и распознать его невозможно. Руны предсказали удачу в походе. И что ты после этого хочешь, Орм Спокойный? Поход удался, усадьбу сожгли, селение тоже. Твои воины с радостью делят добычу.

— Я хочу знать, почему погиб Меднолобый! Я хочу отомстить его убийце, конечно если он не сгорел в длинном доме.

— Сигурд погиб из-за своей самоуверенности. Он должен был остаться в селении, а в усадьбу послать Асбьёрна, как я ему советовал. Не захотел. Я дал ему заговоренный амулет против колдовских козней, а его убийца воспользовался обычным железом. Что касается самого убийцы, то тут мне придется на время покинуть расположение хирда. Для свершения ритуала необходимо найти глухое место при отсутствии лишних глаз и ушей. Силы звездного неба, воздуха, штормовых ветров и перекрестков не приветствуют посторонних зевак. Хозяин Скрещивающихся дорог может воспринять все, как обиду, а ответ на твой второй вопрос может дать только он.

— Иди. Я буду ждать столько, сколько придется.

Покинув Орма, колдун раздвигая кусты, переступая через поваленные стволы деревьев, прямо по бездорожью углубился в лес. Высушив траву и росу на листьях, солнце наполнило воздух тяжестью испарений, казалось, уплотнило его, утяжелило. Стало тяжко дышать в естественной парной. После недолгих блужданий, он наткнулся на малюсенькую полянку среди развалов бурелома, по чьей-то прихоти, лишенной высокой травы. Грунт по центру представлял собой лысую плешь на крохотном пригорке. То, что нужно! Ведьмина метка в чистом виде. Сбросил на землю плащ, на него котомку. Расчехленным ножом расчертил на проплешине квадрат, сориентировав его по сторонам света. Достав из заплечного мешка флягу и оловянный кубок, налил в него хмельного меда, поставил в угол, обращенный к северу.

— Прими скромное подношение, о, Повелитель Душ!

Горевшая свеча стала в противоположный угол квадрата.

— Вам, духи стихий!

Достав замотанные в тряпицу парочки рун, уселся в центре квадрата, отрешаясь от действительности и настоящего течения времени. Щебет птиц и шелест трав, лучи солнца и синь неба, все стихло и померкло, перестало существовать. Границы квадрата приняли в себя серую пелену.

Рун не должен касаться

Тот, кто в них не смыслит.

В непонятных знаках

Всякий может сбиться.

Именем Одина руны в мученьях познавшем

Конунга Скрещенных скрытых путей,

Я вынимаю руны

От символа двигаясь к слову.

Дай мне пройти от слова к виденью,

Предопределенью судьбы.

Переместиться в пространстве и времени,

На перекрестках миров в состоянье волшбы.

Ставлю три руны

Стражу заклятьям,

Можно вперед идти.

Fe — это ненависть друга,

Огонь реки

И змея тропа.

Ur — это плач туч,

И льда бессилие,

И ненависть пастыря.

Турс — это женщин тоска,

Горных вершин обитатель,

И муж рунической вехи.

Три палочки рун заняли свое место перед магом. Скандинавский варлок растряся мешочек, следом выбросил уже предложенную Одином руну. Выпал символ berkana — березка — дева — красота, девочка, молодая женщина. Отвлечься в созерцании руны, ее трактовки, ему не дали. В серости пелены приоткрылось оконце, и ясновидец увидал в нем молодую женщину, по одежде явно славянку. Усталое лицо со следами печали было красивым. Она шла в средине цепочки людей, двигавшихся по лесной тропе у берега какой-то реки. Шли навстречу течению. Сосновый густой лес обрамлял совсем не крутой берег. Видение померкнув, исчезло, окно прикрыла пелена.

Отдышавшись, собрав мысли в узел, варлок вновь повторил обращение:

— Твоим именем, о, Один…

Из мешочка выпала руна. Символ puer выказал преобладанием над другими. Мальчик — парень, безбородость, завистливость, подозрительность. В окошке лишенном завесы пелены, перед взором колдуна предстал силуэт мужчины в одежде воина при полном доспехе. Оглянулся. Лица не рассмотреть, оно слилось в лучах солнца в зеркальный отсвет. Это он вел всех за собой. Нет, прошел, больше не рассмотреть. Вереница людей проплыла перед глазами. Окно снова исчезло за пеленой, последним показав юнца.

Нужно усилить действие предсказаний. Потянулся, наколов острием ножа палец, пустил капли крови в кубок. Снова уселся на место.

Именем тайн бездны

Пламенем общины

Силой севера

Молчанием ночи

Заклинаю и вызываю силу,

Заклинаю и вызываю духов

Неба, Воздуха, Штормовых Ветров и Перекрестков судеб!

Прошу помощи посредника между мирами.

Предопределенность, совет, действие, помощь в ситуации!

Бросил палочки рун. Выпали: raidu, othala, fenu, naudir, caput drakar. Дорога, усадьба передаваемая по наследству, мелкое везение — богатство, нужда, а в завершение, голова дракона, то есть, конец. Только вот, какой конец?

Выходило так, что к ним перешли в наследство долги покойного хевдинга. Орм погонит хирд догонять сбежавших славян. Предстоит нелегкая дорога, с призрачными видами на добычу. Месть будет застить глаза новому хевдингу, которого не остановят даже большие потери. Чем закончится это путешествие, боги еще не решили. Предсказанное Сигурду, было намного счастливей, и то он не смог уберечь головы. Одно, во всем этом напрягает варлока. Что же это за воин такой, лица которого невозможно разглядеть ни с помощью гальда, ни через сейд?

Стать на тропу и распознать след беглецов — чего проще? Он мог в любой момент определить направление их движения. Для этого достаточно маятника. Привязанная нитью к пальцу жемчужина, укажет любое изменение маршрута. Стоит попробовать выследить и взять дичь. Наградой лично ему будет воин без лица. Что таит в себе знакомство с ним? Не нужно повторять ошибок Сигурда! Ладно, время покажет.

Вальгард возблагодарил духов и покровителей. Погашенную свечу сунул в котомку, туда же вложил кубок и любовно упакованные руны. Усталой походкой старого человека он двинулся в обратный путь.

Как в воду глядел! Лишь только узнал новый хевдинг, что жив убийца Сигурда, тут же велел готовиться в дальний поход. Про больную ногу забыл. И радовало его то, что беглецы пеше идут. Хирдманы ведь тоже, не на лошадях передвигались. Так, было с ними десяток коней, и то, чтоб поклажу возить. Не шагом двинулись, считай чуть ли не бежали, подгоняемые ненормальным мстителем. Недовольство выражали, но выполняли приказ. Орм в походе — царь и бог! Это потом, когда вернутся в родной фюльк, могут и предъяву кинуть, а нынче, если прикажет, хоть стони, но исполняй с прилежанием.

День прошел, второй. Широкую реку переплыли. Викингам вода — родная стихия. Догнать не смогли. Орм нервничает.

— Вальгард, ты уверен, что правильно идем?

— Да. Они от нас в половину дневного перехода находятся. Погони не чувствуют.

— Это хорошо! Тепленькими возьмем.

Хорошо в сожженном селенье поживились. Воины сытые, чтоб поесть и остановку не нужно делать, соленья да копчености на ходу потребляют. Ночь настает, скрипит зубами Орм, людям нужен отдых, без него никак.

Походя, почти без остановки, разграбили лесную деревушку. Ну, подумаешь, всего пятерых смердов завалили да с десяток баб оприходовали. Бабы так те вообще радоваться должны, заполучили в лоно семя настоящих крепких мужчин. Доброе потомство — деревне прибыток! Если б не хевдинг, могли отдохнуть как люди. Но, нет. Вперед-вперед! Куда от них кто денется! Догонят!

А это что? Время к вечеру подходит, впереди растянулась болотная топь. Вон, трава сочная да высокая, несмотря на осень, зеленым ковром стелется. Деревья на ковре редкие, высохшими стволами в небо голыми без листвы суками тычутся. Ни тропы, ни гати не видно.

— Варлок, что скажешь?

Пристальный взгляд Орма заставляет приложить силы. Однако усталость берет свое. Сбросить бы десятка три годков…

— За болотом они. Расположились на отдых. Но ночевать у топи не собираются. Передохнут и дальше пойдут.

— Проклятье! — в сердцах сплюнул Орм Спокойный. — Всем отдыхать! Кнуд, Вестейн, Сигвальд, Кьярваль, Хрут, ищите тропу, переправу, ну, я не знаю, перешеек через болото, в конце концов! Они же как-то смогли переправиться. Шевелитесь! После отдохнете.

Уставший за дневной переход хирд, расположился на отдых. Сейчас если бы кто и потребовал переправляться через топь, народ бы его не понял. На краю болота даны с ленцой разводили костры, дым от них должен был отогнать пернатых тварей сосущих кровь, а жар, сварить похлебку — устали без приварка.

* * *

Неспроста болота на Руси именуются Адово, Ведьмино, Сукино, Чертово… В этих названиях — маскируется страх соседствующего с ними народа перед загадочностью таких мест. У нас даже маленький человечек, можно сказать с пеленок знает, не стоит связываться с болотной нежитью — обманет, заманит, изведет себе на потребу. Слава у любого болота недобрая, вот и обходят люди десятой дорогой царство кикиморы. А она незваных гостей любит. Затаскивает зазевавшихся путников в трясину. Правда, людям она показывается редко — предпочитает быть невидимой и только кричит из болота громким голосом. Да если б она одна, негодница. Болотняник — хозяин болота, он покруче будет, а свита его, все как один под стать «папе»!

Слава тебе Господи, прошли трясину, а ведь могли бу-ултыхнуться и не мявкнуть. Спасибо Чернояру, повезло, встретили человека, ему тоже на другую сторону болот нужно было пройти. Он местный, гать знает, по ней и провел.

— Не бойся витязь! Я эти места, как свой дом знаю. Не утонем!

— Надеюсь.

Несмотря на протесты Веретеня, Ищенко доверился первому встречному и не прогадал. Провел-таки Чернояр их маленький отряд по гиблым местам.

Раньше Андрей не раз слышал рассказы бывалых людей о Белорусских болотах, что стоит оказаться человеку посреди топи, как вдруг появляется странный звон в ушах, кружится голова, иногда слышится зов, и голос знакомый до боли родной, ноги становятся ватными, в некоторых случаях — появляется желание вытаращив глаза, бежать не разбирая дороги на «Авось!», вдруг кривая выведет. А, попав в болотный капкан, необъяснимый страх сковывает с головы до пят, хочется забыть это место навсегда. Предчувствие гибели вводит в ступор, доходящий до безразличия ко всему. Это может продолжаться от нескольких минут до нескольких суток. Лишь когда болотная вода начнет заполнять легкие, человек оклемуется, но поздно пить Боржоми, почки-то глубоко в трясине.

Из уст непроизвольно вырвались слова, а из груди мотив:

— Раз, два, три, четыре

По болотам, по пескам

Никого не будет в мире

Кто пойдет тебя искать?

Никого на белом свете

И на черном никого

Над болотом ходит ветер

Что ты хочешь от него?

Заткнулся только тогда, когда понял, что народ встал на гати, и прислушивается к его вокальным потугам.

— Хорошая песня, — оглянувшись на кривича, сверкнул зелеными колдовскими очами Чернояр. — Ты мне, боярин, когда выйдем, слова напомни.

— Всенепременно.

Вот он муда-ак! Ну, муда-ак! Здесь, понимаешь ли, трясина, народ не знает, дойдет ли до противоположной стороны, а он песенки поет, определенной направленности. Скотина! А Чернояр ничего себе мужик, чувство юмора не теряет.

Чоп-чоп, буль-буль! Чоп-чоп, буль-буль! — вышагивает общество, растянувшись друг за другом по гати, торя зеленую пленку на поверхности болота своими конечностями. Глубина настила, по самое не балуй, в общем, женщинам по пояс будет. Один Ищенко, вымахал, дубина стоеросовая, мотню не замочил.

Так помаленьку, без приключений и выбрались на противоположный берег. На проход затратили часа три, не меньше. Вымотались и при этом жрать хотелось. Андрюха «прошел» по людям, определяя их морально-боевой настрой после преодоления препятствия.

— Вот и перешли, — оповестил проводник, скосил глаз на Веретеня, добавил. — А ты, отрок, боялся.

— Так ведь, было чего.

— И то верно, — охотно согласился Чернояр. — Без меня, даже если б вас и не трогал никто, вы бы сё болото дни два торили. Везде полыньи бездонные раскиданы, омута. А последний участок прошли, так здесь и вовсе я не хозяин. Отвоевали у меня его византийские насельники. Целым кланом приперлись с полудня и отвоевали.

— Это ж кто посмел?

Багник невесело улыбнулся, с неохотой пояснил:

— Анцыбал — черт византийский, весь клан свой привел. Их сейчас голов под четыре сотни расплодилось. Ладно! Боярина благодари, иначе бы все потопли.

— Что так?

— Велено было препятствий не чинить.

— Кем?

— Тот, кто велел, имеет привычку на такие вопросы отвечать: «Меньше знаешь, крепче спишь!». За вами три дни уж как погоня спешит. Нурманы. Сейчас передохнете, и скатертью дорога. В восьми верстах отсель деревенька есть, спокойно отоспитесь, а поутру в дорогу, путь вам не близкий.

— Благодарствую, хозяин болота. Коли смогу помочь чем, помогу, не забуду.

— Чем? — скривил в ухмылке рот собеседник. — Прощай. В другой раз через топь так просто пройти не дам.

Женская половина общества приходила в себя с трудом. Во взглядах, бросаемых в сторону бескрайнего болота, присутствовал страх. Болото манит к себе. Болото несет в себе тайну.

— А где Чернояр? Что-то я не заметил, как он уходил. — Спросил Веретеня подошедший Андрей.

— Велел тебе кланяться, предупредил, что по нашему следу нурманы идут. Ты, что, так и не понял, что через трясину нас сам Болотняник вел. Оттого все и живы.

— Вот так компот! Раньше предупредить не мог?

— Чего уж теперь! Поднимай девок, в восьми верстах деревня. Хозяин сказал, что ночевать там будет лепо.

— Добро!

Присел у ног Яромилы, взял руку, усталой, почерневшей от горя и переживаний женщины, заглянул в потухшие глаза.

— Как ты, боярыня? Идти сможешь?

До сего времени, ему некогда было перемолвиться с молодой хозяйкой Луканино. Женская половина боярской челяди, вышедшая из передряги почти вся в целости, на привалах и ночевках выступала над ней как квочка над цыпленком. Только там, неподалеку от Луканино, в первый же день, когда он их разыскал в лесу, когда стало ясно, что Военег, как и Снежана, погибли. Вот тогда и встал вопрос, куда направить свои стопы. Ростов отпал сразу. С его непонятной дележкой на две «партии», когда не знаешь, кто и как тебя может разменять в свою пользу? А еще шайка скандинав могла потянуться по следу в такой близкий Ростов. Кстати родня в стольном городе, Военегова, Яромиловой кровной родни там нет. Вопрос, «что делать?», встал перед Ищенко, как говорится, раком! Веретень в таком вопросе ему не помощник. Молод! Решение принимать ему самому.

Тем утром кривич цыкнул на женщин, заставил их притихнуть, отойти на дистанцию от лиц начальствующих. Встряхнул, аморфную, потемневшую ликом, после свалившихся на голову бед, Яромилу.

— Встрепенись! Погибнуть я тебе не дам! Но, помочь всем нам можешь только ты.

— Что нужно делать?

— Решить, куда идти. Твой батюшка жив?

— Да.

— А, примет он тебя? Возьмет ли обратно в свой дом?

— Его честь я ни чем не опозорила. Муж мой, боярин Военег, погиб вотчину защищая. Почему мои родные должны от меня отвернуться? Батюшка и матушка примут.

— Уже лучше! Теперь рассказывай, где родители живут, а то я как-то упустил из виду эту информацию.

— Так, три села и усадьба у них верстах в тридцати от Менеска стоят. Батюшка не последний боярин у князя полоцкого. Ежели сможем туда добраться, защиту и кров получим.

Ищенко призадумался да пригорюнился, и стоило от чего. Далеко, и не по асфальтированной магистрали, и не за рулем иномарки, а пехом, автостопом, в смысле может, удастся некоторую часть пути пройти на купеческих лодьях по рекам. Скоро зима. Монзырев будет ждать его месяца через полтора, а тут…. Больше чем уверен, придется топать по лесам и болотам. Да-а!

Так родился план перехода в княжество Полоцкое. Вот и торил он путь по лесам, летникам, болотам, таща за собой бабское подразделение, со всеми его проблемами и неустроенностью.

* * *

Сумерки застали варягов на прежнем месте, до края трясины шагов сто. Пылающие костры лишь слегка отогнали комарье и мошкару. Душно не по-осеннему, но от открытого пламени далеко не отойдешь. Заедят! На хищные языки пламени бросали сосновые и березовые ветки. Колдуну, одному ему удобно. Ни один комар не вьется над головой. Толи кровь ядовита, толи сокровенное слово знает!

Посланные разведчики дорогу через топь так и не сыскали. Орм рвал и метал. Прозвище, полученное ним в походах никак не соответствовало ему нынешнему. Ведь русы как-то же прошли? Они тоже пройдут! Обходить далеко, можно на дни отстать от преследуемых. Колдун молчит, словно воды в рот набрал. Мог бы и советом помочь! Стоит в стороне на топь любуется.

Спокойный Орм прошел по округе, проверил, как несет охрану выставленная сторожа. На потемневшем небе появились первые, пока еще призрачные звезды. Серп месяца указывал на убывающую стадию луны. Тишина полнейшая. Безветрие. Лишь с болота сквознячком натягивает вонь. Почти у самой кромки топи послышался звук вздоха, похожего на вздох гигантского существа, вынырнувшего из глубин мутной бездны на поверхность. Дракон! Как он тут оказался? Ночь в одно мгновение накрыла все пространство вокруг, добавила яркости кострам. Люди, все разом издали непроизвольный вскрик, отодвинулись за кострища, будто те способны спасти. Все заметили едва различимые огоньки на болоте.

Это в двадцатом веке подо все, головастые ученые подвели научную основу, и все знают, что огни на болотах — это не фантазии и не выдумки заблудившихся путников. В теплые темные ночи на болотах или свежих могилах можно увидеть бледно-голубоватые, слабо мерцающие огоньки. Они словно пляшут в воздухе, выписывая сложную траекторию. Это «горит» фосфористый водород. Фосфорные соединения, входящие в состав трупов животных и человека, под действием грунтовых вод разлагаются с образованием фосфористого водорода. При рыхлой насыпи над могилой или небольшом слое воды в болоте газ, выйдя на поверхность, воспламеняется от паров жидкого фосфористого водорода.

На земли родной Дании и на норвежские фиорды дикая Русь похожа мало. Вон, хоть это болото чего стоит. Скандинавы смелый народ их видениями и звуками не проймешь, но суеверия сыграли шутку с мужественными викингами. Из-за характерного расположения огоньков — на высоте человеческой руки, и славяне, и германцы их называли «свечами покойника», ведь все знают, что тот, кто увидит их, получает предупреждение о скорой смерти. Их носят по болоту пришельцы с того света.

В отсветах костров, на воинов с болота клочьями наползал белесый туман, потянуло промозглой сыростью. Не сговариваясь, успевая захватить оружие и мешки с добытым добром, бросая на произвол судьбы пасущихся неподалеку лошадей, люди ринулись в сторону откуда пришли к болоту. Стадом бежали, петляя по лесу, потеряв тропу, остановились, вдыхая воздух как загнанная скотина.

Орм первым пришел в себя. В темноте прошелся по толпе подчиненных, считай, каждого потрепал за плечо. Не подвел Один, все вроде бы живы. Вальгард пропал, как сквозь землю провалился.

— Ночь кругом, места гиблые! Нужно дорогу искать, хевдинг. Не сыщем, пропадем! — вслух выразил общее мнение Асбьерн. — Веди!

— Веди! — взревела толпа, громким криком приводя себя в состояние куража.

Всю ночь и весь день они бродил по густому лесу, вымотались, устали, и только ближе к вечеру вышли на едва приметную лесную дорогу. Дорога вывела к заброшенному хутору на краю, скорее всего, того же большого болота.

Судя по всему, хутор был покинут довольно давно. У просторной большой избы в землю вросли хозяйственные постройки, сараи для скота, конюшня. За хутором простиралось поросшее сорняком высокой травы поле, давно не знавшее хозяйской руки.

— Значит так, — распорядился Орм. — Ночуем здесь, а утром выясним, как пройти болото. Асбьерн! Устраивайтесь на ночлег. Дьярви, Вестейн. Караулите первыми. Кто вас будет менять, подберете сами.

Поднялся на крыльцо и толкнул входную дверь избы. Она со скрипом отворилась. Внутри дома ничего примечательного не было, везде запустение, грязь и пыль. Сломанный стол и лавки годились только на растопку. В углу за печью следы чьей-то давней ночевки: охапка дров, лежанка накрытая тряпьем. Оглянулся.

— Сигвальд, пусть хирдманы готовят еду, да, и приберись тут.

Кьярви проснулся внезапно. Еще не придя в себя, ощутил дикий ужас, заставивший шевелиться волосы на голове. Насторожился. Что-то было не так! Глаза плохо видели в темноте.

Кто-то шаркающей походкой прошел в трех шагах от его лежбища. Неподвижно лежал и прислушивался к звуку, старался понять, кто из воинов не спит. Приподнялся на локте. Тьма, ничего не было видно.

— Хурт, это ты бродишь? Опять ищешь чего бы пожрать?

Неизвестный остановился, его дыхания не было слышно. Быть может он и вовсе не дышал. Мрак не хотел светить чужака. А то, что это не свой, к тому же смертельно опасный человек, Кьярваль уже понял. Это он и Эрик, залезли спать наверх, на сеновал конюшни, остальные заснули внизу, рассудив, что если придется отражать нападение, они быстрее выскочат в дверь.

Толкнул спящего, громко сопевшего соседа, услышал сонное:

— Чего тебе? Рано еще, нам в охорону с рассветом. Ночь еще, спи!

Недовольно засопев, Эрик отвернулся в сторону, спокойно задышал. Все это время неизвестный неподвижно стоял на месте, будто в темноте прислушивался к чему-то.

Торопливо достал из-за пояса кресало, молодой высек искры на трут, рискуя устроить пожар, подсунул пучок соломы. В свете импровизированного факела, рассмотрел внизу стоящего неподвижно сутулого древнего старика, седая борода которого, была обильно испачкана кровью, а полотняная одежда, грязная и дырявая во многих местах сопрела и расползлась. Шестеро товарищей Кьярваля валялись растерзанными на полу конюшни. Огонь лизнул пальцы руки.

— Ай!

Он упустил горящий пучок вниз. Пнул Эрика.

— Ну-у!

— Проснись!

Снова принялся высекать огонь. Послышался скрип лестницы, основанием упертой в пол, скорее всего, дед медленно поднимался наверх. Добившись огня, увидел обалдевшего от экстренной побудки друга, сидевшего рядом. Скосив взгляд, сам чуть не закричал.

Голова дедка медленно появилась почти у самых ног, подалась в его сторону, незрячие зрачки уперлись в его глаза. Растопырив обе руки, пришелец потянулся к викингам. Нос уловил сладковатый запах разложения. Перед ними предстал труп. Упырь! В отчаянии Кьяри из сидячего положения, стопой влепил покойницу в лоб, почувствовав как гниль, вонью заляпала сапог. Его вопль слился с воплем Эрика, а снизу рыком упавшего упыря.

Темноты больше не было, внизу ярко пылал пожар, беснуясь вокруг мертвых тел погибших товарищей и копошившегося мертвяка. Страх придал силы обоим, столкнув лестницу вниз, бросились к основанию крыши, рывками вырывая и отбрасывая старый камыш перекрытия, проделали отверстие, через которое протиснулись на наружную сторону ската постройки. После отвратного запаха тлена, с охотой заглотили свежий воздух, слегка пахнувший болотиной. Странный звук привлек внимание Кьярваля. Не сразу понял, что это у него и у Эрика стучат зубы.

Судя по небу и темени на подворье, до рассвета еще было далеко. Сверху рассмотрели суету и гомон голосов. Хирд не спал.

— Э-эй! — привлекая внимание, позвал напарник. — В сарай упырь забрался и сено внутри горит. Подставьте лестницу, спуститься хотим!

— Погоди малость, не до тебя нам! — откликнулся пробегавший с факелом в руках Ингольв.

— Что у вас происходит? — Кьяри прокричал вопрос вслед тройке хирдманов.

Кто-то смилостивился, откликнулся:

— Упыри! Целое семейство!

— Хоть нашего снаружи заприте!

Мельтешение внизу продолжалось. Помимо криков были слышны звуки ударов, рева и грязной брани. Приток воздуха вытащил из дыры на скат крыши первые языки пламени, стало посветлей. Высушенный ветрами и солнцем камыш вспыхнул в одно мгновенье, жар становился невыносимым, пришлось прыгать вниз, не разбирая куда. Огонь перебрался на другие постройки, казалось, он бушевал везде. Стало светло как днем, но бежать, спасаться в ночи было страшно.

К утру хутор превратился в пепелище. Мертвяков упокоили навечно, а хирд уменьшился на четверть мечей. Павших воинов сожгли в огне, дабы не плодить в сем гиблом месте нечисть. Орм окинул взглядом толпившуюся дружину. Из восьми десятков хирдманов приведенных в Гардарики Меднолобым осталось сорок шесть человек. Болото отделило их от беглецов, отбросило на большое время. Догонят ли? И куда те бегут? Вопросов много, ответов нет!

Непонятно откуда, появился Вальгард. Колдун устало присел рядом с хевдингом, перевел дух.

— Быстро бегают твои воины, — с укором сказал Орму. — Еле догнал.

— У нас тут…

— Знаю. У русов в северных землях по старинному колдовскому обряду колдуну или ведьме перед смертью нужно передать свое знание, иначе их черные души не смогут найти успокоения и обрекаются на вечные муки. Это семейство, колдовало все, от мала до велика. Их убили, да по незнанию прикопали без соответствующего понятия. Вот в упырей и превратились. А упырям без разницы, чью кровушку пить. Им на радость вас сюда нелегкая и занесла.

— Дальше-то как быть?

После бессонной ночи и разборки с нечистью, внешний вид, как и само лицо Орма, выглядели дико. Хирдманы ничем не отличались от лидера. Лица покрытые сажей, красные белки глаз, растрепанные волосы на голове и бороде — сейчас они сами походили на упырей. Варлок криво усмехнулся в усы.

— Догонять. Пока вы по лесам бегали, я на болотах тропу разыскал. Как люди брюхо набьют, так и поднимай. Авось утром и проскочим топи.

— Спасибо, Вальгард!

— Отблагодаришь, ежели живы останемся.

Колдун повел людей по звериной тропе, протоптанной в этом месте с незапамятных времен. Растения под ногами плотно сплелись корнями, зеленый ковер от шагов плавно колышется из стороны в сторону. Опасность подстерегает на каждом шагу. Вскоре тропа изменила свой вид. Пошли по каким-то зыбким кочкам, то и дело, проваливаясь в торфяную жижу. По таким местам без большой нужды ходить не стоит.

Движение напоминает вышагивание слепцов объединившихся в общину. Идут растянувшись, щиты за спинами, оружие в чехлах и ножнах, в руках длинные жерди. Впереди колдун, перед каждым шагом тычет палкой в жижу перед собой. За его спиной Орм, слега на плече, в правой руке зажат боевой топор. Он не верит в спокойствие болота. Все разговоры смолкли давно. Слышно только как пыхтят уставшие люди.

Снова смена декораций. Зверье проложило тропу через гряду. Можно чуть перевести дух. Гряда — это более уплотненный вал торфа, на котором растут болотные кустарники. Вон, даже деревья не погибли, стоят сосенки, только уж очень маленькие, карлики какие-то. Прямо из-под ног выпорхнула куропатка, перепугав бывалых бойцов.

— Да будь ты добычей троллей! — рассерженным голосом пожелал ей удачи Асбьёрн.

Шагов через триста возвышенность гряды закончилась, тропа соскочила с нее в сторону, обходя огромное окно влажного мха.

— Осторожно! — предупредил остальных Вальгард.

Зигзагом повел хирд, доверившись чутью зверья, переходил с гряды на гряду. Мшистое покрытие болота окрашивалось в разные цвета. От светло-зеленого и рыжего до красного и даже фиолетового. Иногда среди гряд и мочажин попадались странные черные пятна, наводившие ужас на викингов. Провались в такое, помочь вытащить из него вряд ли кто сможет!

Перед твердым грунтом острова небольшая полоска переходного болота с глубокими окнами открытой воды. С натугой миновали и ее. Остров был небольшим, шагов сто твердой земли, полностью покрытой хвощем под сенью светлого лиственного леса. Наконец-то желанный отдых. Одежда вся в липкой грязи, а в сапогах влажно от воды. Спать хочется неимоверно. Народ почувствовал под ногами твердую почву и все как один обессилено рухнули в травяной ковер. Тучи комаров преследовавших пропотевших, давно не бывших в бане людей, не оставили их и под ветвями деревьев. Лежали, отдыхали. Каково пройденное расстояние? Солнце вон, к полудню подходит.

Отдышавшись, Орм Спокойный приподнялся на локте, и тут же встретился с взглядом варлока. Тот отрицательно покачал головой, поняв намерения хевдинга.

— Болото — оно имеет душу, оно живое и разное, каждый его уголок обладает своим характером. Утонуть в его трясине, что тебе Орм, два пальца обоссать! Не торопи людей, пусть отдохнут, что впереди, даже Один не скажет, потому как здесь царство славянской нежити, а она за нас пока что не бралась.

Покинув остров, Вальгард повел хирд дальше. Звериная тропа виляла из стороны в сторону. Изменилось и само болото. Ноги проваливались в жижу. Взгляд впереди натыкался лишь на непонятное марево. Стараясь не отстать от проводника, Орм прилагал неимоверные усилия. Ноги в сапогах уходят в мох почти по колено. Раз — погрузилась правая нога. Два — вытащил. Три — погрузилась левая нога. Четыре — вытащил. Движение колонны замедлилось.

Вот и сумерки. Они принесли с собой стену мелкого моросящего дождя. Что там впереди? Скоро ли берег и твердая земля под ногами?

Из стены дождя выплыл силуэт. Неизвестный встал на пути. Остановившийся Вальгард рассмотрел незнакомца. Не старый мужчина, на лице борода и усы черного волоса. По вороту рубахи славянская вышивка красной нитью. Оружия нет.

— Не в добрый час привел ты воев в мои владенья, нурман! — первым заговорил незнакомец. — Хочешь выжить, вертай в зад.

— Нет!

— Что ж, свой выбор ты сделал.

Незнакомец исчез, тем самым освободив путь.

— К бою! — подал команду Орм, тоже рассмотревший незнакомца.

И началось… Из глубин топи полезли никем ранее не видимые существа, с неба, из пелены дождя на шлемы и щиты викингов слетались и падали когтистые птицы с кожаными крыльями и клыкастыми головами детей и девиц, с когтистыми лапами. Вся эта нечисть рвала и кромсала людские тела, стаскивала с тропы в топь. Люди отбивались, медленно продвигаясь вперед, но гибли, было ясно, что из болота им уже не выбраться.

Колдун, в сторону отбросил ненужную теперь слегу, из-за спины потащил свой посох. Думать о чем либо, времени не было. Жить вечно никому еще не удавалось, пора узнать, как выглядит Вальхалла. Он поднял над собой свой колдовской инструмент и резко с силой ударил его о колено, ломая на две половины.

— О-оди-ин! — послал в пустоту дождя зов.

Стену моросящего дождя широкой полосой прошила стрела молнии. В один миг посветлело небо, округа притихла, затихарилась, отступила в стороны, но не ушла в глубины нежить, попустила конвульсии своих жертв. Викинги, тяжело переводя дух, сжимая щиты и мечи в руках, скучковались на крохотном пятачке, сами еще не поняли чего ожидать от краткосрочной перемены в болотной бойне. Как мало их осталось! Тишина ночи внезапно разразилась страшным гулом. Нарождающийся месяц померк прямо на глазах. С поднебесья на болотную гладь с огромной скоростью со свистом сверзься вихрь, с треском сметая с пути редкие деревья, поднимая с поверхности комья грязи, жижу и клочья мха. С силой сдвинул вцепившихся друг в друга людей, разбросал не успевших нырнуть в топь ночниц, шишиг, чупакабр, иных мерзких существ населявших болото.

— Дикая охота-а! — перекрывая гул, прокричал Вальгард. — Прощай Орм! Вальхалла, надеюсь, ждет нас!

Держа в обеих руках обломки посоха, он поднял их к небу, что есть мочи взревел, призывая свое божество:

— О-оди-ин!

На статном, белом как молоко коне, извергающем из ноздрей и рта пламя, в разрушительной буре несется по воздуху Дикий Охотник. Во главе огромной свиты скандинавской нежити, ведет он собрать смертельную жатву свою демоническую кавалькаду, и нет никакой разницы для него нежить ты или человек. Плащ, накинутый на плечи, далеко развевается по ветру. Гулко хлопают бичи в руках его воинства, а после каждого удара сыплются искры молний во все встреченное на пути. Смерть и небытие несет дикая охота!

Всего один заход и широкая полоса болота опустела, словно плугом прошлись по ней всадники Одина. Умчались в никуда, накрыв всю площадь тишиной. Орм тыльной стороной ладони стер с лица грязь, оглянулся. За его спиной стояли грязные и мокрые Кьярваль — племянник Сигурда и Ингольв — единственный берсерк в его хирде. Все! Хирд перестал существовать. Выжили только они трое.

— 8-

— Живые и мертвые пред Богом равны

Потому, что души вечны…

«Велесова книга», дощечка 14

Насколько велика Русь, Ищенко понял, преодолевая ее просторы. Темные густые леса чередовались озерами и болотами. По берегам рек ютились славянские поселения. Здесь в северных областях время замедлило свой бег, сюда еще дошли посланцы новой веры, и люди, сотни лет назад осевшие на земле щуров славили родных богов, приносили требы в места намоленных капищ. На въездах в деревни стояли щелястые грубо рубленные чуры, призванные охранять покой и благополучие поселенцев. Здесь и сами смерды отличались от жителей юга, имея в своем арсенале помимо сельского инвентаря, боевой. Меч, сулица и щит были у каждого. Только брони не могли позволить себе пахари, заменяя их доспехом из грубой толстой воловьей кожи. Старейшины и родовые князьки руководили укладом в весях, руля по понятиям Русской Правды. Почти каждое поселение представляло собой оборонительное сооружение огороженное частоколом, к которому тянулись тропки от лесных хуторов и мелких деревушек, избенок по пять-шесть каждая. Как бы ни был труд тяжек, кривич подмечал светлые лица русичей, довольных свободной жизнью. Веретень и сам светлел ликом, глядя на людей одной с ним веры, не упускал возможности побывать в святых для него местах, поговорить с общинными волхвами.

Андрей из истории помнил, что минет примерно сотня лет, и всему этому благолепию родной веры придет конец. Доберутся до глухих мест представители греческой веры, а князья и бояре заставят поменять родных богов на единого, но чужого для племен и родов бога, поделят угодья и пашни, закабалят свободных людей, сделают зависимыми. На светлых чистых лицах осядет тень рабства не только телесного, но и душевного, и станет племя Сварогово, рабами божьими, которые могут обрести счастье только в царстве небесном и то, лишь после смерти. Ведь жизнь на земле дадена для искупления грехов, а они преследуют смертных от самого рождения. Уйдут в предания и сказы стариков, годы, прожитые в веселии и свободе, когда славяне живущие сейчас, славили своих богов, внуками которых они являются. Ищенко взгрустнул. Не ему, попавшему в этот мир из будущего, менять ход истории.

Полтора месяца потребовалось путешественникам, чтобы добраться до Полоцкого княжества. Поиздержалась мошна сотника, потому как, помимо пропитания на десяток ртов, приходилось тратиться на провоз по рекам. Купцы не отказывались брать попутчиков, но деньги считать они любили, особливо ежели деньги те попадали к ним в кошель.

Улич, купчишка средней руки, имеющий свою лодью с десятком судовой рати, успел восвояси до ледостава, высадил их на правом берегу Свислочи, там, где Немига разделившись на два рукава, в нее впадает. Рубленые стены древнего Минска виднелись в полуверсте на островном высоком берегу.

— Прощай добрый человече, — попрощался с кривичем купец. — Тумаши, Омьша и Ольстино, это вниз по реке. Мне поворачивать на Менск, я почитай, что и приплыл. Ты же, хошь пехом, хошь лодью дождись. Купцы в том направлении товар возят часто. Вам верст тридцать до ближайшего нужного вам селища осталось.

— Спасибо, Улич. Уж если тысячу верст прошли, тридцать как-нибудь осилим.

Пройдя с версту, Андрюху, шедшего во главе поистрепавшегося за долгий путь общества, догнала Груша, одна из девок молодой боярыни. Загомонила, как всегда скороговоркой, что-то пытаясь объяснить. Встав, сотник жестом придержал словоизлияния молодушки.

— Тихо-тихо! А теперь спокойно расскажи, что случилось. Только не торохти.

— Боярыне снова плохо. Ей бы телегу раздобыть и уложив, довезти до дому.

— Ох уж на мою голову… Потерпеть никак нельзя?

— Непраздна она, боярич.

Подошел Веретень. Словно в продолжение разговора, спросил:

— А, ты не знал? Я ее уж седмицу как травками пою.

— Та-ак! А я-то думаю, и чем она травонулась. Всю дорогу блюет, бледная как смерть, а это оказывается вон что. Ладно, привал всем. Веретень, остаешься при бабах, а я пройдусь, может хутор разыщу. Тропинок много и город недалече, глядишь транспорт надыбаю.

Поиски затянулись часа на два, но завершились успешно. Толерантность по отношению к вере в местных деревнях было налицо. Народ косо смотрел на соседа, но в бочку не лез, оружием не бряцал. Двоеверие с перевесом язычества присутствовало открыто. Обратившись к служителю культа, заведовавшего сельским капищем, через него нашел владельца лошади с телегой, согласившегося за небольшую плату потаксарить до Тумашей.

Затемно добрались до боярской усадьбы, находившейся как раз в центральной части большого села, проезд по улице которого, сопровождался лаем дворовых собак с крестьянских подворий и любопытными взглядами населения. Кого там в такое позднее время леший принес? Высокие дубовые ворота на кованых петлях, по причине темного времени суток были закрыты, и телега и следовавшие за ней пешеходы встали перед ними. Ищенко кулаком от всей души приложился к створам, услыхав брех дворовых кобелей, скорей всего бегавших свободно, и ответное слово кого-то из челяди:

— Кто там балует? До утра жди, боярыня с чадами почивать изволит!

— Отпирай ворота, смерд! — повысил голос, обычно спокойный Веретень. — Боярыне передай, дочь в гости припожаловала. Да, пошевеливайся!

Пока внутри решали, что делать и будить ли хозяйку, Андрюха отошел подальше, попытался рассмотреть комплекс строений за высоким забором. Так как все село погрязло в темноте, то и боярский терем было не увидеть, и очертания его были смазаны, реалий никак не разобрать.

Разбуженный двор наполнился охами-ахами принимающей стороны. Дородная дама, мать Яромиры, Студеника Белозоровна, как заправский полководец, командовала дворовым воинством. Мамки с няньками не отстали от своей благодетельницы, оттеснив от молодой боярыни в сторону ее дворовых девок.

Умучившись за день, сдав дочь боярыни и женскую часть коллектива с рук на руки, вместе с Веретенем по-быстрому напихались холодными пирогами с убоиной, все запили квасом и несмотря на слабые протесты Студеники Белозоровны и не летнюю прохладу в преддверии зимы, полезли на чердак сарая спать в сено.

Вот оно как бывает, пашешь как ломовая лошадь, недосыпаешь, недоедаешь, а стоит сбросить с себя ярмо ответственности, и ты вольный стрелок. Делай, что хочешь, иди, куда хочешь. Андрей сидел на плоской крыше многоэтажки, свесив ноги вниз, рассматривал людей, с высоты больше похожих на букашек, копошившихся на асфальте дорожек, машины, проезжавшие по близкой к микрорайону магистрали. И какого фига он сюда забрался? Времени много? Так сходи, проведай друзей! Соскучиться уже успел.

Оторвавшись от зрелища давно забытых видов, опустил взгляд на свои руки. Мать моя женщина! В руках держал полную миску густой деревенской сметаны, чуть желтоватой от процентов жирности, и пахучей до одурения! В сметане виднелся черенок деревянной ложки, основная часть которой благополучно утопла в плотной массе. Зачерпнул, и не долго думая, полнехонькую сунул в рот. М-м-м! Какое удовольствие! Ничего вкусней не ел! Еще! Еще! Без напряжения оприходовал половину. Передохнул и снова взялся за черенок. Шалишь! Хрен у меня кто отнимет такую вкусноту. Пусть с горшка день не слезу, но заточу всю!

В уши залетел какой-то посторонний звук. Заставил отвлечься от съестного. Что за хня? Не хочу-у! Звук, словно надоедливый поутру будильник, заставил открыть глаза.

Не далее, как в трех шагах от него, с жерди, за каким-то ляхом примостыренной в этом месте, горланил петух. Причем, крик его был, скорее всего, не первый, и даже не второй. Хозяин подворья надрывался орал, скосив глаз на незнакомцев.

— Кыш, пернатый душман!

Ищенко подхватил рядом лежавший сапожок Веретеня, швырнул в наглую птицу, тут же отдуплился вторым, сбив несносного представителя птичьего племени вниз.

— Ну, конечно, оно чужим-то добром разбрасываться сподручней! — послышался насмешливый голос друга.

— Утро доброе.

— Кому как, а мне теперь сапоги шукать потребно.

— Да, ладно, подумаешь. Далеко они не упали. Что под руку подвернулось, тем и пульнул.

Будто забыв о перепалке, Веретень лежа на запашистом сухом сене, промолвил, глядя в открытое боковое пространство под скатами крыши.

— Хорс на небосвод взошел.

— Что? А, ну, да…

В приподнятое сном и отдыхом настроение ворвались звуки обычной сельской жизни. С подворий кричали петухи, выводя гаремы на прокорм. Коровы, подоенные поутру, мычали, здороваясь с товарками, следующими к местам оскудевших пастбищ с пожухлой травой. Людскому гомону вторили собаки. Денек обещал быть погожим. Осень теплая, хоть с дождями, туманами, и ночными и утренними морозцами.

— Э-эй, бояричи! — раздался молодой, звонкий девичий зов снизу. — А чего это вы поршни разбросали?

Оба подались вперед, перевернувшись на живот, свесились с верхнего настила сарая, жадными взорами окидывая прелестное создание, по возрасту дотянувшее лет до четырнадцати. По нынешним временам самое то! Гибкое тело, преодолев считанные метры, в два наклона с точными, без суеты, движениями рук, оприходовало в ладошку за халявы оба сапога с высокими голенищами. Задрав голову, заметила на себе два внимательных взгляда, поправила прядь волос цвета спелого колоса, слегка покраснела, но переборов себя, сама открыто и где-то с какой-то властностью вгляделась в двух олухов, словно коты щурившиеся от удовольствия в лучах утреннего солнца.

— Чего застыли и молчите? — снова задала вопрос. — Матушка велела еще до рассвета баню истопить. А то вы за дорогу грязью заросли и коростой покрылись. Баня готова.

— А ты кем здешним хозяевам доводишься?

— Дочь я боярская.

— Ух, ты! А звать как?

— Меня звать не нужно. Я сама приду, ежели нужным посчитаю! По имени, Олисавой нарекли. Что лыбитесь? Слазьте! После вас остальные мыться пойдут. Исподнее вам уже в баню снесли.

— Все-все, уже в пути. Куда идти?

Андрей первым оказался на земной тверди, за ним по лестнице соскользнул Веретень. Девушка махнула рукой.

— Там, на задних дворах, в сторону речки. Ой, да сами найдете, если грязными быть не хотите.

Оставив сапоги, быстро ретировалась в сторону терема. Только сейчас заметив, что за их общением наблюдали десятки глаз, на время прекратив привычные работы, затихнув по углам. Даже дворовые псы не подавали голосов. Чудно!

— Пошли, что ли? — позвал Веретень.

— Почапали.

Отпарившиеся и вымытые, оба в новой одежде, каким-то чудом нашедшейся в богатых скрынях хозяйки, оба друга очутились за праздничным столом. Сидели почему-то втроем. Они двое и матушка-боярыня. Женщина с характером покруче Снежаниного, Ищенко сразу понял это.

Большой стол в обширной светлице уставлен яствами. Когда и успели приготовить все великолепие поварского искусства? В чаши из серебра, стоявшая за резными спинками стульев челядинка, своевременно подливала хмельной мед. Андрюхе, что — не привыкать, знай себе, льет в глотку, а вот Веретень после бани, да с непривычки, осоловел. Задумчивая улыбка задержалась на юном лице. Боярыня не смогла удержать удивления стойкостью организма кривича. Андрей заметил, как подмигнула «разводящей». Мол, не телись, видишь, клиент не дозрел, лей почаще.

Андрей не стесняясь, заедал выпитое пирогами с различной начинкой, отведал каши, своим ножом отчекрыжил и в присест оприходовал поросячью лапу, набросился на овощи, с них на жирную утку. Сам подмигнул челядинке. Давай, процесс не задерживай, вишь, хозяйка нервничает! Не нужно нервировать тетю!

Витиевато заворачивая предложения, соскакивал со скользких тем, превращал расспросы в шутки, и сам качал информацию с раскрасневшейся от спиртного боярыни, выясняя общую обстановку в княжестве и поместье.

— Уж боле двух десятков лет у нас правит князь Брячислав. Шесть лет тому, ходил он в поход на нижегородцев с князем киевским. Так потом, словно ведьма пошептала. Рассорились. А, о прошлом годе он с дружиной разграбил соседние княжества пощипал и зробил набег на Псков, в осаде его долго держал. Так рази ж это лепо? — боярыня посмотрела в глаза трезвому Андрею. — И мой старый всюду с князем, как хвост волчий за волком. Весь род княжий порченый!

— Это как?

— Дак…. Ой, чего это я говорю? — Студеника прикрыла ладонью рот, только ведь сказанного не вернешь, слово слетело с уст. — Да, ты не слухай бабу, боярин! Сама не ведаю, о чем баю.

— Студеника Белозоровна, не переживайте вы так. Друг Веретень, вон уже задремал, а мне с Брячеславом детей не крестить.

— Ой, оно и верно! Тем паче, что князь наш не византийской веры, в рубашке рожденный, сам в четырех ипостасях обретается.

— Ну-ка-ну-ка, это интересно?

— Он сам волхв, а еще чародей и богатырь.

— Скажите, право слово, сколько достоинств, и все у одного.

— Это, да-а. Вот и сейчас, мой-то с князем в набег ушел. Ляхские земли опустошают. Прости господи, люд в неволю уведут.

— Мало ему смердов в вотчинных селах?

— Эх, боярин! В наших селах вольные люди живут, и богов чтут тех, к каким сердце открыто. А дружина-то у мово боярина, Остромысла Яруновича, вся из люда вотчинного. Они нам все родовичи. Вот две сотни воев он за хабаром и повел. А, что? Так из покон веков щуры ратились. Вот челядь у нас, та из чужих мест, с полоном приведена. И у селян наших челядины имеются, кои с воинской добычей им досталась. Вот те-то по окраинам селищ избы ставят, да землю пашут.

— Интересный поворот дела.

— Донесли мне, что на теле у вас обоих одинаковый знак наколот. И что он означает? Мои-то знахари разобраться не в силах.

— Ха-ха! Это тоже родовой знак. Оберег, можно сказать. Родовой тотем. Под этим знаком отпрыски древнего боярского рода обретаются, он им удачу приносит. Пращур наш в Византию в походы хаживал, вот под этим самым знаком.

— Вот и Брячеслав, такой же удатный.

Их беседа затянулась надолго. Андрей тянул из боярыни информацию какую мог, тут же фильтруя, закрывал пробелы белых пятен в своих знаниях действительности. Так получалось, что обособление Полоцкой земли от Киева и превращение её в самостоятельное княжество фактически началось уже при Изяславе. В это время Полоцкая земля уже занимала достаточно большую территорию Северо-Западной Руси, располагаясь в бассейне реки Западная Двина, верховьях рек Березина и Неман. Близость Верхнего Днепра и среднего течения Западной Двины обеспечивали удобную транспортировку товаров из Чёрного моря в Балтийское, что давало большие выгоды Полоцкому княжеству. Процветанию его во многом способствовали земледелие, охота, рыболовство, и кузнечное производство, сырьём для которого в изобилии служили местные болотные и озёрные руды. Сын Изяслава, Брячислав, присоединил к Полоцку земли, лежащие между Западной Двиной и Десной. Куда нынешний князь заведет своими набегами раскачивающуюся ладью княжества полоцкого, непонятно. Добро еще то, что Святослав киевский смотрит на такие телодвижения сквозь пальцы. О! Встрял во времена междоусобиц! К какому берегу прибиться, чтоб в один прекрасный день жизнь не рассыпалась как карточный домик?

Уже на столе сменили блюда, уже Веретень ушел отдыхать, а мочевой пузырь требовал слить лишнюю жидкость из организма, когда боярыня отпустила Андрея из-за стола. Мимолетный взгляд, брошенный ним за плечо, показал, что проверку на лояльность они прошли.

В первый день зимы из похода вернулся боярин с дружиной, добычей и полоном. Полоцкий князь захватил и сжег десяток польских городков у границ княжества, подверг опустошению земельные уделы шляхты. В один из дней на боярское подворье прискакал десяток воев из передовой сотни Остромысла Яруновича.

— Боярин на подходе. Велено передать, чтоб готовили пиршество для дружины! — отрапортовал десятник боярыне приказ мужа.

И забегала челядь, загудело село, в предвкушении встречи с отцами, мужами и детьми, возвращающимися с войны. Столы выставлялись на площади, резали живность для угощения дорогих сердцу людей. Жарили, варили, парили, подтаскивали прямо к столам бочонки с хмельным. Еще никто не знал, кто выжил в боях, а кого злая доля заставила сложить буйну голову на чужбине. А к вечеру конные сотни окольчуженных воинов пересекли околицу Тумашей. Позади, скрипя полозьями по снегу, двигался тележный поезд с рухлом и добычей взятой на щит. Самым последним, замыкая движение, велся пехом полон. Мужчины, женщины, дети возрастом старше десяти годков. Ищенко с Веретенем стоя в шеренгах встречающих, смотрели только на них. Какие нахрен поляки, все русские люди, в грязных, запыленных, кое у кого рваных и окровавленных тулупах. Потухшими глазами они смотрели на будущих хозяев. Сегодня пир победителей, а завтра дележ добычи, и к какому хозяину попадешь — неизвестно. Ясно только, что кончилась вольная жизнь.

Вот и встреча! Боярин в байдане поверх одежды, у своих ворот соскочил с седла, бросив повод лошади подбежавшему челядинцу, сделал два шага к вышедшей для встречи жене, с корцом сбитня в руках. После приветственных слов и ответного поклона, задал вопрос:

— Все ли добре в вотчине моей? Нет ли в чем ущербу имени и имущества мово?

На взгляд Ищенко, был он ростом низок, но широк в плечах и объемен в талии. Борода лопатой, прикрывала грудь и добрую половину брюха. Судя по всему отросшие за поход запыленные космы волос с проседью, спадали чуть ли не на плечи от центра лысого черепа. Но глаз орлиный, цепкий. Видно не прост боярин, не страдает от недостатка ума. Красавцем его, ну никак назвать нельзя. Жена на голову выше будет.

— Слава богам, в вотчине твоей все хорошо!

Оприходовав поданный корец, хозяин вотчины обнял жену, приник к губам поцелуем, и народ словно прорвало, заставило смешаться прибывших с селянами. Объятья и речи, смех и тут же женские вопли и детский плач в разных местах столпотворения. Кого-то не дождались семьи! Сложил голову кормилец, показывая удаль в дальних землях.

Один из сотников, житель другого села, отправил десяток воев отвести голодные рты полона за дальнюю околицу селища. Пусть там под присмотром небольшого эскорта хорошо вооруженных воинов дожидаются утра и своей дальнейшей участи. Сегодня праздник у родовичей, всем за столы! И пошло веселье! Хмельное лилось рекой, жареных целиком свиней и бычков, воины дербанили на части, запихивались съестным, будто не ели целый год. Каждый имел право приветственное слово сказать, поднять кубок и выпить за князя, боярина, воинского товарища. Гуляй Русь полоцкая, плещи веселье через край, топи грусть-печаль о погибших земляках и друзьях своих, во хмелю!

Уже в процессе застолья, боярин жестом подозвал Ищенко к себе, скорее всего, предварительно перемолвившись с женой. Усадил рядом, выпил за знакомство.

— Оставайся гостевать в усадьбе, сынку, — молвил в самое ухо, перекрывая застольный шум. — Мне бог сынов не дал, так хоть вы с родичем, поможете зиму нескучно перезимовать.

— Спасибо, боярин. Останемся, коли, не в тягость будем. — Легко согласился Андрей, для приличия поинтересовался. — Как в набег сходили?

— О-о! Удачно! Люду в полон взяли — многие тыщи! Серебряных гривен да дорогих украшений, жемчугов… — запнулся, усмехнувшись в усы. — В общем, вона как сходили. Да, ты сам глянь, как дружина моя довольна!

Жестом руки обвел пирующие сотни людей за столами.

Весело потянулось время в усадьбе боярской. Месяц промелькнул, даже не заметили как. Через мутные тонкие плашки слюдяных листочков призрачное солнце заглянуло в окно. Опоздавший по каким-то своим причинам, дворовой владелец птичьего гарема словно опомнился, запуская свою ежедневную, осточертевшую «шарманку».

— Кукареку-у! Кукареку-у! — раскричался на все лады.

Интересно, он что, специально садится рядом с их окном?

— А, чтоб тебя, ехидна крылатая! Ведь специально орет, будто его режут! — подскочил с лавки Андрей.

— Чего ты так на него взъелся? — со своего места лениво подал голос Веретень.

— А, что, не за что? Вон, ты до рассвета с Олисавой проженихался. Небось спать хочешь?

— Ну, хочу.

— Вот! А он мозг долбит.

— Он в своем праве.

— Да мне чихать на его права! У нас здесь не Женевская конвенция.

— Чего-о?

— Того! Попрошу боярыню, пусть распорядится приготовить суп из этого деятеля. Дюже люб мне такой супец, жить без него не могу!

— Так она тебя и послушает.

— А…

Дверь, вывешенная на ременных петлях без скрипа подалась внутрь комнаты. На пороге их светелки застыл собственной персоной хозяин усадьбы, полностью одетый по погоде для верховой езды, опоясанный широким ремнем, с навешенными на него мечом и тулом. По его кривой ухмылке, можно было предположить, что разговор молодых людей он успел прослушать. Уж слишком громко Андрей выражал свои чаяния на предмет куриного супчика.

— Хо-хо! Говоришь, пивень всему виной, что Хорс гонит свою колесницу по небосводу? А ты, вон, шаблюку свою вынь, да и снеси ему чубатую бестолковку! Хо-хо! Только уже завтрева заместо него на подворье другой кукарекать зачнеть. Свято место пусто не бывает! Долго спите, бояре! Швыдче одевайтесь, сынки. Лошади под седлом стоят, дело не ждет!

— Куда ехать прикажешь, Остромысл Ярунович? — удивленно приподнял бровь Андрей.

— Так я ж с вечера казал! Охота! По всей вотчине провожу. С набегом и так время упустили. Зима. Не изничтожим волчий молодняк, по снегу голод их за глотку схватит. Тогда и нам просраться дадут. За зиму столько скотины порежут, что и нам голодно будет. Так ведь еще и расплодятся! Собирайтесь, у коновязи вас жду.

За всю прежнюю жизнь, Андрюхе никогда не приходилось участвовать в загонных охотах. Одеваясь, в голову пришел рассказ Семибратова, когда старый перец вспоминал, как будучи молодым старлеем, на пару с друганом Вовкой Костенецким пошли в деревенский «бутик» за водкой.

Сходили неудачно. Возвращаясь в гарнизон, шли через поля. Так ближе! Откуда ни возьмись, прямо перед носом, ну, буквально метрах в тридцати, нарисовалась пробегавшая мимо лосиха. Судя по размерам, лесной корове лет было не мало. Видать, из ума выжила старая! Наверное, у лосей тоже маразм наступает.

Азарт, словно моча, ударил в голову молодым офицерам. Ничего лучше не придумали, как погнаться за четвероногой добычей. В ответ на инсинуации с их стороны, лосиха прибавила скорость. У ребят в кобурах пистолеты, к ним, по два снаряженных патронами магазина. Мишень в виде огромной звериной жопы перед глазами, но уже метрах в сорока, не меньше!

— Валим окорок! — кричит Володька.

Глаза блестят. От адреналина руки тремерить стали, так свежего мясца отведать охота.

— Вова, остынь! — пытался спустить проблему на тормозах Семибратов. — У нас же не Стечкины, обычные ПМы. Пукалки.

Но Костенецкого уже не остановить.

— Валим! — кричит, убыстряя бег.

Короче! Пожгли все патроны, намотали лишних километров семь-восемь, коровью жопу частью пуль утыкали. Только ушла лосиха! Вот и вся охота. Примерно такую поездку Ищенко и представлял.

Андрей так и не сподобился выучиться пользоваться луком. Знал за собой этот пробел, но для антуража лук с тулом взял. Покинув спальное расположение, оставляя в нем ухмылявшегося Веретеня, в душе применяя к нему такие эпитеты, как, негодяй и сачок. И на фига сдалась им эта охота? Ведь только месяц минул, с тех пор как с войны воротились. Придется идти, за двоих отдуваться. Хотя сам, больше чем уверен, у него не лучше чем у Семибратова с лосихой получится. Делать нечего!

Из большого лесного массива, огибая заросшие кустарником, лесом, пронизанные замерзшими ручьями и криницами буераки и возвышенности, загонная команда выгоняла лесных санитаров на поле. Выдавленные из мест обитания волки побегут именно сюда, в надежде проскочить открытое пространство и скрыться в другом лесу. Уже явно прослушивался шум загона, лай собак, крики людей. Шума действительно было много. Чем они там колотят? Не понять.

Боярин расположил стрелков на противоположной опушке леса, по фронту перед полем. Народ ждал, предчувствуя развлекуху. Ищенко опершись плечом на ствол березы, стоял недалече от Остромысла Яруновича, оставив свой лук притороченным к седлу. Зачем тащить лишнее? Все равно, дохлый номер! Только стрелы потратит. Боевые кони в подлеске издали учуяли волчий дух, пряли ушами, тревожно всхрапывали, но ржать не пытались. Вот что значит школа жизни!

Вот оно! Началось! Выйдя из леса, первые волки встали на заснеженную стерню, принюхивались, озираясь назад, предчувствуя скорое приближение людей. Место засады выбрано умело, ветер дул со стороны волков. Луки у засадников уже в боевом положении, стрелы на тетиве, дай цель и взлетят в воздух.

Всё! Побежали! Массово побежали! Голов под сорок торили снежную целину. Может здесь даже не одна стая? Андрей хорошо различал серых, мог определить матерых и молодых — худых и поджарых. У волка хорошая обтекаемость тела, приспособленного для бега: узкая грудь, длинные стройные ноги, поступь очень экономна. Сейчас волки, подняв хвосты, встопорщив косматую шерсть, щелкая острыми зубами, трусцою добежали до средины поля. Было видно, что сразу бороздить снежную целину вышли не все. На лесной опушке в робком ожидании застыла малая часть стаи.

Видно не один Андрей приметил, что бегущий первым волк уже заметил далеко впереди, как из-за куста промелькнула тень человека, и на мгновение задержал свой бег, тут же издал протяжный, визгливый крик. Это сигнал товарищам в стае.

— Бе-ей! — почти рычит Остромысл Ярунович.

Два десятка засадников вскинули луки, выпуская на волю вестниц смерти. Закрутились, задергались на месте в предсмертной судороге четверо серых братьев, поднимая над собой снежное марево. Протяжный вой вожака заставил стаю идти на прорыв, и самые сильные и ловкие волки с рыси переходят на редкие большие скачки, еще наддают, учащая ход, рывками меняя его, следуя то уступом, то зигзагом. Хвост-полено на отлете у всех, головы вытянуты, а уши заложены на затылок. Скорость! Скорость и маневр, сейчас он решает все! Если первый вал серых бойцов доберется до людей, то будет возможность вывести из схлопнувшегося капкана глупый молодняк, вожак как никто другой в стае понимает это, и ведет свою часть игры под названием «Охота». Игры и для людей и для волков ценою в жизнь.

Видно, как взмокла клочковатая волчья шерсть, широко ходят ребра на торсах зверей, у кого-то язык вывалился на сторону, кто пасть для боя раскрыл.

— Не зевай, робяты! — слышна бодрящая речь боярина. — Шевелись, а то не удержим! Важдай, левого бери, я, того что за ним хитрит!

— Разумею, боярин!

— Андрей, чего без лука стоишь? Так всю лепость охоты пропустишь!

В автоматическом режиме работают вои. Вон еще парочка волков прилегла на стерню со стрелами в телах. Вон и еще волк, припал к земле…

Наддала стая! Деваться некуда — все до единого пошли на прорыв. Вместе с волками из лесных схронов на простор снежных полей выбегали очумелые кабаны, олени. Вон и серовато-рыжая лиса метет хвостом след! Всю дикую животину подняли загонщики по округе.

— Ай, добре! — веселится боярин.

А зверь, вот он уже тут! Ему прыжок и добраться до глотки вражинам, а Ищенко кирдык! Кажется слышно горячее дыхание серого. Шалишь, брат, еще поживем! Андрей вовремя извлек дареный когда-то Монзыревым клинок. Взмах, и острая сталь половинит лесного разбойника, заставляя его откатиться к кусту и умереть без звука. Сбоку нудит Остромысл Ярунович:

— Шкуру попортил.

Ну и хрен с ней, со шкурой той! Зато своя цела, а это по нынешним временам, существенно приятней, чем наоборот.

Судя по веселому голосу боярина и смешинках в его глазах, охота прошла удачно. Больше двух десятков волчьих трупов загрузили на подошедшие сани, но уезжать никто не торопился. С одной из телег сгрузили бочонок, литров на сто, хмельного меда, а разделанная туша кабана, по глупости попавшего под стрелу, повисла на вертеле над огнем. В толпе охотников одни мужчины. Воины, смешавшись с местными колхозниками, призванными в подразделение обеспечения процесса охоты, и челядинами, всем кагалом приняв на грудь горячительный напиток, громко в голос обсуждали прошедшую охоту. Ни дать, ни взять, за тысячу лет на Руси ничего не изменилось. Как в старом анекдоте: — «Горы — не те! Воздух — не тот! А люди — все те же!»

Кривич подошел к хозяину вотчин, задал мучивший его вопрос:

— Чему так радуются, ведь часть стаи прорвалась?

— А и хорошо, что ушли! Молод ты, Андрей, еще многого не понимаешь. Хорошему хозяину для вотчины это только на руку. Вон, князья, своих родовичей почитай всех в холопов, челядинов да лапотников оборотили. Те теперича не знают с какой стороны за сулицу браться. Лишь малая часть боярствует, остальные — смерды. Так и здесь. Самые сильные и опытные волки вырвались, да с ними малая часть молодняка. Убей мы их всех, на пустующие угодья придет новая стая, может быть более многочисленная и будет наш скот почем зря резать. А так и нам расслабляться не дадут, и им пищи хватит, и чужаков отвадят. Понял ли?

— Теперь да.

— Выбрось думки из головы, празднуй окончание охоты!

В небе над полем встали на крыло и кружили над пиршеством еще одни охотники, охотники до падали. Нехилая стая воронья облетала свои угодья, знала, что скоро полакомится объедками с людского стола.

Возвращаясь в усадьбу, разомлев от выпитого, на узкой проселочной дороге покачиваясь в седле рядом с боярином, ехавшим на своей лошади, Андрей затронул давно волновавшую его тему междоусобных войн в русских княжествах, на что получил исчерпывающий ответ аборигена.

— Мы, люди, смертны, и если кто нам сотворить зло захочет, то и мы вольны кровь его пролить. — Сказал и замолчал, не желая продолжать разговор.

Вот и понимай, как хочешь! А может быть, чтобы понять высказанную мысль, нужно родиться в этом времени, чтоб понять их менталитет, их видение жизни, запросы и чаяния. Не ему осуждать их, за их дела и поступки. Время сейчас такое!

В один из погожих дней, по льду Свислочи до боярской усадьбы на заморенной лошади добрался гонец. Спешившись у ворот частокола и заведя животное в поводу на подворье, снял меховую рукавицу и приняв в заскорузлую от холода руку ковшик с горячим сбитнем, одним махом опорожнил его.

— Беда, боярин! — отдышавшись, выпалил он на одном дыхании. — Изяслав новгородский рати собрал, двинул их на княжество Полоцкое. Наш князь воинство призывает, тебе, как ближнему к Менску вотчиннику, велит идти под стены града сего! Удерживать их до прибытия воинства полоцкого!

Не думал кривич, что придется ему в дружине Остромысла Яруновича встать на защиту будущей столицы Белоруссии, но так уж случилось, что пришлось.

В последний вечер перед отъездом дружины, Веретень попытался снова поднять вопрос с выездом. Посопев, Андрюха не стесняясь в выражениях устроил ему контрольную отповедь:

— Останешься в усадьбе, я сказал!

— А, если ты погибнешь, как я тут?

— Не надейся! Поживу еще! Я не намерен портить пока что отношений ни с небесами, ни со служителями преисподней, и в той и в другой конторе при прохождении вооруженных конфликтов, завершили свой путь фигова туча моих друзей. Снятся мне часто. Иногда спать не дают. Так вот они мне настоятельно советуют не торопиться к ним и к себе не зовут. На отдых не надейся. Ты мне здесь не для раззвиздяйства нужен. В твою задачу, если мы вовремя не вернемся, входит: сохранить в целости сие семейство, по возможности хозяйство. Во, на молодшей боярышне женись и жди. Если придется — год, два, пять лет жди. Понял?

С рассветом две сотни конных воинов поднялись в седла, в колонну по два растворились за околицей села. Вдоль русла реки путь их лежал в торговый город полоцкого княжества, Менск, через тысячу лет будущий столицей Белоруссии.

* * *

Одетый в теплую меховую шубу, из-под которой у самого ворота был чуть заметен край кольчужного доспеха, остроконечный русский шлем с наносником, по кругу обрамленный серебром и златом позумента из сложного рисунка, меховые варьги на руках и валенные сапоги, Ярослав Олегович, молодший князь новгородского содружества, окруженный полукругом ближними боярами и старшими дружинниками, застыл на крутом берегу реки. Пред взором князя простирался остров с градом Менском, спрятавшимся за высоким валом и крепкой изгородью с крепостными башнями. За спиной ладожан, прямо в вытоптанном снегу стояли палатки раскинутого воинского стана. Несмотря на дикий мороз, вои жгли костры, готовя в казанах нехитрое варево, кругом проводилась повседневная походная работа, составлявшая для любого воина его жизнь. Воины готовились к приступу, несколько дней подряд валили деревья, делали приступные лестницы, готовили тараны для вышибания и пролома ворот.

Растекавшуюся на два рукава Немигу, обтекавшую высокие крутые берега природного острова, сковал прочный лед. Морозы в этом году стояли жуткие, не смотря на стену леса, подходившего во многих местах к самому берегу, ветер казалось, продувал все насквозь. Ниже по течению оба эти рукава впадали в широкую глубоководную Свислочь. Деревянные стены городища на возвышении горы, издали казались непомерно высокими и неприступными. Из воинского стана, где расположились ладожские вои, Ярославу был хорошо виден широкий бревенчатый мост, переброшенный с берега на остров, толстые бревна стоек под ним, державшие над водой всю конструкцию, на таком трескучем морозе вросли в лед. Как продолжение моста, бревна наката переходили в деревянную дорогу, стелившуюся до самых ворот укрепления, и исчезали под их створами, над которыми возвышалась четырехстенная башня с окнами-бойницами, с остроконечной скатной крышей, тоже на четыре стороны.

По лету, случись такое, что к Менску подошли вражьи рати, оба моста ведущих к Месту, жители града, скорей всего разобрали бы, дабы не допустить под стены неприятеля, но по зиме такие действия ничего бы не дали. Перейти на остров можно было и с других мест, там, где берег не настолько крут. Нужно было всего лишь проторить снежные заносы противоположного берега, протоптать проходы на гору к стенам.

Над стенами частокола поднимались сизые дымки из печных труб. Несмотря на то, что сам Менск обложили со всех сторон, город жил своей повседневной жизнью. Князь поежился, стоя на холодном ветру. Эту крепость предстояло брать с боем. Вороп никого не смог полонить, и какими силами обладает в граде князь полоцкий, не ясно. Над окольным Верхним городом высился детинец князя. Ох, и попотеют же вои, пока захватят его! А сколько погибнет народу, даже думать страшно. Земляной вал перед стенами, наименьшее из зол, хоть по рассказам видаков и широк непомерно вал, но пройти можно. Хитрые менчане, армировали его деревянным каркасом из сосновых бревен, положенным в девять накатов строго поперек и вдоль трассы вала, на морозе полили кипятком, воссоздав ледяную корку. Перед валом еще и ров, но вода в нем замерзла.

Взор князя перешел ниже городища. Там к югу от моста-перевоза, находился рынок — «торжище», сейчас пустующий, лавки, крытые торговые ряды и лабазы, занесены снегом. Вдоль снежных заносов на дорогах, расходящихся к югу и юго-западу застройкиподворий с избами, хлевами и сараями неукрепленного посада, там же ремесленные концы слободок, кузни, гончарни, ближе к реке кожевенные мастерские и красильни, и тоже покинутые хозяевами, вымерзшие на таком морозе. Вот оно — самое начало полоцкого княжества, когда-то центральная вотчина кривичей и дреговичей!

Два месяца, двигаясь с восхода до заката, на коротких остановках греясь у костров, ночуя в селеньях смердов, княжеская рать добиралась к месту сбора дружин. В начале первого месяца сего года, над всей русской землей разверзлось небо. Над городами и весями, над лесами и реками прошли обильные снегопады. Снег завалил тракты, летники, тропы и даже зимники сделал непроходимыми. Лютые морозы, пришедшие следом, добавили проблем и волнений в пути следования. Для юного князя это было первое серьезное дело в его жизни. Когда увидел в вечеру многочисленные костры, их огонь отбрасывал отблески на белом снегу и озарял округу, которые воины князей северной Руси разложили вокруг города, на душе потеплело. Дошел!

Был совет всех прибывших на битву князей в шатре новгородского посадника, были споры и родственные обиды, но в конечном итоге все свелось к тому, что все согласились: — раз менчане затворились, то город нужно брать только приступом.

И вот теперь он стоит на крутом берегу, пытается понять, что его ожидает будущим днем. Второго сечня, просинец — славят возрожденное солнца. Середина зимы. Кощеевы морозы — то-то так холодно! В этот день славят Небесную Сваргу — Сонм всех богов. Излитая на землю небесная Сурья в этот день делает все воды целебными.

Утро просинца и вправду раскрасило небосвод ярким солнечным светом, нарядив все вокруг праздничными красками, но мороз ни на пядь не ослабил свою хватку. В такой мороз и рану не так чуешь, можно истечь кровушкой и не заметить, что ты уже мертв. Грешно в такой день умирать. Войска выстроились в боевые порядки и походные колонны, ждали приказов своих воевод.

— По-ошли-и!

Сотня за сотней прошли его вои, личные дружины ближних бояр, охотники ополченцы, нестройными колоннами двинулись сначала вниз с крутых берегов, по протоптанным тропам, преодолели реку, втягивая в легкие холодный воздух, кашляя и уже тяжело дыша, и снова вверх. Взбирались помогая один другому, тащили лестницы, тяжелые бревна таранов. Эх, во всякие времена нелегок солдатский хлеб, но понять это простому обывателю можно только когда война громко постучит в дверь его дома.

— Живей! Живей! Шевелись ленивцы! — подгоняли десятники молодежь, участвующую в первом походе. — Щиты не терять! Турила, Ошурок, Варяжко, Падинога, Тур! Разобрались по второму и третьему десятку, помогли тащить тараны! Оглоеды, поразжирались на княжьих харчах, а как до дела…!

Послышался голос боярина Важдая Осмолыча, сотника князя:

— Вторая сотня ошуюю прими! Десятники, не зрю вашей помощи молодым воям!

— Лестницы в голову колонны!

Давно ушла в небытие тишина. Шум, гам, ругань и команды начальства заполонили пространство штурмующих. Перейдя реку, войска взгромоздились на остров, в полный круг взяли крепостное городище. На некоторых участках воев столько, что яблоку негде упасть! Подгоняемые ветеранами, сходу перешли на бег, бороздя и утаптывая глубокий снег.

Ярослав бежал с воропом и охороной за основными силами. Острым глазом подмечал, как отстают от других ополченцы. Что тут скажешь? Нет у городского люда привычки к войне, навык хромает, а то и возраст дает о себе знать.

— Берегись! Щиты на руки вздеть! — послышался глас боярина Зоряна.

И надо сказать вовремя! Со стен в атакующих посыпались стрелы, появились первые раненые и убитые в стане ладожан. Стены совсем близко.

— Прыгайте в ров! Чего стали? Бросай туда же лестницы. Вам по ним из него выбираться! Э-эх, зелень! Я те ща сброшу таран! Я те его так сброшу! Ежели кого ним пришибешь, лично его тебе в задницу впихну!

Молодец боярин, может народ подбодрить. Ярослав смотрит в сторону соседней дружины, воев князя Вышеслава. Как там он продвигается, троюродный брательник? Ослябя, схватив князя за пояс, с силой потянул на себя, прикрыл кругом щита. В щит дробом ударила стрела, показав малюсенький кончик жала с внутренней стороны.

— Ты, тово-этово, княже! За ворогом смотри да не подставляйся! На то тебе и щит нужен!

— Спасибо за науку, старый!

— А это завсегда, пожалуйста. Чего встал, княже? Стрыбай в ров, а то, вои твои чичас повылезають, та лестницы и утянут! Будешь с нами в мерзлой ямине сиживать, когда победа другому достанется.

Начальствующий над первой сотней, сотник Милятин, птенец, выпущенный из отцова гнезда, имел воев не раз сходившихся грудь в грудь с печенежскими ордами да нурманскими шайками, уже преодолел ледяной каток валов. Закаленные и вышколенные бойцы, воины сотни под самыми стенами сбили щитами подобие черепахи, в «мертвой» для лучников зоне дожидались отставших, накапливались, готовились бросить на стену лестницы и начать подъем по ним. С определенной периодичностью им на щиты и на округу у их ног, местные жители сливали кипяток и смолу, через раз чередуя свое угощение.

— Держаться! Не стонать! Потом, опосля боя можете мне поплакаться! — увещевал сотник.

Но тут и без него дело шло. Мороз, зимний подклад, ну и сами щиты, во многом спасали людей от жидкой смолы и кипятка. А в стороне от них уже слышны звуки долбежки в ворота. Судя по звукам, долбят попеременно двумя таранами. Сейчас и защитникам и долбильщикам не позавидуешь! Милятин стер варьгой выступивший из-под шлема холодный пот.

— Приготовились!

Выждал мгновенья, дав бойцам осознать, что сейчас пойдут на смерть. Выдохнул:

— Щиты разомкни! Лестницы на стену!

Грубо, но надежно сколоченные приспособления с гулким стуком встали на шестиметровые стены, уткнулись в углубления остро заточенного частокола.

— Десятники! Вверх пошли! Подпирай-подпирай!

По небу рясно летали стрелы, собирая свой скорбный урожай. Противники метали их друг в друга в надежде существенно ополовинить наличные воинские силы. Подступы к городищу усеивали тела убитых и раненых воинов новгородской коалиции. Кровь обильно окрашивала снег, быстро высыхая на крепучем морозе. Под самими стенами тела чужаков, смешались с телами защитников города. Из-за всеобщего гвалта, стоны раненых услыхать было невозможно.

Может и выстоял бы Минск, да только не в этой жизни. Слишком неравны были силы сторон. Все происходившее было похоже примерно на то, как стая воронья набрасывается на коршуна, и так полощит его, что перья летят во все стороны. Дружины князей практически одновременно ворвались на стены, вышибли все городские ворота, и как апогей жаждущие добычи дорвались до сладкого, пред ними открылась панорама улиц богатого торгового города.

Ярослав в окружении охороны переступил городскую черту. Еще кипел бой на заборолах стен, еще сражались вои менского гарнизона, пытаясь подороже продать жизнь, но молодой князь уже знал, это действительно агония города. Он шел крайней улицей, граничащей с защитной стеной, старался рассмотреть и запомнить все происходящее.

— Победа, князь! — откуда-то навстречу выскочил Зорян, распаленный, разгоряченный боем, испивший вражьей крови.

На довольно узком помосте заборолы, прилепившейся к частоколу, шестеро половчан скучковавшись в единый «кулак», отражали атаки его дружинников. Нет, не ополченцев — ветеранов! Мало того, что не давали им развернуться и ударить, сами били смертным боем. Ярослав, молча наблюдал картину схватки. Еще один его дружинник с рассеченной головой тяжелым мешком свалился под стену. Хитро встали! С одной стороны невысокий коренастый вой с двумя мечами в руках, крутя их как лопасти мельниц, не дает ни сулицу сунуть, ни топором намахнуться, ни мечом ударить. С другой, долговязый, стройный воин, умело, казалось без устали, работает клинком и обитым железом деревянным щитом. Шелом с головы, видать кто-то сбил, и кровь с коротко стриженных волос стекала по щеке. Где он его видел? Вертится, как угорь на раскаленной сковородке. Вот это скорость! Вон, десятника Остапа умудрился сбросить вниз, отправил умелого воя прямиком в Ирий. Жаль, добрый вой был!

Четверо остальных воинов неприятеля, выполняли роль вспомогательную. Двое прикрывали всех большими щитами со стороны городских улиц и соответственно княжих лучников. Двое и прикрывали щитами, правда обычными, но еще и помогали в отражении наскоков. То кольнут вовремя, то рубанут. Ясно, что воины зрелые, умельцы в своей профессии. Ярослав занервничал. Все-таки, кто сей вой! Узость прохода мешает додавить противника числом.

— Долго еще продолжится избиение моих дружинников? — сказал не громко, но слышно ближникам и охороне.

— Ща, княже!

Зорян свистом подозвал своих дружинников.

— Значит так! Вставайте рядом с теми лучниками, — указал на сборную солянку ополченцев и сотенных. — Долбите по тем шестерым, не переставая! Вперед!

Оглянулся, глазами нашел Домаша и Орма. Домаш в отцовской сотне еще молодым воем начинал, теперь вот и в бой с ним послан был. Скандинав в дружине не так давно, но и он успел себя проявить. Правду сказать, лют не в меру, ну, сейчас это только на руку.

— Домашь, Орм, оба со мной. Пора кончать со скоморохами на стене.

— Добро, боярин! — обозвался нурман, по обыкновению от удовольствия кривя рот.

Не смотря на очаги сопротивления, княжеские дружины смешались. Не обращая внимания на одиночные стычки и бои местного значения, народ двинулся подтверждать свое право победителей. Князь с неприязнью посмотрел на пробежавшую мимо него гурьбу. Люди были не его. Его небось тоже где-то… Плюнул во след, снова проявил интерес к пока еще живым врагам. Смотри-ка! Тот, который мелкого росточка запел!

И действительно, низкорослый крепыш, находящийся по правому краю своей обороны, запел, и голос у него был сочный, а слух, как показалось князю, музыкальный.

— А чом пайоть

А чом пайоть байдужай буйнай ве-етер…

После слова «ветер», мелкий как-то лихо изгольнувшись, смог отдуплиться мечами. Правым смахнул голову воину, промедлившему с защитой, левый воткнул в шею зазевавшемуся коллеге убиенного, забрызгав струей ярко-красной крови соседей.

— Хо-хо! — Услыхал князь, отмечая про себя, что «правый» выдыхается, дышит тяжело, и песня, это обычная бравада. — Молодец, Андрей! Так их, новгородцев!

— Не отвлекайся, батька, удар пропустишь! Как я тогда без тебя? — через головы бойцов перекликнулся молодой.

По щитам стреляли лучники, утыкали их как ежовые шубы, умудрились двоим прострелить лодыжки. Но полочане держались слитно. Снова послышалась хрипотца коренастого, продолжившего песню:

— А пра льубов

А пра льубов, шо большайа жытьтя-а

Щаслывайа душа

Що подвыгу сему себе виддала

Та смэртийу льагла

За други

За льубов, за блыжньайа свойа.

В рядах своих дружинников заметил оживление. На стене появились Зорян с бойцами, выперлись в первый ряд. Зорян мечом сковал движения молодому, Домаш, работая на нижнем ярусе, провел удар по ногам, а когда молодой воин подпрыгнул, уходя от меча ветерана, Орм боевым топором, вкладывая в удар всю силу, приложился по щиту, а через него и по плечу полочанина.

Будто ветром снесло полоцкого воина через частокол стены за внешнюю сторону городской черты. Вся оборона посыпалась, словно карточный домик. В считанные секунды полочан задавили, разметали и зарубили.

Вот и все! Ярослав развернулся и не оглядываясь пошел в город.

Стон повис над Менском. Проходя по улицам, молодой князь с ужасом смотрел на озверелые лица соотечественников. Безоружных и уже не сопротивлявшихся менчан его воины походя рубят мечами и секирами, бьют булавами не замечая куда попадают, глушат щитами. Гвалт и грабеж повальный! Дележ добычи проходил тут же, не отходя от выбитых в избах дверей. Стоны, крики, рыдания, победные возгласы и проклятия — все это смешалось в едином вздохе взятого на поток города.

Юн князь! Ох, как же он еще юн! Не загрубел душой. Облокотился о покосившуюся ограду с внешней стороны улицы загородившую чье-то подворье, чувствуя за спиной дыхание телохранителей, от мгновенно навалившейся усталости прикрыл глаза.

Истошный женский крик, совсем близко от него, привел князя в чувство. Из ворот появился воин, тащивший на плече узел взятой с потока добычи. На запястье его правой руки, широкой полосой намотаны длинные волосы молодой полураздетой женщины, волочившейся за ним по снегу, пытавшейся упираться, вырваться прочь. Сбросив в снег узел, воин ближе к себе подтянул несчастную, и принялся пинать ее по извивающемуся от боли и унижению телу.

— Зачем? — вырвался у князя вопрос.

— Не мешай князь, теперь наше время! За это мы на стенах голову подставляли! — сверкнув глазами отповел ему на ходу дружинник.

Ярослав отступил, не стал препятствовать. Вспомнил, что еще перед походом сам обещал дружине добычу. Теперь эту добычу они и берут. Пусть берут!

К вечеру запылал город. Как завороженный смотрел на бешенную пляску огня. Видел как языки пожарищ сжирают древесину, превращая в пепелище город, еще вчера бывший одним из центров торговли на Руси.

Выживших при штурме и грабеже Минска горожан согнали как скот в один большой гурт. Мужчинам тут же вязали руки, потроша одежду и обувку на них, искали ножи. Женщин и детей с их скупыми пожитками пихали в повозки, заботясь о том, чтоб людской скот, за который можно выручить монеты, не померз раньше времени — до того момента, пока в очередном городе, уже вдали от военных действий им не встретятся торговцы, покупавшие и продававшие рабов.

Наряженные люди из ополчения, мелкими стайками шли по местам начала утреннего штурма, переходили от покойника к покойнику. Своеобразная похоронная команда свое дело знала. Можно было собрать брони с убитых соотечественников, срезать с пояса ненужные им кошели, а тела погрузить в сани, подкатившие под берег по замерзшему рукаву Немиги. Хоронить придется по старым обычаям. Грунт на морозе померз накрепко. Такой не растопить. Вот и придется сжигать. А, куда там их души попадут, о том пускай у Богов своя душа болит.

Заметив десятка полтора тел и спустившись в ров, самый молодой при свете факела в сумеречном вечернем мареве осматривал трупы.

— Ну, ты чего там застрял? — окликнул сверху старший. — Вяжи веревку до ног, тащить будем. Морозко тут, ветер разгулялся, да и ночь на дворе!

— Дядько Панкратий, тут живой один есть! — послышался возбужденный голос снизу.

— Наш, кто?

— Та, не-е! Чужой!

— Так, дорежь его и дело с концом! Эх, молодь! Всему вас учить потребно.

Тот, кто был внизу, некоторое время провел в раздумье, потом снова подал голос.

— Дядько Панкратий, это тот юнак, которого нурман со стены секирой сбил! Я глянул, так на ём ран почитай, что и нема. Лежит в беспамятстве, но дышит!

— Это интересно. Марко, лезь вниз. Сам глянешь, чего там нам на больную голову молодой нашел.

— Ага.

Через короткое время, обозвался пресловутый Марко.

— Он! Точно он! Панкратий, може погодим резать? Бронь на ём дорогая. На кольчугу байдана надевана! Зброя хороша! По виду, так боярских кровей. Може родич найдется, да выкупит его. Ежели поторговаться, за такого парубка папаня гривен пять золотом, отдать должон!

— Тьфу на вас обоих! — в сердцах сплюнул старший, кто б знал как не хотелось старому лезть в ров да и кости ломило, видно к перемене погоды. — Сейчас веревку закреплю и спущусь!

Панкратий спустился на лед рва. Пройдя два десятка шагов, наклонился над распростертым телом, при свете факела разглядел черты лица.

«Он! Тот парень, что бился на забороле. Хорошо, надо сказать бился!»

Распорядился:

— А ну, снимай с него бронь!

После того, как с тела сняли железные рубашки, высунул руку из варьги, полез под подклад, сорвал с шеи тесемку с оберегом, поднес ближе к глазам, рассматривая чудный рельеф картинки.

— Точно ран нет? — спросил, не оглядываясь на коллектив.

— Ну, точно, говорю! — обиженно откликнулся молодой.

Хмыкнул. Ладонью похлопал по щекам найденыша. Раненый пришел в себя. Открыв глаза, при отсвете языков пламени факела встретился со взглядом Панкратия, внятно, хоть и с трудом произнес:

— Добрая была охота! Жаль, что Акелла промахнулся…

Впал в беспамятство.

— Не понял… — попытался спросить молодой.

— Тащите его к веревке. Поднимать будем. Остальных уже завтрева оприходуем. Ночь!

Два дня делили победители захваченное добро, а потом по непролазному снегу двинулись навстречу рати полоцкого князя, опоздавшей к Минскому сражению.

— 9-

Метит посох странника

За верстой версту.

От кнута и пряника

Солоно во рту.

От оковов суетности

Кровоточит след.

За плечами тщетности

Радостей и бед.

Елена Козырь СТРАННИК.

Сознание подсказывало ему, что этот город знаком. Может быть, само название его, заставило всколыхнуть остатки прежней памяти? Но, вроде бы тогда город представлял собой большой населенный пункт, разбросавший по холмам между неширокими реками районы совсем не похожих на теперешнее зодчество домов. Тогда округа была усыпана бетонными коробками многоэтажек. Пришло на ум, что даже старый город под таким названием пестрел непонятными ему сейчас постройками, а по окраинам мельтешили улочки, построенные из плинфы избы, которые прикрывались стенами добротных заборов, выкрашенных в разные цвета. То, что называлось сейчас Курском, даже отдаленно не походило на остатки воспоминаний. Огромных размеров деревня. Из достопримечательностей — деревянная крепость с посадами под ее стенами и рынки. Все! Вот и весь Курск. В какую задницу он угодил?

Все чаще и чаще его посещали непонятные, ярко расцвеченные сны, где люди, одетые в одежды странных покроев, вели свою, какую-то непонятную ему жизнь. Вот, даже сегодня, проснувшись, он вспомнил сон. Человек с полностью бритым лицом, в странной шапке с черным козырьком на голове, в начищенных до блеска черных сапогах, голенищами доходивших до колен, однотонная одежа которого, была перепоясана ремнями, после череды не особо запомнившихся во сне событий, изрек, скорее всего глядя ему в глаза: «Ищенко, ты своей смертью не помрешь!».

Кто это был? Почему он приснился, и почему он назвал его непонятным прозвищем? Сколько вопросов, а ответа нет ни на один. То, что он не должен умереть своей смертью, тут все просто. Он в полоне. Попал сюда с другими воинами. Скорее всего как и они, после поражения в Полоцком княжестве. Редкий воин мог позволить себе умереть своей смертью. В остальном полный провал памяти.

Рынок гудел, напоминая пасеку в цветущем саду. Торговцы как пчелы пыльцу, выхватывали из общей массы праздно шатающихся, людей интересующихся тем или иным товаром. А посмотреть было на что! Большая площадь. Ряды, ряды, ряды! По ним речным потоком снует народ. Зазывалы расхваливают привезенный товар. С телег торгуют овощами прошлогоднего урожая. Снуют лоточники. Под навесами идет торговля тканями, шелками, поволоками. Выставили на продажу свой товар горшечники, кожевенники, кузнецы. У самых лабазов, небольшие рубленные домишки, в них продают свои изделия ювелиры. Возле них с лотков можно купить готовую одежду на любой кошель.

На огромном пространстве утоптанного до состояния цемента песка, кучками сгрудились люди. Руки у мужчин связаны за спиной. Хмуро, потухшим взглядом смотрят перед собой, не видя никого женщины. Дети тихо роняют слезы. У всех застарелая грязь на одежде и лицах, давно не мылись. Отдельно собраны молодые девушки, и хоть их лица и выглядят чистыми, одежда сплошное рванье. Совсем недавно большинство этих людей были свободными, имели имущество, семьи, жили на землях своих предков. Теперь это челядь взятая в походах, это рабы которых работорговцы выставили на продажу. Среди них выделяется своей статью, силой и молодостью и он. Стоит, высоко подняв голову, не смотрит в лица подходящих покупателей, русских, арабов и греков — так он их классифицировал. Он уже проходил через такой фильтр. Что дальше приготовила ему судьба, он знать не хочет, он просто видит очередной сон. Он сроднился с неправильностью происходящего. Мозг подсказывает, что все это понарошку. Как понять, где правда, а где вымысел? Где сон, а где явь? Он спрятался в себя, закрылся и собирает информацию. Ошибиться нельзя, он неосознанно чувствует это. Он чужой для этого мира.

Дальше за площадкой с рабами, слышны звуки подаваемые домашним скотом. Там торгуют лошадьми, коровами и овцами. Бойкая торговля доносит споры по цене. Каждый хочет подешевле купить или подороже продать. На рынке с рабами, торговцы более спокойны, а покупатели потише, но тоже торгуются.

— Почем просишь вон за того долговязого? — слышит он, и понимает, что речь идет именно о нем.

— Только для тебя уважаемый сделаю скидку! Ты подойди поближе. Посмотри, какой товар! Раб молод, но силен, и к тому же красив. Если переправить такого, скажем в Багдад, его цена возрастет стократно.

— Я спросил всего лишь цену.

— О-о! Только для тебя немного скину. Скажем…, - лишь на один миг хозяин призадумался, и тут же ответил. — Шесть гривен кун тебя устроит? Видит бог, дешевле уступить не могу.

— Гнат, а иди сюды!

Покупатель окликнул от соседней кучки, такого же интересующегося, и когда тот подошел, обратился уже к нему:

— Смотри, Гнат, вот этого купец предлагает за шесть гривен купить.

Худой, ущербный на левый глаз русский купчик, мазнул по его лицу здоровым оком. Скривив рот и закатив око, стал вести свою партию представления.

— И он прав, Свирыня. Парень действительно стоит шесть гривен! — повернулся лицом к продавцу. — Твой товар?

— Мой.

— Четыре гривны он будет стоить на киевском торжище. Пять — на рынке в Белой Веже. Шесть, а то и все десять — на побережье Джуржана. А ежели его для гарема продать, когда оскопят, он будет стоить раз в пятьдесят дороже, чем в Курске, так туда еще доплыть нужно. Ты, уважаемый, хочешь втулить нам его по цене смазливой девки, и то, не порченой!

Ни хрена себе поворот в сновидениях! Этот кривой сморчок, как он понял, мечтал отрезать ему яйца и торгануть в гарем. О-о, а ведь он без подсказки знает, что такое гарем! Откуда?

Прежде чем продавец соображал, что на все услышанное ответить, раб, до сей минуты стоявший расслаблено и безучастно, с ноги со всей дури какая накопилась в нем, всандалил ущербному между ног, плюща мужское достоинство.

— Вва-а-а! У-у-и-и! — падая на грязный песок в позе эмбриона, завыл кривой.

Второй из покупателей набросился на не в меру ретивый товар, но был оттянут охранниками этого самого товара, назад. Работорговец, извиняясь за инцидент, все же портить товарный вид скотины не позволил.

— Уговорили! — оповестил он пришедшего в себя кривого и его товарища. — Три с половиной плати, и можете делать с ним все, что в голову взбредет.

Оба покупателя не прогадали. Они закупили на торжище около сотни душ, выбив из хитреца приличную скидку за моральный ущерб и за опт в целом. Вместе с другими бедолагами, был продан с молотка и теперь в общей колонне, под присмотром охранников выделенных покупателям продавцом, шел, загребая ногами песок в сторону причалов и раб «поднявший ногу» на теперешнего хозяина.

Кривой похабень, не обращая внимания на купленных людей, шествуя неподалеку от обидчика, с восторгом говорил Свирыне:

— В Константинополе платят за рабов шелками, «паволоками», по две паволоки за челядина. Одна паволока стоит от десяти до пятидесяти номисм. Если на дирхемы перевести, это… — купец в уме произвел нехитрый по размышлению ретивого раба расчет. — …, оттрехсот двадцати до тысячи шестисот дирхемов! Неплохо, да? Рабыни в четыре раза дороже. Ежели сможем все удачно провернуть, мы с тобой в большом барыше окажемся! Весь Курск в шелка оденем, еще и в Киеве на торгу отметимся.

— В Киеве и своих купцов в достатке. — Критически заявил напарник купца. — Ныне в княжествах неспокойно, челядинов в полон тысячами гребут.

— Мои розмыслы не зря мой хлеб едят. По ихним расчетам выходит, что рабов, кажногодно продаваемых арабам и в Византию, десятки тысяч. Ништо! Продадим с наваром! Даже не сомневайся.

Он не стал больше слушать пустой треп новых временных хозяев, отвернувшись, призадумался. Его самого перепродали уже в третий раз. Сначала княжеские дружинники. Во время походов они получали свою долю добычи, в том числе и взятой на поток, такой как челядь. Но те особо не торговались, им лишь бы сбыть обузу с рук. Дружинники получали содержание от князя — порядка двухсот «гривен кун», то есть четыре тысячи дирхемов в год. Это были очень большие деньги. Он «потоптавшись» на торговищах в качестве товара и имея аналитический склад ума и интерес ко всему происходящему вокруг него, прокачивал любую информацию. Знал — вол стоил одну гривну, а баран — ногату. От скучавших на постах, не обращавших внимание на человеческий скот, и потому трепавшихся между собой вслух охранников услышал, что варяжские гвардейцы в Византии получали за свою службу базилевсу тридцать солидов, то есть четыреста восемьдесят дирхемов в год, и были довольны. Но там и цены были значительно выше, чем на Руси.

Сама структура военизированных подразделений государства, в которое он непонятно как попал, воспринималась ним с сомнением. Теперь зная, что он далек от всего этого, не мог никак въехать в перипетии действительности. За то время пока он оклемывался после контузии и потери памяти, за время перевозов его с места на место, он смог пообщаться с такими же, как и сам неудачниками, загремевшими в плен и подвергшимися лишению права быть человеком. Теперь уже в прошлом профессиональные военные, они рассказали, что в дружине киевских князей преобладали варяги, и понятие «боярин», «старший дружинник», отождествлялось на Руси с варягом. Флотилии варягов и норманнских викингов — ловцов удачи в чужих державах, как и сотню лет тому назад, приходили на Борисфен в поисках добычи или по пути в Царьград. При этих разговорах из памяти всплывали названия: Днепр, Константинополь. Он все подмечал и продолжал слушать.

Многие из воинов поступали дружинниками к киевским князьям, однако, если в Византии варяги были просто наемниками, то на Руси дружинники были причастны к власти, без совета с дружиной князь не предпринимал никакого важного дела. Дружинники владели обширными усадьбами с множеством челядинов и холопов. Знатные бояре имели свои дружины из младших родовичей. Собирали дань для князя, часть этой дани шла в пользу бояр-наместников и их дружинников.

«Прямо не государство получается, а банда батьки Махно, живущая по понятиям братков, во главе которой стоит пахан, именуемый Великим князем», — непроизвольно выскочило сравнение.

Вот, опять! Из каких глубин памяти, по каким извилинам мозга, пришло сравнение с батькой Махно? Махно! Махно! Кого же ему подсунула чертовка память? Нет, не помнит! Промелькнула мысль и исчезла в никуда.

Действительность он и не мог воспринять по иному, информации было маловато. На самом деле, это правда, князья, имевшие столы на Руси, жили в главных волостных городах, в ратных делах опираясь на дружину и бояр. Бояре, служа князю, занимали важные посты в управлении городской общиной, получали в кормление младшие города и села. Свободные граждане старшего города, пригородов и близлежащих сел образовывали ополчение. Свободное население было поголовно вооружено и в совокупности составляло «тысячу», делившуюся на «сотни».

Городские и торговые новости узнавались на торгу. Торговые сделки осуществлялись только при свидетеле — весовщике, собиравшем весовой сбор в пользу казны наместника, отчитывавшегося перед князем. Средняя цена раба не поднималась выше пяти гривен. Челядин находился в полной и безусловной власти своего господина. Это — забитое и бесправное существо, отличающееся от животного лишь речью. Но челядь — это не просто рабы, а именно пленники-рабы. За коня платили две-три гривны. На четыреста гривен можно было купить сто пятнадцать кобылиц, или двести коров, или две тысячи баранов. Торговля здесь шла полным ходом. С курских рынков вывозились меха, рабы, воск, мед, лен, полотно, серебряные изделия.

Купленные товары загружались на корабли. Вниз по течению рек шли одиночные корабли, а иной раз и целые флотилии из сотен лодий отправлялись на юг в Константинополь и на юго-восток, пересекая море, плыли в страны Азии. Это был всего лишь один из торговых путей.

* * *

Дикое поле. Это не ровное как бильярдный стол поле зеленого цвета весной, и не равнина с пожелтевшей выгоревшей на летнем солнце травой. Земная твердь, изрезанная реками и оврагами, которые подмывают почву и оголяют мел горных срезов, покрытых обильной буйной растительностью лесов на севере, переходит в лесостепь — ниже по течению Танаиса — Великого Дона, через пять сотен лет окончательно закрепившего за собой имя — Северский Донец. Это — степь поросшая седым ковылем, с оврагами и балками, курганами и целым ареалом стариц и разветвлений водной магистрали — в срединной части. Ближе к югу ровное полотно колышущегося моря трав от чабреца и ковыля до полыни.

Флотилия из пяти лодий, главенство в которой взял на себя торговый человек из Посемесья, Гнат Косой, уважаемый всеми курский купец, везла на продажу помимо воска, меда и пушной рухляди, множество рабов. Такой товар купцы везли не впервые, знали, чем рискуют, и знали, чем окупится риск, если удача повернется к ним лицом. Суда шли по широкой глади реки на веслах, корабельщики без напряга добавляли ними ход, чуть прибавляя скорости, помогая лодьям идти быстрее течения Донца. В унисон поскрипывали по бортам уключины, да и сами корабли, словно живые существа, издавали каждый только ему одному характерный звук дерева, голос большой лодки. Паруса подвязанные на мачтах пока не использовались.

Остались далеко позади за кормой меловые горы, с громадой скал стоявших белесой стеной по левую руку от бортов. Лес плавно перешел в степь, и через окна кустарников и деревьев по берегам реки на пойменных лугах можно было любоваться желтыми и красными тюльпанами. Весной приятно путешествовать по воде: тепло, но не жарко, красиво и зелено, но это только если ты не прикован цепью к кольцу на полу такелажа.

— Э-хе-хе! — тяжело вздохнул сосед по рабской лавке, худой крепкий старик со старым шрамом, пересекавшим бровь, которого торговец прикупил за сущие гроши, можно сказать получил в нагрузку к товару. — Видать от чужбины не отвертеться.

Искоса глянув на молодого парня, позавидовал:

— Ты-то, вон молодой да крепкий! Ежели фарт будет, может сбежишь, вернешься в земли полоцкие, а мне уж чую, назад дороги не будет. Видать придется в землицу чужую лечь.

— Как же, сбежишь от этих мироедов! Так что, не боись дед, вместе ляжем.

Сосед, понизив голос, зашипел в ухо, через щербатый рот, выплескивая капли слюны молодому на щеку:

— Глуповство баишь, молодой! Оно-то конечно, живые и мертвые пред богами равны, потому, как души вечны…, - пошамкал ртом. — Только рано тебе ишо про Ирий думать. Ежели все поляжем, кто отомстит за поруганные очаги. Ты свободным рожден, так будь им даже в колодках рабских. Ты в челядины где угодил?

Парень сделал вид, что не понял вопроса. Помотал головой. Что ему ответить, если и в самом деле ничего не знал? Только тоска в душе и пустота, но чувствовал, если проснется, то будет еще хуже. Может он потерял в этой жизни большее чем просто свободу? Не хочу-у! Пусть лучше снится все это. Просыпаться не буду!

Но деду-то это все не скажешь. Абориген не поймет. Да и зачем объяснения персонажу из сна? Сколько их, таких вот челядинов встретилось за время мытарств по рынкам рабов в его растянувшемся сне.

Настырный дед въедливо продолжил расспросы:

— По говору, так и не наш вовсе. Говор больше на киевский смахивает. Гм! Я-то думал, ты под дланью нашего князя сражался. Ан, нет. Ты чей будешь, рысич?

Свист плети оборвал разговор. Сплетенная в косицу кожа, словно бритвой распорола рубаху на предплечье парня, болью, как гадюка ужалила тело.

— Йё-ё-ё! — вырвалось из уст.

— Эй, раб! — один из воинов команды набранной для сопровождения груза, его кажись, Груздем зовут, после удара окликнул именно его. — Еще раз откроешь свой поганый рот, раньше яиц, лишишься языка! Понял ли, нет, бесталанный?

Притерпевшись к такому обращению, он, молча, кивнул. Если честно, то его стал напрягать такой сон. Терпение подходило к верхнему пределу, пора было переломить ситуацию, вот только как, он пока не представлял.

За спиной послышался шепот Хвоща, сильного и хитроватого чернявого мужика с курчавой густой бородой, с медной серьгой в ухе:

— Дед Омыша, ты б не трогал с расспросами соседа, к нему и так Груздила не ровно дышит.

— Н-да. — Дед отвернувшись к борту ладьи, приумолк.

Прошел день, вечер клонился к ночи. Купец уверенно вел караван судов по реке.

— Гнат Ксаверич, — подал голос кормщик. — Вон за той извилиной пляжик будет. Надоть к берегу приставать. Дале, версты через полторы залавок с мелью и порогами.

— Помню, Островец. Приставай. А ты, Ушмян Хлынович, готовься челядь на берег свесть, да цепи на колодах закрепить.

— Помилуй бог, хозяин! — удивился десяцкий охраны. — Сколь уж везли, ни разу на берег не сводили. Сейчас-то зачем такое делать?

— Да ты, никак в первый раз подрядился на сей маршрут?

— Оно так. Мы ранее все больше по Славуте лодьи сопровождали, только после войны с Полоцком нашего брата переизбыток, вот многие и подались кто-куда за лучшей долей. Мы вот в Курске пока осели.

— Понятно. Так вот, живой товар сведешь, потому как дальше пороги на реке. Ночь переночуют, а с зорькой их скованных цепями поведешь по берегу.

— Добро, сполним.

Кормщик на рулевом весле видать, зная дорогу не хуже купца, уже в сумерках приткнул ладью на береговой песок природного пляжа, умудрился оставить места для соседних плавсредств. Судовые команды, сойдя на берег разводили костры, ставили на них большие таганы, начинали готовить горячую пищу.

Рабов кормили плохо. По краюхе зачерствевшего хлеба утром и вечером. Хлеб можно запить водой. Пей сколь хочешь, воды много! Туда же и оправляйся. Сторожа ни на миг не выпускали челядников из поля зрения. Кто его знает, они хоть и получили душевный надлом, а пристежка цепи к кольцу и присмотр, никогда не лишние. Ну, а ежели преставится кто за дорогу, на все воля богов!

Освободившись от рабов, ладьи будто и не почувствовали облегчение. Носы судов, чуть вытащены на песок, на корме чувствовалась осадка при избыточном перегрузе, борта к ней по-прежнему глубоко сидели в воде. К стоявшему у воды старшине каравана, в темноте пытавшемуся что-то разглядеть возле кормы, подошли остальные купцы владевшие лодьями.

— Что там, Гнат? — первым спросил дородный бородач.

— Вот, прикидываю, может суденышко след разгрузить малость перед залавком и порогами?

— Да каки-таки, там пороги? Одно названье! О прошлом разе прошли, и в этом бог милует.

— Ох, Скиба, как же мне хочется верить, что ты прав!

— А-а! Оставь Ксаверич. День был муторный, шебутной, идем, выпьем медку, поедим, да на боковую! Товар твой, — купец мотнул головой в сторону рабов, темной массой усаженных поодаль на песок, — мы конечно за малую долю провезть согласились, но будь они неладны, хлопот много. Так что неча возжаться по ночи с грузами.

— Ой, верно кажешь, Миней! Завтрева помимо порожков, к ночи печенежский град минуть не получится. Река зигзагом идет, почитай назад возвертает, да к новым порогам приводит. Самое говенное место по всему пути. Пошли братцы, скоро кулеш готов будет.

Соглашаясь с мнением остальных, Гнат Косой плетясь в конце общества, тем не менее, почти про себя выказал свое отношение к печенежской столице:

— Шарукань! Стойбище в степи на берегу реки. Они называют это сборище степных разбойников и оборванцев в юртах, городом.

Не такая уж и короткая апрельская ночь, а речная прохлада заставила не только рабов жаться друг к дружке, но и свободных людей из купеческого каравана к утренней зорьке придвигаться к почти потухшим кострам. Выставленная охрана, борясь со сном и утренней сыростью, не смогла пересилить «час волка», безбожно дремала, пристроившись, кто, где смог. Лишь один из ее числа встрепенулся, продирая спросонья глаза, очумело прислушался к тишине, присоединившей к себе лишь шум течения реки, показалось, наверное, отдаленное ржанье лошади в степи. Нет! Все тихо. Действительно показалось.

* * *

— Изай, нужно сказать Ашину о том, что урусы на своих больших лодках заплыли в пределы земель нашего рода.

— Зачем? Это купцы, не воины. Они не будут покушаться на наши стада, утром усядутся на весла и уплывут вниз по реке. Тем более Благородному Волку сейчас не до них, на завтра назначено погребение Хазарат-бобо.

— Эх, ничего ты не понимаешь! — в сердцах произнес молодой голос пастуха, выражения лица которого, Изай не мог разглядеть в темноте ночи. — Пять лодок, это жирный кусок для всех! Не нужно идти в набег. Кто осудит Эль-Бори, за добычу, взятую в степных пределах?

— Купцы — табу!

— Ай, не говори ерунды! Если все сделать по-тихому, то никто их и не хватится. Мало ли препятствий на дальней дороге. В общем, скачи к нашим пастухам, продолжайте выпасать скотину, а я подамся в стойбище, может чего и выгорит. — Жур потянув повод, развернул жеребца, тронул пятками ног ребра животины. — Чу-чу!

Скачка ночью по дикой степи может обернуться для всадника такой неприятностью, как потеря лошади. При быстром беге всегда есть вероятность того, что нога животного может угодить в сурчиную нору. Жур не стал испытывать удачу на прочность. Легкой рысцой он погнал жеребца по кратчайшему расстоянию к стойбищу, и лишь когда зоря подсветила степные просторы, перевел бег животного в галоп.

Проснувшаяся ото сна степь, постепенно наполнялась звуками жизни. Впереди показалась поросшая дубами и колючим кустарником балка. Места эти Жур мог пройти с закрытыми глазами. Он здесь родился, и это уже была его земля. Направив жеребца по натоптанной тропинке к оврагу между порослью молодняка, сплошь заросшей стелющейся и обильно цветущей лапчаткой. Весна, все цветет. Пологий северный склон длинного оврага был почти сплошь заросшим пионами, которые уже набрали бутоны. Проехав по нему, выскочил с противоположной стороны, увидел на границе степи и поросли балки зверьков, во множестве сидящих у своих нор. Байбаки. Утро заставило проснуться и их. Заставило заняться повседневными делами. Были эти грызуны большими, явно сытыми. Завидев всадника, они тревожно засвистели, выражая свое недовольство появлением чужака, и предупреждая зазевавшихся об опасности.

— Порасплодилось вас, тварей! — огрызнулся на их свист Жур.

Соскочил с коня, взявшись за повод, неторопливо повел его. Вся округа была оприходована их норами, и пока пробирался через кучки препятствий, все время слышал их предупреждающий свист «Чив!». Зато, когда смог снова сесть в седло, дал волю жеребцу, понесся во всю прыть по бескрайним просторам.

Еще издалека увидел вежу родного стойбища — укрепленный лагерь кибиток, на каркасы которых натянут войлок. Помимо воли сравнил привольную жизнь в своем стойбище с жизнью города. Сейчас их аил встал становищем в дневном переходе от столицы орды, и то если не пускать коня рысью, а гнать его всю дорогу в галоп. Журу не раз доводилось бывать в городе, ставке великого князя, мог все сравнить. Единственное что у них было лучше, это красота мест у городской черты, величие курганов-некрополей. Это, да-а!

Вдоль реки, верстах в трех от ее берега возвышались среди буйства трав семь курганов, в них были захоронены самые заслуженные предводители и «герои» доводившемуся нынешнему хозяину орды кровными предками. Чуть дальше на юг, отодвинувшись от воды, но держа водную магистраль под неусыпным оком, раскинуло свою территорию главное стойбище княжества — Шарукань. Идеальное закрытое от ветров место для стойбища. Здесь есть и река с не заболоченным берегом, и родники, и даже источник топлива — поросший лесом овраг с восточной стороны. Основой городу послужили десятка полтора каменных строений, огороженных крепкими стенами с воротами, явно далекого по времени происхождения, выстроенных из белого камня в два этажа, с элементами архитектуры и орнамента никак не связанных с нынешними хозяевами степи, окружали сотни юрт кочевников, имеющих все основания считаться горожанами.

В представлении европейца печенег рисуется дикарем умеющим пасти скот, оправляться не сходя с лошади, ходить в набег на соседей, да плодить себе подобных со скоростью полевых мышей. Это не так. Своя культура, ничем не хуже европейской была у степного народа. Юрты в городе князя ставились не спонтанно, как кому взбредет в голову. Имелись улицы и кварталы. В квартале ремесленников кузнецов с утра до ночи кипела работа. Изготовление железных удил, стремян, клинков сабель, ножей, наконечников стрел, все это делалось здесь. Рядом, кочевые умельцы отливали и полировали зеркала из светлой бронзы, тогда как на Руси зеркала в то время не производились. Еще дальше почти на окраине, печенежские папы Карлы занимались обработкой дерева, изготавливали луки, остовы юрт, телеги. Более тихо в квартале, где основным занятием людей является резьба по кости, оно и понятно — художники люди творческие, натуры тонкие, любящие приложиться к хмельному, а потом выдать шедевр на гора. На рыночной площади города свои законы, но они мало чем отличны, от законов любых других городов. Короче — город живет своей повседневной жизнью под мудрым приглядом старейшин, а вся орда под твердой дланью князя Шарукана.

Стойбище князя, его столица, располагалось в центре территории проживания всей орды, что позволяло легче контролировать подвластные народы и вовремя реагировать на появление опасности у границ своей территории. Каждая малая орда, делилась на роды, имеющие территорию выпасов. Кочевники старались селиться в привычных для них степных районах, избегая лесных массивов и пересеченную местность, поскольку основным родом их деятельности было скотоводство.

* * *

Жур прогнал посетившие его глупые воспоминания княжьего города, осталось ехать совсем чуть-чуть. Принял правее. Судя по положению солнца на небосводе, почти все родичи должны быть у кургана.

Курган, у подножья которого собралось все население аила, возвышался над степью поросшей ковылем скалой. Еще при жизни хозяин рода приглядел его для своей домовины. И, как понимал Жур, имел на это все права. Хазарат-бобо, приходился князю орды Шарукану, двоюродным дядей. Родство очень близкое, через него и их род находится в прямом родстве с княжеским родом. Каменотес Балта уж год как создал каменное изваяние мудрому Хазарату.

Жур подскочил к толпе родичей, плотной толпой обступившей подножье большой насыпи, сделанной ушедшими в небытие прежними хозяевами степи еще в незапамятные времена.

— Гуляй! — соскочив, ударил ладонью по крупу жеребца.

Тут же зашикали женщины, криком и стенаниями в голос выражавшие вселенскую скорбь по поводу утраты кормильца всей чади. Они тут понимаешь, работают, а он подлец, приперся позже остальных и мешает проведению церемонии погребения. Осмелев, Жур протиснулся сквозь плотные ряды родичей.

На самом верху кургана склонился над телом умершего и молился степному богу будущий преемник полномочий, старший внук Хазарата, Ашин. Чуть ниже стояли в молчаливом спокойствии лучшие мужи. Опытные воины, они к последнему одру господича пришли одетыми в кольчуги и шлемы, некоторые с маской для защиты лица. Богатый у них род!

Наконец-то сигналы подаваемые Журом заметил Сабаш, родич, в сотню которого входил Жур. Отмахнулся, мол, не вовремя окликаешь.

Ашин поднялся на ноги и кивком головы дал разрешение проститься с дедом главам родов. Плач и стенания женщин стали на пару тонов громче. Все шло к кульминации действа. Вот и главы родов подвинулись в сторону, и на их место встали профессионалы обряда — вышли шаманы. Перекрывая женский плач, звеня бубенцами, нашитыми на одежду, завели свою заунывную песнь, отбивая ритм в размалеванные бубны. Под эту песнь, умершего спустили в могилу и стали поверх него сноровисто устраивать на раму доски, плахи пола верхнего этажа погребения.

— Подводите! — махнул рукой старший из них, Куртул.

Людской круг расступился, и на бугор завели боевого коня кошевого. Конь под дорогим седлом, сбруя с серебром, чепрак из цветистой мягкой ткани, косит тревожным глазом на разверзшуюся могилу, на месте перебирает копытами грунт под собою.

— Ближе! — снова командует шаман, и воин подает жеребца к нему.

Один расчетливый и ловкий удар острого клинка куда-то в область шеи, и конь становится вялым и безразличным к своей судьбе. Кровь толчками, струей вырывается в могилу. Вот он припал на передние ноги. Восемь помощников на арканах опускают жеребца на доски сверху покрывшие умершего.

— Собрать в дорогу вождя! — распоряжается Куртул.

Влезшие на помост первого яруса могилы двое воинов, принимают и укладывают на дерево колчан со стрелами, саблю, лук. Оборонительные доспехи — шлем с полумаской и кольчугу, уложили рядом с кошельками монет.

— Прощайтесь! — громогласно объявил всем старший шаман.

К вершине кургана потянулась цепочка людей. Теперь никто не плакал, не стенал, лишь почти без остановки проходя мимо открытой могилы, каждый, будь то старуха, воин или ребенок, высыпали вниз землю из наполненных нею шапок. Яма стала быстро наполняться землей.

Вместе со всеми протиснулся к могиле и Жур. Опорожнив шапку, наконец-то смог пробраться к сотнику. Зашептав на ухо, слил всю информацию о приплывших по реке урусах.

— Откуда приплыли? — спросил Сабаш.

— По разговорам, которые смог разобрать из кустов, так вроде бы из Хурса. Пять больших челнов, но думаю, что судовой рати мало. Живой товар на продажу везут, а в одну из таких лодок можно разместить не больше четырех десятков людей. А ведь еще и обычный товар.

— Ладно, стой пока здесь. Ожидай.

Могилу засыпали полностью, слегка приподняв ее вершину на тройку локтей вверх. Каменную статую, дюжие молодцы при помощи лошадей и кожаных постромов, втащили на вершину, подняв за один край и уперев другой, всунули низ в оставленную не засыпанной нишу в самом центре погребения. Оборотили ее держащую в одной руке чашу, в другой меч, лицом к востоку, засыпали землей и утрамбовали подножье.

— Мы проводили тебя, владетель малой орды Хазарат, в заоблачную страну населенную нашими предками! — подняв голову к небу, срываясь на крик с неврастеническими нотками в голосе, обратился шаман к душе усопшего. — Отныне и навечно поставленный над твоим прахом балбал будет озирать великую степь в урочище твоего рода. Охранять его от незваных гостей! Пусть всякий рожденный в печенежском племени, поднявшись на курган в котором ты отныне спишь, сгибаются вдвое перед балбалом. Всадник, который подгонит к нему коня, положит к подножью стрелу из колчана в твою честь. А пастух, который заведет на курган стадо, опустит перед каменным изваянием овцу!

Куртул оглянулся, кивнув своим помощникам, и один из них, Нохай, подвел к старшему, стоявшему напротив статуи, маленькую девочку-славянку, лет шести. Ребенок доверчиво и безбоязненно вложил ладошку в ладонь доброго дедушки. Колдун поставил девчонку перед собой.

— Прими от нас кровь невинного существа! — провозгласил Куртул.

Тонкое острое лезвие перечеркнуло шейку ребенка, вторая рука приподняла его подбородок, и горячая детская кровь окропила каменное изваяние. Мертвого ребенка уложили к подножью статуи.

— Гу-ух! — разнесся одобрительный возглас степного народа.

Они исполнили все свои обязательства перед умершим, и теперь его дух будет хранить рода орды.

— Подвести коня господичу! — послышался голос Сабаша. — Старейшин и сотников, молодой князь будет ожидать в своем шатре. Поторопитесь! Жур едешь вместе с нами. Остальным возвращаться в аил!

Шатер вождя едва вместил всех приглашенных для обсуждения сложившейся ситуации людей. Молодой господич на почетном месте восседал на слоями уложенном войлоке. Старейшины родов, сотники, шаманы и умудренные воинские мужи сидели у стен и стояли в проходе. Ашин дал всем возможность выслушать рассказ Жура.

— Жур, можешь идти, и не забудь держать свой рот на замке, — велел пастуху, а дождавшись, когда тот выйдет, орлиным взором лидера стаи, обронил вопрос. — Что скажут мудрейшие?

Мудрейшие молчали. Мудрейшие думали. И было о чем призадуматься. Хазарат был стар, мудр и хитер. В отличие от заступившего на его место двадцатилетнего внука, он не стал бы по такому поводу собирать весь курултай. По-тихому увел бы в ночь сотню воинов и решил бы все дело к утру, но теперь поздно жалеть об ушедшем в страну предков князю. Повисшее молчание нарушил сам Ашин:

— О чем так задумался, Буре?

Седой старец, ровесник прежнего хозяина малой орды, провел пятерней по своей щеке, погладил клиновидную бороду. Выцветшие блеклые глаза встретились с голубыми глазами нового хозяина стойбища. Прокашлявшись, он ответил:

— Я думаю, бог неба Кок Тенгри отнесется благосклонно, если проходящих через Великую Степь чужаков настигнет стая волков, но что скажет великий князь орды Шарукан, если до его ушей вдруг дойдет слух об убийстве купцов? Все знают, как болезненно он относится к таким делам. Нельзя рушить торговлю на торговых путях.

— Ты, Яшлав?

— Я разделяю мысли Буре. Если проделать все продуманно и скрытно, то никто и не вспомнит о купцах, даже если и видел их на реке.

— Ты?

— Воинов у урусов мало. По словам Жура их, примерно пять десятков, да судовой команды может быть столько же. Рабов считать будем потом, они в цепях и на сторону купцов не станут, знают, кто бы ни победил, судьба для них останется прежней. Думаю, достаточно будет двух сотен воинов.

— Ты, Мангыт?

— Уходить надо в ночь. Засаду учинять за порогами. Там, правда, река широка, но купцы, везущие на продажу рабов, проведут их по берегу, а чтоб забрать, пристанут, частично вытянут лодки на берег. Вот в это время из кустов и посечь стрелами всех.

— Нельзя забывать про сопровождающих самих рабов. Там будут воины!

— Ерунда! Атакуем их в конном строю. Для этого полсотни всадников, уложить вместе с лошадьми в степную траву, недалеко от реки она особенно высока и густа, а как начнется заваруха — атаковать.

На молодом лице Ашина проступила хищная улыбка, он был доволен своими советниками.

— Хорошо! Ты, Сабаш?

— После разгрузки лодок, их нужно отвести в один из рукавов реки и в старице пробив днища, затопить.

— Что на сей счет нам скажет уважаемый Куртул?

Шаман в отличие от старейшин поднялся с войлочного пола на ноги, зазвенев бубенцами нашитыми на заношенную почти до дыр одежду, встал по правую руку от князя, высокопарно произнес:

— Духи степи еще до этого собрания пообещали мне удачу в набеге!

— Ну, коли духи на нашей стороне… — подвел итог молодой вождь. — Готовьтесь, выступаем в ночь. Идут сотни Сабаша и Касайдара. Вьючных лошадей и повозки под присмотром старейшин подогнать на место после утренней зорьки. Все свободны, никого больше не держу.

У самого порога остановил вдруг согнувшегося из-за старческих болей в спине Буре.

— Да-а! Буре, тебе поручаю провести поминки по Хазарату-бобо, да и проследи, чтобы воины названных сотен не увлекались кумысом.

— Воля твоя, князь!

Набег обещал быть легким, а его цель находилась недалеко от печенежского кочевья. Ашин не захотел брать с собой степную голытьбу, пытавшуюся набиваться в родню. Снизится боеспособность и стойкость воинов, и это все может произойти в самом начале его правления. Двух сотен хватит за глаза!

Молодой князь окинул взглядом теперь уже его воинство. Легковооруженные всадники, на невысоких выносливых кобылках, имели саблю, лук, берестяной или кожаный колчан со стрелами, волосяные арканы, копья. У некоторых по два меча-сабли, крепившиеся по обе стороны ремня, или две ножны крест-накрест за спиной. Это удобно, потому что, в любой миг, бросив поводья, одним движением справа и слева вынуть саблю-меч из ножен и нанести смертельный удар легко. Щитов воины практически не использовали. Воспитывали печенегов с малолетства умелыми, быстрыми и выносливыми воинами. Тяжелое вооружение, кольчуги, доспех и шлемы только у знати, у опытных воинов, да у глав родов.

— Сабаш, отправляй вперед дозорных, выдвигай сотню! Направление держать на речные пороги. Я поскачу в средине строя, между твоей и сотней Касайдара.

* * *

Второе утро подряд началось с того, что их подняли с холодной прибрежной земли.

— Поднимайся сучье племя! — как резанный вопил Груздь, чувствуя власть над беспомощными, бессловесными рабами. — Шевелись! До рынков еще далёко. Пороги надоть по берегу ногами пройти.

Остальные надсмотрщики хоть и не так конкретно выражали чаяния своих нанимателей, но плетями поработали, оставив кровавые следы на телах людской скотины. Торопились. Видать кормить двуногую скотину будут тогда, когда усадят в лодьи, а то и вовсе забудут до вечера. Пропущенная через железо браслетов на руках рабов цепь, глухо позванивала звеньями, доказывая сведущему человеку, что сделана она из плохого металла. Людская лента вышла на границу степи и береговой поросли, потянулась вдоль берега, из-за ветвей наблюдая, как суденышки друг за другом проходят речные порожки, чем то вызывала схожесть картины со щепками несущимися по протокам луж после сильного дождя, а команды на них упираются веслами в воду, подтормаживая скорость прохода, в любую минуту готовые к тому, что судно может столкнуться с препятствием под водой. Крики распоряжавшихся людьми на веслах кормщиков, доносились, перекрывая шум речной воды.

Река, предоставив возможность преодолеть сразу три подводных препятствия подряд, умчала лодьи вниз по течению.

— Кажись, все без потерь прошли! — оповестил своих Ушмян, десятский киевских наемников, по совместительству старшина охороны каравана. — Поторапливайсь! Русав, Голуб, Онуфрий! Подстегните челядь. Чего плетутся, будто сонные мухи по осени?

Тут же раздались бодрящие возгласы, звуки ударов плетей и глухой перезвон длинной цепи.

— А ну, пошли! Шевелись! Шевелись! Швыдче!

Не успели пройти и двух сотен шагов, как до ушей донесся понятный любому вояке шум ниже по течению реки. Он тоже прислушался, непроизвольно замедляя шаг. Что там?

— Никак напали поганые? — услыхал слова сказанные Хвощем.

И ответ старика брошенный на вопрос:

— А нам-то, в чем разница, душа моя?

— Не скажи, дед! Печенеги, может еще похлеще наших будут.

Шум впереди за извилинами реки и порослью деревьев и кустарников стал более громким. К нему прибавилось ржанье лошадей и отчетливый конский топот.

— Степняки, Ушмян Ксаверич! Чё делать то нам?

— А-а! Все ко мне! Становись в круг! Ежели не отобьемся, так хоть в царство Морены с прибытком попадем!

Охрана, три десятка провожавших берегом рабов, бросив скованных цепью людей, гремя железом снаряжения, во всю прыть понеслась к командиру. Прямо на глазах из степной травы поднялись конные печенеги и тут же стали пускать стрелы в бегущих. Кто-то успел закрыться щитом, кого-то вестница смерти успела клюнуть в разгоряченное бегом тело, и он заливаясь кровью, падал в жесткую весеннюю зелень ковыля. Стоявшие рабы, молча, безучастно наблюдали за происходившим избиением.

Печенежские всадники пришли в движение. Умелая рука направила воинов к сгрудившимся в конце цепочки рабов руссам, в то время, как малая часть степняков припустила лошадей в голову рабской колонны.

— Бар-р-ра! — истошно разнеслось по степи.

И в ответ голос Ушмяна:

— Крепи ряды робяты! Не зевать арканы обрубать! Эх! Нет у нас рогатин и сулиц. Бо-ой!

Понеслось избиение более слабого противника, не имеющего сулиц и копий. Их топтали лошадьми, кололи пиками и вырывали из хлипкого строя удавками арканов. Они огрызались, причиняя раны степнякам и их лошадям. Ор и стоны давно нарушили тишину Великой степи.

Он быстро пришел в себя от происходящего. Неподалеку, не обращая никакого внимания на скованных цепью людей, сидел на лошади голубоглазый блондин с золотистыми волосами, выбивавшимися из-под кожаной шапочки. Лук, колчан со стрелами, сабля и аркан, вот и все его вооружение. Оскалившись степняк смотрел, как тает островок русской обороны.

— А мы-то, чего стоим? — задал, казалось бы, никчемный вопрос.

— А что тут сделаешь? — ответил дедок.

Носком сапога он сковырнул камень из песчаного грунта, вывернул увесистый голыш, нагнувшись, поднял его, примерил по руке.

— Ты чего удумал, ирод? — спросил наблюдавший за ним Углеша, боязливый мужик, в прошлом смерд из-под Логожска.

Поздно! Голыш прицельно выскочил из руки и врезался в череп степняку.

— В-ву-уй! — от боли взвыл печенежский воин.

Глаза тут же нашли ухмылявшегося обидчика.

— Де-ерт! — визгливо завопил как резанный, привлекая внимание соплеменников. — Чу!

Пустив лошадь с места в карьер, всадник на ходу выхватил из ножен саблю. Лошадь в три прыжка преодолела расстояние до обидчика и встала свечей на задних ногах. Взмах сабли, метясь снести голову с плечь глупому урусу…

— Г-гых!

…и в последнее мгновенье раб выставил впереди себя звенья цепи, растянув зажал их с обеих сторон в кулаки. Дзинь-нь! Плохое железо столкнулось со сталью боевого клинка, звено развалилось на две половины, освобождая от себя заклепанные на запястьях браслеты.

— Атас! — изрыгнул из себя клич, наверное, понятый всеми стоявшими рядом. Сам поднырнул под конскую тушу. Чисто на автомате, за левую руку сдернул с лошади всадника, умело свернул ему шейные позвонки. Не раздумывая, запрыгнул в седло без стремян, разобрал повод. Лошадь почувствовала на себе чужака, сразу не поддалась, сделала попытку куснуть нахала, но отведав кулак на крепких зубах, скакнула в сторону зарослей, а пройдя через них, чухнула с берега в реку.

— 10-

Казарма без старшины, зоопарк без обезьяны.

Армейский фольклор

Река приняв его в свое лоно, словно мачеха пасынка обволокла тело холодными объятиями. Вынырнув вместе с лошадью, преодолевая течение соскользнул с седла, стараясь не перегрузить животное, уцепился за жесткие волосы длинной гривы, поводом подправляя направление, куда нужно плыть. Оглянулся. От берега оторвались. Показалось, что кто-то из таких же как он сам горемык нырнул в воду. Эх, ему бы только к противоположному берегу добраться, а там посмотрим… Нет, в рабство он больше не хочет! Нахлебался, по самое не могу. Хватит! Бляха-муха! Бережок-то высоковат, не в пример тому, с которого сиганул в речку! Да и крутоват. Облом-с! Хрена с два так запросто выскочишь!

Противоположный берег действительно был крутым и высоким. Широкая полоса рыжих стрел прошлогоднего высохшего камыша перед кручами, уже ощутимо позеленела новой порослью. По водной глади с бултыханьем забили стрелы. Снова оглянулся. Выстроившись в шеренгу, с берега по нему пускали стрелы с десяток степняков. Его лошадь, преодолевая водную преграду, жалобно ржала. Держись родная, остались сущие пустяки! Кучно метали, гады. Быстро же они успели окуклиться, нет бы, еще хотя бы минуты три му-му потрогать! Спасало только неравномерная скорость течения реки в этом месте, да широкая спина лошади, в теле которой торчало три оперенных стрелы.

— А-а! Кхе-кхе!

Огромная сила оторвала от гривы животного, бросила его на мелководье, потом вдруг протащив, погрузила с головой в омут, закрутила в водовороте, пришпилила к самому дну. Странно, он ни на минуту не паниковал, словно в подкорку его мозга были вбиты знания, а в тело навыки поведения. Оттолкнувшись ступнями от дна, пружиной скакнул в сторону, вырвавшись из природной ловушки, выплыл к поверхности.

— Кхе-кхе!

Прошел средний порог. У самой стены камыша глаза наткнулись на теперь уже его лошадь, судя по всему ступившую на мелководье, его же легкое тело течением протащило мимо. К берегу, к берегу, экономно, саженками. Вот уже ноги нащупали мягкое дно. Двинулся вдоль камышей по речной воде, а через какое-то время свернул в рукав речушки, примкнувший к основному руслу Донца, поросший труднопроходимой порослью, составлявшей старицу. Распугал уток и другую пернатую живность, ломая сушняк выбрался на берег, тяжело дыша, растянулся всем телом на прибрежном грунте.

Вот вам с-суки степные! Поднял дрожащую руку, сжатую в кулак с оттопыренным средним пальцем. Попробуйте теперь взять его!

Лежал. Отдыхал не думая ни о чем. Если б не холод, точно уснул бы. Чувство опасности под сердцем, заставило пересилить себя и подняться. Расслабляться рано. Ведь с самого начала всей этой кутерьмы, чуял, что чужой он в этом мире. Ну, хоть на куски режь — чужой.

Делать-то, что? Поразмыслил. Лошадь нужно разыскать, тут она где-то.

Неспешным шагом прошел по самой кромке воды к основному руслу реки, из потайных шхер своей памяти выуживая схожесть внешнего мира, с его внутренним. Деревья здесь, кстати, были все больше лиственных пород: липа, ясень, вяз, росли дубы, а над самым берегом в одном месте, ива положила свои ветви прямо на стрелы камыша. Но ведь все свое, все родное! Блин! О чем он еще думает, если даже имя свое вспомнить не может?

Лошадь он разыскал. Животина издохла, туша лежала у самого берега. Столбом простояв какое-то время над трупом, спохватился, лошадь назад не воротишь, значит выбираться придется пехом.

Та-ак, что там у него имеется? Стащив с крупа переметные сумки, аркан с крюка на седле, сняв уздечку, в кулацком хозяйстве сгодится все, уселся неподалеку провести блиц ревизию. Не густо, но хоть что-то. В сумках нашлись размокшие от воды лепешки, а в матерчатом мешочке тонкие полоски вяленого мяса, судя по цвету — конина. При виде еды, желудок стал бурчать и дал отмашку на выделение слюны во рту. Старый провокатор! Успеешь нажраться, сначала дело. Так. О-о, повезло — нож! Свинорез приличных размеров, с деревянной рукояткой в кожаных ножнах пришелся по руке. На душе потеплело. Оружие в такой жопе, куда его привезли, это первое дело. Оружие — это жизнь! От удовольствия не удержался и прокрутил рукой нож, чередуя боевые положения хватов и отмашек, перебросил в другую руку и снова прокрутил. Мышечная память работала как часы. А-атлично! То, что доктор прописал! Дальше. А дальше у хозяйственного степняка обнаружились кожаные штанцы. Широкие, но коротковатые для наследника. Глянул на свои порты и понял, что пора рванье заменить. Рубаха. Чистая! И рубаха сойдет! Здесь они молодцы, им размеры не указ, штампуют видать по единому лекалу. Что еще? Дальше пошла мелочевка: с десяток наконечников для стрел, что-то похожее на причендалы для рыбной ловли, и скорее всего, устройство дикарей каменного века для добычи огня, другого назначения этой хрени он придумать не смог. Все! Другой подсумок был наполовину наполнен подмокшим овсом. Сгодится, если жрать захочет, а нечего!

Стараясь потреблять пищу неторопливо, он оприходовал сразу две хлебных лепешки, на вкус пресные и совершенно не соленые. Зубами рвал и пережевывал полоски конины. Эти были повкусней, но тоже без соли. Что у них тут, соль за белую смерть считают?

Насытился, сменил одежду. Подпоясавшись уздой, навесил на боку ножны с тесаком. Тонкую бухту аркана пропустил через голову и одну руку, прикинул по ощущениям, не стесняет ли движений. Вроде бы нормалек. Сунул мелочевку в подсумок с ячменем, не оборачиваясь, двинулся в сторону старицы. Пора было возвращаться хотя бы к людям одного с ним языкового племени.

Хлопотным оказался сегодняшний день. После утренних треволнений пришлось шагать без остановки, считай до самого вечера. Солнце медленно скользило по небосводу, погружаясь в кроны деревьев противоположного берега. Могучие дубы-исполины вытянулись к небу на все тридцать метров. Стоя на правом берегу у самой воды, притаившись, он смотрел на поваленное прямо в реку дерево, огромный ствол которого, перекрыл течение притока Донца, сотворил запруду. Наверное, в этом году в степи было много снега, а жаркое солнце марта, растопив его, подняло уровень реки так высоко, что вода подмыла корни этого дерева, и обрушила его в водный поток. Вечерний холодок наползал с реки на него, легко одетого молодого мужчину. Поежившись, он обернулся к дороге, непонятно кем построенной в этом богом забытом углу вселенной, замечая как в ветвях деревьев, растущих по низкому восточному берегу устраиваются на ночлег птицы, шебаршась и хлопая крыльями. Пройдет совсем немного времени и вся долина Донца погрузиться в сон, настанет время охоты сов, да быть может, к водопою потянутся дикие кабаны, тогда если из ножа сделать копье, можно было бы постараться, завалив небольшого подсвинка. За всем этим благолепием природы ему показалась скрытая угроза, что-то было неправильным, что-то было не так.

Он, всячески стараясь передвигаться как можно тише, сошел с полотна дорожного покрытия, давно не использовавшегося, покрывшегося трещинами и поросшей из них травой спорыша, протиснулся между веток кустарника с молодой ярко-зеленой листвой, поднялся на пригорок и тут же спустился в овраг, прошел по нему метров сто, чтобы снова подняться вверх. Обходил, таким образом, насторожившее его место. Дальше подползал со всеми предосторожностями, уже поняв, что впереди люди.

Добрался. Порыв ветра в ветвях заставил лес шуметь, перекрывая его потуги к подкрадыванию. Жизнь кипела в недрах донецкой поймы, в траве постоянно стрекотали насекомые. Теплый южный вечер преподнес сюрприз. У давешней застарелой старицы, превратившей рукав в крохотное озерко, у корневого комля, сваленного исполина, прямо перед широкой поляной расположились на отдых старые знакомцы. Вот уж не ожидал, что свидеться удастся! Ну и место выбрали — лохи! В двух шагах дорога, а они разомлели, беседу ведут. Видать мало жизнью шлифованы. Уродцы комнатные! Оружия ни у кого нет. Вышел к ним, обозвался первым.

— Привет, клоуны! Почему дозор не поставили, раззвиздяи?

Немая сцена.

— Не слышу ответа. Или по рабским кандалам скучаете?

— Так ведь кто нас здесь сыщет? — первым выпал в осадок дед Омыша.

— Я-то сыскал, значит и другие такой финт проделать могут.

Повскакивали на ноги, боязливо озираясь, вслушались в шум леса и реки.

— Ты, это… Ты как тут… — пытался сформулировать вопрос Хвощ.

Остальные, Углеша, Третьяк, и кажется Сом, открыв рты, выпученными глазами созерцали картину «возвращение блудного попугая». Все пятеро стояли грязными истрепанными вешалками с напяленным на них рваньем.

— Хм! Вольно, бойцы! — кривая ухмылка сама собой наползла на лицо. — Можно расслабиться. Ну, что лишенцы, небось голодуете?

— Ага!

— Ну, тогда двигай все ко мне, авось продуктов на легкий перекус хватит, а завтра будет день, надыбаем и пищу.

Еду разделил поровну на всех. Пришлось прикрикнуть на Углешу, чтоб не пихал в рот все сразу. Ели, поглядывая на самого молодого, оказавшегося среди них самым удачливым.

— Видать любят тя боги, — сделал вывод дедок.

— Однако и тебя тоже, — усмехнулся в ответ старику. — Вон, ведь тоже живой и свободный.

— Все не то! Мы тебя еще вчера другим знали. Смотрел я на тебя, думал, без стержня паря. Случись чего, погибнет первым. А ты вона как… Слухай, имени твово мы доси и не знаем. Обзовись.

Что ответить? Выдумать имя?

— Эх, дед, имени своего я и сам не ведаю. Наверное память потерял.

— Значит ни роду, ни племени не знаешь? Носит тебя по свету, яко калику перехожего. Видать, это тебя лешак обошел, дороги все для тебя закрыл, — высказал свое мнение Сом, жилистый мужик со светлой бородкой, из сословия воинского. — Видал я таких, раза два видал. Ходють по Руси неприкаянными, никого не помнят, ничего не знают.

— Да не похож он на лешаковского крестника! — возмутился дед Омыша. — Глуповство баиш Сом. Не слухай его, молодой! А имя тебе пока будет…, ну, скажем э-э…. Какое имя дадим молдцу, а, Хвощ?

— Пусть будет Удалом, раз уж удача идет с ним рука об руку. Глядишь, и мы подле него выживем, и дорогу к дому осилим.

— Х-ха! Где он, тот дом? — хмыкнул новоявленный Удал. — Ладно, спать нужно. Завтра будет трудный день.

Пришедшее вслед за ночью утро, принесло с собой клубы плотного тумана, солнце отгоняло их от реки в лес. Щебет проснувшейся пернатой живности разбудил его, заставил понять, что он не дома. На фоне этой птичьей какофонии в уши проник посторонний гул, ничем не схожий со всем тем, что можно было бы воспринимать со спокойной душой. Обвел взглядом спавшую честную компанию. Спят без задних ног, и даже голод их, смертельно вымотавшихся за прошлый день, не смог поднять. Гул нарастал, походил на приближение большого пчелиного роя. Проснулся дед, за ним открыл глаза Углеша, беспокойно завращал зрачками, трусовато вжался в корневища комля.

Над поляной на высоте метров тридцати пролетал предмет, напоминающий искусно вытесанный из цельного ствола дерева бочонок, на краю которого, чуть свесившись, восседал человек. Скорость полета — не высока. Детали одежды снизу рассмотреть не получалось, но то, что это мужчина сомнений не возникло. Память услужливо подсказала — «ступа»!

Ступа! А если ступа, то в ней должна быть Баба Яга, а там мужик.

— Твою ма-ать…! — возглас вырвался помимо воли, разбудив всех остальных.

Взгляды всех приклеились к летательному аппарату.

Неожиданно для всех, со стороны недалекой от поляны дороги в воздушное средство неизвестного летчика полетели стрелы и, судя по их количеству, стрелков было много.

— Твою ж ма-ать…! — снова словами дал проявиться чувству Удал.

— А…? — открыл было рот Третьяк.

— Нишкни! — змеей прошипел ему в самое ухо Хвощ.

Лежа под кореньями с закрытыми глазами, Углеша едва слышно поскуливал, всем видом напоминая слепого щенка брошенного сукой.

— Заткнись, отвлекаешь! — тихо-тихо успокоил смерда Удал.

Самое интересное он увидел в том, что посланные в летчика стрелы при близком приближении к летательному аппарату, на глазах рикошетили, можно сказать от воздуха, меняли траекторию дальнейшего полета и дальше разлетались какая куда придется.

Ну, ни фига ж себе у аборигенов технологии…!

Летун следуя по маршруту старой дороги, исчез за кронами деревьев. Через короткое время, по самой дороге, голосом понукая лошадей, проскакали десятка три печенежских всадников.

Лесной дорогой, по которой проходил маршрут беглецов, уже давно никто не пользовался. Кочевники редко переправлялись через реку на эту сторону, считая степь, более удобной для проживания территорией. Когда-то эти места занимали, облюбовав их, аланские племена, выстроив по реке белокаменные крепости. Вот только время и постоянные набеги кочевых племен из степи, давно прекратили существование твердынь, и, только высокие, крепкие стены, заброшенных руин все еще возвышались на крутых лесистых берегах, как свидетельство о былом величии ушедшего в никуда народа.

Всем стало ясно, что проскочившие всадники, это погоня за ними. Настырные печенежские начальники не успокоятся, пока не добьются либо поимки беглецов, либо их смерти.

Тишину прервал голос Хвоща, он обращался к самому молодому из всех:

— Что думаешь, Удал?

— За нами, — подтвердил свершившийся факт парень. — Интересно, какова ширина лесополосы на этой стороне берега? Знает кто?

— Я здесь по молодости отметился, — кивнул головой дед. — Поход был коротким и неудачным, но выбраться из Дикого поля смогли.

— Дед, ты ближе к телу давай! Воспоминаниям предаваться будешь, если выберемся из этой жопы.

— Ага! Вот я и баю, По высокому берегу лес выше среднего течения Дона верст на шесть разросся, в иных местах на все восемь. Озера, болота, мелкие притоки, старицы, родники, все это иногда заставляет лес походить на бурелом. Ни конному не проехать, ни пешему вольготно пройти.

— Радует.

— Ну?

— Хвощ, не нукай, не запряг!

— Тьфу! Я ж от тебя чего умного услышать хочу!

— Умного? Ну-ну. Тогда слушай. По-первых, наши друзья отлично себе представляют последовательность наших шагов в процессе возвращения на русскую землю…

— Во, завернул! Ты б попроще объяснял, а? — возмутился Сом. — Кажешь, как нерусь какая.

— Согласен с Сомом. — Вставил и свои три копейки дед. — Балабонишь як дите неразумное!

— Гм, попроще? Ладно. Печенеги знают, что мы можем идти только на север. Больше чем уверены, что в степь мы не выйдем.

— Это правильно!

— Значит им нужно всего лишь пустить мелкие отряды вдоль противоположного пологого берега — как патруль. Пустить отряд побольше, по границе степи и леса по этому берегу. И наконец, малый загонный отряд со следопытами по самому лесному массиву, а за ним я бы подставил на подхвате два десятка бойцов. Проутюжить раза два округу, и золотой ключик в кармане!

— Какой, такой, золотой ключик? Причем здесь ключик?

— А-а! Не бери в голову, Хвощ. Это присказка такая. Короче. После таких телодвижений, мы по их мнению, должны либо сами к ним выйти, либо они сами нас повяжут, либо мы с голодухи подохнем, либо они нас кончат в стычке. Понял теперь?

В стороне опять послышался скулеж Углеши.

— Замовч! — одновременно прикрикнули на смерда Третьяк и Сом.

— А мы?

— А мы в отместку им, их перехитрим! Пойдем все вместе и по-тихому утопимся в речке. Хай ищут!

Все молчали, переваривая полученную информацию. Парняга как ни в чем не бывало, рассматривал грязь, скопившуюся под ногтями, чем-то она ему не нравилась. Наконец, лицо Хвоща стало приобретать цвет недозревшей свеклы, дыхание участилось.

— Кх-ак это?

— Ха-ха-ха! Умора! Да пошутил я просто!

Хвощ оглянулся на Омышу, ища поддержки у умного человека.

— Дед, ты уверен, что этот шутник нас отсель выведет?

— Теперь даже больше чем вчера, душа моя! Ты сам прикинь все то, что он тут нам обрисовал…

— Ну-ну!

Удал посерьезнел, встретился взглядом с Омышей.

— Дед, если ты такой умный, может разъяснишь молодому дураку, что за байда тут над нами пролетала?

— Ить, так кто ж яго знаить? Богам все ведомо, так они ж нам не скажуть.

— Ну да, ну да.

— Есть охота! — подал голос из своего укрытия оклемавшийся Углеша.

Да, насчет провизии надо было что-то придумывать.

* * *

Сотник Сабаш в набегах и сшибках провел свою юность. Набрался уму-разуму, теряя друзей и убивая врагов. Шесть лет тому назад, участвуя в набеге на Русь, потерял лучшего друга и побратима, Эмеля, отца нынешнего князя Ашина. Удалым рубакой был Эмель! Сколько добычи приносили они с ним под войлок своих юрт, было что вспомнить! И сына своего погибшего побратима на крыло ставил уже он, Сабаш, конечно с разрешения Хазарата, но всему, что должен знать и уметь настоящий воин степи, научил Ашина именно он. Он же, мог мудрым словом подвигнуть господича к правильному решению в возникающих жизненных коллизиях. Ашин, сам не глупый парень и в будущем обещавший стать смелым родовым вождем, часто, прежде чем принять решение, интересовался мнением наставника.

Лодки купцов и судовую рать они обезвредили чисто. Когда носы лодий уперлись в берег после прохода порогов, урусов расстреляли из луков, как на празднике воины расстреливают стрелами подвешенный на шест лисий хвост. Никто не успел оказать мало-мальски достойное сопротивление. Раненых дорезали прямо на досках палуб. Корабли освободили от груза, а трупы от оружия и одежды. Навьючив добро на спины лошадей, увязав его, отправляли в родной аил. Добрая добыча, такую трудно и на землях кайявского княжества взять! И дальше его люди не сплоховали, нашлись те, кто смог худо-бедно, довести лодки до одной из боковых проток, там пробив им днища, утопили. Теперь держи рот на замке и пользуйся добытыми благами!

Подвела Касайдарова сотня. Сначала все шло как рассчитали, и схоронились, и охрану каравана изничтожили, да вот только рабы у них вырваться смогли. Пришлось им их десятка три убить, а пятеро или шестеро смогли переплыть реку и укрыться на лесистом берегу.

Не уследил Касайдар за ситуацией на своей земле. Мало того, потеряли одного из родных братьев Ашина, рожденного от младшей жены Эмеля. У волчонка еще не выросли крепкие клыки, а ворон уже выклевал его смелое сердце. Жур узнал, что раб свернул ему шею, угнал коня и скрылся. Угру! Тэнгри — Великий отец небес поможет догнать беглецов, а убийцу покарать страшной смертью. Если этого не сделать, кто знает, может их приберет к рукам чужой род, выведает все про набег на купцов и донесет это знание до ушей Шарукана. Великий князь мало того, что жадный, так ведь еще и приказ его нарушен. Милостивый Тэнгри! Что с нами тогда будет? В страшном сне не приснится!

Воспитаннику посоветовал, с десятком воинов навестить в городе дядю, самого Шарукана. Мол, давно не виделся, решил повидаться. Касайдара отправили с добычей в становище, только три десятка его воинов будут барражировать берег по нашей стороне реки, изображать охотников на дичину. Быстро найти пропажу не удалось. Пока добрались до переправы, пока вернулись к месту случившегося, время и ушло. Не блукать же ночью по лесу? Он командует загоном. Действует неспешно, чтоб наверняка поймать и оприходовать зверя. Сотне его воинов это только в радость! Голод заставит этих байбаков вылезти из нор в поисках съестного.

* * *

Весь день пришлось протоптаться почти на одном месте. Прятались. Печенеги разделившись десятками сновали конным ходом туда-сюда-обратно, своими действиями напоминали ему недоросля занимающегося онанизмом. Оставляя своих подопечных на Хвоща, он тоже периодически исчезал среди соснового лапника. Приблизившись поближе к реке, протискивался сквозь колючий кустарник терновника, проходил по-над крутым берегом то в одну, то в другую сторону, откуда курсировали печенеги. Ходил, соблюдая тишину. Спугнул с гнезда певчую иволгу, сам чертыхнувшись при этом. Он изучал обстановку, повадки врага, уклад его жизни в походных условиях. Он анализировал все, до чего мог дотянуться его глаз. Он не помнил кто он такой, но его подсознание выдавало ему знания на выполнение задачи стоящей перед ним.

Наконец-то ночь. На небольшой поляне, неподалеку от старой, проросшей сорняком дороги, за день до голодной тошноты примелькавшейся ему, укрытой ветвями деревьев, в уютном затишье — горит костер. Маленький очаг живого огня, дарящий людям тепло и свет. Пламя, перебегая по хворосту, то бледнеет, угасая, то ярко вспыхивает, взрывается с треском, рассыпает искры. Они взлетают и гаснут, не долетев до неба. Из темноты слышится лошадиный храп, бренчанье сбруи и легкое ржанье. Печенежский начальник своим приказом расставил воинов по десяткам на какой-то определенной дистанции. Умный, блин!

Тень в отблеске костра промелькнула по стволу старого ветвистого в кроне исполина. Спят, кругом оккупировав широко разложенный костер. Двое бодрствующих тихо разговаривают между собой, хотя один из них сонно куняет подбородком, вот-вот заснет. Но они как слепые, насмотрелись на огонь. Оно и понятно! Народу много, все вот они рядом, а разбежавшиеся рабы безоружны.

Снова мигнула тень, сползла в траву. Пришлось лечь, у лошадей еще дозорный. Хорошо хоть один. Сволочные животные уже почувствовали присутствие чужака, забеспокоились провокаторы. Начинать придется с этого кадра.

Тратя время, метр за метром подползал к степняку привалившемуся спиной к шершавому стволу сосны росшей неподалеку от выпаса на полянке. Еще пару метров! Сгруппировался. Разгибаясь, в движении метнул нож в серую мишень, противника.

По звуку клинок вошел в мякоть. Человеческого крика не слышно, только лошади дружно отошли подальше, но тревогу не поднимают. Спасибо хоть так!

Приблизился. Извлек нож из тела покойника, угодил засранцу в яремную вену. «На кошачьих лапах» добрался до дозорного у костра, напарник уже дрых. С легкого замаха вонзил нож под основание черепа, придержал обмякшее в одночасье тело. Догнала мысль. Интересно кто ему удар ставил? Дальше пошло дело техники, сначала крайних, потому, что крайние, потом соседей. Кем же он был в той забытой ним жизни, ведь кровь не водица? Хорошо еще, что от такой работы не испытывает кайф. Работы! Так может быть…

Последний задергался и умер не сразу, мысли отвлекли, и рука дала сбой. Пришлось делать правку. Остальным повезло, попали в страну вечной охоты почти безболезненно! Воняло от них не на шутку, в ноздрях зачесалось от запаха пота людского и лошадиного одновременно. Вонючки, мать их так!

«Доберусь к своим, обязательно в баню пойду. Скоблиться буду часа три, не меньше! Не-е, ну это ж надо так засраться, что рядом находиться противно? Тьфу! Небось тоже великим народом себя считают».

Не таясь, побрел по темноте к схрону, издали подал голос:

— Эй, орлы! Хорош на массу давить, просыпайтесь! Айда добро оприходовать и ужинать за чужой счет!

Увидев десять трупов, разложенных у не потухшего костра, Хвощ как-то странно посмотрел на молодого. Остальные приняли все как данность. Дело житейское, мол сегодня эти, а завтра может и их очередь придет. Дед хихикнул:

— Я бывалоча в молодые года тож наваливал покойников…

Удал поняв, что ему и придется брать за рога инициативу, стал распоряжаться:

— Так, что, готовимся к ночлегу, Третьяк в дозор. Отойдешь шагов на тридцать по дороге против течения реки, может на ночь в лес и не сунутся, но все же, а то, чем черт не шутит, когда бог спит! Углеша, жрать охота, сил нет. Быстро пошустрил, нашел съестное и накрыл на всех «поляну». Если где приварок найдешь, совсем хорошо, соскучились поди, за варевом все.

— Ага, это я мигом! Щас, все будет, поснедаем.

— Давай, мухой! Хвощ, собери в одну кучу все оружие. Сом, покойников стащи всех вон за те кусты, дышать у костра легче будет.

— Понял.

— Дед, а ты разберись, что у них ценного в подсумках, что из всего нам пригодиться может. Ну и чистую одежду поищи, а то на вас смотреть жалко. Одеты, как с пугала огородного отоварились. Я отдыхать до приема пищи буду. Как говорится, каждому свое!

Оседлал он их всех пятерых конкретно. Даже трусоватый Углеша без разрешения пикнуть не мог. Ночь перекантовались кое-как, но все ж часа по полтора сна урвал каждый. Утром вывел свое теперь уже не голодное, вооруженное и преображенное в печенежские шмотки воинство, на первое дело. Народ прибрался на поляне и свел лошадей по узкой тропе к реке, оставив их там, чтоб под ногами не путались.

Глядя на противоположный берег Донца, едва различимый за клубами тумана над водой, Сом подошел вплотную, умоляюще задал вопрос:

— Может держась за лошадей, переплывем на тот берег, а там по степи галопом, а? Не так уж и далеко отсюда до Черниговского княжества.

Посмотрел в добродушные глаза великовозрастного ребенка, ответил:

— Видишь ли, друг мой Сом, оно-то конечно не далеко, но опасно смертельно. То, что доехать через степь нам не дадут, я тебе еще вчера на пальцах объяснил. Так что, не бери в голову, бери в руки, слушай меня и останешься жив. Понял?

— Да.

— Все меня поняли, или кому, как Сому еще раз разжевать?

— Да, поняли.

— Вот и хорошо, тогда работаем очередных поганых. Хвощ, так, по-моему, ты их называл?

— Верно.

Вывел всех на облюбованную еще вчера позицию, расставил, как говорится по номерам. Как оказалось луками пользоваться умели все… кроме него. Это уже было интересно!

Конечно, рассматривать противников, как непуганых идиотов было глупо, но то, что сами степняки воспринимают их сродни зверью на охоте, это стало ясно по ночной вылазке. Печенеги на своей земле, они здесь хозяева, только эти хозяева никогда не сталкивались с тактикой партизан на территории Дикого поля. Что уж там крутилось в его черепушке, но теорию партизанской войны от щедрот своих охотно предоставил Удалу его мозг.

Сидели в засаде, ждали появления врага, вслушиваясь в звуки окружавшей природы. Буйная растительность разрослась широкими полосками кустарника по обеим сторонам дороги. Разгуляться конной лаве, излюбленному варианту действий кочевников, было в этом коридоре негде. Прошло много времени, прежде чем русичи услыхали сначала далекий перестук копыт, глухо отражавшийся и гасимый листвой. Напряжение ожидания нарастало. Показался передовой дозор — двое конных следопытов, взглядами просвечивающих маршрут движения. Эти, внимательны, тоже напряжены и насторожены, проскакали, не заметив засады, скрылись за углом «зеленой стены». Вот и ударная сила, ведомая явно не рядовым воином. Во всю ширь дорожного полотна, окруженный, скорее всего ветеранами, ехал в седле полноватый, но крепкий еще мужчина, в отличие от многих в ламинированном доспехе и шлеме восточного типа, скорее всего хазарской работы. Взгляд глаз не блуждающий, прямой, у него есть, кому вглядываться в лесные «окна». Едущий рядом с ним седовласый воин, полностью экипированный в выкрашенную черной краской кожаную одежду, кафтан и порты, заправленные в высокие сапоги, о чем-то вел беседу с патроном, жестикулируя правой рукой.

Голова колонны уже миновала место засады, оставив его в стороне от себя, предоставив спины в качестве мишеней. Как же их много! Без малого — два десятка. Справятся ли его орлы? Первоначальная задача им стоит — первым залпом слить из седел пятерых всадников. Глухо слить, так чтоб без иллюзий, насмерть. Кто команду подаст? Не сдрейфят ли? Он-то отдельно от всех засел, отдельно и работать будет.

Команды не услышал, но видел, как стрелы, вылетевшие из донецких «джунглей» нашли своих жертв. В пыль сухой дороги, под копыта лошадей, тяжелыми мешками валятся люди. Снова залп вестниц смерти. Снова!

Кочевники задергались, понимая, что их натурально убивают. Им бы вперед проскочить, а там уж решать, что к чему и как быть дальше, а они замешкались, начали воротить животных в сторону опасности. Крики возмущения и ругани, падение тел, а вскорости и стоны раненых разнеслись по округе. Протиснувшись через кустарник и вклинившись в тесноту случившейся сутолоки, поднырнул под крупали двух лошадей, со всадниками на седлах, вынырнул у колена печенежского начальника. При его высоком росте и ростовых качествах степных лошадок, своей макушкой сравнялся уровня груди доспешного воина. Скопление врагов только усилило неразбериху в стане. Не мудрствуя лукаво, он простым движением руки ткнул клинком в глаз знатного печенега, а извлекая его из глазницы, понял, что тот уже мертв. Как говорится, подарил легкую смерть мужику. Нырнул вниз, а вынырнул уже в другом месте. Тем же Макаром проделал «операцию» с двумя соседствующими блондинами.

— Гых!

Услышав возглас за спиной, не раздумывая нырнул вниз, прячась под животом лошади. Буквально у самого плеча, впустую промелькнула сталь сабельного удара. Фух, пронесла нелегкая! Увернулся.

Перекат вперед — и он, едва не задетый копытами, пробил печень очередному степняку, перепачкался плеснувшей в лицо кровью. Сутолока разомкнулась, воочию выказав картину того, как от погибшего отряда наяривая лошадей, ускакали двое выживших в бойне. Самые умные! Эх, было бы больше людей, во-он там бы поставил заслон, тогда бы вообще чисто сработали, а так….

Видя плоды дела рук своих, на поле славной победы повыскакивали его подельники, неслись во всю прыть, не пряча счастливых улыбок на рожах. Не отдышавшись, Хвощ, кинувшись, обнял его.

— Ох, и не прост ты паря…! Не прост!

— Вот тут ты не прав Хвощ. Во мне простоты, как в этой реке, течет себе, никому не мешая, только думать нужно, где брод перейти. Не расслабляться орлы! Пополнить стрелы в колчанах, монеты ищите, пригодятся, а в остальном, ничего кроме еды не брать. Живее потрошите клиентов, время уходит!

Завидев его, дед Омыша криво усмехнулся, намекая на выпачканное кровью лицо, спросил:

— Что, душа моя, опять кровушки испить пришлось?

— Да, пошел ты дед лесом! Работай, давай!

Зоркое око не выпускало из поля деятельности никого. Подгонял, подгонял. Не хотелось, что б дикие аборигены пустили насмарку все дело.

— Все, завязываем. Общий отход! За мной пошли.

Сошел с дороги. Повел людей, нагруженных сумками с провизией в бурелом, там степному народу достать их будет проблематично. Не привыкли они к такому экстриму. Сориентировался по солнцу, мелькавшему в кронах деревьев, изменил маршрут, повел товарищество параллельно дороге. Пора было наматывать километры в сторону Руси.

— 11-

Не затеряться б

в этом мире…

Вон сколько звезд,

и как горят!

Надежда Дегтярь

Он без устали, как двужильный, не отвлекаясь на мелочи, тащил за собой уставших, спотыкающихся, штурмующих заросли и поваленные стволы берез и осин людей. Наверняка найдется человек в стане печенежского шалмана, который твердой рукой возьмет руководство погоней, заставит голубоглазых бестий юга, сунуться в лес и гнаться, гнаться за добычей показавшей матерые клыки вроде бы из беззубого рта. Должен найтись! Сколько они могли пройти? Солнце показывает вечернюю пору. Километров двадцать отмахали.

— Удал, передохнуть бы?

— Скоро, дед, скоро!

— Мочи нет! Стар я для таких маршей!

— Потерпи!

Местность как-то изменилась, шли уже не по бурелому, но и лесопарком такой пейзаж не назовешь. Добрались до крохотного озерка, судя по сваленным стволам деревьев у самой воды и характерным отметинам на коре и древесине, облюбованного семейством бобров. С разбегу плюхнулся на пятую точку выжатого до капли организма.

— Привал!

— О-хо-хо! Слава тебе Велесе, не дал помереть страшной смертью от замыслов молодого глупака!

— Ф-фух!

Все как один лежали переводя дух, не решаясь пошевелить натруженными конечностями. Да-а, загнал мужиков! Распорядился:

— Ночуем здесь у воды.

Стемнело. Весело заплясал огонь в костре, пожирая сухие ветки и дрова. Запах жареного мяса, встал над низиной, когда-то бывшей пойменным лесом. Третьяк, оклемавшийся быстрее остальных, заполевал неподалеку двух сроду непуганых бобров средних размеров. Мясо пошло на «ура». Его, горячее рвали зубами, с аппетитом глотая, почти не жуя, казалось, не замечали отсутствие соли. Первым наелся дед, лежал на спине неподалеку от костра, сыто переваривал пищу. То ли от переживаний, то ли от того, что изголодался по такому деликатесу, Углеша точил продукт дольше всех. Присев рядом, нависнув над его головой, Удал заметил:

— Не удивлюсь, если после следующего ломтя протянешь ноги.

— Это как?

— Хм, да просто. Обожрешся и здохнешь!

— Правду баешь, — откликнулся Сом. — У нас в сотне, когда в Берестье стояли, один вой вот так же помер.

— Не-е, — не согласился с товарищем Третьяк. — Тот, который в Берестье, он просто куском мяса подавился.

— Но ведь помер?

— Это да-а!

Несмотря на мытарства ушедшего дня, сразу не заснули, тихо сидели у костра, смотрели на горящий огонь. Выставлять дозорного на ночь не стали. Смысла нет. Степняки не отработали на сегодня алгоритм действий после случившихся потерь. Нужно отоспаться всем, а вот завтра все будет по-иному.

Дед вернулся от озерка, после марша отмачивал в воде старые натруженные ноги. Аккуратно уселся рядом с ним, покряхтел, видно решал, начинать ли разговор. Улыбка едва скользнула по молодым губам.

— Чего, дед?

— Да вот, спросить хотел. Вспомнил чего про себя?

— Какое там! Даже тумана в голове нет. А, что?

— Да все думки. Был бы ты постарше, решил бы, что ты тать. Уж очень сноровисто людями и деяниями управляешься. А сам жизни у людей отымаешь, так любо дорого поглядеть. Вести доходили, что не так давно в границах Переяславского стола разбойничий атаман кудысь делся. Мизгирем прозывался. Слыхал?

— Ну, дедунюшка, старый маразматик, ты и выводы делаешь! Дать бы тебе по бестолковке…

— Вот и я маракую, молод ты ишо! Мизгиряка, он почитай уж лет эдак с десяток точно, на больших дорогах гуляет. Не мог же ты в десять годков ватагой заворачивать?

— А-ха-ха-ха!

Безудержный людской смех надолго повис над озерной водой. Смеялись ухохатываясь над ним, над дедом, над своими мыслями и страхами. Наконец-то развеселился и Хвощ, видно мысли о лихом Мизгире приходили и в его буйну головушку, только в отличие от деда Омыши, сложить два и два он не догадался. Иногда так бывает.

Отсмеявшись, дедок повел речь дальше:

— Ты не печалуйся, душа моя, знаю, чем тебе помочь!

— Ну-ну, хотелось бы услышать.

— Сказ мой долгий. Ежели хочешь, слухай. Наши князья на Руси не всегда грызлись меж собою. Еще по молодости, собрались трое князей по осени ратитья с ворогом как раз в энти самы места. Ходил и я в дружине князя полоцкого Изяслава воевать степняков в Дикое поле. Добрый поход случился. Как ты любишь говорить, душа моя, навешали копченым по самое не балуйсь! Только мне не повезло, поранили меня поганые. Други казали, думали, шо не довезут до дому, кончусь. А назад возвращались берегом Дона, река сильная несет свои воды из глубины русских лесов. Добрались до Харьковского городища, вотчина северянского племени. Порыскали мои товарищи, пошукали, и нашли-таки волхва способного поставить такого как я на ноги. Сдали с рук на руки, а сами с князюшкой нашим ушли. Оно и понятно, служба есть служба! Долго волхв возился со мной, но из рук красавицы Мары вырвал, на ноги поставил. Ну и прожил я меж северян полтора года.

— Ты ближе к делу, дед. Спать хочется.

— Да, ты послухай! Успеешь поспать. Так вот. Поведал мне как-то Велимудр про свого друга, который еще с Олегом Киевским в ромейский поход ходил.

— Так это ж… — попытался сказать Хвощ.

— Да! Лет сто тому назад было. Жил тогда род Велимудра близко от Переяслава, а как стали правоверные христиане свои законы и понятия в княжестве насаждать, чесной люд снялся с вотчин и ушел в другое место. Они и образовали Харьковское городище.

— Ну и хорошо. Я-то тут, каким боком?

— Так что, до Велимудра тебе путь положен, там все узнаешь.

— Старый человек, — Удал с сомнением покачал головой. — Да он помер уже небось?

— А может, и нет! Волхвы живут долго. Ладно, спать будем.

Половина народа у костра уже спала и так, не дослушав сказку на ночь. Он, подбросив в угли, ставшие малинового цвета, пару сучкастых кочерыг, хмыкнув, отвернулся в ночь, улегся, подставив теплу поясницу. Мгновенно уснул.

Стараясь не шуметь в серости утра, медленно погружался в воду, чувствуя, как ступни ног зарываются в мягкое, скользкое, илистое дно. Сделав лишний шаг и, тут же ушел под слой воды с головой, глубина у самого берега оказалась на удивление большой. Появился на поверхности воды, отфыркался, вытерев ладонью стекающую на лицо с макушки воду:

— Ф-ф-ух!

Отрадно, тело словно впитывало в себя бодрость и силу нового дня. Ночь как всегда прошла без снов, ему казалось, он их и не видел никогда в жизни. Хватаясь за стрелы прошлогоднего камыша, шелестя ими, выбрался на берег, постоял голышом, обсыхая от влаги приставших капель, оделся. Пора идти к своим.

По заливным лугам, мимо многочисленных озер, стариц, мимо болот, поросших кустарником и пойменными дубравами, подступающими к самой воде, вел свой маленький отряд Удал. Он понимал, что преследование кочевники не прекратили. Он бы и сам, будучи на месте печенежского вождя, продолжил погоню за врагом, поэтому не давал расслабиться никому, всячески подгонял бедолаг, доверивших жизнь именно ему. Голову непроизвольно посетило выражение кого-то из классиков прошлой жизни — движение это жизнь. Это высказывание в полной мере соответствовало сложившейся ситуации.

Прошел день, ночь, и снова день, а за ним ночь. Его стало напрягать отсутствие погони. По всем его понятиям такого быть не должно. Люди воспряли душой, радовались, а он мрачнел, становился темнее тучи. Пусть радуются, пока могут! Значит, основной печенег оказался умней тех людей, с кем пришлось столкнуться ранее. Он больше чем уверен, погоня есть, но она видоизменилась, она превратилась в капкан, выставленный где-то впереди на их пути следования, а он как лягушка, загипнотизированная змеей, ведет всех прямиком в раззявленную пасть. Вот тут ты братец не угадал! Хрена с два я тебе подставлюсь!

Короткая майская ночь и подняв всех поутру, он после приема пищи, никому ничего не объясняя, изменив маршрут, водил народ петлями и кругами, пока не нашел «медвежий угол» в буйстве растительности. Прикрепляя за спину крест-накрест ножны двух сабель, а к поясу с ножом два небольших матерчатых пакета — один с сушеным мясом, второй с короткими обломками стрел с наконечниками, монотонным голосом преподавателя, инструктировал Хвоща:

— Мне тебя учить нечему, ты сам кого хочешь, научишь, поэтому держи все под контролем, выставляй и меняй дозоры, место базирования покидать только в крайнем случае, если печенег зад подпалит, а так, сидите тихо как мыши, выдвинетесь через три дня, не раньше! Ясно? Найду вас сам в самом узком месте лесополосы.

— Как же ты там один? Может я с тобой?

— Хвощ, сказать по правде, один бы я да-авно выбрался из этой клоаки. Поэтому всем сидеть на попе ровно и не жужжать, а время придет, собрать ее в горсть и вперед с песней! На дорогу ни при каких условиях не соваться.

* * *

Молодое тренированное тело казалось, не знает усталости, нипочем ему горки и овраги. Сердце перекачивает по венам литры крови, а легкие перегоняют кислород кубами. Ноги поедают километры пути, чуткое ухо вычленяет из общего фона звуков тревожные шорохи. Движется человек по немому бору, дремлет сонная пуща в тиши заповедной, только шорох шагов, приглушенный травой и песком, да иногда прорывается осыпь мелкой каменистой крошки под ступней. Двадцать-тридцать километров для него ерунда, пройти их труда не составляет. Вот только напрягает незнакомая местность, ведь известно ему только общее направление, дорога, параллельно которой он движется, да где-то в сотнях метров по правую сторону несет свои воды Северский Донец.

Густые заросли одновременно и помощники и предатели. Они укроют от посторонних глаз, в случае чего, и скрыться дадут, да и стрела степняка застрянет в них или изменит направление своего полета, но и мешают они не по-детски. Чуть расслабился, зацепил ветку, нашумел, обратил на себя внимание. За любым кустом мог и вражина притаиться, подпустить поближе и спеленать как последнего лоха. И такое развитие событий может быть! Опять-таки, скорость передвижения… Просто вышагивать прогулочным шагом в таких условиях нельзя, вот и приходится напрягаться, потеть и отвлекаться на каждый шорох, на каждый птичий свист.

Спуск. Подъем. Упал. Прислушался. Поднялся. Прошел сотню метров. Присел, прислушался. Это вам не фиги воробьям крутить, подставиться никак нельзя, на его шее пять душ уселись, ножки свесили и радостно болтают ними. Никто из них не вернется домой, если он напортачит. Какая эйфория была в душе, когда вчера он остался в одиночестве. Одиночный поиск. Вот это кайф! Шел по дороге, проложенной в этих богом забытых местах, может сотни лет назад аланскими племенами, радовался даже таким отголоскам цивилизации. Пацан! След, оставленный степняками, быстро привел его в чувство, будто на голову слили ведро ледяной воды. Еще мозг не определился с увиденным, тело шмыгнуло в заросли. Конское «яблоко», свежее, свежее не бывает. Мудак! Он бы еще шел и громко распевал песняка, чтоб уж наверняка!

Нормальная работа и началась вот только после той встряски. Печенежский секрет он нашел километра через полтора. Пятеро копченых сведя лошадей в низинку, бодрствовали в засаде, организованной почти у самой дороги. Тихий разговор молодых парней едва был слышен с пяти метров. Не ожидали они одиночку, были заточены на мелкий коллектив беглецов. Аккуратно их обошел. Зачем беспокоить ребят? При деле и ладно! Все это не то, уровень мелок. Где же их по-настоящему ждут? Вопрос открытый.

В первый день встал на ночевку, когда по прикидкам проделал путь больше двадцати километров, а солнце, спрятавшись за кроны деревьев, заставило выйти из подполья сумерки. Оно конечно можно было, и погодить с отдыхом, но организм не казенный, на него запасных частей у человека нет. Переломать ноги в темноте, это любому, как два пальца об асфальт… Так что не фиг и стараться, в конце концов и без него есть кому этим заняться. «Встал», подкрепился первый раз за день, заправил систему пищеварения водой, ну и естественно сходил, оправился. Снял экипировку, расслабил ремни, выложил под руки колюще-режущие причендалы, и без всякого зазрения совести подлез под лапник сосенки, стоявшей в окружении товарок такого же юного возраста. Завалился на мягкую простилку, обильно сбрасываемых ежегодно иголок на бархат мхов. Спа-ать! Пусть делают что хотят. Пусть хоть всю ночь шныряют взад-вперед по дороге в поисках пропажи, его это не заводит.

Биологический будильник поднял до первых петухов, если б таковые нашлись и горланили по округе. Повалялся с открытыми глазами, давая время организму свыкнуться с тем, что впереди ожидает не легкий день. Поднялся, перекусил. Напялив «сбрую», проверил все ли на местах, как выходит из ножен оружие, не бренчит ли чего. Всем остался доволен. Ужом просочился на исходную. Залег и долго прислушивался к окружавшим звукам. Вот и рассвет, пора приступать к работе.

Еще вчера заметил, что по дороге редко снуют гонцы. Может и не гонцы, а приманка, легкая добыча для дурака, кто их разберет, но одиночные всадники проносились пару раз со скоростью ветра и в одном и в другом направлении. Неплохо бы заполучить такого лихача в качестве языка. Смущали два момента. Первый, с какой стороны появится это чудо, а второй, будет ли он знать русский язык? А то, может и смысла мараться нет? Может положиться на элемент национальной политики, так сказать, элемент народного менталитета — «Авось!»? Может, выгорит что?

Прошел по дороге метров пятьсот, она удобно по широкой дуге вильнула вправо. Вряд ли сбросит скорость. Огляделся, определился с центром поворота, расправил бухту аркана, один его конец привязал к стволу ближайшей к обочине березы на уровень конских сухожилий. Протянув волосяную веревку через дорогу, определился со вторым деревом. Теперь ждать. По большому счету, спешить ему некуда, и так видно, через столько кордонов пройти вшестером нереально, вычислят в самом узком месте даже в густом лесу. Они на своем поле играют.

Солнце медленно ползло по небу. Вдали по дороге послышался приближающийся конский топот, судя по глухому перестуку, кочевник был один, шел ходко, будто не по лесной магистрали, а по бескрайней степи. Скакал с того направления, куда стремился попасть он.

Хмыкнув, перебросил тонкую веревку за стволом с нужной стороны, улегся на спину, уперся в дерево ступнями согнутых в коленях ног, вывернув голову, смотрел, ожидая, когда из-за угла появится долгожданный товарищ.

Конь со всадником на спине, прижимаясь противоположной обочины, появились из-за стены ветвей, на всем скаку вошли в поворот. Молодой кочевник сидел в седле как влитой. Помимо воли руки сами потянули волосяную веревку, выбирая слабину. Еще чуть-чуть. Пора! Разгибая ноги, резко натянул аркан. Практически повис на вставшей на боевой взвод струне. Рывок. Н-на!

Видел, как животное налетает ногами на препятствие, как подгибаются его ноги, заставляя голову податься вперед. Кувырок. Человек сидящий в седле откидывается на круп скакуна, выставляет вперед ступни ног, при падении пытается приземлиться на свои конечности, но так же как и животное с принудительного разбега идет в перекат. Пора!

Бросив конец аркана, схватившись на ноги, во всю прыть бежит к месту падения. Пробежал мимо животины, пытающейся привычно подняться на конечности, он притормозил у раскинувшегося тела человека. Присел, опершись коленом на камень дороги, в попытке нащупать жилку, прислонил пальцы к шее неудачника. Живой! Дорога не мягкая подушка, соприкоснувшись с ней печенег, можно сказать, получил контузию, ну, может и поломал чего себе, но это мелочи.

Взгромоздил тело на хромавшую скотинку, повел в поводу в гущу кустов, при каждом шаге поощряя конька добрым словом. Завел подальше, привязал узду к толстой ветке дерева, мешком свалил в траву живую добычу, с восторгом услыхав стон при падении. Похлопыванием ладони по щеке, привел языка в чувство.

— Рад нашей встрече, чувачок! Говорить будем?

Зря старался. Чуда не произошло. Молодой, зеленый кочевник знал только свой родной язык. Да и откуда уродцу знать русский, видать в набег не ходил, только от сиськи оторвался. Жаль, только время потратил, как говорится, придется своими ногами грызть гранит познания. Жаль парня, но с собой таскать не будешь, а отпускать нельзя. Жестокий век!

Судя по солнцу, часам к пяти вечера добрался до искомого места. Как в воду глядел, все что предполагал — в лузу.

Прекрасно сохранившиеся развалины белой крепости стояли в самом узком месте полосы леса, на скале, примкнувшей к Северскому Донцу, возвышались над местностью на выступе горного склона, с краю плодородной долины, почти напрочь разорвавшей на две половины лесной массив. На первый взгляд город-крепость была изначально малодоступной для неприятеля. С высоких стен когда-то обеспечивалось наблюдение за местностью, включающей посады и ближайшие деревни. Вот оно, умный дядя нашел-таки точку рандеву, которую не минуть беглецам. Выходившая из зарослей дорога становилась совершенно голой, пересекала останки небольшого поселения — одного из тех, которые обычно вырастали неподалеку от крепостной стены, на настоящий момент, лет больше ста, как брошенного жителями на произвол судьбы и в забвении «доживающего», наверное последний десяток лет.

Хмыкнул, над пришедшей в голову мыслью, только косвенно связанной с предстоящей вылазкой — дорога проложена таким образом, что пришельцы всегда обращены к замку правым боком, не прикрытым щитом. Непосредственно перед крепостной стеной находится голое плато, лежащее под значительным уклоном. Наверняка и растительность здесь вырубали, чтобы не было укрытия нападающим. Сейчас-то местность подзаросла редколесьем, оно и понятно, все это благолепие степнякам и даром не нужно, они здесь дома — справа степь, слева река и степь. Полоска леса на всем протяжении реки, шириной восемь километров, для печенежских кочевий и выпаса скота, это просто геморрой, никакой пользы не несет.

С места, на котором он устроил себе лежку, отчетливо просматривался пустой широкий, похожий на зев, проем, без всяких поллюций на ворота. Дорога, проложенная мимо, отпочковывала ответвление, стремящееся в гору, именно к этому проему. Лежал и в вечернюю пору созерцал красоту памятника старины. Тишина напрягала, за битый час не заметил ни единой души. Ну не могло быть такого! Именно это место являет собой наибольшую вероятность засады, именно это место он и сам бы выбрал для захвата беглых рабов.

Пора менять позицию. Словно рак, задом сдал назад, стараясь не шуметь и не отпиндючивать кормовую часть организма, сполз с громады валуна. В прилегающем леске, нарезав веток с густой листвой, при помощи аркана стал навязывать их на спину и конечности, закреплять по вороту и на голове. Вроде бы все в масть. По зарослям прошел к срезу возвышения, заглянул за гребень скалы с большим количеством вкрапления мела в камень, пропастью обрывавшуюся вниз, прямо в течение реки. Если отсюда чебурахнуться, костей не соберешь, а не разобьешься, то утонешь уж точно. Делать нечего… Вдоль самого среза, цепляясь за выступы, растущий из щелей кустарник и хиленькие деревца, подтягиваясь на руках, поперся выше, на ту верхотуру, где много веков тому назад, какой-то придурок построил защитное сооружение.

Все! Дальше хоть плачь, уперся лбом в шероховатую, но тем не менее непреодолимую стену. Ну, кто так строит? Он же не скалолаз, да и снаряги, кроме аркана, у него никакой нет! Откинувшись, облокотившись спиной о стену, сидел и тупо уставился на носки грубо пошитых сапог. Что делать?

Тишина проявила посторонний звук, исходивший откуда-то из-за среза обрывавшейся в пропасть скалы. Если б он не был в прострации, не сидел без движения, он бы его и не различил на общем фоне. Шуршала вода. Лилась не водопадом, не ручьем, не плескалась толчками, именно шуршала. Откуда? Подполз к краю, высунул голову на максимальное от среза камней расстояние. Где-то внизу. Но видна только влага, делающая мел на общем белом фоне, серым. А, что было делать? Только посмотреть откуда она выходит, тем более тут не так уж и далеко, если все сделать по-умному — дотянется. Потаенная часть сознания предоставила ему слова с мотивчиком: «Шанс! Он не получка, не аванс. Шанс!..». Откуда что берется? А-а, была, не была! Чего он собственно теряет?

Закрепил конец аркана за выступы валуна, для верности мотанул еще и вокруг него, сбросил основную часть веревки вниз почти отвесной скалы. Поехали! Сначала ноги, потом помаленьку съезжая по веревке, посунул тушку, вот он уже раскачиваясь, висит на руках. Что там темнеет? С перебором рук опустился еще ниже, нетолстая веревка из волоса впивалась в кожу ладоней, вносила дискомфорт в общее состояние, но терпимо.

Из рукотворной дыры темнеющего прямоугольника, на расстоянии двух метров от его повисшего над бездной тела, сочилась и шуршала вода. Ливнёвая система крепости. Не будь ее, те же талые воды, накапливаясь в крепости, превратили бы посаженное на уступ сооружение в чашу озерка. Такие магистральные ливневые коллектора иногда могут быть протянуты на километры, а уж выходы из них внутрь, обязательно существуют, не могут не существовать. Эх, чего терять? Раскачался на веревке, со второго раза с разгону смог просунуть ноги в зев ливневки. Раскорячившись, смог в ней застрять. В ограниченном пространстве, кое-как освободился от притороченных к спине крест-накрест сабель, смотать их вместе, просунуть перед собой. Затащил в микроскопический тоннель веревку. Вдруг пригодится! Отдышался. Словно крыса пополз по проходу, чувствуя влагу руками и коленями, натыкаясь на мелкий мусор.

Узкий ход был выдолблен мастерами своего дела, выскоблен прямо в горной породе, его ширина составляла всего сантиметров шестьдесят, а высота — около полутора метров, шел он под стеной в сторону цитадели. Темнотища, хоть глаз выколи. Ни черта не видать! Полз как слепой. Если застрянет — хана! Никакой могилы не нужно. Полз, пыхтя как паровоз. И чего ему дураку надо? Один бы он сделал кочевников, как несмышленышей. Не-ет! Надо же за собой пацанов протащить. Тем наверняка сейчас хорошо, сидят и ждут, когда он им на блюдечке с голубой каемочкой предоставит возможность слинять из крепких объятий друзей печенегов. Тьфу! Что за гадость в голову лезет? Хорошо еще, что сквозняк снабжает свежим воздухом, а то б совсем жмычно было.

Метров через тридцать вывалился в темноту широкого коридора. Ну как широкого? Проход расширился до метра, потолок тоже существенно отступил, можно было подняться на ноги, что он и сделал. Держась за стену, двинулся дальше, чуть не споткнулся о ступени поднимавшиеся вверх. Ура! Так он скоро и на поверхность выберется. Снова коридор. По чуть-чуть, по чуть-чуть. Спешить не будем. Нам спешить некуда. Бли-ин! Куда это он попал?

Не паникуя, вытащил из сумки рубашку, с треском разорвал на две половины, один кусок материи сунул обратно, второй намотал на клинок сабли высунутой из ножен. Долго возился с огнивом, дед Омыша научил пользоваться, добыл огонь, самопальным факелом ненадолго осветил темноту.

Интересное место. Ему открылось небольшое сводчатое помещение, к которому из-под всей цитадели стекались коридоры ливневых рукавов, что и следовало ожидать. Материалом для постройки послужил необработанный природный камень. Потолок — трёхслойный кирпич, сложенный по принципу «бойниц», нечётное количество блоков, средний из которых замыкающий. Это помещение переходит в трубу, слегка сплющенную со временем от давления. Через пять метров — небольшая комнатка, ещё примерно через пятьдесят — бассейн с бортиком, причем заполненный водой, из него-то и сочится вода по полу коллектора. В этой комнатенке богатая фауна подземелья — повсюду растут грибы, возвышаются сталагмиты и ниспадают разноцветные сталактиты. А чему удивляться — тёплая влажная атмосфера и антисанитарная обстановка, мало того, повсюду пыль. Ее здесь скопилось, наверное, не меньше тонны, а где ее нет, там ползет по стене плесень. Какая же невезуха! Где на полках вдоль стен покрытые пылью свитки пергамента, где окованные железом сундуки, наполненные золотыми и серебряными монетами? Где, черт возьми, россыпи драгоценных камней? Вот так и бывает, кому-то все, а кому-то шиш в кармане, да вошь на аркане!

Пока горел факел, успел добраться до противоположного выхода. Сразу за пустым проемом двери оказалась лестница, поднявшись по которой, уперся головой в закрытый деревянный люк, прикоснувшись рукой к которому, почувствовал, что плесень изнутри сожрала дерево, превратив его во влажную труху. Чуть приложи силу, и ты развалишь его в прах.

На поверхность попал к заходу солнца, его последние лучи золотили кромку стен внутри покоцаной временем крепости. Аккуратно выглянул из своего укрытия наружу во внутренний двор, заметил табунок оседланных лошадей. Не много, десятка три, и примерно столько же кочевников, ютившихся под навесом. Ясно. Группа быстрого реагирования. Из подвала сунулся, прошмыгнул в проем стены, поднялся по ступеням наверх, ползком добрался до места, с которого можно было обозреть внутренности замкового комплекса. В общем-то, все предсказуемо. Развалы строений и кучи мусора. На верхней площадке надворотной башни, вернее того, что от нее осталось, уткнувшись в россыпь блоков и щебня, «загорали» с десяток печенегов, разложив рядом с собой колчаны со стрелами и луки. Видно, что устали от безделья, разомлели на жарком солнышке, скорее всего, из последних сил дожидались смену.

Мозг выдал очередную порцию информации по цитадели. Нередко в замках строились двойные стены — высокая внешняя и небольшая внутренняя. Между ними возникало пустое место, получившее немецкое название «цвингер». Нападавшие, преодолевая внешнюю стену, не могли взять с собой дополнительные штурмовые приспособления, громоздкие лестницы, шесты и прочие вещи, которые нельзя перенести внутрь крепости. Оказавшись в цвингере перед еще одной стеной, они становились легкой мишенью для лучников, в стенах цвингера имелись небольшие бойницы. Второй стены в данном укреплении не имелось, но зато прекрасно сохранились верхние галереи, правда лишенные навесов и крыш. С внешней стороны стены от галерей остался прочный бруствер в половину человеческого роста, на котором были регулярно расположены каменные зубцы, часть из которых не пострадала от времени, ветров и дождей. Кучками, по двое-трое человек, степняки несли вахту на галереях. Вот угловые башни были разрушены почти до основания, открывая через груды строительного мусора пробелы наружу со двора, выказывая пейзаж внизу долины.

Из дверного проема центральной башни, более-менее сохраненной временем, появился совсем молоденький, безбородый «павлин» в расшитом халате, опоясанный не дешевым оружием, за ним маленькая свита, человек пять окольчуженных воинов, все как один отмечены шрамами на лицах, с сединой в усах и бороде. Достойные противники! Отдельной строкой в коллективе аксакалов, рваной походкой пьяного пеликана, вышагивал неряшливый полустарок с нашитыми на одежду бубенцами, опиравшийся рукой на клюку. Память услужливо подсказала — шут. Одна-ако!

Павлин притормозил напротив навеса, заставив подняться на ноги «группу быстрого реагирования». На своем тарабарском наречии выдал тираду на повышенных тонах, иногда оглядываясь на саксаулов, или вполоборота поворачиваясь к ним. Песец, и этого ожидание достало, нарушил маскировку тишины! Видно не ты здесь самый умный, не ты организатор засады. Самый главный — ты, а вот умом еще не разжился. Опа, чуть не спалился! Вся дежурная смена на галереях, отвлекшись на лидера, перестала обращать внимание на происходящее за стенами, хорошо, что смотрели вниз, а то он тут выпал из реальности, разлегся как на пляже — урод комнатный! Спасают его только наступившие сумерки. Прикинулся ветошью за валявшимся поблизости обломком блока.

На внутреннем дворе все пришло в движение. Вот и народ на постах сменился. Распаренные за день на солнце люди, спустившись со стен, расхаживали, разминая ноги. А, павлин-то, оставив на месте шута, и одного из свиты, с остальными продолжая нарушать маскировку, верхами ускакал прочь. Так, общая диспозиция ясна, чтоб не отсвечивать, наверное, пока нужно вернуться в коллектор.

Спустившись под землю в темноту прохлады, далеко от лаза уходить не стал. Поудобней примастырившись у стены в сухом месте, мысленно завел биологический будильник, прикрыл веки на глазах. В голову опять полезли мысли. Примерное расположение и численность постов сторожевого охранения он запомнил. По два человека выставленных в секреты и места этих секретов затвердил, как «Отче наш…», с них и придется начинать ночной скорбный труд. И если в сохранившемся окне центральной башни маячил степняк, периодически осматривая, что творится во внутреннем крепостном дворе, выполнял роль наблюдателя, то до назначения ночного патруля по территории, печенеги еще не доросли, да, честно сказать, и не они одни.

Тук-тук-тук! С определенной периодичностью скапывала где-то в темноте капель конденсата. Тик-тик-тик! Отщелкивали время биологические часы. Не пора ли на выход? Кажется пора.

Нападение из засады должно быть бесшумным, и такое нападение обычно осуществляется против малочисленной группы противника, обычно не более трех человек, когда требуется избежать шума и привлечения внимания остальных сил в любой момент ожидающего нападения врага. Для всего этого, необходимы решительность, хорошая подготовка, и наличие бесшумного оружия. Без решительности куда деться, подготовка, судя по прошлым его художествам, имелась, а оружие бесшумное — вот оно, рукоятью удобно легло в ладонь.

Выпорхнул из лаза. Темень — египетская. Хорошо печенеги, добрые души, факелами осветили весь периметр развалин. Оно и понятно, кто ночью полезет по кучугурам и буеракам испытывать судьбу, совершать переход? Вы? Да вы батенька мазохист! Инвалидом хотите стать? Так потренируйтесь для начала пройтись по бездорожью лесопосадки городского парка, там поймете, что не все просто в этой жизни.

Ладно мозги канифолить, не смычек для скрипки! На кошачьих лапах прокрался к первой точке на мысленно утвержденном плане.

Одним из условий успешного выполнения стоящей перед ним задачи, является скрытный подход к месту проведения операции. Не следует недооценивать степняков, думать, что они дурнее паровоза! Помимо воли, в мозгах проявилось изображение локомотива. Тьфу! Ну, что за наказание ему? Откуда, что берется? Главное своевременно. Все! Не отвлекаться! На чем он остановился? Ага! Надлежит учитывать тот факт, что противник в большинстве случаев ожидает нападения или налета на объект извне.

Используя кучу мусора, двигаясь медленно и умело, оказался за спиной двух бойцов присевших на углу слепой стены. Вот уж бл…ство, а как крался? Кто ж знал, что эти два распездала одновременно усядутся оправляться на высоте, дуясь, вглядываясь в ночную даль? Ждать недосуг. Шаг, и острое лезвие ножа с едва различимым хрустом вскрыло трахею одного из серунов. Хорошо радом примостились, второй тоже пикнуть не успевает. Как же мерзко отнимать жизнь ударом ножа! Скольких уже на тот свет спровадил, а все никак не привыкнет к запаху крови и булькающему звуку. Брр! Однако дело сделано, теперь его ожидает точка номер два. Поехали!

Второй секрет тоже снял без проблем. Проспали ребята свои жизни, самым натуральным образом проспали. Только намылился на третий, как в ворота галопом внеслась уже знакомая кавалькада во главе с павлином. Побудил, паразит всех кто спал сном праведника, пришлось схорониться, прижухнуть, снова прикинувшись ветошью.

Стук-стук-стук! Глухо ударяет огрызок деревянной палки-посоха по каменным плитам. Дуновением ветерка задилинькнули бубенцы и тень выраженная факелом в руке, прошкандыбала совсем рядом с его убежищем. Шут! Липкий щуп коснулся сознания, а вместе с ним тихий голос произнес слова:

— Ты здесь, урус? Не прячься, можешь выходить, побегал и хватит.

— Ага, щаз, держи карман шире!

— Не понял тебя. Что мне нужно держать?

Однако вычислил, зараза. И как? Нехотя поднялся. А чего он собственно теряет? Подошел к старому скомороху.

— Чего хотел, старче?

— Сдавйса урус.

— Спятил, болезный? Пусть ваши гаврики меня сначала изловят.

— Я тебя уже изловил. На колени, раб!

Шаман. А кто ж еще? Нельзя воспринимать действие плохо воспитанного дедушки, плохо образованного саксаула, пардон — аксакала, как нечто злое, несущее погибель. Он ведь тоже несет ответственность за успехи орды, в которой практикует, за жизнь и здоровье односельчан, за это справедливо заслуживает искреннего уважения. Тяжелый самоотверженный труд приходится выполнять старику. А шаман соперник более чем достойный, знай себе, что-то под нос нашептывает, только не понять. Ведь верное дело иностранные языки знать, да все руки не доходят и времени никогда на это нет. Такие вот отговорки! О-о, наконец-то созрел для угроз!

— Ты скоро сдохнешь. От твоей руки погиб Исыкан, младший брат володетеля малой орды, ты убил сотника Сабаша, а это уже мой единокровный племянник. Лучник, пустив в тебя стрелу, мог бы промахнуться, шаман никогда. Так что радуйся, урус, последним дням своей жизни. С тебя с живого сдерут кожу, это почетно, она послужит мне и племени, из нее сделают бубен. Ха-ха!

— Не спеши. Я еще держу в руке нож. Успею отправить тебя к твоим духам, там и повидаешься со своим племяшом.

— Да, ты на руку свою глянь. Ха-ха!

Он глянул на свою руку, в которой держал нож, внутри все захолодело. При свете факела было видно, что прямо из кожи на руке, проточив дыры, высунули гнусные головки черви. Их было немного, но смотреть на все это было отвратно. Сразу за визуальным контактом пришла боль. Стоявший напротив него колдун заливисто но тихо рассмеялся.

— Урус, они тебя живьем сожрут. Пока не поздно и черви не полезли дальше, срезай с руки мясо, только до кости срезай, может, успеешь от них избавиться.

Бляцкий род! Шутник, твою мать! Хрен себе срежь, советчик. Как же их смахнуть?

Заметил как в улыбке кривятся и беззвучно шевелятся губы колдуна, и только теперь до его притупленных болью мозгов дошел, как через вату старушечий голос:

«…от, онука Дажьбожего Влесослава, напрасну гибель отведи: во доме, во поле, во стезе-дороге, во морской глубине, во речной быстроте, на горной высоте бысть ему здраву по твоей, Дажьбоже, доброте. Завяжи, закажи, Велесе, колдуну и колдунье, ведуну и ведунье, чернецу и чернице, упырю и упырице на Влесослава зла не мыслить! От красной девицы, от черной вдовицы, от русоволосого и черноволосого, от рыжего, от косого, от одноглазого и разноглазого и от всякой нежити! Гой!».

Резко смахнул с руки уже довольно сильно выползших из кожи, извивающихся мелкими змеями червяков, обожравшихся его плотью и растолстевших до толщины указательного пальца руки.

— Кыш нафик! Вон, ползите своего хозяина точить, у него мясо вкусней моего будет.

Простейшая на земле форма жизни, гроздью извивающейся погани посыпалась на каменный пол галереи и сноровисто поползла к выпавшему от случившегося в осадок шаману, никак не желавшему воспринимать действительность происходящего. Челюсть отвисла, рот раскрылся. Вот в этот открытый рот, находящегося в прострации человека, он и метну метров с пяти боевой нож. Подскочив, перехватил падающий из мертвой руки факел. В одно мгновенье исчез клубок червей, словно и не было никогда, кожа на руке лоснилась гладью и редким волосом. В общем, все как всегда, только еще теплый мертвец в клоунском грязном костюме, с рукояткой ножа торчавшей изо рта, лежал на гладких плитах. А до него дошло, что все ранее виденное, оказалось банальной галлюцинацией, миражем, наведенным в его сознании мастером своего дела. Жаль деда, прикольный был персонаж, чуть со свету не сжил!

На стенах и во внутреннем дворе послышались крики засадной команды. Держа факел над головой, он был виден всеми как на ладони, со смертью старого печенега рассеялось его колдовство, снялся наведенный ним полог невидимости. Отбросив факел, припустил стрекача, слыша, как наконечники стрел чиркают по плитам и камням совсем рядом с ним. Сбежал вниз по лестнице, в ночной темноте опрокинув сразу двоих степняков, не ожидавших такой прыти от беглеца-одиночки. Сам, чуть не растянулся во внутреннем дворе, споткнувшись на подходе к лазу. Нырнул в открытый зев кромешной темноты, ощущая наступавших на пятки преследователей. Тыкаясь во все, что только можно, выставив руку перед собой, словно слепец посеменил по проходу колодца, а за спиной бесновались печенеги, успевшие сунуться в рукотворные катакомбы, подсвечивая огнем темноту.

Словно крыса вильнул в узкое боковое ответвление, понимая, что по центральному проходу от толпы уйти будет не просто. Встав на карачки, буром пер в неизвестность. Допрыгался! Доскакался! Сейчас догонят, подпалят задницу огоньком! Срывающееся дыхание впустило в легкие пыль времени, поднятую ним в узком тоннеле. Кашлял он, кашляли те, кто лез за спиной. Где же конец лаза? Из всего оружия, при нем остался только нож, все остальное в спешке пришлось бросить.

Тело вывалилось в темноту широкого коридора, плюхнулось в подземный водоем, глубиной по грудь. Стоялая вода в нем явно подтухла, издавала своеобразный запах, но дышалось терпимо. В темноте нельзя понять, куда двигаться дальше, поэтому застыл у самого лаза из которого выпал, вытащил нож, успокоил дыхалку, ожидал корячившихся по нему преследователей.

Огонь факела осветил взболтанную воду. В стене появилась голова человека, расширенные глаза попытались осмотреть открывшуюся панораму большого помещения наполненного водой, со сводчатым потолком в нем. Не раздумывая, он из-под низа среза узкого лабиринта, ударил появившегося первым преследователя в шею ножом.

— Ох-х!

Хлюпающий звук вырвался изо рта поверженного противника, а факел выпав из руки, погрузился в зелень воды, тут же погаснув, вновь погрузив все во мрак. Звуки шевеления и ругань, подсказали, что идущие следом за покойником напирают на безвольное тело, прилагая в тесноте немалые усилия. Им не развернуться там, назад не пролезть. Труп вытолкнули в бассейн, будто пробку из бутылки, разбрызгав воду. Он снова застыл в ожидании, готовился теперь уже в темноте нанести очередной удар.

«Я вас сук, здесь с десяток точно положу в этой тесноте! А, будет вас больше, то и больше положу. Давай! Чего там застыли?».

Холод через одежду добрался до его плоти, зубы отбивали дробь, а печенеги не торопились вылезать из норы, ругаясь, чихая и кашляя внутри нее от поднятой пыли. Патовая ситуация. Ему не отойти, и они опасаются дальше лезть.

Решились. Полезли. Он на звук принял на нож первого, отбросил, освобождая проход, принял второго, третьего. В темноте им могло показаться, что родичи один за другим самостоятельно выбираются в большой коридор. Четвертый оказался умней. Он из норы окликнул своих соплеменников, не получив ответа, оповестил лезущих за ним и притих, не высовываясь наружу.

В темноте снова поселилась тишина. Слышно было, как где-то в стороне будоражит устоявшуюся водную гладь редкая капель. Выждав какое-то время, он почти беззвучно, стараясь дышать тихо и редко, двинулся по воде, высунув из нее только голову, в сторону направления свода, подмеченного ранее еще при свете факела. Через долгий промежуток времени, вытянутая рука напоролась на бортик бассейна. Примерился, подтянувшись на руках, выбрался на сухое, по стене нащупав очередной проход, определил его габариты и чуть сгибаясь, пошел по нему. Сколько блукал по лабиринтам он не понял, только знал, что долго. Утыкался в тупики, возвращался на развилки, отдыхал и снова шел. Уже отчаявшись выбраться, наткнулся на ступени, ведущие к поверхности, выбрался на верхние галереи подземелий, по ним вышел к очередному лазу на поверхность. Жажда и голод мучили его, темнота порядком надоела. Когда разобрав завал, просунув голову на поверхность, чуть не ослеп от полуденного солнца. Оказалось, что он выбрался вдали от разрушенной крепости. Пить! Где бы испить воды? Его молодое тело ломило от усталости.

— 12-

Здесь самолеты не летают,

Здесь непролазный хмурый лес.

Машины глохнут, птицы дохнут…

(курсантское восприятие практики в батальоне обеспечения учебного процесса после второго курса).

Для него, беспамятного, потерявшего всякую связь с родичами, если таковые конечно были, раскрылась еще одна маленькая страничка бытия в этом огромном для его понимания мире. Он не пасует перед большой кровью, очень быстро может принять на себя ответственное решение, готов действовать автономно, умеет уверенно ориентироваться в темноте на незнакомой местности и в подземных коллекторах. Не сомневался, что сможет выйти на место, где остановится группа.

Еще двое суток он допекал печенежский заслон, вставший в самом узком месте пойменного леса на Северском Донце. Изучил место своих действий, как смерд собственный огород. Маскируясь и внимательно наблюдая за перемещениями групп степняков, вычислял, где противник затаился. Расстановка чужих бойцов в местах ночной засады практически не отличалась от дневного сидения, только в отличие от дневного варианта, позиции засадников располагались ближе друг к другу. Группы наблюдателей и захвата, были выставлены цепью, как пешим порядком, так и с лошадьми. Все та же команда обеспечения, во главе с павлином, пряталась в развалах старой крепости.

По ночам выходил из засады, и работая ножом, сокращал численность контингента, добывал пропитание и воду, восполнил потерю оружия. Понимал, что действует на грани фола, один неверный шаг, неточный удар, крик умиравшего наблюдателя, и уцелевшие враги могут взять его в кольцо, вычислить его позицию или дождавшись выхода на открытое пространство, забросать стрелами. Непросто, ночью в условиях густой растительности увидеть затаившегося врага, работать нужно, не торопясь и ювелирно, при этом не забывать про время, оно, то бежит стремглав, то замирает, словно попав в частую клейкую паутину. Обычно, он перемещался по намеченной для диверсии территории, переползая дистанцию по-пластунски или на четвереньках, только иногда — короткими перебежками, используя складки местности и различные естественные укрытия. Прямая для него, не являлась кратчайшим путем между двумя точками. Самый короткий путь тот, который самый безопасный. При движении, периодически останавливался, прислушиваясь к темноте, всматриваясь в нее и проверяя правильность направления своего движения.

Отход, как и вся засада, осуществлялся планомерно, по заранее выверенному еще днем маршруту. После ночной тишины, обнаружение в секретах соплеменных покойников, крики негодования и ярости, сразу приводили противника в чувство и позволяли ему быстро собраться с духом, осмотреться и приготовиться к контрмерам, а то и к преследованию. Только попробуй, отыщи ветра в поле! Были бы у степняков собаки, был бы совсем другой коленкор. Но удача, девка гулящая, сегодня она обнимает тебя, а завтра отдается врагу, улыбаясь твоей несостоятельности.

Подловили! Ай, молодца! Подловили.

Его загнали на не широкий, но открытый участок каменистого склона, нежданно-негаданно набрели на дневное логово. От одной полоски леса до другой было всего ничего. Плевок! Только попробуй под направленными на тебя десятками стрел преодолей этот участок. Задолбишься пыль глотать!

Дальнейший ход событий более чем предсказуем: либо попытаются взять живым, либо пристрелят, нашпигуют стрелами с недалекого расстояния, сделают инстоляцию гигантского ёжика. Могут, конечно, и подранить, печенеги парни меткие, с детства приучены к стреле и луку. А-а! Рискнем, пробежимся, может чего и выгадаем, «зеленка»-то, вот она, рядом! Рванул, что было дури. По каменистой земле с неприятным, подпускавшим холодок в душу чувством. Зачвиркали стрелы, в попытке отсечь от спасительного убежища.

Затормозил. Вильнул. Снова побежал, что было сил рваным бегом. Будто споткнулся, перекатом отпрыгнул в сторону, снова вскочил на ноги и бросился бежать, и все зигзагом с препятствиями. Преследователи, трое тех, кто вырвался в лидеры, лоботрясы с шаблюками наголо. По-прямой, им легче в своем роде. Хрен вам, чего выгадаете! Последний отстал, утомился болезный, а первый, считай в трех шагах. Мгновение, и брошенный назад взгляд высветил оскал улыбки на устах куцебородого кабана. Думает «бинго» в руки само плывет.

Упал на живот, перевалился, повернулся на спину. Левой ногой, как крюком зацепил за голень ногу степняка, потянул на себя, а правой, что есть силы, впечатал ступней в колено.

— Н-на-а!

— В-в-ва-ау-у!

Песец котенку, больше срать не будет! Отбегался видать на своих двоих навсегда. Ходу! Утомили, однако. Остальные двое, нехорошие человеки, увидав фиаско соплеменника, сбавили ход. Оно и ясно, законная добыча огрызается не по делу. Разошлись в стороны, зажимая в клещи. Ню-ню! Попробуйте, а мы поторопимся.

Прыжком, разогнувшейся пружиной встал на обе ноги. Красота! Тело молодое, сильное, ему только и нужно, чтоб голова варила да подсказывала правильный вариант действия. Рванулся, опередил врагов и тут же почувствовал, что стрелки издалека решили метнуть стрелы на поражение, «зеленка»-то, вот она.

Тормознул по какому-то наитию свыше, стрела хвостовым оперением чиркнула кончик носа. Вот и догнали. Поднырнул под мах стали над головой, при силе инерции пропустил ретивого чуть вперед. Оказавшись за спиной усатого печенежского перестарка с морщинами на лице, ухватил его за шиворот одежды, благо рост позволил, второй рукой за кушак, тушку живым щитом развернул в сторону стрелков. Жалобный вскрик, а затем и хрип выставленного перед собой человека, и сразу навалившаяся на руки тяжесть переставшего дергаться тела, оповестили о скором конце задумки.

— Баловство!..

Отшвырнув мертвеца на грудь подоспевшего последнего из плеяды противника, шуганул в наконец-то вставшие зеленой стеной перед носом кусты. Бежал, оставляя за спиной полосу примятой травы, сломанных веток и обрывков одежды на колючках кустарника и сучках. Пьяным носорогом пропахал борозду в «зеленке», еще и ревом огласил округу, подавая звуковой сигнал. Кровь бурлила по кровотокам, долдонила в виски, нагнетая запредельное давление. В ушах шумело, адреналин плескался через край. Пронесло! Выскочил из капкана, мать вашу! Ищите теперь, хоть раком раскорячьтесь! Здесь вам не там. Здесь не степь, в которой вы короли, здесь лес и он один в нем зверь, остальные «мясо», тушканчики долбанные. Было бы вас поменьше… Становитесь на след, а он его обежит, сделает крюк и так дернет за хвост, что мало не покажется.

Резко «спрыгнув» со следа, пошел по кругу почти бесшумно не оставляя мет о своем присутствии. Сгинул и все, будто исчез. Шебутной и насыщенный событиями день клонился к вечернему завершению. Заслышав передвигавшихся «неводом» загонщиков, полностью утративших контакт с преследуемым, подкатился под пышные ветки сосны, росшей с товарками кучно, словно сорняк из густой травы, на давно не возделанном смердом поле. Пропустил мимо себя людскую цепь, при этом готовый в любой момент ввязаться в смертный бой. Выполз из укрытия и нос к носу столкнулся с отставшим, не очень шустрым и трусоватым степняком. Он был готов к схватке, а печенег — нет. Захлестнувшая шею удавка, произведенная ним из куска волосяного аркана, в зародыше задавила готовый вырваться из горла крик замешкавшегося оппонента. Конвульсивно задергавшиеся ноги, в конце концов, расслабились, просигнализировав о смерти врага. Путь был свободен. Пора отлежаться на одной из оборудованных лежек, а ночью навестить печенежскую засадную периферию, как и планировал с самого начала, навести там «здоровый» шум, угнать лошадей и забиться с добычей в лесную нору. Пришло время встречать товарищей по несчастью, а там и возвращение на Русь организовать, не век же бичевать у стен разрушенной крепостицы.

* * *

Ночь пересидели в плавнях, попеременно меняясь на выставленных недалече постах, кормили комарье, гурьбой слетевшееся на запах свежего пота людей и лошадей. Костра не жгли, кожей ощущая возможное присутствие кочевников, из-за этого и съестное подъедали по-походному. Еще до рассвета Удал поднял товарищей по несчастью, заставив их всех выкупаться в прохладной речной воде, смыть пот и обиходить лошадей. Насколько прикинул дед Омыша, выходило, что до родимой земли осталось пройти не так уж и много верст.

По заливным лугам, мимо многочисленных озер, стариц, мимо болот, поросших кустарником и пойменными дубравами, подступающими к самой воде, маленький отряд шел прямиком на север. Все понимали, что преследование обиженная сторона не прекратила.

Снова не длинная южная ночь и снова в седло, и снова скачка, уж слишком велика численность погони позади. Только быстрые ноги коней, да сильное желание увидеть свободными княжество Полоцкое, помогали без скулежа преодолевать опасный путь.

В пойме реки, расширявшейся в этом месте, посланный передовым дозором Сом, первым заметил остров, словно ежик колючками, обросший соснами. Он призывно манил к себе, заставлял всматриваться в яркую зелень кустарника.

— Чего делать-то будем? Мимо пройдем? — заглядывая в глаза Удалу, спросил дозорный.

— А, ну, давай, переправимся на него. Скоро вечер, переночуем там, глядишь, кочевники мимо проскочат. — Озвучил свое мнение Хвощ.

— Мимо может и не проскочат, у них следопыты отменные, а, вот ночевать там, для нас будет вольготнее, чем на берегу, — высказался дед, обратился к молодому лидеру. — Решай, душа моя, только завтрева нам, хош-нехош, а придется переправляться на другую сторону реки. Один-два конных перехода нам степью скакать, и половцев на хвосте тащить. Отдых для всех потребен, вымотались.

— Плывем, Удал!? — подал свой голос Третьяк.

Углеша молчком, взглядом преданной собаки смотрел на негласного старшого. Старшой решился.

— А-а! Была — не была! Пошли.

Оставшись в костюмах Адама, завернув одежду и оружие в узлы и, уложив их, на связанные из веток на скорую руку плотики, вцепившись, кто за седла, кто за конские хвосты, ежась от холода воды, поплыли на остров.

Полоска земли посреди реки была не так уж и велика. Лошадей спрятали в центре лесного массива, расседлали их, пусть отдохнут, намаялись за дорогу. Поснедали, поделились, кому, когда нести охрану и спать. Вырубились.

Молоко тумана по реке втянуло беглецов в себя, эхом пронеслось по стремнине тихое ржание лошадей, понукаемых людьми, заставивших животных вновь пересечь водную преграду. Вот и берег, пологий с минимумом растительности на нем. За узкой полоской деревьев, через стену поредевшего тумана под первыми лучами небесного светила открылась картина бескрайнего Дикого поля.

Ковыльно-кипцовая степь по мере движения по ней, постепенно превращалась в луговую, представляющую ярко-зеленый густой цветущий травяной ковер, в котором главная роль отводилась уже не ковылю. Степные же злаки, хотя и встречались повсюду, забивались луговыми травами. Русичи издалека видели стада тарпанов, сайгаков, куланов и степных туров, своим передвижением беспокоили их, заставляли срываться с мест выпаса и уноситься подальше в сторону.

— Тарпаны, хоть размером и не крупнее домашней лошади, все-таки побойчее будут, — издали глядя на закружившийся, уводимый вожаком табун, просветил Удала дед Омыша. — Степняки их страсть как не любят. А, все потому, что те имеют привычку забегать в домашние косяки, из них отбивать кобылиц и уводить их в степь.

— А сами печенеги разве не так себя ведут, когда набегом на Русь приходят?

— Так-то оно так….

Хвощу надоело ждать, пока табун освободит проход. Он тронул коня, заставил порысить его вперед, обернувшись в седле, окликнул попутчиков:

— Чего ждете? Встали будто отроки на Купалу, ладно эти, но ведь и ты, дед, туда же! Айда за мной!

— Уже-уже, душа моя! — оправдываясь, откликнулся Омыша.

К вечеру в больших количествах появились заросли кустарников степной вишни, бобовника, таволги, караганы и ракитника, сначала изредка на склонах холмов или на возвышенностях, затем все чаще и притом на ровных местах. Постепенно в таких зарослях стали замечать приземистый и корявый дубняк, осины и березы. Как ни печален вид этого дубняка, он все-таки понемногу разрастается и, наконец, дает побеги уже на такой высоте, что животные не могут их обгрызать. Вот они почти и «дома», кусты дубняка понемногу выровнялись, выросли в крупные деревья. В одном из березняков заночевали.

Ночь принесла с собой не только отдохновение от дневных трудов праведных, но и беспокойство ночных звуков в степи. Степи без диких животных и хищников не бывает, она просто деградирует, но чтобы так! Почти касаясь редкого березняка, прошло стадо тарпанов, копытами выбивая дробь из земли, подавая разноголосицу из своих рядов. Справа послышался рев совсем другой породы живности, и на этот звук, заставивший волноваться их уставших лошадей, откликнулись еще с десяток таких же горластых особей.

— Кто это так рыкает? — поинтересовался Удал.

— Львы это! — проявил познания дед. — Целым семейством на охоту подались. Вон и тарпанов с ночевки согнали.

— Разве в этих степях водятся львы?

— Чудак человек! Где ж им еще водиться, как не в степи. В наших густых лесах им не прокормиться, там своего зверя хватает, а львы существа семейные, прожорливые дюже, им тарпаны с сайгаками самая еда. Только бы нас не потревожили. Помоги нам Велесе!

Звериный концерт продолжался до самого утра, пока звезды на небосводе не стали бледнеть. Кое-как отдохнувши, беглецы спозаранку, по северной границе степи пустили лошадей через мелкие и крупные дубовые рощи, внутри которых под тенью деревьев землю прикрыл ковер из ядреной травы и хилеющих степных кустарников.

В череде меняющих друг друга то степных пространств, то леса, в одной из заливных долин Донца их маленькую кавалькаду стали настигать преследователи.

— 13-

«О Господи, небесный владыка,

С высоты на нас посмотри-ка.

Спаси от кросса дальнего, от тумбочки

дневального.

От работ физических и от занятий

практических.

От старшины — беса, и от сержанта -

балбеса

От наряда и вахты, ну и гарнизонной

гауптвахты.

От отпусков кратковременных, и от

женщин беременных,

От болезней разных и шлюх заразных…»

Молитва курсанта.

Глубокие, заросшие кустами труднодоступные овраги правого берега Донца, издавна пользовались славой глухих безлюдных мест, куда забредали только отчаянные сорвиголовы, по каким-либо причинам желавшие держаться подальше от людских глаз. На первый взгляд, предприятие их было совсем гиблым. Дикая степь служила обширным пастбищем для печенежских табунов и постоянным плацдармом, откуда уходили в набег на русские земли степные коршуны. Через эту же степь, возвращаясь, они гнали пленников, везли награбленные трофеи.

Многочисленные речки и ручьи, впадавшие в Северский Донец, образовали это место. Если стоять спиной к Руси, с левой стороны, глубоко прорезая песчаниковые и меловые скалы создавали удобные естественные укрытия, где можно было переждать проход вражеской конницы, не встречая ни единой души и находясь далеко в стороне от бурных событий, или наоборот — участвуя в них по мере сил. Когда начинался набег жители бросали свои жилища, скрывались в ущельях и лесах, составляли шайки, нападали на малые караваны печенегов, отбивая людей и захваченное добро.

Не всякий способен жительствовать в таком месте, поэтому и стекались сюда в основном всевозможные «оторвы, по каким либо причинам утратившие родовые связи или принудительно лишенные их. Те, кто не хотел мириться с законом, да люди, которым противно было вести спокойно-выверенную жизнь смерда, ковыряться в земле и плодить себе подобных, а опасная стезя человека с мечом в руке, наоборот, манила их, давала шанс не заскучать в житейском море.

К правому берегу Донца прилепилось большое село, название которого говорило само за себя — Лиховское. Вотчина боярина Прозора, до недавнего времени державшего в узде сотни две таких приемышей. Много лет он пробавлялся походами к соседям в Дикое поле, угоняя скот у степняков, попутно не брезговал и грабежом на реке. Людишки под его дланью не бедствовали, многие осев на землю, обзавелись семьями. Любой из них, помня, чья рука давала ему благосостояние, обеспечивала «заработком», способен был постоять за благодетеля. Но пришло время, и гроза лиховских земель тихо отошел в мир иной, оставив после себя богатую вотчину, да единокровную дочь, незамужней, разменявшую возраст длиною в четверть века. Ни то, что она была уродлива внешне, нет, можно сказать, мужчины засматривались на нее. Пригожа, сдобна, румяна, будто яблочко наливное. Вот только сначала папаша отпугивал женихов своей деятельностью, а потом и дочь успешно возглавила семейный бизнес. Какие тут могут быть женихания? Так, наверное, старой девой и суждено на роду остаться.

Сама боярышня сабелькой не махала, хотя и умела, но каждый выход своих головорезов планировала, седовласым сотникам внушение делала и строго спрашивала с них за каждый просчет. Ну, а уж добычу дуванить была мастерица, не скажешь, что волос длинный, ум короткий. Если б не высокородная, то была б чистой воды атаманом в сарафане. За такого лидера умные люди держатся крепко, всячески оберегают. Потерять такого, все равно, что самому на дорогу витую серебряную гривну нищему под ноги бросить.

Вот и в этот раз боярышня Велизара послала сотника Хиста с его людьми проехаться к границе со степью. По ее земле проехаться, ну разве что одним глазком посмотреть, чем там соседи промышляют. Много ли после долгой зимы привели с собой на выпас скотины? И не собираются ли в Черниговское княжество наведаться?

— Смотри там, сотник, не зарывайся! — умный взгляд зеленых глаз, казалось, проник внутрь мыслей умудренного жизнью человека, сказывались признаки происхождения существа привыкшего повелевать. — Всей сотней границу степи пересекать и не помышляй. А то, знаю я вас старых, и все выверты ваши известны наперечет. Время еще для этого не пришло. Потерпишь!

Стоявшее перед сотником капризное, своенравное, себе на уме существо, топнуло ножкой. Какое там! Да будь она трижды раскрасавица, кто такую замуж позовет. Хист крякнул в кулак, надеясь, что его мысли никак не отразились на лице.

— Ну, то, что на судовые караваны не нападать, то ты и сам знаешь. На одиночные лодьи дозволяю. — Улыбка тронула прекрасные уста, дева повторилась. — Дозволяю, но только ежели судно восточного купца будет. Своих пропущай, ежели из Руси на чужбину плывут. Ежели возвращаются, можешь брать, невозбороняю. Команду на корм рыбам отправишь, судно в одном из притоков притопишь. Жемчуга, драгоценные каменья, серебро, злато, пушную рухлядь, юфть, мед, это в усадьбу везешь, оружие, воск, пеньку, лен, зерно да кожи, в пещерных галереях спрячешь, там до осени пусть лежат. В общем не мне тебя старого учить, сам все давно знаешь.

— Все сделаю как надо, боярышня.

— Ой, смотри Хист, не откуси кусок, какой проглотить не сможешь!

Хист, старый воин, пора уж и на покой, да все неймется ему. Каждую весну одно и то же, будто кто ворожит, покряхтит-покряхтит и в седло. Ну, теперь уж точно последний раз воев ведет. После похода, повесит свой меч-кладинец на гвоздь в избе, всю сотню старшему сыну передаст, а сам, вон хоть рыбу с челна удить будет, тоже занятие.

Вниз по реке, на расстоянии версты от седого жиги, всего поросшего мхом, который испокон веку отмечал границу меж русской землей и степью, в двух стрелищах от старого печенежского кургана, выслал вперед дозорных, с остальной ратью встал поснедать. Ходили слухи, что в этом кургане укрыты сокровища древнего князька одного из тех, что некогда в дикой степи сложил голову от руки самого Рерика, легендарного варяга. Вот о князьке печенежском не осталось в истории даже имени. Да и неважно оно. Надоть будет собрать стариков, вскрыть погребение, да и ограбить убитого ворога. Да, так. А, чего старикам проклятий бояться, свои боги завсегда захистят, на то мы и славим щуров наших, требы и подношения приносим. Не-е, точно захистят!

Еще толком поесть не успели, когда Блюд вытянув руку в сторону кургана, изрек:

— Гляди, батька, кажись Могута свой десяток назад ведет! Чегой-то там случилось?

Ведет. Легко сказано. Десяток, который Хистом года уж два тому назад доверенный Могуте, во весь опор, нахлестывая, не жалея лошадей несся по высокой траве пойменного луга к Донцу, у берега которого остановилась на дневку сотня. Спокойные речные плесы остались в глубине боярской земли. Быстрые петляющие участки воды, размыв берег по левой стороне, в том месте, где остановились русичи, образовали пляж из белого песка, довольно больших габаритов, с обеих сторон поросший колючим кустарником. Правый берег Донца, находившийся за спинами всполошенных людей, гористый покрытый широколиственным лесом.

— Чего встали, байбаки? — сотник оценивающе окинул своих воев. — Стожар, Блюд, Никлот, Жирослав, быстро к лошадям! Остальным разделиться на три части! Ну! Грудим — со своими на правый край, Дан — на левый. Остальные выдвигаются на два десятка шагов вперед. Приготовили луки! Первый десяток щиты вздеть. Крепи строй!

К приготовившемуся для отражения атаки любого противника строю, на распаленных лошадях подскочили свои разведчики. С седла на скаку спрыгнул Могута, битый жизнью воин в кольчуге и шеломе с полумаской на лице.

— Батька, печенеги верстах в трех за курганом!

— Большим числом идут?

— Та, не-е! И сотни не будет!

— Так, какого же… Чего они там? — уже расслабившись, спросил сотник нерадивого десятского.

— Охоту учиняют.

— На кого?

— А, как раз в нашу сторону верховых гонят. Шесть душ гонят. По одеже, так своих.

— Ага! Значит, мимо нас не проскочат.

— Так, я ж и баю. Прямиком к Дону загоняют.

Сориентировавшись, Хист распорядился:

— Могута, забирай своих, проскочи дальше вдоль реки. Схоронишься в лесополосе, переймешь беглецов. Только постарайся живыми брать.

— Понял, батька!

— Грудим, в седла своих. Будь готов в рогатины сукиных детей взять. Этих не жалей!

— Сделаем!

— Остальные, рассыпались цепью в траве, наложить стрелы на луки, ждать приказа стрелы метать!

Никто не любит ждать, но ожидание в засаде, вещь вдвойне труднопереносимая. Засада — это заблаговременное и скрытное расположение ратников на путях движения противника для внезапного нападения на него. Засада применяется во всех видах боевых действий, на любой местности, в любое время суток, перед фронтом, на флангах противника, а иногда и в его тылу. У Хиста был опыт боевых действий в засадах, старый боярин воспитал его именно на таких деяниях. Особенность засады — в ее внезапности. Иначе теряется ее смысл, и по сути это уже не засада. Внезапность позволяет не только ошеломить противника, но и получить преимущество путем уничтожения в начале нападения наиболее опасной части воинства неприятеля, существенно уменьшить его численность. Перед нападением нужно расположить людей в укрытии в непосредственной близости от предполагаемого удара по ворогу и до последнего момента не выдавать своего местонахождения. Внезапно ударить и бить до полного уничтожения, не жалея никого. Таков закон засады.

Загонщики умело подводили шестерку всадников к реке, по широкой дуге отсекая выдохшихся лошадей от замаячившего вдали леса, беря их в «клещи». Куда им деться? Некуда! За речкой, ширина водной глади которой в этом месте составляла метров семьдесят-восемьдесят, стеной встала скала, на которой и с тверди-то земной не подняться, не то, что из несущейся по руслу реки.

Сотник приподнялся над кромкой травы, проверяя маскировку своих оторв. Оставшись довольным, снова прилег в луговину, беглецы вот-вот должны проскочить спрятавшихся цепью его воинов. Вот, оно! Степные лошадки, раздвигая грудью вымахавшую на метр в высоту траву, прошли контрольную точку. Первый всадник в кавалькаде побега принял левее, пытаясь по самому берегу увести за собой остальных, криком подгоняя и подбадривая их.

«Свои, что ли?» — заслышав родную речь, подумал сотник, снова приподнимаясь в траве.

Конский топот по фронту цепи подсказал смену движения степняков, те тоже брали левее.

«Пора!»

Вставая на ноги, Хист подал команду, как уже не раз подавал ее при захвате купеческих лодий:

— Бо-ой!

Группа нападения, пять десятков воев, одновременно вскочив на ноги, начала метать стрелы в растянувшийся бок вражьей конницы. Исключение составляла группа Грудимы, в задачу которой, входило внезапное нападение в отведенное для нее время, и которая до поры до времени скрывала свое присутствие в кустарнике.

Печенеги, сами вымотанные погоней, на уставших лошадях, шкуры которых покрылись влагой пота, прозевали первый залп вестниц смерти. От головы до хвоста растянувшейся колонны преследователей, все пространство покрылось шквалом летящих стрел. Люди работали на автомате, беспрерывно натягивая тетиву и выпуская очередную стрелу, проредили ряды степняков. Подвергшиеся внезапному нападению, не вошедшие в число убитых и раненых, спешно отворачивали коней в сторону, пригнувшись к шеям животных, слившись с ними, уносились прочь.

— Грудим! — во всю мощь легких взревел Хист. — Дава-ай!

Уставшие ждать засадники на свежих лошадях, наконец-то получили долгожданный приказ, взметнулись, выскочили на широкий простор степи, погнали беглецов, с каждым шагом лошадей сокращая расстояние между собой и преследуемыми. Погнали недобитки врага в сторону кургана, выплескивая накопившийся адреналин криком, свистом и гоготом. Во-оля! Гуляй браты-ы! Гей-гей-гей-й! Догнали отставших, порубили шашками и мечами в капусту. Не задерживаясь, растеклись по степи вылавливая и убивая вражин, вступивших на чужую территорию.

Бой завершен! Может и ушел кто живым, бросив коня и растворившись в неразберихе в высокой траве луговины, кто знает? Искать не будешь. Знать повезло бедолаге, донесет скорбную весть о гибели родичей до родного стойбища, но ему можно только посочувствовать. Выжить, при таких обстоятельствах, хуже, чем умереть.

* * *

Сельские барбосы подняли свой хай еще издали, каким-то седьмым чувством почуяв приближение к родной околице сотни воинов, ходившей в поход. Центральная улица Лиховского по причине вечернего времени наполнилась народом. Встречали своих семейных. Все ли вернулись? Почему так скоро, ведь прошло всего три дня, как уезжали? Призывные крики женщин слышались то тут, то там:

— Туробой! Туробоюшка, живой!

— Петро! Петра мово не видали?

— Да вон он, там позади!

— Лель! Где ты, бесова душа?

— Мамка, вон наш татка!

— Да, живы. Все живы!

Сбавив ход своего коня почти до шага, Хист подал команду:

— Сотне разойтись по домам! Десятку Могуты, сопровождать до усадьбы! Табун примите, лошадей обиходьте!

По узкой, хорошо протоптанной дороге повел десяток и найденышей к боярской усадьбе на разбор к боярышне. Что скажет хозяйка? Хист скосил глаза на ехавшего бок обок с ним молодого парня, пришлые называли его Удалом. Непроизвольно вырвалось из уст: «О-хо-хо!». Он, сотник, стар и не в пример глупому молодняку, понимал, что к чему. Молодую боярышню можно было смело отнести к современным ведьмам. Она не портит скот, не вызывает бурь, даже не наводит сглаз. Но она привыкла манипулировать людьми. И это удается ей дьявольски хорошо. Она попросту сводила с ума того, на кого положила свой глаз. Остальные для Велизары — пустое место, челядь, те, кто беспрекословно должен исполнять все прихоти хозяйки. А, пойдешь в чем-то против ее воли, разыграется маленькая или большая житейская трагедия, сам в петлю полезешь или утопишься. Мужчины выборочно теряют потенцию, разрушаются семьи. Из-за ведьмы, обычные люди ведут себя порой необыкновенным образом. Что оно будет, наверняка сами боги не ведают еще!

— Ты, это, Удал, с боярышней нашей осторожней будь, — не громко высказал сотник.

— В смысле?

— А, понимай, как хочешь. Большего сказать нечего.

В ворота усадьбы заводили лошадей в поводу, и все это уже когда золотой диск солнца заходил за кроны деревьев и сумерки чуть тронули внутренние постройки боярского комплекса. Подворье заполнилось челядью, бросившейся с расспросами к воям. На теремном крыльце появилась и сама хозяйка Лиховского, краса ненаглядная с томной улыбкой на лице. Перевела взгляд с сотника на лицо молодого человека вставшего рядом с ним, лишь слегка мазнула вниманием по другим незнакомцам. Кланяясь в пояс боярышне, прибывшие залюбовались нею.

— С чем пожаловал, Хист? — спросила приятным грудным голосом.

— Да вот, матушка, — повел ладонью в сторону незнакомцев старый сотник. — У печенегов беглых отбили. Пять десятков копченых в землю уложили, табун лошадей привели, оружие взяли, и все на твоей земле случилось.

— Кто сами будете, людины? — обращалась больше к молодому парню, чем к остальным, при всем притом заметила на запястьях железо рабских браслетов, одеяние, не свойственное славянам.

Ответ дал вышедший из-за спины молодого более зрелый муж.

— Хвощем меня кличут, в полоцкой рати князя служу пятидесятником. В зиму случилось на реке Немиге ратиться с дружинами новгородскими, мы все там в полон попали, везли нас на продажу в страны заморские, да на купецкий караван напали поганые. Нам повезло, живы остались, да в побег ушли. Твои вои, матушка-боярыня нас от неминучей смерти спасли, за то благодарность тебе великая.

— Значит, в челядины попали?

— Было такое дело.

— Ну, что ж, теперь вы люди вольные. Вон и оружие у вас не отобрали.

Взгляд быстрых глаз выстрелил в сотника.

— Время ныне позднее. Белояр, — вызвала из толпы дворовых кого-то. — Кандалы с рук гостей снять, в баню сводить и накормить.

— Слушаюсь, матушка!

— Исполнять. А с тобой Хист, разговор у нас будет. Идем в терем.

При виде молодого челядина, в груди Велизары взыграли завихрения, в голову пришли грешные мысли и заскоки. Конечно ничего искреннего, искренность, как и невинность, она потеряла давно… Она просто обожала разыгрывать для себя и окружающих нескончаемый интеллектуальный фарс, ради успеха которого не щадила даже саму себя. На первый взгляд, это глубоко эгоистичное и самовлюбленное существо, но если взглянуть глубже, можно разглядеть — молодая боярышня любит не столько себя, сколько эффектный образ себя в глазах окружающих. Кого ей стыдиться, она здесь высшая инстанция. Велизара не упустит случая покрасоваться. Ничего открытого, ничего искреннего. Хороший спектакль. Добро и зло, тьма и свет причудливо переплетены в душе каждого человека; в каждой душе, если поискать, можно найти свое представительство дьявола.

Их всех развели по разным местам. Вымытые, сытые, после дневных треволнений сон накрыл сознание в одно мгновенье. Он, тоже растянувшись на лавке вовсю ширь, прикрыл глаза, но заснуть не успел. Скрипнула входная дверь и в лунном свете проявилась она, такая красивая и желанная. Он не помнил своих женщин до нее, память отключила этот момент, как и многое другое.

— Ждал? — ручейком прожурчал тихий голос девушки.

— Даже думать, не смел.

— А я, увидев тебя, решила, что ты теперь мой, и будешь моим всегда.

— Не торопись Велизара, чьим-то сейчас я быть не могу. Мне нужно попасть в Харьковское городище.

— К чему слова? Обними меня, там видно будет.

Он обнял ее. Подсознание взорвалось. Секс, дикий необузданный секс! Именно этого ей недоставало с другими мужчинами, прошедшими через ее постель. Он довел ее до оргазма. Не просто довел — взорвал оргазмом саму душу, довел ее тело сладострастной пыткой на безжалостной дыбе любовного ложа, до невероятного, никогда ранее непознанного наслаждения. Она рвалась, стонала, кричала, но еще сильнее хотела его ласк, сладкой боли и твердости в его действиях.

Он не расслаблялся, помнил предупреждение старого сотника, уже догадался, что в его объятья попала избалованная сучка, вертевшая всеми и вся, считавшая, что все в этом мире принадлежит ей, и только для нее встает солнце, а на ночное небо восходит луна. Своим сознанием она в порыве страсти слилась своим информационным полем с его отсутствующей памятью, ничего не смогла вычерпать из пустоты, но вот он смог заглянуть в темную пропасть и интуитивно почувствовать дьявольское место. Это невозможно перепутать или не понять, находясь в одной постели с…

Ведьма! Она ведьма, причем сильная, желавшая, только одного, выпить по капле его жизненную энергию. Красотка еще не осознала, какую тайну она выдала в промежутке между оргазмами, а он не останавливаясь, продолжая пахать познавшее не один плуг молодое поле, размышлял — что же теперь делать с этой ведьмой? Какую пользу извлечь из сложившейся ситуации? Нет! Утром ему придется рвать когти из этого гостеприимного дома. Чтоб постоянно держать под контролем эту бестию, ему понадобится стальная воля и твердый рассудок, чтобы устоять перед ведьминским натиском, не стать ее сексуальным рабом.

— Ку-ку-реку!

Самый первый утренний лучик света пробился в открытую створу окна, упал на материю набитой сеном подушки, он привел девушку в чувство.

— Ой, милый, мне пора.

— Да и мне перед дорогой нужно хоть немного поспать.

— Ха-ха! Какой дорогой? Ты останешься здесь со мной!

— Велизара…

Лицо боярышни словно закаменело, превратилось в маску, наполнилось безразличием каменного истукана.

— Смотри мне в глаза, раб! — голос не дрожал, не казался звонким журчащим ручейком, голос повелевал.

Помимо воли его глаза встретились с ее глазами, зелеными, словно два болотных омута. Ее губы стали нашептывать наговор. Он почувствовал, как что-то липкое, обволакивающее, сначала даже приятное, вползает в его мозг, поглощает мысли и волю. Отвести глаза он уже был не в состоянии. По спинному мозгу, словно ветерком погнало его энергию вверх к голове, оттуда через взгляд наружу. Память подсказала, такое с ним уже было. В сознании все замутилось, как вдруг, будто перещелкнул кто переключатель, он уже понял, что что-то для ведьмы пошло не так.

В голове откуда-то из пустоты отчетливо послышался старческий голос:

— Ой, ты Свет, Белсвет, коего краше нет. Ты по небу Дажбогово коло красно солнышко прокати, от, онука Дажьбожего Влесослава, напрасну гибель отведи: во доме, во поле, во стезе-дороге, во морской глубине, во речной быстроте, на горной высоте бысть ему здраву по твоей, Дажьбоже, доброте. Завяжи, закажи, Велесе, колдуну и колдунье, ведуну и ведунье, чернецу и чернице, упырю и упырице на Влесослава зла не мыслить! От красной девицы, от черной вдовицы, от русоволосого и черноволосого, от рыжего, от косого, от одноглазого и разноглазого и от всякой нежити! Гой!

Две короткие молнии, вместе с покидавшей тело энергией, выскочили из глаз молодого парня, впились в глаза ведьме, все круша на своем пути. Выдох — мгновенный, шумный, всей грудью. Изо рта непроизвольно вырывается звук «Хорс-с!», тело броском с неимоверной силой сгибается вперёд, вытянутые руки почти достигают тела женщины. Взмах руками крест-на-крест и направленный поток энергии от копчика к голове, начинает возврат в исходное положение, в свою очередь, вытягивая назад вместе со своей силой и энергию ведьмы. Велизара забилась в конвульсиях, Изо рта побежала слюна, а по полу растеклась лужа.

— Пожалей…

Он смог услышать просьбу. С большим трудом сморгнул веками, отвел взгляд от колдовских глаз. Во всем теле ощущалась дикая, необузданная сила, словно и не было бурной бессонной ночи. Молодая женщина без сил упала подле их любовного ложа, лежала с закрытыми глазами, отдыхала после всех потрясений.

— Уходи! — приказал он.

— Ку-ка-реку! — вновь вестник зари подал свой голос.

Кое как встав на непослушные ноги, не глядя на своего недавнего любовника, Велизара вышла за дверь. Он не понял, что произошло с ними, но догадался, связь прервалась и теперь уж, не восстановить ее никогда. Откинулся на подушку, смежил веки, бурлившая в нем энергия неохотно отступила в тень.

В комнату, где он квартировал, ворвалось человек пять челядинов, навалились на него, связали крепкой веревкой руки и ноги, а в рот сунули смотанный кусок полотна. Спеленутое тело взвалили на плечи, тихо ругаясь меж собой, потащили на задний двор усадьбы. Во всей этой колготне он разглядел, как принесли его к открытому погребу, а вскоре и на всем организме прочувствовал, что его не развязывая, сбросили вниз, в холодный темный зев.

Поутру к радушной хозяйке явились благодарные гости усадьбы, вчерашние беглецы из печенежского плена. Поклонившись, они попросили отпустить их до дому, ведь им предстоял долгий путь. Весь вид боярышни указывал на произошедшие в ней перемены. Явно хвороба проявилась на бледном лице. Тени под глазами, усталость в голосе.

— Уезжайте хоть сейчас, я вас удерживать не собираюсь, — с доброй улыбкой ответствовала молодая боярышня.

— Спасибо за ласку, боярыня, только Удала своего, мы нигде не видим. Али оставишь его у себя?

— Его я тоже не держу. Сам остаться возжелал. Еще до свету с сотником Хистом к границе со степью отправился. Поклон вам от него передаю.

— Тогда все ясно, матушка. Знать пондравилось ему в твоих владениях. Прощевай и не поминай нас лихом, — отвесил земной поклон дед Омыша.

Когда-то в детстве, отец расправился с одним из недругов своеобразным способом. В одну из ночей он со своими людьми напал на усадьбу боярина Ставра, домашних и челядь побил всех до смерти, а вот самого боярина привез к себе на подворье. Маленькая Велизара запомнила, как связанного по рукам и ногам человека отец словесно поносил, а затем на ее глазах затравил собаками. Зрелище было ужасным. Но отец и дворня получали удовольствие от кровавой казни, созерцая, как безоружного, связанного, мужчину разрывали в клочья свирепые и голодные хищники. Теперь молодая боярышня вспомнила отцовскую науку.

«Ты еще пожалеешь, за то, что унизил меня! Пусть собаки разорвут в клочья твое тело!»

Для травли собаки имелись, хотя в усадьбе они давно в таком качестве не использовались, но видно пришло время им вспомнить сей навык. Эти животные могли выследить и легко догнать жертву, когда это было необходимо. Злобный лай, и острые клыки были хорошим средством психологического воздействия на убегающего пленника.

Когда его, просидевшего связанным в темном подвале вывели на подворье, освободили от пут и сорвали с него остатки одежды, оставив перед челядью обоего полу в чем мать родила, в голову закралась неприятная мысль.

«Будет больно!».

Тело на утренней прохладе покрылось гусиной кожей, «мужское хозяйство» внизу живота, скукожилось до минимальных размеров, вызвав смешки у женской половины населения усадьбы. Челядь воспринимала все происходящее как развлечение, не частое в «медвежьем углу» окраин Руси. Увидав стоявшую на крыльце терема Велизару с непроницаемым лицом, мысль, преобразовалась в подозрение.

«Будет очень больно!»

На подворье выводили на поводках собак, голодные глаза которых пожирали его на расстоянии, а шум, поднятый псиной породой, разносился по всей округе. Сказать, что он не испугался — покривить душой. Добрый десяток разнопородных разъяренных псов, учуяв страх жертвы, рвались с поводков.

Обросший волосом звероватый мужик подошел к голому пленнику, криво усмехнувшись в бороду, скрипучим голосом заговорил с главным действующим лицом постановочного спектакля для устрашения всей округи:

— Добрейшая наша хозяйка, боярышня Велизара, отпускает тебя на все четыре стороны. Ты волен уйти или остаться, но по прошествии некоторого времени, гм кхе-кхе, эти собачки набросятся на тебя и порвут плоть. Хочу поведать, с чем ты столкнешься, что б знал как смерть придет к тебе. Вон те, что на отшибе. Они не тренированы, но голодны. Если собака не натаскана, то она нападает на человека сзади или сбоку, вцепляясь зубами в какую-либо конечность. Чаще всего это локоть или плечо. Те, что ближе к нам, те специально обучались, нападут спереди и схватят в первую очередь руку с оружием, но у тебя его не будет. Будут стараться добраться до лица, шеи или паха.

Пленник непроизвольно прикрыл рукой «стыдное место», видимо дорогое для него, как память о былом. Снова людские смешки показали, что сочувствующих в среде присутствующих у него нет.

— Большая собака способна свалить с ног человека или перебросить его через себя. Собаки средних размеров прыгают на человека всеми четырьмя лапами, пытаясь сбить его с ног. Они могут для этой цели ударить человека головой под колени. Мелкие собаки очень прыгучие и считаются самыми ловкими. Они вцепляются в человека и повисают на нем. Есть собаки, обученные таким образом, что захваченную руку человека они заворачивают назад, и в таком состоянии, практическим вслепую, приходится с ними бороться.

— Спасибо, очень обстоятельно объяснил.

— Ты погоди, мил человек, это я их натаскиваю. Ежели тебя сразу схарчат, боярышня на меня и обидеться может. Ей, видишь ли, захотелось, чтоб ты смог помучиться малость, так что слухай и на ус мотай, а то, что от них ты никуда не денешься, сомнения ни у кого нет, оставь их и ты. Когда нападает собака, прежде всего не следует давать волю страху. Испугавшийся человек является для животного легкой добычей. Лучше всего представь себе, что нападает не собака, а низкорослый и злобный человек. Приготовься терпеть боль от укусов, куда без нее. Попробуй сберечь от укусов лицо, шею и запястья, а также внутренние стороны локтевых суставов, пах и сухожилия на ногах. В этих местах возможна большая кровопотеря и утрата подвижности. Коли оружье какое найдешь, помни, ежели нападает обученная собака, она до последнего мига не должна видеть его в твоей руке, иначе животное бросится на эту руку. Камень или палку можно держать за спиной. Загородиться локтем и ладонью. При нападении пса становись в низкую стойку, иначе животное собьет с ног, а в таком виде человек наиболее беззащитен. Ноги согни. Колени сведешь на разных уровнях таким образом, чтобы собака не могла откусить яйца. Можешь даже одно колено опереть о землю.

— Слишком много слов, Фрол! — послышался голос с теремного крыльца. — Он и так умный.

— Сейчас, матушка! — мужик оглянулся на боярыню, а переведя глаза на парня, прошептал. — Никогда не следует убегать от собаки. Главное — не давать ей оказаться за спиной и не потерять ее из виду. Если собаке все же удалось свалить тебя, быстро, рывком, поднимайся на ноги без помощи рук, потому что руки понадобятся для обороны. Попытайся растащить свору по расстоянию побега. Все. Удачи тебе паря!

Как только мужик отошел, десятки голосов вступили в исполнение своей части представления.

— Ату его! Ату!

Рычание, лай, шум и гвалт поднялся на подворье.

— Гоните его, а не пойдет, спускайте собак! — распорядилась Велизара.

Пора было уносить ноги, пока их не отгрызли по самые яйца. Он босиком, что есть духу, метнулся к воротам, бежал так, как никогда в жизни до этого.

Куда? Направо? Налево? Где здесь река? Кажись направо! Ох, колко бежать! А мужик молодец! Теорию выдал как по-писанному, а по виду — дебил-дебилом! Так, дальше куда? Интересно, сколько еще они их на поводках удерживать будут?

Проскочил среди густых зарослей, и кубарем, натыкаясь голым телом на сухие ветки, колючками в кровь, расцарапывая кожу, скатился с поросшего растительностью обрыва. Ма-ать твою так, как же больно! Подхватился. Побежал вниз между нависших над яром справа-слева круч, туда, к низинке, где, скорее всего, может быть вода. Далекие, заливистые раскаты собачьего лая донеслись до ушей. Вот и началось!

Собаки по складу характера во многом похожи на людей. Есть среди них быстрые и сметливые, работоспособные и ленивые от природы, но и различия колоссальные. Собака является превосходным напарником для человека. Она всегда настроена на встречу с опасностью и находится в состоянии повышенной тревоги, эти качества взращены в ней сотнями лет жизни подле человека. Выдрессированная собака не знает, что такое страх, и она абсолютно неподкупна — качества достойные, не всегда присущие людям.

Судя по проделанному им пути, он растянул свору по дистанции. Не все дворовые барбосы, пусть и натасканные на захват добычи за пределами охранной зоны, могут поддерживать темп самого быстрого среди них. Кто-то не вошел в возраст, кто-то стар, у кого-то ноги длинней, у кого-то покороче будут.

Память снова услужливо подсказала информацию из прикрытых до времени закромов, видимо на практике приходилось сталкиваться раньше с такой проблемой. Не останавливаясь, переварил сгусток прежних знаний. Если нападающая собака специально не обучена нападению на человека, то можно попытаться обмануть ее, изобразив неподвижность и беспомощность. Можно принять стойку на коленях и замереть, но следить за тем, чтобы руки и ноги не выдавались вперед. В крайнем случае, можно упасть на живот или на спину. Но кто знает, что собой представляет самая быстрая в своре псина? Иногда в подобных экстремальных ситуациях помогает изображение свирепого агрессивного пса, когда человек встает на четвереньки, лицом к собаке, скалится и рычит. Порой эта тактика срабатывает, животное не выдерживает психологического давления и отступает, но тут не тот случай. Свора, вступившая в охоту, своими повадками похожа скорей на стаю волков.

Первым, его догнал рослый кабель, своими размерами походивший на помесь волка и собаки. В простонародье таких особей называют болдырем. Заметив остановившегося запыхавшегося человека, пес не сразу бросился атаковать беглеца, только угрожающе поднял шерсть на загривке, чуть опустив морду к земле, не отрывая глаз от движений добычи, пошел в обход по кругу. Умный, с-сука! Не бросился сломя голову на голого человека. Наблюдал, как очень медленно и плавно, без шума и резких движений, человек отступает в сторону уклона балки. Время работало на четвероногого охотника.

Все-таки природа взяла свое. Не выдержал подхода остальной «банды», рыкнув, прыгнул, выцеливая ухватить зубами шею. Молодое тело в самый последний момент отклонилось в строну, рука приняла шею животного в мертвый захват еще в полете. Голову собаки зажал предплечьем в замок, который часто используется как прием в единоборствах. Предплечьем сдавил шею, повалился сверху на горячую, распаленную бегом животину, прижал к земле, кистью руки уцепился в предплечье второй руки. Второй рукой в это время, что есть силы, надавил на череп в направлении первого предплечья. Давил, давил, давил дергавшееся в судорогах животное пока не осознал, что задушил его. Бежать! Бежать пока не появились собратья болдыря! А дыхалка сбита. Куда с такой убежишь? Можно сказать, поплелся в низину, приводя себя в порядок и убыстряя шаг. Оцарапанный бок конвульсиями задних ног болдыря, засаднил тупой болью. Ну, вот, еще и это!

Далеко не ушел. Успел на ходу подхватить с земли сучковатую палку, по виду крепкую, принесенную в это место весенним половодьем при таянии снега. Сойдет!

Позади себя в последний момент услышал глухой мягкий топот, обернувшись на три четверти, резко присел, принял низкую боевую стойку в шаге. Дубина, как бита вмазала сучком в черепушку животного, калеча и отбрасывая, сметая тушу килограмм в пятьдесят с гаком в сторону, при этом не выдерживая ударной нагрузки, с треском ломаясь и сама. При нападении собаки хороши все подручные средства. Как и в борьбе с человеком, можно использовать камни, палки, землю, песок. Напарнице, следовавшей позади, повезло еще меньше. Двигаясь максимально быстро, чтобы собака не успела вцепиться в конечности, сунул в раскрытую пасть обломок сломанного орудия защиты, насадив животное как на вертел. Не обращая внимание на последствия и скулеж, побежал дальше, помня только о том, что не все еще кончилось.

Свора подловила его в двух десятках метров от берега одного из притоков Донца. Ну, еще бы капля форы, и он бы успел. Но не случилось! Прокладывая дорогу к воде, стал действовать так же, как и против людей — бить локтями, коленями, ребрами ладоней, ступнями, кулаками и предплечьями. Крушил черепа, позвоночники, собачьи носы, толкаясь сбивал с ног. Удары сочетал с захватывающими и удушающими приемами. Оторвав от земли самую мелкую шавку, с размаху приложил головой о попавшиеся прибрежные камни, дальше использовал ее тушку как щит и биту. На укусы внимания не обращал. Добравшись до воды, с разгону плюхнулся в холодную быстрину, при этом уволок за собой еще двух клыкастиков, утопил их. На берегу осталось на ногах только две собаки. Отбежав на более безопасное расстояние, они в один голос затянули печальную песнь, срываясь на одну ноту.

Встав по пояс в воде, окликнул выживших «охотников»:

— Что, падаль, не ожидали торжественной встречи? Это вам не простых смердов травить! А ну, идите сюда!

Он двинулся к берегу, выходя на влажный песок, свистом попробовал подманить собак. Псы порскнули в разные стороны, отказываясь от предложенного налаживания отношений, но вскоре оба с разных сторон, ощетинившись, слегка подрыкивая, сторожким шагом пошли на него.

— Вот это молодцы! Вот это я понимаю! Ну! Давай же! Кто первый?

Первого кабеля перебросил через себя в речку, и пока тот барахтался в воде, растоптал суку — упав на ее спину коленями, сдавливая в захвате рывками ее шею. Довершив все дело тем, что в реке утопил последнего противника. По течению поплыл по реке, на случай если насельники усадьбы захотят стать на его след. Все тело ломило и болело, но особых ран на нем он не ощущал, а прохлада воды скрадывала покусы. Нужно было решать, как выбираться из этих гиблых мест.

— 14-

Если к гостям относиться, как к членам семьи, они не засиживаются.

Г. Амурова

Холод воды заставил его искать убежища на берегу. Завидев песчаный пляжик на левом бережке, за которым все пространство поросло кустарником и ивняком, а дальше вверх неравномерно лезли меловые кручи, он саженками стал загребать туда. Когда ноги встали на песок, а вода по грудь, отдышался, двинулся к песчаной заводи.

— Ха-ха-ха! — многоголосый, переливчатый девичий смех разнесся над водной гладью.

Заполошно поднял глаза. Что еще за напасть такая готова свалиться на его голову? Увидел как на ивовых деревьях, уцепившись за гибкие ветви, сидят и раскачиваются молодые, стройные женщины, соблазнительно хорошенькие, полногрудые, похоже сестры, все как на подбор с зелёными глазами. Длинные распущенные волосы светлого цвета ниспадали у кого на нагое тело, а кому на просторные рубахи, без опояски. У трех девиц голову покрывали венки из цветов и трав, смотревшиеся на них богатыми уборами.

Не успел и глазом моргнуть, как добрая половина прелестниц грациозно нырнула в течение реки, а вынырнув, хихикая, закружилась хороводом, взяв его в кольцо, при этом напевая восхитительными и заманчивыми голосами, демонстрируя вблизи превосходные груди и гладкую кожу.

В холодной воде мужская плоть вставать не торопилась, наоборот, зубы отстукивали чечетку, а в голове зрела мысль о том, что ежели его еще минут десять промурыжат в воде, насморк ему обеспечен.

— Как зовут тебя, молодец? — перекрывая хор хоровода, задала вопрос сидевшая на ветви красавица с покрытой венком головой.

Встретившись с ней глазами, он ответил, повышая голос:

— Удалом кличут!

— Удалой значит! — повела тонкой ладошкой, в голосе проступили повелительные нотки. — Сестры, выпустите его из реки. Или не видите, что вряд ли он сейчас кого согреет? Его самого отогревать следовало бы, но это не для нас. Выбирайся из воды, Удал.

Плескаясь рядом, девчонки разорвали кольцо хоровода, отдавшись на волю течению, отплыли ближе к средине, будто и не замечая прохладу весенней воды. Лишь одна задержалась, попыталась пощекотать его, причем ее холодные пальцы, под водой сунулись к скукоженному хозяйству внизу живота.

— Радмила!..

— Ой спасибочки, а то задубел в корягу!

— Ха-ха! Смешно сказал.

Он, не стесняясь своей наготы, выбрался на береговой песок. Дева, говорившая с ним, плавным движением соскользнула рядом. Оглядела его пристальным взглядом с ног до головы, посочувствовала:

— Кто же это тебя так? И где твоя одежда? Не голым же ты по земле ходишь?

— Это конечно. Хожу в одежде. Только вот гостеприимство одной молодой особы мне боком выходит. По ее слову связали, в погреб бросили, потом отобрали одежду и предложили пробежаться голышом, а сами собак по следу пустили.

— Ха-ха! Чудит, что-то ведьма. Обычно она вашего брата до смерти сама заездит, а мертвое тело челядины в реку выбросят, чтоб не прикапывать и злую нежить под боком не плодить. Река далеко мертвяков унести способна. Что-то не сложилось с тобой у нее. Что?

— А я знаю?

Он растирал кожу в тех местах, где не было покусов и порезов, где не сочилась кровь и сукровица, разминался согреваясь. Теперь в спокойной обстановке проинспектировал целостность кожных покровов. Повезло ему, могло быть гораздо хуже.

— Погоди, не лезь к ранам, — отстранила его руки от гематом и порванной кожи, провела, словно мягким перышком ладошкой по телесным разрывам, зашептала, вглядываясь в глаза. — Словом можно и убить и исцелить, слово обладает силой, как созидательной, так и разрушительной. Послушай мое живое слово — то, что созидает. На море на Окияне, на острове Буяне, лежит бел горюч камень-алатырь. На том камне-алатыре, сидит красна девица, швея — мастерица, держит иглу булатную, руду жёлтую, зашивает раны кровавые. Заговариваю я добра молодца Удала от кровавых ран на теле его. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань. Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди!

Кровь перестала сочиться из ран, сукровица на глазах загустевала. Чудеса, да и только! Неожиданно неведомая сила отбросила лекарку от парня шага на два, заставив приземлиться ее на пятую точку на песчаную подушку пляжа, а кровь вновь, теперь уже не так сильно, стала обратно сочиться по телу.

— Кто же на тебя такие сильные обережные слова наложил? По сравнению с ним, наш водяник несмышленый юнак. А с именем, зачем обманул? Тебя ведь иначе звать.

— Я не нарошно. Память потерял, вот мне такое имя и дали.

— Предупреждать надо. Не хватало мне еще чужой кармический удар получить.

— Тебя-то, как звать-величать?

— Зорислава.

— То, что твои подруги, — парень кивнул головой в сторону гомона в реке, — и сама ты, девушки необычные, я уже понял. Вот, только не знаю чего мне еще и от вас ожидать?

Дева присела на большой неровный камень, в руках непонятно откуда появился гребень. Склонив голову набок, она стала чесать ним свои волосы, с которых заструилась вода. В зелени глаз мелькнула искорка веселья.

— Странный ты! Что, правда, не понял, что к речным берегиням приплыл? Смертные нас называют русалками. А ведьма из боярской усадьбы нам тоже врагом доводится. Это она привадила ромейских злых духов в наши места, крещеные смерды их еще бесами называют. Фу — мерзость! Безобразные, со свиными рылами, длинными ушами и хвостами, рогатые и косматые. Особенно усердствуют в непогоду осенью и зимой. Хрюкают, чавкают, воют, визжат, плюются, кружась в бешеной пляске. Сбивают с пути одинокого путника, заводят его в непролазную чащу или в трясину, толкают в прорубь; пугают коней и, вцепившись в гриву, загоняют их до смерти. Могут превращаться во что угодно, вот хоть в этот камень. Облюбовали тут неподалеку омут глубокий, там и кублятся. У нашего водяника с их главным война.

— Так-та-ак! И кто побеждает?

— Слава Велесу, пока наш верх! Если б ты еще версты полторы вниз по течению проплыл, в самый омут к ним бы и угодил.

— Мне-то, что посоветуешь? Как из этих мест выбираться?

— Это тебе к мельнику обратиться нужно. Он тоже с ведьмой враждует. Если захочет, поможет, только дюже вредный он от природы, упертый и жадноватый. Зря ты к этому берегу приплыл, мельница на той стороне, и между прочим, дальше по течению за омутом будет.

— Ничего, переплыву обратно.

— Не нужно плыть.

Зорислава поднялась с камня, шагнула к воде. Под просторной, почти прозрачной рубахой женской красотою обозначились формы ее тела. Найдя кого-то среди плескавшихся товарок, позвала:

— Радица! Она бродница — охранительница бродов. Охотно поможет тебе с переходом через брод, доверься ей. — Пояснила ему, пока призванная дева подплывала к берегу. — Радица, проводи добра молодца через брод, да подскажи как получше омут обминуть, чтоб нечисть не потревожить.

Окинув смеющимся взглядом парня, нагая, как и он бродница позвала за собой:

— Идем!

— Прощай, Зорислава! Спасибо за помощь.

— Прощай.

* * *

Некрас по роду своему происходил из потомственных мельников, попал в эти места уже не в юную пору своей жизни. В одной из разборок между князьями, лишился семьи и родовичей, перешел в положение отщепенца рода людского, обозлился на всех, замкнулся в своем малом мирке. Дорога привела его на берега небольшой речушки, притоком впадающей в Северский Донец. На заливных лугах смерды снимали два — три укоса трав, в реке было обилие рыбы. Она была труженицей и кормилицей людей поселившихся рядом с ней. Прижился и он. От природы, наделенный умом и любознательностью, со временем стал настоящим мастером. Сам был плотником и столяром, хорошо владел глазомером и смекалкой, мог рассчитать и сделать топором своими руками водяные и подпольные колеса, вытесывать мельничные валы. От забивки первой сваи, и до последней, в одиночку построил нижнюю часть плотины, а затем надстраивал и верхнюю, с кокорами, козлами, стояками для коренных и верхних тварок. Построив плотину, запрудил ее. Русло реки перед плотиной заложил хворостом, затем соломой, не перегнившим навозом и в последнюю очередь все это засыпал глиной — создал затвор и плечи.

«Двужильный, что ли?» — удивлялся народишко.

Сам рубил и строил мельницу, где размещались жерновые пары для размола зерна. В амбаре поставил крупорушку, просорушку. Мельница пошла в работу.

О мельниках на Руси рассказывают всякие небылицы. Мол, что они заманивают прохожих и толкают их в омут или под колесо мельницы — иначе мол, утонет сам мельник, что мельник продавал душу водяному. Некрас действительно жертвовал водяному, бросая в воду дохлых животных, хлебные крошки, по праздникам прилюдно лил в воду чарку стоялого меду. Но это все для непутевых дурней, втемяшивших себе в голову ерунду, и забивая своими побасенками ум другим соплеменникам. Зачем ему вся эта котовасия? Деда водяника он и так в светлые праздники, зазывал в гости, только потчевал его за столом, а хмельное пили из чарок, не переводя добрый продукт в реке. Оба частенько смеялись над людской дуростью. Мельник сам мог гостить у водяных духов, они же — превращаясь в парней, иногда помогали ему в горячую пору осени, но это был большой секрет двух друганов — человека и водяной нежити.

В русальную неделю, Некрас гонял русалок, повадившихся смущая людей, расчесывать свои длинные гривы волос, сидя на мельничном колесе, вертясь вместе с ним, портили жернова и плотину.

С поместной боярышней мельник сосуществовал на равных, особо не мозоля глаза. За ведьмой стояла нечисть, за Некрасом нежить, хотя он и сам обладал колдовскими способностями. Вот так и жили каждый в своей епархии, тихо ненавидя друг дружку, ожидая подвоха от противной стороны.

Весенняя пора для Некраса всегда была временем спокойным, редко когда на мельницу привезет кто зерно для помола. Время обеда. Мельник выставил на стол нехитрую еду, достал из печи горшок с репой, обильно приправленной травками. Черный кот, крутившийся под ногами, призывно мурчавший, вдруг насторожился, распушил поднявшийся хвост, фыркнул на дверь.

— Ты чего, Черныш? Али в гости кто пожаловал? — Некрас пригладив густую бороду, прошел по комнате, сопровождаемый по пятам кошаком, открыл дверь, вышел на подворье.

Перед жилой избой стоял голый человек, на теле которого проступали свежие раны, которые могли оставить ему только ярые сильные звери. Улыбка осветила молодое лицо пришлого.

— Доброго здоровьичка, хозяин! Поможешь путнику с подсказкой дороги.

— Шел бы ты, мил человек, туда, откуда пришел. Неча тут тебе делать.

— Может, хоть ломоть хлеба в дорогу дашь?

— К хозяйке своей ступай. Боярышня, девка не жадная, накормит.

— Уже накормила. От богатого стола еле ноги унес.

— Ну и здесь ничего не получишь. Ступай мимо. Ежели я всех прохожих-перехожих кормить стану, вот как ты без порток останусь.

Некрас повернулся к избе, намереваясь уйти.

— Постой, мельник! — парняга сделал шаг к Некрасу. — Я на прощание про тебя сказ расскажу.

— Про себя я все и так знаю. Ну-ну, послушаем, чего скажешь.

Искорки веселья в глазах молодого, жестоко покусанного человека, сами по себе выводили мельника из равновесия, а тут этот скоморох еще и сказку про него решил сказывать. Что ж, послушаем!

— Я расскажу про богача,

Который нищим для обеда

Не дал зимой бы даже снега.

И не давал. Но как-то тут,

К нему зашел Бог Переплут,

Ну тот, что весь с полей припас

Хранит с почтением для нас.

А ныне же пришел сюда

Зачем-то в виде голыша.

Так вот, подходит к скряге Бог

И просит хлебца дать кусок.

А тот и кажет мужичку:

«Еще чего! Не дам еду!»

Да и не дал ведь. Да… дела…

И говорит тогда меньшой:

«А хочешь, сделаю я так,

Что никогда, никто, никак

Просить не будет у тебя

Уж больше хлеба и зерна?» —

«Хочу! Хочу! — кричит в ответ

Богач, не чуя скорых бед.

«Быть посему!» — и вмиг пропал

Парняга тот, как утренний туман.

И тут же ярким огоньком

Зажглись амбары за углом,

Затем и мельница зажглась.

Ну а потом и дом уже

Стоял в танцующем огне.

Сгорело все у богача,

Сгорело быстро — без следа.

Да и пошел, намёком нам,

Он хлеб просить отныне сам.

— Ха-ха-ха! Аха-ха-ха! Ну, насмешил ты меня, прохожий, давненько меня так не уедали! Так говоришь, нищим снега зимой не дал бы? Аха-ха!

Раскаты смеха потрясли округу подворья, заставив черного кота слинять за угол избы от греха подальше.

— Это не я говорю, это меня Зорислава просветила насчет скаредности местного мельника.

— Совсем Фараонки распоясались. Пора приструнить. Ох уж я им! Ладно, заходи коли ты сам бог Переплут. Ха-ха!

— Меня Удалом кличут. Только сразу оговорюсь, имя это, мне недавно дали. Своего настоящего не знаю, память потерял.

— Хм. На каженника ты мало схож.

Зашли в хату. Некрас снова глянул на раны парубка нагишом вставшего столбом посреди избы, что-то прикинул в уме, изрек:

— Постой пока так.

Сунулся к сундуку, поковырялся в нем, локтем отодвинув простывающую еду к краю, выложил на столешницу рубаху и порты, а так же кусок небеленого полотна. Проследив взгляд молодого парня, направленный на съестное, хмыкнул.

— Успеем еще поесть!

Сдвинув висевшие на веревке под потолком пучки трав, прошел в закуток, чем-то пошуршал, погремел, позвенел в привешенных к стене полках, поставил на стол еще и крохотный по сельским меркам глиняный горшочек. Когда снял с него крышку, в нос шибануло пряными запахами.

— Переплут, говоришь? Хм! Ну, что ж, терпи, мазать тебя буду, коли фараонка заговором руду остановить не смогла, то я и пытать не стану.

Обильно измазюкав раны на теле нежданного гостя, перемотал их широкими полосами материи. Отойдя, со стороны посмотрел на качество выполненной работы, остался доволен ней, велел:

— Одевайся. Бери ковш с водой, рушник, идем на двор, на руки польешь. Эх! Забористый дух у мази, так и заживление скорое от нее.

После помывки рук, снова прошли в избу, хозяин занял почетное место за столом, распорядился трапезой, наблюдая, как гость жадно вгрызается зубами в ломоть свежего хлеба, как его рука тянется к жареной рыбе.

— Так-так! Значит, не славишь византийского бога, не оборотили тебя чернецы чужероды в свою веру. Я всякого повидал, знаю, что люди греческой веры, перед едой всегда молятся на иконы, а коли таковых в хате не имеется, то просто крестятся. Добре.

— Да не помню я, крещен или нет, — возразил гость с набитым едой ртом. — Говорю же, память потерял.

— Так-так! Не торопись так утробушку набивать — долю проешь. Все у тебя успеется.

Оторвав головёшку у сазана, кабаньей тушкой лежавшего на большой тарелке, Некрас бросил ее мурчавшему, извивавшемуся у ног Чернышу. Кот потянулся к угощению, но вдруг отпрянул к двери, выгнулся буквой «ЗЮ», выпустив на лапах когти, зашипел. Мельник встал с места, открыв дверь, прислушался.

— Так-так! Выходит, еще гостечки жалуют. По звуку копыт, так десятка два душ будет. Сами скачут, слава богам, без хозяйки своей. Ежели б ведьма с ними была, Черныш прятаться стал бы. Ох, не люба нам владелица Лиховского, да и народец ее, тож гниловатый. За серебрушку готов родню порешить.

Обернулся к гостю, оглядел его, будто только что увидел, решился на какую-то свою придумку.

— Ты, это…, - указал на табурет, стоявший подле распахнутого настежь окна. — Садись здесь. Ничего не бойся и молчи, мы сей сволочи глаза отведем, а то прятать тебя времени нет, да и, насколько этих знаю, перевернут все вверх дном.

Удал не заставил себя ожидать, метнувшись, присел на указанное мельником место. Черный кот вспрыгнул на его колени, умостился на них, заставив ярче почувствовать притупившуюся было боль в ранах. Животное из лежачего положения круглыми бусинами глаз наблюдало за пасами рук хозяина над головой гостя, прислушивалось к монотонной речи и звуку голоса.

— Выйдет добрый молодец в чистое поле — под красное коло, под светел месяц, под частые звезды, под полетные облака; станет в чистом, поле на ровном месте, облаками облачится, небесами покроется, на главу свою покладет красное солнце, подпояшется светлыми зорями, обтычется частыми звездами, что вострыми стрелами — всякий злой глаз от себя отведет. Кто увидит — не заметит, кто заметит — не поймет, а кто и поймет чего — у того глаз замылится! Будьте, мои слова, крепки и лепки, тверже камня, лепче клею и серы, сольчей соли, вострей меча-самосека, крепче булата; что задумано, то исполнится!

Между тем, к открытым воротам мельниковского подворья подвалил с десяток конных воинов. Не заморачиваясь, всадники верхами въезжали на хозяйский двор, пригибаясь под надвратной перекладиной, стали спешиваться.

— Илим, Вторуша, Петруха! Ну-тко, пройдитесь по сараюшкам, да смотрите там, поосторожней быть. Тать в одиночку всю хозяйскую свору кончил. Опасный и ярый, ему терять неча. Меч в руку возьми, щитом прикройся, дура-а! — властный голос за дверью в избу раздавал указки. — Федор, ты с сыновьями на чердаках и в конюшне пошеруди, авось объявится. Он и в сене сховаться может.

— Сполним, — прогудел неторопливый ответ.

— Липка, в погреб слазь. Кондрат, Михай, со мной пойдете. Навестим старого, потом все на мельницу.

Мельник, не дожидаясь никого, сам распахнул дверь перед носом приезжих.

— Это кто там в моем доме своевольничает? — повышая голос, нахраписто вопросил он.

Старший десятка, воин зрелого возраста, с окладистой курчавой с легкой проседью бородой на широком лике, сторожко придерживая правой рукой меч за рукоять, пытливым взглядом окинул хозяина мельницы. Собранные в жесткую нитку широкие брови надпереносьем, делали и без того серьезное лицо незваного гостя, смурным и серьезным. Будто констатируя факт появления мельника перед дружинниками, с ухмылкой, не обещавшей хозяину ничего хорошего, носком сапога отбросив в сторону ощетинившегося кота, произнес:

— Вот и Некрас. Боярышня со мной тебе привет передает, спрашивает, не у тебя ли схоронился ее беглый раб?

— Хм! Ты мою животинку боле не замай, а то пожалеть придется. А, что касаемо ведьминого привета, то нужен он мне, как собаке пятая нога. Чего распоряжаешься в моей усадьбе? Здесь, кажись земля боярышне не принадлежит, граница ее земель, во-он у той лесной опушки кончается.

— Ты не шибко-то голос надрывай, все едино в энтих местах ее власть. Ежели голову татя безродного сам выдашь, то и разойдемся миром, а нет, сами сыщем. Вот тогда говорить с тобой буду по-другому. Ну-ка, в сторону двинь от греха подальше, я ведь и зашибить ненароком могу!

— Храбрый, как я погляжу? Думай, что кому кажешь. Слово гадливое, ведь оно вернуться к тебе назад может, только уж заговоренным, необезсудь тогда, когда все тело корежить будет. А то, вот хоть дружка свово, водяника на тебя напущу. Ха-ха! Будешь до конца своей никчемной жизни даже мелкого ручья сторожиться.

— Не замай! По добру не хочешь… Хлопцы, а ну, заходь в хату! Перевертайте тут все вверх дном. Чую, тут где-то пропажа. Ежели отыщется, этого тож вяжи, хай его судьбину, боярышня сама решит.

Усадьба мельника пришла в движение, от рьяных поисков заходила ходуном. Квохтали, перелетая с места на место потревоженные представителями боярского ополчения куры, крякала и гагакала другая пернатая живность зажиточного вольного мужика. Оружные люди разгребли сено в конюшне и на горище, шерудили в овине, посбрасывали старое, но пригодное имущество и хозяйственную рухлядь с чердака. Необычно громкие голоса доносились из погреба, сигнализируя тем кто поймет, что беглеца там нет, а вот до хозяйской медовухи, охочий народ уже добрался.

— Ох, не будет тебе удачи Веселко, не в батьку, старого Хиста, видать пошел! Ростом, вон какой вымахал, да ума тебе твой бог мало отпустил.

— Замовчь, мельник! Я своим делом занят, а ты, ежели помочь не хочешь, в сторонке постой.

— Так вы ж, аспиды, мне весь дом разнесете!

— Нужда будет, так твою избу по бревнам разберу! Окромя как у тебя, татю укрыться негде. Любой смерд в округе, зная норов боярышни нашей, его со всеми потрохами выдаст, а голышом по лесу долго ненабегаисси. Последний раз добром предлагаю, выдай раба!

— Ищи, коли охота. Не было его у меня.

— Как же, не было! А почто на столе две миски стоит? Что? Молчишь?

Десятник указал на накрытый стол. Некрас ругнулся про себя, недоглядел, сам виноват. Пока остальные вои шарились по углам, остриями мечей тыкали под лавками, выбрасывая на средину горницы все, что было наложено в сундуках, Веселко пристально наблюдал за хозяином дома.

— Ну, чего примолк?

— То водяник в гости захаживал, да с вами, балбесами, встречаться не стал, ушел. — Пояснил Некрас.

— Нет тут никого, десятник, — оповестил один из поисковиков.

— Добро! Идите на мельницу. Ежели там не сыщется, вернетесь.

Веселко грузно опустился на лаву у стола, своим весом заставив заскрипеть дерево. Обозрел съестное, из кувшина неторопливо налил медовухи в глиняную кружку. Принюхавшись к запаху меда и разнотравья, в три глотка опорожнил посудину.

— Ох, хороша зар-раза, забористая, умеешь настаивать!

Повел глазами по захламленной выброшенным имуществом избе. Взгляд бездумно вперился в угол, где тихо как мышь сидел Удал. Во дворе к гвалту поиска добавились звуки встревоженных чем-то лошадей, жалобное ржанье. Животные расступились, подались в стороны, притискиваясь друг к другу, почти влипая к бревенчатым стенам построек. Из открытой двери избы освободился вид на настежь распахнутые ворота. В воротном проеме прорезалось новое действующее лицо, на тележке подкатившее к мельниковым угодьям. В легкую повозку прибывший впряг двух резвых лошадей вороной масти, которые почему-то шалыми глазами косили взгляд на сами ворота, при этом нетерпеливо били копытами по утоптанному летнику у самого въезда, заставляя возок с приехавшим человеком, елозиться вперед-назад.

— О! — радостно встрепенулся Веселко. — Целый боярский тиун по твою душу пожаловал. Гармаш носом чует добычу.

— Чего ж на двор не заходит?

— Не твово ума дело, сами до него пошли. Руки-ноги, небось, не поотсыхают, коли уважение проявишь?

— Было бы кого уважить!

— Пшел, а то силой потащу!

— Гм…

Взглядом выпроводив обоих «собеседников» из избы, Удал сам, приподнявшись с табурета, выглянул из-за угла наружу. Смотрел, как мельник на пару с десятником встали на границе ворот, прислушался к словесной перепалке, в которой главные роли теперь играли Некрас и здоровый, откормленный как боров перед забоем мужик с глазами навыкате и полными, висевшими варениками среди растительности на лице губами.

Что такое? Мельник задом скакнул подальше от ворот, приземлился на пятую точку, и громогласно понес такое, что у самого Удала от неожиданности и непредсказуемости момента, завяли уши, даже наверное разлилась краска на лице, если б он только мог рассмотреть себя со стороны. Мельник даже не кричал, он ревел во всю глотку:

— Велесе гой есе, услышаси и подажди все. Ты же, сила нечистая, и мать твоя сука…, - Далее шла ненормативная лексика отдаленно похожая на привычный язык, что уши вяли, — отойди, сгинь, пропади, исчезни. Отсылаю тя на…

Заговор состоял из сплошной, не прикрытой ни чем матерщины, а закончился…

— … тьфу, тьфу, тьфу! Всем гоям гой!

Вот это был загиб! Вот это коленца в словесах! Откуда только почерпнул такое Некрас? Не водяной же такому безобразию его научил? Ё-ёо! А, что это с тиуном-то происходит? Вот это перемена, ну и рожа! Да это и рожей назвать — мягко сказать. И до того, не красавец был, а после «добрых слов» в свой адрес, и вовсе в свиное рыло оборотился! Не может быть!

В коляске возвышалось существо серо-синего цвета кожи. Мохнатое, на пальцах рук — когти. Остроконечную голову, с прической «шишом», венчали рога. Если б не страхолюдность, ужимки на морде могли бы вызвать даже смех. Брр! Гадость какая по земле бродит. Нечистый погрозил пальцем, стегнул вожжами упряжку. Запряженные в тележку два непонятных по виду страшилища, еще недавно бывших лошадьми, дернули с места в карьер, унося основного чертяку от ворот. Десятник в процессе преображения слинял непонятно куда и как, забыв проститься с хозяином мельницы. Лошади, заметив открывшийся в воротах проход, выскочили не став дожидаться седоков, понеслись куда глаза глядят, оглашая округу ржанием, будто бежали от языков пламени на пожаре, по счастью не растоптав копытами Некраса.

— Это что? Это как? Это почему? — отовсюду слышались голоса досмотровой команды, выбежавшей на растревоженный двор.

Оклемавшийся мельник, уже стоя на ногах, только и смог, что перекричав общий шум, ответить:

— Спасайтесь люди добрые! Нечистая сила округ усадьбы бродит, всех грешников хватает и в омут стаскивает. Вона, и десятника вашего утащила!

В один миг двор опустел. Усталый, выжатый как лимон Некрас, вошел в избу. Он в самом деле выглядел так, будто в одиночку разгрузил большой обоз, до отвалу загруженный мешками с зерном. На негнущихся ногах подошел к деревянному ведерку, обеими руками, трясущимися как осиновый лист, подняв, поднес к губам, стал пить из него воду прямо через край, роняя на рубаху не то, что капли, потоки воды.

— Ф-фу-у!

Вытер рукавом мокрые губы и бороду, обернулся к выпавшему в осадок Удалу.

— Вот так-то! Ни кто иной, как «Сам» тебя разыскивает. Х-хы! Из омута выполз, поганка такая. Видать здорово ты боярышню допек.

— Так, это…

— Ноги тебе отсюда уносить нужно, и чем скорей, тем лучше. Нечисть на подворье не зашла, потому как забор заговоренный от сей напасти. Дак, ведь не ясно на сколько заговора хватит. Сильный чертяка, только обережным загибом и отвадил. Боюсь и мне какое-то время где-то отсидеться нужда пришла. Еду я тебе в котомку соберу, одежду дам, обувку, нож, дорогу укажу, и будь здоров, не кашляй.

— Понял, и на том спасибо.

— Чего спасибо, чего спасибо? Пошевеливайся, давай, время дорого.

Экипированный в дорогу Удал, покинул гостеприимный дом мельника. Сам Некрас, указав, куда идти гостю, в свою очередь зашел за ближайший куст на опушке леса, в одночасье сгинул, будто и не было его рядом еще минуту назад.

— 15-

Страшной приметой считается, если черный кот разобьет зеркало пустым ведром.

суеверия

Суета аэропорта, постоянное голосовое доведение информации до пассажиров рейсов и встречающих прилетевших, очереди в секциях отлета и у стоек кафе, оставляли в его душе непонятный осадок. Почему? Ведь он никогда ранее не испытывал неприятия таких мест. Он вышел покурить. Летний вечерний воздух еще обдавал жаром нагретого за день асфальта.

— Андрюша!

Возглас привел его в чувство. У открытой настежь двери в чрево аэропортовского здания, ему призывно махала рукой женщина.

— Андрей, сколько можно? Бросай свою сигарету, объявили посадку на рейс!

Он выбросил в пепельницу недокуренную сигарету.

— Куда летим?

— Совсем тебя твоя служба доконала. Ну, давай с нами, там узнаешь. Нам там будет хорошо! И мне и дочери без тебя тоскливо. Идем.

Кто эта женщина? Куда она его тащит, и зачем куда-то лететь? Из сознания, словно метлой вымело воспоминание, за каким ляхом он в аэропорту.

— Я не могу. — Взволнованно ответил, понимая, что что-то во всем происходившем с ним не так, что-то неправильно.

Помимо воли стал оправдываться:

— У меня тут работы полон рот! Опять-таки, люди доверили и жизнь и благополучие. Я потом, попозже прилечу.

Насупившись, она яростно посмотрела на него, буркнула «Проводи», и удалилась вглубь вокзала. Он с толпой пассажиров прошел вслед за незнакомкой, судя по всему знавшей его непонаслышке. Странно, все шли в здание аэропорта, назад никто не выходил. В людском мелькании и мельтешении едва поспевал за ее пестрым легким платьем. У стойки регистрации заметил девочку лет пяти, издали помахавшей ему ладошкой, прокричавшей:

— Мы с мамой летим без тебя. Ты остаешься.

Развернувшись чуть назад, находу произнесла:

— Летим?

— Нет, — утвердившись в своем решении, ответил безапелляционно.

— Как хочешь! Только смотри, предстоящая ночь для тебя будет тяжелой. Постарайся пережить ее. Прощай!

Женщина прошла регистрацию и присоединилась к девочке. Он с удивлением, только теперь понял, что регистрируют пассажиров в грузовом терминале. Водитель электрокара подогнал прицепной состав, на платформах которого плотно друг к другу былиустановлены открытые гробы. Люди подходили к ним, как ни в чем не бывало, укладывались внутрь скорбных ящиков. Два тощих работника терминала, издали похожих скорей на тени, чем на людей, накрывали гробы крышками, сноровисто забивали их гвоздями с двух сторон. Женщина с девочкой, на прощанье махнув ладошками, заняли место в пристанище «Груза 200». Кто они? Он не вспомнил, но душа заболела, заныла.

— Не-е-ет! — взвыл он, пытаясь прорваться через вставшую непроходимым забором толпу.

Сон в один миг отпустил из своих объятий. Проведя рукой по лицу и волосам, почувствовал на ладони влагу. Холодный пот залил и тело под одеждой. Раннее утро. Солнце еще не взошло, но ночь отступила, дала серой мгле заступить место темноты.

— Подъем! Седлать лошадей! — хрипло распорядился боярин, заставляя сонное царство вступить в утреннюю круговерть жизни, — Глеб, быстро всем перекусить, и отправляй Хольми и Юшка в передовой дозор. Эй ты, найденышь! Как там тебя? Удал. Чего встал, словно мавку увидел? Шевелись! Не поспеешь, ждать никто не будет.

Он встряхнулся, стараясь побыстрей отогнать от себя ночную одурь, само воспоминание о минувшем непонятом сне.

С десятком воев, находившихся под дланью боярина Садко скакавших по служебным нуждам в Курск, Удал повстречался еще перед вечерними сумерками, сам вышел на развилку дорог к намеченному старшим месту ночевки. У костра нашлось место для молодого парня, а рассказ о странствиях потешил всех. Отказа новому попутчику не последовало, да и свободная лошадь нашлась. И вот поутру вои как заведенные, легкой рысью бороздили летник, в самом хвосте кавалькады скакал и Удал, мысленно благодарил судьбу за то, что с каждым шагом лошади он становился все дальше от ведьминого поместья.

Ближе к обеду всадникам пришлось сойти с летника, отклониться с пути следования и углубиться в чащобу. А все почему? Будто ураган прошелся полосой по лесной сторонушке, вырванные с кореньями огромные сосны и ели, расщеперившись ветвями, покрыли дистанцию неширокой дороги. Ни пройти, ни проехать, хоть вертайсь обратно! Лесная айна чуть видна. Теперь только шагом, покачиваясь в седлах, ехали по едва протоптанной стёжке, напоминавшей больше охотничью тропу, способную пропустить в одну сторонулишь телегу. Под сенью зелени над головой, сомкнувшихся с двух сторон от обочин густых ветвей деревьев, дружинники, добротно одетые в брони, имевшие в своем арсенале разномастное оружие, замедлились. За спиной у каждого на ременной петле висел круглый щит, выкрашенная красной краской лицевая сторона его, имела еще и рисунок, символ-оберег. Пришло время, и немногочисленное воинство спешилось. По причине скованности лесного предела, скорым шагом дружинники повели в поводу лошадей, цепью вытянулись за спиной предводителя, по одежде ничем не отличавшегося от своих бойцов.

— А ну, пошла-а!

Молодой воин в самом хвосте колонны прикрикнул на свою лошадь, чем-то всполошенную, вставшую на месте и косившую глазом на густой придорожный кустарник.

— Чего ты, Бежан, рот раззявил? Повышать голос приказа не было. — Сделал внушение шедший за молодым воин в летах.

— А, чего она…

— Нишкни! На летник выйдем, ох получишь у меня.

Он, слыша словестный нагоняй, хмыкнул про седя. Все это показалось до боли узнаваемым. То, что в прошлом он был воином, теперь не вызывало никаких сомнений.

Тропа выплеснула военный караван к околице довольно большой, по виду зажиточной деревеньки в три десятка дворов. Причем дорожный загиб представил глазам воев сначала широкий луг, а вот уже за ним домишки по обеим сторонам единственной улочки, в центре которой, издали возвышалась маковка деревянной церквушки.

— Чудно! — высказал удивление в голос Хольми. — Византийская вера дошла и в лесную глушь.

Луг, огибая жилища и огороды, примыкал к змейке поросшей ивняком мелкой речушки, больше похожей на широкий и глубокий ручей.

Лепота! Летнее солнце, находившееся в зените, жаря неимоверно, создавало влажную духоту в самой чащобе, а здесь микроклимат. Легкий ветерок со стороны реки приносил прохладу, заставив тела, закованные в брони слегка расслабиться. Глаза людей вставших полукругом у кромки поляны, блуждали по местным достопримечательностям. Деревня будто вымерла. Никого! Никого, ни людей, ни скотины. Не слышен и лай собак, а ведь здесь поселились те, кто пробавляется охотой, ею же и живут.

— Хольми, Глеб где? — спросил у дозорного боярин.

— Десятник там, — указывая направление, скандинав махнул рукой в сторону, — в деревне. Они с Юшком по хатам пошли. Глядишь, может, и разыщут кого живого. А так, на скорый погляд, дак деревня брошена.

— Как думаешь, давно?

— С седмицу точно, боярин.

Сразу за околицей, деревня встретила отряд неказистыми избами, скорее всего в них проживает поселковая беднота. Ну, этого следовало ожидать. Все как везде. Садко повел воинов по набитой дороге. Кругом ни души. Вымерла деревня! Придержал жеребца на скромной деревенской площади напротив храма, подал команду:

— Всем спешиться! А ну, пробежались по жилищам, прошерстили все что можно. Живых ищите!

Бойцы с энтузиазмом бросились исполнять приказ. Сойдя с лошади, Удал размял ноги. Он не дружинник, значит приказ отдан не ему. Сам Садко не слазя с седла наблюдал за подчиненными, которые рассыпавшись командами, проверяли дом за домом. Услыхав топот копыт, повернул голову на звук. Глеб, его десятник, находившийся в передовом дозоре, несся во весь опор со стороны леса. Осадил на полном скаку лошадь у самих стремян боярского рысака, отдышавшись, доложил:

— Деревня пуста, батька! Только живую душу я все ж отыскал!

Десятник осклабился в улыбке. Вот он я какой! Хвали! Но, судя по всему, Садко не было никакой охоты терять попусту время на похвальбу. Хотел было отчитать весельчака, да вспомнил, что по возрасту десятнику нет еще и тридцатника. Молодой, лихость и жажда деятельности прет из него как вода из реки в половодье.

— Хм! Говори. Чего тянешь? Кого нашел? Где? Сколько?

Глеб стушевался.

— Так, это, одного и нашел…

— Ну-у!

— Деревня заканчивается у самого лес, а дальше дорога. В полверсте от околицы мельница поставлена. Вот мельник на ней живехонек…

— А тебе не показалось странным, что деревенские не сеют, не пашут, занимаются исключительно охотой и огородами, а мельница считай в деревне есть, а?

— Ну, так здеся все просто, боярин-батюшка. Деревня церкву имеет, люд в ней живет крещеный, в Христа верующий. Мельник тоже христианин. По округе соседние деревни славят родных богов, а землю возделывают, хлеб ростят, им все едино в какого бога Петруха верует, главное помол. Видать добрый из него мельник. Да и деревне через него, какой-никакой, а прибыток. Одним словом, чего такого — Русь-матушка. В ей всем места и дела хватить.

— Ну-ну! Все ко мне! — подал команду. — По коням! Веди Глеб, показывай своего мельника.

* * *

— Бог наказал Лесную и ее жителей. — Обреченно, скорее выдохнул, чем произнес слова мельник.

Печальный, меланхолический взгляд коснулся лица боярина. Удал, стоявший за спинами боярина и скандинава, заметил под радужной оболочкой глаз аборигена полоску белка. Широколицее, бородатое лицо собеседника, казалось, излучало усталость и нерешенные жизненные проблемы. Было явно видно, что зрелый мужчина стыдится своего положения.

— Сначала по округе поползли слухи. Потом соседи из дальних от нас деревень сорвались с мест, семьями со всем скарбом потянулись к нам с просьбой к обчеству принять. При этом рассказывая, как мы думали про небылицы.

— Чего ж не приняли?

— Язычники. — Видно поняв, что перед ним не единоверец, мельник потупился. — Батюшка сказал от лукавого сбегли, а правильную веру отринули. Не хотели они креститься, вот им остаться и не позволили!

— Эх вы! Случись ранее такое с вами, вас бы приютили!

— Может и так. Седмицу тому, в деревне объявился человечишка. Сам я его не видал, но кум приходил, рассказывал. Старикашка горбатый попросился у нашего старосты остаться в Лесной на прожиток. Мол, обузой не будет, а за поставленную обчеством избу деньгой заплатит. Емеля наш, спрос учинил, в какого бога верует чужак. Ну, тот засмеявшись, и скажи, мол, бог у него свой и точно не Иисус. Емеля ему отлуп заказал. Грит, иди до своих, в округе еще три деревни имеются. Они примут, а у нас все правоверные христиане, в церковь ходят, богу молятся, да и батюшка, как бы против такого соседства с язычником, ясно против будет. Чуть не повздорили. Выгнали из деревни чужака. Тот, уходя, слово приносящее порчу, вредящее християнам произнес, де вы свой урок сами заслужили. Ты ведь знаешь, боярин, урочить — значит говорить недоброе, во вред кому-то. Видишь, наслал-таки колдун на деревню порчу, теперь куда взгляд ни кинь, всюду смерть.

Петро сидя на чурбаке напротив боярина, в окружении стоявших на ногах дружинников прямо у распахнутой двери водяной мельницы повествовал о том, что происходило в родном поселении. Весь вид его говорил о том, что боится до колик в животе, что готовился умереть в скором времени, и что рад до чертиков прибытию боярина с воями. Удалу, даже на одно мгновение показалось, что осмысленный взгляд Петра, скользнувший по людям, озарился какой-то не людской радостью. С чего бы так прагматично радоваться?

— Дальше что было? — думая о чем-то своем спросил мельника Садко.

— Дальше? Дальше в лесу объявилась злобная тварь. Я сам ее издаля видел. Страшна, прости Господи, аки диавол.

— Ростом высокий, об одном глазе, в плечах пол-аршина, на голове щетина, на клюку опирается, сам страшно ухмыляется. — Произнес стоявший в воинском кругу Первак, воин в летах, уважаемый всеми в дружине. Это он чаще других опекал молодого Бежана.

— Точно! Она, тварь! Сильна, огромна и шерстью обросла вся. А, Микола, царствие ему небесное, сказывал, что и вонюча не в меру. А то, что на клюку опирается, так все едино вертка и быстра. Вот. — На одном дыхании подтвердил хозяин мельницы.

— Ты-то откуда знаешь, Первак? — удивился боярин, переведя взгляд на своего дружинника.

— Сталкивался по молодости с такой напастью. Едва жив остался. Тварь сию Верлиокой народ кличет. И без сильного колдуна здесь не обошлось, боярин.

— Так она, что, людей жрёт? — не удержался от вопроса Бежан, словно свербел у молодого язык.

— Может и жрёт. Сам не видел. — Ответил мельник. — Только видел, что тела людские в клочья рвет. В лоскуты шматует!

Мельник задумавшись, опять приумолк. Видать здорово страшно мужику.

— Не молчи. Ты давай, рассказывай, Петро! — подбодрил хозяина Глеб.

— А! Ну да! Первыми в ее лапы попали Стецько и Онуфрий, нужно сказать, отменные охотники. Как уж оно там было, только уцелел Онуфрий. Раненый, но до деревни дополз и обо всем перед смертушкой успел поведать. Из десятка крепких ловких, снаряженных против твари охотников-воинов…, вернулись в Лесную лишь двое, оба не в себе, к тому же увечные. А ведь мужики крепкие и повидали в этой жизни немало. Потом тварь дала всем нам передохнуть. Уж думали, ушла вглубь леса, а там в другое место подалась. Мало ли весей в округе… но видать не случилось. В одну из ночей прокралась в саму деревню. Погрызла, порвала скот в сараях. Нашумела, а когда её совершенно случайно увидали — наступила для поселян всенощная! К счастью все остались живы — тварь разумно решила сбежать. Потом исчезло несколько овец, пропали козы, исчезли пятеро стариков и трое детей. Иные селяне, видя такое дело, посбирали пожитки и съехали прочь, от греха подальше. Деревня воистину превратилась в проклятое место после того, как прямо в церкви эта тварина растерзала нашего батюшку. С той поры и времени-то прошло чуть, а Лесная опустела. Кто не ушел, того тварь умертвила. Один я остался. Днем хожу, останки людские соберу, да на кладбище без отпевания зарою.

Боярин резко поднялся на ноги, в раздумье прошелся взад-вперед по утоптанной перед мельницей площадке. Удал и сам призадумался. Да-а! Дела-а! Ведь все что угодно ожидал, но такого. И как прикажете быть? Что делать? К чему готовиться к наступающей ночи? А ведь темнота уже не за горами. Поневоле будешь считать свою прежнюю дорогу легкой и привычной, а сейчас и не знаешь, сожрет тебя какая-то Верлиока, или жив останешься. Если сожрать попытается, то как это будет на практике?

Озабочено глянул на своих вдруг притихших попутчиков, с интересом наблюдавших за метаниями Садко.

— Так! Десятник, отправляй двоих разведать округу. На ночевку здесь встанем. Готовьте места для отражения нападения. Первак ко мне, разберемся с твоей Верлиокой. — Обратился к мельнику. — Ну, Петруха, где тут спокойно покалякать можно?

— Так, это, боярин, пристройка у меня к мельнице стоит, там мы с дочкой обретаемся, там и поговорить можно.

— Веди.

Из любопытства пристроился к боярину. Мельникова изба-пристройка встретила вошедших не только теменью, но и пряным запахом трав, легким сквознячком и прохладой.

— Ой!

От двери в соседнюю с горницей комнатенку опрометью бросилась дева, видно прислушивалась к разговору отца с приезжими воями.

— Настасья! — окликнул мельник. — Подь в погреб, воинов квасом напои, потом и нам на стол соберешь.

— Слушаюсь, батюшка!

Расселись за стол. Он на автомате зыркнул в красный угол горницы. Мельник, судя по всему не слишком рьяно возносил мольбы святым. Иконы спрятаны за полотняные занавески, каганец лампадки не коптил огоньком. Проследив за его взглядом, хозяин пятой точкой заерзал по отполированной седалищами древесине.

Хм! Ну, это его личное дело! Профессиональные мельники, они все не от мира сего. Им по должности с тем же водяным дружить приходится.

Сняв шелом, боярин пристроил его рядом на лавке. Присмотрелся к жилищу Петра. Сказать по правде хозяин не бедствовал, можно сказать жил зажиточно. Судя по всему, мельница кормила не плохо.

— Рассказывай, Первак.

Призадумавшись на короткий миг, с чего начать, воин заговорил:

— Было это недалече от Курска, тому уж годов двадцать с гаком назад. Я тогда еще только из веси к боярину Воисту в дружинники пришел. Молодой, бегучий и до учебы рьяный. Малехо на нашего Бежана похожий. Вот так же как счас, поднял боярин ратников, и повел в сторону границы со степью. В его и соседних вотчинах кака-то тварь людин изводила. В одной из деревень застали едва живого вохва. Старик перед смертью успел поведать об энтой Верлиоке. Вот он-то и сказал, что злобна, ненавидит все живое, только сама из чащи носа не кажет. Боится! Ежели по деревням и весям крушить и убивать поперлась, значит, где-то рядом ищи сильного колдуна, который над ней власть заимел, чем-то обижен и пакостит обидчикам. Сказывал, пока колдуна не изведем, нападки не прекратятся.

— Горбун! — воскликнул мельник.

— Может и горбун, — согласился с ним Садко. — Дальше что было, Первак?

— Долго мы по деревням кружили. Только фарту не было. Мы в одной деревне караулим, а Верлиока в другой шурует, людей изводит. Воист дружину свою на три части разделил. Она в отличие от твоей, боярин, значительно большей была. Полная сотня. Тварина сия, умудрилась изничтожить три десятка воев оставленных в засаде в одной из деревень. Потом и нам повезло. — Хмыкнул в усы. — Ежели это везением можно назвать. В темную ночь хлынул дождь. Ливень. Ясно дело вои попрятались кто под крыши, кто под стрехи, полезли в шалаши. Только наш десятник нас всех собрал в одной избе в центре деревни, заставил рядом сараюшку изнутри запалить, чтоб хоть что-то видно было, сам под ливень вышел, да обережный круг вокруг пристанища навел. Ведал он от стариков кой чего! Дождь закончился, глядим, а при свете пожара по кругу одноглазая страшная нежить ходит, а в избу попасть не может. Круг не дает. Страху нагнал, ой-ёй-ёй! В жилах кровь стыла. Только десятник наш, лук натянул, стрелу наложил на тетиву, да прямиком в единственный глаз ее и пустил, а уж мы, выскочив, на куски раскромсали тварину. Утром оказалось, что из трех десятков ратников мы одни живы и остались. Вот так!

— Колдуна нашли?

— Нет. Ушел. Только после всего этого, спокой наступил. Потому и не искали.

— Поня-ятно.

Вот уже больше часа, усевшись в невысокую траву неподалеку от мельницы, и облокотившись о ствол поваленной березы, под сенью ее товарки Удал созерцал колыхание осоки в воде не широкой реки, текущей в сторону покинутой деревни. Вечерело. За спиной прозвучало покашливание. Оглянулся. Оказалось, Садко расположился неподалеку от него, и покашливанием привлекали не его внимание. Боярин тоже отвлекся от невеселых мыслей:

— А-а! Это ты, Глеб, и ты, Первак. Что скажете?

— Мельницу можем и не удержать, батька. Заговорный круг не получится. — Объявил Первак.

— Почему?

— В том месте, где кошара причалуется к хлеву, тварюка может через тын перелезть, там разрыв круга будет. Его в том месте, ну никак не обвесть.

— Понятно. Что предлагаете?

— Вернуться в деревню, — предложил Глеб.

— А там, что, лучше?

— Церковь ихняя на хорошем месте поставлена. Мы смотрели. Между избами добрый просвет, коли нужда будет, соседские избы подпалим. Дерево сухое, ежели огнем изнутри займется, то ливень не сразу погасит. В самой церкви имеется запас свечей. Опять-таки, не в тесноте десяток воев разместятся. Лошадей расседлаем и подальше от деревни отгоним, может не тронет. Жалко животинку.

— Согласен, принято. Так чего стоим? Кого ждем?

— Тебя, боярин.

— Времени нет, седлаться, едем в деревню.

К глубоким сумеркам едва успели приготовиться к встрече с неведомым. Церковь превратилась в крепость, очерченную обережным кругом. Первак казалось, знал ответ на любой вопрос. Магический круг охраняет только то, что заключено в круге. В силу этого, выход за его пределы снимает с человека или другого объекта охраны защитные свойства, атрибутируемые кругом. Непременным условием действенности круга является его завершённость, целостность, отсутствие лакун и стыков с другими объектами.

Оказалось, что диаметр круга имеет значение. Начертив маленький магический круг, места в котором хватает только для стоп, можно столкнуться с рядом проблем. Во-первых, это ненадёжно. Случайным взмахом руки можно выйти за пределы защиты или, потеряв равновесие, вдруг выпасть из круга. Во-вторых, для создания оберега от некоторой злой нежити требуется не только начертить круг, но и упасть в нём ниц, для чего диметр круга должен превышать рост человека. В-третьих, недоступный в кругу для самих демонических созданий и не упокоенных мертвецов, создатель оберега может подвергнуться дистанционной атаке, например, его могут закидать камнями. Слишком большой круг может быть ненадежен. По невнимательности легко допустить разрыв в нем, да и сила сдерживания от большого объема гораздо слабее.

Начало лета. Ночное небо высокое, не то, что в конце августа, покрытое звездами и освещенное кругом полной луны, делало саму ночь светлой. По бокам от церкви горели две избы, заблаговременно подожженные воинами Садко. Бревна на них скрипели и стонали от огня, языки пламени лизали предоставленную пищу. Боярин переживал, что высушенная временем древесина сгорит раньше, чем наступят основные события. Внезапный, сильный порыв ветра, откуда ни возьмись, пригнал темную тучу, тяжелой паволокой зависшую над Лесной. Если б не горящие избы, в темноте ничего бы нельзя было разобрать.

— Р-р-ща-а-гу-гу!

Раскат грома и мгновенный просвет стрелы молнии прорезали небесную темноту. Тяжелые, крупные капли дождя ударили по крыше, с силой забарабанили по ней.

— Всем быть готовыми к бою! — подал команду Садко. — Смотреть в оба!

Распределившиеся по большому помещению бойцы лицами припали к узким окнам-бойницам, там, где они были прорублены. Мельник с дочкой схоронились в маленькой комнатенке притвора, сидели тихо как мыши, лишь иногда девичий голосок, прорезаясь в тиши, позволял себе переходить с шепота, вслух, потому воины слышали обрывки молитв:

— Сохрани мя, Господи, яко на Тя уповах. Рех Господеви: Господь мой eси Ты, яко благих моих не требуеши. Святым…. Предзрех Господа предо мною выну, яко одесную мене есть, да не подвижуся. Сего ради возвеселися сердце мое, и возрадовася язык мой, еще же и плоть моя вселится на уповании. Яко не оставиши душу мою во аде, ниже даси преподобному Твоему видети истления….

Вся церковь изнутри освещалась сотнями зажженных свечей, расставленных, где только можно. Не было ни одного темного угла, пахло горячим воском. Тишина зависла в церковном пределе. Ожидать, хуже, чем догонять. Со стен из деревянных досок икон на русичей смотрели лики святых. Нельзя было понять, сердятся ли давно почившие в бозе византийские старцы и мученики таким соседям, осуждают ли их, или наоборот, они на их стороне.

В одночасье дождь прекратился, хоть и успел качественно залить бушевавшие рядом с церковью пожарища. Потянуло озоном, а одновременно с ним и запахом сырой гари. Почему то грозовая туча ушла в сторону и полная луна осветила округу за пределами церковных стен.

— Не расслабляться!

Удал не сдержавшись, добавил пару крепких выражений, тем самым выплеснув накопившееся напряжение.

— Здесь кто-то есть!

Возглас Силантия заставил Удала переметнуться с одной стороны церкви к другой, припасть лицом к окну, оказавшись головой к голове бойца. Все обернулись к ним, но от своих мест не отошли, понимали, что все происходившее снаружи может быть мороком.

Высокая, расплывчатая в сумерках фигура гоблина, облокотившаяся на посох или клюку, неподвижно застыла в двух десятках шагов от стены. Лица неизвестного существа разобрать не удавалось. Боярин окликнул:

— Чего тебе нужно, Чернобогово семя?

Фигура слегка качнулась, ненависть невидимыми флюидами распространилась от нее. Прошелестели слова, едва слышные, но понятые всеми:

— Твоего попутчика, смертный. Если сам выйдет из круга и последует за мной, обещаю, других не трону. Решай, времени у тебя мало, хозяину нужен он один.

Все, как по команде оглянулись на встреченного в дороге путника, так неудачно оказавшегося среди них. Боярин мотнул головой, тем самым дал понять всем, что никто никого не сдаст.

— Ты круг сначала преодолей, образина! — предложил Первак. — Не надорвись!

Верлиока никак не отреагировал на предложение, продолжал молчаливо стоять на месте, ожидая непонятно чего. Народ постепенно перешел к окнам, выходившим на сторону, где стояла тварь. Тихий гул голосов нарушил тишину внутри церкви. На шевеление в церковном притворе никто и внимания не обратил, а легкие шаги за спиной, тихий вскрик и чавканье, среди гомона возбужденной дружины и совсем осталось не услышанным. Все оглянулись только на звук отодвинутой щеколды, а за ним скрип открываемой входной двери. Спина мельника исчезла за дверью, оставив за собой щель в темноту. У одного из окон противоположной стороны в луже крови валялось тело Юшка, единственного, кто не поддался общему любопытству, и остался на определенном ему месте.

— Твою ж ма-ать! — вырвался возглас Удала.

— Десятник, почему вои покинули посты? Если выживем, тридцать плетей получишь! Всем по местам стоять! Закрыть, законопатить дверь!

— Хи-хи-хи!

Снаружи смех мельника показался всем вызывающим и ехидным. Елейным голосом Петро спросил:

— Что дальше делать будешь, боярин-батюшка? Магический круг нарушен. Не думал, что так быстро и просто это мне удастся. Не судьба видать, пережить вам всем эту ночь! Хи-хи-хи!

— Беда, батька. — Зашептал в самое ухо подошедший Первак. — Окромя Юшка, мельник девку и Олеся загрыз.

— … Что ж, он и родную дочь не пожалел?

Брови Садко сами по себе пошли вверх на лоб. Ладно, дружинники. С ними все ясно, но девка… На церковном подворье пока никаких действий не происходило. Нечисть чего-то ожидала.

— Ты еще не понял, что это вовсе не мельник?

— Кто же это?

— Скорее всего, это мы на хлопотуна напоролись и ему безрассудно доверились. Это дух мертвого колдуна. Отец мой сказывал, что сия вражина к нам из Византии перекочевала. Будь она неладна. Ихний дьявол использует кожу трупа умершего колдуна для того, чтобы по ночам сосать кровь и заедать живых людей. Хлопотун поджидает, когда в чьей — либо семье появится покойник, и как только душа расстается с телом, он входит в покойника. Тогда в семье одно несчастье, следует за другим. Знахари кажут, что хлопотун может принять чужой облик и проникнуть в свою же или чужую семью, тогда не только из этого дома, но из всей деревни станут пропадать люди. Он их заедает. Сам видел — тяжко его распознать, ежели даже дочка не разглядела.

— Обнулить-то его можно? — спросил Удал.

— Убить? Можно. Ежели ударить плетью, выделанной из кожи от нехолощенного коня, тележной осью, но только наотмашь, и с первого раза, потому как второй удар его снова оживляет.

Очнувшийся десятник, криком на своих воев разрядил натянутую струной тяжелую атмосферу военного коллектива, можно сказать на пустом месте потерявшего двух товарищей:

— Чего застыли? Глазеете, будто бабы на торжище! Стрелами в них сукиных сынов бей! Авось и попадем.

И покатилось лавиной действие, послышались возгласы ругани, поносящие нечисть. Из бойниц высунулись стрелы, и пяток их, почти одновременно сорвались, понеслись к близко стоявшим вражинам. С такого расстояния грешно не попасть, однако Верлиока вместе с бесом, упаковавшимся в тело покойного мельника, каким-то чудом смогли увернуться.

— Хи-хи-хи! — послышался уже знакомый пересмех, и гнусный голос с издевкой произнес. — Ай, боярин, знать миром решить дело не хочешь! Ну-ну, всем тогда хуже будет.

— Бей! — зарычал Глеб.

Бойцы стали пускать стрелы одну за другой, только на сей раз нечисть умело уворачиваясь отошла и спряталась за сарай. Торжествовать отступлением врага не было никакого желания. От всего происходящего, в душе остался горький осадок. Покинутое поле событий пустовало не долго, на место выглядывавших из-за укрытия тварей, со стороны деревенского кладбища потянулись тени, испускавшие тяжелый запах гниющей плоти. В лунном сиянии на телах отчетливо просматривалась простота крестьянского одеяния, выпачканного землей. Их угловатые движения и раскачивание при ходьбе, пока что не вызывали ни боязни, ни напряжения у защитников церковного предела.

— А вот и кавалерия пожаловала. Легка на помине! — констатировал Удал.

— Что скажешь, Первак? — спросил Садко.

— Дак, что тут сказать? Якась бесова душа покойников из могил подняла.

— Это и так видно. Ты же у нас специалист по таким штучкам-дрючкам. Делать-то что? Может заговоры, какие знаешь?

— Не! Я против колдуна не потяну. Обороняться потребно.

— Нда! Ну, браты, готовьтесь к остатнему бою, а там, как боги рассудят. — Подбодрил бойцов боярин.

То ли почуяв живых в церковном строении, то ли, как любая собака, распознав в крови бурление адреналина, только вытащенные на свет божий мертвяки ускорили телодвижения. Скорее всего, «по-тревоге» какая-то сволочь подняла все кладбище. В темпе вальса Удал, не обладавший крутыми познаниями в области парапсихологии, по привычке прокачал обстановку, все-таки смог припомнить, почему так произошло. Из неведомых глубин утерянного познания, пришла информация. Весь путь для славянских христиан из глубинки, начинался в потемках. Батюшки до всего доходили эмпирически, своим умом, и как водится чаще всего задним. Не сразу дошло до всех, что покойников нужно хоронить в освященную землю. Русский народ испокон века смекалистый, колдуны не исключение, вот и пользовались случаями вопиющей безграмотности слуг божьих. Чего ж не попользоваться, коли все само легко в руки идет? Однако и много ж их собралось!

Выпущенные из луков стрелы на покойников оказывали примерно такое же действие, как на выброшенную волной на берег рыбу. Скоро руки с истлевшими на них кусками кожи, через кованые решетки на окнах и бойницы просунулись внутрь, потянулись к живому. Хватательные движения пальцев напомнили Удалу обезьян в зоопарке. Отойдя к центру помещения, живые образовали большой круг, спинами внутрь. Стояли, ощетинившись клинками, прикрывшись щитами, ждали, что будет. Глядишь, ежели стену к утру не раздолбают, то с криком первых петухов может люди и выберутся из гиблого места.

Не случилось! Сначала всем показалось, что снаружи кто-то сильный стал приподнимать одну из стен церковного сруба кверху, потом из венца вырвали нижнее бревно, а дальше все закрутилось, завертелось. Казалось, из всех щелей полезли мертвяки, распространяя тошнотворные миазмы, через открывшуюся дверь вбегала нечисть, которую Удал визуально и припомнить не мог. Потом рубиловка отняла возможность, что либо воспринимать, кроме как, одно. Щитом отбить — отпихнуть, мечом располовинить. Прикрыть соседа. Оба! Да, сколько же здесь их?

С правой стороны часть стены имела огромную дыру. Иконы, срываясь под напором тел и ударов ими о стены, падали на искореженный пол. Шум неимоверный, к тому же перемешанный с диким рычанием погани, пытавшейся добраться до вожделенной горячей кровушки. Напор не ослабевал, а дружина численно уменьшилась. Их прижали к стене и что-то тяжелое обрушилось на голову Удала. Он еще успел во всем этом шумном бедламе услыхать предупредительный возглас Хольми: «Боя…». И все померкло, отправляя действительность к едреней фене. Здравствуй вечная нирвана!

* * *

Вернувшееся сознание притащило за собой боль. Болела голова — раскалывалась на две половинки. Остальная часть организма тоже сигнализировала о том, что с ним тоже не все в порядке. Тело ныло. Заплывшее синяками лицо, едва позволило зрачкам выглянуть в щели между ресницами. Через проплешены в дырявой крыше лучились пыльные снопы солнечных лучиков, значит уже день на дворе и он все еще жив. Как он оказался в этом сарае, к тому же со связанными вывернутыми за спину руками и щиколотками ног, с голым торсом, висел над землей, подвешенным к верхней балке? Рядом ни души.

Пошевелился, пытаясь хотя бы ослабить путы. Дохлый номер! Привязали на совесть. Хочешь, трепыхайся, хочешь, расслабься, один черт, ничего не выгадать. Вон, даже рот не заткнули, значит знают, что хоть оборись — бесполезняк, твои проблемы, на помощь никто не придет. Почему он один? Ведь если он жив, значит могли бы полонить еще хоть кого-то.

Снаружи донесся неявный шум. Изгольнувшись, качнув всем телом, он что было силы, вывернул шею в сторону щелястой двери. Со скрипом дверь отворилась и он смог-таки увидать двух организмов вполне нормальной людской наружности, одетых в одежду смердов.

— Ты гля, Спиридон, оклемался наш болезный, а я уж думал, до смертушки зашиб его Верлиока! — с каким-то восторгом проговорил один из пришедших.

— Видать крепка голова у полонянина. Иди, буди хозяина. Скажи, в себя пришел. Я тут побуду.

— Ага!

Оставшись наедине с пленником, пресловутый Спиридон, обойдя подвешенного со стороны, встал у глухой стены, чуть приподняв голову, стал разглядывать привязанного в лицо. Молчаливо прошелся из стороны в сторону, подмечая, как тот сопровождает его передвижения взглядом, промолвил:

— Чего молчишь, на помощь не кличешь?

— А, нужно?

— Хе-хе! — усмехнулся в бороду. — Нет. Все одно никто не услышит. Обезлюдела деревенька.

— Вот потому и не зову.

— Однако. Иные на твоем месте грозились, кричали.

— Помогло?

— Опять-таки, нет.

— Чего ж тогда надрываться?

Головная боль чуть отпустила, может от того, что переключил внимание на стоявшего внизу фрукта.

— Как-то все у нас с тобой не по-людски. Ты поори, и мне приятствие и ты душу успокоишь.

— Не-е, не буду. Да и с тобой говорить не буду. Пош-шел ты…, урод комнатный!

— Какой-какой?

Удал промолчал, даже глаза прикрыл, чтоб не смотреть на любителя пообщаться. Шум быстрых шагов и снова скрип открываемой двери заставил отвлечься от невеселых мыслей.

— Как он?

Большеголовый, тщедушный горбун, вставший рядом со Спиридоном, задал вопрос.

— Ругаться изволит. Сказал, что разговаривать не станет.

— Скажи-ка! Суходол, припусти веревку, — распорядился горбатый.

Тело Удала опустилось к земле, встало на уровне глаз хозяина. Горбун пронизывающим взглядом заглянул в зрачки, прошептал что-то нечленораздельно. Положил широкую пятерню руки пленнику на затылок, злобно выругался.

— Ничего не понимаю! — произнес сам себе. — Неужели опять ошибся? Велизара говорила совсем про другого! Как же так, ведь все сошлось?

Прикрикнул на пленника:

— В глаза мне смотри, смертный! Знаком ли боярышней Велизарой? Ты и есть Удал? Отвечай!

Испытывая вдруг навалившееся безразличие ко всему, он уцепился мыслями за боль, бушевавшую в голове, нырнул в нее, растворился в ней, поэтому биологический детектор лжи, пристально контролировавший его сущность, услышал безвольный ответ:

— Нет. Я никогда не встречал такую боярышню. Понятия не имею о ком речь, и Удала в глаза не видел.

— Врешь, смертный! Правду говори. Ну-у!

— Если отпустишь живым, могу сказать, что знаю ее, — тягуче вещал он. — Могу даже согласиться на то, что она моя родственница, сестра, жена, да все что хочешь.

Горбун брезгливо, одними пальцами, отвернул в сторону опухшее лицо пленника, повернулся к подручным, скомандовал им:

— Чего встали столбами? Тащите жаровню, разжигайте огонь. У вас есть возможность своими способами поспрошать этого никчему! К ночи быть обоим на мельнице.

— Бу сделано хозяин! — радость проявилась в голосах палачей.

Что же не так? В чем он ошибся? Угораздило же побывать в гостях у хозяйки Лиховского! Проклятая колдунья втянула в спор, а выиграв его, заставила поклясться именем Неназываемого, что выполнит тот, одно ее желание.

Если судить по рассказу ведьмы, то выходило так, что найти Удала не сложно. Вспомнившаяся вздорной бабой татуировка нетопыря внутри магического кола на левом предплечье в счет не шла, Горецвет узнал, что сей оберег распространен в родах кривичей осевших в этой местности. Пропажа вычислялась по одной особенности. Кто-то из ведающих, в свое время наложил на него заговор-заклятие. Любой из колдовской братии, попытавшись проникнуть в мысли Удала, взять волю под контроль, получил бы болевой отпор. Человек же висевший сейчас на дыбе, ничем не отличался от других, и Горецвет ничего кроме боли в нем не узрел. Живой кусок мяса, подвешенный к потолку, утратил у него всякий интерес. Пусть смерды потрошат его, сколь хотят, ему же снова предстоит поиск. Долги нужно отдавать, а то запросто можно и силы лишиться. Чует! Тот, кого ищет где-то совсем близко. Он прячется! Он от него не ускользнет, след всегда остается.

Удала отпустило, колдун скрылся за дверью, а два папуаса, корячась втащили в сарай полыхавшую огнем жаровню, расположили рядом под боком, сунув в самый жар пару факелов и металлические прутья.

— Ща, смерд, мы тя обсмолим, — потирая руки, оповестил Спиридон. — Для начала, ты у нас на порося станешь походить. Ага. Боишься?

Он промолчал.

— Ну-ну! Суходол, подай факел!

Проведенный с обоих боков вдоль рёбер факел, жаром лизнул кожу, заставил его непроизвольно дернуться на веревках.

— Что, не ндравится? То ли еще будет! Душу дьяволу продать не побоюсь!

— Так может ее у тебя уже и нет?

— Смотри, Суходол, заговорил. Как баит хозяин, это хороший признак.

— Тати!

— А, хоть бы и так! Я тебе даже вопросов задавать не буду. Поизмываюсь, а опосля кишки из брюха выпущу. Здохнешь в муках! Ежели б хозяин не лаялся, мы бы тебя просто загрызли, без всего огненного глуповства, но здеся ничего не попишешь. В кабале мы, вот и приходится куражиться.

Для Удала потянулись минуты боли, минуты понимания, что вот он — пришел его конец, и ничего поделать нельзя.

По сараю распространился приторно-сладковатый запах подпаленной кожи. Сдерживать эмоции, подстегнутые болью, он уже не мог. Со стоном выплеснул три этажа исконно-руссого языка, костеря, на чем свет стоит горбуна и его подручных, а блаженное забытье никак не приходило.

Совсем рядом с наружной стороны сарая что-то щелкнуло. Короткий болт самострела выскочив из щели стены, пробил черепную коробку Спиридона, вознамерившегося прижечь раскаленным железным прутом и без того пострадавший от огня бок. Болт толкнув татя, отбросив его тело на земляной пол, застрял в черепушке. Дверь распахнулась и с криками через порог ворвались боярские дружинники. Недолго заморачиваясь, зарубили второго палача. Удала сняли с дыбы, уложили на спину на расстеленный плащ.

— Ты как? — усевшись на корточки перед вытянувшимся на полотне во весь рост парнем, и поднося флягу с водой к губам пострадавшего, спросил Первак.

— Хреново, брат. — Ответил откашлявшись. — Бока словно огнем горят. Глянь там, небось и ребра обгорели?

— Не, ребра целы, а вот мясо присмолили. — Озадаченно, промолвил стоявший рядом Хольми.

— Мудаки!

— Нет, эти оба волкодлаками были. Чего это они огнем баловались, а не просто загрызли, перекинувшись в иной облик? Не понятно.

— Им горбун так велел.

Взгляд Первака производил впечатление «стеклянного», здорово видать придавила минувшая ночь этого уже не молодого воина. Поразмыслив, он распорядился товарищам:

— Хватайте концы плаща, выносим его.

Отходя, злополучный сарай подожгли. Удалу становилось все хуже и хуже, но он еще осознавал, что его куда-то несут, скупо переговариваясь между собой. Придя в себя, разглядел деревянный потолок над собой, озираясь вокруг, понял, что лежит на лавке в избе. Через узкое оконце едва пробивался тусклый свет. На дворе вечерело.

— Эй, кто там есть! — позвал он, в хрипе не узнавая собственный голос. — Подойди!

Видно услыхали. В единственную в избе комнату вошли двое, Первак и молодой Бежан.

— Оклемался? — спросил молодой.

Смотри-ка, как-то раньше не заметил, они ведь оба поранены. У старого через холстину на голове кровавое пятно проступило. Бежан ногу подволакивает. Хм. На вихрах паутина седины. Чудно. Ох, как мясо на ребрах ломит. От боли заскрипел зубами.

Воины засуетились.

— Где Садко?

— Чего там рассказывать? Нет больше боярина. Сгинул. Наверно помнишь, как на нас со всех щелей нечисть поперла, а когда тебя Верлиока по голове приложил, да из строя выдернул и унес, их напор малость ущух. Глянул я тогда на воев, а нас совсем мало в живых-то и осталось. Тебя нет, боярин и десятник в схватке полягли. Сбил кого смог щитом к щиту — до первых петухов продержались. Из церкви только трое нас и вышло. Нема боле дружины. Хоронить ни сил, ни часу не было. Велел тогда братов по старинному обычаю прибрать. Подожгли церкву, общим чехом отправили героев прямиком в Ирий. Передохнув малость, повел сироманцев по следу той твари, которая тебя охомутала, а он прямиком в сю деревушку и привел. Понаблюдали, потом напали. Ну, дальше ты знаешь. За боярина посчитались, долг свой перед ним сполнили, горбатого паскуду осиновым колом к земле прибили. Вот тебя ослобонили. Оклемуйся, а нам дали в Курск дорога урочена, время не ждет. Теперь каждый по себе. Тебе на полночь идти, нам на заход.

— 16-

Если достаточно долго сидеть на берегу реки, ты увидишь проплывающий по ней труп врага.

Китайское изречение

Солнечный погожий день только начинался, когда передовой дозор охраны купеческого каравана наткнулся на сидевшего у обочины летника молодого парня, по виду смерда. При приближении к нему двух конных воинов тот не испугался их грозного вида, продолжал сидеть на траве, лишь подняв взгляд на всадников, остановивших лошадей в двух шагах от него, и сторожко озиравшихся по сторонам, ожидая возможных проблем от непонятки с одиночкой, повстречавшимся на лесной дороге.

— Кто таков? Почему здесь сидишь? — задал вопрос старший дозора.

Человек соизволил подняться на ноги и дозорные рассмотрели, что перед ними стоит высокий парнище, силу и здоровье которого не могла скрыть широкая рубаха из домотканой холстины. Усмешка скользнула по не так давно разбитым, но уже успевшим поджить губам незнакомца, он явно не боялся вооруженных воев.

— Прохожий, — был ответ. — Шел, устал, вот и присел передохнуть. Вас что-то напрягает в моем поведении?

— Напрягает. Места здесь глухие, до ближайшей деревни верст двадцать с гаком будет, и тут ты. Сидишь один одинешенек, морда побитая, ни дать, ни взять, по виду чистый тать.

— Так я сейчас уйду.

— А ну, стой!

Оба охранника не сговариваясь, схватились за рукояти мечей, поводьями подали лошадей чуть вперед, справа и слева огибая незнакомца с двух сторон.

— Стой, где стоишь. Сейчас Илья с караваном подъедет, он и решит, что от такого как ты ждать можно в сем медвежьем углу.

— А Илья у нас кто?

— У вас не знаю, а у нас, старший в охране купецкого каравана будет. Так что охолонись, вона слышь, колеса на повозках скрипят? Ща подъедут.

Трудности, которые приходилось испытывать купцам во время путешествий заставляли их объединяться в большие тележные поезда — караваны, но даже караваны могли стать объектом вооруженного нападения, что приводило к разорению купечества. Риск, связанный с участием в караванной торговле, побуждал его искать более прочные гарантии и объединяться в товарищества.

Длинный, скрипящий тележными колесами, купеческий поезд, вытянувшись по пространству лесной дороги, приблизился к месту стоявших у обочины дозорных и чужака. Шедший в голове колонны, седоватый крепкий муж с окладистой бородой, в кольчуге поверх рубахи и подклада, с мечом на поясе и шестопером в левой руке, остановил караван, сойдя с дороги, приблизился к ожидавшим. Пытливо окинув взглядом незнакомого парня со следами минувших побоев на лице, спросил у подчиненных:

— Чего это вы смерда удерживаете?

— Так, это, жилье далече, а он тут у дороги сидел, ну и мы…

— Кто еси будешь? — поняв все и не дожидаясь дальнейших пояснений, спросил начальник охраны у незнакомца.

Ответ не заставил ждать.

— Из печенежского плена сбежал, на родину возвращаюсь. Коль по пути, дозволь с вами до Харьковского городища пройти.

— Хм. То не у меня, то у старшего меж купцами дозволения спрашивай. Вон на третьей повозке сидит. Ну, да ладно, идем.

Между делом не преминул похвалить дозорных:

— Добре службу несете. Хвалю. Езжайте и дальше поперед поездом.

Рядом с возницей, возвышаясь над ним почти на целую голову, сидел широкоплечий, необъемный мужик в красной косоворотке, подпоясанной матерчатым тонким пояском под обширным брюхом, поверх которой была надета чуга, особый кафтан для верховой езды с короткими рукавами, имевшая на подоле по два боковых разреза. Такая одежда из дорогого сукна на медвежьей фигуре купца смотрелась несколько чужеродно, но может быть и носилась ним только для престижа и положения. Окинув вопросительным взглядом старшего охранителя, а с ним и незнакомого молодца со следами давнишней драки на лице, изогнув бровь дугой, спросил:

— Чего там, Илья?

— Да вот, Никита Онежич, до Харьковского городища в попутчики набивается, кажет, из половецкого полона утек.

— А чего ж? Хай идет, я не против. Как величать тебя, парень?

— Удалом прозвали.

— Скажи-ка, хм! Удал, значит. Крещен ли, али в темной вере обретаешься?

— Сказать по правде, не знаю. После войны о прошлом годе случившейся в полоцких землях память потерял.

— Ну-ну! Ладноть, пристраивайся за моими повозками. Не обеднею один рот до Харькова прокормить. Синица, — окликнул старшего приказчика. — Присмотри.

Караван снова двинулся по набитому летнику. Лошади ходко тянули возы, а люди, кто сидя на них, кто следуя рядом, внимательными взглядами скользили по округе. Чувствовалось, что скоро конец пути, и само Харьковское городище не за горами. Еще два дневных перехода и они на месте. Даже деревеньки и веси, стоявшие рядом с летником, стали встречаться почаще, чем ранее. Сам купчина, Никита Большой, проезжая жилые места, распорядился привалов и остановок в них не делать, неодобрительно косился на деревянных идолов у околиц и населявших деревеньки людей, что-то тихо шептал про себя.

— Что это он? — спросил Удал у мелковатого, можно сказать плюгавого мужичонки, являвшимся старшим приказчиком Синицой.

— А-а, Никита дюже не любит нас родноверов, а места по которым идем, ими и заселены. Ежели б не торговля, да ни добрая прибыль от ей, он бы сюда ни ногой. Меж тем, городище куда направляемся, оно тоже не по византийским заповедям живет, а по старому покону, с волхвами, ведунами и знахарями. Так что, мотай на ус, а то слово скажешь и в немилость Большому угодишь.

— Понял, спасибо за совет.

На ночь расположились табором на подтоптанной ранее прошедшими караванами поляне. Развели костры, приготовили пищу, поснедали от пуза, отдыхая и наслаждаясь остановкой после нелегкого для всех перехода. Ночь упала на землю, накрыв своим покрывалом все живое. Разговоры у костров велись неспешно, с ленцой.

— Мой старший братанич, тож купецкие караваны охранял. Нема его боле.

— Что так? — полюбопытствовал кто-то из сидевших рядом с говорившим.

— Кажут, в одну из безлунных ночей напала шайка Мизгиря на проходивший мимо купеческий караван. Не помогли купцам и сопровождавшие их три десятка добрых воев. Погромили всех. Без пощады вырезали ни в чем неповинных приказчиков, извозчиков, грузильщиков, перебили охрану. Каким-то чудом уцелел только один приказчик, притворившийся мертвым в самом начале схватки, а в разгар боя по темени сумевший сховаться в кустах. Вот он потом все родичам и поведал.

— И никто не нашел бедолагу?

— Не-е!

— Тати, утомились после бою и кровавой бани, зарыли тела несчастных и отдыхали около громадного кострища, разложенного там же у телег без всякой опаски. Мизгирь по слухам никого не боялся. Ну, а его душегубы порядком подпили найденной в возах хмельной браги, громко смеялись и лаялись меж собой. Так вот он, как заслышав хвастливые пьяные речи, понял, что время подоспело, и тихо сбежал из свово укрытия.

Удал вместе со всеми слушал рассказчика. При упоминании имени Мизгиря, что-то знакомое мимолетно проскочило в мозгах, да так там и кануло в потаенный омут беспамятства.

— Брехня-я! — оскалил зубы в улыбке чернявый возница одного из возов Большого.

— Эт, чего ж брехня? — обиделся рассказчик.

— А того! Хто к Мизгирю в лапы попадал, уж живым не уходил. Брешет твой приказчик. Небось, еще до нападения на купцов, его за каку провинность погнали, а ему дураку и повезло выжить.

— Может и так. — Легко согласился говоривший.

Стоявший в темноте, до той поры никем кроме Удала не замеченный Синица подал голос:

— И охота вам на ночь всякие страшилки слухать? Ложились бы ото спать, завтрева с ранья в путь. Язык у тебя Опрышко без костей. Тьфу! Скажу Никите, чтоб в следующий раз тебя с собой не брал. Накличешь беду. Кликуша!

— Так…

— Спать всем!

Спать, так спать. Удал ничего против не имел, но чувствовал, что Синица к их костру подошел не просто так. Пригляд за ним вел, заморыш. Оно и понятно, не на пустом же месте этот невзрачный человечишко, каким-то образом стал правой рукой богатого купца иной с ним веры. Зато и положительный момент был во всем этом, охрана тебя бережёт, можно выспаться всласть, не беспокоясь, что потревожат. Умостившись, постарался не обращать внимания на тупое нытье обожженных огнем катов боков под рубахой. За две недели лежки в глухой лесной деревушке раны поджили, а под струпьями старой кожи проявилась бледная молодая кожица. Прикрыл веки и поворочавшись, заснул.

На плечо легла рука, заставив его проснуться и открыть глаза.

— Совсем ты загостился у нас, пора и честь знать.

Крепкий седовласый мужчина, в добротной одежде, в тяжелой безрукавке из медвежьей шкуры, наполовину выглядывавшей из-за зеленого плаща на плече приколотого массивной металлической фибулой, склонился над ним. Улыбка незнакомца заставила собраться морщинкам на его крупном породистом лице.

— Что молчишь? Или не хочешь домой?

— Хочу. — Словно через силу выдавил он слова.

— Ну, так поднимайся, переход открыт, и он скоро закроется вновь. Не тупи, Андрей, времени мало.

Он поднялся на ноги, при этом отметил, что незнакомец выше и шире в плечах, чем он, хотя он тоже был выше среднего роста. Мужчина указал на светившиеся бледным мерцающим светом высокие ворота, непонятно кем поставленные прямо на поляне, в царстве лесной зелени. В самом воротном проеме серыми клубами крутился туман, беспросветно плотный и густой. Ему показалось, что через такую толщу тумана невозможно протиснуться, но незнакомец думал иначе.

— Не дрейфь. Здесь всего десять шагов и ты в своем времени. Ну, чего же ты? Или веры в своего покровителя Велеса не стало? Верь мне и иди смело!

А-а-а! Была, не была! Чего он теряет? Не глядя под ноги, по высокой траве ринулся к воротам, бросился как в омут в прохладную влажную вязкую пелену. Пересек ее, ничего не видя перед собой, и выскочил под яркое солнце, казалось другого мира. Лес отсутствовал. Перед ним были хорошо знакомые очертания далекого городка, чуть левее конус крыши старинной церквушки времен Иоанна Грозного, в небольшой деревушке. Осталось лишь пересечь до боли знакомое поле, и перепрыгнуть бетонный забор.

Вот оно! Прощай надоевшее средневековье с нетронутыми «цивилизацией» просторами, с его кочевниками и богами, с его волхвами, князьями и знахарями, таившимися в медвежьих углах!

Он побежал по давно никем не паханой стерне. Все ближе и ближе бетон высокого забора. Остановился только на миг, перевел дух от быстрого бега, затем привычно в три прыжка оттолкнувшись от полотна забора, уцепившись за его кромку, подтянулся и перескочил внутрь. Молодое тренированное тело совсем не ощущало перепадов нагрузок.

Вот и ГОК — Гарнизонный Офицерский Клуб. Его двухэтажная, неэстетичная коробка — детище соцреализма, возвышается перед ним. Скорым шагом пошел по раздолбанным дорожкам к дому, минуя хрущебы жилых домов, МИГарь на постаменте, школу. Люди, попадавшиеся ему на пути, словно тени проплывали мимо, совсем не замечая человека одетого в одежду средневековой эпохи, и он, почти бежал, не распыляясь на них своим вниманием.

Где его общага? Вместо привычной двухэтажки перед КПП, стояло непонятное по своему назначению сооружение, причем почему-то, чтоб добраться до него, нужно было преодолеть ров, наполненный мутной, покрытой зеленью ряски водой. Что за хня? Как это? Ступор и смятение чувств, придавили ступни ног к асфальту тротуара, веригами легли на плечи.

— Что-то не так, витязь?

Оглянулся на скрипучий старческий голос. Опрятно одетая старушка, молодыми зелеными глазами смотрела ему в лицо. Улыбка на губах собрала добрые морщинки на старческом лице.

— О-о! Да, ты, хлопчик обеспамятел! Совсем не помнишь старую Властимиру.

— Тут дом стоял, — непонимающе хлопая глазами, произнес он. — Я в нем жил.

— Да, знаю я. Ежели ты в это место попал, значит борьба идет за тебя. И ты столбом не стой, борись. Вон, видишь мосток, пройдешь по нему через воду. Тебе туда нужно.

Старуха махнула рукой в сторону сооружения.

— Иди.

Глянув в сторону бабкиной подсказки, отвлекся, а когда решил задать беспокоивший его вопрос, понял, что стоит в одиночестве перед мутной жижей рва. Нужно идти, стоять и ждать у моря погоды бессмысленно.

Преодолев мостик, очутился перед входом в короб из стекла и бетона. Войдя в дверной проем, шагнул в освещенный тусклым светом лифт. Двери автоматически захлопнулись, никакой панели управления с кнопками на стене не было, но лифтовая камера, стронувшись с места, натужно подняла его вверх, по ощущениям, на третий этаж. Двери открылись. Ожидая чего угодно, он выглянул наружу. И вправо и влево по широкому коридору — никого. Что он здесь делает? Чего ищет? Эти вопросы подспудно вертелись в голове. Куда? Вправо, влево?

Выпустив клиента, лифт производя характерный для подъемного механизма шум, самостоятельно ушел вниз. Он, определившись с дилеммой, пошел направо. Уже шагая по длинному, казалось бесконечному коридору, слышал монотонную музыку, прочно угнездившуюся в ушах, своим звучанием вытягивавшую все жилы, манипулируя по вдруг оголившимся нервам. Ни дать, ни взять, один к одному с пиликаньем музыкальной шкатулки из фильма «Ошибка резидента». Интересно, кто же это так постарался? Видневшаяся вдалеке дверь не приблизилась и на метр. Так можно идти к ней и час, и сутки и месяц.

Словно кто-то подслушав мысли, со следующим шагом приблизил дверь к самому носу. Чуть не воткнулся, Буратино недоделанный! Что же это за шутник решил поиграть с ним в такие игры? Дернул дверную ручку вниз, чуть навалился на саму дверь. Фигушки! Заперто. Постоял, подумал. Провел ладонью по поверхности дверного полотна. И дверь, и замок в ней казались хлипкими. Отступил на пару шагов.

— Г-г н-на-а!

С силой впечатал ступней в область врезного замка.

— А-а-а-а!

Действительно хлипкие, и замок и сама дверь. Ударом, проломив препятствие, не рассчитал сопротивление, не удержался, влетел внутрь соседнего помещения. Сразу за дверью находилась пустота. Ну, не совсем пустота. Просто после дверного порожка проявилось отсутствие пола. В полете, инстинктивно ухватился за один из крюков, свешивавшихся с непонятного механизма цепной передачи, двигавшихся из отверстия над дверью. Цепь рывками передвигала крюки к противоположной стене с такой же дырой над дверью. Помещение, в котором очутился, было по своим размерам огромно, выкрашено белой краской, а внизу, метрах в двадцати под ним бурлила мутью вода. Приглядевшись, увидел в этой мути десятки чешуйчатых существ, совсем не напоминавших добрых животных, скорее помесь змей с драконами. Резвясь в своем бассейне, эти монстры заставляли воду бурлить, а заметив его, повисшего в воздухе над ними, попытались, выпрыгнув вверх, достать добычу. Ух! Вот это морды, ну и клыки! Нет, не допрыгнут.

— Ха-ха-ха!

Разливистый смех отвлёк от созерцания досель невиданной живности. В открытой двери, противоположной стены, ухахатываясь стоял размалеванный клоун. Да, да, самый настоящий цирковой рыжий коверный.

— Ты погодь малость, сейчас подъеду, объясню, что смех может быть обоюдным, когда глаз на жопу одному смешливому натяну, — пообещал цирковому.

— А, ты прикольный! Я думал прямиком к моим зверушкам на обед попадешь, а ты вывернулся. Не-е. Ждать тебя мне недосуг. Бывай! Ха-ха-ха!

— Стой…

Громко хлопнув дверью, клоун скрылся с глаз, только эхо топота ног и смех рыжего донеслось до чуткого уха.

Перед самой дверью раскачавшись, умудрился пробить ее, зависнув на двигавшемся крюке. Спрыгнул, чуть не промахнувшись и не оказавшись в гостях «мира животных». Поднявшись на ноги, не мог поверить, что попал из сооружения наружу, мало того в вечерний парк с музыкой, людьми, аттракционами. Звездное небо оттенили фонари у дорожек. От столба к столбу мерцали разноцветные гирлянды лампочек. Всюду смех и гомон. Дети с шариками и сладкой ватой в руках мотаются от аттракциона к аттракциону как заведенные. Запах шашлыка, как стрелка компаса, повернул его в нужном направлении. Рот наполнился слюной. Сколько же он не ел?

— Андрей!

Голос, позвавший его, принадлежал лепшему другу Егору, погибшему на втором курсе военного университета. Голова дернулась на звук. Совсем рядом, не далее как в десяти шагах, в затемненной аллейке стоял Егор.

Он сорвался с места.

— Стой, Андрей! — Егор перед собой выставил раскрытую ладонь. — Стой там. Нельзя тебе приближаться. Рано тебе сюда.

— Егор…

— Андрюха, времени мало. Его совсем нет. Слушай и запоминай! Стерегись женщину с зелеными глазами и родимым пятном над верхней губой.

— Так…

— Помни…

Егор, будто голограмма, поблек и померк. В мгновение исчез, словно и не было его.

— У-у-у! — присев на парковую дорожку, завыл волком.

— Помни… — прошелестел ветерок в листве.

Открыл глаза. Вот и новый день вновь поднял его первым лучом утреннего солнца. Эх, жизнь хороша! А птички из лесной чащобы устроили свой концерт, кажется, стараются перисвистеть друг дружку. Суета вокруг возов была управляемой, любой из людей, входивших в состав каравана, знал, чем ему заняться. Поели на скорую руку. Вот, верхами на лошадях ушел вперед дозор. Купцы и приказчики без суеты вывели длинную кишку каравана на дорогу. Обождав в голове, когда с последнего воза подадут весть о том, что все встали на летник, Никита отдал приказ на движение купеческого поезда:

— Трогай! Илюха, смотри в оба, остатний переход перед городищем!

— Знаю, Никита Онежич.

Монотонный скрип тележных пар в утреннем воздухе слышен был далеко. Сегодня Удалу даже место на втором с головы колонны возу досталось, как раз между телегами Ильи и Синицы, а Большой уселся на своем крайнем возу. Словоохотливый Онуфрий, возница по виду годов сорока. В матерчатой шапке на лысоватой голове, в одежде как у всех, но в опорках и лаптях на ногах, почувствовав косой взгляд Удала, брошенный на обувку соседа по транспортному средству, пояснил, не дождавшись вопроса: «Так ноги не преют». В дальнейшем у водителя запряженных в воз кобыл, как из рога изобилия полилась речь, непринужденно менялась только тематика. Как у акына — о чем вижу, о том пою. Напрягшись, Удал понял, что от словесного поноса соседа не избавиться, может его и подсадили к словоохотливому мужику, решив подшутить. Расслабился. Пусть его, нехай выговорится.

— Чародеи кажут — страшна та трава. — Доверительно вещал тот, предварительно оглянувшись назад, на Синицу. Не слышит ли? — Когда людин найдет на нее в поле али в лесе, тот умом смятется. Ростом невелика, от земли чуть знать, по ней пестринки по всей, а в коренище черви и наверху тож. Добра ловить зверей. Аще кто что украдет — трава сия повернется к нему, только положи ее на его след. И вот еще, али ежели кто ставит поставухи. Ну, силки там, капканы! Ты положи той травы подле тропы — удачи и пути ему не будет. Это уж точно!

— Что, — не сдержавшись, задал вопрос Удал, — на себе проверял?

— А, хоть бы и так!

Речь далее пошла про мавок, и что происходят оные из душ умерших не своей смертью девок, чаще всего руки на себя наложивших, и что часто их можно увидеть ночью на полях, перекрестках дорог или в лесу в образе малых детей в белом. Они преследовали людей и просили, чтобы те их окрестили.

— Ежели доведется тебе услышать жалобы мавок, али их пенье. — Оглянувшись в очередной раз на Синицу, Онуфрий тихо, почти шепотом напел — «Мене мати народила, нехрещену положила», то ты не беги, встань столбом кажи в ответку: «Иван да Марья! Хрещаю тебе во имя Отца и Сына и Святого Духа!». Понял?

— Конечно понял. Чего ж не понять?

— Вот! С того часу блуждающая душа…

— Молчи!

— Чего?

— Нишкни! — зашипел соседу Удал.

Во всем благодушии окружавшего его пейзажа, мозг вычленил какое-то несоответствие. Что-то было не так. Что? Прислушался к своему внутреннему мировосприятию, благо дело сосед замолкнув, не допекал. Тишина. Скрип тележных колес, тихий говор людей в караване, и тишина. Точно! Птицы на дистанции дороги замолчали. Не слышно их пения из придорожных кустов и деревьев по обеим сторонам летника. Такое состояние лесополосы он уже на практике проходил на печенежских территориях Донца. Из глубин серого вещества мозг подсказал ранее знакомое ему знание. Очень похоже на V-образную засаду, при организации которой, подразделение, как правило, делится на две части. Они располагаются по обеим сторонам дороги. Противник, попавший в такую засаду, оказывается под перекрестным огнем с двух противоположных направлений и не имеет возможности организовать эффективное сопротивление, поскольку прятаться ему негде. При организации V-образной засады часто огонь сначала открывается с одной стороны, а после того, как противник перегруппируется и «покажет спину» второй группе, — с противоположной. Противник, увлеченный боем на одном направлении, вряд ли заметит у себя за спиной смертельного врага и понесет значительные потери. Если все так, то разбойничья шайка имеет большое число бойцов, а караван уже втянулся в капкан.

Спрыгнув с телеги на землю, легкой трусцой догнал первый воз. Следуя рядом, негромко поделился выводами со старшим охраны:

— Илья, ты главное не рви раньше времени глотку, но чуйка мне подсказывает, что караван втянулся в расставленную по обеим сторонам дороги засаду. Гляди, место-то самое подходящее, по обочинам между дорогой и лесом пустошь с каждой стороны шириной шагов в пятьдесят не меньше. Самое то для лучника. Слышишь, птицы не сверестят? Что делать думаешь?

Лицо старшего на глазах вытянулось, побледнело, сделалось цвета серого мела.

— Уверен?

— Да.

— Иди, как шел рядом с возом. Вон, видишь, рукоять топора у борта торчит и щит подоткнут, возьмешь, ежели что.

— Угу.

— Пойду вдоль возов пройдусь. Дозор проглядел, поздно, что-либо менять.

— Давай.

Соскочив, Илья придерживая меч рукой, пошел вдоль возов, о чем-то переговариваясь с людьми. Из-под бровей Удал еще раз оглядел округу, в своих мыслях, всего на миг поставил себя на место разбойного главаря. Он бы при планировании засады, ориентировался, прежде всего, на сопутствующий рельеф местности и исходил бы из тех преимуществ, которые он дает. Совершенно очевидно, что нападение на хорошо вооруженную колонну на открытой местности не будет иметь большого успеха. А вот потери у разбойников гарантировано будут. В условиях лесной местности эффект нападения на ту же колонну может привести к желаемому результату. Если засада есть, то место для нее атаман татей дорожных выбрал подходящее. Попав под обстрел, караванщики маневрировать смогут только в зоне уничтожения или не смогут вообще. Зона обстрела для лучников — сказка. Просто песня! Бросай стрелы из-за укрытия, бей противника на выбор, потом выходи и добивай. Если б не птицы, вообще бы прощелкал все на свете.

За густым кустом лещины Удал разглядел человека в серой холщевой рубахе. Бородач ладонью отвел ветку в сторону и тем самым выдал себя.

— Щиты вздеть! — поднявшись в полный рост, с топором в руке, подал команду людям в караване. — Тати по обеим сторонам дороги! Всем прыгать на правую сторону, от левой обочины прикрыться возами!

Из леса по правую руку по движению каравана раздались громкие возгласы и в караванщиков полетели стрелы.

Отбив топорищем стрелу, не стал дожидаться, когда прилетит следующая вестница смерти, сам пробежал к лесу. Ему что? Он не в охране, стоять насмерть прокладкой между хозяйским добром и разбойниками не надо. Где уклоном, где зигзагом, добрался до леса. Юркнул в заросли, тут же напоровшись на молодца преградившего беглецу дорогу.

— На-а!

Захлебнувшийся крик из разрубленной шеи, пробулькал предсмертное слово. Не достаточно сноровист, оказался разбойничек. Хорош топорец, не плотницкий — боевой. Ну, с почином!

Понеслось! Он рубил стрелков, рубился с подоспевшими мечниками. Вертелся, как уж на сковородке, спасаясь меж кустарником и деревьями от оголтелой толпы, отвлеченной от основного действа, и потому злых и лезущих напролом. По крикам и звону мечей на дороге, понял, что там бойня в самом разгаре.

Отбился. Положил шестерых лапотников, правда и топор посеял в свалке, оставив застрявшим в черепушке татя. Зато меч раздобыл. Услышал неподалеку разговор самых «умных».

— Боги! Морозко, ты смотри сколько их!

— Будило утверждал, что караван меньше будет, и охраны в нем десятка полтора воев, не боле. Грит, кого не постреляем, порубим, возы уведем, мошну набьем! Тфу!

— Вы чего здесь? Отсидеться решили? Брысь на дорогу! Помогай, — прорезался начальственный голос.

Двое хитроумных до дороги так и не дошли, он подловил их, встав на пути. Прикончил. Пора было самому выходить на большую дорогу, какую-никакую, но помощь охране стоит оказать.

Караван встал как вкопанный. С головы, примерно до его средины верх брали тати, а со средины, до хвоста охрана и обслуга. Тела людские валялись у колес, некоторых смерть застала на телегах. Слышался звон клинков, истошная ругань и крики раненых. Выскочив, врубился в задние ряды разбойников, насевших на Илью и Большого. Раненый Илья, едва ворочал мечом, вяло закрываясь круглым деревянным щитом, Никита сопротивлялся отчаянно, хотя и по его вихрам на бороду стекала из раны кровушка. Силища у него была медвежья — он, то швырял наседавших на него бандюганов о землю, то рубил топором. Малость не успел. Срубили с плечь буйну головушку старшины охраны, оставив Большого одного.

— Живьем брать купчину, — послышался приказ атамана.

Удал на этот сигнал проредил разбойничков, но и привлек внимание нехилой группы напавших к своей персоне. Пошла рубиловка. Удар — отбив — блок со спины, разворот, снова удар и опять блок, разворот, снова удар. Вокруг него, у его ног образовалась кучка покойников, а один из шустрил отползая, тянул за собой вывалившиеся кишки, подвывая при этом. Молодое тело не чувствовало усталости. Шаг за шагом Удал подобрался к выдыхавшемуся купцу.

— Добре! — выдохнул тот.

— Ан-налогично! — ответил, мечом перечеркнув кому-то жизнь.

Бой стал стихать, а тати потянулись к голове каравана, понимая, что выбрали добычу не по зубам. Казалось, вот сейчас уже все. Но, нет! Шум боя нарушило верещание женщины. Она не кричала, а действительно именно верещала. Все как по команде опустили оружие, повернули головы в ее сторону.

— Свят-свят! — Удал услышал шепот Никиты, в этом шепоте проявлялся дикий, первобытный ужас.

Высокая женщина, одетая в белую ткань с головы до пят, стояла неподалеку от них. Она внезапно появилась из лесу, встала на дороге. Постояв молча с закрытыми глазами, заплакала и, причитая направилась к Удалу и купцу.

— Белая Баба, Девка — предвестница несчастья. Мы пропали!

Удалу это ни о чем не говорило. Ну, не знал он ничего ни о какой Белой Бабе, и все тут! Это привидение средь бела дня, протянуло руку к купцу, довольно милым голосом попросило:

— Купи мне купец белой ткани на одеяние. Видишь, поизносилась я вся, а я тебе судьбу предскажу.

— М-м-м… — промычал Никита.

Взгляд зеленых глаз мазнул по лицу стоявшего сбоку от купца Удалу. Молодая женщина с распущенными под материей покрывала волосами, скривила рот в подобии улыбки, при этом бородавка с темной пигментацией над ее верхней губой жестко и ярко выразилась на лице. Удала словно ведром холодной воды окатили. Сон! Ну, конечно же во соне его предупредили об опасности, а он все забыл!

Не вдаваясь в переживания купца и преображение разбойников во вновь боевое подразделение, вот-вот готовое наброситься на растерянных людей каравана, он выдернул из ножен на поясе нож, подаренный мельником перед расставанием, и с близкого расстояния метнул его в грудь зеленоглазой ведьмы. Еще никто ничего не понял, еще крепко на ногах стояла женщина в белом, под ударом вошедшего в плоть клинка лишь отступившая шаг назад, а Удал, зная, что помеха устранена, метнулся к группе татей, стоявших за спиной «привидения», просчитав в ней атамана. Взмах меча и голова скатывается в пыль и песок летника. Нет больше среди живых атамана.

— Пошли вон, смерды! — заревел диким зверем. — А ну, спрятались в лес! Кого найду, не пожалею!

Так разбегаются тараканы со стола, вспугнутые ночью включенным светом на кухне. Некому объединить и повести за собой, а команда к бегству, вот она, дана. И не важно, кто отдал приказ, и плевать на поживу, сейчас бы ноги унести да с головой остаться.

Купец пришел в себя довольно быстро. Оторвал взгляд от мертвого тела Белой Бабы, перевел его на попутчика, наблюдавшего остатки ретирады дорожных разбойничков.

— Ну, ты…

— Что такое, Никита Онежич? — оглянувшись, спросил тот.

— Ну, т-ты…

— Все путём, — отвлекшись, присел у трепыхавшегося неподалеку раненого татя, пытавшегося отползти в сторону леса. — Знаешь ее?

Тать, оставив попытку отползти, со страхом в глазах посмотрел парню в лицо.

— Знаю.

— Кто такая?

— Полюбовница Будилы, нашего атамана.

— Ну и на что она рассчитывала?

— Дак, ведь не первый раз в личину Белой Бабы рядилась, и всегда получалось и с рук сходило. С вами с первыми промашка вышла.

Почувствовав над собой нависшую тень, Удал обернулся, вставая из присяда в полный рост. Купец услышал все, что хотел.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул наземь. — И до чего же народ ушлый, прости Господи!

Его меч с замаха опустился на шею замолчавшего татя, прекратив мучения того и останавливая его жизненный путь на бренной земле. Купец размашисто перекрестился.

— Синица! — повышая голос, позвал старшего приказчика. — Синица, живой?

— Тута, я, батюшка, Никита Онежич!

Тщедушный приказчик, будто из под земли вырос пред ясны очи хозяина.

— Ты давай Синица, распорядись в караване. Раненых татей дорезать и всю падаль к лесу отнесть, хай дикий зверь полакомится их телами. Все оружье собрать, кажный знает, что кому причитается. Что с бою снято, то свято. Своих болезных обиходить да на возы сложить. Мертвым могилу ройте вот на той полянке. Место то доброе, погибшим почесть окажем и прохожий путник увидав, глядишь помянет.

— Все зробим, батюшка!

— Пошевеливайтесь, время к обеду подходит. Идем Удал, в теньке присядем, Синица без нас дело знает. За трофей не беспокойсь, все пособирают, обсчитают, а я уж звонкой монетой расплачусь с тобой. Выручил ты нас всех, и упредил и от гибельного шагу с бабой лихой избавил. — Горестно мотнул головой, почти выдохнул. — Илюху жаль! Но видать его время пришло, такую уж долю ему бог положил.

— 17-

Взгляд волхва, как луч всеострый

Раздвигает тьму и время,

Видит дней грядущих тайну

И событий наступленье.

Оттого слывёт провидцем.

Николина Вальд «Волхвы».

Петушиный крик под самым окном разбудил его, заставил в одно мгновенье вспомнить, что он у цели своего пути. Утренняя зорька окрасила небо за окном в лазоревую синеву. Пора вставать. Всеми конечностями потянулся на лавке, вдохнул запах сена, набитого в подушку новому постояльцу подорожного двора.

Хорошо-о! Выспался так, как не высыпался давно. Интересно, Никита поднялся, или после волнений долгого перехода будет отлеживаться до третьих петухов? Нет, ему точно пора вставать и начинать поиски волхва. Все расчеты с купцом могут и подождать. Купец привез товар и ближайшие две седмицы отсюда никуда не двинет, а найти его на торгу не составит большого труда.

Одевшись, быстро сбежал вниз по неширокой деревянной лестнице, очутился на первом этаже опрятного длинного зала, с выскобленными рядами столов. Харчевня. Еще вчера, когда отмечали счастливое окончание путешествия, подметил какие огромные две печи, сложенные из дикого камня для обогрева помещения в зимнее время, поставлены друг напротив друга у самых стен. Ставни на окнах открыты, прохладный воздух со двора приносил влажную свежесть со стороны реки. Под притолоку, в щели между ошкуренных бревен, помощницы хозяина насовали веток полыни.

Не успев проскочить к выходу, когда услышал голос самого хозяина постоялого двора, Фроди Синеуса обращенный к нему с легкой хрипотцой и неискоренимым акцентом:

— И куда в такую рань собрался? Вона и слобода еще спит, народец горны в кузнях разжечь не успел, а тебе припекло. Уборная на заднем подворье. Помнишь ли?

Хозяин вышел из-за стойки навстречу гостю, сейчас было отчетливо видно, как он подволакивает правую ногу, и то, что на правой же руке, которой опирался о столешницу отсутствуют сразу три пальца. Пытливый взгляд уцепился за одежду приезжего, выискивая приметы, по которым можно определить, съезжает клиент или останется погостить.

— Дело у меня. Уезжать пока не собираюсь. Мне бы к капищу сходить, Фроди, — сказал хозяину. — Дорогу не подскажешь? А то приехали ночью, попили-поели и сразу спать. Вымотались.

— Оно и понятно. Так-так, значит, Славьих богов решил проведать! Оно по повадке видно в тебе воина, понятно, что к Перуну идешь. Такие как ты, редко к Роду ходят, а про Ладу и Мару я уж и не говорю.

Скандинаву видно было не с кем перемолвиться словами, а хотелось. В прошлом, воин, а теперь калека, он и постоялый двор-то выкупил, чтоб не так сильно чувствовать ущербность, и находиться меж людьми. Удалу, напротив, хотелось побыстрее слинять с глаз.

— Так куда идти-то?

— Известно, как за ворота выйдешь, ошую вороти, мимо кузней пройдешь, у самого Дона увидишь хозяйства кожемяк и красильщиков, так ты вверх по течению прими и иди до дубравы. Вот в ней капище и найдешь.

— А есть там кто из волхвов?

— Странный у тебя вопрос. Где ж им быть, по-твоему?

— Добро, спасибо!

— Хм!

Добро то, что народ еще только просыпался, поэтому редко кто видел бежавшего по посаду человека. А он не имея больше терпежу, несся по указанному маршруту, и даже в «царстве» кожемяк и красильщиков кожи, находившемся на отшибе, наверное даже не почувствовал стойкий отвратный дух. Ему было не до того. Вот сейчас он найдет Велимудра и вернется к нему утерянная память, глядишь, и не будет больше на свете Удала — калики перехожего. Родится кто-то иной, тот, кто помнит свою суть, свои корни.

Вот и изгородь частокола. Набитая сотнями ног дорога вывела к почерневшим от времени щелястым воротам, раскрытым для любого, кто с открытым сердцем пришел к Славьим богам. Внутри на ухоженном подворье истуканами застыли вырубленные из цельных стволов деревьев лики древних богов пантеона славян, перед каждым на подставках видны принесенные в дар предметы людского почитания: колечки, монеты, цепочки и медальоны. Все в основном из серебра с глазками из полудрагоценных камешков, грубой обработки. В мисках лежит еда — приношения древним родичам.

— К кому пришел? Кого славить хочешь, пришлый?

Обернувшись, он увидел молодого волхва, тихо подошедшего к нему со спины, и смотревшего на него с интересом. Худощавый, стройный, одетый в длинную до самых колен рубаху, расшитую хитрым орнаментом по вороту и широким рукавам, волхв без явной необходимости опирался рукой на резной посох. Пряди длинных, цвета спелого колоса волос бередил ветерок, а голубые пытливые глаза пытались заглянуть в душу. Служителя культа заинтересовало то, что в попытке самостоятельно определить желания и побуждения человека, в столь ранний час решившего придти на капище, зрак соскальзывал с пришельца, рассеивался. Что такое? Ведь он уже самостоятельно мог просчитать многих. Многих, но не этого.

— Мне нужен Велимудр.

— Кто?

— Мне нужен Велимудр. — Повторил пришедший.

— Он редко бывает на капище. Ищи его у святилища, там ему избушка поставлена, или в мольбище. Ну, можешь еще на требище заглянуть, может там.

Вот тебе и раз! В представлении Удала, все верования привязывались к капищу, а тут на тебе, еще много непонятных составляющих мест веры.

— Это где? Я приезжий, толком не знаю, куда идти.

— Это просто. Ты же из городища пришел?

— Да.

— Здесь все рядом. Так и пойдешь вдоль реки. Дорога проведет мимо требища, там и мольбище, а за ним, как через дубраву пройдешь, и святилище будет.

— Спасибо за подсказку.

— Ништо. Да прибудут с тобой боги!

Не так уж оказалось все и рядом! Следуя по указанной дороге, он пристроился к попутчику, низкорослому худому мужичку среднего возраста, посланного с утра пораньше старейшиной городища за какой-то надобностью к Изибору, одному из северянских волхвов.

Удивляясь тупости чужака, простодушный Первак, объяснял пришлому прописные истины. Да, Велимудр живет у самого мольбища, старый совсем, редко выходит в городище. Да, в мольбище входят Явьи боги: Хорс — бог юности, Велес — бог молодости, Вей — бог зрелости и Световит — бог мудрости. Они помогают во всех делах человека. Если хоть иногда им молиться, их помощь не ослабеет. Им много не нужно от тебя, в качестве жертвы приноси свои остриженные волосы, ногти или выпавшие зубы. Довел Удала до мольбища, где того направили к избе поставленной ближе к Донцу, и побежал исполнять свое дело.

На удивление, мольбище оказалось не в лесном массиве, а на безлесной возвышенности, практически полностью лишенной растительности, с высоты которой открывалось широкое обозрение окрестностей. На вершине холма стоял «капь» — идол. Вокруг возвышенности шел подковообразный насыпной вал, на вершине которого горели священные костры. Вал перед ним, был внешней границей мольбища. Пространство между двумя валами как раз и было требищем». Как ни хотелось Удалу поскорее увидеть волхва, все же он задержался, залюбовался светлым теремком, будто покрытым воском, а потом натертым до блеска шерстяной ветошью. Хоромы — место, где люди потребляли священную трапезу.

По тропинке взбежал на лысую гору, прямиком к подножью одинокого идола, высеченного из цельного ствола древесины. Седовласый старец, сидевший прямо на голой земле, о чем-то вел беседу с молчаливым божком, причем без всякого почтения перед оным, он не очень-то выбирал выражения при общении. На пришлого дед даже не оглянулся, хотя и слышал, что уже не один на мольбище.

— … нет, ты не понимаешь! Давно пришло мое время. Стар стал. Немощен. Что, отвернулся от меня? Не замечаешь?

— Послушай, уважаемый, — обратился к старику. — Где я могу повидать Велимудра?

— Вот, уже и людины не признают! — как ни в чем не бывало, старец выдвинул очередную претензию божеству.

— Ага! Так это ты и есть волхв Велимудр?!

Оторвавшись от беседы с идолом, дед обернулся, окинул Удала цепким взглядом выцветших глаз. На Удала смотрел седовласый старец с орлиным носом. Все его лицо и скошенный назад лоб были обильно испещрены сетью морщин. Такие люди обычно быстро соображают, а мысли их имеют практическую направленность. Они общительны, легки на подъем, в споре не лезут за словом в кошель.

— Чего тебе, болезный?

— Проблема у меня, волхв. Память потерял. Лезут в голову какие-то урывки, а понять не могу, откуда оно все прет. Неправильное какое-то все, не родное, ненашенское. Люди казали, ежели ты не поможешь — труба дело, никто не сможет помочь. Будь ласков — помоги!

— Ну-ну!

Старик в раздумье поднялся на ноги. Ростом он оказался чуть выше самого Удала, вот только старческую худобу, не смогла скрасить и просторная одёжа на нем. Взгляд парня помимо воли соскользнул на божество. Средневековый резчик смог воспроизвести четыре грани на древесном стволе. Интересно!

Заметив интерес пришлого к божественной скульптуре, волхв хмыкнул, пояснил:

— Четыре грани символизируют силу, распространяющуюся на все четыре стороны света. Вон, в верхней части граней, изображения богинь с рогом и кольцом в руках и богов с мечом и конем, и со знаком солнца. Богиня, та, что с рогом в руках — Мокошь, мать урожая. Вон та, что кольцо держит — Лада. Бог, на поясе которого висит меч, а у ног скачет конь — Перун, покровитель воинов, а бог с солнечным знаком на одежде — Даждьбог, владыка солнечного света. Эти, в средней части — взявшиеся за руки мужчины и женщины, исполняют ритуальный хоровод. Ниже — коленопреклоненный, вырезанный на одной грани лицом к пришедшему к нему, а на двух других — боком. Он держит на руках Землю. Это Велес, бог подземного мира. Деление на три части, символ мироздания. Горний мир — обиталище богов, земная юдоль, где живут люди, и, наконец, подземный мир — мир мертвых. Ладно. Идем разбираться с твоим делом будем.

Удал едва успевал за молчавшим всю дорогу стариком. Лишь в самом конце пути волхв соизволил оповестить парня:

— Почти пришли. Вон за той лядиной вековые сосны, там мое жилище.

В двух шагах от избушки похожей больше на шалаш, чем на дом в понимании Удала, стены которой, от времени потемнели и стали шершавыми, из под земли бил родник, обложенный голышами, а рядом с ним вросший в землю огромных размеров валун, поросший сединой мха. Исток родника, рукотворной траншейкой направлялся вниз к Донцу. Единственное оконце избенки подслеповато глядело на солнечную сторону. Словно встречая хозяина сокровенного места, ветер прогудел в вершинах сосен и тут же стих.

— Заходи. — Немногословно велел дед.

Вслед за хозяином переступил порог. Русская печь, выложенная из дикого камня, занимала едва не половину жизненного пространства единственной комнаты. Оно и понятно, тут тебе и лежанка — отрада для старых костей в долгие зимние вечера, и приготовление пищи, и тепло, и созерцание живого огня. В доме без печки русскому человеку всегда чего-то не хватает. Судя по тому, что бани поблизости от избы не было, волхв и мылся в ней же. Запах свежей полыни ударил в нос. Пучки этой травы обильно развешены под потолком на бечеве. Стол, лавка под окном, покрытая шкурами дичины, два крепко сбитых громоздких табурета. На полках, прибитых к глухой стене, стоят покрытые холстиной горшки.

— Присядь пока, — указал на один из предметов мебели, сам меж тем полез в подобие сундука, откуда извлекая нехитрую снедь, выставлял ее на стол. — Поснедаем, опосля и рекл еси о наболевшем.

— Так ведь не голоден я.

— Ничего, я не евши, да и ты, видать как брезг небо расцветил на ноги встал, с городища до мово нырища цельное поприще протопал.

— Ага.

— Вот и я о том же. Ешь, давай!

Молчавший Велимудр, не перебивая вопросами повествование, слушал пришлого людина. Его острый взгляд проникал в глаза человека обратившегося за помощью. Он не желал ему зла, поэтому лишь почувствовал силу заклятия наложеного кем-то из сильных коллег на неизвестного. Догадывался, что вот так, начни он без подготовки раздвигать тьму сей тайны и вернув назад время глянуть на пережитое человеком, элементарно может и по рогам получить. Но помочь-то надо! Всех тайн не раскроешь, но та, которая находится перед ним, обязана покориться и развоплотиться. А, Удала словно прорвало, он говорил, говорил. Рассказывал про рынки, где являлся элементом торговли, скотом выставленным на продажу, о странствиях по печенежской земле, про ведьму, свившую гнездо в низовьях Донца на русской земле, о дороге к нему, Велимудру.

— Кудесы речешь, витязь, — молвил старец. — Пока мне ясно, что порекло твое, тебя соответствует. Ночь на дворе. Ложись спать, занеже утро вечера мудренее.

Ночь. Тихая южная ночь. Конец первого летнего месяца не мог сделать звездное небо низким, а саму ночь безпроглядно темной, как в августе. Лесная живность, и весь лес жили своей жизнью. Кто-то вышел на охоту, кто-то, забившись в нору, пережидал страшную ночную пору. О чем-то шепталась трава на полянах, шумел камыш по речному берегу, резвились берегини в реке и плескалась в омутах рыба. Сгорбленная фигура старца с посохом в руке и котомкой за спиной рыскала у лесной опушки. Можно было, прислушавшись, разобрать слова, произносимые одиноким ночным сыскарем.

— Да, куда ж ты запропастилась? Ведь примечал тебя здесь. Рассвет уж скоро, а ты спряталась!

— Не это ли ищешь, Велимудр?

Юная красивая дева, облокотившись о ствол молодой березки, зажав в ладони пучок травы с корешками, обращалась к волхву.

— Это самое и ищу, полесунья. Тебе, лесной берегине ли не знать?

— Ха-ха! Так возьми, для доброго дела не жалко.

— Для доброго ли? Может он в себя придет, да татем окажется? Руду проливать он не боится.

— А ежели так, то тебе ли бояться татей? Лишних пять капель настойки из этого корня и он уже не сможет никого обидеть. В царстве Мары его к делу приставят.

— И то правда. Спасибо, выручила.

— Поспешай, рассвет уж скоро.

— Ништо, все что хотел, собрал. Теперь уж не опоздаю.

Первый рассветный луч упал на лицо.

— Поднимайся, витязь. Время подошло. Не передумал? — волхв пристально посмотрел в глаза.

— Нет.

— Тогда выходи из избы, сымай рубаху.

Сбросив рубашку, Удал вышел на порожек жилища. От утренней прохлады и легкого ветерка поежился, размял застоявшиеся за ночь мышцы. Велимудр вставший у родника, напутствовал будто готовил в космический полет:

— Запомни, после свершения заговора, лишишься защиты, кою тебе ранее поставили.

— Пусть.

— Все готово. Становись вот сюда и подставляй ладони. Лью в ладони мертвую воду, омой лицо, смой с него беспамятство.

Удал подставив ладони, поднес воду к лицу и ополоснул его два раза.

— Встану я и пойду в чисто поле. Навстречу мне Огонь и Полымя и буен Ветер. Встану и поклонюсь им низешенько и скажу так: гой еси Огонь и Полымя! Не палите зеленых лугов. Буен Ветер! Не раздувай полымя. А сослужите службу верную, великую: заберите у витязя беспамятство, понесите его через боры — часть потеряйте там, через пороги — уроните его и в них, через моря и реки — утопите остачу.

Волхв взял второй кувшин.

— Живая вода из родника, подставляй ладони. — Вдохновенно продолжил заклятье. — Разыщите его память, принесите ее к моему порогу, да и вложите в буйну голову. От сего часу и до веку, хай знает кем он был, кто он есть. Кто камень-алатырь изгложет, тот мой заговор превозможет.

Протянул чашу с приготовленным из трав и кореньев зельем.

— Зелье на цветах и лютых травах сварено, коли тать ты, то и помрешь смертью лютой. Пей!

Удал морщась, наклонил чашу, выпил зелье, все без остатка. В голове зашумело, тело скрутило будто веревку в узел. Захотелось кричать, но дух перехватило и крик застрял в горле. В голове, словно кадры цветного фильма пронеслась вся его жизнь. Показалось к богу на суд попал. Вот он малец, а вот уже и школа, военное училище, а дальше…. Все померкло вокруг, он ушел в спасительную пустоту.

Открыл глаза. Примостившись, рядом на лавке где он лежал, сидел старец. Морщины на лице волхва разгладились, рот под усами улыбался.

— Так как, Удал, вспомнил, кто ты есть?

— Да. И не Удал я вовсе, а Андрей.

— Ага! Крещеный значит?

— Ну, это не суть. Мы люди русские, если и верим, приемлим Христа, в душе все едино язычники. Чем тебе-то Белый Бог так мешает, волхв?

— Сам он не мешает ни чем. Пришел на Русь, здесь ему теперь место с нашими исконными богами. Так ведь те, кто веру в него несет, мешают жить люду росскому, мешают жизни радоваться, счастье наше им покоя не дает. Ведь в постах и молитвах нельзя забывать, что жизнь дана для радости, а не во искупление грехов.

— Согласен, перекос. Но и ты посмотри. Кто нам эту веру несет?

— Ну?

— Да, обычные люди. Причем, зачастую темные, безкультурные, сами не разбирающиеся в молитвах и трактующие их кто, во что горазд. Пройдут сотни лет, прежде чем приведут в норму священные книги, подведут к единому условию церковные каноны, а на Руси появится свой предстоятель. Ну а пока только так. Можно сказать, что на данный жизненный период отцы церкви сами язычниками являются.

Второй день Ищенко гостил у Велимудра. Сколько за это время было речей переговорено, сколько мыслей озвучено. Не счесть! Им обоим было интересно общество друг друга.

Поздним вечером, накануне ухода кривича, Велимудр приоткрыл ему картину сущего на землях славян, такого, каким оно является для родовых общин.

— Славяне дают имена не только по складывающимся качествам мальца, его очередности рождения в семье, иногда времени года, но и в соответствии с его варной. Люди, рожденные в наших землях, делятся на четыре варны — ведуны, витязи, веси и смерды. Так было спокон веков. Вот и твои попутчики, по наитию стали величать тебя Удалом, почувствовав в тебе не простого ратника оказавшегося в плену и разделившего с ними рабскую долю, а витязя, способного на большее, чем просто мечом махать. Варна — это уклад жизни, это место в миропорядке. Дитя рождается голым, но взращиваясь, может стать кем-то.

Брови на лице у Андрея удивленно полезли вверх.

— Ага. Навидался, знаю. Кто смердом рожден, ним и остается.

Показалось, что пронзительные глаза волхва заглянули в душу. Взгляд усталый, знающий об этом многое, да ведь так оно и было, не первую сотню лет Велимудр коптил это небо. Он усмехнулся, а вместе с улыбкой подобрели и его выцветшие глаза, кивнув, продолжил говорить:

— Прав, но не во всем. Росичи — внуки Даждьбожьи, прямые потомки богов, а боги славянские, когда-то в давние времена тоже были людьми. В скрижалях писано: «в прелъстъ великоу не внидят мняще богы многы Пероуна и Хорса, и Трояна и инiи мнози ибо яко то человецы были суть старейшины Пероунь в елинахъ, а Хорсь въ Кипре, Троянь бяше царь в Риме». Все рождены от одних корней, но в силу обстоятельств, один может подняться, а другой упасть и боле не встать с колен. Однако — варна! Взять хоть ту варну, к коей принадлежу я. Ведуны обладают мудростью, способны в узде удерживать ум и чувства, от других отличаются терпимостью и простотой, чистотой, знанием, правдивостью, верой в ведическую мудрость, преданностью Прародителю, да, много еще чем. В подробности влезать не буду, не надобны они тебе. Мы передаем ведическое знание тем, кто будет в родах после нас, совершаем обряды и правим ритуалы. Вы, витязи — обладаете добродетелью, силой, решительностью, отвагой в бою, благородством и умением руководить. Хотя, представители твоей варны и изучают ведические писания, но никогда не выступают в роли проповедников и учителей. Ваша обязанность — сражаться за справедливость. Веси — те, кто занимаются земледелием, торговлей, выращиванием коров. Кстати, ты знаешь, что корова считается одной из матерей человека? Да! Потому как кормит его своим молоком. Наши щуры издревле знали, что можно жить счастливо, имея землю, выращивая на ней зерно и коров. Ибо обогащает род не мышечный труд, а продажа зерна, являющегося чистейшим даром Макоши. Поэтому богатство весей составляют не деньги, а коровы, зерно, молоко и масло. Но, тем не менее, люди не отказываются от ношения украшений, красивой одежды и даже золота, получая их в обмен на продукты. Наконец, смерды. Они служат трём остальным варнам, ибо они не имеют склонности к умственному, военному и торговому деяниям, а посему довольны своим положением. Они довольствуются тем, что: едят, спят, обороняются и совокупляются. Долг всех четырёх варн — не причинение вреда, правдивость, чистота и самообладание. Включение в одну из варн зависит от индивидуальных природных способностей и наклонностей человека.

— Каждый человек хочет жить хорошо. Разве не так? — прищурив глаз, с подначкой спросил Ищенко.

Может волхву и не нравилась манера поведения вернувшегося к памяти молодого витязя, но Велимудр держал себя в руках. Что возьмешь от ретивого, не вошедшего в года, а значит пока обделенного житейской мудростью человека? Всему свое время.

— Недопонимание речей моих, я вижу в душе у тебя. Тебе не повернуть жизнь вспять, не изменить предначертанное богами состояние смертных. Состояние смерда, это вожделение — бесконтрольная деятельность жизненных чувств. Выгода — сознательно управляемое осуществление желаний, это состояние веси. Твое, как витязя — ответственность за правильность деяний. Самосовершенствование, жизнь в духовности и проповедование вероучения — это мое. Вот и выходит, что смерды всем своим укладом отображают тьму, неведение, неподвижность, не проявленные возможности, живут в страхе, унынии и заботах. Веси — соединение неведения, страсти и усиленного действия, обретаются в горе, радости и труде. Вы, витязи — соединение страсти и справедливости, ваша стезя пролегает в гневе, ярости и битве, на то вы и бояре. Просветление, покой, равновесие, состояние присущее волхвам. Они проходят земной путь в спокойствии, умиротворении и молитве. В соответствии с варной даются имена. Если у человека варна позволяет ведать, стоять посредником при обрядах славления богов, то его имя должно состоять из слов, означающих благость, прославление вышнего бога, радость, любовь, знание. Если варна воина, то имя должно содержать слова, означающие порядок, власть, защиту, борьбу, ратную силу, удаль молодецкую. Имя ремесленников и крестьян должно означать богатство, созидание, домовитость, вид деятельности; а у челяди — услужение, черту характера, внешнюю примету.

Ухмылка кривича подсказала волхву, что ко всем его речам молодой человек относится скептически. Меняя тему разговора, Велимудр спросил:

— Ну, что решил? Куда думаешь двинуться дальше? Ты ведь теперь помнишь все?

— Да, старче, теперь-то я помню все. Было время, когда дорога выбирала меня. Было и бездорожье — беспамятство. Теперь же дорогу буду выбирать я сам, и никак иначе. Погулял по Руси каликой перехожим, пора и честь знать. Дома потеряшку уж заждались давно.

Мысли сотника полетели в Гордеево городище на берега реки Псел, туда, где его ждали друзья и соратники, ставшие для него и семьей и Родиной одновременно. Домой! Домой! Пело сердце в груди.

Ч А С Т Ь 3. ВИЗАНТИЙСКИЙ УЗЕЛ

— 1-

Многие столетия Византийская империя, словно столп, поражающий окружающий мир ослепительным блеском сказочного богатства, притягивала к себе взоры соседних государств. Манила призрачным счастьем наемных воинов и купцов, ученых и богачей, каждый видел в этом государстве пример для подражания радости бытия. Только знающие люди, занимающиеся политикой на профессиональном уровне, понимали, сколь хрупким государством может быть столь огромная территория, собранная по крупицам, отрываемым столетиями у других государств, многие из которых совсем перестали существовать, ложась под пяту захватчика. Часто в самой империи вспыхивали мятежи бунтовщиков, призывающих сместить засидевшегося на троне императора своим ставленником, и тогда по всей огромной территории щедро лилась кровь граждан, чаще всего невинных, не участвовавших ни в каких заговорах, звенели оковами колонны новых каторжников, направленных в имперские каменоломни, ветер раскачивал тела, повешенных на пеньковых веревках и выставленных на всеобщее обозрение неудачников. И снова годы затишья внутри страны, и снова внешняя политика империи коренным образом переправляет судьбы малых народов, земли которых граничили близ границ Византии.

Твердыни крепостей, возводимых вдоль границ, повергали в трепет врагов и союзников империи. Непомерно раздуется армия, состоящая из коренного населения и наемников, действующая слаженно и бездушно, с применением стенобитных машин и греческого огня, имеющая в управлении опытных полководцев, обладающих тайной искусства войны, наводила страх на царьков еще непокоренных государств и людей, живущих в них.

Но не только военная мощь армии способствовала расширению границ империи. В руках императоров имелось оружие гораздо острее клинка гоплита, оно было коварней и изощренней, и это оружие называлось — византийская дипломатия. От этого оружия пострадало уже не одно племя, не один народ, не одно государство.

Если интересы императора и Византии требовали нарушения, взятых на себя обязательств перед кем-то или обрушения добрососедских отношений, хитрость и интриги шли в ход, нарушались любые обещания. Старое римское правило «Разделяй и властвуй!» главенствовало в действиях имперцев.

Десятый век империя встретила с ослабевшей армией, в коей службу несло уже не коренное население империи, а наемники и варвары. Земли, которых еще два-три поколения назад не входили в состав Византийской империи. Исходя из этого, дипломатия вынуждена была стать еще изощреннее и изворотливей. Искусство лжи наполнилось ядом дружественного участия в судьбе государств и народов, тех государств, которые попали в зону интересов империи. Радушные объятия, предложенные имперцами, вдруг становились смертельным захватом удава, один рывок и мгновенное удушение.

Соседствующие с империей племена, в большинстве своем вели кочевой образ жизни, поклонялись своим богам, подчинялись своему родовому закону. Все это послужило тому, что граждане империи называли их «варварами». Подчинить их было сложно, поэтому главной задачей дипломатии, было заставить варваров служить нуждам империи, не допустить набегов на ее границы. Варваров подкупали не только деньгами, их вождям раздавали титулы, золотые диадемы, мантии и жезлы. Девушек из знатных патрицианских семей выдавали замуж за вождей племен.

Сотни опытных дипломатов плели паутину интриг вокруг варварских вождей, не давая усилиться соседям, подчинить одно племя другому, разжигая войны между своими союзниками. Все это происходило при непосредственном заверении вождей в благосклонности императора. Сотни купцов и миссионеров следили за развитием событий в той или иной стране, искали любые возможности влияния на правящую верхушку, вся информация шпионского характера стекалась к первому министру — великому логофету.

В случае если сильного правителя невозможно было купить или одолеть чужим оружием, не удавалось отравить или уничтожить как-либо посредством наемного убийцы, страна его подвергалась экономической и политической блокаде, лишалась торговых контактов, а вдоль границ сжималось кольцо кочевников, готовых в любой момент совершить набег на непокорного.

На момент нашего повествования, попытки византийской дипломатии подчинить Русь, окончились неудачей. Сама русская держава превратилась в большое государство, раскинувшееся от Варяжcкого моря до устья Днепра, разорвала экономическую блокаду, победоносными морскими походами киевских князей. Посланный на Русь священник Григорий, искусный политик и дипломат, не смог распространить христианскую веру среди недоверчивых славян, тем самым не смог открыть дорогу на Русь священнослужителям и миссионерам — шпионам Византии.

Единственно к чему удалось склонить князя Киевского, так это к войне с Болгарским царем Петром, но и здесь произошло простое совпадение интересов.

События, произошедшие в самом Константинополе, повергли империю в краткосрочный ступор. На пятьдесят седьмом году жизни принял смерть от руки Иоанна Цимисхия, император Никифор Фока, процарствовав шесть лет и четыре месяца.

Анципофеодор поднял за волосы отрубленную голову Никифора Фоки и громко прокричал:

— Да, здравствует император Иоанн Цимисхий!

Патриции и охрана императора, собравшиеся в Золотой палате, послушно повторили, опустившись на колени:

— Да, здравствует император Иоанн Цимисхий!

Произошел очередной виток истории, доказывающий аксиому, касаемую самой Византии: «Императоры приходят и уходят, но империя вечна».

Солнечным, ясным весенним утром, из боковой башни южных ворот, в фарватере реки караульные узрели ладью, замедлившую ход, направленную кормчим к пристаням Гордеева городка. О приплывших по реке, тут же был оповещен дежурный начальник караула. И уже через короткий промежуток времени два десятка вооруженных, закованных в броню русичей, вышли к берегу. Отряд бодро подошел к деревянным вынесенным в реку мосткам, наблюдая, как корабельщики закрепляют канаты, брошенные с кормы и носа судна, к столбам. Старший, прибывших воев, с двумя, страхующими его копьеносцами, приблизился к срезу борта. Им навстречу шагнул уже немолодой, добротно одетый в русское платье бородатый славянин, на поясе которого висел короткий меч, оружие ближнего боя, пользующееся любовью купцов, перевозящих товары по речным дорогам.

— Здравы будьте, витязи! — улыбаясь доброжелательно, показав ряд крепких белых зубов, поприветствовал прибывший, отвесив при этом соразмерный своему положению в обществе, поклон.

— И, тебе здоровья. Что-то не видели тебя ранее у берега нашего. Что привело тебя к нам? Кто сам будешь? Из каких краев? — набросал после приветствия, вопросов десятник городковской стражи.

— Купец, я, из Турова, из земель княжества Киевского. Сейчас из Олешья домой ворочаюсь. Слава богам, хорошо расторговался у моря Греческого.

Краем глаза, десятник Свирыня, заметил вышедшего из небольшой каюты на палубу, высокого, худого словно жердь человека, одетого в черную длиннополую одежду с символом Белого Бога на груди, висевшего на серебряной цепи. Длинные с проседью черные волосы, окладистая борода и цепкий, умный взгляд, мельком зацепившийся за происходящее на пристани, дополняли портрет грека. А то, что это был именно грек, Свирыня не сомневался, насмотрелся на них в Чернигове прошлым летом, куда ездил с сотником Андреем и Боривоем.

— Эк, тебя, мил человече, занесло в сторону. Али кормщик твой хмельного меда перепил, али вина византийского? Вы ж до нас по реке Псел поворот сотворили. А, вам прямо по Днепру на Переяславль плыть потребно было.

— Та не, все мы правильно сделали. Вон, глянь, византийца везу, со служкой его. Нам за провоз до Курска уплачено. Ну, я и не против через посемесьские земли пройти. Глядишь, барыш будет, а это в нашем купецком деле никак не лишнее.

— Ну, то ясно. А, что за гусь лапчатый?

— Я же говорю, священник ихний. А вон и служка евойный, — указал кивком купец.

В это время, из каюты показался другой грек, отроком его назвать уже было нельзя, но все ж он был молод, растительность на лице лишь слегка пробивалась на щеках и бороде. Одежда явно соответствовала христианским канонам священника, но выглядела проще, чем у старшего монаха. В руках молодой служка нес небольшую резную шкатулку.

Словно признав, что речь сейчас идет о них, оба грека направились к говорившим. Они аккуратно обходили принайтованный к бортам, с внутренней стороны груз и людей, отдыхающих на скамьях у весел, ожидающих, чем закончится разговор купца со стражей и какие будут дальнейшие указания хозяина.

— Здрав будь, воин, — обратился старший грек к десятнику. — Это по моей просьбе Драгувит, завернул к пристани вашей. Увидав стены крепости, решил я повидать князя здешнего. Прошу, оповести его о желании моем встретиться с ним, для разговора приватного.

— Князь наш на Черниговском столе сидит. А, хозяин здешний, боярин Гордей Вестимирович. Коль охота увидеться с ним, милости просим в Гордеево городище пройти.

Обернувшись, Свирыня, встретившись глазами с одним из ратников, молча мотнул подбородком в сторону крепости. Тот бегом метнулся в указанном направлении.

— Ты, купец, тоже будь гостем. Я, думаю, боярыня наша, захочет встретиться с тобой. Привечает она купцов и дела с ними ведет. Людей можешь на постоялом дворе разместить, проживание у нас недорого стоит.

— Охотно воспользуюсь приглашением. Гул, оставь двух ватажников, а с остальными можешь в город пройти, пусть Велет бочонок вина возьмет и отрез оксамита, ну, того, что для таких случаев приготовлен. Догонит меня. Только быстро.

— Не тревожься, хозяин. Будет сделано, — звероватый, внешне сильный корабельщик, повысил голос. — Велет, поживее исполняй, слышал, что хозяин велел. Ну!

Вскоре у мостков осталась, слегка покачивающаяся на волне, опустевшая ладья, да двое корабельщиков о чем-то разговаривали со стражником, оставленным Свирыней у причалов.

Проходя дорогой, ведущей в боярский терем, старший из греков примечал и высоту крепостных стен, и башни, обложенные рядами кирпича, сами ворота, а войдя в городок, был удивлен чистотой улиц и порядком в нем. Жизнь кипела на улицах городка, русичи занимались своими повседневными делами, почти не отвлекаясь на пришлых. Все окружающее священника, никак не соответствовало его представлениям о северных варварах, которые, по его мнению, должны были прозябать в грязи, одеваться в шкуры зверей и поклоняться темным божкам. Время проведенное в плавании в обществе купца, он потратил в разговорах и расспросах о княжестве русов. Действительность удивляла его.

«Что может представлять собой местный боярин? Человек создавший сие в глуши лесов, на краю границ с кочевниками, не может походить на варвара. Уж не опоздали ли мы в своей политике, лет эдак на двадцать? Судя по всему, у русов началось строительство городов, окультуривание земель, а мы спохватываемся только тогда, когда стены их крепостей вырастают из частокола небольших селений, когда воины научились сражаться в составе многотысячных дружин. А в самой столице государства русов оперился молодой полководец, способный выигрывать сражения у великой армии. Необходимо толкнуть пачинаков на поход по южным рубежам, сровнять с землей такие вот городки, как этот, обескровить их войско, захватить пленников. Иначе, если и дальше так будет продолжаться, кода — нибудь русы, приведут свои дружины под стены Константинополя».

На крыльце терема подошедших встречал высокий, красивый осанистый воин в дорогих доспехах, с мечом на поясе.

— Сотник, приплывшие византийские чернецы, просят о встрече с боярином. А, это купец Туровский, мыслю, к боярыне его надо провесть, — доложил Свирыня.

— Добро, дружище, иди, неси службу дальше. Я, сам с ними пройду. Доброго здоровья, уважаемые.

Прибывшие в земли кривичей греческие монахи поклонились сотнику.

— Следуйте за мной, провожу вас в светлицу. Боярин подойдет сейчас.

После позапрошлогоднего буйства скандинавов, светлицу отремонтировали, стены, не скупясь, отделали тканой материей небесно-голубого цвета, поломанную мебель, заменили на новую. Плотники, приложив руки и мастерство, сотворили возвышенность у центральной стены, застелили ее коврами и установили резное кресло, по примеру княжеского стола. По бокам, впритык стенам были установлены лавки обитые выделанной, крашеной кожей. На самих стенах висело со вкусом подобранное оружие и доспехи.

— Присаживайтесь, ожидайте, — предложил Андрей. Громко хлопнул в ладоши, на что из боковой дверцы, молодая стройная девушка, вынесла поднос, на тусклом серебре которого стояли две чаши немалых размеров.

— Угощайтесь, святые отцы, — словом и жестом снова предложил он.

От этих слов, старший грек вздрогнул.

— Благодарствуем, как-то не имеем желания.

— Обидеть норовишь, чернец? — хищная улыбка тенью промелькнула по лицу Ищенко.

— Да, что вы, и в мыслях не было!

— Тогда испей. Не бойся, не отравим, у нас нравы простые, если б хотел — я тебя просто бы зарезал. Ножом по горлу чик, и в колодец. Ха-ха-ха! Шучу.

Оба пришлых открывши рот, во все глаза смотрели на веселого русича.

— Однако!

— А, что вы хотели? Еще неизвестно с чем вы на Русь пожаловали, — Андрюха, словно приятелям, по-дружески подмигнул. — Что? Велено пошпионить, небось?

— Сын мой, да…

— Андрей, иди делом займись. Нечего тебе здесь жеребячье племя пугать. А, вот Славку и Михаила пришли сюда. Оба мне нужны.

— Понял, командир.

При виде вошедшего славянского феодала, чернецы поднялись на ноги, поклонились.

Перед взорами византийцев предстал варяг, одетый в легкую холщевую одежду и мягкие высокие сапоги, в голенища которых были заправлены шаровары. Светлый, длинный клок волос, спускавшийся с макушки головы, был заброшен за левое ухо. Умные, голубые глаза обежали взглядом обоих пришлых.

— Присаживайтесь, уважаемые.

Сам варяг неторопливо проследовал к креслу, уселся в него.

Прежде чем сесть, старший чернец вновь поклонился боярину:

— Здравствовать тебе и семье твоей многие лета, боярин!

— Тебе тоже не хворать, добрый человек. Что привело тебя к нам? Зачем искал встречи со мной?

— Русь и империя Византийская всегда были добрыми соседями, и святые отцы в Константинополе скорбят о том, что люди, населяющие земли княжества русского вот уже много веков не приобщены к вере истинной. Родятся в грехе, живут в нем и умирают, не зная о рае небесном, в ад попадая. Мы, монахи монастырей христианских, посланы к вам патриархом, дабы нести слово Божье, помочь вступить в лоно церкви, замолить грехи, поколениями свершенные.

Открывшаяся дверь, впустила двух молодых воинов, один из которых был коротко стрижен, на голове другого раскинулась грива густых рыжих волос.

— Звал, батька? — спросил один из витязей.

— Да, звал. Слава, подходи сюда, становись рядом. А, ты, Мишаня, сходи за Людмилой, нужда мне в ней есть. С ней сам сюда придешь. Поторопись, чувствую, разговор у нас со святым отцом долгим будет.

— Понял. Сейчас придем.

Между тем, рыжий юноша проследовал к помосту, молча встал за левым плечом боярина.

— Как, звать-то тебя, чернец?

— Я, монах Иоанн, со мной, вот, послушник Петр. Богу нашему Иисусу Христу молимся денно и нощно, о том, чтоб ниспослал он на землю благодать великую, помог славянским племенам избрать веру новую для них, веру праведную…

— Стоп, стоп, это я уже понял. Ты расскажи мне, что в вашей империи происходит. Как здоровье императора? Не беспокоят ли границы ваши, армии восточных царей? До нашего медвежьего угла, вести доходят с большим опозданием.

Не успел разговор начаться, когда в светлицу вошел Мишка с молодой женщиной в широком сарафане, ее живот указывал на то, что не за горами то время, когда на свет появится младенец. Молодой воин по кивку боярина поставил рядом с его креслом, обшитый плотной тканью столец и, подав руку, усадил на него женщину.

— В империи, слава богу, все в порядке, правит нами сейчас мудрый базилевс. Несмотря на свою молодость, Иоанн Цимисхий уже проявил себя умелым полководцем, ведя войны в Малой Азии. Что касается его здоровья, то он здоров. Границы наши тверды, как никогда. А, помыслы императора направлены на север, он может оказать своему брату Святославу любую помощь в делах его ратных и поместных.

— А, нужна ли Святославу помощь базилевса?

— От протянутой Византией длани помощи, еще никто не отказывался, тем более империя ничего не требует взамен.

— Странно слышать мне речи твои, монах. Византийская империя неоднократно использовала в своих целях кочевников, живущих в степях Причерноморья, соседствующих с Херсонесской фемой. Руководитель внешней разведки империи — ваш великий логофет, недаром ест свой хлеб. При его непосредственном участии, чиновники министерства не раз толкали печенегов на войну с Русью, тем самым, удерживая дружины князя от дальних походов. А когда Русь не воюет, печенегов ведь можно направить и на Дунай к болгарам. Ведь так?

— О, чем ты, боярин?

— Да, все о том же, о протянутой длани базилевса. Самих печенегов можно держать арканом конных тысяч хазарского хакана. Надо всего лишь проплатить войну. Если хазары отобьются от рук — на них можно натравить гузов и аланов. Нехай колбасят друг дружку. А, в это время базилевс будет созерцать происходящее со стороны, лишь изредка подергивая нужные ему нити у марионеток. Хороша безвозмездная помощь. Ха-ха-ха! Вот и ты, монах, и сотни таких как ты, узрев, что пахнет жаренным, пришли на Русь. Ну, скажи, в чем я не прав?

Брови монаха сошлись у переносицы, черные глаза смотрели твердым взглядом в глаза Монзырева, в них отражалось противоречивость чувств и мыслей византийца.

— Откуда столько познаний у деревенского боярина? Откуда ты взялся такой умный на землях пограничных, — вырвались вопросы у чернеца. — Я, вижу, боярин, с тобой не надо юлить и изворачиваться, можно сразу говорить о деле. Предложить тебе неплохо заработать и подняться вверх по лестнице бытия.

— Ну, и какие будут предложения у скромного монаха христианской конфессии?

К уху Монзырева приник Слава, зашептал:

— Батька, монах-то приверженец мистического течения в христианстве. Исихаизм, называется. Таких, как он, широко используют в шпионаже на чужой территории, они совершают подкуп, устраняют неугодных. К тому же, я чувствую, что он обладает личиной, сродни чародею. Когда ты с ним говорил о политике, он мыслил о том, что с тобой делать, замочить тебя или подкупить. Склонился к подкупу.

Монзырев кивнул. Информация принята.

— Ну, так что мы имеем?

Монах пристально вгляделся в Славку.

— Не знаю, о чем тебе поведал столь юный советник, но все же хочу обратить твое внимание на события в великом княжестве. В средине прошлого лета умерла архонтесса русов — Ольга. Вся внутренняя политика государства была завязана на ней. Святослав — воин. Он не любит заниматься рутиной налогов, пошлин и даней. Ему претит мирная жизнь. О прошлом годе, он вел войну с болгарским царем Петром. Вот его удел. Через месяц-два он снова двинет дружины в болгарское царство. Что с того, что он наделил княжеской властью своих сыновей. Они слишком юны для княжеских дел.

Теперь Людмила зашептала пояснение речей византийца:

— Все трое получили столы в княжение. Ярополк — Киев, Олег — Древлянскую землю, Владимир — Новгород.

Словно услыхав ее, грек подтвердил:

— Да, незаконнорожденный сын рабыни, как вы называете робичич, Владимир, тоже сел на княжий стол. Настает время больших возможностей для таких как ты, боярин.

— Объяснись?

— Скажем так, в Константинополе были бы не против, если бы на юге Руси вдруг возникнет новое княжество, возглавляемое умным человеком. Деньгами ему помогут. Ну, а на текущий момент, Святослав собирает дружины под свою руку, кое у кого есть заинтересованность в том, чтобы из княжества Черниговского, русы не представили бы князю Киевскому ни одного воина. Оправдаться можем, скажем, ожидаемым печенежским набегом.

Иоанн обратился к послушнику:

— Петр, отдай боярину наше подношение.

Молодой послушник, подойдя к помосту, опустил перед Монзырев шкатулку, откинув с нее крышку. В шкатулке поблескивали золотом кругляши монет.

— Прими, боярин, сии деньги, чтоб не быть голословным перед тобой.

— Небось, в Курск-то вез, монах, — криво усмехнулся боярин. — Как теперь с наместником Курским разговаривать будешь?

— Ему тоже найдется что сказать.

— Стало быть при моем желании, базилевс наденет мне на голову княжескую шапку?

— И с превеликим удовольствием. Мы навели справки о тебе, боярин. Ты умный, хитрый, изворотливый политик. Приняв под свою руку, обнищавшие земли, всего лишь за три года умудрился обогатить их. Чернь тянется к тебе. Ты отладил систему оповещения, о появлении у границ твоих, врагов, содержишь большую, по местным меркам, дружину, воины, которой ничем не уступают княжеским гридням. В Киевском княжестве не все довольны политикой Святослава, возьми хоть князя Черниговского, имея такой же статус, как у Святослава, он всегда находится на вторых ролях. В случае согласия, часть боярства примкнет к тебе, примет твое главенство, как должное. Мы об этом позаботимся, поверь, у Византии есть друзья на Руси. Вместе с помощью, просим, не препятствовать нашим священникам, воздвигнуть храмы в твоих землях и пусть варвары беспрепятственно смогут посещать их.

— Хм! А, скажи, чернец, сможешь ли ты повлиять на пару родов печенегов, кочующих неподалеку от моих владений?

У монаха Иоанна сложилось впечатление, что разговор, начатый им на свой страх и риск в данном ключе, на чужом поле, им выигран. Варвар пошел на контакт, не возмущается, не противоречит сказанному, практически согласен на все требования. Информация, собранная о местном феодале, оказалась правдивой. Ко всему прочему, он еще и жаден. С такими людьми монах работать любил.

— Да, конечно, я думаю, мы уладим все вопросы с починакскими старейшинами и князьями. А, что ты хотел от них?

— Понимаешь, давно у меня зрел план, пройти с дружиной через земли кочевников. Навестить полуостров Таврику, прошвырнуться огнем и мечом по городам Феодосии и Херсонесу, да за одно, и по малым городкам греческой фемы. Если обеспечишь мне проход, поделюсь добычей, в накладе не останешься. Ну, как по рукам?

Оторопело глядя на варвара, монах воскликнул:

— Да, в своем ли ты уме, боярин? Что ты мне предлагаешь?

— А, что только что предложил мне ты?

— Петр! Боярин твой! — вскакивая на ноги, вскричал монах.

В руках юного послушника вдруг откуда-то появились два метательных ножа. Резкий взмах ними и сам послушник валится всем телом вперед, не успев применить оружие. Из спины его торчит арбалетный болт, выпущенный кем-то из потайного оконца, почти незаметного на фоне стены.

— А-а-а! — взревел Иоанн. Он выставил руки вперед, по напряженному лицу и вискам заструился ручейками пот. С кончиков пальцев сорвался сгусток голубовато — красной энергии, метнулся шаром в сторону боярского кресла. Монзырев не успел бы ничего предпринять. Только Людмила, словно защищаясь, выставила ладонь навстречу летящему сгустку смерти и как бы смахнула его. Тот, изменив направление, выбив слюду из рамы окна, вылетел на улицу, а уж там грохул взрывом, напоминавшим разрыв гранаты.

Поняв, что проиграл, монах переиначил свои помыслы, изменил положение тела. Его дыхание стало ускоряться, глаза закатились, сознание в них померкло, тело дернулось в конвульсии. Своим сознанием, он растворился в океане сущего, ощущая только течение Вечности. Оторопевшие от происходящего присутствующие в светлице, заметили, как тело чернеца, стало подвергаться трансформации, становиться все более прозрачным. За какое-то мгновение через него уже можно было увидеть предметы, находящиеся за его спиной, еще мгновение и он исчез вовсе.

— Боярин, не ходи на Дунай. Погибнешь сам и людей своих погубишь! — Раздался из небытия голос монаха.

— Интересно девки пляшут, — потер пятерней подбородок Монзырев. — Как, это он, а?

— Трансформировался, — молвил Славка, — я, ж говорю, чародей.

— Андрюха! Ну, где ты там?

— Да, иду уже, командир.

Из-за дверцы, ведущей в боковушку, показался Андрей с арбалетом в руках.

— Надо было чернявого еще раньше валить. А, все ты, командир, успеем, успеем. Вот и успели. Скользким, гнида оказался.

— Ничего. Что-то мне подсказывает, что мы с ним еще встретимся, — хищно ощерил зубы Монзырев. — Мишка, срочно собирай всю старшину на совещание и прикажи, пусть эту падаль, — он кивнул на труп послушника, — вынесут и скормят рыбам. В землю не вздумайте зарывать, не хватало нам тут под боком упыря завести. Такие прыткие, даже после смерти нагадить могут.

— Сейчас распоряжусь. А, с купцом что делать?

— Купец пусть на постоялом дворе отдыхает. А, вот имущество, находившееся при этих двух клоунах на судне, прикажи страже изъять. Посмотрим, может, что интересного найдем.

— Ага.

Монзырев подошел, к все еще сидевшей на стульчике Людмиле, не пришедшей в себя после случившихся событий в светлице. Погладил ладонью ее голову, заставив встрепенуться от размышлений.

— Ну, как ты, Мила? Ты, хоть поняла, что смогла сделать с огненным шаром колдуна?

— Анатолий Николаевич, я только хотела закрыться от опасности, в голове никаких мыслей и не было вовсе.

— А между тем, походя, смахнула смертельный огонь в форточку. Кстати, Слава, иди, проверь, не пострадал ли кто-нибудь из дворни, — он снова переключил внимание на молодую женщину. — Так все ж как смогла?

— Не знаю. Вестимира бы спросить, если б он жив был.

— Да, жаль нет больше с нами старика!

Нелегко дались прошедшие годы всему населению Гордеева городка. Только утратив Вестимира, Монзырев, да и остальные ребята, попавшие в прошлое, поняли, сколь дорог всем был мудрый волхв, в груди которого билось храброе сердце. Его энергия заряжала родичей, ум способен был дать добрый совет, сам он протягивал руку помощи любому нуждающемуся в ней. Теперь его нет. Смело пройдя земною дорогой, он так же решительно ступил на Калинов мост, уйдя по нему за кромку к давно ушедшим предкам. Видавший в этой жизни много очевидного и невероятного, Монзырев верил, что Вестимир, как считали славяне, пройдя по Звездному Мосту, попал в Обитель Светлых Богов и праведных душ — Ирий. С его уходом, сам Монзырев, лишился советника и первого помощника, незримо прикрывавшего спину в жизненных коллизиях реальной действительности людских отношений десятого века.

— Так, что, Людмила, теперь только бабка Павлина сможет объяснить нам, как и что здесь произошло. А то ведь, как в присказке получится, тихо шифером шурша, крыша едет не спеша. А нам всем сейчас нужны светлый ум и трезвая голова.

В светлицу, громко топая, вошли людины, возглавляемые Боривоем.

— Мы тут убраться пришли, батюшка боярин, — обратился к Монзыреву Боривой, кивнув на распростертое тело молодого византийца.

— Боря, разденьте его и нагого в реку сбросьте, глядишь, к берегу пристанет где-нибудь, так пусть никто не сможет определить рода — племени утопленника. И болт арбалетный выньте, чай, имущество войсковое, еще сгодится.

— Зробим, батюшка. Не сомневайся, — обернувшись к родовичам, скомандовал. — Чего застыли дубами? Хватай его за руки и ноги. Понесли.

— Анатолий Николаевич, — снова обратилась к Монзыреву Людмила, глядя как тело убиенного выносят из светлицы. — Вы заметили, как после стольких событий, связанных с набегами и войной, мы все привыкли к смертям, к виду крови и трупов. Даже дети спокойно воспринимают все это.

— Век такой безжалостный, беспощадный. Если мы будем к врагам своим жалость проявлять — погибнем или в рабство угодим. Вон, у Андрея спроси, как там в рабстве быть. Так что нам этого допускать нельзя, и так уже многих потеряли.

— Да-да, с этим я согласна.

— Ну, а коли согласна, иди к себе, приляг, отдохни маленько, тебе сейчас перенапрягаться не рекомендовано.

Монзырев подал ей руку, проводив до двери. Потянувшись, расправил плечи, приводя мышцы в рабочее состояние после долгого сидения в кресле, заглянул в шкатулку, где все так же поблескивали кругляки византийского золота, подумал: «Надо бы в Курск и Чернигов нарочного с письмами отослать, ведь ни один же Иоан в этом деле замешан. Небось, другие тоже найдутся, кто золотом за предательство платить готов».

Между тем, в дверь просунулась хитрая, лысая Сашкина морда, обозрев светлицу, он остановил взгляд на Монзыреве.

— Можно, командир?

— Можно Машку под забором. Дисциплину забыл, старлей? Входи. Где тебя носит, начальник разведки? Тут такие события развиваются.

— Да, я уж знаю. Андрюху видел и Боря с мужиками трупешник к реке потащили, рыбок кормить. Что, братья греки предлагают халявную американскую помощь?

— Предлагают. А мне ни много, ни мало, предлагают встать во главе нового княжества. Хотят по-взрослому сорвать Святославу поход на Византию. Прочухали уже, к чему дело идет. Боятся. И, самое главное, эта византийская крыса намекнула, что в среде бояр черниговских, добрая половина работает на их разведку.

— А, я и не удивлен. У нас все события по кругу идут, в стране ничего не меняется. Вспомни, в семнадцатом году Ильича в запломбированном вагоне через границу в Россию перебросили, так потом вся страна сколь лет кровью харкала. А, в девяностых к власти пришли губошлеп с рыжим, и что? Население срочно стало на кладбища переселяться, с голодухи-то, ГэБэшное ведомство америкосам слили, армия в жопе оказалась, СССР на мелкие княжества развалилось, агенты влияния, как гадюки вползли в правительства и парламенты. Лепота, делай, что хочешь и плюй на всех. С тех пор и по сей день Россия ведь оклематься так и не может.

Светлица стала наполняться оповещенной о совещании старшиной, рассаживающейся на лавках у стен. Вошедшая боярыня Галина, приветственно кивнула присутствующим, на что те встав, склонились в поклоне, проследовала к возвышению, уселась рядом с Монзыревым на столец. Последним прибыл воевода Улеб Гунарович, заняв почетное место неподалеку от боярина.

Окинув взглядом собравшихся, Монзырев констатировал:

— Все в сборе. Собрал я вас, здесь присутствующих, чтоб сообщить, что пришло время слезать нам с теплой печи, напяливать кольчуги, брать в руки оружие. Сегодня прозвенел первый звонок, оповестивший о том, что мирная жизнь для дружины в этом году закончилась.

Услышав сказанное, высокое собрание зашумело. Монзыреву пришлось поднять руку, тем самым успокоив народ.

— Никак вести о печенегах получил, херсир? — поднявшись на ноги, задал вопрос воевода.

— Да, нет, Гунарович. Все гораздо серьезнее. На дворе весна девятьсот семидесятого года. Наш Великий князь, Святослав собирает под свою руку полки и вскоре двинет их на Дунай. Его цель — Болгария, за ней Византия. Сотни лет империя греков травила Русь печенежскими ордами, хазарами и венграми. Негласно мешала развитию княжества, а попытки насильственно насадить христианскую веру, не прекратились и по сей день. Шпионы шныряют по государству, как по собственной избе, блеск золота мутит рассудок иных бояр и князьков, готовых в нужный момент закрыть глаза, не видя происходящего, увести свои дружины с поля брани, пойти на сговор с противником. В прошлом году, мы прикрыли спину Святославу от печенежского набега, в этом, наша разведка доложила, что набега на Русь не ожидается. Так ли это, сотник? — Монзырев посмотрел на Горбыля.

Тот поднялся с лавки.

— Это правда. Цопон оповестил, что после прошлого набега, их племя не восстановилось. Молодых воинов мы повыбивали. В степи идет захват пастбищ другими племенами. Им впору, самим искать помощи, чтобы удержаться и выжить.

— Ему можно верить?

— Да. Старик пытается не допустить гибели родов.

— Хорошо! Тогда остается вопрос, не нападут ли другие племена печенегов? Ведь покойный Кулпей был не единственным великим князем в степи.

— По нашим данным, полученным из различных источников, печенежские князья отправятся в поход вместе с дружиной Святослава. Предстоит большая война, а значит, на горизонте маячит большая пожива. Там где пожива — там и печенеги.

— Согласен. Воевода, теперь вопрос к тебе. Насколько готова дружина к дальнему походу?

Улеб поднялся с места, пристально глянул на боярина.

— Да, ведь ты и сам все ведаешь, херсир. Или хочешь еще раз услышать от меня, чего стоит твоя дружина? Тогда слушай. Три сотни конного воинства, во главе сотники, Андрий, Ратмир, Мстислав. Вороп Горбыля — это еще одна сотня. У Рагнара Рыжего под дланью два дракара и кнарр, а это сто шестьдесят хирдманов. Да, мы с тобой, вот и весь расчет. Вои к походу и бою готовы. Воинским припасом ведает Боривой, под его началом четыре десятка людин имеются, готовых, если нужно, обнажить мечи.

— Вот отсюда и плясать будем. Андрей и Ратмир, готовьте своих бойцов к походу, три дня вам на сборы. Сашка, половиню твой Вороп, кого со мной старшим над твоими головорезами пошлешь?

— Так, а я не гожусь что ли? Командир, побойся Бога!

— Я его и так боюсь, но для тебя задача отдельная стоять будет.

— Опять?

— Ты мне поприрекайся еще! Так кто в полусотники пойдет?

— Олекса, кто ж еще.

— Пришлешь его ко мне, и сам проследишь за подготовкой воропа.

— Понял.

— Рыжий, готовь суда, один дракар и один кнарр с тобой на запад поплывут, второй дракар на восток к Рыбному, в помощь Горбылю.

— Ё-о! — вырвалось у Сашки. — Опять!

Словно и не заметив, Монзырев продолжал:

— Мстислав, твоя сотня остается на базе, охраняешь городок, обеспечиваешь порядок на подконтрольных землях. Гражданская администрация будет в руках у боярыни Галины, все, что касается службы — в твоих. Уяснил?

— Батька, возьми с собой!

— Нет. У тебя жена вот-вот родит. А, мне здесь нужен крепкий тыл, чтоб не повторилось то, что случилось в позапрошлом году.

— Вон, у Ратмира жинка тож на сносях, а его берешь?!

— Приказы не обсуждаются. Я так решил, на твой век еще войн хватит. Теперь так, через три дня дружина уходит со мной и воеводой. Идем сначала в Чернигов, потом догоняем воинство Святослава. Через седмицу, корабли Рыжего выдвигаются к Днепру. У слияния двух рек, на границе земель берендеев, ожидают нас. Рагнар, понял ли меня?

— Да, херсир.

— Хорошо. Горбыль, с остачей воропа и сотней, собранной из партизан наших селищ, в самом начале лета, еще до русальной недели, выдвигаешься к Рыбному, туда же приплывет и дракар с пехотой. Рагнар, назначь на судно старшего. Смотри, за его действия головой ответишь!

— Сделаю, батька, коли надо и отвечу.

— Не сомневаюсь. Сашка, — Монзырев взглянул на расстроенного Горбыля, — посылаю тебя туда, чтоб наверняка знать, что спина моя прикрыта. Задача тебе, разведка и диверсии, если таковые потребуются.

— Есть.

— В случае чего, шли гонца в Курск. Оповещай округу, призови северян, действуй через волхва Святогора, он большой вес у племенной старшины имеет.

— Понял.

— Вам, старшина моя гражданская, — обратился он к своим бригадирам, — дел хватит тоже. По-первых, боярыню слушать. Землю пахать, да хлеб растить. Нелегко вам придется, ведь в строю у вас, почитай бабы да детишки остаются. Галина, тут нам греческий священник деньжат подкинул. Найми на работу людей из других племен, стены кирпичом обложить надобно. Денег не жалей.

— Не волнуйся, любый, все осилим.

— Вот, кажется, и все, что хотел вам поведать. У некоторых осталось мало времени на все про все, так что идите и работайте.

Старшина поднялась с мест, обсуждая услышанное, потянулась на выход из светлицы.

— Толя, зачем мы в войну втягиваемся? — тихо задала вопрос Галка. — Ведь многие могут с нее не вернуться.

— Так надо, любимая. Во-первых, мы создали поселение воинов, и война наш хлеб. Во-вторых, если мы не пойдем туда, война может прийти к нашим порогам. Византия, поверь мне, сильна, а нынешний базилевс еще тот фрукт. Натравит на нас кочевников, а это новый набег. Ну, и в-третьих, подспудно хочу дать шанс Святославу выжить. В известной истории, Людмила рассказывала, он должен погибнуть от рук печенегов.

— Тебе лучше знать, что делать.

— Это так. Спасибо, что понимаешь меня. Что там с купцом туровским?

— Обычный купец. Для нас он интереса не представляет.

— Ну, так и отправь его восвояси.

— Я так и поступила. Завтра съедет.

— Вызови бабку Павлу с Ленкой. Людке скоро рожать, а мне к тому же с лешим повидаться надо. Пусть призовет.

— Сегодня же пошлю за ними повозку.

— Однако пора и пообедать.

— Так идем. А то ты все в делах погряз, аки пчела.

— Хорош прикалываться, я тебе не Ваня Грозный.

— Ха-ха!

В подготовке к походу, одним мгновением пролетели три дня, и вот уже на утренней зорьке все население Гордеева городка высыпало за черту северных ворот, провожать дружину. Выстроенные в две шеренги всадники, бросали взгляды на своих родных, стоящих напротив строя. По дороге друг за другом разместились двадцать повозок, запряженных по две лошади в каждую — тыловое хозяйство Боривоя. Во всех действиях воинства, наблюдался порядок, все ждали боярина. Легкий топот копыт и из открытых настежь ворот показалась небольшая кавалькада, проскочившая к центру построения. Монзырев остановил лошадь. Следовавшие за боярином, Горбыль, Галина и Мишка, осадили своих коней. С правого фланга дружины, навстречу боярину подъехал воевода Улеб, в тишине строя, раздался его громогласный голос:

— Херсир, дружина для марша построена, в строю полсотни воропа, две сотни бронных воев, сорок один боец тылового обеспечения. Среди людин больных нет, заводных лошадей согласно твоему приказу в поход не брали, — доложил он.

— Вольно!

В крепости давно привыкли к новым порядкам докладов и построений, введенных боярином и сотниками Андреем и Горбылем. Такие ритуалы нравились особенно гражданскому населению городка. Необычная манера строевых отношений, теперь могла смутить своей необычностью, человека недавно попавшего в крепость, но не старожилов.

Монзырев обратился к воинству:

— Бойцы! Впереди поход, нелегкое бремя войны, но я знаю, что вы готовы к его тяготам и невзгодам. Я не знаю, когда мы вернемся к родным очагам, знаю, что это будет не скоро. Мы уходим в чужие земли не ради наживы и грабежа, а для того, чтобы война не пришла к порогам вашим и ваших родовичей. Сейчас там, на далеких Дунайских берегах будет решаться вопрос, последуют ли и далее набеги кочевников на земли русские. Мы с вами обязаны поддержать крепость исконно славянских богов, коим поклонялись еще наши Диды. Мы воины, защитники державы нашей.

Боярин обернулся к остающимся родичам.

— Сейчас можете подойти и проститься со своими близкими!

Толпа хлынула к строю, женщины и дети обнимали дорогих для себя людей, уходивших надолго, быть может, навсегда. Слез и причитаний не было, не принято это у славян, заранее оплакивать воинов.

— Толя, прошу тебя, будь осторожен, помни, что мы с Олюшкой ждем тебя и любим, — напутствовала Галка мужа, по нормальному, они простились еще в тереме, нечего было смущать людей.

У стремени Монзырева собрались почти все попавшие с ним из будущего в этот беспокойный век. Подошедшая бабка Павла, встретившись с ним глазами, улыбнулась ему.

— Ты не волнуйся, боярин, воюй спокойно. Я уж как-нибудь постараюсь отвести беды.

— Спасибо на добром слове.

Сашка протиснулся между провожающими к Андрею, потрепал его по плечам.

— Что, Андрюха, опять воевать на разных фронтах придется? Ты на запад, я на восток.

— Ничего, друг, мы еще встретимся и разопьем с тобой боевые сто грамм.

— Николаича и ребят береги.

— А то сам не догадался.

Андрея кто-то потянул за рукав, обернувшись, он увидел смущающуюся Ленку.

— О-о, Кнопка! Никак вспомнила своего кавалера?

Ученицу ведуньи, уже с большим натягом можно было назвать «кнопкой», вытянувшаяся, повзрослевшая девушка расцвела, похорошела. Можно было смело сказать, что перед Андрюхой стояла красавица.

— Андрюшенька, я вот тебе оберег сотворила, — она набросила на шею шнурок с подобием ладанки. — Это науз, он будет хранить тебя от хворей и нечисти. Запомни, мы ждем вас всех домой живыми.

Сашка шутя, бережно приобнял Ленку, подмигнул Андрею.

— Да, Андрюха, мы тебя будем ждать.

— По ко-оням! — прозвучала команда из уст воеводы. Все воинство пришло в движение, родовичи отхлынули от его рядов. — Вороп, выдвинуться в передовой дозор, расстояние от остальных подразделений — в полверсты.

— Вороп, ма-арш! — отдал приказ разведчикам Олесь, начальник разведки Монзыревской дружины.

С места в галоп разведка помчалась по намеченному летнику.

— Сотни, левое плечо вперед, марш-марш! — снова скомандовал старый варяг.

Подразделения выдвинулись за воропом, следом потянулись повозки. Вскоре провожающие, машущие руками хвосту дружинной колонны, слыша отголоски звуков, издаваемых колесам повозок, потеряли из видимости дружину растворившуюся в хвойной зелени леса. Словно сразу осиротевшие, кривичи потянулись к проему ворот, предстояло жить надеждами и ожиданиями.

— 2-

Тучи плотной пеленой закрыли синеву неба так кучно, что лучи солнца совсем перестали проглядывать из редких промежутков в них. Порыв прохладного ветра принес с собой влажную морось, а вскоре по крышам домов забарабанили капли дождя, монотонно отбивая ритм. Так часто бывает весной на южных окраинах Руси, в северных районах еще не растаял снег в лесах, хотя реки уже вскрылись, и синева высокого неба испускает дыхание холода, а юг чередует дни, отмечая их, то дождем, то ярким солнцем и теплом. В такие дни селяне обычно не выходят из домов, готовясь к более теплым денькам, чинят нехитрую упряжь, сети для рыбной ловли, чистят в хлеву у скотины или наводят порядок в погребах. Даже главные ворота селища в такие дни боярская стража без большой нужды не открывает, наблюдая за подходами к веси из-под навесов крыш, вышек, стоящих у ворот с внутренней стороны ограждения. Если сегодня зарядил дождь, значит и ночь будет холодной и сырой. Не повезло стражникам, даже кутаясь в овчинный тулуп можно промерзнуть до костей при этаком ветре и сырости, поневоле позавидуешь смердам из близлежащих деревень. Живут себе, не тужат под крылом у боярина, а придут печенеги, даже если заглянут в северянские земли, попрячутся в лесах, переждут набег. Дружина у боярина Военега конечно не велика, всего два десятка и еще семеро воев будет, так у других и такой нет. Старейшины уводят в лес поселян, там собирается ватага из десятка селищ и уже из лесных ветвей угощают стрелами поганых, да нападают на их станы. Быть в боярской дружине все-таки лучше, сытнее, опять-же, выезжая с боярином по зиме на полюдье, по его деревням, можно тоже поживиться кое-чем. Нет, просто смердом пашущим землю, пасущим скот, он Тужир быть не хочет.

От мысли о черной работе, стражник даже поежился, не привык к ней. Вгляделся в серую дождевую пелену. Селище будто вымерло, даже собаки попрятались в своих конурах, глупые куры и те не ходят во дворах. Рядом зашевелился напарник, одетый в такой же тулуп. Привалившись к столбу, стоя спал, делая вид, что пристально вглядывается за внешнюю сторону частокола. Под тулупом совсем не грела кольчуга, да и железный шлем, своей тяжестью давил на голову через подшлемник. Сама усталость от стояния на ветру, подсказывала Тужиру, что скоро уже придет смена. А сменившись, уйдут по дождю, прямо по грязевой хляби, в теплое помещение войсковой избы.

Тужир бросил взгляд за частокол, заметив как прямо по дороге, ведущей к веси, не обходя лужи, словно не замечая их, бредет человек одетый в черную одежду. Молодой он или старый разглядеть не удавалось, хотя зрением стражника боги не обидели. На голове человека был напялен капюшен, из-под которого можно было разглядеть лишь седину в длинной бороде. Тужир толкнул в плечо напарника, того аж качнуло спросонья и от неожиданности.

— Глянь, Ротан, — указал он на человека, который подошел уже почти вплотную к воротам. — Хтой-то пожаловал к нам.

— А-а? — начиная приходить в себя, Ротан ухватил круглый щит одной рукой, другой же взялся за стоящее сбоку копье. Наклонился сверху к воротам, дождевые капли тут же звонко стали долбить по железу островерхого шлема. — Ты хто такой, человече? За какой надобностью пришел до нас?

Не снимая капюшона и лишь чуть сдвинув его назад, пришлый поднял кверху голову, разглядел высунувшуюся голову наклонившегося над частоколом стражника.

— Здесь ли ныне боярин Военег обретается, или выехал куда, по делам своим боярским?

— Здеся он. И какое дело у тебя к нему?

Будто и не замечая тяжелых капель, падающих и стекающих с лица и одежды, пришлый смиренно не возмущаясь и не тяготясь разговором со стражем, проникновенным голосом молвил:

— Передай боярину, что знакомец его давний, монах византийский Иоанн, пришел в его вотчину, видеть и говорить с ним желает.

— Ага. Византиец значит. Передам сейчас, жди.

Голова стражника спряталась за частокол. Дождевые капли, словно по желобу скатились со шлема за шиворот Ротана.

— Бр-р, ну и погодка. Слышал, Тужир, византиец это. Все беды от них, от византийцев. Помню весен пятнадцать тому, я с прежним боярином нашим, еще будучи молодым воем, на византийцев в поход ходил. Нас тогда князь Игорь Старой водил.

— Так, и что делать?

— А, что? Хорошо сходили, только боярин назад не воротился. Там от хвори и помер. Вот с тех пор энтот, Военег который, у нас боярствует. Он тоже в том походе был. Да…

— Ротан, я спрашиваю, что? Боярину сообщить потребно, о том, что под воротами чернец дожидается.

— А-а, ну да. Иди, сходи. Оповести боярина. А може смену дождемся, все одно в детинец по грязи идтить придется?

— А чернец?

— А хай стоит там, мокнет. Не все-ж нам одним кости на такой хляби выстуживать.

— Не-е! Так не пойдет, пойду, скажу. Вдруг боярин осерчает.

— Ну-ну. Иди. Ты у нас воин молодой, вот и иди.

Боярин Военег — поместный глава северян, был мужчина от роду сорока годов, костистый, худой, с лицом цвета пергамента, с поседевшей бородкой, остроносый, с глазами буравчиками. Скаредный, хитрый. Троих жён пережил, ни от одной из них детей так и не нажил.

Услыхав имя пришедшего к воротам веси монаха, пинками вытолкал насквозь мокрого Тужира за дверь.

— Ворота открыть немедленно, бездельники. Гостя с почтением проводишь ко мне. Уж я вас научу, как службу нести полагается, уж попомнишь у меня, медведь безлядвый.

Быстро удаляясь в сторону ворот, Тужир еще долго слышал рассерженный голос боярина, на ходу подметил всполошившуюся прислугу, поднятую, словно по тревоге.

«Кто ж это к нам пожаловал? Словно отца родного встречать готовится. Обычно снега зимой не выпросишь у нашего скопидома, а тут, к встрече готовится».

Сама встреча Борина с византийцем на Тужира тоже произвела впечатление. Прежде, чем за монахом закрылась дверь теремной влазни, еще на крыльце, он увидал, как родовой боярин униженно-почтительно приветствует монаха, привечая его, как старшего в роду.

«Тьфу! Было бы куда уйти, ушел и не оглянулся. Вон, соседям кривичам, с боярином повезло. По слухам, богатеют не по дням, по часам. Вместо сельской веси, за два лета город возвел, поганых изничтожил. Гулянья, свадьбы, праздники веселые, подарки опять же. Говорят, на полюдье не ездит — из деревень к нему сами все везут. Старейшин селищ к себе в гости зазывает, привечает. Вои, как гридни у князя разодеты, гривнами одарены, а наш-то сморчок все под себя, все ему мало. Уйдет за Калинов мост, некому и добро оставить-то будет. Эх! А, ведь одно из племен северянских к кривичам подалось. Люди бают, у боярина Гордея никаких различий кривич ты или северянин, только живи, да пользу родам приноси».

Задумавшись, Тужир споткнулся, приземлился в лужу на четыре кости, выпачкал грязью при этом лицо, окончательно испортив себе настроение.

В это время в избе, боярин потчевал монаха разносолами, рассказывая о своей нелегкой жизни в лесной глуши, сетуя на неповоротливость, отсталость, лень и хитрость людей русских.

— От холопов никакого прибытку нет, а еще князю, по зимнему полюдью приходящему, все самое лучшее отдай, с чем сам остаюсь. Соседи на угодья мои глаз положили, того и гляди, оттяпают кус пожирнее. А, у меня дружина мала и трех десятков не наберется. А ведь и тех поить — кормить потребно. Опять же, боярин по соседству, кривического корню появился. Откель только взялся? О позапрошлом годе от печенегов деревеньку мою уберег. Теперь житья не стало, смерды ленивые в его сторону глядеть стали. Видишь ли, хозяином пограничья прозвали. Чуть что, теперь не ко мне, к нему за советом, да помощью бегают. Того и гляди из-под руки уйдут. А мне, что делать?

— На все воля Божья! — глубокомысленно изрек монах. — Все мы в руке его.

— Батюшка Иоанн, помоги. Помоги, как тогда в молодые годы со старым боярином помог. Я в долгу не останусь.

— Долг-то чем отдавать будешь? Вон, своим истуканам поклоняешься. Много они тебе помогли? Веру истинную принять не желаешь.

— Так, ведь я завсегда готов. Только ты уйдешь, а я с этими людинами здесь останусь. Они ведь Белого Бога не примут.

— Не все сразу, сын мой, не все сразу. Есть ли среди твоих воев надежные люди, готовые сделать все, что им прикажут?

— Ну…

— Услуги будут хорошо оплачены.

— За плату найдутся. А, что делать-то надо?

Пропустив мимо ушей вопрос боярина, монах размышляя, задал свой:

— Так, говоришь, что твои холопы за помощью к кривическому боярину повадились бегать?

— Да. Я за такое, подумываю, как наказать и отвадить их.

— А ты, сын мой, не думай. Я за тебя подумаю. Лучше пришли-ка сюда двух холопов своих, кои за деньги любой приказ выполнить горазды.

Боярин подошел к двери, открыв ее, крикнул:

— Жерава! Жерава, где ты там есть?

— Здеся я, батюшка боярин. Где ж мне быть.

— Зови сюда Трута и Умысла. Да, поживее поворачивайся, корова сисястая.

— Слухаюсь, батюшка, — раздалось из соседней комнаты.

Иоанн осмотрел двоих прибывших боярских воинов. Пристально, заглянув каждому в глаза, остался доволен выбором Военега.

— Мне необходимо, чтобы вы сделали для меня кое-какую работу. Обидел меня боярин, хозяин городка. В отместку хочу больно его наказать, но болью не телесной, а душевной. Возьметесь? Оплата, по пять золотых на брата.

— Хлопотно с боярином ихним связываться. Вона, нурманы его восхотели, и где они теперь? Видели мы боярина того. С виду человек, как все, а присмотришься, опасностью от него веет, будто от хищного зверя. Кто не понимает этого, долго не живет. А, нам пожить еще охота. Правда-ж, Трут?

— Ага, твоя, правда.

Монах прищурившись, посмотрел на Военега. Его взгляд говорил о многом. Тот пожал плечами, в мыслях соглашаясь со словами своих протеже.

— Хочу вам поведать, что боярина тамошнего уж седьмицу, как в городке нет. В Чернигов с дружиной он подался. Вернется явно не скоро, да и вернется ли.

Переглянувшись, наемники слегка расслабились.

— Так, что ты от нас хочешь, добрый человече?

— Места здешние хорошо знаете?

— Так, выросли здесь, как не знать.

— Есть неподалеку от Гордеева городка, полянка приметная, на ней изба рубленная стоит, под сосной раскидистой. Живет в этой избе старуха, из ума выжившая с отроковицей. Охраны никакой при этой ведьме нет. Лесными тропами пройдете, чтоб никто вас не узрел. И старую, и девку, из луков застрелите, стрелами печенежскими. Найдете таковые?

— Найдем. Знать бабка Павла в чем-то тебе дорогу перешла.

— Не ваше дело, холопы. Вам за это, звонкой монетой уплачено будет, — повысил голос боярин.

— Дык, а мы что? Ты монах, гроши вперед плати, да укажи, когда дело сие зробить. А, уж дальше наше дело будет.

Монах, вытащив из-под широкой рясы небольших размеров кошель, бросил его на стол перед нанятыми им людьми. Умысл, почти на лету подхватил кошелек, рассупонив тесьму, заглянул внутрь, продемонстрировав содержимое Труту, затянув, тут же сунул за пояс. Улыбка промелькнула на лицах обоих наемников.

— Завтра с рассветом и двинетесь в путь. Большаком не ходите, по тропкам пробирайтесь. Я, вас с вестями у вашего боярина ждать буду. Сроку вам на все про все — седмица, времени больше, чем надо.

Оставшись вдвоем с боярином, монах задумчиво смотрел на тусклое пламя масленого светильника, стоявшего на столе, заставленном различного рода закусками. Не решаясь беспокоить мысли византийца, Военег притихнув, искоса наблюдал за гостем, не подозревая какие мысли витают в голове у чернеца.

Меж тем, монах анализировал ситуацию, произошедшую с ним. Не первый раз он посещал страны варваров, выполняя сначала мелкие поручения отцов церкви и первых слуг базилевса, потом удостоился быть признанным к свершению более крупных дел. Побывал на востоке и западе, довелось поработать в странах, где люди имели черный цвет кожи. Везде сопутствовала ему удача, везде он находил учителей, добавивших к его нелегкой стезе знания чародейства и волшебства, что не противоречило заветам Евагрия Понтийского и неофициальной доктрине Византийской церкви. Тогда не думал монах Иоанн, что в Богом забытой варварской стране, где по полгода реки скованы льдом, а земля засыпает под покровом снежного одеяла, где нет ласкового моря, а есть зеленые просторы лесов, он допустит непозволительный для него просчет. Необходимо было выправить положение. Но как? Одно неверное движение, шаг ли, брошенное слово, и чернь донесет об этом, тем, кто находится у кормила власти Гордеева городка. С ними надо было отработать тоньше, хитрее, профессиональнее, чем с теми же старейшинами северянских селений. Убийство ведьмы — это только укус, а нужен бросок и удар, после которого кривичи уже не смогут подняться. О, эта сладкая месть! Месть за его личное поражение и унижение. Затем, он догонит воинство Святослава и уничтожит ненавистного кривича, и всю его дружину. Лицо монаха расплылось в довольной, хищной улыбке. Он глянул на молча сидевшего за столом Военега, что-то жующего, не решающегося вымолвить слово.

— Так, ты говоришь, что твои холопы повадились за помощью в Гордеево городище?

— Да, святой отец. Никакого сладу с ними нет. Я этих жалобщиков изловлю, запороть велю!

— Не нужно будет этого делать. Все и так, само собой разрешится, уж поверь мне, — улыбаясь доброй, располагающей улыбкой, промолвил Иоанн. — Вои-то у тебя надежные?

— Да, как тебе сказать? Я-ж их, почитай, с рук кормлю. Но, сколь волка не корми, он все едино в лес смотрит.

— Есть у меня, Военег, одно восточное средство, если им попотчевать твоих воинов, они храбрыми и послушными будут. От них потом никаких проблем ожидать не будешь. А, ведь тебе таких воинов сейчас и не хватает. Я прав?

— Так, это, не помрут от зелья заморского?

— Ха-ха-ха! Не волнуйся, ни один из них на здоровье жаловаться не будет.

— Тогда что-ж, давай свое зелье. Сейчас ключнице велю, чтоб в еду подсыпала.

— А, вот ключницу не тревожь, сам управлюсь. Что это на столе за бочонок у тебя стоит? — спросил не притронувшийся за весь вечер к питью и еде монах.

— Так это же я для тебя специально вино ромейское выставил. А, ты даже не пригубил.

Обойдя широкий, дубовый стол, чернец приблизился к бочонку, легко вынув деревянную пробку, наклонившись над отверстием, понюхал.

— Неплохое винцо.

— Да уж!

Монах извлек из-за широкого пояса мешочек, пошитый из толстой, плотной ткани, расширив горловину его, быстро высыпав содержимое в отверстие бочонка.

— А-а-а…, - оторопевший от увиденного боярин, смог выдавить из себя только этот звук.

— Не переживай так, я тебе обещаю, скоро ты повкусней этого вина, напиток отведаешь. Зови десятника своей стражи, угощать буду.

— Ага, — расстроенным голосом согласился боярин. — Жерава, где ты, ленивая баба?

Когда боярин вышел из светелки, монах не торопясь, высыпал остатки порошка ему в чашу. При появлении троицы: боярина, ключницы и незнакомого воина приподнялся из-за стола, обратился к вою:

— Боярин уже сказал тебе, сын мой, что я хочу преподнести угощение всей боярской дружине, дабы наладить хорошие отношения между нами. Бери сей бочонок, отнеси воинам, пусть каждый выпьет чашу вина за мое здоровье и за здоровье вашего боярина.

Воин вопросительно глянул на Военега.

— Уноси бочонок, Хлуд. Святой отец угощает от чистого сердца. Да, смотри, чтоб не понапивались, каждому по кружке и все. Понял ли?

Молча кивнув боярину, так же молчком, с легкостью взяв бочонок в руки, десятник зыркнув на монаха, удалился. За ним следом из светелки выскочила Жерава, крупная женщина отнюдь не малых габаритов.

— Разговорчивый он у тебя.

— Да, он такой всегда, молчун одним словом, но дело свое знает.

— Что ж, боярин, ты тут давеча посетовал, что я вино с тобой не пью. Так, давай и мы выпьем за то, чтоб у нас все получилось, что задумывалось.

— С радостью!

Они сдвинули чаши, выпили их содержимое до дна.

— А, скажи, святой отец, за что это ты так на кривича зол? Я ведь заметил.

— О, чем ты, Военег? Тебе помочь хочу. Мы ведь с тобой старые друзья. Помнишь, ты попросил отправить к предкам, своего родича, старого боярина? Я тебе тогда помог и сейчас помогу. Хорошие люди должны помогать друг другу.

— Что ты, что ты! Ч-ч-ч! Я все помню, но не надо об этом говорить, — зашептал боярин. От напоминания минувшего, глаза его расширились, лицо покрылось бледностью, на висках проступил предательский пот.

— А и давай не вспоминать, коль не хочешь этого.

За столом засиделись допоздна, и спать разошлись уже глубокой ночью, а на утро боярин слег. Навестивший его ближе к обеду монах, застал в постели больного человека, с осунувшимся бледным лицом, отдышкой, закрытые веки даже не поднялись, что-бы взглянуть на вошедшего.

Вместе с боярином захворала и дворня, не поднялись с лавок в войсковой избе дружинники, а солнечная погода, погожим днем не располагала селян интересоваться жизнью боярской усадьбы. Каждый занимался своими делами, радуясь, светившему из синевы неба Яриле.

Единственный человек, подметивший странности происходящего рядом, был десятник Хлуд. Он был уже немолод, но крепок и матер. В свое время тоже ходил в поход с князем Игорем, хорошо запомнил то, что после встречи Военега с византийским чернецом, захворал и помер их старый боярин. Здраво рассудив, он не стал угощаться дареным вином, а утром увидел хворых дружинников. Пошел прямиком к себе домой.

Зайдя в свою избу, узрел удивление его приходом на лице жены, спокойно сказал ей:

— Ставица, сбирай детей, с собой в узел только съестное бери. Уходим мы сейчас отсель.

— Ка-ак? — только и смогла выговорить молодая женщина, плюхнувшись пятой точкой на лавку, готовая ревом огласить округу.

— Нишкни! Вчера в селище, принесла нелегкая византийского чернеца. Знаю его, а там где он появляется, следом Марена приходит. Этот черный ворон, чую, смерть до нас привел, будь он неладен. Поэтому, одень потеплее детей и уходим.

— Пойдем-то куда, любушка мой? К кому мы прислонимся, без подмоги родовичей?

— Цыть! К боярину Гордею уйдем, он примет, у него не пропадем.

Вскоре, мужчина в воинском наряде, женщина и трое малолетних детей, пройдя через открытые, никем не охраняемые ворота деревенской изгороди, спешно ушли по натоптанному летнику в южном направлении и через какое-то время скрылись в лесу.

К вечеру кончился боярин, умер, а вместе с ним, кто раньше, кто позже, ушла его дружина и челядь, вкусившая угощение византийского монаха. Смерть пришла за ними, расплескав синеву по их лицам, заставив пузыриться пену у рта.

Притихшая деревня почувствовала неладное, но воспитанная Военегом боязнь, не позволила смердам решиться на то, чтобы послать кого-нибудь за северянским волхвом, ближайшее капище находилось от селища в десяти верстах. Люди отсиживаясь по избам, ждали, что произойдет дальше. Уже в сумерках по деревне слышался протяжный вой собак.

В деревню пришла смерть.

Когда над селением взошла луна, византиец наблюдал ее восход на боярском подворье. Прямо на земле двумя рядами, лежали покойники. Здесь были все, и челядь, и воины боярина, да и сам боярин.

— Ну, что ж приступим к действию, — удовлетворенно произнес монах.

Взяв в руки отполированный кусок металла, старанием неизвестного мастера превращенный в зеркало, направил его на круглый шар ночного светила, поймав его отражение, опустил бледный луч на лица мертвецов. Из уст грека отчетливо произносились слова заклинания:

— Ты, ночное светило, бледный свет в зеркалах преломи,

По пути от весны до зимы путь свой пройди.

Лик Геката, богиня ночная, богиня подземного царства яви,

По лунной дорожке в царство мертвых, пусть души умерших пройдут.

Зиму и смерть в тело се загони.

Пусть ночною порой, жажда крови мученье ему принесет,

Лишь, напившись ее, отпустит слегка.

Пусть ночною порой из могильной земли, поднимает его,

Приносящая тьму.

Быстро отставив зеркало в сторону, чернец маленьким, острым, как бритва ножом, полоснул себя по внутренней стороне руки у запястья, зажал выходящую из раны кровь. Проходя по рядам, он слегка приоткрывал рану, давая каплям крови стечь на губы очередному покойнику. Обойдя всех, остановившись между рядами, поднял лицо к луне, продолжил произносить заклинание:

— С криком утренней птицы настанет восход — воскресение дня,

Спрячь, Геката, под землю от Солнца, злой дух упыря.

Тот от часа сего всецело подвластен лишь мне,

А, земля, где рожден и взращен он,

Не примет се тело к себе.

Лежавшие до сего момента неподвижно покойники, зашевелились, стали вращать невидящими глазами, еще не осознавая происшедшего с ними. Да, и было ли в них сознание?

— Вставайте, упыри! — воскликнул византиец. — Пища ожидает вас! До крика первых петухов, селение в полной вашей власти.

В разных концах деревни послышался протяжный, собачий вой, наполненный страхом и безысходностью ночи, нестерпимая жажда, погнала десятки упырей на ночную охоту. Жителям беззащитной деревни, искать сочувствия было не у кого.

— Если я правильно просчитал все, то осталось подождать здесь кривичей, — прошептал Иоанн, лицо исказила гримаса улыбки.

— 3 -

— Расскажи, мне о нем подробно, каков он сам, в чем одет, голос, какой у него голос?

— Так, я ж уже говорил, — Хлуд, недоуменно посмотрел на крепкого воина, с полностью бритой головой, с вислыми, длинными усами цвета вызревшего зерна, нервно теребившего косицу витого кожаного пояса, к которому медными кольцами были пристегнуты ножны тяжелой сабли. — Пять дней тому, в селище пришел чернец. Я его как узрел, сразу вспомнил, такого не забудешь, хотя с последней встречи прошло, никак не меньше пятнадцати годов. Волос длинный, черен, но теперь уж с проседью. Бородища, будто перо на весле, окладиста, глаза тебя так и сверлят, пытаясь проникнуть в душу, хотя лицо при том, благостное. Сам, весь в черное, длинное до пят одет, а из-под бороды оберег в серебре проглядывает, Белый Бог на кресте распятый. Голос ручьем льется, слова правильно произносит, не по-деревенски, но сам язык русский, чистый. Бери, грит, бочонок вина ромейского, дружину, мол, угостить желаю. А, я к тому вину, даже не притронулся. Токмо поутру гляжу, а стражи у ворот-то и нет, в воинской избе все хворыми лежат. Ухватил я тогда свое семейство, да к вам деру дал. Там, где монах Иоанн проявится — хорошего ждать не стоит.

— Он это! — воскликнул сидевший на лавке Славка. — Точно описал византийца.

— Ну-ну! Что еще скажешь? — спросил сотник Горбыль Хлуда.

Этот разговор происходил в светлице терема Гордеева городища. Среди собравшихся, присутствовали: боярыня, восседавшая в монзыревском кресле, Горбыль, Мстислав, в одночасье ставший крепостным воеводой, Славка и, с утра пришедший в городок вместе с семейством, Хлуд.

— В тот же вечер, два стражника боярина Военега, Трут и Умысл, хвастали перед старым Ротаном, тем, что византиец им по пять монет золотом отвалил. За выполнение какого-то дела на ваших землях. В ночь и ушли.

— Какого? — насторожился Горбыль, словно гончая учуявшая запах дичи.

— Об этом не ведаю.

— А, что за люди, эти, Трут с Умыслом?

— Жадные, своей выгоды никогда не упустят, но воины отменные.

— Значит, говоришь, золотом расплатился?

— Да.

— Ну, ладно. Сам-то ты у нас остаешься или виды какие иные имеешь? — задал очередной вопрос Горбыль.

— Останусь, коли в дружину возьмете.

— Из терема выйдешь, у охранника на воротах спросишь, чтоб десятника Судислава указал. Его десяток нынче в состав караула входит, — напутствовал Хлуда боярич Мстислав. — С сего дня у него в десятке служить будешь.

— Благодарствую, воевода.

— Постой, — остановила, готового покинуть светлицу Хлуда боярыня. — Ты ведь жену с детьми привел?

— Да, боярыня, это так.

— А, где остановились?

— Да, пока нигде. Определимся к кому-нибудь на постой, чай мир не без добрых людей. Теперь вот служба есть, прокормимся.

Галина громко хлопнула в ладоши. На ее призыв, из маленькой двери появилась славница.

— Звала, матушка? — с поклоном, приятным грудным голосом, вопросила боярыню.

— Проводишь добра молодца. Там у ворот теремного подворья, женщина с детьми ожидают. Так вот, прогуляешься с ней к Лесавне, скажешь ей, что я велела отдать избу на окраине восточной стены, в пользование этому семейству, да, выдать корову, определить земельный надел, помочь с посудой и домашней утварью. Пусть сена для коровы завезут. Семенами для посадки, чтоб наделить не позабыла. Поняла ли?

— Все поняла, матушка. Все сделаю и передам.

Потерявший дар речи Хлуд, смотрел во все глаза на боярыню, от волнения позабыв слова благодарности. Такого просто не могло быть.

— Что-то еще, Хлуд? — обратилась к нему боярыня.

— Благодарствую, матушка! — только и смог произнести воин, поклонившись боярыне в пояс.

— Приятно, Галка, почувствовать себя Санта-Клаусом? — хитро улыбнулся Горбыль.

— Ты, Саша, заканчивай шутки шутить. Делом займись. Два отморозка вот уже который день нашу землю топчут, а мы об этом ни сном, ни духом. Что думаешь делать? — спросила боярыня.

Сразу посерьезнев, Сашка ответил:

— Да, делать-то ясно что. Ты вот, Мстиша, — обратился он к Мстиславу, — усиль-ка наряды, особое внимание обрати на иногородних. По лесу-то эти кадры ходить не будут, в лесу им делать нечего, разве, что ночевать только. Я же весь свой вороп на пятерки разобью. Кого в засаду посажу, кого по деревням отправлю. Сам к бабке Павле поскачу с пятеркой бойцов, может она, что знает, если нет, может у лесной нежити, что спросит. Короче, никуда эти сволочи от нас не денутся. Справимся.

— Вот и займись этим, — кивнула Горбылю Галина.

* * *

— Слышь, хозяйка, чую пригляд за избой нашей. Глазом недобрым смотрят, подлость зробить хочут, — маленький человечек в расшитой рубахе, подпоясанной бечевой, с ухоженной бородой на лице, стоя у печи, невероятно сочным баском поделился с ведуньей своими выводами. — Трава еще не везде проклюнулась, а так бы у лугового спросили, хто энто за нами погляд ведет. И, ведь чую, недалече вражье око.

Из-за печи появилась Востуха — водимая домового.

— Никак, хозяйка, нас тати снова грабить пожаловали? — забеспокоилась мелкая берегиня домашнего очага и хозяйства.

— Сейчас поймем, откуда ветер дует! — успокаивающе, произнесла бабка. — Ты, Олена, сиди в избе, не вздумай выходить, чтобы не случилось. Поняла?

Ленка, сидящая за столом за разбором сухих прошлогодних трав, не сразу и въехала в разговор домашней нежити с бабкой, увлекшись работой.

— А, что такое, бабуля?

— Я, говорю, сиди за столом, работай, из избы не выходи.

— Хорошо.

Остановившись перед дверью, ведунья на миг призадумалась. В это время, хвостатый, черношкурый бандит, кот Игрун, соскочив с Ленкиных коленей на пол, подбежал к бабкиным ногам, заурчав, стал тереть загривок о них. Не обращая никакого внимания на животину, Павла зашептала заговор:

— Выйду из избы не дверьми,

Из двора не воротами -

Мышиной норой, барсучьей тропой, окладным бревном;

Выйду через густой лес, на широко поле,

Поднимусь на высоку гору,

Ты, Ярило, положи тень мне под ноги,

Звезды ясные, поднимите ее на небо,

Ты, луна, призрачным светом, дай ее мне в руку.

Ленка с интересом наблюдала, как вокруг бабкиной фигуры образовалась энергия, обволакивая ее, словно в кокон. После заключительных слов наговора, кокон распался, и оболочка его втянулась в левую руку ведуньи. Оттолкнув от себя входную дверь, бабка Павла шагнула на улицу и тут же, невидимая сила отбросила ее тело назад в избу. Бабка из последних сил выбросила в открытую дверь накопленный сгусток энергии и он, расправившись в дверном проеме на сформированный Павлой фантом, метнулся прочь от раскрытой настежь избы. Дубль черного кота и ведуньи споро мчались через поляну к лесным зарослям. Со стороны луга, ближе к противоположным от избы деревьям, послышалась ругань:

— Трут! Увалень косорукий, ты промазал! Стреляй же, стреляй! Уйдет.

Послышался шелест пущенных стрел. Ленка, стоя у открытой двери, видела поднявшегося с земли воина, громко ругавшего напарника, видела тень бегущей бабки Павлы, через которую насквозь пролетали стрелы второго, невидимого ею человека.

— Дочка, закрывай скорее дверь на щеколду, — проскрипел из-за спины голос ведуньи. — Эти тати нас не грабить, а убивать пришли.

Ленка на автомате потянула на себя дверь, закрыла ее, поставила деревянную щеколду на стопор.

«На долго ли выдержит? Если два здоровенных лба возьмутся ее ломать», — подумала девушка.

Обернувшись к бабке, ужаснулась. Та лежала на полу, привалившись плечами к стене печи. В правой груди торчала черная стрела, оперенная перьями серого цвета.

— Бабушка, — склонилась она над ведуньей. — Бабушка, что мне делать? Ты только не умирай, — запричитала над раненой. Все навыки, заложенные в нее знахаркой, сразу куда-то выветрились. Рядом с Ленкой, застыли столбами представители маленького народца, домашняя нежить, уставились на бледное лицо хозяйки.

Между тем, с улицы раздавались непонятного происхождения звуки, завершившиеся отборным русским матом, потом ненадолго все стихло. Снова послышался людской говор и звуки издаваемые лошадьми. В дверь громко затарабанили и Ленка, узнав голос Горбыля, с радостью бросилась откидывать щеколду.

— Сашка, — повисла на шею со слезами. — Бабулю подстрелили, гады!

— Значит, все-таки не успел.

Сашка, отодвинув девушку в сторону, прошел в избу и, не обращая внимания на ушастую, глазастую мелкоту, склонился над бабкой, разглядывая в какое место угодила стрела. Ведунья приоткрыла глаза, замутненным взором всмотрелась в Сашкино лицо.

— Что же ты, Брячеславна, так подставилась? Судя по лежкам, эти козлы тебя давно выпасали.

— Вот, Олексаша, такое со мною случилось. Думала успею, подозревала воры за рухлядью пожаловали.

— Ага, а это киллеры, мать их так, свисток им в задницу, прогуляться вышли. Людогор, где ты там? Кладите бабку, вместе с Сувором на стол.

Аккуратно взгромоздили Павлину на стол, та ойкнула, ощутив боль.

— Полегше, трутни косолапые.

— Батька, да мы и так…

— Ленка, чего стоишь, уставилась, иди сюда, свою бабку лечить будешь. Ты давай, Брячеславна, командуй. Сразу не скопытилась, чего ж теперь о смерти думать. Ты еще нас всех переживешь, болезная!

— Спасибо, Саша, за слова твои ласковые, — интонация ехидства проступила из уст знахарки. — Вы меня под локотки аккуратно приподнимите. Та-ак. Олена, смотри. Наконечник стрелы видишь?

— Да, бабуля. Он из спины, считай на вершок, вышел.

— Вот и хорошо. Саша, у тебя сил поболе, обломи его. Только помни, что остальная стрела во мне торчит.

— Не боись, старая, я мигом, не больно и без анестезии.

Со стороны бабкиной спины послышался звук ломаемой сухой рейки.

— Ой!

— Все, все, Брячеславовна, вот наконечник, — Сашка продемонстрировал окровавленный наконечник печенежской стрелы.

Отдышавшись, старуха глянув полными слез глазами на Сашку, молвила:

— Теперь резко выдерни сам черен.

— У тебя, Брячеславна, выпить чего есть?

— Я, потерплю уж как нибудь.

— Да нет, я для себя. Чтоб в руке твердость была.

— Я, тебе, лайдоку, щас такого зелья налью, чтоб руки были твердыми, как камень, а в портах естество в мякиш превратилось.

— Ну коли шутишь, по-оехали, — Сашка схватил черенок стрелы обхватом и резко дернул.

Бабкино сознание провалилось в небытие, из раны хлынула кровь.

— Ленка, дальше уж ты сама, Сувор тебе поможет. Пойдем, Людогор, улов поглядим, глядишь чего интересного узнаем.

Горбыль вместе с Людогором вышли из избы. У коновязи стояли привязанные к ней три пары лошадей. Трое наворопников оживленно о чем-то болтая, не обращали внимания на тела татей у себя под ногами. Один тать был связан кожаными ремешками по рукам и ногам, лежал монотонно поскуливая на одной ноте. Тело второго, распростерлось, раскинув руки, лицо выпачкано кровью, между широко открытых глаз аккуратно торчал арбалетный болт.

Гобыль подошел к бойцам, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Говорил, о чем-нибудь пленный?

— Батька, дык мы эту падаль и не спрашивали, — за всех ответил Ослябь.

— Поставьте его на ноги. Сам поспрашаю.

Сильные руки вздернули живого татя кверху, поставив его перед сотником. На его бледном лице, испачканном грязью, еще непросохшей после дождя поляны, виновато бегали глаза, не желая остановиться и взглянуть в лицо стоявшему перед ним человеку.

— А, скажи мне, чмо болотное, кто ж ты у нас будешь? Трут или Умысл?

Осознав, что кривичи знают их имена, разбойник совсем скис, если бы не было больно, откусил бы себе язык, чтоб только не общаться со страшным лысым воином, по повадкам и внешнему виду явно варягом. Так ведь больно, а боли он боялся всегда.

— Ну? — взяв татя за плечо рукой и сжав его, будто клещами.

— А-а-а! Я, Умысл. Трут, вона, дохлый лежит. Это он в бабку из лука стрелил.

— Ага, а ты значит, вроде как и нипричем, просто погулять вышел. Так что ли? Ну-ка, парни, снимите с него рубаху, оголите до пояса. Раз этот козел говорить не желает, надо будет его маленько помучить.

— Скажу! Скажу! Все скажу! Что ты хочешь услышать, боярин?

— Ну, это же совсем другой разговор. Давай, дружище, рассказывай все с самого начала. Хочу услышать, что ты нам будешь петь.

— Я петь не могу. Прости, у меня песни петь, никогда не получалось.

— Ха-ха-ха! — русичи покатились от хохота, от словесной непонятливости рецепиента.

— Ох-хо-хо, ну насмешил, клоун. Ладно, не можешь петь — словами рассказывай. Давай, слушаем тебя.

От услышанного, с лиц разведчиков сошли улыбки. Под боком обосновался матерый зверь, спланировавший действия убийц. Организовал для себя базу, нашел помощников. Что он будет делать дальше?

Не верить сказанному не было причин. Смущал только вопрос, почему грек траванул дружину Военега? Ответа на этот вопрос Горбыль найти не мог.

В тот же день бабку перевезли в городок, Ленку, естественно тоже, оставив на хозяйстве в избушке домовитую нежить. А уже через два дня, вместе с уходом эскадры Рагнара Рыжего, в городок черепашьим шагом приползли слухи о том, что в землях соседнего боярина не все гладко. По ночам на селища нападают упыри, убивая людин и скот, не гнушаясь даже дворовыми собаками.

— Бред какой-то! — Выразила свое мнение Галина. — Разве такое возможно?

— Еще и как возможно, — сощурилась бабка, услыхав такие речи. — Ведь чего удумал, мерзавец, он ведь сразу несколько ходов просчитал и исполнил. Сами смотрите, любезные мои. Оборотил боярина и дружину его в упырей — это, во-первых. Меня, старую из строя вывел, конечно он считает, что убили меня, это второе, слухи до Гордеева городища дошли, это третье. И, наконец, вы, услыхав обо всем случившемся, пошлете помощь северянским селищам.

Бабка Павла призадумалась ненадолго и продолжила:

— Что собой упыри представляют, вы конечно не знаете. Посланная вами помощь, придя в селище, будет уничтожена, люди испиты и сожраны. Да он умелец, этот ваш византиец. Таких по округе, днем с огнем не найти.

— Делать-то что, Брячеславна? Я так понимаю, тут без литры выпитой не разобраться, — зачесал в затылке Горбыль.

— Ленка пока в этом деле вам не помощница. Я поранена, тоже только вам обузой буду. Придется тебе, Санечка, самому постараться, а я научу как.

— Ты научи, а я уж постараюсь.

— Тогда слухай. Колдун обратил дружину Военега в упырей. В глухую полночь, выходя из могил, где лежат они нетленными трупами, рыщут по округе в поисках живой крови, оружия им непотребно, их оружие — зубы, крепкие, словно стальные капканы, сокрушают практически любую преграду, способны прогрызть дубовую дверь, лишь бы добраться до плоти человеческой.

— С тактико-техническими данными ясно. Ты давай, поведай, как их уничтожить, — попросил Сашка.

— Какой же ты нетерпеливый. Ты здесь не торопись, ты там, на месте поспешать будешь, иначе смерть. Так вот, предрассветный крик петухов, заставляет упыря мгновенно исчезнуть, сбежать или повергает его наземь. Найти его можно по следам, рассыпав в месте, куда он стремиться пройти толченый мел, привезенный с меловых гор. По следу дойти до могилы, раскопать ее, а вытащив упыря из ямы, вогнать ему в сердце осиновый кол. И пусть там лежит, дожидаясь лучей Ярилы.

— Ага, я понял. Прихожу по утряни, ищу, нахожу. Кол в сердце хрясь и на солнышко греться. Правильно?

— Ну, в общем-то, да. Только вот послать бы гонцов к семи криницам, на воду которых в этом годе никто наговоров не делал. Я бы вам на крайний случай воды наговорила. Какая, никакая, а все ж защита.

— Ну и где ж их искать?

— А чего их искать. Местные знают. Пошлешь, боярыня?

— Пошлю, Павлина Брячеславовна.

— Так поторопись, люди то гибнут. Сколько воев с собой возьмешь Олександр?

— Да вот, думаю пяти хватит.

— Мало, родимец. Бери хотя бы десяток.

— Зачем?

— Пока найдешь, пока выкопаешь. А вдруг не успеешь, али не всех найдешь, ведь отбиваться придется. Ты об этом подумал?

— Нет.

— Вот и подумай.

— Понял тебя, осознал, за тупость прощения просим.

— Паяц, — возмутилась Галина. — Сашка, ты бы посерьезней ко всему относился.

— Эх, Галочка, если бы я ко всему серьезно относился, давно бы уж под холмиком лежал. Все, родные, завтра поутру выступаем, а сейчас готовиться к выходу надо.

Поздно вечером к уставшему от дел и беготни Горбылю пришел Олег.

— Ну и чего тебе, дитятко?

— Батька, возьми с собой. Жарко там будет, опять мамаша приснилась, а ты же знаешь, что сниться она не к добру.

— Нет, Олежка, не возьму. Десяток уже сформирован.

— Возьми, Пашку то берешь!

— Сказал же, нет, так что не приставай даже. Дай перед поиском выспаться.

Олег обиженно вздохнув, вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— 4 -

Конный десяток воинов, весь день скорым маршем шел на северо-запад. Проводником разведчиков выступил новый дружинник Монзыревой дружины, Хлуд. Позади остались земли кривичей. Жители селищ, лежащих на пути следования маленького отряда, завидев наворопников, приветствовали их. Сашку везде хорошо знали, старейшины зазывали в гости.

— Некогда, уважаемые. Вы уж простите нас, на обратном пути обязательно заедем, — оправдывался он.

Хлуд удивлялся отношению смердов к людям Гордеева городка. Вспоминал как Военег с дружиной объезжал свои деревни, как люди прятали скот и припасы. Спросил Людогора о разнице во взаимоотношениях.

— А, что ты хотел? — сразу и не понял вопрос десятник. — То-ж все родовичи наши. А на то, что кто-то из них кривич, а кто-то северянского корню, так Гордею Вестимировичу чихать с высокой телебашни. Мы все здесь живущие, кровью в боях породнились. Все знают, случись чего, боярин поможет, подскажет. Боярыня к делу пристроит, чтоб не только не голодали, а еще и богатели. Она у нас такая. У нее даже подразделение свое имеется, объезжает селища, определяет, не терпит ли кто нужду, и если терпит, то почему дела в хозяйстве идут плохо. Нерадивому смерду пистон такой вставит, что сам боярин отдыхает. Так чего ж им к нам относится по-другому, понял теперь?

— Это я понял, еще когда боярыню увидел.

— Так, чего ж и спрашиваешь тогда?

— Слушай, десятник, — понукая лошадь, чтоб не отстала от лошади Людогора, — а, что такое телебашня и пистон?

— Гм! А это ты на привале у сотника спрашивай. Я-то знаю, вот объяснить толком не могу. А, пистон — это вроде, как плетей всыпать.

— Ага, понял.

— Хлуд, где ты там отстал? — раздался голос Горбыля. — Ты в голове колонны двигаться должен, так займи свое место. Дорогу указывай!

«Нервы, что ли разыгрались? — одернул себя Сашка. — Чем ближе к боярской веси, тем изощренней скребут когтями кошки в груди. Со мной десять бойцов, считай подразделение, кроме Хлуда, прошли печенежские степи, остались живы — не сломались. Здесь все по-другому, другой противник. По словам бабки, если не успеем за день упокоить упырей, то ночью нас будут грызть, кусками пластать, любят они это дело. Добраться бы до той сволочи, которая заварила всю эту кашу, хлебай ее теперь, не расхлябаешься. А, на людей кричать нельзя, при нынешней ситуации — это самое последнее дело. Бойцы должны видеть, что командир спокоен, обстановка ясна, отданные приказы четки и верны. Эх, мне бы их уверенность! Так, скотина, возьми себя в руки».

Узкая лесная дорога, проходящая между по-весеннему голых крон деревьев и кустов, скрашивалась иногда зеленью, попадающихся сосен и елей, да редким кустарником можжевельника, торчащего ветлами у самой земли. Шелест песка под копытами, да легкое бряцанье конской упряжи, нарушало лесную тишину. Солнце находилось в той точке небосвода, когда каждому становится ясным, еще чуть-чуть и наступят сумерки, не за горами ночь.

— Хлуд, где мы находимся?

— Это сотник, уже земли боярина Военега. До веси десятка полтора верст-то и осталось.

— Сто-ой! Павел, ко мне.

Пашка подъехал к Горбылю, натягивая узду, осадил лошадь.

— Звал, батька?

— Вот, что, Пашок, поскачеш вперед, а мы за тобой гусиным шагом двинем. Твоя задача — определить место ночлега. Нам, на ночь глядя, ближе к византийскому цирку подъезжать никак нельзя. Для здоровья вредно. Исполняй.

— Слушаюсь!

Поскакав вперед по дороге, Павел на глазах у сослуживцев растворился в мареве в одночасье спрессовавшегося воздуха перед мордой его коня, миг и он стал невидим. Только по звуку можно угадать, что где-то впереди скачет всадник.

Не торопясь, цепочка всадников растянулась по дороге.

«Сейчас определимся с ночевкой, устроим себе лежку, перекантуемся как-нибудь до утра. Надо будет еще до света поднять народ, как говорится: «Время — деньги». А для нас, актуальнее: «Время — чья-то сохраненная жизнь». Чтобы не произошло нужно выжить».

Уже в сумерках, вороп подъехал к спешенному, наблюдающему за движением воев, Павлу Он стоял у мало заметной в лесной темени тропы.

— Метров триста отсюда, в лесу пятачок, поросший редколесьем. Поляной назвать трудно, но все разместятся, — доложил Пашка.

— Веди.

Лес надвинулся на путников сплошной чернотой, застил и землю и небо, и воздух, обнял прелым сладковатым запахом, постелил им под ноги мягкие, неслышные мхи. Добравшись до искомой полянки, дружинники наломали с елей лапника, бросив его на землю, сверху постелили попоны, постели готовы. Обиходили лошадей, сами заправились сухомяткой. Стемнело окончательно. Поделив ночь на две смены караула, Сашка улегся спать, оставив за собой дежурство в «час волка».

* * *

— Есть кто живой?

На громко произнесенный вопрос, ответа не последовало. Большой терем, как и вся деревня, был пуст и молчалив.

Солнечным утром десяток Горбыля пересекли черту настеж открытых ворот северянской веси. Деревня встретила прибывших людей тишиной улиц. Ни лая собак, ни мычания и блеяния скотины, ни людского говора, наворопники не услышали. Проезжая по улице, Сашка наблюдал картину погрома. Открытые калитки, кое-где створы ворот, избы ощеренные выбитыми дверьми, встречались проломы в крышах.

— Разобрались парами, проверяйте избы, может кого живого найдете. Хлуд веди к боярской хате.

Стоя в светлице боярского терема, Горбыль анализировал ситуацию, в которую окунулся по самые ноздри. Он уже успел прочесть послание неизвестного. Кусок бересты, пришпиленный острым небольшим ножом к столешнице длинного стола, на котором ровным, каллиграфическим почерком, было написано: «Вы все здесь подохнете. Вас заживо сожрут. Спасайтесь, если сможете».

«Однако, большой оригинал. Заботится о нас, предупреждает. Цирк уехал, клоуны остались. Ты, родной, в доблестной Российской армии не служил, знал бы, спецназ не сдается. Мы тебя, урода комнатного, сами сожрем, кровь по капельке выпьем».

Послышался топот бегущих ног, в помещение вбегали подчиненные.

— Что топаете, как слоны в посудной лавке?

— Там, это, батька, — запинаясь от волнения, подал голос Людогор. — Там, во всех домах живых нема! Обглоданные кости людей и животных, стены в потеках крови, кое-где куски мяса валяются, оторванные головы, людские. Даже собак пожрали, людоеды проклятые.

Бойцы стояли в молчании, поглядывая на своего командира. На бледных лицах читалось ожидание приказа, понуждающего к действиям.

— А, вы чего ожидали увидеть? Думали, что упыри вас здесь хлебом — солью, всей толпой встречать выйдут. Вот, мол, отведайте уважаемые, нашего угощения! Так, что ли?

— Что делать будем, батька? — за всех задал вопрос Людогор.

— Слушай приказ! Работаем боевыми двойками. Быть готовым к реальному бою, не расслабляться. Хлуд.

— Я, батька!

— Сколько у боярина в дружине воинов было?

— Двадцать семь, вместе со мной, Трутом и Умыслом.

— Значит, осталось двадцать четыре, приплюсуем сюда боярина, двадцать пять. Короче, самым тщательным образом, прочесываем территорию деревни. Ищем свежие захоронения. Нашли, раскапывайте. Трупы вытаскивать на солнышко и кол осиновый в грудину. Обезвреженных упырей сносить и складировать на дорогу центральной улицы. Времени у нас, до захода солнца. После пересчета, трупы сжечь. Не успеем, тогда пипец нам настанет. Я ясно выразился?

— Да-а! — ответил хор голосов.

— Тогда вперед и с песней!

Территорию веси проходили словно неводом. На расстоянии видимости, пара страховала друг друга, и дело пошло. На заднем дворе одной из халуп нашли первых трех упырей. Свежекопаная земля указала на то, что под ее слоем, что-то есть. Тут же, из хозяйского сарая были извлечены две лопаты. Привычные с детства к работе на земле, русичи стали копать, отбрасывая землю, не заботясь, куда она упадет. Быстрей! Быстрей! Пот стекал между лопаток вдоль спины. Что-то есть!

— Отгребай!

Из земли проявилась нога, обутая в кожаный поршень.

— Есть, отбрасывай землю. Братцы! Кажись, нашли!

Те из бойцов, кто был поблизости, подбежали к раскопанной яме. Заглянули в нее. На глубине четырех локтей, не более, в яме лежали трое покойников, уложеных в рядок. Двое в холщевых рубахах и портах, заляпанных бурыми пятнами несвежей крови, на третьем, кроме всего этого, присутствовала кольчужная рубаха дружинника. Оба разведчика, нашедшие первое захоронение, даже не разглядывали кого нашли, чего там разглядывать, мертвяк, он мертвяк и есть. Ухватили за руки, за ноги, перебросили через край ямы.

— Принимайте, оттаскивайте.

Схватили следующего.

— Принимай!

Только когда все три трупа оказались за пределами ямы, воины рассмотрели их. Осмотр поставил бойцов в ступор. Перед ними лежали упитанные кровью трупы — тучные, раздутые и румяные. От них исходил противно-приторный запах застоявшейся испорченной крови. Появление сотника было даже не замечено.

— Чего встали, козыри дивные? Расслабились. Где осиновые колья?

— Так в мешках же!

— А должны быть под рукой. Пашка! Мухой прожужжал, колья сюда.

В отдалении послышался возглас:

— Нашли — троих!

Чуть дальше, новый выкрик:

— Мы нашли захоронение. Копаем!

— Так, ребятки, — удовлетворенно потирая руки, произнес Горбыль. — Кажись дело пошло. Пашка! Ну, где ты там?

Подбежал запыхавшийся Павел, с мешком за спиной. Вывалил колья у ног сотника. Горбыль взял один в руку. Свежевыструганый, обработанный, он лег в ладонь удобно, будто боевой нож. Подошел к троице трупов, загорающих на солнце.

— Смотри сюда, орлы, и делай как я. Резкий удар, и обязательно один. Повторений не допускать. Ведунья говорила, что кол можно вбивать в грудину, можно в спину, это без разницы, но обязательно с одного раза. Отошли все на пару шагов назад, чтоб кровью вас не забрызгал. Бабка рекомендовала, под кровь вампира не подставляться.

Сашка присел над одним из упырей, примерился и с размаху вогнал кол мертвецу между ребрами, прямо в сердце, погрузив его до половины в плоть упыря. Мертвец дернулся, засучил конечностями, изо рта его ощерились два ряда крепких, словно капкан, зубов. На мгновение в мертвых, открытых глазах, промелькнула искра сознания, и тут же потухла. Мертвое тело сделало выдох и затихло навсегда.

Сашка тоже сделал выдох, нервное напряжение с него спало.

— Готов, зараза. Отмучился. А нам еще куролесить до самого вечера.

Повернул лицо к подчиненным.

— Ну, видели? Уяснили? Сложного ничего нет. Один удар, ра-аз и ку-ку! Людогор, ты следующий. А вы пока с третьего кольчугу снимите. Через железо, подозреваю, вам кол несподручно вгонять будет. Работайте, я к следующим пошел. Не забудьте трупы к дороге сносить.

Сашка подошел ко второй группе, нашедшей захоронение упырей.

— Ну, что у вас тут, Рылей?

— Сам смотри, батька. Трое.

— Ну, так и чего вы на них уставились, как солдат на вошь? Ох, мать моя женщина. Ведь говорила же мне, Сашенька, иди в гинекологи, и руки в тепле и деньги всегда. Нет, офицером захотелось стать. Давай кол, показывать буду.

К обеду, детально прочесав всю весь, нашли девятнадцать упырей. Прошлись еще раз. Хоть убейся, больше захоронений не было.

«Куда бы я сам их закопал, если б подляну хотел сделать? — призадумался Сашка. — Территорию прочесали. Осталось, разве что, за частоколом пройтись, да в халупах поискать, полов то в них нет, люди бедно жили, полы земляные. А, вдруг!».

— Так, орлы мои сизокрылые. Слухай сюды. Людогор, берешь напарника из своей двойки, пошуруйте за частоколом. Хлуд, ты с двойкой Рылея обходите избы, шукайте захоронки в земляных полах. Остальные, сноси всех в одну избу, облейте все внутри и снаружи маслом и поджигайте. Я в боярском тереме ожидаю от всех докладов и думу думаю, как нам эту ночь пережить, если остачу не найдем.

Сашкины раздумья прервало появление неизвестного. Открылась дверь, и в светлицу спокойным шагом вошел монах в черной рясе, с серебряным крестом на груди. Он проследовал к столу и уселся напротив Горбыля, разглядывая его в упор. Сашка и не подумал вскакивать с места, задавать глупые вопросы, вроде того: «Кто ты есть? Как ты сюда просочился?». Он уже понял, что перед ним византиец, устроивший весь этот цирк.

— Здравствуй, сын мой, — произнес Иоанн.

— Здравствуйте, батюшка, — смиренным голосом ответил Сашка.

— Я смотрю, вы тут порядок наводите.

— Так, куда денешься, приходится за вами дерьмо подчищать. Это ведь вы тут развлекаетесь, а нам после вас порядок наводить приходится.

— Да-а, я так понимаю, старая ведьма не погибла, жива.

— Вашими молитвами, батюшка. Небось, денно и нощно поклоны отбиваете за здравье бабки Павлины?

— А ты, сын мой, оказывается интересный человек. Даже жалко будет, когда тебя сожрут этой ночью. Жаль. Но что б вас варваров к истинной вере подтолкнуть, потребно сначала гнездо ереси выжечь любыми средствами, иначе так и будете своим истуканам требы класть.

— Ну почему же сразу и варвары? Вы вот тоже не совсем теми методами пользуетесь, которые нам Господь Бог заповедал. Что-то я не заметил, что вы придерживаетесь одной из его заповедей, «не убий». У вас, святой отец, слово расходится с делом.

— Не тебе, безбожник, говорить о заповедях божьих, — повысил голос чернец, раздосадованный тем, что так и не смог вывести Горбыля из себя.

— Ну, почему же?

Сашка развязал тесьму на вороте рубахи и, запустив руку к груди, вытащив ее, продемонстрировал удивленному монаху серебряный крест на ладони.

— Ты-ы?

— Что, удивлен? Это я тебя должен спросить, как же православный священник дошел до жизни такой, что призвал бесов, продал душу дьяволу?

Словно и не услышав Сашкиных слов, монах вскочил с места, возмущенно выкрикивая обвинения.

— Ты, христианин, служишь им, вместо того, чтоб приносить пользу святой церкви. Ты потакаешь безбожникам, спокойно наблюдая, как беснуются колдуны на капищах. Ты…

— Ту-ту-ту-ту, успокойся батюшка, придет время, на Руси повсеместно будут верить в бога нашего, Иисуса Христа, священники заменят волхвов, старые боги спокойно уйдут на покой, уступив место Белому Богу, да и сами священники будут русскими по крови. А пока надо работать с теми, кто есть. Стараться не допустить на Русь византийских ублюдков, вроде тебя. Вот над этим всем я не покладая рук и тружусь. А за попытку организации переворота, путем внедрения на отдельной территории, входящей в государство Киевское, банды упырей, чрезвычайной комиссией в моем лице, ты чернец Иоанн приговариваешься к смертной казни. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Сашка помнил рассказ Монзырева о том, как этот монах ушел из рук в Гордеевом городище, поэтому выхватив метательный нож, почти без замаха бросил его в колдуна.

— Н-на!

Нож вошел в рясу, прямо в сердце монаха, но, пройдя через одежду и тело его, словно через воздух, пролетел дальше и воткнулся в стену, там и застрял между бревнами. Сам чернец растаял в воздухе, будто его и не было. Горбыль остался в комнате один.

«Однако! Может привиделся, в моем больном воображении? Я тоже хорош, ЧК какого-то фига приплел. Нет, надо отдохнуть, разберусь с упырями, два дня меня не кантовать. Скажу боярыне, чтоб даже не искали, а сам к старейшине в Синички, баня, водка, девочки, лепота. Герою нужен отпуск».

Вечерело, в тереме собрались все бойцы. Поиски упырей пришлось прекратить, смысла в них уже не было. Все что могли, перерыли, перепахали. Между делом откопали еще троих покойников, одного за частоколом, двоих, как и подозревал Горбыль, в халупах. Искать в лесу или полях-огородах смысла никакого не было, уж слишком большая площадь поисков.

— Что мы имеем? — обратился Сашка к бойцам. — Не найдено, как минимум, трое упырей. Так?

— Ну, вроде, да, — согласился Людогор.

— По рассказам бабки Павлы, для нас этого количества, за гланды хватит. А если их будет больше?

Поникшие воины вопросительно смотрели на своего командира. Они привыкли всецело доверять ему. «Батька из любой жопы выход найдет!». Вот только сам Горбыль, сейчас не разделял их точку зрения. Дело приходилось иметь не с людьми, а не понятно с кем. Убить упырей, так они и так мертвы. Как же быть?

— Значит так, бой будем принимать в тереме. Место позволяет. Двери в любую из комнат дубовые, с металлическими петлями и запорами. Окна решетками защищены. Спасибо Военегу, он тут, судя по всему, собирался приступ врагов отбивать. Второй этаж укреплен, мама не горюй как. Сгружайте с заводных коней мешки с мелом, не жалея рассыпайте вокруг терема так, чтобы нам завтра, а я верю, что оно наступит, по следочкам, тех кого не добьем, разыскать. Пашка, ты лошадок выгони с территории деревни, пусть в поле гуляют, а то сожрут. Жалко животинку. Сам назад возвращайся, у нас теперь каждая пара рук к месту будет. Воду из семи источников, бабкой заговоренную, каждому при себе иметь, оружие проверьте, колья, чтоб у каждого были, все в дело пойдет. Людогор, крышу на крепость проверь, чтоб потом не было больно за бесцельно прожитые годы жизни. Кажись, все. Работаем.

Ночное небо вызвездили звезды. Ветер утих, будто тоже ушел на покой. Мертвая деревня не подавала признаков какой-либо жизни. Звенящая тишина била по нервам. Люди, превратившие терем в цитадель, ожидали нашествие мертвецов. Мерцающий свет горящих глиняных светильников во всех комнатах, позволял пригасить темноту ночи внутри терема. Ожидание схватки затянулось.

— Угу. Угу, — услышали крик ночной птицы.

— Сейчас начнется, — прозвучал шепот кого-то из воинов.

— Не дрейфь, хлопцы. Двум смертям не бывать, или вы хотите жить вечно? — спокойно, обычным голосом произнес Сашка. — Мы тоже не девочки-целочки, знаем как северному зверю, песец который, шею свернуть.

Ободренные русичи уставились на входную дверь, дверь за которой была темнота ночи и неизвестность. Глянув в зарешетченое окно, Сашке в голову пришла запоздалая мысль. «Надо было хотя бы пару изб поджечь, все равно деревня накрылась, а нам бы было видно, что там на дворе происходит. Теперь-то чего об этом? Хорошая мысля, как известно, приходит опосля. Где ты, Николаич, где Андрюха, чем сейчас занимаетесь? Небось и не знаете, что вашего другана Сашку сейчас местные уроды поедом жрать будут. Как мне вас не хватает».

Снаружи послышался удар во входную дверь, еще удар, теперь помощнее. Дубовая дверь держала удары как ей и было положено. Далее пошла монотонная долбежка. Слышно, как мимо стены, с наружной стороны, на большой скорости пробежала толпа нелюдей. Удар в окно, слюда осыпалась осколками на пол. Сквозь решетку просунулась рука с когтями, на человеческие ногти это было мало похоже. Рука потянулась сквозь решетку внутрь помещения, кто-то, будто слепой ощупывал воздух, в надежде вцепиться в кого-либо живого. Рылей с саблей в руке, подобрался вдоль стены к окну, наотмашь рубанул по вытянутой клешне.

— Ы-ы-ы! — раздалось в ответ.

Обрубок когтистой лапы глухо брякнулся на деревянный пол. И тут же в прутья решетки вцепились руки, с невероятной силой пытались раскачать граты.

— Га-а-аа! — слышалось с наружи.

Людогор нацедил из бурдюка бабкиной водицы в глиняную кружку и выплеснул в окно на руки и в темноту.

— Уа-уу! — взвизгнули сразу две твари. — У-у-у!

— Что, не нравится? О-то-ж!

— Людогор, что ж ты, брат, так неаккуратно зубастых обидел. Небось, осерчали на тебя? — изрек Горбыль.

— Ха-ха-ха! — хохот потряс помещение, нервная разрядка произошла. Люди поняли, что они способны противостоять любой пакости, они отряд, они сила.

Удары в дверь прекратились, послышался скрежет внизу дверного полотна, похожий на звук маломощной фрезы, работающей неравномерно.

— Ты смотри, прогрызть пытаются, — высказал мнение Хлуд.

На крыше раздались топот и возня.

— Уже и до крыши добрались, — констатировал сотник. — Людогор, крыша выдержит?

— Там плашки дубовые набиты, а снизу толстые, струганные доски. Только кто ж его знает, силища то какая, гля как дверь прогрызают, уже и челюсть появилась.

Действительно, угол двери был изгрызен начисто, словно гусеница заточила лист фруктового дерева.

— Е-о, мое! Если и дальше так пойдет, они весь терем разгрызут. Людогор, дуй наверх, с тобой трое. Смотри там в оба.

— Понял!

— Пашка, чего смотришь, плесни водички, нехай стружку запьет.

— А-а-ах! — раздался возмущенный рык, пропитанный болью от Пашкиного угощения.

— Хороша водица.

Снова попытка выломать железную решетку, теперь уже на другом окне. В раскачку, в раскачку. Плеск воды, возмущенный рык и отскок.

— Полет нормальный, — удовлетворенно высказался Пашка.

Опять заработала «фреза» за дверью. Одновременно, на крыше послышался скрип и скрежет отрываемой доски, ругань Людогора с элементами Сашкиной ненормативной лексики.

— Люда, ты чего там материшься, дорогой, — крикнул Горбыль.

Из проема выхода на второй этаж, свесилась голова Людогора.

— Лезут проклятые, батька. Крышу на части рвут.

— Много их там?

— Да, кажись, трое. Пока не посчитать.

— Откуда столько?

— А дидько его знает!

— Так, парни, я наверх. Вы не стесняйтесь, поливайте дверь и окна водой. Никому не расслабляться.

Сашка прыжками, по всходу взобрался на второй этаж.

— Как тут?

— Хреново, сам смотри.

Крыша трещала от отрываемых нечеловеческими усилиями плашек. В узкой полоске можно было разглядеть звезду на небе.

— Сейчас полезут. Людогор, готовь воду, Сувор, ты с колом наготове, я — с саблей, остальные страхуют.

В образовавшуюся щель приличных размеров, спрыгнул упырь, толстенный, глаза на выкате. Клыками ощерился на встречающих. Почти одновременный возглас потряс пространство:

— Баба!

— Жерава! — это Хлуд.

— Люда, воду! — это Сашка.

Людогор плеснул в лицо упырихе водой.

— А-а-у!

Сашка саблей снес башку с шеи. Возглас стих. И тут же, на всякий случай Сувор всадил кол в спину, между лопаток покойнице.

— Бинго! — вырвалось у Горбыля. — Трупешник в сторону, чтоб не путался под ногами. Ждем-с следующего.

Страхующие бойцы, только успели оттащить от пролома над головой обезглавленную упыриху, когда вниз соскочил следующий клиент. Звероподобный, бородатый увалень, явно при жизни своей воином не был, с большим брюхом, с клыками в два ряда. Он расставил руки в попытке обхватить сразу всех. Глаза горели жаждой крови, его мучил голод. Вот в эти-то глаза пришелся выплеск бабкиной воды. Взревел, но в отличии от Жеравы, ослепнув, метнулся в сторону, сбив плечом одного из подручных Горбыля. Упыри, вместе со смертью, получают такое качество, как скорость, становясь в три раза быстрей, сильней и выносливей любого крепкого мужчины. Ни Сашка, ни Сувор не успели сработать, а кровопийца, почти в слепую разорвав зубами шею наворопника, припал губами к брызнувшему фонтану крови.

— На-а! — вогнал между лопаток людоеду кол Сувор.

Сверху, промелькнув серой тенью, соскочил упырь. Горбыль взмахнул саблей, но она прошла над головой присевшего упыреныша. Малец, на вид лет одиннадцати, ухватившись руками за ногу Хлуда, щелкнул челюстью в попытке перекусить ее. Вырвал кусок мышцы из икры. Проглотить не успел, голова откатилась в сторону, отрубленная наворопником, но тело гаденыша свою хватку не ослабило.

— А-а-а! — вопил Хлуд от боли и ужаса.

Сашка зверея, пришел в боевой транс, наконец-то сработал подарок перехода. Очередного «десантника», успевшего только опуститься в прыжке на полусогнутые конечности, разделал под карандаш. Два взмаха шашки и руки упыря от самых плеч, валятся на пол. Сувор встромил осиновый кол в грудную клетку.

— Спокойничек! Да, успокойте кто-нибудь Хлуда, так ведь и будет орать.

Сувор всадил в спину безголовому мелкому пакостнику кол, оторвав его от Хлуда, отбросил безголовое тело подальше в сторону. Божидар помог Хлуду отойти к дальней стене, перетянул ногу жгутом. В это время на первом этаже послышалась возня и ругань с криками. Звуки борьбы привлекли всеобщее внимание.

— Людогор, я вниз, там жарко! — подался к лестнице Горбыль.

— Угу.

На первом этаже было действительно жарко. На одном из окон, мертвяки все таки сумели вырвать решетку и сейчас в светлице находилось двое упырей, еще один, уже по плечи вылез из-под прогрызенной двери внутрь терема. Настырный, несмотря на то, что его облили водой, упорно продирался дальше. Видать подпривык к водице!

Сашка быстро оценил ситуацию. Размахивая саблями и прикрываясь щитами, по светлице разведчики гоняли двух упырей, а может упыри гоняли разведчиков, уклоняясь от сабель, норовили вырвать кого-либо из хлипкого строя.

«Та-ак!»

Горбыль с замаха опустил саблю над дверью, отделяя ползуну голову вместе с плечом и одной рукой от остального тела, половиня его. Метнулся к окну, рубанул уже влезшего на подоконник мертвого подонка. Почувствовал, как сзади чья-то рука мертвой хваткой хватает его за плечо, развернув к себе. Смрадный дух ударил в ноздри. На автомате оттолкнул напавшего колом, удерживаемым левой рукой. Угодил в грудь.

— Бинго! Сдулся засранец.

Загнанного в угол, коллективно зажав щитами, поливаемого водой вампира охренакали колом остальные разведчики.

Высунувшись в окно, Горбыль поглазел на сереющую ночь. Мимо окон промелькнули двое упырей. Оглянулся. Его люди дышали как загнанные, запаленные кони, отходя от бегов по большой комнате с препятствиями. Уставились на своего командира. От двери к людям, цепляясь единственной конечностью за пол, подтягивая плечо с болтающейся головой полз ополовиненный урод.

— Помоги товарищу, — Сашка кивнул наворопнику на неудачливого упыря.

— Ага!

Подойдя к ползущему обрубку, боец в упор выстрелил из арбалета, пригвоздив голову к деревянному полу. Конечность, в холостую скреблась по доскам пола, не в состоянии сдернуться с болта.

— Чего прижухли, кони стоялые, копытами не бьете? — ухмыльнулся Горбыль.

— Барсука гады загрызли, батька!

Лицо Сашки на миг омрачилось.

— Наверху тоже минус один. Вот так то. Но будем жить! Еще ничего не кончилось. Сколько еще этой нечисти, неизвестно. А посему, берите тело Барсука и уносите наверх. Все наверх, здесь можем не удержаться.

Все поднялись на второй этаж терема, захлопнули за собой широкую, дубовую ляду, застопорив ее на металлические щеколды-засовы.

— Откуда их столько, Хлуд? — спросил Горбыль у стонущего дружинника. Тому уже сделали перевязку на ноге. — Да, не стони так, герой. Кость цела, мясо нарастет. Так, откуда? Мы ведь насчитали двадцать пять.

— Дворня. О-ой! Дворню не посчитали. Бабу-то видел? Это Жерава, ключница Военега, Да малец, так ведь они не одни в тереме жили. А дворня с дружиной, не то чтобы в дружбе была, но друг друга прикрывала, ежели что. Жизнь такая. Вот и выходит, что и дворня винишком ромейским побаловалась. О-ой!

— Считаем по новой. Жерава, малец, вон увалень. Так? Сколько еще?

— Не больше трех осталось.

— Та-ак! Уже хорошо. Четверо, становись у пролома. Шашки наголо. Страхующие, с колами на изготовку им за спину. Работаем мясорубку. Все слышали, этих тварей не больше троих осталось. До рассвета дотянем, а там будем посмотреть.

— Батька, гля!

В проломе показалась голова упыря, пристально оглядев представителей торжественной встречи, вампир скрылся. По крыше протопали шаги.

— Военег! — подал голос Хлуд. — Он!

«Умный с-сука, первым под танки не поперся. Не вышло у челяди, решил сдернуть по тихому. За ним пойти?»

Горбыль оглядел своих пацанов, те в ответ поглядывали то на него, то вверх на разобраный потолок.

«Можно нарваться. Бесполезной смерти нам и нать не нать. Подождем утра, а там по следочкам найдем эту погань».

В это время кто-то снизу, как-то нерешительно попробовал приподнять крышку входа на этаж. Это было замечено всеми, оно и понятно, напряженная тишина и нервы как натянутые струны, чуть тронь и лопнут, обострили внимание. Сашка приложил палец к губам, кивнул Людогору, пальцовкой указал: «Открой запоры».

В ответ, кивнув головой, Людогор тихим шагом подкрался к ляде, ме-едленно отсунул обе щеколды и так же тихо отпрянул в сторону. Сашка напротив, подошел к стороне, где крышка крепилась петлями. Отпальцевал Рылею, мол, подойди ближе и повернись спиной к отверстию лаза. Поняв, что выступает в роли «подсадки», Рылей вышел на исходную. В руках у Горбыля осиновый кол, занесенный для удара. Опять нерешительная проба поднять крышку. Пошла. Приподнялась вверх не больше чем на ладонь. Ага, осматривается, что он может там увидеть кроме ног стоящего перед ним? Сашка в режиме, для него время и пространство спрессовалось в плотную массу, для него движения людей, словно в тягучем киселе проходят. Для всех, крышка с невероятной быстротой откинута назад, мелькание выскакивающего упыря. Для Сашки, ляда просто быстро двинулась вверх, по лестнице приподнялась фигура, при выходе высунулась по пояс. Прыжок на открывающуюся в его направлении крышку и вот он уже ногой застопорил продвижение гаденыша, одна половина которого с раскинутыми в стороны руками припечатана к доскам пола. Удар колом между лопаток. «Хрясь!», брызги вонючей, красной, тягучей жидкости расплескались по сторонам. Клиент задергался в конвульсиях.

«Готовченко», — Сашка вышел из режима.

Рылей вытер вспотевший лоб.

— Да-а, батька, перетрухал я однако, чуть не обосрался.

— Страшно было?

— Ага!

— Это нормально, значит с тобой можно идти в разведку, Рылей. Это только безголовые идиоты, да вот упыри ничего не боятся. С одними опасно ходить, потому, что не знаешь когда он тебя под выстрел подставит, ну а другие и так уже мертвы, чего им бояться-то.

Утром меловой след привел наворопников к лесу, буквально в двух шагах от его опушки, бойцы раскопали в двух ямах Военега и еще одного бывшего дружинника. Вогнали по колу в грудную клетку, вытащили на утреннее солнышко. Третья яма оказалась пустой.

— Это того, которого батька замочил, — выразил общее мнение Рылей.

Из-за дерева к воинам вышла зеленоволосая, зеленоглазая красавица в длинной холщовой рубахе, расшитой листьями и цветами. Улыбнулась глазевшим на нее бойцам.

— Спасибо, витязи. Тяжко мне было такое соседство переживать. Пусть боги пребывают с вами, и будет вам удача воинская.

— Спасибо за слова добрые, — обозвался Людогор. — Прости нас берегиня, угостить тебя нечем и народец твой лесной. Да мы и сами голодные.

— Что ты, витязь, я и так вам обязана, — она обернулась к гоблинской роже Горбыля, улыбнулась ему. — А тебе, воин, предскажу близкие события. Предстоит тебе вскоре поездка в сторону восхода Ярилы, будет у тебя встреча с той, что сродни мне является, да только плотью обладает и реку хранит.

«Вот не было печали, ну про поездку, положим я и так знаю, а вот встреча…».

— Спасибо, конечно, красавица. А без встречи предсказание никак не сбудется?

— Ха-ха-ха! — Звонкий колокольчик смеха удаляющейся в лес берегини окончательно испортил Сашке утреннее настроение.

Полуденное солнце разбросало лучи над северянской землей. Вороп на лошадях уходил на юг, оставляя за собой бушевавший пожар, горела мертвая северянская деревня, бывшая вотчина боярина Военега. Ушел в небытие еще один славянский род. В ранце у Горбыля лежало берестяное послание монаха, в котором каллиграфическим почерком было написано: «Ну что ж, здесь не получилось, так ожидайте смерти своего боярина!».

— 5 -

Позади остались поля, перелески, дубравы и тяжелые, едва проходимые леса — привольная земля северянских русичей. В густых и сумрачных лесах отряду встречалось немало деревень, люди жили по своим родовым, испокон веков заповедным законам. В пути ночевали в небольших селах, чаще просто в лесу под открытым небом. Дружинники клали на землю лапник, сверху стелили попоны, под голову седло, вот постель и готова. Караул выставлялся по очереди от всех подразделений, исключая вороп, у разведчиков дел и так хватало. Даже на своей территории Олесь завел постоянное наблюдение и разведку в пути следования. Уроки Горбыля даром не прошли. Иногда, на пути встречались небольшие отряды воинов, не все из них имели броню. Молчаливо смотрели на проходящую мимо Монзыревскую дружину, сопровождали некоторое время следом, затем растворялись в лесной чащобе. Олесь сообщил боярину, что это дружины родовых бояр, по землям которых шло его воинство.

Чернигов вырос среди лесов и полей неожиданно. За гладью большой реки, весенний разлив Десны в этом году, еще не сошел полностью, вставали высокие стены крепости, рубленной из тяжелых бревен вековых исполинов, частокол на самих стенах, княжеский детинец. В стороны от речной магистрали отходили рукава небольших речушек. Островерхие крыши домов, кучно разбросанных по изрезанным берегам, уходя в овраги и возвышенности вершин, делили город на ряд отдельных участков, посадов. Сами городские посады были тоже укреплены крепостными стенами. Богатым, светлым градом предстал Чернигов глазам дружинников, многие из них в своей жизни видели только свое селище, а Гордеев городок считали чуть ли не столицей Руси.

С возвышенности, на которую прямо из леса выехала дружина, воины разглядели не только город, но и то, что навстречу им, перейдя по мосту, следует два десятка всадников. Сразу было видно, что всадники не простые, собранные в ополчение по деревням, а бронные, хорошо одетые и оружные воины. Монзырев остановил дальнейшее продвижение дружины, сам с подъехавшими соратниками стоял ожидая. С лошадей спешиваться не стали.

Понукая лошадей, черниговские витязи по скосу бугра взобрались на возвышенность.

— Здрав будь, боярин кривичей. Светлый князь Вратислав, зная о твоем приезде, направил меня для встречи и сопровождения в детинец. Я сотник молодшей дружины князя, Горыня.

Перед Монзыревым восседал на коне человек немалых размеров и силищи, в островерхом шлеме с наносником, на плечи которого спускалась железными кольцами бармица. В его кольчужную рубаху, наверное, могли одновременно влезть двое обычных людей и чувствовать там простор. Коньбыл под стать седоку.

«Богатырь, — подумал Монзырев. — Однако, никогда не думал, что встречу человека, описанного в былинах».

— И тебе здоровья, витязь подобный горе, так, по-моему, можно переложить твое имя на обычный язык. Если ты сотник молодшей дружины, то каким тогда должен быть сотник старших гридней?

— Ха-ха-ха! Ты не поверишь, боярин. Тот сотник мне едва до плеч достает. — Разливистый, басовитый хохот сотника заставил смеяться бойцов, находившихся поблизости от говоривших, а вскоре смеялись даже те, кто не слыхал о чем велась речь. Просто людям стало весело уже оттого, что их боярин смеется, а значит все хорошо.

«Наш человек!» — отметил про себя Монзырев отсмеявшись.

— А как это стало известно, что я с дружиной подхожу к Чернигову?

— Дак, известно уже давно. Поместные бояре, через земли коих шла дружина, гонцов присылали. А что идешь именно ты, так по штатндарту твоему и поняли. На полотне небесного цвета в священном коле нетопырь расправил крыла.

В свое время Монзырев, не мудрствуя лукаво, поднял над крепостью стяг, где на контурах земного шара расправила крылья летучая мышь черного цвета, символ Российской военной разведки, вот и получился казус с нетопырем и божественным кругом славян.

— Так что поехали в княжьи хоромы, там давно тебя дожидаются.

— Стой, а воинство где разместить? Не здесь же становищем стоять?

— Зачем, здесь? Вон, — богатырь указал рукой направление, — в Беловозсском посаде и место для твоих сотен имеется. Оно, конечно по походному развернутся, так зато за стенами, не в чистом поле.

— Провожатого дашь?

— Я знаю где это, батька, — подал голос Ратмир. — Чай, город то мне родной.

Светлое, просторное помещение в княжеском тереме, стены которого были покрыты тонким слоем пчелиного воска, натерты челядью до зеркального блеска, радовало глаз. Ведя неспешную беседу с князем, удалившим своих ближних бояр, недовольных таким решением соверена, Монзырев подмечал предметы интерьера в княжей светелке. В оконные рамы, не в пример его терема в Гордеевом городке, были вставлены не слишком качественно обработанные листы слюды, тускло пропускавшие дневной свет с улицы. Светильники расставленные по углам, представляли собой сбор дизайнерских разновидностей и видов, но свои функции выполняли неплохо. Мебель заменялась покрытыми тканиной и коврами сундуками и лавками.

Отвлекшись на мгновение, Монзырев ухватил концовку княжьей речи, мысленно выругал себя за то, что из-за своего любопытства, оценки функциональности своего и княжеского жилища, может быть, что-то существенное пропустил в речи князя.

— Да-а, жаль. Так ты что, решил, после случившегося, что пора дружину в седла сажать, и ко мне приехал? — донесся до ушей Анатолия голос князя.

Монзырев посмотел в умные, цепкие глаза Черниговского правителя.

— Да нет, это только звоночек прозвучал, а еще ранее, случился у меня серьезный разговор со знакомцем одним. Вот он-то мне и присоветовал, по весне в поход идти.

— И кто сей знакомец? — с усмешкой на устах, будто наперед зная ответ, спросил коронованный собеседник.

— С Велесом я встречался.

— Эх, любят тебя боги наши. Может и не поверил бы тебе, боярин, если б волхв Святогор не поведал, в каких отношениях ты с этим богом. Говорит, друзья вы с ним.

— Шутит. Кто я, а кто Велес. Просто приятели. Он мне помог, потом я ему, снова он, а затем я. Какая дружба, обычные приятельские отношения.

— Ага, у меня Велес в приятелях не ходит. А боярин курский Вадим, так тот прямо доносит, ты с Перуном знакомство свел. Так ведь? Молчишь, знать правда.

Во взгляде князя промелькнуло любопытство, и вместе с тем, победные интонации, соответствующие невысказанному вслух вопросу: «Что, поймал я тебя, боярин?»

— Ну свел, так что, на каждом углу об этом кричать?

— А я, князь, за всю жизнь ни разу не удосужился того, о чем мой боярин даже говорить не желает.

— Ну да, а еще Лада со мной шутку пошутила.

— Это какую-такую шутку?

— Да вот, боярыню мою мне сосватала.

— Врешь! — с непосредственной простотой жителя деревенской глуши, воскликнул князь.

— Клянусь. — Монзырев еле сдержался, от желания подтвердить правдивость своих слов отмашкой православного креста. Князь мог бы и не понять такого жеста со стороны родового боярина кривичей.

— Да-а, любят тебя боги. Ну и чего там тебе Велес насоветовал?

— Не посоветовал, прямо сказал. Иди, говорит, по весне, со Святославом в поход. Вот я к тебе и привел дружину.

— Так я — не Святослав.

Толик хмыкнул. Уже серьезным взглядом зыркнул в лицо венценосного шутника.

— Я это знаю, но ты мой князь. Я, что через твою голову прыгать буду? Ты начальник, вот и решай, а уж если не пустишь, останусь. Сам с богами разбирайся, почему не пустил.

— Слова-то какие мудреные говоришь, я таких и не знаю. Опять же, странный ты человек, боярин, я других бояр в бараний рог скрутить могу, а с тобой как-то не получается. Мы тут вдвоем, могу и прямо сказать. Ты вроде и племени другого и боярин поместный, захудалый, и на земле моей сидишь, а говорим вот с тобой на равных, как два вотчинный князя. И ты этому не удивлен, и я ничего поделать не могу. Вот почему так?

— А, что тут непонятного, если уж напрямую разговор пошел, прости, конечно, но я в отличие от твоих бобиков, задницу тебе не лижу и лизать не собираюсь. У тебя дружина для защиты княжества, и у меня для того же. И ты знаешь, что в отличии от некоторых твоих, я тебе завсегда плечо помощи подставлю и серебра-злата, земель дареных не спрошу. Не нужно мне это все. И на посулы ничьи не пойду. Теперь понял? Ведь и раньше обо всем сам догадывался, от меня, наверное услышать захотел.

Помолчали.

— Как там боярыня твоя поживает?

— Спасибо. Дочь у нас, почитай уже два года ей.

— Наследник нужен, у меня уже двое сыновей.

— Для меня это не цель. Парня видел, что со мной к тебе пришел? Мишкой зовут. Смену себе ращу.

— Как так? — удивился князь.

— А, вот так. Я не князь, за удел не держусь. Мне на смену не обязательно сын прийти должен, главное чтоб дело знал, да дураком не был.

— Вот я и говорю, странный ты. Ладно, засиделись с тобой, идем трапезничать.

— Прости, князь, не в обиду, отпусти меня. Скоро ночь, а мне еще к свату заглянуть нужно. Обещал.

— Ха-ха-ха! Какой же ты все-таки, не похожий на других. Те бы за счастье почли… Ха-ха-ха! Ладно, иди уж, занимайся делами. Завтра после полудня жду у себя. Завтра и решение приму.

— Буду.

— Постой! — поколебавшись, задал мучивший вопрос. — Как думаешь, печенеги в набег придут?

— Нет. Обескровил я их. Может в следующем, а в этом, разведка донесла, не придут.

— Все, иди.

Выйдя из княжьего терема, Монзырев наткнулся на ведущих беседу с гриднями, Андрея и Мишку. Заметив его, оба простившись с новыми знакомцами, направились боярину навстречу.

— Ну, как? — задал вопрос Андрей.

— К верху каком, завтра все решится. Мишаня, лошадей веди.

— Сейчас приведу, батька.

Оставшись вдвоем, Андрюха поделился услышанным:

— Не все тут гладко, Николаич. Здесь как и у нас в будущем, боярство поделено на две партии. Одна за поход ратует, другая склоняет князя к тому, чтоб к границам идти, мол печенеги набегом придут, землю родную защищать надо. В самом городе, полно пришлых греков. Я так думаю, идет банальный подкуп местных «депутатов», тобишь, думных бояр. Короче, распоясались агенты влияния.

— Это я уже понял по некоторым вопросам и высказываниям князя.

— Сейчас-то куда?

— К Ставру. Звал.

* * *

— Ты понимаешь, сват, я конечно грешен, но ведь эти то подлецы, прямо толкают князя на то, что б не вмешивался в политику Киева. Отделался бы посылом в войско Киевского князя, боярского ополчения. Пусть мол, идут в поход те бояре, которые согласятся воевать в землях чужестранных. И мотивация есть — печенеги. К ним не подкопаться. Две весны тому, я к Святославу со своей дружиной ходил, с двумя старшими сыновьями. Восемьдесят городов на Дунае и Задунайских землях, мы тогда взяли. Шли по землям Болгарским достойно, без грабежей и насилия, князь запретил, все ж братья славяне. В Переясловце обосновались, думали ну все, конец войне. Князь готов был принять вассальные обязательства болгарских боляр. А тут печенеги в спину ударили, подкупили ихних вождей византийцы. Видимо много злата отвалили, напали те на Киев. Одна из орд по земле черниговской прошлась, ну это тебе известно. Стар я стал, а так хочется Византийскую империю за вымя пощупать. Молодым самое время в поход пойти, а они золото византийское в своих сундуках пересчитывают. Эх, куда мир катиться?

— Я тоже столкнулся с этим, Твердятич.

Монзырев обстоятельно поведал обо всем, что произошло в его вотчине, и почему он здесь со своей дружиной.

— Значит и к тебе подбирались? Что ж от княжества отказался? — лыбясь, косо глянул на Монзырева, разлил по чашам хмельной мед.

— А зачем ты со Свяитославом в поход ходил? — сделал глоток Монзырев. — Во-от! Главное для нас с тобой — единство помыслов и действий. А опасность для Руси сейчас с юга идет, Византия, Булгария, печенеги. Вся срань оттуда прет, и воевать нам выгодно сейчас на чужой территории, и княжества новые нам сейчас не нужны.

— Давай.

Выпив, перекусили слегка. Монзырев давно уже утолил голод, сидели они с Твердятичем у того в горнице, расположившись за столом у стены украшенной шкурами и рогами диких животных, с развешенным по ним всевозможным оружием. Была поздняя ночь, и даже боярская челядь разошлась почивать.

— Значит, в круг княжих ближников входят предатели? — задал вопрос Анатолий.

— Ну, зачем так сразу и предатели. Нет. Просто здесь затронуто противостояние княжьих столов и интересы многих, как они понимают политику, совпали с интересами Константинополя. Ну, а уж коли за это еще и деньги плачены, так и вообще прибыль всему. Ты думаешь, сам князь не понимает этого? Надоело ему голову склонять перед Святославом, будто Чернигов не ровня Киеву.

— Ты-то сам, на чьей стороне?

— А ты как думаешь? Я своему князю вассальную клятву давал, я боярин его, такой же, как и ты.

— Так чего ж тогда ерепенишся?

— А время сейчас такое, что Святославу помочь треба. Ладно, поздно уже. Что мы все о делах? Ратмира я сегодня так и не увидел, домой к батьке не пришел. Что это он?

— Завтра придет. Ты мне гридня молодшей дружины отдавал. А сейчас он сотник, у него люди в подчинении, и пока он не обустроит их, не придет. Извини, приучен так.

— Ага, отрадно это. Значит отрочество кончилось, наступает зрелость.

— Значит, так.

— Ну, а невестка моя, как там поживает?

— На сносях она. Скоро очередной раз дедом будешь.

— Шо, правда?

— Не вру.

— Так чего ж ты молчал?

— Ага, я на порог, а ты не о родных, ты о делах сразу заговорил.

— Давай, сват выпьем за моих младшеньких.

— Другой бы спорил, а я ни грамма.

* * *

Маятник качнулся и завис в том положении, которое предполагал Монзырев ранее. Бояре черниговские сказали свое слово, и князь Вратислав согласился с ними.

Дружина черниговская будет стоять на землях своих, ожидая набег кочевых орд, боярам поместным, кои изъявят желанье сходить в поход под дланью Великого князя Киевского, препон не чинить. Охотникам сим, дорогу к воинству Святославову пусть каждый осиливает за свой кошт, за действа свои в походе ответствует не перед князем своим, а лишь пред богами, кои удачу в деле ратном каждому свою измыслят.

Узнав о приговоре по походу князя и бояр, Монзырев не удивился и даже не расстроился. После полудня, как и было велено, отправился в палаты княжеские.

Князь в молчании встретил боярина, на приветствие лишь скупо кивнул. Помолчали оба.

— Уже знаешь? — первым подал голос Вратислав.

— Знаю.

— Ну и, что скажешь на сей счет, боярин?

— А что тут скажешь? Ты князь, я боярин, ты — голова, я — рука твоя. Как повелишь, так и сделаю, не в ватаге разбойной живем, в государстве. А свое мнение, я тебе еще вчера высказал.

— Какое число дружины у тебя?

— Две сотни основного войска, пятьдесят наворопников, сотня боярина Ставра, да полторы — судовая команда, в Днепровских плавнях ждать меня будет.

— Хм! У иных князей воев меньше, чем у тебя. Ладно, езжай в свой стан, ожидай. Гонец доставит тебе грамоту к Святославу, вторая грамотка, для тебя. По ней можешь брать под руку свою всех бояр-охотников, кои из земель черниговских к князю Киевскому потянутся.

— Благодарю, Светлый князь.

— Постой благодарить. Все вы уходящие, простые охотники, я тебе помощи не окажу, своей мошной трясти придется, полностью на своем коште будешь.

— Благодарю, Светлый князь. Меня в поход Византийский базилевс, считай сам снарядил. На его золото у тебя в граде закупимся, бедовать не будем.

— Ну тогда ожидай грамот, гонец привезет.

— Прощай, Светлый князь.

— Удачи тебе, боярин.

* * *

Терем византийского купца Периклоса Спула находился в западном посаде Чернигова, по соседству с подворьями богатых купцов, неподалеку от кузнечной слободы и улицы оружейников, на извилистом берегу реки Стрижни. Испокон века, эта часть посада славилась зажиточным, не бедным народом, умеющим зарабатывать деньгу, купцами, мастерами, воинами. Конечно, боярской роскоши терема не имели, но постройки были добротные, заборы высокие, ворота крепкие, скрывающие от посторонних глаз секреты торговцев и мастеров.

Еще в далекой молодости, попав на Русь и заработав в Чернигове свои первые, достойные деньги, Периклос захотел обосноваться в этом городе, открыть лавки, завести постоянную торговлю, но заработанных денег на все это было явно маловато. Тогда то, на его пути и появился человек одной с ним веры и национальности, человек в возрасте и достатке, да и встретился он ему не в холодной Руси, а на родине, в теплом и уютном Константинополе.

Тогда, вернувшись из своего первого путешествия, Периклос, соскучившись по родному городу, оставив привезенный товар на отца и старшего брата, просто вышел пошататься по константинопольским улицам, поглазеть на дворцы патрициев, с их колоннами и крышами портиков, на величественный купол храма Святой Софии, заглянуть на рынок Быка. Проголодавшись и разомлев от всего увиденного, молодой Спул зашел перекусить в харчевню, прямо перед входом в которую, на металлической решетке жарились куски мяса, вымоченные в вине и приправленные травами и специями, тут же на углях жарились каштаны. От приятного пряного запаха рот мигом наполнился слюной.

Войдя под крышу, спрятавшись от палящих лучей солнца, Периклос уселся за стол у окна, почувствовав прохладу сквозняка, поступающего из открытого настежь оконного проема. Слуга-подавальщик, заметив посетителя, тут же подошел к нему.

— Что, господин, желает?

— Принеси холодного вина, только не кислятины, мясо и каштанов. Да и проследи, чтоб оливковое масло в каштанах подали не прогорклое.

— Обижаете, господин! Какое мясо желаете? Есть молодая козлятина, баранина и свинина.

— Давай козлятину, она не такая жирная.

Слуга шустро удалился за прилавок и уже оттуда юркнул в заднюю комнату. Ожидая заказа, Периклос уставился в окно, глядел как нищие выпрашивают подаяние у проходящих мимо людей.

— С вами рядом можно присесть, уважаемый?

Молодой человек обернулся. Перед ним стоял мужчина в возрасте, аккуратная стрижка, ухоженная борода, умные, не сказать, чтобы добрые глаза. Одет был неброско, но не бедно, в длинную белую рубаху, поверх которой имелась накидка — долматик, такого же, как и рубаха цвета, с красной полосой вдоль края.

Спул окинул взглядом полупустой обеденный зал харчевни, но противиться соседству не стал.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Появившемуся слуге, с подносом со съестным и кувшином вина для Периклоса, сосед-незнакомец бросил медяк, расторопно подхваченный на лету и упрятанный за щеку, немногословно объявил:

— Тоже самое, что и молодому господину.

Периклос отпил из чаши вино, оно было неплохим, в меру кислым, утоляющим жажду, духовитым и явно не разбавленным водой.

— Хорошо, — вгрызаясь в жареную мякоть мяса, удовлетворенно констатировал он. Каштаны тоже шли «на ура».

Закусив, слегка выпив, разговорились с соседом. Тот оказался государственным чиновником, звали его Константин Схолл. Человек, который имел талант слушать, он и слушал. Периклос даже не заметил, как рассказал о своем путешествии на Русь, свои наблюдения и замечания.

— Ну, что ж, молодой человек, буду с вами откровенен. Наша встреча в этом месте не случайна. Я служу в третьей канцелярии великого логофета, это само по себе свидетельствует, какое значение имеет для вас наша беседа. Я еще вчера был оповещен о вашем приезде и решил, почему бы не пообедать вместе с вами, соединив приятное с полезным. Зачем вызывать вас в чиновничьи апартаменты.

Настороженно глядя на собеседника, Спул охрипшим голосом задал вопрос:

— Чего хочет от меня одно из ведомств великого логофета?

— Сотрудничества, — просто ответил Схолл, — причем вы заинтересованы в этом сотрудничестве больше нас. Сами посудите, вы младший сын у отца, купца средней руки, каких много в империи, у него есть преемник, ваш брат. А вы вечно будете на вторых ролях, унаследовав лишь сопровождение товаров, да роль старшего приказчика. Вы и сами все это должны знать.

— Что вы можете мне предложить? Поступить к вам на службу, став мелким чиновником?

— Ха-ха-ха! Смешно. Для этого у нас хватает других людей. Я предлагаю вам обосноваться на Руси, скажем в Чернигове. Вам ведь понравился этот город? Купить дом, завести торговлю, заиметь свое судно для перевозки товаров. Вам будет нужно вжиться в общество варваров, выучить их язык, обычаи, повадки, жениться, наконец.

— Эк, вы наговорили, но для всего этого потребуются немалые деньги. Откуда они у меня?

— Казна вам выдаст некоторую сумму для всего этого. Но вам надо стать глазами и ушами империи, вам надо обрасти там друзьями и людьми готовыми выполнить любой ваш, а значит наш приказ.

Константин замолчал, изучая мысли, написанные на лице молодого человека. Молчал и Спул. В конце концов, размышление прервалось.

— Я согласен.

— На сей счет, у меня не было сомнений, вы ведь человек умный.

С тех пор прошли десятки лет, постарел Периклос, давно не было в живых Константина Схолла, но за эти годы купец разбогател, обжился и считался в своем кругу почти своим. Славяне с большим терпением относятся к иноверцам.

Раздобревший, поседевший, со стриженной бородкой на щекастом лице, с большим животом, одетый в одежду варваров, Периклос Спул восседал за столом под образами. Помимо него в горнице присутствовал еще один человек.

— После того, как князем было принято решение не препятствовать охочим боярам идти в поход со Святославом, ты вышел у меня из доверия, Хрисанф. Разве я не говорил, как и с чем, к какому боярину подойти? Разве тебе мало было, выдано серебра и золота, для подкупа и подарков? Ты все получил. Где результат, Хрисанф?

— Господин, вы можете ругать меня, можете отослать в империю для разбирательства и суда, можете лишить меня жизни, в конце концов, но я вам точно скажу. Всему виной проклятый боярин из племени кривичей, прибывший в Чернигов из захолустного городка. Это он смутил князя чем-то. У них был разговор с глазу на глаз.

— И ты не знаешь, о чем они говорили, — с издевкой на лице дополнил сказанное Хрисанфом Периклос.

— Не знаю. Не удалось подслушать. Не знаем и того, о чем он болтал с ближником князя, боярином Ставром.

— Теряешь навык. Не пора ли тебя заменить на кого-нибудь порасторопней?

— Твое право, господин.

— Конечно, мое. Мы по твоей вине не удержали черниговских воинов от похода.

— Как же не удержали? Дружина князя ведь не ушла! Воины ближних бояр, тоже на месте. Ушли только те, кто нуждается в добыче, ушли голодранцы, да кривич со своей дружиной, но его то, как удержишь? У меня за плечами воинства нет.

— Число этих, как ты их назвал, голодранцев около двух сотен. Мне об этом доложили. Теперь у кривича, а он выступает вождем, полтысячи воинов. Это, по-твоему, мало? Еще один такой промах и ты пойдешь, пасти свиней, станешь свинопасом, как твой отец.

— Да, господин.

Периклос Спул налил в чашу хмельного меда, к этому напитку византиец привык, находил его в чем-то даже привлекательнее вина, сделал добрых два глотка, уставился на подчиненного.

— Ну, говори, я же вижу, что у тебя есть что сказать.

— Да, господин. После полудня, на подворье боярина Ставра прискакали три всадника от кривичей. Один из них боярич Павел…

— Павел? Странное имя для дикаря. Ну-ну?

— Рассчитывал догнать своего боярина в Чернигове, да опоздал. Один из дворни, поделился с моим соглядатаем, что тот везет письмо боярину и что-то еще, это что-то показывал Ставру, а тот удивлялся, осматривая сей предмет.

— Что везет-то?

— Холоп боярский рассмотреть не смог, видел только удивленное лицо боярина. Подслушать тоже не получилось, говорили тихо. Завтра поутру, продолжат путь. На Киев пойдут.

— Мне нужно письмо и предмет. Ты, наверное, догадался, что у тебя впереди бессонная ночь? Я не хочу, чтобы ты оплошал еще раз. Задействуй в сем деле своих разбойников. Пусть поработают обе ватаги. Как их атаманов то кличут, запамятовал?

— Сом и Истома.

Купец открыл шухляду стола, достал два кисета, плотно набитые металлом, бросил на конец стола, перед почтительно стоящим в полусогнутом состоянии, Хрисанфом. Золото в кошелях упало на столешницу, глухо звякнув по ней.

— Расставь обе ватаги последовательно по дороге, пусть выберут место поспокойней и уничтожат гонцов. Да-а! Боярича взять живым. Потом…

Спул провел ребром ладони вдоль шеи.

— Я все понял, господин.

«Что ж могло произойти на окраине южных границ? — оставшись один в горнице, размышлял Периклос Спул. — По рассказу Пантелеймона Варда, посланного в земли Смоленские, к этому дикарю, боярину кривичей, был послан отец Иоанн, умелец в делах переговоров, да и другими качествами он славен в определенных кругах. Об этом не многие знают, а те кто знал, уже никому не смогут рассказать. И что я вижу и узнаю, боярин с дружиной ушел на Киев, о монахе Иоанне ни слуху, ни духу. Странно? Ладно, завтра, максимум после завтра, все прояснится».

* * *

Пять дней в пути, для троих наворопников во главе с Пашкой, прошли в скачке по лесным дорогам, тропам и большаку. Ночевали в небольших селищах и один раз на лесном хуторе, где жило семейство, по какой-то причине, в свое время, отделившееся от большого рода. В Чернигов прискакали после полудня, на пятый день путешествия, уплатили подать с людей и лошадей на воротах, узнали, что дружина Монзырева, вот уже четыре дня как ушла из Чернигова на Киев. Не долго думая, Пашка повел своих прямиков к подворью боярина Ставра Твердятича, расспросив дорогу у прохожих. Все-таки родня как-никак.

Твердятич встретил боярича Павла как родного, приветил, накормил, в баньку отправил, расспросил о последних новостях, возмущался деяниями византийца, в конце концов, уложил всех троих отдыхать. А утром, накормленных разведчиков, вышедших к оседланным лошадям, ждали два десятка оружных, закованных в броню всадников.

— С тобой пойдут, боярич, — сказал, как припечатал, Твердятич.

— Зачем, Ставр Твердятич? — даже возмутился Павел.

— Ты, Паша, молод еще, жизнь мало знаешь, допускаю, боярыня Галина женским умишком рассудить не смогла, а вот сотник твой, большую ошибку сотворил, отправив тебя перевозить оный предмет с малым числом ратников. Вот эту ошибку, я, старый, тертый жизнью калач и исправлю. И не вздумай перечить мне, родич.

Твердятич повысил голос на открывшего было рот для возмущения Пашку.

— Езжай, сынок. Ратников назад возвертать не треба, в сотню мово Бранислава войдут. Слыш, Белян? — Глянул на старшего десятника боярин. — А пока под рукой боярича ходить будете. Не смотри, что молод. Он в дикое поле хаживал и живым возвернулся.

— Понял, батька!

— Пусть боги не оставят вас в трудный час, а дорога будет ровной и не тяжелой.

— Будь жив, мудрый диду! — поклонился прямо из седла Пашка. — За мной, рысью, ма-арш!

Дорога от Чернигова до Киева шла большаком наезженным и нахоженным и конными и пешими, и телегами и подводами. Под копытами стелился то песок, то чернозем, по обочинам зеленела поднявшаяся после весенних дождей трава. Это дружина идет не ходко, сопровождаемая повозками. Всадники, пустив коней в галоп, шли быстро, сноровисто. Утреннее солнце позолотило лучами землю, бликуя от наползающих и уходящих облаков. Птицы гомонили в зелени деревьев, радуясь наступлению погожего дня. Кавалькада обогнала купеческий караван, вышедший из стольного града еще затемно, состоящий из десятка телег, на которых аккуратно уложенная рухлядь сверху была прикрыта широкими кусками плотной серой холстины. Проскочила, перешла на рысь, перестроилась на ходу, считай по кромке дороги, у самой обочины. В благодарность сопровождающие купца люди, да и он сам, поснимали шапки, кланялись, здороваясь с воями. По правую руку открылось зеркало реки с изрезанными недавним сходом льдов и половодья берегами. Десна, на всем протяжении пути то открывалась, то уходила от дороги за лес и холмы, напоминая о себе лишь доносимой ветерком речной свежестью.

— Пашка, — Ослябь, один из сопровождавших Павла бойцов, догнал лошадь боярича. — Пашка, стой!

Павел натянул поводья, останавливая лошадь, поднял руку над плечом и весь отряд остановился.

— Что случилось, Ослябь?

К говорившим, удерживая разгоряченного скачкой коня, подъехал Белян.

— Сам смотри, всю дорогу, по-над лесом, птахи щебетали, а тут ни звука. Не удивлюсь, что мы в полосу засады въехали.

— Что скажешь, Белян?

— Я, конечно не лесовик, Но думаю, что твой вой прав, поберечься треба.

— Что ж, как у нас говорят, береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет. Белян, дай команду щиты из-за спин на руки перебросить, стрелы на луки наложить, смотреть по сторонам внимательно, если кто что-то углядит, пусть оповещает всех. Двигаем дальше.

В это же самое время, неподалеку от остановки отряда Павла, у лесной тропы шла словесная перепалка. Сом, вожак разбойников, крепкий, бородатый мужик, с узловатым, застарелым шрамом на правой скуле, видном даже через жесткую щетину волос, в кольчуге, с островерхим шёломом на голове, отплевываясь слюной из щербатого рта, чуть ли не орал на худощавого, остроносого, лысеющего, плюгавого мужчину.

— Мы так не договаривались, Хрисанф. Речь шла о троих всадниках, а этих больше двух десятков. Да у меня в ватаге народу меньше. Ты, что, хочешь, чтоб нас как косой покосили. Благодарствую, я пока не хочу оказаться в царстве Мары.

— Да ты пойми, атаман. Я сам не знал, что их будут сопровождать воины боярина, но деньги ты получил. Вот и отрабатывай их.

— Деньги я за троих получил. Где деньги на остальных? — с издевкой, глядя в глаза греку, наглея, задал вопрос Сом, великолепно знал, что больше денег у нанимателя нет.

— Ладно, поступим по-другому. Твои разбойнички из леса стрелами обстреляют отряд и после того, как живые ускачут по дороге дальше, завалят дорогу деревьями. Согласен?

— Ну, это можно.

— Вот! Опосля боярские людишки напорются на ватагу Истомы, а ты подмогнешь со своими ватажниками, ударив в спину. Согласен, на это?

— Это тоже можно.

— Так, чего ты стоишь? Выдвигай к дороге своих увальней. Делай, что сказано. А я к Истоме поскакал, скоро ратники появятся. И не забудь дорогу завалить деревьями.

— Ты меня еще поучи!

Пройдя узкое, словно в бутылочное горло, место, Пашкин отряд из леса выскочил к участку, где с правой стороны к большаку примыкало зеркало реки, а лес по левую сторону отступал от обочины. Из лесного массива на ратников посыпались стрелы.

— Прикрыться щитами! — подал команду Белян.

На ходу, ратники выискивая среди лесной зелени нападавших разбойников, пускали стрелы в ответ. За спиной разнесся звук скрипа и глухого удара о землю.

— Ву-гух! — Будто со стоном и последним вздохом дорогу перегородили три ствола с раскидистыми ветвями.

— Все, назад не проскочить! Вперед! — Крикнул Павел.

Понукая лошадей, прибавляя им прыти, отряд помчался вперед. По щитам дробью долбили выпускаемые из лесной чащи стрелы, разбойники не жалея опустошали колчаны. Один из ратников не уберегся, получил стрелу в шею, вылетел из седла, второй, зажимая рану, припал к лошадиной гриве, его лошадь, поддерживая общий темп скачки, не отставала от строя. Еще под одним витязем застрелили лошадь, и он на ходу, высунув ноги из стремян, скатившись по холке через споткнувшуюся лошадь, соскочив на землю, теряя щит, пробежав четыре шага по тверди летника, запрыгнул на круп придержавшего своего коня соседа, обосновавшись у того за спиной. Отряд, наконец-то, проскочил опасный участок, оставив позади лесных стрелков.

— Кажись, проскочили, — подал голос Белян.

— Как же! Сам посуди, если дорогу позади завалили, значит жди беды впереди.

— Отряд, сто-ой! Белян, своих людей заводи в лес колонной по одному. Войдете, занимай круговую оборону. Лошадей увести вглубь леса. От дороги далеко не отходить, ты ее должен видеть и контролировать.

— Что я должен делать? — не понял слово Белян.

— Ты должен при надобности обстрелять противника на дороге.

— Ага, понял.

— Захватите наших лошадей и броню.

— Броню-то зачем?

Павел, Ослябь и Храбр, соскочив с лошадей, тут же стали стаскивать с себя защитное железо и шлемы. Оставшись в пятнистой, холщевой одежде, достали из седельных сум пошитые разгрузки. Напялив необычное для черниговцев одеяние, проверили на ходу, все ли лежит на привычных местах. Удивленные воины Беляна, по одному заводили в лес лошадей. Наворопники мазнули лица черными полосками краски.

— Белян, смотри тут в оба, — напомнил Павел, прощально махнул рукой и трое разведчиков растворились среди зелени леса.

Лесная поросль и молодые листья деревьев так-же хорошо скрывала передвижение своих, как впрочем, и вполне возможную засаду разбойников. Все трое вслушались в звуки леса впереди движения, старались производить как можно меньше шума, хотя тонкие ветки то и дело хлестали по лицам, и приходилось постоянно уклоняться от них. Двигались быстро.

— Пашка!

Павел расслышал шипящий шепот Ослябя, остановился, затих, обернулся к напарникам.

— Паша, впереди различаю голоса.

— Я тоже слышу звуки встречного продвижения, но еще далеко до нас, — обозвался Храбр. — Идут навстречу по лесу вдоль дороги.

— Парни, делайте лежки, ожидайте выход вражеской группы на вас. Я пройду вперед, пропущу их и ударю в тыл.

Павел пошел в сторону противника. По всему телу прошла мелкая дрожь, это было не от страха, выброс в кровь немереного количества адреналина в преддверии схватки разбередило нервы. Сейчас он действовал как отлаженный механизм, настроенный на бой, от того, как он, лично он, отработает свою задачу, зависела жизнь его товарищей. Мысленно привел себя в состояние перехода, почувствовал плотно сгустившуюся пелену перед собой, вошел в нее и растворился в ней. Все, он стал невидим для своих и для чужих. Пройдя еще метров семьдесят, увидел как навстречу, по еле заметной тропе движутся друг другу в затылок вооруженные различным оружием, одетые в кольчуги, некоторые со щитами, разбойники. Павел отступил в сторону, буквально на два шага, затих, наблюдая, как мимо него проходят люди. Стойкий запах пота ударил в ноздри. Под ногами у худого лесовика хрустнула ветка.

— Хорек, я сейчас тебе шею сверну, сколь раз говорил, смотри куда наступаешь, — негромко окликнул Хорька бородатый громила со шрамом на щеке.

— Сом, ты сам посуди. Ратники давно ускакали по дороге. Мы их уже и не догоним. Ватага Истомы без нас управится, людей то у него раза в два больше, чем у нас. По дороге надо было идти.

— Замолкни, еще одно слово и я отправлю тебя на встречу с Марой.

— Молчу.

Мимо Павла протопали десятка полтора разбойников, когда он услышал крики и стоны со стороны засады своих напарников. В лесной тиши разнеслись крики, ругань, кто-то из разбойников загнанным лосем метнулся через густые кусты вглубь леса, кто-то повернул назад, прямо на Павла.

«Пора!» — понял он. Пользуясь своей невидимостью, неразберихой и страхом врага, заработал клинками, срубая с плеч головы и разя тела пробегавших мимо него.

— А-а-а! — фальцетом орал разбойник, выпучив на лоб глаза, даже не осознавая, какая сила смахнула голову с плеч соседа. — А-а…! — оборвался крик ужаса. Фонтан крови, вырвавшись из обезглавленной шеи злодея, обрызгал толкнувшего уже мертвое тело в сторону с тропы, и тут же падая под ноги бегущему позади. Кто-то наоборот, выскочил из леса на дорогу и растянулся в ее пыли с болтом между лопаток. Мгновения спрессовались в небольшой промежуток времени, и на тропе все стихло. Ни стонов, ни криков и только, где-то далеко в гуще леса еще слышался треск ломаемых веток. Кому-то все-таки удалось уйти. Догонять убегающего не стали.

— Как, там? — уже не таясь, прокричал Пашка.

— Порядок, но кто-то ускользнул.

— Да и хрен бы с ним. — Пашка вышел из пелены, проявившись материализовался, вытер об одежду одного из мертвецов клинки, двинулся в обратном направлении, вглядываясь в поверженных противников.

— Ихнего атамана и Хорька нет, — констатировал он. — Больно хитрыми оказались.

— Будем догонять?

— Нет. Возвращаемся.

— Что с трофеями делать?

— Оставим здесь, не до трофеев сейчас.

Просочились по тропе назад, еще издали увидали настороженные лица дружинников Беляна.

— Свои! Не стрелять! — окликнул ратников Ослябь, понимая, что напряжение и готовность вступить в бой способны сыграть злую шутку с лучниками.

— Белян, приготовьтесь принять бой. Противника не более четырех десятков. — Оповестил десятника Павел. — Желательно первым выстрелом проредить разбойников, потом атакуем, в мечи этих сукиных детей.

— Зробим, боярич!

Время шло, но ни на дороге, ни по лесной тропе, находившейся неподалеку от кромки леса среди лесного бурелома, так никого и не было. Затаившиеся воины томились в ожидании боя. Потревоженные ранее птицы слетались на свои облюбованные места. Десна, видимая между стволами деревьев и кустарником, несла свои воды вдоль берегов. Казалось, ничто не может нарушить спокойствие погожего дня.

— Может, двинемся дальше? — предложил Белян. — Скорей всего разбойников уже и след простыл.

Павел не успел ответить, со стороны тропы, откуда ждали неприятеля, отчетливо проявились шорохи. Он вгляделся в мелкую, еще прозрачную лесную зелень, заметил медленное продвижение людей. Опытные и матерые воины-лесовики, не один год промышлявшие на «большой дороге», шли крадучись, внимательно осматривая окрестности и готовые в любой момент вступить в схватку. Пока что ратников они не видели, но это вопрос ближайшего времени, дорога и тропа вдоль нее, были единственными магистралями движения, по ним можно было идти конным либо вперед, либо возвращаться назад, лесной бурелом прохода не предоставлял, дорога назад была перекрыта. Это знали и те и другие.

— 6 -

Далеко позади осталось место, где Десна впадала в широкий Днепр. Дорога вдоль него шла по кромке леса, вытоптанная ногами прохожих и наезженная телегами и всадниками. Сама река бурно несла свои воды, преодолевая немалых размеров пороги.

Дружина Монзырева в землях черниговских пополнилась малыми отрядами и одиночными воинами, представляла теперь грозную силу, способную противостоять тысячам всадников печенежской орды. Боярин принимал в свое воинство всех желающих, лишь бы имели коня, да были оружны. На привалах сколачивал подразделения — сотни, ставя командовать ними своих проверенных людей. Несмотря на сопровождавший дружину обоз, тактика продвижения была позаимствована боярином у печенегов, воинство двигалось быстро. До Киева оставались считанные версты, когда к Монзыреву прискакал Олесь.

— Батька, вернулись посланные в Киев вои. Нет Святослава в Киеве, ушел с войском вниз по Днепру.

— Давно ли?

— Та уже давненько, две седмицы тому, — на ходу докладывал начальник разведки.

— В город не заходим, обходим его по левую руку, нам в городе делать нечего. Давай, Олесь, торь дорогу, минуя Киев.

— Слушаюсь, батька! — разворачивая коня, скаля зубы в довольной улыбке, ответил Олесь.

— Воевода! — обернувшись в седле, позвал Монзырев старого варяга. — Распорядись, пусть начальник тыла заскочит в Киев, закупит продовольствия.

— Догонит ли Боривой потом воинство? Телеги то идут медленней, чем дружина, хевдинг.

— Ничего, если поторопятся, догонят. Станем на привал внизу за Киевом, у него полдня и ночь впереди. Догонит.

Пологий левый берег, такой низкий, что воды Днепра свободно вторгались в него широкими извилистыми заливами, заставлял и дорогу изгибаться вдоль реки. Дружинники проходя по дороге, смотрели на крутые покрытые зеленью леса холмы на правом берегу, а на самом высоком из холмов, горе Кия, прозванной в народе просто Гора, прилепились над обрывами стены и башни, это виднелся Киев, стольный город Великих князей Киевских. Кроме самих стен, с этой стороны реки не было возможности рассмотреть красоту теремов и иных строений, да и посады находились с противоположной стороны города. Так и прошла дружина, лишь мельком узрев столицу Руси, отсчитывая версты копытами своих лошадей.

Потрудившийся за день Ярило, готовился уйти на покой, уступая место ночному светилу, когда Монзырев увидав на берегу небольшое рыбацкое селеньице, состоявшее из восьми избенок, да десятка сараев, приказал размещаться на ночь. Ратники сходили с лошадей, разминая затекшие за день конечности, ставали табором, заполонив все пространство близ населенного пункта, разводили костры, ставя на них походные казаны, поили и купали лошадей. Не так-то просто обиходить животину после марша, наладить жизнь на привале для воинства численностью более полутысячи бойцов. Андрей выставлял караулы, Олесь рассылал наворопников вниз по реке. Сам Монзырев, вместе с Михаилом прошелся по деревне, оглядев хозяйство рыбаков, да и не деревня была это вовсе при близком-то рассмотрении, а легкие постройки-времянки под камышовой кровлей, да шалаши, оставшиеся с прошлого года. Спустились к заливу реки. Увидев подошедших витязей, от костра, горевшего у самой воды, поднялись смерды, дед, двое взрослых мужчин и двое отроков, лет по двенадцать-тринадцать.

— Вечер добрый, — первым поздоровался Монзырев.

— И вам, витязи. Коль не побрезгуете, милости просим поснидать с нами ухой. — Ответил дед, весь седой со шрамами на лице и серьгой в виде кольца, вдетой в левое ухо.

— Почему, нет. Спасибо за приглашение. Мы не откажемся от еды, только вот сполоснемся в реке, дорога была длинной, надо бы смыть с себя пыль и пот.

— Ага, тогда мы вас обождем.

Сбросив на траву, у костра железо и одежду, оба и Монзырев и Мишка вошли в холодную весеннюю воду Днепра, быстро окунулись с головой и немного проплыв, загребая воду руками, повыскакивали на берег.

— Ах, хорошо! — воскликнул Мишка. — Батька, чем вытираться будем? Так высохнуть? Так ведь холодно. Замерзнем.

— Валуй, подай витязям холстину, — распорядился дед.

Один из мальцов встрепинулся, подбежал с отрезом серого небеленого, но чистого полотна, протянул его Монзыреву, однозначно признав в нем старшего.

— Спасибо, отроче, — Толик, взяв полотно, набросил его Мишке на глову. Сам ладонями согнал капли воды с крепкого голого тела, отжал длинный варяжский оселедец волос на бритой голове.

Подошли Андрей с воеводой и тремя ратниками, несшими попоны.

— Расстелите у костра и идите в свое подразделение, — велел ратникам Монзырев.

— Караулы расставлены и проверены, Николаич, — доложил Андрей.

— Хорошо, — одеваясь, кивнул Монзырев. — Так что, диду, угощаешь ухой?

— Так, присаживайтесь до нас, поближе к костру.

Наваристая уха, в которой была лишь рыба, да сухие травы, была явно недосолена, о чем Андрюха тут же спросил хозяев.

— Видишь ли, мил человече, мы люди небогатые, а соль она вещь дорогая, по цене сходни серебру, — произнес старик.

Вообще, сидя у костра, беседы с пришлыми воинами вел дед, остальные, оказавшиеся его сыновьями и внуками, жившими на Подоле — посаде, расположенном на неширокой полосе песка у подножия холмов, посаде в котором селились ремесленники, рыбаки, пришлые торговые люди, не допускавшиеся за городские стены — предоставили право говорить отцу и деду.

Андрей, хмыкнув в усы, снял с ремня вышитый кисет, наполненный желтоватыми крупного помола крупицами соли. Доброй щепотью посолил варево прямо в казане. Дед длинной деревянной ложкой размешал уху, зачерпнув, подул на горячий суп, остужая, отведал.

— Гм, да-а!

Андрей тоже попробовал.

— Ну, так это же другое дело, — констатировал он. — Давай, Гунорович, открывай свою баклагу, угостим хозяев медом, под уху он самое то.

Над рекой всходили звезды, светила луна, ветерок, хоть и южный, приносил к костру речную прохладу, потянуло запахом водорослей. По кивку деда мальцы-внуки подтащили к костру хвороста и веток побольше, подбросили в огонь. Языки пламени заструились по ним, почувствовал свежее угощение. Полилась неспешная беседа после трудового дня.

— По говору слыхать, вы не киевского корню, а еще по вышивке на рубахах, — глядя в лицо Монзыреву произнес дед. — То, что выглядите как варяги, вводит в смущение, хотя природный варяг среди вас все ж есть.

Дед кивнул в сторону воеводы.

— Кривичи мы, отец, — ответствовал Монзырев. — А что, так уж и заметно, что не природные варяги?

— Далече вас занесло. А насчет заметно, так это только для меня. Я ведь по молодости тоже в походы хаживал, навидался всякого. Небось с князем к Царьграду желаете сходить?

— Имеется такое желание.

— С отцом его, Игорем Старым, я тоже в ромейском походе был. Еле ноги унесли, это уже десятка три годов прошло как.

— Расскажи, как там было? — попросил нетерпеливый Мишка.

Старик бросил взгляд в его сторону, вопросительно глянул на Монзырева. Толик, улыбнувшись, ответно кивнул старику. Задумавшись на время, будто вспоминая былое, определяя с чего начать рассказ, старик заговорил:

— Той весной, князь Игорь собрал большой караван судов. Я, тогда еще не старый, крепкий, воинский муж в сотне боярина Избра, отплыл от пристани Витичева. По речной дороге соединились с судовой ратью Киева. Глядя на морскую дружину, все понимали, что несдобровать ромеям, такого количества людин не собирал даже Олег Вещий.

— Скажи, диду, а чего это Игорь Старый поперся в земли империи? — спросил вдруг Монзырев.

— Ну, витязь, ты вопросы задаешь. Ответы у простого воина, идущего за добычей, могут быть самыми разными, вот только правильные ли они? О чем там князь думал и чего хотел, откель же я знаю. Може прославить имя свое хотел, може еще чего. Да-а! Еще, о том годе вести из Царьграда пришли, мол, византийцы насильничают над русскими купцами, може и поэтому.

— Ну-ну, рассказывай дальше.

— Вот я и кажу, поглядеть на плывущие лодьи, было одно удовольствие, вперед ли глядеть, аль назад, всюду высокие просмоленные борта с красными щитами на них. На солнце блестят шоломы дружинников, словно камышовая поросль над ладьями встали поднятые кверху копья. Весла мерно поднимаясь и опускаясь разбрызгивали днепровскую воду. Э-эх! По берегу большие сторожевые заставы шуганули копченых. В рощах Хортицы наш караван сделал последнюю остановку, вои прощались с родной землей. Дали, была чужая земля. На острове мы передыхали, наш князь приказал принести в жертву у священного дуба черного быка, перевозимого для этой цели на одном из судов. Какой же поход без жертвы богам. Поутру поплыли по реке уже мимо чужих берегов. В днепровском лимане ветер погнал соленые волны навстречу каравану, прямиком из Русского моря.

— Какого моря? — не понял Андрей.

Дед вопросительно посмотрел на пришлых витязей.

— Ха-ха! — негромко усмехнулся старый воевода, уже давно переставший удивляться вопросам и действиям своих товарищей.

— Черного, Черного моря, Андрюха! — пояснил Монзырев.

— Понял.

— Ты рассказывай, рассказывай, отец, — заинтересовался повествованием рыбака Монзырев.

— Да, я ж и кажу. Из днепровского устья ладьи направились на закат. Таились, плыли ночью, днем отдыхали в безлюдных местах, прячась под песчаными береговыми обрывами.

— И что, на море так никто не повстречал столь большую рать? — с недоверием в голосе спросил Монзырев. — Не верю.

— Та не, оно ж море. Конечно, встречали купеческие корабли, та князь наш повелел всех встречных пристраивать к каравану, хай, мол, идут вместе с войском до границы империи, будь она неладна. А як будет тая Византия, пообещал всех отпустить с миром. Он так и сделал. Отпустил. Проплыли устье Буга, Днестра и Дуная, болгарский берег прошли в тумане, повезло нам, боги оценили жертву, приняли подношение. Береговая стража даже не чихнула в нашу сторону.

— Только напрасно все это было, хевдинг, — подал свой голос варяг, тоже слушавший повествование рыбака.

— Почему напрасно, Гунарович? — встрепенулся Монзырев.

— Продали нас тогда печенеги. Херсонесский стратиг получил от копченых весть, что русы большим количеством дракаров проплыли по Днепру в сторону моря. Послал гонца тогдашнему императору Роману. И пока конунг Игорь шел вдоль берегов со своим воинством, посыльный, напрямки через море принес весть в Царьград. Император успел подготовить для встречи флот, хотя мы-то тогда считали, да и вороп подтвердил, что в гавани Царьграда боевых кораблей нет. А они были. Были, хевдинг!

— Ты, что, воевода, тоже тогда воевал? — спросил Андрей.

— Да.

— А чего ж не рассказывал раньше?

— Так ведь никто и не спрашивал. И я ходил в тот поход, и Стегги, пусть ему будет сейчас хорошо в дружине одноглазого Ворона. В том походе он ногу то и оставил. А все одно, интересно киевлянин рассказывает, сижу, слушаю, и опять все как наяву передо мной проходит. Говори, дед, хай наш хевдинг послухает твои сказки.

— Ага! — все, включая и дедовых внуков, обратились в слух. — На мысу, перед проливом, с башни маяка, вои увидели клубы черного дыма. Это обслуга подавала сигнал опасности византийцам. А опосля, из-за мыса выплыли большие боевые галеры.

— Триеры, называются, — пояснил воевода.

С Днепра, в сторону берега, подул, чуть изменив направление холодный ветерок, погнав волну на песок. Ночь полностью вступила в свои права.

— Византийских кораблей было так много, что наш князь не решился идти на прорыв и приказал поворачивать к берегу на мелководье. Большие корабли на мель идти не могли, уж слишком велики по сравнению с нашими, да тяжелы. «Пойдем на Царьград сушей» — объявил нам боярин Избор. И мы вместе со всеми ратниками князя двинулись по пыльным дорогам византийской земли, оставляя за собой горящие поместья ромейских бояр. Всю добычу, весь хабар свозили на ладьи, да и легко доставалась добыча. Греки бросали все свое имущество, бежали, спасая себя и своих близких. Захваченных, вои не жалели. А чего их жалеть? Чужаки, иноверцы. Кровушка бурлила в жилах у нас. Однако, прямо из-за зеленых холмов, из-за домов и больших садов на нас обрушилась тяжелая конница. Всадники с длинными копьями потеснили нас, застав врасплох во время грабежей. Наши сотники да бояре спешно стали сколачивать строй, многие вои гибли по одиночке, не успев добежать до своих. Мне повезло, успел, стал в ряд, прикрыв себя и соседа щитом. Мы приняли бой. Это был страшный бой. Нас со всех сторон долбили закованные в железо ратники, нас жгли огнем, нас расстреливали из луков. Рать медленно шла к морю, к лодьям, оставляя за собой кровавый след и тела своих побратимов и товарищей. Греки перекрыли нам путь к отступлению своими ратями, а мы шли на прорыв, отбрасывая горящие щиты, оставаясь незащищенными. Шли, переступая через трупы византийцев, и они отступили, побоявшись смерти. Было уже совсем темно, когда те, кто выжил в этой бойне, добрались к ладьям. В зареве костров я видел кресты на холмах, на которых распяли наших пленных воев.

— Страшно было? — вырвался из Мишкиных уст вопрос.

Дед, пошамкав остатками зубов во рту, глянул на языки пламени в костре, перевел взгляд на Михаила, выдохнул:

— Страшно! Не смерти боялись, боялись вот так, быть приколоченными к крестам.

— Дальше рассказывай, как вырвались, — нетерпеливо попросил Андрюха.

— На рассвете ладьи тихо отчалили от берега, образовав клин, мы пошли на прорыв. На первой ладье как и подобает вождю плыл наш князь, Игорь Старый. Ладьи от носа до кормы воины укрыли мокрыми бычьими шкурами, чтобы ромейский огонь не пожог их. Нас заметили, на вражеских кораблях тревожно запели трубы, предупреждая об опасности, над морем прокатилась барабанная дробь, пошли наверх якоря, снимая корабли греков с якорных стоянок. Флот Византии попытался преградить удар нашего клина, но сомкнуть строй они не успели. Передовая ладья вошла в свободное пространство между кораблями, застучали по бортам стрелы, огненные ручейки поплыли по мокрым шкурам. В проход за первой ладьей шли другие наши корабли. Даже скатываясь в воду, огонь горел и там. Мне казалось, что наша ладья плывет по огненному морю. В проход проскочили и мы. Камни, пущенные с катапульт, били по бортам, иногда сносили воинов в море, калечили нас. Погиб наш боярин, погибли многие. Наша ладья прорвалась через строй греков последней. Мы изо всех сил налегали на весла, кто-то, оказавшись посвободней, срывал клочки дымящихся шкур с палубы. Мы видели гибель тех, кто не смог вырваться из Византийской ловушки.

— Я был на третьем дракаре, — задумчиво произнес воевода Улеб. Всего их вырвалось девять.

Монзырев снял с шеи витой обруч гривны, протянул старику.

— Возьми, диду, это тебе за рассказ о походе и как проявление уважения к старому воину. — Оглядев сидевших у костра, подвел итог. — Пора отдыхать, завтра дорога не спросит, выспался ли ты за ночь. А тебе, Андрей, еще предстоит проверка караулов.

Подбросив поленьев в костер, воины завернулись в попоны, отошли на покой, и только сотник Андрей, легкой походкой, словно и не устал за день, растворился в ночи.

— 7-

Хортица — остров за порогами седого Днепра. Остров, имеющий место силы, место избранное когда-то в незапамятные времена славянскими богами. Он, как огромный корабль стоящий на якоре, обвивался с обеих сторон водой широких рукавов реки, стойко перенося невзгоды, смены времен года. Высокие скалы, песчаные берега опоясали его зеленые просторы балок и луговины полян, поделив тело его. Сам вид острова вызывал у человека впервые увидавшего его, удивление, страх и восторг одновременно. Ступив на остров, человек, будто переходил порог сказочного мира. Живность, собираясь в стаи и одиночками торила тропы к водопою, разделив ними свои охотничьи угодья. С приходом весны в прибрежных зарослях камыша, прошлогодние стрелы которого отливали на солнце золотом, а из воды видны уже молодые зеленые побеги, вовсю резвились перелетные крылатые путешественники, радостные тем, что добрались к месту летних каникул. Заводи кишели рыбой, черепахами и речным пушным зверем. Хортица — остров, за которым вниз по могучей реке брали свое начало чужие земли, населенные людьми иного, неславянского корня.

Андрюха с полусотней своих ратников, издали, с крутого берега углядел три скалы стоящих рядом, клыками поднимающихся из пучины могучей реки, с проходами быстрины между ними. За скалами россыпь островов и скал помельче, наконец, и сам остров, поразивший наповал Андрюхиных бойцов высокими скалами, величаво нависшими над стремниной воды. Еще вчера пополудню они отделились от основной дружины, переправившись через реку. Монзырев приняв правее, повел воинство по проторенной витязями Святослава дороге. Андрей же продолжил путь вдоль берега реки, имея приказ боярина найти корабли Рагнара Рыжего, указать ему маршрут следования.

Глянув на закат солнца, Ищенко с облегчением распорядился:

— Все, привал, десятникам организовать готовку и прием горячей пищи. Первый десяток в охранение, рядом чужая территория.

Соскочил с лошади, потянулся, разминая затекшие от долгой скачки конечности, глянул как бойцы сноровисто расседлывают лошадей, образовывают походный лагерь у обрывистого берега, стаскивают хворост и коряги для костров.

«Люблю армейский дурдом. Сто лет, пятьсот пройдет, а в армии русской ничего не изменится. Она и Родину защитит и если надо будет, сама себя прокормит. Уж на что в наше время, лихие девяностые были, помнится, страна в демократическом угаре пребывала. Свободы слова, сколько хочешь было, о ком хочешь, что хочешь разглагольствуй, суверенитета гребанного хоть ложкой хлебай. Боря — сука, дает добро. Гарант конституции бляций. Только жрать не проси и денег за работу не требуй. Мелочь в челноки подалась, хищники недра страны прихватизировали, а вместе с недрами под распил пошли и предприятия, которые при Советах на ногах крепко держались. Старики от голода, болезней и безысходности на кладбища потянулись, молодняк в дешевой водке тонуть стал. Кто поумней Родину променял на «сладкий пирог чужбины». В Чеченских войнах необстрелянных пацанов сотнями под пули Березовские с Ковалевыми клали. В армии зарплату по полгода не платили, офицеры на любую подработку шли, лишь бы семьи прокормить. Выдюжили, костяк армейский сохранили, на этот костяк новое мясо наросло, спасли армию. А, почему? Потому что знают богатенькие засранцы, территория большая, богатств немеренно, не будет тех, кто защитить сможет, сожрут страну и не подавятся. Так и сейчас, смотришь на русичей и понимаешь, пока держат русские воины оружие в руках, быть Руси».

Такие мысли витали в Андрюхиной голове, в прошлом или теперь уже в далеком будущем бывшего лейтенанта Российской армии, разгильдяя и любителя выпить, переросшего возраст отрочества двух звезд на погонах и ставшего сотником в роду кривичей. Он невзначай бросил взгляд с обрывистого берега вниз, туда, где река облизывала песчаный пляж. Увидел фигуру мужчины у вытянутой на песок лодки. Пригляделся. В лучах заходящего солнца, человек именно ему подавал призывные знаки.

«Однако, чего бы вот это я руками размахивал? Вон, кажется в ста шагах отсюда и спуск к реке виднеется. Пойду. Может, что дельное скажет».

— Позвизд!

— Я, батька, — откликнулся один из его десятников.

— Останешься за меня, пойду, спущусь к воде. Вон, видишь мужик сигналы подает.

— Сам пойдешь? Може послать с тобой кого? Мало ли что.

— Не надо. Занимайтесь своими делами.

— Ага, мы отсюда приглядим.

— Ну-ну!

— Батька, мы тебе похлебки оставим, коли задержишься.

Андрей кивнул, удаляясь к спуску. Дорога вниз с обрывистого берега, была нерукотворной, да и кому придет в голову делать ее вдали от селищ, ближайшее от места стоянки верстах в пятнадцати — семнадцати, не меньше. Он, цепляясь руками за уступы боковой стены, чертыхаясь про себя, пошел вниз, раздумывая при этом, ну, какого фига он это делает, и как будет взбираться обратно.

Оказавшись в самом низу, ступив на песок, Андрей неторопясь, побрел загребая ногами сыпучий, высохший за день на весеннем солнце песок. Навстречу ему шел седовласый старец, длинная окладистая борода и усы, которого спускались ниже пояса. В заскорузлой руке его был зажат посох, явно вырезанный из корневища дерева.

— Здрав будь витязь! — сочным, совсем нестарческим голосом произнес незнакомец. Пристальный взгляд выцветших глаз с интересом изучал Андрея.

— Долгих лет тебе, диду. Зачем звал? Или я не так понял твои взмахи руками?

— Звал. Я тут тебя уж давно дожидаю.

— Хм. Именно меня? Мы ведь с тобой впервые встречаемся.

— Встречаемся впервые, но это не значит, что жду не тебя.

— Загадками говоришь, старый.

— Сидай в лодку, нам с тобой к острову потребно сплавать.

— С чего бы это? Ежели чего надо, говори здесь. Меня мои вои ожидают.

— Подождут твои вои, садись.

— Да, ты хоть назовись сперва, да имя мое спроси. Может ошибся, не того позвал.

— А, чего тут знать, что надобно, я и так вижу и знаю. Чеславом меня нарекли, я единственный насельник на сем острове сейчас и волхв Перунов.

Заскочив в лодку, выдолбленную из цельного ствола дерева, Андрей присел на широкую перекладину доски, придержал ножны меча, направив их вдоль бедра. Волхв аккуратно положил свой посох в долбленку, легко столкнул ее с песка, сам, шагнув одной ногой в воду, оказался в лодке. Загребая воду единственным веслом, Чеслав направил лодку в сторону острова. Преодолевая быстрое течение реки, борясь с Днепровской волной, волхв, вглядываясь в мутные воды, заговорил, будто продолжая давний спор с самим собой, вспоминая события княжьего похода в земли чужестранные. Андрею пришла на ум мысль, что старик, по-видимому давненько живет отшельником на огромном острове, редко общаясь с людьми.

— Большую власть взял под себя князь киевский, никто не спорит — великий воин. Однако захотел основать для себя новую столицу. И где? Болгарские земли ему, видишь ли, по нраву пришлись, — умело работая веслом, вещал волхв, казалось бы сам себе. — Поделил столы между младшими княжичами, старшего под крылом в поход увел. Восходя вверх, не теряй себя, сохраняй свой род, свою богами данную тебе землю. Зачем тебе те болгары? Каждое дело, каждое событие несет в себе не только то, что видят люди, но и скрытый смысл, который порой не ведом им.

— Постой, дед. Как это старшего с собой взял? Он ведь старшего на Киевский стол посадил.

Словно и не заметив вопроса своего пассажира, старик смотрел в сторону приближающегося острова. Лодка покачиваясь на волне, споро шла к берегу Хортицы.

— Опять таки, все князья покидая Русь, следуя походом через южный рубеж берегом Славуты, завсегда у священного дуба приносили жертву и требы Перуну. Ведь он благословляет идущих в бой русов. А, здесь так и нет. Али высоко взлетев, побрезговал святилищем? Неистов бывает к такому поступку бог-воин. Вот и пожинай плоды. Есть законы выше человеческих чувств и разума. Гнев богов может коснуться любого. Но если ты князь, так исполняй божью волю, храни вверенную тебе землю и роды, живущие в ней. Никто не запрещает тебе ходить в походы, но княжить на чужбине… Лучше сразу отказаться от верховной власти.

— Дед, ешкин корень, ты как там? В порядке? А то мне, извини, со стороны кажется, что у тебя крышу напрочь снесло. «Тихо сам с собою, я веду беседу». Может объяснишь наконец, за каким лешим я с тобой на остров поперся?

Лодка с разгону уперлась в песок небольшой островной заводи. Андрея качнуло вперед, заставив крепче ухватиться за борта долбленки. Чеслав соизволил взглянуть в глаза Андрею. Сумерки опустились на землю. Последние лучи заходящего Хорса, оповещали все живое о том, что скоро ночь вступит в свои права.

— Постой, — Андрей даже сделал жест рукой, останавливая волхва готового заговорить. — Погоди, дай догадаюсь, что сейчас скажешь. Ага, во! Злазь москаль, прыихалы. Так?

— Вылезай витязь, приплыли. Нам надо идти, времени совсем не осталось.

— Ну, что ж, в целом я угадал.

Андрей следовал за волхвом по натоптанной тропе между кустарником и деревьями с молодой весенней листвой, бледнеющей в вечерних сумерках. Слегка опираясь на посох, дед совсем не по-стариковски шагал по тропе. Прошли мимо криницы, из которой Андрей зачерпнул на ходу ладонью прохладной воды, сделал глоток. Через поляну тропинка нырнула в сосняк, потом уже по темени прошла средь вековых дубов, выведя путников к гряде диких, мшистых скал.

— Ну, почитай пришли.

Андрей заметил вдали на одной из скал темнеющие контуры огромного тысячелетнего дерева, к которому шла тропа, но старик свернул влево с дороги, по узкой тропинке повел Андрея вверх вдоль скалы. Миновав кустарник подошли к узкому проходу в камне.

— Сейчас, — волхв извлек из-под одного из камней факел, высек на него искры и, дав разгореться, поднял над головой. Кивнул Андрею на вход в скалу. — Идем.

Шли по узкому не больше метра в ширину извивающемуся, словно тело змеи, проходу с высоким в два человеческих роста потолком. Природа-кудесница постаралась на славу, выстраивая сооружение пещеры. Стены и выступы ее покрывал серый мох, отсвечивающий в бликах факельного огня. Воздух пропитанный ароматом сухих трав, был свеж и прохладен, сырость не ощущалась вовсе. Звук шагов по неровному полу пещеры эхом отдавался по пространству коридора.

— Змиева пещера, — промолвил волхв. — Мое жилище на острове.

— Прикольное у тебя жилье, — откликнулся Андрей.

Коридор вывел в просторную пещерную камеру с узким отверстием в высоком потолке по центру, прямо под ним Андрей разглядел в потемках контуры открытого очага. Чеслав прошел вдоль неровных отвесных стен жилища, поджигая от факела, закрепленные на них светильники. У одной из стен в грунт врос большой черный камень, ровный, словно отполированный вручную, он на метр возвышался над полом, отражая свет от своей антрацитовой поверхности. На нем лежал человек.

— Вот и на месте, — констатировал жрец.

Указав на человека, молвил:

— К нему тебя и вел.

Андрей подошел к лежащему на камне человеку. Наклонился, и брови на его лице поползли от удивления вверх. Перед ним лежал офицер, служивший в их части, капитан Лукашин, его тезка. В свое время пришедший «двухгадюшником — пиджаком» служить в армию, да так в ней и оставшийся в силу своих принципов и жизненных понятий. Бывает такое иногда, человек находит свое призвание случайно, оказавшись в нужном месте в определенное время, и понял, что он точно попал, куда требовалось, а на «гражданке» этот же человек спокойно прожив отпущенный ему срок жизни, но так бы и не осознал, что родился именно для армейской службы.

Грудь Лукашина неравномерно вздымалась в дыхании, была перевязана кусками полотна, сквозь которое проступали бурые плямы подсохшей крови. Голый череп и горбоносое лицо покрылись бисеринками пота. Глаза закрыты. Левая рука отсутствовала по локоть, культя туго перетянутая и замотанная тряпкой, продолжала слабо кровить образовав лужицу на черной поверхности камня.

Андрей вопросительно посмотрел на стоявшего рядом волхва.

— Сегодня утром переплыл Славутич в южной части острова. Когда его нашел, думал скоро кончится, а он живучий. Три стрелы извлек из тела, ребра переломаны с левого бока. Скажу сразу — не жилец. Сказ у него к воинам княжеским. Пока усыпил его, чтоб хоть боли не чуял.

— Чудны дела твои Господи, — вырвалось у Андрюхи. — И как нам дальше с ним быть?

— А никак. Я ж тебе кажу, не жилец. Руды много утекло, да и раны дрянные. В сознание я его сейчас приведу, обскажет все и за кромку уйдет. Я уже вижу, как Мара протянула руку к страдальцу.

Протянув ладонь под затылок Лукашина, волхв надавил лишь ему известные точки на теле. Капитан сделал глубокий вдох, открыл глаза.

— О-о-хх! — вырвался стон, из уголков мутных глаз заскользили слезы. Ему было невероятно больно. Боль разрывала все тело, болело все. Через эту боль проступил смутно знакомый голос, пытающийся достучаться до сознания. Наконец Лукашин услышал и смысл речи.

— Лукас! Лукас, ты меня слышишь?

— Кто ты? — фокусируясь на говорившем, хрипло выдавил он.

— Ищенко я, Андрей. Ну, ты что, капитан, не признал?

— Андрюха… Ты?

— Я. Тебя-то как угораздило оказаться здесь?

— Василич, командир наш по вашему следу с ментами отправил, — напрягаясь, ответил Лукашин, скосил на Андрюху глаза, превозмогая боль. — Собака завела в какую-то хренотень. Вошли в туман, а вышли из него я да ментовской кобель. Законников в погонах фаршем выплюнуло. Погибли все. Я с тех пор у Святослава на службе, — прохрипел раненый. — Ты мне вопросов не задавай, слушай, боюсь умру скоро, больно и тело все захолодело.

— Говори.

— Святослав о прошлом годе на Русь ушел, печенегов под Киевом мочить. В Болгарии оставил воеводой боярина Волка и сына своего старшего. Молод еще княжич самостоятельно править.

— Как старшего? А Ярополк разве не старший?

— Слушай. Вопросы потом задашь. Время уходит, — напомнил Чеслав.

Лукашин отдышался, с благодарностью посмотрев на волхва. Продолжил:

— Болгарские боляры, вместе со спецслужбами византийского императора подняли мятеж по всему царству. Никто не успел предупредить нас о готовящемся путче. Гарнизоны русов были захвачены врасплох. Потом узнали, вырезали наших воев. Нас осадили в Переяславце. Врагов тьма, отбивали приступ за приступом, жрачка кончается, вот-вот в городе голод настанет… В самом городе заговор зреет. Воевода понял, что песец подкрался незаметно, решил людей сохранить да княжича спасти. Пошел на хитрость…

Внезапно Лукашин закашлялся. От боли, тело лежащее на камне, выгнулось дугой, дернулось и расслабленно вытянулось на своем твердом ложе. С уголка губ скатилась крупная красная вишня — капля крови.

— Лукас! Лукас! — Андрей склонился над однополчанином. Бледное лицо расслабленно мерцало в свете факела, нос заострился. — Чеслав, это что, конец?

Волхв прислонил палец к шее капитана, нащупывая пульсацию на жиле жизни.

— Нет. Болевой обморок. Сейчас оклемается.

Андрей приложил свою ладонь к бритой голове Лукаса, ожидая, когда тот придет в себя. Лукашин глубоко вздохнув, охнул, открыл глаза, глянул на Андрея.

— Воевода перехитрил христиан, — снова продолжил повествование он. — На городской площади, прилюдно объявил, что русы будут защищать Переяславец до последнего воя. И той же ночью повел войско к реке на захват кораблей противника. А два десятка лучших бойцов, среди которых был и я, уходили на лошадях в обратном направлении, спасая княжича. Не знаю, что там получилось у Волка, а княжича мы вывели и тихими тропами по суше прорвались на Русь. Уже на границе Руси ощутили погоню. Подозреваю, кто-то нас сдал врагам… Попали в засаду. Воины полегли все. Княжича живого увозят вдоль Днепра греки, а я здесь и ничем не могу ему помочь… Выручай, Андрюха! Спасай княжича от позора.

— Да-а, Лукас. Сколько помню тебя, любишь ты проблемы подбрасывать невовремя.

— Христом Богом тебя прошу, помоги!

— Добро. Сделаю. Когда и где в засаду попали?

Ответа не последовало. Лукашин спокойно лежал на камне с широко открытыми глазами на умиротворенном лице.

— Кончился. Увела Мара за кромку витязя до конца выполнившего свой долг, — проговорил волхв.

Андрей вышел из чрева пещеры, вдохнул свежесть ночного воздуха. Ночь расцветила небо звездами. Издали слышался плеск речных волн, удары воды о скалы. На душе было тоскливо и муторно. За плечом отчетливо прозвучал вздох.

— Не журись, витязь, для нас внуков Сварожьих такая смерть все равно что награда, — молвил Чеслав. — Ты лучше подумай, как свое слово, данное умирающему, держать будешь.

— Мне, диду, еще корабельщиков найти потребно.

— Две лодьи нурманские, на них ватаги из русов. Не их ли шукать вознамерился?

— Да.

— Так чего их шукать. В плавнях одной из заводей острова притаились. Но это отсель далеко, остров то не маленький.

— Ну, хоть здесь все удачно. Время поджимает, утекает как в песок. В какую сторону поиск княжича вести ума не приложу.

— Дорога у ворога одна — вниз по реке, а там уж следопыт, коий у тебя в воинстве имеется, укажет где повернуть требуется. След от широкой балки бери, там по рассказам погибшего бой был, там и витязей княжича сопровождавших в Ирий сопроводить как положено нужно. Чтоб не расклевали птицы тела, не растащил зверь костей.

— Чеслав, просьба к тебе.

— Ну?

— Где могут лодьи пристать к нашему берегу? Нужно место с пологим спуском к реке.

— Есть недалече такое. С десяток верст вниз по Славуте, как раз между Хортом и близнецом его, Малым Хортом. Гавань не велика, но для двух судов сойдет. И берег там пологий.

— Отлично. Диду, лодку твою возьму, переправлюсь на ней к своим воинам. Тебя прошу, ты уж не взыщи, не смотря на ночную пору, пройди к нашим корабельщикам. Верховодит ими Рагнар Рыжий. Передай ему, что сотник Андрей с воями будет ждать его хирд по утру в той малой гавани. Успеешь?

— Да уж постараюсь.

Андрей благодарно кивнул.

— И еще, — голос подвел его, внезапно сев. — Друга моего захорони потом.

Такую просьбу можно было бы и не озвучивать перед волхвом. В ответ прозвучало с обидой в голосе:

— Весло в лодке. Переправишься, не забудь закрепить ее у берега.

— Закреплю.

Андрей, взяв размеренный темп, побежал назад по тропе. Время не просто шло, оно летело словно на крыльях, догнать его не сможет ни один смертный, лишь попытка идти хотя бы у него за спиной, не отставая ни на шаг с его бегом, могла помочь приблизить решение легших на Андреевы плечи проблем. Вытащив лодку на берег, окинул взглядом отвесные скалы, стеной возвышавшиеся перед ним: «Где же подъем на эти кручи?»

— Батька!!! — послышалось вдоль пляжа снизу по реке.

— Я! — обрадовано откликнулся Андрей.

Глухой топот с шорохом песка, фигуры тенями выныривали одна за другой.

— Позвизд! Вы-то чего такой толпой шорохаетесь в ночи?

— Ну, дак, батька, ты ушел, прискакал боярич Павел с воями. Тебя ждем, а ты все не идешь — слегка заикаясь от волнения, докладывал десятник.

— Ладно. Что это вы без факелов в потемках бродите?

— Так, без них по реке лучше видно. Вот и тебя издаля узрели. Сейчас через лаз по веревкам поднимемся быстро.

— Ну, веди тогда, Сусанин.

Пашка увидав появившегося у лаза Андрея, бросился обнимать его, будто год не виделись. Сидя у костра, рассказал эпопею своих странствий по княжеским землям.

— И ты знаешь, Андрей, из всего этого я сделал вывод, что византийские шпионы чувствуют себя на землях славянских как у себя дома, а шайки бандитов у них на прикорме. Ну, мы две группировки татей уничтожили, а сколько их еще по дорогам шарится.

— А что в этом необычного. Вспомни хоть наше время. Что, при Боре бандитов и воров по дорогам мало разъезжало? Криминал с ментами повязан был. Вот послушай хоть про наш закрытый городок. Дома с семьями за заборами, магазины, гаражи, на КПП солдаты стоят, хрен вроде бы и вытащишь чего. Так они суки, что придумали! Из соседнего города, который от городка в тридцати пяти километрах находится, урки связались с одним ушлепком из гражданских, имеющим гараж. Он им сдает информацию, они ночью перелазят через забор, вскрывают гараж и угоняют машину в черную дыру гаража местного скота. Машина разбирается на запчасти, они следующую так же. Споткнулись на четвертой тачке. Идёт из гаражей подвыпивший майор, слышит возню, причем шум в темноте, шепот. Он не будь дураком, возвращается к своей пьяной компании: «Мужики, — говорит. — Там гараж вскрыли, пытаются машину завести». Толпа и так на взводе, а тут такая развлекуха светит, «Айда, показывай!». Ну, короче урки в гараже закрылись, держат оборону изнутри. Снаружи долбят, кричат: «Открывай с-суки, не убьем, только покалечим!». Кому ж охота быть покалеченным? Тати по мобиле связываются со своими подельниками в городе, и ДПВКа (дежурному помощнику военного коменданта) поступает звонок: «Отпусти — мол — заплатим», в ответ: «Пошли на х…, уроды, заберете своих теперь только в Эмской ментовке!». А надо тебе сказать, что отделением милиции, в поселке куда сдали обосравшихся неудачников руководила баба, ну бабой ее можно было только по внешности и по паспорту назвать, а так, натуральный конь с яйцами под юбкой. Подчиненные ее больше любой мафии боялись. Так вот, недоумки допёрли, что все может кончиться плохо, орут из-за закрытых дверей: «Только не самосуд! Вызывай ментов, им сдаваться будем!». Пока приехавшие менты вели этих огрызков до КПП, сопровождавшая толпа пьяных по случаю наступающих выходных автомобилистов, их слегка помяла. Кому руку сломали, кому ухо оторвали походя, ну одному фейс подкорректировали. Вот так. Но на этом дело не кончилось.

— А что дальше было?

— Я тебе про ДПВКа рассказывал, так вот, отследить передвижения нужного лица вне городка сложно. А обиделись за его речи конкретно. Это он одному из боссов по ушам матерщиной проехался. В один прекрасный вечер, идет он по улице городка, а возле общаги вроде как подвыпившие мужики стоят. Городок большой, всех не упомнишь. Ну, вдаваться в подробности не буду, по морде хрясь, в одну руку волыну сунули, за которой «висяк», в другую пакетик с «дурью» для надежности, тут же в полиэтилен вещьдоки сложили, в наручники сковали и привет от тети Груни. Вот только через забор такого кабана даже в четвером не перекинуть, а тут знакомые проходят: «Петрович, за что это тебя так?». «Граждане, проходите, оперативные мероприятия милиции!» и корочки тычут. Граждане законопослушные у нас, кто процессию сопровождает до КПП, кто вперед побежал, новому ДПВК сообщить. Когда Петровича к КПП подвели, оно уже было перекрыто, причем довольно плотно. Мент из квартета подходит первым, представляется, тычет удостоверением в ряху борзого капитана — ДПВКа. «Взяли, — говорит, — с наркотой и паленым стволом». «Свидетели есть? Ах, нет! Ну, тогда звиняйте, батьку, бананьив нема. Взять!». Волыну протёрли и сделали оттиск отпечатков уже представлявшемуся менту. Отпечатки на пакетике с наркотой, заменили на оттиски пальцев уже другого мента. Курирующему городок особисту, капитан по телефону, бодрым голосом доложил: «Взяли на территории ЗВГ террористов с волыной и наркотой. Свидетели? Свидетелей десятка три предоставим». Вот таким Макаром. А ты мне пытаешься глаза на нынешнюю действительность открыть. Господи, ну ничего не меняется в государстве! Что-то я отвлекся. Ты лучше поведай мне, Паша, за каким таким хреном, ты за мной попёрся, а не свернул за Монзыревым, если его ищешь?

— Так, промахнулись слегка. Думали Николаич вдоль реки пойдет. Ну ничего, с тобой вместе Монзырева догоним.

— Нет, Паша, задача у меня поменялась. Ухожу в свободный поиск. Сейчас письмо состряпаю, передашь майору. Кимарни часок, скоро всех подниму, дел за гланды у нас сегодня.

— Андрей, я с тобой в поиск хочу пойти, а посылку ребята отвезут вместе с твоим письмом.

— Тебе кто задачу ставил, салага?

— Горбыль, кто ж еще то.

— Вот и будь любезен, исполняй приказ. Тем более не пустым идешь.

— Сотник, ты же знаешь, что я со своим даром тебе больше пригожусь, чем в большом войске. Да и до Монзыревской дружины всего два перехода пройти надо будет, они ведь отсюда не далее 60–70 километров находятся. Парни нагонят.

— Спи, давай! Я приказ отменять не буду. Запомни, не в банде служим, а в армии.

Утреннее солнце отогнало речную свежесть, обозначив наступление теплого дня. Из небольшой гавани между островами, отплывали на веслах корабли Рагнара Рыжего, получившего подробные инструкции от сотника. Рагнар с кормы бросил прощальный взгляд на одиноко стоявшего на берегу Хортицкого волхва, махнул на прощание рукой. Перевел взгляд на кручи, нависшие над рекой, поймав хвост удаляющейся полусотни Ищенко. Вспомнилось: «Всё что мы знаем о греках, это то, что у них в руках княжич, что идут они в земли Византии. Да вот Чеслав предупредил, в их отряде действует колдун. Численность диверсионной группы греков мы не знаем пока. Как пойдут неизвестно. Замысел неясен. Ясно одно, нам придется группу догнать, княжича освободить, врага уничтожить. Идем вниз по реке, по следам ромеев. Ты, Рагнар, по реке. Каждые 30 верст остановка, считай наш дневной переход. Ищи место, приставай к берегу — жди. Отвернут от реки или переправятся на другой берег, и мы корректируем свои планы. Но даже сейчас скажу, отвернут вправо — значит пошли на Болгарию. Отвернут влево и переправятся, значит на Тавриду. Тогда ясно, что будут рваться в Константинополь через море. Отсюда и ты, Рыжий, выходя в море повернешь либо вправо, либо влево».

Рагнар глянул на напряженные спины своих воинов, работавших веслами.

— Прибавить ход, тролль вас разорви! По течению идем, а скорость как у черепахи. Хэ-эй! И раз, и-и ра-аз! На весла навались!

Рагнар посмотрел назад. Судовая рать на втором корабле тоже увеличила темп работы веслами. Брызги воды и влажную пыль, играющую на солнце радугой, теплый шелоник своими порывами сдувал в лица гребцов, не давая им вспотеть.

— Ничего, речные варяги. Гэ-гэ-эй! Ветер изменится, поднимем парус. Навались!

— 8 -

Дорога казалась бесконечной, сколько пройдено пути по территории противника Василий Лактрис уже и не считал. Кто же знал, что для него Болгарский поход против северных варваров продолжится бешенной скачкой вдали от этой самой Болгарии, вдали от основных войск возглавляемых самим императором. Он, комит — командир тагмы легкой кавалерии, состоящей из четырех кентархий всадников, попал под стены Преслава в составе легкой конницы доместика Востока.

Лактрис вспомнил утро 12 апреля 971 года. Тихое и прохладное из-за недалеких гор. Туман белесым, неживым дымом, клубами выползал из ущелий на равнину, подкрадывался к стенам города. Вспомнил, как рассветная тишина неожиданно взорвалась ревом боевых труб, звоном литавр и кимвалов. Византийские войска прямо из тумана разворачивались в боевые порядки на равнине зеленевшей весенними всходами.

Огромное войско императора Цимисхия закованное в железо было готово к бою, было готово идти на приступ крепостных стен, и только ожидало приказа своего повелителя. Гордо развивалось бело-голубое знамя «бессмертных», выдавая присутствие в войске самого базилевса.

Взыграли трубы: «Слушай повеление императора…». Византийское войско двинулось к стенам Преслава. С левого фланга войскового построения, Лактрис увидел выходящих из ворот русов. Многие годы службы, войны в которых он участвовал на многих направлениях интересов Византийского государства, опыт, все это привело Василия в замешательство. Он был удивлен и озадачен. Согласно правилам сражений, численное меньшинство неприятеля, застигнутого врасплох, способствовало тому, что этот неприятель обязан был сесть в осаду до подхода подкрепления. Перед воинством базилевса встал пеший строй варваров в одинаковых кольчугах и остроконечных шлемах из светлого железа. Строй ощетинился иглами пик из-за каплевидных красных щитов. Василий на глазок определил глубину строя тяжеловооруженной пехоты русов: «Тяжело достанется этим утром победа нашему базелевсу! Если я не путаю, магистр Варда Склир уже сталкивался с подобным строем под Аркадиополем. Радует только то, что русов ныне не так много как тогда. Варвары совершили ошибку, покинув крепость!».

Полки пеших стратиотов, выставив вперед длинные копья, двинулись на русов. Шли уверенно, неторопливо, время от времени останавливаясь, давая возможность приданным подразделениям лучников и пращевиков метнуть смертоносные «подарки» в строй дикарей. Камни и стрелы сыпались кучно, выстукивая по щитам непрерывную барабанную дробь. Русы непоколебимо стояли в сомкнутых рядах. Лактрис не находил видимых потерь у противника.

Запела труба. Расступившись, стратиоты пропустили вперед тяжелую конницу катафрактов. Над полем битвы раздалось протяжное, надрывное: «А-а-а!», и мощный удар закованных в латы лошадей и всадников пришелся в красные щиты. Звон клинков, крики, стоны, проклятия, возгласы восторга неслись со стороны стычки. Падали лошади, своим предсмертным ржанием напоминая плачь ребенка, сваливая под себя бойцов и седоков. Русы стояли, строй лишь слегка прогнулся в двух местах.

Две фаланги пехотинцев, греков и русов, все-таки сошлись вплотную. Словно дикий кабан, секач, умудренный опытом и силой, своей тяжестью и клыками, греки врубились в ряды славян, сметая первую шеренгу на своем пути. Русы всем строем качнулись назад, изогнулись дугой, но тут-же выпрямились со страшной силой разогнувшейся стальной пружиной, отбросили поредевшие ряды стратиотов назад. Добивали замешкавшихся, отставших и раненых византийцев, не оставляя за спиной живых врагов.

Из рядов русов прогудел голос рога и бойцы прикрывая щитами спину отступили, заняли свои прежние позиции, попутно унося раненых товарищей.

Лактрис оглянулся на воинов своей тагмы, с интересом наблюдавших происходящее действо. Молодежь с нетерпением ждала приказа идти в атаку, желая проявить себя в бою.

— Кентархам, навести порядок в подразделениях! Наше время еще не пришло. Не вижу дисциплины! — в попытке найти просчеты, вновь вгляделся в строй варваров.

Снова на равнину, усеянную телами павших, выскочила тяжелая конница империи. Строй славян стоял. Русы отбили удар катафрактариев.

Взметнулся бело-голубой стяг в рядах императорской армии, базилевс двинул в бой своих «бессмертных». Две тысячи отборных всадников, закованных в броню, неистовым напором смяли левое крыло русов. Неподалеку запела труба, доместик Востока призывал к атаке привычных к стремительным рейдам своих конников.

— Вперед воины, в атаку-у! — Лактрис первым сорвался в галоп, увлекая тагму следом за собой. Он повел свою кавалерию в тыл неприятеля, отрезая варварам путь к отступлению. Еще пять кавалерийских банд рванулись в бой.

Ни замешательства, ни беспорядочного бегства русы при отступлении не проявили. Все наскоки на пешие войска славян окончились тем, что всадников в легких доспехах основательно пощипали отходившие строем русы. Цепь Лактрисовой тагмы, выставленная перед строем неприятеля в попытке не пропустить варваров в город, была разорвана мгновенно. Под комитом убили его лошадь, помяли и его самого, а удар чьего-то меча пришелся по шлему плашмя, отправив командира тагмы в небытие. Это-то и спасло Василия Лактриса от гибели.

Строй русов втянулся в открытые ворота Преслава, заперев их за собой.

Комита нашли его кавалеристы во главе с Аристофаном Волярисом, с кем Лактрис прошел не один поход. Они в прямом смысле откопали его из-под груды тел. Ран на теле своего командира воины не обнаружили, порезы не в счет, привели в чувство, отвезли к эскулапам. Дальнейшую осаду Преслава комит наблюдал со стороны, да и от тагмы его осталось не более двух сотен воинов, остальные полегли при разрыве варварами живой сети.

Лактрис не видел, как метательные орудия паракимомена Василия, предводителя вспомогательного войска крушили стены и выжигали улицы города. Не видел, как клубы черного дыма закрыли солнце над Преславом, не видел, как через разбитые ворота стратиоты колоннами врывались на улицы обреченного города, сметая немногочисленные заслоны русов и болгар.

Утром семнадцатого апреля комита вызвали к самому базилевсу.

— Я, помню тебя Лактрис еще декархом, — ответив на приветствие офицера, произнес Иоан Цимисхий.

Перед Лактрисом стоял не тот военначальник, которого он знал когда-то. Диадема базилевса Византии изменила суть Цимисхия. Лактрис видел перед собой уже не человека, а полубога, которому поклонялось полмира. Лицо белое и красивое, русые волосы на голове редели ко лбу. Голубые глаза над тонким носом, словно острые стрелы, пронизывали камита, в попытке заглянуть в душу. Несмотря на свой малый рост, император вглядывался в высокого Лактриса, как бы сверху вниз. Как это получалось у Цимисхия, Василию понять было сложно.

Камит молча склонил голову, услышав речь императора. Он тоже помнил базилевса молодым турмархом, но молчал, ждал, что последует далее.

— Так вот, Лактрис, я позвал тебя для особого задания. Быть может от твоих деяний будет зависеть исход военной компании, — император опять замолчал, пристально глядя на комита, как бы в раздумье, определяя стоит ли доверить большое дело стоящему напротив него человеку.

В шатре кроме них находились полководцы империи. Здесь были и Варда Склир, и паракемомен Василий, и начальник Лактриса доместик Востока, два командующих фемами — стратиги и худой, морщинистый старец, одетый в шерстяную тунику, которая едва виднелась из-под длинного потертого плаща с капюшоном, скрепленного на правом плече медным аграфом. На голову старика был напялен колпак с остроконечной тульей, такой же потертый, как и одежда. Старик никак не вписывался в общество императора и свиты блестящих воинов.

Иоан Цимисхий задумчиво потер рукой свою рыжую бороду, принимая окончательное решение.

— Пока ты отлеживался в хоспитале, залечивая синяки и ушибы, войска взяли город. Но сегодня ночью, воевода русов атаковал войска магистра Склира, вырвался из стен дворца болгарских царей. Конечно, варваров окружили и хотя те, надо отдать им должное, дрались храбро и не просили пощады, уничтожили. Придворные историки для потомков запишут, что все русы погибли на дворцовой площади Преслава. Приватно, я могу сказать тебе комит Лактрис, что волк с горсткой дружинников из города все же вырвался. Через сады и виноградники, русы прошли к нашим судам, захватили их и отплыли от берега. Да-а! Они сожгли оставшиеся невостребованными корабли.

Цимисхий резко обернулся к своим полководцам, молча стоявшим в стороне.

— Это твоя вина, Склир.

— Я согласен с твоим упреком, божественный!

— А, мне не нужно твоего согласия! По вине твоих солдат я остался без флота в этой глухой провинции!

— Моя вина! — склонился в поклоне Варда Склир.

Базилевс опять перебросил свое внимание на Лактриса.

— Но я тебя вызвал совсем для другой цели, комит.

— Я слушаю тебя, сиятельный.

— Лазутчики донесли нам, что выходка вожака варваров была лишь акцией прикрытия, устроенная для того, чтоб дать возможность незаметно уйти сыну Святослава — архонта русов, — базилевс опять обернулся к своим полководцам. — Только вопрос. Почему такие вести доходят до нас лишь поздним утром? Кого я должен за это наказывать?

Нервно пройдясь перед молчаливыми сановниками, базилевс опять обратился к Лактрису.

— Я поручаю тебе, комит, возглавить отряд преследования. Ты обязан захватить сына вождя варваров живым и невредимым. Привезти мальчишку ко мне или, на худой конец, переправить его в Константинополь и передать на руки Великому логофету. Твой банд еще неделю назад насчитывал четыре сотни воинов, это мне известно. На этот час он составляет менее двухсот, это я тоже знаю. По данным лазутчиков мальчишку сопровождают два десятка варягов. Я думаю, что твоих людей хватит для того, чтобы справиться с русами.

— Благодарю тебя, великий, за возложенную на меня службу. Я оправдаю твое доверие!

Базилевс поднял согнутую в локте руку, знаком призывая воина замолчать.

— Не благодари, — он кинул взгляд на стоявшего обособленно старика. — Лупус, подойди.

Старик приблизился к императору, молчаливым поклоном завершив шаг.

— Лактрис, вот тебе помощник в дорогу. Не смотри так удивленно, благодарить будешь потом, и да простит нас с тобой Бог, ведь на службу мы берем помощника самого дьявола. Лупус — колдун. Да, да, комит, не удивляйся, он самый настоящий колдун. Я жалею, что не воспользовался его услугами при штурме города, быть может, потерял бы меньшее количество воинов. Поможет он тебе, Лактрис, при возвращении домой, ну и для того, чтоб княжича русов живым взяли. Я рисковать не хочу.

Так для Василия Лактриса — командира тагмы легкой кавалерии, начиналась бесконечная дорога. Позади были земли болгарского царства, переправы через Серет, Прут, скачка по степи западных печенегов, давно остался позади Южный Буг и Берендеи. Лишь у порогов Борисфена Лактрисов банд нагнал беглецов. Казалось, еще немного и те ускользнут от преследователей. Помог Лупус. Старикашка знал свое дело, в одной из балок, где ночевали русы, византийцы набросились на спящих колдовским сном варваров. Бой был скоротечным и кровавым. Лактрис лишился еще трех десятков своих кавалеристов, погибли так-же двое декархов и кентарх, который служил с комитом уже больше полутора десятков лет. Обидно! Но княжича взяли живым.

Дальше фортуна отвернулась от византийцев. То-ли славянские боги, на землях которых произошло это событие, обиделись на них за содеянное. То-ли лимит удачи был сам по себе исчерпан перебором везения до исхода с окраины Руси, но идти по своим следам, обратно в Болгарию, комит не смог.

Лазутчики доложили своему командиру, что огромное войско архонта севера проследовало на юго-запад, тем самым отсекая продвижение его отряда в Болгарию. Помимо этого, в том же направлении следуют отряды воинов, догоняя своего повелителя. Можно было элементарно нарваться как минимум на неприятность, как максимум погибнуть при следовании по прежнему маршруту. Оставалась дорога на юг.

С горем пополам, переправившись через Борисфен поредевшая тагма легкой кавалерии порысила через земли Хазарии, двигаясь на полуостров Тавриду, изгаляясь не нарваться в степи на кочевья печенежских князей, мигрирующих в это время года на север своей территории к границам Руси, между реками Днепром и Северским Донцом. Чудом никуда не встряв, по узкому перешейку проскочили в фему Климатов, где все еще хозяйничали в степной местности хазарские феодалы. Лупус спинным мозгом чувствовал погоню, взявшуюся непонятно откуда, постоянно торопил Лактриса. Лишь один раз он попросил комита задержаться, потом Василий наблюдал спонтанные передвижения колдуна по степи, его приседания в некоторых местах, манипуляции над почвой. Весь отряд, включая пленника, с интересом смотрел на чудачества колдуна. Когда Лактрису надоело глядеть на это, он подошел к колдуну, заглянул за его плечо. Лупус сосредоточено подергивал нить одним концом уходившую в нору.

— Чем ты занят, старец?

Оторвавшись от своего занятия, колдун глянул на комита недобрым взглядом, поднял из дыры нить, на конце которой был шарик из какой-то зеленой субстанции.

— Да вот, вышел на охоту.

— …!

— Знаешь, кто живет в норах на этой земле? Это обиталище паука-тарантула. Сам он в размере чуть больше фаланги пальца на руке и при укусе его, умирает не каждый человек, но если паука правильно использовать, он может стать опасным оружием. Смотри, на нить вешаем шарик из липкой смолы, опускаем в нору и…

Плавно подергивая нить, колдун вскоре вытащил из норы вцепившегося в шарик мохнатого паука черного цвета.

— …и помещаем его в сей маленький короб, — он сноровисто сунул насекомое в деревянный коробок. — Думаю, пяти особей хватит.

— Зачем тебе они нужны?

— А-а-а! Придет время узнаешь, нам лишь бы поскорей добраться до гор Таврики.

Не все так просто, Василий прекрасно знал, кто в доме хозяин, имелся в виду полуостров. Комит, не был по натуре своей тупым военным, он интересовался обстановкой в империи, знал, что через узкий перешеек в Крым проникают печенеги, что на больших территориях степной Таврии проживают в своих поместьях знатные хазары, считая полуостров своим уделом. В небольшом, когда-то греческом городе на побережье, Судаке, обосновался наместник хазарского кагана — тархан, правитель провинции. Да, хазары оставили грекам города для проживания и самоуправления, но при этом обложили их налогами, данью и торговыми пошлинами. Базилевсу некогда заниматься Тавридой. Поэтому фема Климатов на сегодняшний день, ничто иное, как фикция. Она давно перешла на малый пятачок Херсонеса, образовав лишь микроскопическую фему Херсона и не более того. Вот до нее им необходимо добраться и довести живым славянского волчонка. Вон он, сидит на лошади, зло смотрит изподлобья, звериная кровь. «Господи! Дай мне силы доставить его в Константинополь!». Между тем колдун пытается заставить переть буром, идти напрямую. «Тупой, недальновидный простолюдин!».

— Идем на восток! — хрипло бросил комит своим кентархам, первым пнув вымотавшегося коня, направился по едва заметной тропе в степи. Своего командира тут-же обогнал передохнувший передовой дозор. Василий не видел, как бешено, злобно блеснули глаза Лупуса, но колдуну ничего не оставалось иного, кроме как последовать примеру воинов.

* * *

Вокруг простиралась все та же степь, которая сопровождала кривичей все предыдущие дни. Плоское до самого горизонта пространство, лишь иногда встречаются островки феодальных усадьб хазарских аристократов, распаханные латки полей, виноградники, да небольшие пятачки садов, белеющих распустившимися цветами на плодовых деревьях. Юг, одним словом, на Русь такая весна придет еще не скоро, а так буйствовать природа начнет только летом.

Поместья, встреченные на пути, греки обходили стороной, русичи это видели по следам. А еще следопыты доложили Андрею, о том, что отряд наступает противнику на пятки. Доложили примерный численный состав ромеев и даже то, что с пищей у них дело обстоит погано.

На предложение Андрея, малость увеличить темп передвижения, Лютень, десятник команды следопытов, покачал головой, ответил, взвешивая каждое слово:

— Не можно, сотник. И так на пределе животина идет. Ты вспомни, когда лошадям, да и воям, полный роздых давал? А, якщо прибавим ходу, так лошади падать начнут. Мы либо отстанем, либо глядишь, в расставленные силки угодим. Имперцы уже давно знают, что мы их гоним.

— Так, что ты предлагаешь, Лютень?

— Ты казал, что на этой земле поначалу степь будет, за ней горы пойдут, по горам на лошадях шибко не навоюешь. Вот пешим ходом и нагоним ворога. Мыслю я, гоним то мы легкую византийскую кавалерию, она не пехота, непривычно им ногами по горушкам скакать. Это нам все едино конно или пеше воевать.

Обсуждение велось на коротком привале, где славяне подъедали последний съестной припас. Раком вставал вопрос, где добыть пропитание? Благо дело, что лошади кормились самопасом, а вот люди не могли себе позволить даже охоту в изредка попадавшихся балках и лесах. Леса в степи были сквозными, байрачного типа.

На следующий день голод побудил остановить воинство неподалеку от встреченной на пути усадьбы богатого хазарина. После недолгого замешательства хозяин продал кривичам три десятка баранов, муку, вино и другую снедь по мелочевке. Андрей с хозяином усадьбы расстались довольными друг другом. Тем не менее, разведка доложила, что хазарин направил в южном направлении посыльного, судя по всему оповестить кого-то из начальства о приходе русов.

— А-а, насрать, — поразмыслив, высказался по этому поводу Ищенко. — Сейчас у нас у самих дел по горло, нехай и хазары вспотеют. Скоро горы начнутся, хазарин в горы не полезет, а мы из Крыма на лодьях уплывем. Рыжему на сей счет указания даны, да и место стоянки я ему качественно обрисовал. Я здесь помалолетке, почитай каждый год отдыхал. Еще не забыл бухту Ласпи.

Следующие трое суток погоня пошла по другому маршруту. Греки изменили направление движения, поскакали на юго-запад. Преследователи вырвались с просторов степи, попали на каменистую возвышенную равнину, почувствовали на первый взгляд безжизненность засушливой земли. Травы не баловали буйством порослей, чаще виднелись голые, глинистые проплешины среди каменистых россыпей и развалов. Пронизывающий ветер носил по просторам прошлогодние комья перекати-поля. Только в долинах редких ручьев, мимо которых продвигались русичи, можно было вволю напоить лошадей и запасти в бурдюки воды.

Вдруг, крутым высоким уступом эта увалистая равнина обрывалась, судя по всему к морю. Следы вновь меняли направление, теперь они вели к западу.

«Зачем такие сложности? — задавал себе вопрос Ищенко. Они, словно зайцы, пытаются путать след».

Вскоре след вывел к самому морю, весенняя синева прозрачной воды раскинулась перед взорами кривичей. По узкому каменистому пляжу вдоль побережья едва угадывались следы конного отряда.

Подскочив к остановившемуся отряду, Лютень доложил свои выводы сотнику:

— Ромеи обошли горы, сотник. Думаю, пойдут берегом на Херсон.

— С чего ты это взял?

— В моем десятке людин имеется, Кудлаем звать. Он раньше с купцами Посемесьских земель сюда хаживал. Берега Таврики хорошо знает. Он и надоумил.

— Давай сюда своего Кудлая.

Плечистый малый, словно сбитый из твердого дерева, еще не старый, с глубокими морщинами и шрамом над правой бровью, седой воин с медной серьгой в ухе, в добротном доспехе, Кудлай остановился напротив Ищенко. С лошадей не вставали, разговаривая сидя в седлах.

— Полуостров-то совсем невелик, — повествовал Кудлай. — Его с восхода на закат, ежели на лошадях скакать по степи, не забираясь в горы, за седмицу пройти можно. Три сотни верст с гаком будет. Ежели морем огибать побережье, поболее. Мыслю, у ромеев проводник из местных имеется, вот и вывел отряд к береговой черте. Мы сейчас точнехонько между городами Византийской колонии находимся. Справа — Понтика, а ромеи на Алусту подались. Так вдоль берега и пойдут на Партенит, Горзувиты. Только так, одна у них дорога.

— Отчего думаешь, что в каком-нибудь из этих городов не сядут на корабли и не отплывут в Византию морем?

— Э-э-э! Сотник. Города, одно название только. На самом деле поселения греческие, вроде наших городищ будут. Окромя рыбачьих шаланд там кораблей нет. Иногда купец товар привезет. Так на том корабле разве что два десятка воев уплывут. Вот только по всему югу, на побережье, у богатых ромеев замки стоят, исарами прозываются. Не бог весть какие укрепления, но время на них потратим, ежели в бой вступим. Их там с десяток натыкано.

— Обойти можно?

— Там мы вдоль них и пройдем.

— Как мыслишь, с Горзувитов куда дальше пойдут?

— Дали? Дали, недалече ай-Тодор, мыс святого Федора, там от харакса Харакены, большак до самого Херсонеса имеется, «иа Милитари» называется, что по нашенскому военная дорога. Мыслю, что из Херсонеса до Царьграда греки на кораблях отплывут.

— Да-а! Скажи, а что такое харакс?

— Это по ихнему крепость.

— Значит эти орлы мало того, что продукты получат в городах, так еще и крепостью прикроются.

— Другой дороги все едино нет. Через горы с лошадьми ни они, ни мы не пройдем, а пройдем, так время упустим, — влез в разговор Лютень.

— Есть задумка, сотник, — хитро блеснули глаза Кудлая.

— Говори.

— В Алустах посадим два десятка воев в рыбачью шаланду, больше не разместим, с попутным ветром, под парусом, обогнем юг Таврики и высадимся в одной из бухт. Поднимемся на горку и оседлаем Военную дорогу.

— Да, нападем на туеву хучу византийской кавалерии и погибнем смертью героев. Так?

— …!

— Другие предложения есть?

Воины прислушивались к разговору командиров, попутно использовали минуты вынужденной передышки, так внезапно выпавшей в дороге. Вопрос о возможной гибели не застал никого врасплох, это было время, когда к своей жизни люди относились несколько по иному, славяне считали пребывание в этом мире, переходом коридора в мир Ирия. Все молчали, спокойно глядя на командира, верили, что он примет правильное решение.

— Если других мнений нет, тогда вперед. Направление на Алушту!

— 9 -

Павел с товарищами и воинами Беляна рассчитывал догнать монзыревское воинство за два-три дня, но так уж случилось, даже загоняя лошадей, они натыкались на следы воинской колонны. Монзырев торопился. На границе русских земель, заставил перегрузить все имущество и продовольствие на вьючных лошадей, купленных в двух встреченных на пути городищах. Из неповоротливой гусеницы, дружина превратилась в мобильную, большую группу, за день проходившую дневной переход в шестьдесят-семьдесят километров пути. Шли по следу Святославова воинства, не отвлекаясь на видимых издали кочевников. Степной воздух напоен запахом сухих трав, а из земли уже вовсю лезла зелень молодых побегов травы. Изредка на пути попадались балки, а саму степь то здесь, то там бороздили, перегораживая проход, овраги, с бегущими ручьями криниц на дне некоторых из них. Дышалось легко, еще солнце не пекло как в средине лета в этих местах, угадывалось присутствие большой реки впереди. А на ночных привалах, расположившись у костров, кривичи отдыхали по-походному, лежа на попонах, стреножив коней, не сгоняли их в табуны, а расположив тут же подле себя.

С первых же дней, Толик твердой рукой подмял под себя всю черниговскую вольницу, сколачивая влившиеся подразделения в дисциплинированную дружину, натаскивая правильно нести дежурства по охране походного стана, поправляя любые поползновения в стороны разгильдяйства и лени. Силой своего характера и непререкаемого авторитета у родовичей, заставил бояр малых отрядов забыть претензии на свое мнение, насаждая единоначалие. А требованием ежевечернего доклада о состоянии людей и лошадей в отрядах после марша, первоначально приводил бояр в замешательство. Но вскоре даже ночные обходы ночлега дружины, постов и секретов, стали обыденностью.

Только после переправы через Днестр, Пашка догнал дружину. Удивленный и вместе с тем тревожный взгляд Монзырева заставил Павла улыбнуться в ответ, обнявшись с Николаичем, сказать:

— Все в порядке, батька!

— Тогда почему ты здесь?

— Гостинец тебе привез от бабки Павлы, ну, само собой и приветы от жены и всех наших. Есть новости.

— Та-ак. Воевода, — окликнул старого варяга Монзырев. — Это сколько мы уже в пути как из Чернигова вышли?

— Почитай вторая седмица на исходе.

— Объявляй привал. Пусть люди отдохнут, помоются в реке. Боривой, начинайте готовить горячую пищу. Олесь, разошли вороп по округе, пусть проведают безопасность этих мест. Тебе приказываю отоспаться, ходишь как привидение с кругами под глазами. Ратмир, от твоей сотни охрана, выставь посты и разъезды.

— Херсир, не рано ли на привал встаем? Ярило еще даже не в зените.

— Ничего, Гунарович, завтра наверстаем. Выходной сегодня, айда, новости из дому послушаем.

Лагерь, как разбуженный пчелиный рой, загомонил, задвигался у зарослей и деревьев на берегу большой реки. Заполыхали огнем костры, в казанах закипела уха. Люди смывали с себя дорожную пыль, купали лошадей. Мишка, вернувшийся из передового дозора, спрыгнул с лошади прямо в объятья Павла, скалил зубы в довольной улыбке, соскучился по родным. Монзырев тихо вздохнул: «Эх, ведь по нашим понятиям еще дети совсем. А здесь они уже взрослые, в нашествие печенегов выжили, в крови умылись, повезло, что не отравились нею. Теперь опять веду на войну. Все ли вернемся?».

Сидя у костра, где собрались все дружинные сотники, воевода, Олесь — начальник разведки, подошедшие бояре — командиры своих малых отрядов, Пашка докладывал Монзыреву о состоянии дел в городище, о том, как Горбыль водил воинов уничтожать появившихся по соседству упырей. С гордостью произнес фразу о том, что отряд вернулся без больших потерь.

— Молодцы, — кивнул Монзырев.

Рассказал о неудавшемся нападении на ведунью, о дорожных приключениях, стычках с купленными византийцами разбойниками. Слушая рассказчика с интересом, Ослябь и Храбр молча стояли за спиной Павла, лишь иногда соглашаясь кивали, переживая повествование старшего, народ тихо делился впечатлениями об услышанном.

Достав из шитого ранца шкатулку, Павел протянул Монзыреву.

— Подарок тебе от бабки, батька!

Толик открыл коробочку, заглянул в нее. Сидевший подле него воевода тоже глянул. На донце шкатулки лежал нож, поблескивая на солнце клинком, тесьмой прочно привязанный за рукоять к деревянной дощечке.

— Х-хы! Привязали то зачем? Да и для чего это мне бабка нож передала?

— Позволь, батька? — Пашка протянул руку к шкатулке. Получив ее обратно, развязал узлы на тесьме, аккуратно извлек нож за рукоятку, показал всем длинное тонкое лезвие клинка. Резко размахнувшись, вогнал нож себе в грудь.

— А-ах! — вырвался возглас из уст всех присутствующих. Воины занимавшиеся делами неподалеку от собрания командиров дернулись к костру, еще не поняв, что так поразило собравшихся.

Пашка, гад, как ни в чем ни бывало, извлек из раны клинок. На клинке не было ни капли крови, да и пореза на одежде не замечалось.

— Вот так! — он еще два раза проткнул ножом свою ладонь, улыбаясь, подал нож Монзыреву. — Носи этот нож всегда при себе, батька. Не давай его никому в руки. Так бабка сказала.

— Не понял прикола. Ну, и на фига он мне нужен?

— Я тут вам всем рассказал про то, как мы упырей мочили. Так вот был в той деревеньке знакомый тебе персонаж, которого ты, батька лично знаешь.

— Неужели монах проявился?

— Он! Он Горбылю пообещал тебя уничтожить. Сашка в него нож бросал, так нож через его тело, словно через пустоту прошел. Монах только посмеялся и исчез. Бабка говорит, что бестелесного лишь этим ножом убить можно. Говорит, это счастье, что ей лет пятьдесят тому назад это чудо в руки попало. Что с ним делать она не знала, да видно время его пришло. Так что пользуйся на здоровье.

— Спасибо.

— Это еще не все. Была у нас в пути еще одна встреча.

— Ну-ну.

— Андрея встретили. Передай, говорит Николаичу, что меняю планы, ухожу в свободный поиск.

— Блин горелый, что за хня? С чего ему такое в голову взбрело, разгильдяю?

— А ты послушай…

И Павел поведал о захвате княжича, о решении Ищенко преследовать диверсантов.

— … Рагнар Рыжий тоже с ним ушел.

— Какой на хрен княжич. Всех княжичей Святослав по своим землям раскидал. Кто-то дезу пустил, а Андрюха как пацан купился. — Недовольно высказался Монзырев.

— Не всех. — Хрипло прозвучал голос за спиной у Толика. Он обернулся на голос, встретившись глазами со стоявшим и слушавшим весь разговор боярином Ярославом, примкнувшим к Монзыревской дружине в Чернигове. — Не блядословит твой воин. Один из сынов Святославовых в Булгарии обретался, там он его и оставлял.

— А ты откуда знаешь сие? — задал вопрос воевода Улеб.

— Так я лонись, сам с князем Святославом из Булгар возвернулся. Уходя, князь воеводе Волку заповедал, пуще живота Мечеслава беречь. А оно вона как вышло. Теперь то базилевс из князя веревки вить сподобится. Любит Святослав сына то. Правильно твой сотник зробил, може отобьет княжича. Когда сие случилось?

— Дней пять тому назад. — глянул на Ярослава Пашка.

— Та-ак. — Монзырев задумался, разглядывая нож. — Все чудесате жизнь становится. Однако.

Поднялся на ноги, неспешной походкой прошелся к деревьям, росшим у самой воды, враздумье остановился на берегу. Надо было обдумать услышанное. Сидевшие у костра командиры подразделений вслух обсуждали услышанную новость. К Монзыреву подошел Ярослав, слегка тронул за плечо, отвлекая от дум.

— Что решил, боярин?

— А что тут можно решить? Вот думаю, говорить князю про сына, или промолчать?

— Мыслю, сказать придется. И про то, что сотник за ним пошел, тоже сказать.

— Да что ж так хреново-то все?

— Доля такая. Она у каждого своя.

— Ну да, ну да.

С первыми лучами солнца дружина поднялась в седла и уже двигалась изо дня в день с рассвета до заката. Монзырев вел воинов без остановок. Даже малую нужду люди справляли не соскакивая наземь. Лишь вороп работал в режиме «на износ», бойцы сновали вперед и назад, отгоняя мелкие отряды печенегов с пути. Когда спал Олесь, Монзырев даже не подозревал, казалось, тот вообще не отдыхает. Уже в землях самой Болгарии начальник разведки доложил, что по его информации, полученной от задержанных, от Святослава ушли дружины печенегов и венгров. Бегут болгары, испугавшиеся численного превосходства ратей императора Цимисхия, а сам болгарский царь Борис готовится воевать в рядах императорского воинства. Князь киевский находится в граде Деревестре, и пока что не выступил навстречу базилевсу.

Дружина наконец-то вошла в контакт с княжеским воинством. В десяти верстах от Доростола вороп напоролся на разъезд и остаток пути Монзыревские вои проделали совместно с воинами Святослава.

Еще издали Монзырев разглядел мощную крепость с высокими башнями, стенами, по его прикидкам достигавшими никак не меньше пяти метров в высоту, крепкими обитыми железом воротами. Рядом протекающая, широкая лента Дуная в этом месте делала изгиб. На речном мысу правого берега реки возвышался сам город. Неровная местность была покрыта густым лесом. Перед самим городом-крепостью, прорыт широкий ров с крутыми высокими краями, наполненный речной водой. Через ближние ворота кривичи проскакали по опущенному мосту, вступили в крепостные пределы, проследовали к отведенному им месту у левой стены, едва поместившись на выделенном пяточке.

— Воевода, займись обустройством. Я, к князю представляться. — Оповестил Улеба Монзырев. Мишка принял у боярина лошадь, а сам Монзырев двинулся за провожатыми в Доростольский дворец.

Князь стоял у окна, сквозь широкий проем, забранный причудливой бронзовой решеткой, разглядывал полоску Дунайского берега, ладьи вытащенные на сушу, и людей копошившихся возле них. Ветер с реки, проникая через окна в сумрак облицованных мрамором стен огромного зала, приносил сквозняком промозглую сырость, переполнял покои зловещими тенями бликующего солнца, несущихся по небу облаков, то наползающих, то убегающих от вечного светила. Мысли бабочками порхали у него в голове.

Святославу донесли, что более трехсот кораблей Византийской империи вошли в устье Истра, отрезав славянам путь к отступлению. Княжьи лазутчики приносили одну за другой плохие вести. Тридцатитысячное отборное войско, во главе с императором, густыми колоннами прошло перевалы Гимейских гор, обрушилось на Преслав, вспомогательные полки, обозы и осадные орудия заполонили дороги. Время упущено, еще до начала похода надо было стать сторожевыми заставами на перевалах, разрушить мосты через ущелья и горные потоки, а он, оставив гарнизоны в городах, успокоился на этом. Теперь придется платить за свои промахи.

Будто по золотой клетке, Святослав прошелся по скользким каменным плитам дворца. Хотелось побыть одному, никого не видеть. Сердце сжималось от мыслей о сыне. Где сейчас Мечеслав? Удалось ли ему вернуться на русскую землю? Воевода Волк сделал все возможное, чтобы сохранить Святославу сына, но неизвестность дальнейшей судьбы княжича, пугала. Ко всему прочему, при первых же известиях о появлении большого войска, возглавляемого базилевсом, за Истр ушли союзные дружины печенегов и венгров, оставив русов одних воевать с византийцами, к которым, предав присоединились болгарские боляры со своими отрядами.

Святослав уселся в золоченое кресло, стоявшее на возвышенности, вцепился руками в подлокотники. Вчера в этом зале он встретился с патрикием Калокиром. Мерзкий засранец, пытающийся давать советы славянскому пардусу. Позорно сбежал из Преслава, как крыса отсиделся в норе, теперь приполз к нему:

— Великий князь, у базилевса Цимисхия как минимум в пять раз больше войск против тебя. Нельзя идти на открытые столкновения с ним. Необходимо выждать время, послать посольство к германскому императору Оттону. Он тоже не в восторге от политики Византии. А заключив союз с германцем, собрав новое войско со всего княжества, снова наняв печенежские орды, одним ударом раздавить Цимисхия, развеять по ветру его армию, и как твой великий предок, прибить на Константинопольских воротах свой щит.

— В чем-то ты может и прав, патрикий. Да вот только, проиграв одно сражение, не значит, что проиграна война. Ты больше дипломат, чем воин. Твое время ушло с этой земли, сейчас время мечей, а не интриг и красивых слов. Я тебя больше не задерживаю. Даю время до рассвета, чтоб ты смог покинуть Деревестр и убраться за Истр.

Побелевший с лица патрикий, молча поклонился и быстрым шагом покинул дворцовую залу.

Пусть убирается, сейчас Калокир стал бесполезным. Печалило Святослава то, что практически без боя византийцам сдались Плиска, Диная, Тырнов, крепости поменьше. В Доростол стекались отряды русичей, вытесненных со всех ключевых точек Болгарии, он больше не контролировал Болгарское царство.

Из задумчивости князя вывел отрок, используемый ним, как посыльный в большом дворце, всегда находившийся у дверей, рядом с воинами охраны. Несмело приоткрыв дверь, заглянул в залу, остановив свой взгляд на князе.

— Чего тебе? — недовольно согнув бровь крылом, спросил князь.

Полностью протиснув корпус через дверную щель, отрок сообщил:

— Там сотник Тул у дверей дожидает, с ним черниговский боярин. Вятший боярин, с дружиной немалой пришел, просит елико принять его. Твоих бояр звать?

— Вятший, говоришь?

— А то!

— Никого не зови. Черниговца пусть пропустят.

Через порог открывшейся двери, переступил высокий, статный варяг с длинным, густым чубом — оселедцем на бритой голове, заправленным за левое ухо, усы крыльями свисали, минуя выбритую до синевы бороду. Из-под корзна проглядывала искусно сработанная мастерами байдана, с посеребренными бляхами на груди, по длине доходившая почти до колен. Высокие, мягкие черевы дополняли картину. Князь глянул на оружие пришлого боярина, отметив его рабочие качества. Внешним видом вошедшего остался доволен.

— Здрав будь, Великий князь! — первым нарушив молчание, поклонился Монзырев.

Между делом, Толик осмотрелся, любуясь многоцветным мозаичным полом, холодным мрамором стен, богатой обстановкой большого помещения. Полусумрак и сырой воздух дворца, никак не вязался с синим небом и ярким солнцем южного города, снаружи дворцовых стен. Обстановку зала можно было сравнить с осенней погодой.

— Здравствуй, боярин. Мне поведали, что привел дружину. Так ли это, варяг? И как рекло твое?

— Я, вассал светлого князя черниговского, родовой боярин кривичей, Гордей. По велению князя своего, привел в помощь, под твою руку дружину, числом в пять сотен воев, — Монзырев сунул руку под корзно, извлек из пришитого к изнанке кармана свернутую в трубку грамоту черниговского князя, подошел ближе к Святославу, протянул ее. — Вот, передаю из рук в руки, как заповедал мой князь.

Святослав не отрывая взгляда от лица Монзырева, взял письмо, читать его не торопился.

— Боярин кривичей, говоришь? Странно мне слышать, что кривичи живут в уделе черниговского князя. Скажи, как так случилось, ведь ваши родовые земли даже не граничат с Черниговом.

— Великий князь, еще при деде нынешнего князя, роду моему были дадены земли в пограничье, дабы оберегать их от кочевых печенежских племен.

— Ну и как? Получается?

— Жалоб нет. Разве что печенеги нами не довольны.

Святослав развернул свиток, вчитался в текст послания. Монзырев получил возможность разглядеть самого князя. Перед ним находился крепкий сорокалетний мужчина, чем-то очень похожий внешностью на Перуна, каким его видел Монзырев в северянском городище, даже жесты, наклон головы, поднявшийся подбородок, было настолько схоже, что Толик хмыкнул про себя: «Похож!».

— Не о тебе ли я слышал, что какой-то боярин задержал продвижение Кулпеевской орды, уничтожив воинов рода почти полностью?

— Скорее всего обо мне.

— Слух идет, что любят тебя боги, боярин.

— Ну, это как сказать. Во всяком случае, я не могу пожаловаться, что обделен их вниманием.

— Добро. Располагай свою дружину, будешь под дланью воеводы Икмора ходить.

Кивнув князю, Монзырев слегка потупился.

— Тут еще одно, государь.

— Слушаю тебя.

— Есть вести о сыне твоем, Мечеславе.

Святослав выронил свиток, приподнявшись над креслом, подался корпусом вперед, сильней уцепился в подлокотники руками.

— Говори, — голос выдал волнение.

Монзырев обстоятельно рассказал все, что знал. Упомянул, что сотник, идущий по следу ромеев, уж если взял след — мертвой хваткой уцепится и не отпустит похитителя.

— Пока нет повода сильно переживать за сына, государь. Сын твой жив, а это главное.

Святослав поднял опущенную было голову, пронзительно глянул в глаза боярину.

— Ступай к воеводе Икмору. Ввечеру вместе со всей старшиной и первыми боярами жду тебя здесь. Иди.

Поклонившись, Монзырев покинул дворец, направился разыскивать княжьего воеводу, его ставка располагалась где-то неподалеку от купища.

* * *

Уставший за день, Монзырев уже затемно добрался в расположение своей дружины. Зайдя в указанный караульным, отведенный для него дом, прошел в светлицу, не просто уселся, плюхнулся на табурет.

— Батька, есть будешь? — осведомился Мишка.

— Давай, — глянул на молчаливо сидевших у окон на лавке и ближе к столу на табуретах: воеводу, своих сотников и бояр — руководителей, влившихся в дружину черниговских отрядов. В комнате повисло тягостное молчание и витал невысказанный всеми вопрос: «Как?». Монзырев ложкой зачерпнул варево, поданное Мишкой в котелке. Медленно глотая, практически не чувствуя вкуса пищи, поглощал еду, о чем-то размышляя.

— Тьфу! Болдырь тебя покусай, — не выдержал старый варяг, придвинул табурет поближе к жующему Толику. — Да, когда ж ты уже наешься? Ну?

Прислонившись спиной к стене, отодвинув от себя ложку и котелок, глянул в глаза старому.

— Все плохо, дружище. И это мягко сказано. Объяснил мне Икмор положение дел. А ко всему прочему времени у нас совсем не осталось, того и гляди, византийское войско нагрянет. Боярин Бранислав, — обратился к старшему сыну своего свата Ставра Твердятича.

— Слушаю тебя Гордей Вестимирович, — воин, усвоивший порядки в Монзыревском воинстве, поднялся с места.

— Готовь, свою сотню. Ближе к утру быть тебе с воинами у правой городской брамы, туда же подойдет сотня от Икмора с сотником Пещаком во главе. Сотник местность хорошо знает, только воинство у него наполовину из своих бойцов, остальная часть из спасшихся в граде Преславе, да тех, которые из других мест смогли к Доростолу просочиться. Однако все равно старшим воевода Икмор его назначил. Это и понятно, мы здесь новички.

— Понял, — спокойно без эмоций кивнул Бранислав.

— По сведениям от беглецов, император Цимисхий быстрым маршем сюда двигается. Ваши сотни отойдут верст на двадцать в сторону юга, и обязанность на вас ляжет образовать передовую заставу. Героев из себя делать не нужно, вы мне живыми нужны. Ваше дело выявить неприятеля, слежка за ним и естественно оповещение командования о передвижениях греков. Уяснил?

— Да. А, чего воинов так много? Две сотни — это не застава.

— Это партизанский отряд. Я знаю. Костяк заставы останется у дороги, образуете засаду, разъезды веером разойдутся по местности, ну и гонцов надо будет не по одному посылать. Еще вопросы?

Поднялся с места Олесь.

— Батька, это вроде мое дело — разведка. Почему другого посылаешь?

— Потому что по второй профессии, для тебя основной, ты диверсант. Предполагаю, что это качество вскоре будет, ой как востребовано. Садись. А для тебя, боярин, еще раз повторюсь. Ваше дело только разведка и присланные вовремя сведения. Иди, готовь людей, больше тебя не держу.

Поклонившись, Бранислав ушел. Монзырев поднялся на ноги, потянув натруженную за день спину, прошелся по сравнительно небольшому помещению.

— Ну-у! — опять не выдержал воевода.

— Что ж, слушайте диспозицию. Здесь, в Доростоле, у Святослава двадцать тысяч воинов, с натяжкой, считая просочившихся с юга максимум двадцать две. Не более. Это вместе с нами. Венгры с печенегами, ранее составлявшие легкую конницу войска, благополучно сбежали. Помощи ждать неоткуда, надеяться не на кого. Ванька, базилевс ромейский, ведет с собой только одной отборной пехоты, двадцать тысяч гоплитов, да всадников, тысяч пятнадцать будет, ну и разной мелкой шелупони, умеющей пользоваться ножиком, еще тысяч пятнадцать набежит. Короче, полная жопа. Кто не согласен, может высказаться.

Боярин Ярослав поднявшись, ступил ближе к Толику, приосанившись, выпятил грудь вперед. При тусклом свете коптящих светильников, Монзырев рассмотрел, как налилось кровью его лицо, глаза метали молнии.

— Что нас пугаешь, живота гонезе? Потребуется, так все здесь костьми ляжем, а кощеями у ромеев нам не бывать!

Монзырев, соглашаясь кивнул.

— Тут ты прав, пугаться поздно, да и не нужно. Баловство это все. Но расстановку сил вы должны осознавать. Наша задача, как можно больше уничтожить врагов, самим по возможности выжить. Ну, и чтоб не дай бог князь не погиб.

— В точку, херсир!

— А посему, своим людям все обсказать, разъяснить и настроить только на победу. Боря?

— Здеся я, батюшка, — Боривой выглянул из-за спины Ратмира.

— Припасы, которые привезли с собой, экономь. Нет. Запрещаю вообще употреблять. Плати деньги, переплачивай, но покупай продукты у болгар, и чтоб НЗ у тебя лежало в неприкосновенности. Кажется, все сказал. Расходитесь, ночь длинная, впереди вас ждут великие дела. Ну, а я тоже не из железа, мне хоть иногда все-таки отдых нужен. Воевода, спозаранку жду тебя здесь. Доброй ночи всем.

Толик подошел к окну. Дневная духота в безветрие и сам дом, пропитавшийся Дунайской сыростью, никак не способствовали доброму сну.

— Ха-ха, — он вспомнил, как когда-то Леха Волков, еще в той, прошлой жизни, рассказал, стоя на плацу, свой сон.

«Просыпаюсь среди ночи в холодном поту. Приснилось, что часть вывели на учения, а подразделение обеспечения оставили на зимних квартирах. Толком ни пожрать, ни поспать. Нашел место, уютно кровать стоит, даже наволочка с простыней имеется. Жарко, разделся, улегся, заснул. Ночью просыпаюсь, будто душит кто. Смотрю, а это подполковник Дьяконов рядом со мной и тоже раздетый лежит, душит меня и внятно так бормочет: «Ну, иди сюда, моя Наташенька!». Меня с кровати пружиной унесло. Так я и на самом деле с кровати чебурахнулся, даже шишмарь себе об тумбочку поставил. Оклемался, пригляделся, лежит на другой половине кровати моя ненаглядная Наталья Сергеевна. Вот так! К чему бы это такой сон?». А ближе к обеду, Леху за что-то выдрал Дьяконов. Вот и не верь после этого снам. Видно, приснился с четверга на пятницу, зараза.

«Как бы и мне, при такой духоте чего-нибудь подобное не приснилось».

Уже лежа на деревянной кровати, оставшейся от прежних хозяев, услышал за окнами до боли знакомую, любимую им песню, принесенную в этот мир безбашенным Андрюхой Ищенко и пустившую корни в Гордеевом городище:

Над Кубанью над рекой,

Под зеленым дубом,

Повтречалася казачка

С парнем черночубым.

Ой-да, ой-да, да, ой-да,

Ой-да, ой-да, да, ой-да,

Повстречалася казачка…

Толик даже не почувствовал, как провалился в тревожный сон. А, завтра была война.

* * *

Еще затемно через городские ворота процокали копыта лошадей. В ночь, в сторону Плиски уходили две сотни засадников. Следуя в колонну по два, мелкой рысью уходили те, кто должен стать глазами и ушами защитников Доростола. Дорога углубилась в лес, заставив потемнеть серые сумерки нового дня.

— Скоро с небес глянет на нас Ярила, расплещет брезг по округе. Как думаешь, боярин, насколько далеко отъехать от градских стен надобно? — задал вопрос Браниславу Пещак, слегка придержав коня, чтоб боярин смог на полкорпуса продвинуть свою лошадь, оказавшись, стремя в стремя с ним.

— Мыслю, верст на десять-двенадцать отъедем, нам же еще оттай у дороги, нырищу присмотреть придется, да разъезды разослать.

— Правильно мыслишь, боярин. Остроух!

— Здесь, сотник.

— Скачи вперед, поторопи передовых. Сотня-я! Галопом, ма-арш!

Расплескав лучи по небесной синеве встало над лесом солнце. К месту засады подтягивались разъезды русов, разосланные по дорогам и тропам. Соскакивая со взмыленных лошадей, в спешке переводя дух, докладывали Пещаку о подходе византийского войска. Поразмыслив, сотники приняли решение.

— Будем продолжать наблюдение дальше. Остроух, возьмешь пятерых воев из своего десятка, скачи в Деревестр к князю, скажи, ближе к обеду пусть встречает большое войско ромеев под стенами града. По переду войска идут дозором сильные отряды легкой кавалерии, за ними катафракты и пехота. Все понял?

— Понял, сотник.

— Тогда торопись, назад не ворочайся, оставайся в граде.

Обратился к молодому боярину:

— Предлагаю оседлать дорогу с обеих сторон. Схоронимся, пропустим воинство, а там боги подскажут, что делать и где у ромеев слабое место. А уж когда наши в бой вступят, то и мы с тыла подмогнем.

— Согласен, Пещак. Только зачем воев делить?

— А вдруг кого из нас заметят, так другой неприятелю в спину и ударит.

— Добро.

Враг не заставил себя долго ожидать. По дороге ведущей к Доростолу, на рысях шел большой отряд легкой конницы, ведомый крепким, дюжим трибуном, разодетым в дорогие одежды и заказной доспех. Для отряда малоазиатских всадников, такая работа была рутинной, они прошли не первый поход, так что уверенность и знание положений поиска, читалось на их лицам. Следуя плотным строем, прикрываясь с обеих сторон щитами, воины вглядывались в лесную зелень, отступавшую от каждой стороны дороги на добрую стадию.

Может быть всадники Феодора Мисфианина так бы и прошли мимо засады русов, не приметив ее, если бы в сотне Пещака были бы исконно его воины, но сборная солянка, собранная из пришлых, нарушила первоначальный замысел сотников. Вольница до добра не доводит. Сухобор, один из пятидесятников, открыто возмутился проходом византийцев:

— Знаете, что они делали с нашими в Преславе? А ну, давай хлопцы пощекочем ромеев!

— Сухобор, охолонись!

— Их не боле двух сотен тут!

— Т-ты…

— Стрелами их, браты!

В ромейский отряд полетели стрелы, вонзаясь в щиты, лошадей и людей. Деваться было некуда.

— В седла! Гайда за мной! — подал команду сотник.

— Гик! Гик! Гик! — лава засадников выскочила к дороге, не успевая набрать разгон для удара, ощетинилась пиками. Из-за спин передовых, по византийцам тренькали стрелы тыловой поддержки, непрерывно срываясь с тетивы луков.

Боярин Бранислав сразу не понял случившегося, но сориентировался быстро.

— Всем стоять на месте! Стреляйте в спины византийцам!

Сам наложил стрелу на тетиву, прицелившись, пустил ее в спину азиату, готовому дать отпор конной лаве. Сотня дружно, одну за другой пускала стрелы из лесного кустарника.

Предсмертные крики раненых, падение с лошадей убитых, конское ржание, все смешалось. На дороге происходила рукопашная свалка. Русы выжившие после гибели Преслава, словно взбесились, волками набросились на добычу, даже в предсмертный час, лишившись оружия, зубами грызли врагов. Ор, гвалт, стоны и крик на всем промежутке дороги, это была просто бойня. Командир византийцев Феодор Мисфианин потеряв щит использовал вместо него тело мертвого русича, рубился мечом, рубил, рубил направо и налево врагов лезущих к нему в попытке достать. Ромейский отряд истаял на глазах. Остался малый пятачок греков вокруг своего командира-силача и русы повсюду, куда не кинь взгляд. Всю дорогу усеяли трупы людей и лошадей.

— В седла! — подал команду Бранислав. — За мной, ма-арш!

Пришпорив коня, первым вырвался на нем из леса. Повел свою сотню, приняв вправо от бойни, к идущему на рысях к новому отряду греческих всадников, выходившему на оперативный простор, минуя излучину небольшой речушки.

— Крепи тара-ан! — выкрикнул ближайшим к нему сородичам. Услышав его, черниговцы плотнее подвинулись к своему командиру, образуя построение «свиньей», выставив пики перед собой, приподняв до уровня глаз каплевидные щиты красного цвета.

— Гик! Гик! Гик! — раздавалось из строя, а вскоре две конных массы впечатались друг в друга.

Пошла мясорубка, звон мечей, крики, глухие удары по щитам, ржание лошадей. Шум и скрежет стоял неимоверный. Бранислав давно выронил пику, пригвоздив нею кого-то из ромейского начального состава, прикрываясь щитом, отводил удары, свалив всадника, обагрил клинок чужой кровью. Колышущаяся карусель войны закрутила, понесла по кругу, сбивая дыхание и напрягая силы. В мозгу вместе с поднимающимся вверх и опускающимся на чье-то плечо мечом, долбилась мысль: «Победить! Победить и не погибнуть!». Наставление Монзырева тем, кто ушел с ним в разведку. И снова мельтешение в свалке, свой, свой, чужой. Взмах: «У-угх!». Меч опускается на ромейский шлем. Крик, стон, падение тела вниз под копыта, а это смерть, затопчут.

Звуки труб, барабанов и еще какой-то пищащей дудки, вывел черниговцев из состояния боя, внимание переключилось на тяжелую поступь лошадиных копыт со стороны. К месту битвы галопом неслась тяжелая конница катафрактариев, готовая затоптать всех и вся на своем пути, задавить тяжестью и своей неуязвимостью.

«Это конец!» — ввинтилась в мозг тревожная мысль.

— Всем в лес! В ле-ес! — проорал, прохрипел Бранислав, отмахнулся от назойливой мухи — византийского кавалериста, с усилием развернул своего вороного, постарался крикнуть погромче, но из сухой глотки раздался хрип. — В ле-ес! Сотня, всем в лес!

Удар пришелся по кольчуге, конь вынес его из-под удара, и только самым кончиком меча располосовало звенья железа на спине. Из круговерти боя смогли выйти единицы. Наяривая лошадей, вламывались в кустарник, царапая ветками деревьев и без того окровавленные лица, пытались держаться поближе к боярину, по шуму определяя движение его коня.

«Вот и овраг. По его дну уйти сподручней, катафракты тяжелы, пройти не смогут, это им не равнина».

— Сотня, все кто слышит меня!

Уже больше двух десятков воинов выскочили из зарослей на голос боярина, переводя дыхание, вытирая и зажимая кровь на ранах. Лошади из последних сил перекачивали потоки воздуха боками, запаленные, но сумевшие вынести своих хозяев из боя.

— Слушай сюда! Через лядину пройдем по дну оврага, это для нас единственный путь. А уж там посмотрим, какова наша доля. За мной!

Первым вломился в кустарник, откинулся на конский круп. Осторожно вышагивая вороной спускался по заросшему склону. Воины последовали за предводителем. А по следу, словно рвались огромных размеров кабаны, ломились одетые с головы до ног в броню византийские катафракты.

— 10-

Вся дорога была усеяна телами погибших. Базилевс вместе со свитой долго стоял на поляне рядом с дорогой, всматривался в мрачные лица проезжающего мимо воинства. Участвовавшие во многих походах, закаленные ветераны двигаясь на Доростол, с удивлением и растерянностью, на глаз определяли, что русов погибло существенно меньше, чем своих, а значит предстоит нелегкая война, неизвестно какая участь выпадет на их долю.

«Попробовать предложить скифскому архонту без боя уйти за Истр? Еще неизвестно, как сложится эта война. Конечно, варваров по числу гораздо меньше, чем у меня воинов, но первая сшибка у Доростола прошла не в мою пользу. Враги показали, что они на равных могут сражаться с катафрактами. Стоит задуматься!».

Чуть обернувшись, он обратился к свите:

— Остался кто-либо в живых из отрядов, идущих в передовом дозоре?

— Да, сиятельный. Жив предводитель первого отряда, Феодор из Мисфии, а с ним пятеро всадников легкой кавалерии. Ты хочешь их видеть?

— Избави бог. Я помню Мисфианина. Лев Диакон.

— Я весь внимание, мой повелитель!

— Найди Мисфианина, поговори с ним. Потом напишешь о подвигах наших воинов и дикое сопротивление варваров. Не стесняйся описывать пролитую кровь и необузданный характер дикарей. Потомкам будет интересно узнать, с чем мы столкнулись в этой провинции и как спасли месян.

— Я все понял, богоравный. Уже бегу.

Не обращая внимания на придворных, император коленями приударил в бока своего коня, в порыве гнева ожог его круп плетью, поскакал к доростольской дороге, а встав на нее, двинулся вдоль растянувшихся колонн стратиотов, упруго шагавших без устали, несших щиты и оружие, с любовью глядевших на своего полководца. «Бессмертные» тенью следовали за базилевсом.

Выехав на равнину, Иоанн Цимисхий увидел вдали сам город Доростол. Отсюда крепостные стены и башни выглядели невысокими и совсем не грозными. Император оглядев пейзаж глазами полководца, пришел к мысли, что сама равнина, местами пересеченная речушками и ручьями, вполне подойдет для битвы, а с бугра на котором остановился базилевс даже виднелся полноводный по весне Истр.

Преграждая путь к крепости, на равнине выстроилась живая стена пеших русов, стоявших сомкнутым строем за большими щитами. Перед строем, направив взор на подходившее греческое воинство, спокойно восседал на коне человек, закованный в броню, в красном плаще на плечах. Святослав.

Ничего нового в построении варваров для императора небыло. Цимисхий распоряжаясь, выстраивал свое войско следующим образом. По центру, в фаланги, поставил пехоту, по ее краям, катафрактов, всадников и лошадей закованных в железо. За рядами пехоты находились лучники и пращники, им предстояло без остановки стрелять по славянскому строю. Напряженность витала в воздухе. Казалось еще миг, и две силы сойдутся в смертельном поединке.

Монзырев еще в процессе построения подошел к Икмору, обратился к нему:

— Воевода, князь выстраивает воинство стеной, не оставляя даже малого резерва за плечами. Если стену обойдут с флангов, ударят в наш тыл, ведь опереться будет не на кого.

Икмор покачав седой головой, издали глянул на князя, в трех десятках шагов гарцевавшего на белом коне, общавшегося с воинами первой шеренги.

— Сам скажи. Больно послушает он кого. Сейчас он в боевой лихорадке. Уж коли решил что так быть, уже никому не переубедить.

— Скажу.

Выслушав Монзырева, в раздумье окинув зарвавшегося боярина рачьим взглядом, хотел накричать на выскочку, да вдруг решил наказать по-другому, не дать вместе со всеми стоять в строю, отлучить от воинства. А, что, пусть подумает на досуге, почему его дружина не воюет бок обок с остальными. Больно умен.

— Вот и бери свою дружину, кою привел за собой. Становись за спинами воинства. Глянешь, как другие воюют. Ступай!

Монзырев поклонился князю. Он совершенно не страдал от такого решения, тем более, византийского войска еще не наблюдалось на горизонте. Прошел через скаливший зубы строй, услыхав в свой адрес некоторое количество шуток и высказываний. Выкрикнул:

— Воевода! Улеб Гунарович, выводи дружину в тылы.

Гунарович, привыкший беспрекословно подчиняться боярину, напряг сотников и добрых четыре с гаком сотни воинов отошли за спины русского строя. Толик уже со стороны окинул «стену», определяя, что она собой представляет.

Простое, без всяких хитростей и примочек построение. Триста метров по фронту занимали бойцы первой шеренги в комбинации защиты, щит, шлем, панцирь. В первую шеренгу Святослав поставил свою проверенную гридь, с копьями, мечами, да мощными двуручными секирами, а сами гридни к тому же были одеты поверх кольчуг в ламинированный доспех — панцирь, покроя сравнимого разве, что с кафтаном, с разрезом спереди или на правом плече. В глубину строя шло двадцать шеренг ополчения да скандинавские хирды, нанявшиеся к князю. Здесь и вооружение было попроще. Вместо трапециевидных щитов, щиты круглые, у кого из дерева, у кого дерево обито по кромке железом, да и в средине щита присутствовал медный или железный умбон. Шлемы, в основном сферической формы с наносником, с бармицей и без нее. Кольчужные рубахи с рукавами до локтей, а подол доставал до бедра с разрезом спереди и сзади. У скандинавов ламелярный доспех, сработанный корсетом, состоящий из нагрудника и наспинника, по бокам скрепленный и снабженный наплечными лямками из кожи с металлическими заклепками. Почти все имели копья и мечи, у некоторых вместо мечей — боевые топоры, правда помельче чем топоры гридней. Короче, можно было надеяться, что хотя бы первый натиск будет отбит.

— Гунарович, выстраивай наших в полста шагах от Святославовой «стенки». Дели бойцов на две фаланги. В правой только наших поставишь и она под твоей рукой будет. Левая — моя, туда всех остальных и полусотню Олеся. Ясно?

— Да. Только давай наоборот, Николаич. Наши-то понадежнее будут.

— Дружище, делай, что говорю, после боя рассуждать будем.

Больше не отвлекаясь на выстраивание дружины, стал высматривать кого-то в ее рядах.

— Боривой! Подойди ко мне.

Ласково похлопал тяжелой, в кольчужной рукавице, ладонью по плечу подошедшего помощника по хозяйственной части, улыбнулся ему.

— Что, Боря, никак воевать собрался?

— Так мы, батюшка, завсегда с тобой рядом, хошь за стол, хошь на смерть. Сегодня Мара соберет богатый урожай с ратного поля.

— Вот по сему, собирай своих помощников, и мчитесь мухой в город. Прошерсти там болгар, реквизируй для воинской надобности бочек десять, больших. Загрузишь на телеги, да наполнишь водой. Прихвати пару бочонков вина-кисляка. Бочки привезешь, по возможности равномерно расставь в тылу русской «стенки».

— Понял тебя, батюшка. А вино куда? Нашим?

— Ха-ха! Я тебе дам, на-ашим! В каждую бочку по паре ведер вольешь потом. Оно смешаясь с водой, хорошо жажду утолить поможет.

— Понял.

— А задача тебе, с воинством твоим, будет такая. Сам в драчку не лезь и своих не пускай, мы уж как-нибудь сами справимся. А вот раненых из боя выносить, да раны перевязать, это уж ваше дело. И смотри, ни один наш, черниговский, без вашей помощи остаться не должен, про иных тоже не забывайте.

— Сделаю, батюшка.

— Ступай.

«Кажись все, что мог, в сложившейся ситуации, сделал».

Двинулся к двум выстроенным отрядам своей дружины, отмечая недовольные взгляды черниговских бояр. Окинул взором лица бойцов в строю, заговорил не повышая голос:

— Многие меня хорошо знают. Не раз вместе рисковали жизнью на поле брани. Те, кто присоединился к дружине по дороге, могут сомневаться в моих поступках и деяниях, но вы сами пришли ко мне, я вас не звал. Ну, а коли пришли — знайте, что я принимаю решение и несу за него ответственность перед вами, перед собой и перед нашими богами. Бояре, не смотрите на меня волками, осуждая, что стоите не в общем строю, что князь наложил опалу на меня, значит и на вас. Ради дела стерпим. Я вам обещаю, что наша малая дружина сегодня не раз выручит стоящих впереди. Призываю вас лишь к одному. Будьте стойкими в бою! Будьте храбрыми, не покидайте строй. Мы сильны единством, выручайте товарища, стоящего рядом. Сегодня мы поработаем пожарниками, будем двигаться туда, где горячо, где потребуется наша помощь.

— Батька, дивись, — стоящий в первой шеренге Олесь, указал рукой. — Одначе ромеи в далине строй крепят.

Монзырев обернулся, вдали за людской стеной, за проходимым оврагом, действительно увидел стройные шеренги византийцев, которые были еще очень далеко от русского воинства. Прямо с марша ромеи выстраивались в боевые порядки. Пройдет никак не меньше часа, прежде чем войска встанут друг против друга для боевых действий. Переглянулись с воеводой, старик в преддверии боя чуть ли не бил копытом.

«Вижу воевода, что настрой твой соответствует «последнему и решительному…», непорядок. Нам с тобой никак погибнуть нельзя. Кто потом пацанву из этой дырки вытаскивать будет?».

— Мишка! — позвал, не оборачиваясь к строю.

— Тут я, батька!

Молодой воин встал у плеча Толика.

— Пусть Павел подойдет.

— Есть.

Пашка, обосновавшийся после приезда, в подразделении Олеся, отозвался на зов Михаила, подбежал к Монзыреву.

— Паша, не фиг тебе у разведчиков делать. Переходи в другую фалангу.

— Как так, батька?

— Кверху каком. Вестимира мы уже потеряли, не хочу еще и Улеба терять. Видишь, перед боем его адреналин распирает. Прямо орел, — зашептал боярин. — Ты, Паша, от перехода в дар невидимость получил? Вот за спиной у деда невидимкой и поработай. Мысль понял?

— Понял.

— Иди, сынок, работай.

Растянувшееся было время, ускорило свой бег. Из приоткрывшихся городских ворот вынеслись телеги, прогрохотали по бревнам моста. Расторопный Боривой подвез к воинству огромные бочки и с сотоварищами сноровисто разгружал их за «людской стеной», не забыв снабдить каждую деревянными черпаками.

— Зробил, батюшка! — оповестил Монзырева. — Телеги куда?

— Сколько их у тебя?

— Одиннадцать.

— Половинь и ставь их под углом по флангам за «стеной».

Византийское войско пошло на сближение. Поднявшемуся в седло Монзыреву было хорошо видно как по фронту шли, набирая скорость для удара конные полки катафрактариев. Земля дрожала под тяжестью закованных в железо людей и лошадей. Все ближе и ближе наблюдалась неотвратимость удара, и не ясно еще в какое место придется этот удар, то-ли в «чело», то-ли по флангам, или вовсе, с охватом флангов в «чело» с одновременным выходом в тыл.

Уже можно было хорошо рассмотреть первую шеренгу ощетинившихся копьями всадников, прикрывшихся помимо брони круглыми деревянными щитами, выкрашенными в синий с белым, цвета. Над куполовидными и сферическими, с навершием конуса шлемами, у многих развевались плюмажи из крашеных перьев. Можно было заметить, что многие лица закрыты металлом защитных масок с уродливой личиной.

Все это показалось Монзыреву до боли знакомой картиной, знакомой по кадрам фильма «Александр Невский», где тевтонские «псы-рыцари», закованные в латы, так-же разгоняли тяжелый строй.

Вот-вот ударит молот по наковальне, вот-вот тяжелый удар латной конницы придется по русскому строю. Незначительное, почти незаметное в процессе передвижения, перестроение, и по левому флангу русской фаланги пришелся тяжелый таран. Звон, скрежет, разгонная сила инерции и строй прогнулся. Прогнулся, но попятившись, теряя людей, выстоял. Началась рубка, беспощадное уничтожение друг друга. Толик не то, что заметил, почувствовал в происходящем начавшийся охват конницей фланга. Сто метров до телег.

— Бояр Ярослав! — повысил голос, перекрикивая шум битвы. — Быстро веди фалангу на левое крыло! Используй телеги как стену.

— Чернигов, за мной!

Строй побежал к телегам, выстроившись, прикрывшись щитами, сразу же осыпал стрелами плотную массу, устремившихся в тыл русов, катафрактов.

Монзырев дождался момента, когда в скулу правого фланга Святославовой дружины ударили конные полки греков.

— Старый! Свою фалангу к правому ряду телег. Бего-ом!

— Ур-ра! — строй кривичей ведомый воеводой выдвинулся на фланг.

Русский строй удержался под железным напором. Устоял, и под дикий рев двинулся в атаку, перемалывая боковые оконечности катафракторных крыльев, вгрызаясь в средину византийских полков.

Из тылов ромейского воинства пропели трубы, и конница, закруглив свой бег, отхлынула от русского войска, уходя на виток, отступая, теряя людей. Русы выстояли первый удар. Они отошли на прежнее место, снова вставая тесным строем. Перед их позициями землю устилал слой тел убитых и раненых воинов и лошадей. Своих раненых уносили за «стену», попутно добивая раненых греков. К бочкам с водой потянулись напиться воины, переводили дух и снова занимали свое место в строю.

На прежние места подтянулись и черниговцы, многие в крови своей и чужой, с разорванными кольчугами, но не сломленные, скалясь в улыбках, радостно смотрели в глаза предводителю.

Воевода хромая подошел к Монзыреву.

— Как?

— Добре, Николаич, отбились. Если б телеги не стояли, было бы хуже, могли стоптать.

Не дав толком перевести дух, византийцы пошли в новую атаку. Теперь на строй русов надвигались пешие полки стратиотов, а вся конница двинулась на левый фланг.

— Все к телегам левого фланга! — рявкнул Монзырев, соскакивая с лошади, сам возглавил свою дружину.

— Олесь, из арбалетов стреляйте залпом в упор. Выставить копья! Лучники, пускать стрелы непрерывно, до самой рукопашной.

В тыл заходил клин катафракторной конницы, набравшей разгон, готовой смести все на пути.

— Первая шеренга закрыться щитами! — повысил голос до крика Монзырев. — Вторая, третья — выставить пики! Лучники, пускай стрелы!

Рой жалящих вестниц смерти, вошел в надвигающуюся массу.

— Так их, ребятушки! Так! — с восторгом в голосе заорал старый воевода. — Бе-ей!

— Арбалеты пли! — скомандовал Олесь.

— Держать удар!

Теряя людей и лошадей, катафрактарный полк наконец-то смог обогнуть телеги, потерял темп, но все же стал пробиваться через Монзыревское воинство к тылу основной «стены». Кривичи и черниговцы сами встали в плотную стенку. В круговерти кровопролития кололи, рубили, резали, только стрелять не было времени и возможности. Обломки щитов, порезы на кольчугах, синяки и ссадины на теле, раны легкие и тяжелые, кто на все обращает внимание в процессе боя.

Зов византийских труб и вдруг отхлынуло убийственное море конницы, пеной оставляя на берегу трупы и израненных людей. Много трупов. Повсюду кровь, смешавшаяся с пылью, превратившая землю в липкую грязь под ногами.

Утерев лицо рукой с зажатым в ней клинком, пот на пополам с кровью, Монзырев огляделся. Стоящие бойцы дышали как загнанные лошади, пытаясь отдышаться. Боривой с двумя десятками тыловиков оттаскивал раненых в сторону ворот. Те, кто был ранен, но стоял на ногах и не подумали уходить с поля боя.

«Молодцы!».

Они снова выстояли.

До вечера русы сдержали еще десять атак. Самая последняя, была самой тяжелой. Усталость брала свое, а свежие силы в лице трех тысяч «бессмертных», выпущенных базилевсом, заставили отступать, даже бежать с поля боя, русское воинство. Ушли. Ушли, наглухо закрыв за собой городские ворота.

— Боря, знаю что устали, но наших нужно накормить, раненых, обиходить.

— Все давно готово, боярин. Я ж, как чуял, Явора и Мокроуса в Деревестре оставлял, так что идем снедать.

— Молоток! А я вот тебе про это не дотумкал сказать.

— Идем, батюшка.

— Раненых накорми.

От усталости, еле передвигая ноги, Монзырев последним шел за колонной своей дружины.

«Сегодня только есть и спать».

Все тело болело и ныло.

Полная луна встала на небосвод, призрачным светом залила стены улиц древнего города. Всю ночь императорские гоплиты простояли в строю перед воротами Доростола, боясь, что русы могут пойти на ночную вылазку, но сил у тех не было, все силы ушли на дневной бой.

Поутру Цемесхий лично выбрал подходящий холм, где и приказал оборудовать укрепленный лагерь. Весь день греки копали землю, роя глубокий ров, насыпали валы, на гребнях которых водружали копья и крепили щиты. Зоркие сторожевые заставы и выставленная стража, дополняли прочность укреплений. А в самом лагере стратиоты ставили шатры для императора, свиты и военных начальников.

Русы зализывали раны, подсчитывали потери. Война словно замерла, подарив день передышки. Когда следующим утром у стен Доростола появились отряды закованных в броню византийских всадников, князь принял решение в боевой контакт не вступать в виду отсутствия штурма стен, а всадников обстреливать стрелами. Потеряв около сотни убитыми и ранеными, начальники отрядов отвели своих людей подальше от крепостных стен.

У Монзырева в дружине погибло шестьдесят два бойца, еще семеро скончались от ран в течении следующего дня, неизвестна была судьба сотни Бранислава. Толик ходил темной тучей, злился на себя, кого-то, невовремя попавшегося без дела под руку, хорошо взгрел. К тому же настроение подпортилось еще и тем, что воевода Сфенекл вечером вывел свою дружину в конном строю за пределы города.

Во время ужина в византийском лагере, из обеих городских ворот появились конные русичи. Цимисхий возложил охрану ворот на двух полководцев. Восточные ворота караулил патрикий Петр, под командой которого были фракийский и македонский полки. Западные, стерег Варда Склир, приведший под стены Доростола полки с восточных окраин империи. Полководцы вылазку скифов смогли пресечь. После сшибки, где боги не дали победу ни тем, ни другим, дружина возвратилась в Доростол.

Про черниговский полк все будто забыли.

Уже в глубоких сумерках старый варяг Улеб донес до ушей Монзырева еще одну новость, византийский флот поднялся по реке к самому городу. Толик не поленился, поднялся на крепостную стену, поглазел на то, как императорские триеры цепью растянулись по фарватеру вдоль всего берега, на безопасном расстоянии от крепостных метательных орудий.

«Песец! Называется, приплыли. Теперь из этой норы, нам ни посуху, ни по морю не выбраться. Хотя, насколько я помню из истории, хоть и извращенной умными головастыми книжными червями, враг будет разбит, победа будет за нами».

— 11-

Ласковое солнце клонилось к закату, когда из леса на открытое пространство дороги примыкающей к речной заводи, поросшей камышом и аиром, показались два десятка воинов одетых в холщевую одежду, раскрашенную плямами расцветки лесной зелени. Железных доспехов на воинах не наблюдалось, зато каждый из них имел при себе множество различного вооружения. Вместо луков, постоянного атрибута славянских витязей, в чехлах прикрепленных на спины специальным ремнем, были видны самострелы, а к бедрам пристегнут короткий колчан с болтами. Щиты за лямку крепились у задней оконечности седел и при скачке слегка постукивали степных лошадок по крупам, помогая понукать животных к движению. Сами воины все как один парни молодые, здоровые, самый старший из них, может быть не так уж и давно, разменял не более двадцати весен. Загорелые лица обрамлены усами, короткие стрижки на головах, растительность на щеках и бороде отсутствовала.

Выскочив из лесу, первый всадник придержал коня, подняв над головой десницу, сжал пальцы в кулак, чем вызвал немедленную остановку всего отряда следовавшего за ним.

— Людогор, — обратился к старшему, стоявший слева от него всадник, указал пальцем направление. — Вон за той излучиной, поросшей акациями, по летнику версты полторы проехать вдоль реки и увидим халупы Рыбного. Вы-то два лета тому, с нашим боярином через Перунов проход ушли, а мы по сему летнику так до самого Гордеева городища и добирались верхами, да с повозками.

— Не путаешь, Балуй?

— Та не. Я хорошо запомнил дорогу.

— Добро. Вороп, за мной ма-арш!

Отряд бодро порысил вдоль заросшего деревьями берега реки. Песок, плотно утоптанный, глушил перестук некованных конских копыт. Не смотря на теплый денек, с реки веяло влажной прохладой, создавая всадникам дополнительный комфорт при скачке.

За излучиной реки, взору наворопников уже издали представился вид северянской деревни, утонувшей в зелени раскидистых деревьев и кустов. Отряд шагом вошел в покинутую, притихшую весь. За плетнями заборов не было видно сельчан, не слышно привычных звуков издаваемых домашней скотиной, лай собак не оповещал о прибытии незваных гостей.

Людогор крутанул указательным пальцем над головою, указал направление вдоль деревенской улицы и остался, спокойно сидеть в седле, зорко наблюдая за действиями подчиненных. Так же быстро осуществив разведку, вои собрались перед своим командиром.

— Ну?

— Ни души. Можно было бы погрешить на печенежский набег, да вот только халупы целы, пожаров не было, плетни не поломаны. Подсохшей крови тоже не видно. Видать сами ушли, може нас углядели и испужались.

— Рылей, скачи к сотнику, доложи, что мы на месте. Печенегов нет, северян тоже не видать.

— Слушаюсь!

Развернув лошадь, Рылей рысью помчал по той же дороге в обратном направлении. Людогор успел направить три пары наворопников в дозоры, когда из зелени ветвей дерева, у крайней избы раздался возглас:

— Кажись свои!

В один миг в руках бойцов очутились заряженные арбалеты, причем направлены они были не только в сторону возгласа.

— Не стреляйте. Балуй, это я, Скотень. Ну, помнишь я тебя, с сотником вашим к воеводе Улебу провожал.

— Покажись!

С ветки, перепрыгнув на крышу, а с нее соскользнув в палисад, на деревенскую улицу из-за плетня вышел юноша, одетый в порты и рубаху, подпоясанную ремнем. В руке северянин держал лук, а на ремень был подвешен короб со стрелами, другого оружия, за исключением охотничьего ножа у парня небыло.

— О! Скотень, — обрадовано воскликнул Балуй. — Возмужал то как, совсем на отрока не похож. Прямо мужик совсем.

— Здравы будьте, витязи, — поздоровался со всеми Скотень. — Уж и не чаяли, что возвернетесь до нас.

Балуй по-дружески обнял юношу, похлопав его ладонями по окрепшей спине.

— Народ-то где? — осведомился Людогор, окидывая оценивающим взглядом парня.

— Да где ж ему быть? В плавнях ховаются, и скотину туда же увели. Самое время поганым с набегом появиться, вот старейшина наш, Бажан ежели не запамятовали, и распорядился уходить. А тут вы!

— Не повезло печенегам в сей год, сотник Горбыль с малой дружиною через ваши земли пройдет. Скоро здесь будут. Так что, иди давай, оповести Бажана, хай выходит встречать. У вас переночуем.

— Это я мигом! — заулыбался Скотень и со всех ног бросился в сторону реки.

Подняв клубы пыли, в селище на рысях вошла неполная сотня кривичей, одетых и оружных так-же как и передовой дозор.

— Спешиться! — подал команду крепкий, с полностью бритой головой, горбоносый вой, лет тридцати с хвостиком. Спрыгнув со своей лошади, обернулся к подскочившему Людогору.

— Батька! Людин в Рыбном нема, поховались по плавням, набег копченых ожидают. Вошли в контакт с местным наблюдателем, отправили звать старейшину. Дозоры в сторону степи направлены.

— Хорошая работа, Людогор. Эйрик, прими коня. — Горбыль перебросил повод через голову скакуна, сунул узду в руки находившегося поблизости отрока, распорядился. — Бойцам обиходить и напоить лошадей.

Направился к знакомому тыну, за которым в зелени кустов проглядывала окнами изба старейшины, попутно наблюдая за действиями подчиненных. Прибывшие вои по деловому без суеты располагались в северянской деревне. Душа Горбыля радовалась, глядя на бойцов взращенных его трудами, сердце сжималось от осознания того, что уже завтра поутру они, под его командованием, пройдут нелегкий путь по территориям занятым потенциальными врагами.

Войдя в калитку, сотворенную хозяином из ивовых прутьев, Сашка оказался в палисаде у дома, где стоял стол втиснутый между фруктовых деревьев, укрывавших зеленью листьев место отдохновения. Уселся на одну из лавок, откинувшись назад. «Хорошо! Так бы сидел и не дергался. Иногда, так мало надо человеку для полного счастья, просто посидеть отдохнуть. Вот только не думать не получается. Особенно сейчас. Ведунья зря беспокоиться не станет, а вообще тяжело жить в веке, где понятие «связь» не существует как таковое. Вот и думай теперь, как там Андрюха, и где его сейчас леший носит. Вот уж действительно год начался, зима беспокойно прошла, весна такая-же, уже и лето на двор смотрит».

А началось все для него, Сашки Горбыля, совершенно не по намеченному Монзыревым плану. Кануло в лету дело с упырями, Горбыль готовил свою сотню к летнему походу в степь, когда однажды вечером после «трудового» дня в комнату к уставшему Сашке заглянул озабоченный чем-то Олег.

— Батька, там тебя Галина просила зайти к ней, когда умоешься и в порядок себя приведешь.

— А, че там у нее за тема ко мне?

— Не знаю, не интересовался. Только вот от бабки Павлы гонец прибыл. Может вести какие принес?

— Ладно, спасибо что передал.

Галина встретила Сашку взволнованной речью, обычно спокойная, в этот раз проторохтела как из пулемета:

— Саня, толком ничего не знаю, поняла только, что с Андреем беда может приключиться. Седлай коня, езжай к Павлине. Узнаешь все, приедешь, расскажешь. Да-а и ее с Ленкой сюда привози, Людмиле рожать скоро, а если бабка рядом будет, то и мне спокойней.

— Ну, мать-боярыня, ты задач на ночь глядя напихала. Ладно, поехал выполнять. Скажешь завтра Людогору, чтоб с орлами без меня занятия начинал, а я, только к обеду чувствую подтянусь.

— Передам.

Прискакавшего к заветной избушке Сашку, ведунья как в сказке, без лишних слов накормила, напоила и, цыкнувши на взволнованную чем-то Ленку, уложила спать, только и сказав:

— Утро вечера мудренее. Проснешся, уведу тебя к заветному месту, там и поговорим, сам все поймешь. А мне, неча лишний раз язык о зубы бить.

Вот так, сказала как отрезала. После слов ее, Горбыля не на шутку потянуло в сон. Глаза закрылись, отсутствовало желание и силы даже согнать с груди разъевшегося бабкиного котяру, умостившегося и урчащего тихий кошачий мотив. Так и заснул.

Показалось, лишь миг назад закрыл глаза, а уже сквозь сон донесся скрипучий бабкин голос:

— Вставай уж, витязь! Утро. Ярила вот-вот взойдет и нам пора. Хоть и не далече идти, а все ж пораньше с делами управиться потребно.

Собранная в дорогу Ленка вывернулась из-за бабкиного плеча, за что тут же получила упрек ведуньи:

— Ты-то куда пигалица? Дело важное. Мы, девка, сей день без тебя обойдемся.

— Как же это, бабушка?

— Я сказала, дома будь, — припечатала старческую ладонь о столешницу Павлина. Глянула на Сашку. — А ты, Олекса, зброю-то свою в избе оставь, да пояс распусти, да поршни сымай, босым пойдешь.

— Так ведь холодно. Замерзну.

— Сымай, сказала. Узлы, какие на одежде есть, распусти.

— Понял, — со вздохом откликнулся Горбыль. — Куда хоть идем? И зачем?

— Все узнаешь в свое время, а сейчас вон из избы. Да-а, и крест с выи сыми, неча им светить в заповедном месте.

Поеживаясь, стоя у тропы, растирая через рубаху замерзшие мышцы на теле, молча костерил бабку на чем свет стоял, глядя невинными глазами в выцветшие от времени глаза ведунье.

— Пойдешь за мной, молчи всю дорогу, неча нам с тобой говорить. Подойдем к кринице, приклонишь перед ней колени, как руку на плечо положу, наклонись над водой, смотри и слушай.

— Куда смотреть?

— Я тебе твоими же словами отвечу, можешь обижаться. В воду смотреть будешь, конь педальный! Усек?

— Ага.

— Все, идешь за мной.

Тропа повела в зелень леса. Вставшее солнце пробудило гомон птиц. Слегка закоченевший Сашка плелся за простоволосой, тоже босой, идущей в одной нательной рубахе, бабкой. Павлина легко, словно не было за плечами многих десятков лет, отмеряла шагами лесную дорогу. В деснице ведунья несла небольших размеров узелок. Вскоре до Сашкиных ушей донесся звонкий голос ручья, а уже за извилиной поворота он увидел криницу, стены которой были аккуратно выложены гладкими камнями, успевшими порости зеленым мхом. Деревья отступали от родника метров на шесть-семь, образовав над местом колодец уходивший кронами в небо.

Пропустив Горбыля перед собой, Павла слегка толкнула его в плечо, и тот бухнулся перед самим родником на четыре кости. В лицо пахнуло прохладой, а перед глазами образовались маленькие буруны из песка на дне под водой. Знахарка распустила узелок, сгорбившись возле Сашки, легкими движениями стала бросать в прозрачную воду пучки сухой травы, заговорила громким, зычным голосом, расцвечивая плетение заклинания:

— Встану поутру рано,

У родовых богов благословясь.

Пройду из ворот в ворота,

Войду из дверей в двери.

Перейду чисто поле,

Пройду айною, звериной тропою.

Амбала, амболою, мимо жиги дорожного,

Приду к кринице с чистою водою,

Приведу сына Сварогова Олексу.

Ты родник, не замути воды,

Ты криница, покажи побратима его Андрия,

Ты лес-батюшка, донеси голос его.

— Смотри, витязь, слушай!

Горбыль, глядя в воду, различая мелкую гальку на дне родника, вдруг увидел отражение тучи, набежавшей на водную гладь. Туча расступилась в стороны, и в просвет показалось синее небо. Мгновенно стихли все звуки до этого окружающие Сашку, лишь заколыхались кроны деревьев в вышине, зашелестела листва на них, и он увидел будто в экране телевизора лицо Андрея, лица окружающих его соплеменников. С шелестом листвы услыхал голоса воинов, но все это виделось ему урывками, словно компьютер подтормаживал ретрансляцию передачи через расстояние, так бывает, если не хватает скорости передающего устройства.

Вокруг Андрея и его бойцов простиралась бескрайняя степь в которой Горбыль сразу узнал печенежское «дикое поле», разглядел утомленных, уставших людей, вымотанных лошадей.

— Теперь мы точно знаем, что ромеи направляются в Тавриду, — услышал сотник голос Ищенко. — Знаем что число их, как минимум в четыре раза больше чем нас, и они найдут на полуострове помощь и поддержку, но отступать нам нельзя…

Вдруг гладь воды подернулась серой тучей. Сашка уже хотел было подняться с колен на ноги, но на плечо легла бабкина ладонь, а тучи опять разошлись в стороны, снова пошла проэкция. Народ из Андрюшкиного отряда с ожесточением рубится с огромными мохнатыми пауками у кромки морского галечного пляжа. До его ушей доносились крики и стоны людей, но самого Андрея он не увидел. «Что происходит?». Из уст непроизвольно вырвался рык негодования. Родник тут же отозвался на проявление Сашкиного настроя и картинка поползла, сначала её затянуло тучей, а затем пробудились, проявившись краски леса, камешки и буруны на дне родника.

— Все, — проговорила стоявшая рядом ведунья. — Хоть успел чего увидеть?

— Д-да. Андрюхе срочно нужна помощь.

— Ну-ну! Вот и я о том же. Это Ленке скажи спасибо, она ведь Андрею оберег на шею надела, да влюбилась в него к тому же, вот и повязана с ним. Сны ей плохие сниться стали, мы и подняли тревогу…

От воспоминаний, задумавшегося сотника отвлекло появление старейшины Рыбного и десятников его дружины с гомоном заходивших во двор. Завидев поднявшегося навстречу Горбыля, Бажан поклонился ему в пояс:

— Здрав будь, боярин.

— И тебе здоровья, старейшина. Не боярин я, а сотник его. Боярин наш ныне с князем Святославом в Болгарии византийцев плющит, а мы так, погулять вышли. Я смотрю, вы тут партизанить начали, захватчиков ожидаете.

— Ась?

— Не бери в голову. Скажи лучше, как виды на урожай? — с сарказмом спросил сотник.

Знал бы старик, насколько далек был Сашка от вопросов урожая, не стал бы распинаться обо всем том, что близко сердцу каждого смерда на Руси. Прожив два года в десятом веке, Сашка только из школьной программы знал, что хлеб растет на земле, а не на хлебной пальме, а молоко и масло получается, от коровы, а не покупается в магазине. Деревенский урожай ему был до глубокой фени, но требовалось проявить уважение к нуждам и чаяниям крестьян способных приютить и накормить дружину.

— Дак, тепло уже, землицу давно вспахали и засеяли. Слава богам, поганые до сих пор не пришли, значит и к уборке точно не придут.

— Почем знаешь, что не придут?

— Э-э! Имели б силу, давно бы уж пришли. Через нас завсегда выжиги ихнего князя Колпинея ходют, так летось нет боле его, убили. И войска евонного нема. Хто-ж придет?

— Да, дед, Кулпея мы уничтожили, тут ты прав, только плохо ты этих дуремаров знаешь. Они ж как саранча. Извели мы одно племя, его пастбища захватят другие жаждущие. Диалектика жизни.

— Чаво-о?

— Вот тебе и чаво! Да я смотрю, старинушка, ты за деревней своей смотришь в оба, расслабиться народу не даешь. Смотрю, у односельчан твоих новые избы поднялись, клети да амбары. Опять таки, догадываюсь, где-то рядом с плавнями мельницу община поставила. Или я не прав?

— Прав, батюшка, ох и, приметлив же ты.

— Да я-то приметлив, а вот вы бы с сельчанами лучше б частоколом деревню обнесли, все польза была. Ну да это не мое дело. Что, Бажан, заночевать то в деревне разрешишь? Не бойся, не обидим, прокорм у нас свой.

— Да, что ты, милостивец. О чем кажешь, чи обидеть хочешь? Идуть уже сельчане, так шо ставь на постой у каждую хату по пять-семь ратников. Прокормим, я тебе не девка у коей ум короткий, а волос длинный. Помню, хто нас от поганых хистил.

— Добро, старинушка. За то, тебе великое спасибо, — и уже обратился к своим младшим командирам. — Дождетесь сельчан, устройте людей поживее, не тяните кота за все подробности. Дайте людям и лошадям, как следует отдохнуть. После Рыбного покой нам будет только сниться и то короткими урывками. Люда, проследи тут за всем, а я к реке прогуляюсь. Завтра дружину до зари поднимем и в путь.

— Когда ждать-то тебя, батюшка Олекса, — задал резонный вопрос хозяин.

— А к ужину и жди. Сполоснусь и приду.

— Ты б поостерегся, водяник у нас иногда балует. Да и вода еще холодная.

— Вода в заводях уже прогревается хорошо. А с водяником вашим как-нибудь поладим, если встретимся.

— Боги, да не оставят тебя в трудный час.

Сашка усмехнулся в усы, перебросил вышитый рушник через плечо, направился по деревенской улице в сторону реки, шаркая ногами, обутыми в высокие, выше колен, кожаные поршни, по плотному утоптанному песку кое-где поросшему ползущим спорышем. Шел, разглядывая как возле деревенских изб располагались квартировать его бойцы. Услыхав топот ног за спиной, оглянулся. Сотника догонял юный нурман Эйрик, приказом Монзырева взятый Горбылем на воспитание. Запыхавшись, подбежал к Сашке.

— Батька, я с тобой! Можно?

— А чего ж, идем, коли охота поплескаться имеется.

Кивнув головой, немногословный парнишка приноровился к Сашкиному шагу, пошел, сопровождая своего воспитателя, незначительно приотстав от него, левой рукой придерживая саблю у бедра. Местные жители, встреченные по пути, приветливо кланялись, многие приглашали зайти в гости. Уже у большинства изб кипела работа, сельчане и помогающие им дружинники растапливали печи, женщины и девицы носились по хозяйству как заведенные, с радостью принимая свалившихся как снег на голову гостей. Между тем, Сашка сопровождаемый Эйриком, вышел за околицу. Дорога вильнула влево, выводя их к поросшей зарослями и акацией реке, зазмеилась в обе стороны вдоль ее русла. Сашка бросил взгляд на противоположный берег. Река в этих местах была не широкая, не более пятидесяти метров от берега до берега.

— Эйрик, видишь как рыба в реке играет? Эх, сейчас бы удочку, да вот посидеть в такой теплый, чудесный вечер у речки. Наловить окушков, да стерлядки. Ушица была бы знатная, да чтоб казан на костерке. Классно, да?

— Батька, никак проголодался? Рыбного взвара желаешь? Так я мигом к бабке сбегаю, накажу, чтоб сготовила.

— Эх, приземленный ты человек. Я тебе о прекрасном толкую, а ты на бытовой лад переводишь. Однако, и правда, беги ка ты к бабке, скажи, ухи хочу, пусть сварит.

— Ага, я быстро. Потом назад.

— Давай уж.

Эйрик дернулся в сторону северянской деревни и резко затормозил на бегу, подняв ногами россыпь песчаных брызг с дороги, обернулся.

— А ты где будешь, батька?

— Да вот найду заводь у дороги, там и искупаюсь.

— Ага!

Оставшись один, Горбыль не далее как в ста метрах нарвался на небольшой пятачок песчаной заводи, где река образовала мелкую подкову. Прошелся по мелководью босыми ногами, глянул на небо, где солнце почти опустилось за кроны деревьев, создав сумерки над рекой, сказал сам себе:

— Здесь и буду.

Быстро, по-военному разделся, бросив сверху на свою одежду пояс с саблей и боевым ножом. Влез в воду в чем мать родила. Отфыркиваясь, проплыл на быстрину реки. Подзамерз сразу же, но заставил себя поплавать.

— Все, выхожу, а то так и в пингвина превратиться можно.

Подплыл к берегу, решив сплавиться к пляжу по течению, и тут же услышал над головой из ветвей деревьев звонкий девичий голос:

— Гутыньки — гутыньки! Давно суженого поджидаю, да он видно не торопился ко мне!

Сашка поднял голову вверх и разглядел на ветке дерева свою давнюю знакомицу, русалку с которой виделся последний раз еще на Донце. Та, глядя на него, мило улыбалась, показывая ряд белых, словно жемчуг зубов во рту, глядела на Сашку с любовью и ухмылкой одновременно.

— Песец! Приплыли. Ты что там делаешь на дереве?

— Ха-ха-ха! — поплыл серебром над рекой девичий смех. — Влазь ко мне, любый мой!

У Сашки, стоявшего в реке, вода которой доходила ему до причинного места, от простоты предложенного, отвисла челюсть, ходившая от холода ходуном.

— Ты-ты в-в своем уме, б-болезная? Или я п-похож н-на п-придурка?

Горбыль, развернувшись, побрел к пляжу, взбаламучивая шагами толщу воды. «Ща полезу тебе на дерево, держи карман шире. Нашла дурака за пять сольдо!». Мысленно возмущался он. «Если ты такая умная, то чего ж строем не ходишь?».

У одежды стояла улыбающаяся красивая девушка с русыми, длинными ухоженными волосами. Она совершенно не стеснялась стоять нагой перед Сашкой. Сотник, сжав в горсти, типа прикрыв срам, свое уменьшившееся от холода хозяйство внизу живота. Так промерз, что красивая грудь и великолепная фигура девы реки не возбуждала. Из подлобья глянув на шагнувшую навстречу русалку, молча попытался обойти ее справа. Не тут-то было, русалка взяла Сашку за свободную руку, прижала ее к своей груди, и Сашка «поплыл». «А в нашем времени, помнится говорили, что они холоднокровные. Типа, вроде и женщина, а прикоснешься, жаба жабой. Вот и верь после этого слухам».

— Ха-ха-ха! — Весело засмеялась русалка, то-ли Сашкиным ощущениям, то-ли его прочитанным мыслям, то-ли еще чему-то своему. — Ну как?

— Охренеть!

Русалка убрала Сашкину руку с его причинного места, теплой ладошкой провела по естеству и растительности над ним. Все, что секунду назад было скукожено от холода до размеров надкушенной сосиски, подросло до состояния зрелого баклажана, став таким же эластичным и плотным.

— Работает как часы! — объявил Сашка, уже сам потянувшийся к девушке.

— Нет! — вывернулась русалка из мужских объятий. — Не сейчас. Сними свой оберег с груди, распятый бог не наш, не росский. Тяжко мне видеть его.

Как у всякого мужика, у которого при виде красивой женщине и ее открытых прелестей, у Сашки моментально упала планка. Если бы сейчас он был одет в ОЗКа и хэбэшку, побил все мировые рекорды на раздевание. Горбыль в одно касание сорвал с груди крестик, бросил на одежду, снова потянулся к девушке.

— Не сейчас, Олекса. Одевайся, скоро отрок твой вернется, коего в деревню посылал.

— А…

— Я сейчас. Ты одевайся. Вместе в селище пойдем.

— Русалка исчезла в зарослях ивняка. Сашкино хозяйство падало с неохотой, но шлангом повисло между ног, а к пляжу вышел Эйрик.

— Батька, ужин готов, айда снедать!

Молча, растерев тело рушником, сгоняя с него остатки речных капель, Сашка с сопением оделся, и уже натягивая на ноги сапоги, изрек:

— Эх, Эйрик, Эйрик!

— Чё, батька?

Из ближайших зарослей послышался шорох.

— Готовы идти, витязи?

Оба развернувшись, увидели стоявшую улыбающуюся девушку, одетую в расшитую полотняную рубаху ниже колен, подпоясанную пояском под грудью. Волосы ее были заплетены в тугую косу, толщиной в руку. Босыми ногами она подошла к воинам, взяла Сашку под руку.

— Гм, знакомься Эйрик, это моя…

— Водимая я его, Эйрик. Дивия меня звать. Что, Олекса, идем, ужин ведь стынет.

Обалдевший не менее своего воспитателя, озадаченный Эйрик, пошел вперед. Дивия потянувшись к Сашке, шепнула на ухо:

— Не журись, любый мой, все будет.

— Кхм, надеюсь!

Не длинная, майская ночь, для Сашки пролетела быстро. Лежа на сене рядом с Дивией, утомленный и довольный словно кот объевшийся сметаны, лежал расслаблено, прикрыв глаза, ладонью лениво поглаживая упругую грудь женщины. У стены зашуршало сено. Сашка глянул в ту сторону, чтоб не разбудить любимую, спросил шепотом:

— Кто здесь?

— Кто-о? А сам не догадался? — ответил мужской хриплый голос. — Сами не спите и другим не даете. Нормальные людины занимаются тем, чем вы занимались, один раз за ночь. А ты ее, наверное задрал уже. Она там хоть живая?

— Слышь, ты, я кажется вопрос задал?

— Овинник я, добро хозяйское берегу, да вот за вами приглядываю, гостечки дорогие. Дед Бажан скоро будить придет, а ты еще и не спал.

— Слышь, Овинник, пошел отсюда.

— Куда-а?

— За свечкой пошел, раз шустрый такой.

— Оставь, любый, — удовлетворенно, с ленцой потянулась Дивия. — Он в своем праве. Поднимут нас скоро. Слушай меня. Все знаю и куда идешь, и к чему придешь! Поле дикое перейдешь без потерь и волнений. Вдоль донца иди, а там к восходу примешь и Таврида появится. Друга своего ищи у теплого моря, там где скалы тянутся к небу, где живет народ греческий, люди хитрые и вероломные, богу Белому поклоняются. Вот только застанешь ли в живых друга своего? Не знаю. Все в руке твоей. Одно скажу, спешить тебе потребно. Ну а уж я тебя дождусь. Не коснется тебя своей десницей Мара. За меня ты не волнуйся. Ха-ха, даже сейчас все что я хотела, получила от тебя, любый мой. Воюй умело, степной лис.

Снаружи, из темени утренних сумерек была слышна людская суета и конское ржание, лай собак, беготня и скрипы. Сашка отчетливо услышал приближающиеся шаги. Настала пора отправляться в дорогу.

— 12 -

Далеко позади остались Алусту и Партенит с их домами сложенными из бута, в основном двухэтажными под черепичными крышами. У Партенита на мысе Плака, Лактрис позволил воинам отдохнуть, расположившись прямо под стенами исара Ламбат, башни которого возвышались над вытоптанной поблизости дорогой. Византийцы по камням спустились к еще прохладному морю, сбросив кольчуги и одежду, смывали с себя пыль дальней дороги.

Лактрис с кентархами и Лупусом, навестил хозяина исара, лохага, отвечающего за участок побережья, Якова Плинея. Лохаг, мужчина в рассвете сил, не обладал телом героя, был рыхл, тучен. Его светлые, закручивающиеся мелкими кольцами волосы были аккуратно уложены и умащены приятно пахнущей мастикой. Лицо при виде гостей расплылось в благожелательной улыбке.

— Рад приветствовать дорогих гостей в своих пенатах. Прошу, прошу проходите в дом. Хозяйка сейчас предложит угощения, слуги предупреждены и вскоре подогреют воду для омовения после дальнего пути.

Лохаг, относившийся к крымской знати, жил в большом одноэтажном доме с несколькими комнатами. Сам дом примыкал стеной к одной из башен, имел внутренний вход в нее. Ярко-коричневая черепица покрывала крышу. Высокий каменный забор отделял крытые террасы двора от самой крепости, образуя как-бы дополнительное укрепление.

— Уважаемый Яков, — разглядывая внутренние постройки хозяйского двора, молвил Лактрис. — Я впервые на землях фемы Климатов, но вижу, что в провинции вы устроились не хуже, чем живут чиновники в столице. Правду сказать, городки здесь маловаты, но многое напоминает прибрежные районы Средиземного моря.

— Вы очень любезны комит Лактрис, польстили нам, но поверьте, не смотря на то, что в Тавриде уже давно образованы и действуют пять христианских епархий, имеются много богатых монастырей, таких например, как монастырь Апостолов. Но не все так красочно и богато. Население проживающее в горах селится в хижинах выстроенных из дерева, крытых дерном или глиной. Очаги в тех хижинах выложены лишь снаружи строений. Бедствуем.

— Ну-у, в центральной части империи нищие тоже не во дворцах живут. Ха-ха-ха!

Раскаты общего смеха потрясли пространство двора.

— А вот и хозяйка исара Ламбата — моя жена Елена, — представил Плиней довольно миловидную, еще совсем не в годах, женщину в легкой тунике, вышедшую к гостям. За правым плечом хозяйки стоял священник. Комит приложился губами к кисти руки Елены, шагнул в сторону, встретился взглядом с чернецом.

— Благословите, святой отец!

— Храни вас бог, дети мои! — Осенил крестным знамением священник пришлых. Лупус отстав, отвернулся в сторону, его лицо перекосила гримаса отвращения.

— Прошу отведать пищу в нашем доме, — предложила хозяйка.

* * *

Быстрая скачка и приближение Горзувитов, разбудили в памяти комита воспоминание об отдыхе в провинциальном семействе, тонкий запах благовоний и почти забытый запах женщины, исходивший от хозяйки дома. «Доберемся до Константинополя, сдам волчонка с рук на руки и отдыхать, сниму сразу двух порнай. Сниму на сутки, пусть изнасилуют до полного изнеможения, уж слишком долго я задержался в походе!» — мысленно загадал себе Лактрис.

Лупус на скаку догнал комита, повышая голос до крика, обратился к предводителю:

— Чувствую близкую погоню, комит. Попадется на пути деревня, хижена или любая другая халупа, оставь со мной десяток воинов, а сам следуй дальше. Мы вас потом нагоним.

Василий кивнул, не сбавляя скорости движения, окликнул стратиота из второй кентархии:

— Альбикерий!

— Я, мой комит! — воин в ламинарном доспехе, в остроконечном шлеме, с краев которого спадало кольчужное полотно на плечи и лицо, пристроил бег своей лошади бок обок с конем комита.

— Останешься с декархией у ближайшего жилья. Поступаешь в распоряжение господина Лупуса, считай, что приказы отданные ним, это мои приказы.

— Слушаюсь, комит!

Уже через две версты отряд прошел мимо хижины приткнувшейся к горному кряжу. Переправился через мелкую, каменистую речку, пропилившую себе дорогу через горы к морю, берега которой между скалами поросли ветвями светлой, зеленой растительности. Остановившись у тропы, поднимающейся к жилищу, Альбикерий подал команду:

— Спешиться! — Обратился к колдуну, разминавшему ноги после долгой скачки. — Какие будут указания, дорогой Лупус?

— Проверьте хижину. Если там есть люди, свяжите их. Они мне нужны живыми.

— А, если здесь живут греки?

— Не имеет значения, кто здесь живет! Исполняйте.

Выражения лица из под кольчужной полумаски десятника, не было видно, но голос выдал недовольство приказом.

— Пошли! — распорядился декарх, доставая из ножен меч, прикрыл левый бок каплевидным щитом синего цвета с белой каймой по краю.

Цепочка воинов потянулась друг за другом по тропе вверх к хижине. На скромном пяточке у жилья, утопающего в зелени высоких деревьев со стороны гор, дымил сложенный из камней очаг, на огне грелся закопченный казан, в нем вкусно пахло варево. Из открывшейся двери хижины навстречу византийцам вышла загорелая, ещё довольно не старая женщина. Увидав гостей, от неожиданности прикрыла рот ладонью, глуша готовый вырваться крик. Не долго соображая, двое воинов повалили ее у входа и сноровисто связали за спиною руки.

— А-а-а! — прорвался крик. Альбикерий, оказавшийся рядом, предполагая громкую истерику, влепил женщине чувствительную пощечину. Голова запрокинулась от жесткого шлепка.

— Как тебя зовут? — склонился над ней декарх.

— Таис. — женщина расширенными, полными слез глазами, смотрела на маску воина.

— Декарх, в хижине никого больше нет, — доложил один из воинов.

— Хорошо! Ты одна здесь живешь, Таис?

— Нет.

— Где остальные?

— Муж и сыновья пасут коз и овец на пастбище в горах. Придут вечером.

Дикарх приподнялся с колена, распределил воинов:

— Игнатий, Феоклит, подниметесь на три сотни шагов вверх по тропе. Кто появится, вяжите. Ипато, спускайся к морю, уйдешь на двести шагов в ту сторону, откуда мы пришли. Заметишь приближение неприятеля, беги скорее сюда. Остальные будут находиться здесь. Лошадей не расседлывать. Господин Лупус, хижина в вашем распоряжении.

Лупус, устало дыша, отдуваясь после крутого подъема, нес объемную кожаную сумку за плечом. Вошел в открытую дверь жилища, сбитого из струганных досок, обмазанных снаружи глиной и выбеленного известью. Огляделся, отметив скудную обстановку, земляной пол. «В этих местах греки превратились в варваров, — сложилась мысль в голове колдуна. — Однако надо торопиться». Стал выкладывать из сумки прямо на пол у порога свои колдовские принадлежности. Он не был магом в полном смысле этого слова, не учился у Магрибских колдунов, но все-же знал многое. Знал, как обращаться и получить помощь у дьявола, как использовать в своем деле демонов. Он многое умел, но за это расплачиваться приходилось жестоко. В свои тридцать пять лет он выглядел древнем старцем, ушли в прошлое мечты о славе и могуществе, ушла радость бытия. На этот момент в нем осталась только стойкая нелюбовь к людям, к людям без частностей, ко всем живущим на этой земле, к их жизнелюбию, к их способности радоваться наступившему дню и пришедшей ночи, к их способности дать потомство и воспитывать свое продолжение в нем. Он завидовал даже ростовщикам копящим деньги и взимающим долги, с блеском в глазах берущим в ладонь монету, которая из руки уходила в ларец. Лупус тряхнул головой, отгоняя наваждение лезущих в голову мыслей, глянул на женщину лежавшую у порога, поскуливающую словно собака в предчувствии того, что ничего хорошего с ней теперь произойти не может. Ритуальным ножом начертил в центре комнаты пентаграмму, ковыряя клинком землю пола, очертил ее кругом.

— Десятник, я видел рядом с очагом деревянные миски. Пусть принесут одну, ту что побольше размером, — приказал стоящему у входа декарху.

Женщина заскулила громче, непонимая, что происходит под крышей ее дома.

— Уймись! — отвлекся на нее Лупус. — Или я тебе перережу горло прямо сейчас.

Расставив семь смоляных свечей в местах на пентаграмме, ведомых ему одному, зажег их фитили и свечи зачадили. Поставив принесенную миску в центр знака, из баклаги налил в нее жидкость. По хижине распространился едкий запах уксуса. В миску положил пять кусков извести, каждый величиной с куриное яйцо. Под воздействием уксусной кислоты известь закипела. Шипя, наполняла пространство хижины ощутимым смрадом.

«Никак колдовать начнет? — думал десятник, глядя через порог на происходящее. — Выходит, я помогаю самому дьяволу. Почему комит выбрал именно меня? То, что сейчас происходит, большой грех. Господи! Прости меня грешного, охрани от колдовства диавольского, а я поставлю в соборе святой Софии самую большую свечу тебе! Пожертвую десять номисм храму. Только охорани меня от падения во грех тяжкий!».

— Декарх, пошел вон отсюда! — раздался из хижины рык Лупуса. — Своими дурацкими мыслями ты мешаешь мне делать дело.

Альбикерий со всех ног бросился по тропе вниз к морю, попутно отдав приказ своим воинам:

— Остаетесь у хижины. Приказы Лупуса исполнять как мои!

Черные свечи, установленные в начерченную пентаграмму, нещадно коптили в хижине. Стратиоты сгрудившись у дверей, слышали, как колдун произносит слова заклятия. Не все им было понятно, но обрывки речи наводили на застывших воинов ужас. Страх перед неведомым вызывал непонимание происходящего.

«Да будет путь их тьма…! Да приидет ему сеть…! — Доносились обрывки фраз колдуна. — …обимет и в сеть да впадет…! Да будет день их короток. Пусть эти пять жвал да падут на них, словно углия огненныя, низложиши в страстех и не устоят оне…!»

Всадники-стратиоты видели как Лупус доставая из коробов вбрасывает в очерченный круг мерзких пауков, собранных ним в степи, они отшатнулись от хижины, попятились к тропе.

Пауки, очутившись на воле, попытались сбежать, забиться в щель, но вычерченный круг, словно невидимый стеклянный купол не давал им прохода. Они метались внутри круга возле миски, в которой бурлили уже маленькие кусочки извести, растворяясь в растворе. Резанув себе руку у запястья ножом, колдун протянул ее над пентаграммой, обильные капли крови упали внутрь круга.

— Ты, властитель ночи, заклинаю тебя…!..быть послушным воле моей…! — издали слышали напуганные византийцы.

Между тем, колдун закончил ритуал, задул свечи. Провел ножом по контуру нарисованного круга и колдовской, невидимый купол исчез, пауки порскнули в разные стороны, освободившись от пентаграммы, забились, кто под ложе, стоявшее в одном из углов хижины, кто в щели. Лупус усталой походкой, завершив тяжелый труд, с ножом в руке вышел из дома. Глянул на стоящих воинов, прижавшихся друг к другу с мечами в руках, хрипло распорядился:

— Несите женщину в дом. Руки и ноги ей не развязывать, бросьте на пол.

Двое византийцев нерешительно подошли к порогу, переглянувшись, приподняли за локти Таис, потащили.

— А-а-а! Помо-огите, прошу! А-а-а! Умоляю, Христом Богом прошу-у!

Втащили кричащую в истерике женщину внутрь и положили в центре жилища, прямо на использованную пентаграмму. Вышли.

— Теперь закройте дверь, забирайте тех, кто стережет тропу и уходите к морю. Передайте декарху, чтоб ожидали меня в версте от тропы. Выполнять!

Удаляясь, стратиоты отметили про себя, что старик колдун на глазах дряхлел, лицо его бороздили морщины, становясь еще ярче, фигура сгорбилась, будто кто-то положил на плечи пуда два дополнительной тяжести. Воины поторопились ретироваться от этого страшного места. Из закрытой хижины раздавались вопли несчастной.

* * *

Повезло. На такое везение Ищенко даже не рассчитывал. Проходя мимо одной из бухт, подковой втиснувшейся между скал, передовой дозор с высоты гор заметил корабль, вытащенный на галечный пляж, и людей копошащихся на берегу. Кудлай, теперь находившийся под рукой у Андрея, глянув вниз, мотнул головой в сторону моря:

— Монорема, одномачтовая. Она вроде нашего струга будет. Судя по всему, греческий купец попал в шторм, теперь чинится.

Наморщив лоб, Андрей наблюдал за происходящим на берегу, отметил количество экипажа судна, их вооружение.

— Интересно как это византийцы мимо прошли и не обратили внимание на купца?

— А что тут необычного? Они спешат, прошли по верху, как и мы сейчас идем. Это место поверху удобней пройти, чем по побережью. Прошли в сумерках, верст через пять к побережью спустились, к бухте не вышли, скалы мешают. Просто не заметили, вот и все.

Мысли птицами кружили в голове у сотника. Он визуально изучал большую лодку с веслами по бортам. Издали и сверху корабль казался похожим на большую щепку на воде. Прикинув расстояние до нее, Андрей определил примерную длину судна: «Пятнадцать-двадцать метров. Команда тридцать три человека. А что если с горки спустимся, корабль тиснем, да под парусом пойдем, да на весла наляжем, глядишь и обгоним противника. Надо рисковать, надоело за хвостом гнаться. Э-эх, рискнем!».

— Белаш, Божедар!

— Здесь, батька!

— Возьмете Лютеня, следопыта и со своими десятками продолжите преследование византийцев по суше. Остальным, готовиться к спуску на побережье. Белаш, ты старший в отряде. Освободившихся лошадей поведете в замыкании. В бой по возможности не вступать, но с ромейского хвоста не слазить, идти, наступая врагу на пятки, пусть думают, что мы все идем по их следам.

— Понял тебя.

— Коли понял, уводи людей, не ровен час греки на берегу нас заметят. Командиры, чьи десятки остаются со мной, предупредите людей, пусть возьмут из вещей все необходимое и ослабят подпруги лошадям.

Пока воины в отряде выполняли поставленную задачу, Андрей продолжал наблюдение за купцом и его людьми. На берегу в это время шла рутинная работа, люди продолжали загружать корабль вещами и товаром, вытащенным на время ремонта подальше от морских волн. Пригревающее солнце подходило к зениту, наполняя весельем буйную растительность гор. По отвесным каменным уступам, едва поросшим уцепившимися за трещины лианами плющей, скользили потёками струи воды, прорвавшиеся где-то в глубине гор из земляных трещин. Андрей наметил место спуска к пляжу, определив возможность скрытного перемещения по веревкам. С правой стороны бухты горные породы прикрыла почва, и колючий кизильник укрепил ее своими корнями, вот там и предстояло пройти. Кто-то тронул его за плечо. Обернувшись, увидел склонившегося Лютеня.

— Сотник, Белаш увел свой отряд, остальные готовы работать здесь.

— Хорошо. Все лишнее бросить наверху. Со шмотьём оставишь троих, этого будет довольно. Остальным, — указал рукой на поросль кизильника. — Во-он, видишь заросли? Скрытно обходим подкову бухты и спускаемся вниз, накопившись у пляжа, атакуем купца и команду. Предупреди всех, чтоб не повредили корабль, идешь первым.

Оказавшись внизу, скопившись за огромными валунами, совершили бросок к кораблю. Уже не маскируясь, шлёпая ногами по сыпучей, гладко обработанной морем гальке, с обнаженными мечами, со щитами в руках напали на судовую бригаду. В один миг из раскрытых глоток раздалось подбадривающее каждого кривича, громкое: «Ура!». Позади нападавших воев, заработали «снайпера». У Андрея в сотне был специально подготовленный десяток бойцов, который занимался только отстрелом из луков противника. Когда основные силы шли на приступ, шли в атаку, или стояли стеной в обороне, эти десять воинов занимались только тем, что расстреливали самых рьяных врагов и их командиров. Вот и сейчас шорох летящих стрел привел к тому, что греки схватившиеся за оружие, не имеющие брони на теле, полегли в первую очередь. Остальная команда «купца» встала как по команде на колени перед напавшим внезапно противником, подняв руки с раскрытыми ладонями над головой, кто-то упал ниц, распластавшись на камнях, закрыл руками голову и со страхом подвывая, ожидал смерти или рабства.

— Давай, братцы, сгоняй их в кучу к отвесной скале, все оружие отобрать! — Отдышавшись, распорядился Андрюха, смахнув капли холодного пота со лба. — Второй десяток, залазь на посудину, сбрасывай в море всю рухлядь. Кудлай!

— Я, сотник.

— Проследи чтоб на корабле остались только жрачка и вода. Готовься рулить этой скорлупой.

— Слушаюсь, батька! — Расплылся в щербатой улыбке обычно смурной Кудлай.

Время подгоняло бойцов, неутомимо, ни на миг не замедляя свой бег. Совершенно не обращая внимание на усаженных на голыши пляжа греков, кривичи сноровисто выбрасывали со струга купеческие вещи, не заботясь о том, что многие товары падали прямо в воду. Глядя на этот беспредел, сам купец, хозяин груза, толстый с гладко выбритыми щеками и бородой человек небольшого роста, глазами провожал очередной тюк с товаром, принятый морской волной.

— Всё! — встретившись глазами с Андреем, оповестил Кудлай.

Кивнув в ответ, сотник мысленно примерился к лодке. Пятнадцать метров в длину, по восемь весел с каждого борта, с узким корпусом, не шире четырех метров, на ее борта были к верху нарощены доски, проконопачены и просмолены наново после шторма. На эту посудину можно было поместить до восьмидесяти человек, но с увеличением веса и скученностью людей, лодка имела бы медленный ход. Андрюхины оставшиеся с ним тридцать восемь бойцов — это был оптимальный вариант плавания на ней.

— Сталкивай баркас на воду, отходим! — Скомандовал сотник.

Бросив, оторопевших от невнимания к ним греков на берегу, команда, оттолкнув лодку с мелководья, как тараканы полезла в неё.

— Первый десяток разобрались по веслам левого борта, — командовал Кудлай. — Второй десяток по правому борту.

Бойцы усаживались на банки, вталкивали весла в уключины, неумело берясь за отполированное руками гребцов дерево весел.

— Левый борт, поднять весла! Правый борт, весла на воду. На себя тяни-и! Еще раз тяни-и! Еще раз!

Лодка неуверенно поворачивалась кормой к берегу.

— Оба борта, весла на воду, и-и на себя тя-яни-и! Ра-аз! Ра-аз! — командовал Кудлай. Струг, тем не менее, несмотря на неопытность гребцов, набирал скорость, отходил от берега. Кудлай глянул на стоявшего рядом Ищенко, высказался. — Ничего, втянутся. Выйдем из бухты, поставим парус, ветер попутный.

И снова обратился к гребцам:

— Веселей, братцы! И-и-раз!

Вторая вахта русичей, пока незадействованная в гребле, с интересом наблюдала за берегом, мимо которого проходил корабль. Кольчуги воины прятали в походные мешки. Плавание началось.

* * *

Лупус прислонившись к стенке остывающего очага, устало наблюдал за дверью хижины. За ней раздавались крики Таис, возня и глухие удары в дерево стен изнутри. Последствия своего колдовства он даже не представлял, знал только то, что женщина должна погибнуть, выступив жертвой в его деяниях. И вот наступил момент, когда колдун почувствовал, что все кончено, прекратились крики и возня, только громкий шорох напоминал о том, что в доме находится что-то живое. Лупус поднялся на ноги и сделал шаг к порогу. Сильный удар в дверь заставил его остановиться, еще один удар привел к тому, что дверь сорвалась с петель, сделанных из кожаных ремешков, и на порог высунулось нечто, что могло присниться только в страшном сне. Через порог протиснулись мохнатые лапы-сгибатели, оттолкнувшись, перенесли туловище черного цвета, на котором из тени хижины проступили очертания бородатой голов. Из ворса бровей проступили четыре пары глаз уставившихся на стоявшего перед домом колдуна. Лупус заворожено смотрел на плод своего колдовства. Еще шаг и перед ним во всей красе стоял тарантул, стоял паук-волк, гроза степной мелкой живности. Но какой? Величиной с теленка, черного цвета, на панцире спины виднелся витиеватого узора серый крест, словно вышитый на плюше. Четыре пары глаз излучали ненависть и жажду голода. Из-под шелковистой бороды его виднелись клыки-хелицеры, каждый длиной в локоть. Паук, изучив стоящего перед ним человека, направился к нему, медленно переставляя свои конечности. За первым пауком, будто из норы, из дверного проема полезли еще четверо таких же созданий проклятого, нетерпеливо отталкивая друг друга, пытаясь первыми пролезть в дверь. Жилая постройка подвергшись воздействию силы скрипела, шаталась, но стояла.

Лупус наблюдал за всем этим, лишь протянул навстречу монстрам руки ладонями вперед, шептал текст, заученного еще в молодости наговора. Он замечал, как мохнатые существа, остановившись, поджали под себя огромные лапы.

— Да будет так, по велению темного! — закончил он наговор.

Его мозг, его мысли вдруг тесным образом переплелись с мыслями гигантских насекомых, сроднились с ними. Лупус ощутил в себе чувство дикого, всепоглощающего голода излучаемого всеми пятью пауками. Он на правах хозяина этой волчьей стаи отдал мысленный приказ, сойти по тропе к морю и затаиться в камнях, напасть на тех, кто пройдет мимо, убить их и насытиться.

Поднявшись на конечности, пауки друг за другом уползали вниз по тропе, оставив колдуна у остывшего очага.

Смахнув холодный пот со лба, Лупус подошел к ощериному пустотой дверного проема дому. На полу распростерлось растерзанное тело женщины. Таис, еще недавно, полная сил и здоровья, с остатками былой красоты на лице, сейчас было не узнать. На полу лежала мумия старухи, обтянутая пергаментом кожи под лохмотьями одежды. Пауки, вырастая и набираясь сил, выпили из нее всю кровь и все соки.

Вздохнув, колдун забросил на плечо свою облегчившуюся после ритуала сумку, повернувшись, пошел вслед за пауками. Выйдя к неширокому подножью тропы, сделал шаг в сторону, залег за высоким зеленым кустом. Ждать пришлось долго. Он окидывал взглядом местность из укрытия, пытался подметить схроны спрятавшихся пауков, почувствовать их шевеление, но не заметил ничего. Лишь связующая нить дикого, нечеловеческого голода и ненависти ко всему живому, пульсирующая в мозгу выдавала то, что сами пауки на месте, контролируют проход и ждут часа, чтоб напасть на жертву.

Стук копыт по гальке пляжа вывел колдуна из потока мыслей. Он высунулся из ветвей, наблюдая как практически напротив него, с лошади соскочил один из двух варваров, наклонился, присел, удерживая одной рукой повод своей лошади, взял в ладонь катыш конского навоза, небрезгуя размял в пальцах.

— Совсем уже близко, навоз свежий, — подняв голову вверх, сказал второму, находившемуся в седле, сдерживающему поводьями разгоряченного скачкой коня, танцующего на месте, в испуге косящего глазом в сторону валунов, фыркая, оттаптывал шаги к воде.

— Да, стой ты! Чего ты пляшешь? Танцор. Стой, тебе го…

Оправдывая свое второе название — волк, пауки разом выдвинулись из своих укрытий, прыжком набросились на всадников и их лошадей. Присевший на колено воин не успел выпрямиться, как был подмят лапами под брюхо «крестовика», его лошадь, зацепленная поводом за руку жертве, вырваться и убежать не смогла. На спине у лошади оказался второй паук, лапами обхватив хребет животного, вонзил хелицеры ему в шею, без труда прокусывая шкуру и впуская в плоть порцию яда. Рванувшись в последний раз, лошадь жалобно заржала, пала на передние ноги, завалилась на бок. Ее задние ноги дернулись в конвульсии, отпихивая от себя горстями прибрежную гальку. Животное быстро умирало под страшным по своей красоте созданным природой и дьяволом, монстром. Лупус с радостью созерцал, как второй варвар, сидящий в седле, не растерявшись, несмотря на видимый испуг своего жеребца, успел выхватить меч, отмахивался от нападок сразу двух тарантулов, поднявшихся в боевую стойку, на четыре задних конечности, выставив хелицеры на уровень лошадиной головы. Всаднику даже удалось рубануть по лапе одного из нападавших пауков. Темно-желтая жидкость толчками выступила из поврежденной конечности. Оба паука отпрыгнули назад, и когда варвар уже думал, что ему удастся вырваться и ускакать, ему на спину, подкравшись, в прыжке обрушился третий паук, вонзая жвалы в плоть воина, между кольчужной рубашкой и железным шлемом, практически сразу перекусывая позвоночник. Печальная участь хозяина постигла и коня.

Колдун видел, как пауки утаскивают за валуны уже мертвую добычу. Исчадья ада готовились пировать, а вскоре ментальная связь, между пауками и ним, оповестила о насыщении дьявольских созданий. Голод в мозгу колдуна временно отступил.

Волны Сурожского моря спокойно набегали на опустевший пляж, где мгновения назад произошла страшная драма гибели людей. Лупус подался всем телом назад, прячась в зелени кустарника, прислонился к тонким стволам растений, прикрыл глаза. Усталость и апатия навалились на постаревшего в одночасье Лупуса. Казалось уже не важно, кто победит в дальнейшей схватке, не интересно, то, что пауки уничтожили передовой дозор варваров. Он понял, что платит за колдовство слишком дорогую цену, но вернуть назад прошлое было нереально.

Не прошло и часа, как к месту случившихся событий вышел отряд Белаша. Русичи на лошадях быстро двигались, внимательно оглядывая окрестности по ходу движения, все в кольчугах и шлемах, готовые к внезапному нападению. Кавалькада поравнялась с местом, от которого тропа шла вверх к видневшейся хижине.

— Глянь, Белаш, перед нами след. Кажись, бой был, вон меч валяется, вон щит. Не наших ли дозорных побили? — Указал один из ехавших по левую руку от десятника. — Похоже, мертвых во-он за те валуны утащили.

— Проверь, Яр, — остановив отряд, распорядился десятник, бросая косой взгляд поверх скал, откуда могли прилететь стрелы затаившихся врагов. — Всем спешиться. Щиты на руки вздеть, мечи к бою.

Яр, молодой воин из десятка Божедара, направил лошадь к валунам, лежащим неподалеку от поросших кустарником скал. Лошадь неохотно шла к камням, упираясь, всхрапывала и только понукание всадника заставляли ее медленно приближаться к поросли. Но, не доезжая до места, Яр приподнялся в стременах, пытался издали заглянуть за серые навалы камней, удерживая лошадь на месте. В это время из-за камня на лошадь и всадника прыгнул один из пауков, издали слившихся с похожим камнем. Миг и всадник лежал на земле терзаемый паучьими клыками.

— А-а-а! — раздался крик погибающего кривича.

— Отряд! Стали стеной! Вторуша, Скор, стрелами по отродью пуляйте.

Тут же двое ратников, наложив стрелы на тетиву, стрельнули, целясь в глаза чудовищу, убившему их товарища. Русичи построились стенкой в две шеренги, ощетинились копьями, прикрывшись мечами, полушагом направились к валунам. Стрелы пробивая хитон паучьей головогруди погружались в его тело. В нем уже торчало с десяток стрел, когда паук развернулся к приближающейся стене воинов. Это был уже не тот сильный и быстрый паук-волк, в его движениях чувствовалась вялость и неповоротливость. Русичи сделав еще с десяток шагов, почти вплотную приблизившись к восьминогому монстру, получили приказ Белаша:

— Бе-ей!

Копья пригвоздили тело паука к ближайшему валуну. Кто-то из воев мечом рубанул ему по глазам и жвалам, из разрубленной раны на руки и лица воинов брызнула вонючая жидкость — паучья кровь.

— Вот видишь как все просто, — отдышавшись после схватки, вслух объявил Белаш. — Все живы?

— Троих потеряли, — мрачно доложил Божедар, он проскользнул возле поверженного монстра, провел клинком по волосатой лапе, сунул острие в разрубленную пасть с клыками-жвалами. — Однако. И откуда это чудище взялось? Я у нас такого отродясь не видывал, даже не слыхал, что такое может быть.

Расслабившиеся после схватки русы даже не предполагали, что за ними все это время из своего укрытия следил колдун, находившийся в полуобморочном состоянии, испытывая жуткую боль, лишившись одного паука. Спрятав лошадей за огромными валунами, десяток стратиотов византийской легкой кавалерии тоже созерцали бой, так и не решив для себя, кому сочувствовать во время этого боя, варварам или исчадью ада.

— Тревога! К оружию!

Четыре огромных тарантула напали одновременно с разных сторон. Внезапно выскочив из-за камней, убили сразу четверых зазевавшихся воев, не дав им времени даже осмыслить свою смерть. Бросив трупы, дальше ринулись в атаку, споро переставляя лапы через крупный галечник.

Если атака первого паука была встречена стенкой, то нападение остальных, заставило воинов биться группами, да и людей стало меньше, существенно меньше.

Размахивая мечами и пытаясь отогнать напавшую мерзость копьями, бойцы сами рисковали нарваться на ядовитые жвалы тварей. Двенадцать человек принимали свой последний смертный бой, срубая нечисти лапы, калеча им бородатые пасти, они сами гибли один за другим. Из своего укрытия Лупус разглядел, как издох сначала один паук, в прыжке ломая своей тушей очередного дикаря, задавил его. Остатки отряда копьями закололи еще одного паука, при этом погибли двое славян.

«О-о, какая боль!»

Участвуя в этой кровопролитной бойне, варвары выдыхались, но все ж, третий тарантул издох, издох после того, как на спину ему, с вершины камня запрыгнул рус, и с размаха всадил в головогрудь свой клинок по самую рукоять. От боли во всем теле Лупус готов был выть. Уцепившись мертвой хваткой за стволы кустов, пожаловаться на третьего паука он бы никак не смог, прежде чем издохнуть тот погубил четверых славян, своими хелицерами, словно боевой слон изнахратил тела воинов в кольчужных рубахах. Последний паук, умертвив троих, лишившись двух передних конечностей с правой стороны туловища, и заполучив в брюхо стрелу, медленно, уже неповоротливо, оставляя за собой обильную полосу вонючей, желтой жидкости, отполз за валун и затаился там. Уполз то-ли здыхать, то-ли копить силы для броска. Двое русичей оглядев поле боя, испытали горечь победы. Участок пляжа, на котором шел бой, был весь забрызган кровью людей и жидкостью издохших тварей.

— Ну, что Верещага, одни мы с тобой остались. Что делать будем?

— Одни, Белаш. Только, чую, скоро и за мной Мара явится. Поранила эта тварина меня в плечо. Вон, гляди, кольчугу прокусила. Худо мне, помру видать.

Воин прилег, облокотившись о камень, тускнеющими глазами глядя на своего командира.

— Ты уж обскажи там все как было, — непослушными губами молвил он. — Хай наш боярин за семьей приглядит, деток не оставит в трудную годину. Жинка молодая, може аще замуж выйдет.

— Скажу.

Белаш на корточках присел рядом с умирающим, разглядел прокол на левом плече друга, обломок клыка, желтея, был виден в дыре металлических колец брони.

— Как же это, Белаш? — синеющими губами лепетал вой. — Хтож нас всех в краду положит?

— Не журись, друже. Добрые люди отыщутся везде. — Белаш прикрыл веки вконец сомлевшего Верещаги. — Ща, только остатнюю нечисть упокою и приду до вас, до всех.

Лупус весь превратился во внимание, глядел, как последний оставшийся в живых варвар двинулся к камню, за которым прятался паук. Он даже не заметил как над ним нависла тень человека, почувствовал неладное лишь тогда, когда ухо уловило громкий выдоха: «Хгык!». Резко обернулся на звук и ощутил вспышку взрыва у себя в голове. Свет померк. Над распростертым телом колдуна стоял худой, жилистый мужчина средних лет, с курчавой бородой на бледном лице, одетый в шаровары и жилет из овчины поверх туники. В трясущейся руке он сжимал окровавленный топор, не имеющий ничего общего с семейством боевых топоров. На тропе стояли два мальчугана, погодки, десяти-одиннадцати лет от роду, очень похожих лицами на мужчину.

— Вот, — глухо произнес он. — Этот человек погубил вашу мать. Следы врать не умеют.

— Отец, как мы без мамы…? — спросил старший.

Мужчина, глянув на детей, вышел на тропу.

— Оставайтесь пока здесь. Пойду, гляну, что там у моря происходит.

Сжимая в руке окровавленный топор, направился по тропе вниз. Ему навстречу по пляжу шатающейся походкой шел израненный Белаш.

— Здрав будь, добрый человек.

— Приветствую тебя, росич. Что произошло здесь?

— Колдовство, мерзкое колдовство. Смотри сам. — Он жестом окинул место побоища. — Просьба у меня к тебе будет.

— Говори. Чем смогу, помогу. У самого горе, в одночасье жены лишился.

— Вот кошель, — Белаш снял с пояса кожаный мешочек, вложил греку в свободную руку. — Прими. У берега лошадей отловишь, они твои.

Силы оставили Белаша и он неловко опустился на гальку.

— Прошу тебя, возложи павших воинов на костер, сам не могу, сил нет. Приютишь меня до выздоровления? Вот такая просьба.

— Сделаю. А теперь поднимайся, обопрись на меня. К жилью пойдем.

Вдали от опустевшего пляжа, стратиоты тихо поднялись из-за камней и быстро направились к лошадям, стараясь как можно тише передвигаться по гальке. Оглянувшись в последний раз, десятник понял, что Лупуса уже можно больше не ждать.

— 13-

Только к сумеркам русичи пообвыклись к морскому походу. В большинстве своем, кривичи были сухопутными людьми. Самое большее, что их связывало с водой, это рыбалка на реке с использованием лодки однодревки. И надо-же вдруг, счастья полные штаны привалило, до хруста в мышцах и сухожилиях они гребли веслами. Удача была лишь в том, что свежий ветер в попутном направлении позволил поставить парус, но сотник вместе с воинами, усевшись на банку, приказал грести, и сам греб полностью выкладываясь. Судно неслось по волнам под мерные команды Кудлая, да скрип весельных уключин. Вдали по правому борту проплывали поросшие кустарником береговые скалы, нависающие над пляжами, а во многих местах вырастающие прямо из волн. Белокрылые чайки с криками носились над парусом, выпрашивая подачки. Брызги морской воды принимались загорелыми лицами новоявленных моряков при каждом подъеме и оседании судна от накатывающих на борт волн.

— Смена на веслах! — отдал команду Кудлай.

Небольшая заминка и судно вновь восстановило прежний темп своего хода, а уставшие воины, перекусив сухомяткой и запив все водой из баклаг, устало разлеглись ближе к корме.

За ночь Андрей отстоял на веслах еще одну смену и вымотанный, как вся смна утром сморился, забывшись беспокойным сном. Яркое солнце не смогло помешать спать усталым мореходам. Проснувшись, вглядывался в сторону берега. Побережье, мимо которого шли, было весьма изрезано многочисленными бухтами, бухточками и заливами. Андрей слегка поежился от подувшего в сторону суши бриза, принесшего к тому же влажную прохладную морось из-под весел.

— Кудлай!

— Я, батька, — отвлекся от наблюдения за работой гребцов кормчий.

— Сколько прошли уже?

— Так, — работа мысли нарисовалась на лице русича. — Самую южную оконечность Тавриды ночью прошли. К средине военной дороги только завтра поутру выйдем.

— Хорошо!

— Хорошего мало.

— Что так?

— Ветер свежий, если заметил на море волнение, а само море темнеть начинает, как бы бури не было. Гневается на нас греческий бог. Предлагаю, если волнение моря и ветра увеличится, зайти в ближайшую бухту и переждать в ней шторм.

Андрюха наморщил лоб, глянул на не такой уж и далекий берег, голубизну неба и солнце, будто в дымке плывущие над ними. Очень не хотелось лишиться преимущества внезапности, не хотелось снова плестись в хвосте у греков, упустить возможность сделать первый ход в игровой партии. Рядом кто-то из воев засопел. Андрей бросил взгляд на него, встретившись с хитрыми глазами своего первого зама. Глаза излучали буйство мыслей и флюиды авантюризма.

— Что, Позвизд?

— Рискнем, батька, а-а?

— Ха-ха-ха! — Андрей перевел взгляд на серьезного, ждущего приказаний Кудлая. — Давай, капитан, гребем дальше. Шторма, насколько я помню, здесь не такие уж и мощные.

Покачав головой, в мыслях не соглашаясь с сотником, Кудлай тем не менее принял решение беспрекословно подчиниться.

— Смена на веслах, — объявил он. — Отдыхающей смене найти и приготовить к работе кожаные ведра.

— Зачем это? — задал вопрос Базлай, разминающий крепкие плечи после смены, приложился к баклаге с водой, не отводя при этом взгляда от кормчего.

— Если вода начнет переливать борта, будете черпать ее ведрами, — устало ответил Кудлай.

— Лютень, смени Кудлая, — распорядился сотник. — А ты спать ложись, и это не обсуждается.

В ночь усилился ветер, и волны бросали струг словно щепку. Парус давно был убран и все бойцы веревками привязались, кто к чему смог. Кормчие уже вдвоем стояли у рулевого весла, а чтоб отдать команду, надо было перекричать и ветер, и шум моря. Небо затянули тучи, и вскоре темень стала такой, что в трех шагах не было видно ничего. Дождь, набирая обороты, выстукивал дробь о голые спины русичей. Волны шли в перехлест бортам и вскоре ноги людей по щиколотку находились в воде.

— Свободной смене черпать воду! — пересиливая шум стихии, проорал Кудлай, направляя нос судна к набегающей волне.

Все кто был свободен от весел, приняли участие в игре зовущейся — борьба за живучесть плавсредства. Ведрами за борт черпали воду, при этом людей мотало из стороны в сторону так, что куда там «американским горкам».

— Перун, помогай нам! — выкрикнул кто-то из русов.

Словно в ответ на возглас, из разверзшихся туч светлой стрелой пронеслась молния, осветив недалекий берег, возвышавшийся стеной скал, а вскоре божественный свет догнал запоздалый раскат грома, взорвавший тишину совсем неподалеку от судна:

— Гу-гух-рщух, — пронеслось над стихией.

— А-а-а! — выкрикнул кто-то во тьме, скорее всего тот, у кого сдали нервы и напрочь сносило крышу.

— Я тебя, козлина, самого за борт брошу, — прокричал в темноту, в сторону вопля Андрюха. — Всем работать! Мать вашу туды ее через коромысло.

Снова вспышка на миг осветившая все вокруг, показавшая отвесными стенами вздымавшиеся скалы суши. Теперь уже всем стало понятно, что надеяться с волной ворваться в одну из бухт и пристать к пляжу невозможно. Сейчас нужно было только одно, выгребать подальше от суши, не дать буре расколотить в щепки скорлупу с людьми.

— Гу-гух-рщух!

И люди как заведенные выполняли работу по своему спасению, каждый на своем участке.

Ближе к утру дождь прекратился, в серой мгле распогодившихся туч, люди уже хорошо различали друг друга, в сиреневых тонах виднелись очертания далекого берега. Волны и ветер сделались явно слабее, хотя стихия продолжала еще держать форму. Усталые, вымокшие до нитки люди, сонными мухами ползали по судну, выполняя монотонную работу, но все уже знали, что выиграли свой бой с природой и остались живы. Кормчие, Кудлай и Лютень, сломанными куклами повисли на кормовом весле, лишь подправляя киль судна в приемлемую сторону.

— Вот и рискнули-и! — вырвалось возмущение из уст Кудлая, когда мимо него от борта к боту пробирался Позвизд.

— Ну, всяко бывает… — отмахнулся тот, подол его длинной рубахи и левый рукав были выпачканы в блевотину, морскую болезнь для многих еще никто не отменял.

С появлением солнца волнение улеглось еще существенней, и Кудлай распорядился ставить парус. По закону подлости, отвесные скалы и каменистый берег остались далеко за кормой. Весла убрали, и утомленным соплеменникам Андрей разрешил спать. На корабле, идущем под косым парусом, не спали только он, да Кудлай с Лютенем.

Немного оклемавшись, Кудлай уже крепко держал кормовое весло. Косо глянув на пригорюнившегося Ищенко, молвил, обращаясь к нему:

— Ничто, батька, Горзувиты прошли. Прошли Форос, а сей ночью и Палакль. Небось видал в сумерках огни на берегу? Это мы его и прошли, теперь на полдень повернем и в одной из бухт пристанем. А там уже пехом по горам наверх. Как ты любишь говорить, оседлаем «иа Милитари» — военную дорогу.

— Эх, Кудлай, твоими бы устами, старый, да мед пить. Нам бы успеть. А не успеем, всю жизнь потом вместо меда говно хлебать придется, причем полными ложками. Ой, как перед Монзыревым стыдно-то будет.

— Эт, да-а! Боярин за такое шею свернет.

* * *

Какое счастье, некуда не торопиться! Это можно понять только после того, как за плечами у тебя нелегкий, долгий путь, полный опасностей и тревоги за порученное тебе дело.

Еще вчера Лактрис, рвавший жилы себе и подчиненным, сегодня успокоился, привел свои мысли в порядок, решил дать отдых всей своей неполной тагме, отдохнуть самому. Горзувиты, небольшое поселение греков в прекрасной долине у огромной спускающейся в море горы, похожей издали на разожравшегося медведя, встретил византийских легких кавалеристов если не с распростертыми объятиями, то все-же доброжелательно. Комит не рассчитывал задерживаться надолго в нем. Пополнить припасы и вино во флягах, двигаться к вожделенному Херсонесу, вот и вся задача. Прибытие декарха Альбикерия и его рассказ о судьбе Лупуса и гибели отряда варваров, бельмом в глазу омрачавшему путь в Константинополь, поменяли планы комита.

«Жаль Лупуса, но признаться, человечишко был преотвратный. Сам себе на уме. Не ясно, какую выгоду для себя он преследовал, сопровождая славянского волчонка. Но все к лучшему. Теперь можно пару дней отдохнуть, расслабиться».

Лактрис послал гонца в Херсонес, с объявлением о том, что по приказу базилевса, его прибытия в порту должны дожидаться два военных корабля. Княжича велел посадить в один из казематов Горзувитской крепости, но при этом хорошо кормить, впереди еще предстояла длинная дорога, не дай бог помрет от истощения. За такое император не осыплет милостью и наградами. Как бы самому не оказаться в темнице.

Василий выглянул в открытое окно в отведенной ему комнате, выходившее на вид Горзувитской долины. На горных массивах буйствовала россыпь дикой растительности, а вдоль гор тянулись чередой поля и виноградники, пирамидальные тополя и кипарисы навевали воспоминание о далекой родине.

— Ничего, пройдет совсем немного времени и окажусь на землях империи, и синее небо над Константинополем будет улыбаться только мне.

* * *

— Батька, там ромейского гонца захомутали. Позвизд до тебя послал, сказать!

— Добро, скажи, сейчас приду.

Еще с утра Андрюхин отряд оседлал военную дорогу, соединяющую Гурзуф с Херсонесом. Сотник, переживая за то, что византийцы могут проскочить место выхода славян, без устали гнал подчиненных в гору. Брони и оружие снято и увязано в тюки, каждый воин нес свой тюк на собственном загривке. Отрадно было и то, что горы Крыма, в большинстве своем, не похожи на вершины Памира, но попотеть пришлось изрядно. Выйдя к дороге, отрядные следопыты чуть ли не обнюхали ее и единодушно пришли к мнению о том, что в ближайшей отрезок времени ни один отряд насчитывающий более пятидесяти всадников по этой дороге не проходил, причем в обоих направлениях. Обрадованный Ищенко разослал в обе стороны разведку с приказом определить место засады и возможность бескровного отхода с него после боестолкновения. Сейчас одна из посланных групп, с Позвиздом во главе, умудрилась перехватить чьего-то гонца.

Сильно помятый, но живой, перед Андреем прямо на дороге сидел привалившись спиной к камню у обочины, воин в одежде всадника легкой тагмы, рукавом вытирая кровь из разбитой губы. Простеганный войлочный подклад под кольчугу, зеленого цвета, ниже колен, при падении смягчил удар о землю, способствуя тому, что воин ничего себе не сломал. Сотрясение мозга и порезы на лице, да разбитая ударом кулака губа, на всякий случай, вот и все повреждения.

— Н-ну, гусь лапчатый, и кто ж ты есть у нас такой? — с улыбкой херувима на лице задал вопрос пленнику Андрей.

— Батька, да он не понимает по-нашему.

— Тупой, что ли?

— Не-е, грек он.

— Ну да, ну да. Обшмонали? Что-нибудь нашли при нем?

Воин в возрасте, с развевающимся на свежем ветерке сивым оселедцем, протянул Андрею бумажный свиток.

— Вот цыдуля комита малой тагмы Василия Лактриса к стратигу фемы Климатов Ипатию Колхину. В ней он уведомляет стратига о том, что через два-три дня прибудет в Херсон и передает повеление парфироносного базилевса, держать в готовности большие боевые корабли, для перехода на них в Царьград.

— Свирыня, ты что, по ихнему и читать и говорить можешь?

— Обижаешь, батька, — расплылся в улыбке вой. — Небось запамятовал, я ведь десять годков у прежних базилевсов в этериотах прослужил. Все-таки императорская гвардия не последние люди в государстве. Если б к дому не потянуло, може и по сей день, во дворце охрану нес.

— Хм, так говоришь, через два, три дня?

— Ага.

— Ладно. Позвизд, позаботься о клиенте. Я так понимаю, он нам больше не потребуется, так чего ж его мучить.

Кивнув, Позвизд шагнул к византийцу. Лезвие ножа с мягким шорохом вошло под подбородок пленнику, перерубив сонную артерию, попадая в мозг под углом. Десятник сноровисто отшагнул, прикладывая все усилия чтоб не испачкать одежду, убрал клинок в ножны. Безвольно, мертвое тело свалилось в дорожную пыль.

— Гул, Зловид, сбросьте тело вниз, да так, чтоб с дороги не видно было, — распорядился десятник.

«Значит, как минимум сутки у нас в запасе имеются. Классно! Дело за малым. Найти место, устроить засаду, отбить пленника и уйти в отрыв, — раздумывал Андрей. — Эх, как не хватает сейчас Горбыля. С Сашкой мы бы здесь таких дел наворотили, мама не горюй. Ну, что-ж, за неимением гербовой, пишут на простой. Бог не выдаст, свинья не съест».

К вечеру определились с местом засады. Дорога петляла в скальном проходе, поросшем деревьями и кустами. В версте от него, уходила на юг козья тропа, змеясь по кручам, каменной крошкой и щебнем стелилась под ногами, иногда пропадая в колючих кустах, проползая в шаге от обрыва, вызывая дрожь в коленях от одного взгляда вниз. До самого моря было ох как далеко, но и к морю требовалось не только выйти, а еще и по Андрюхиным прикидкам, совершить марш на юго-восток, расстоянием, ни как не меньше тридцати километров, и то если считать по прямой. Много! Но поделать ничего нельзя. Андрей ориентировался по своим детским воспоминаниям о так понравившейся ему тогда бухте Ласпи, где его отряд ожидали сейчас корабли Рагнара Рыжего. Конечно, можно было послать за подкреплением, но оно могло и не успеть к самой разборке, а любой из бойцов в нынешних условиях был на вес золота.

«Решено, — сделал вывод Ищенко. — Обойдемся своими силами».

Весь следующий день бойцы оборудовали позиции для засады, таскали наверх камни. Десятники, по приказу Андрея промеряли и прикидывали маршрут отхода для своих подразделений. Наконец закончив с приготовлениями, ушли отдыхать, обживая свои позиции.

Утомившийся за день Андрей прилег в своем ПНП — передовом наблюдательном пункте, с которого ему, может быть уже завтра, предстоит вытаскивать молодого княжича в передовые порядки своих бойцов. Прикрыл глаза и расслабил напряжение в мышцах. Сразу накатило в душу что-то вязкое, даже неприятное, тупое и неотвязное, липкими нитями подобралось к сердцу и обволокло его осенним листопадом и дождем. Если бы рядом был его прежний начальник, наставник и друг, подполковник Семибратов, он бы смог объяснить лейтенанту, что это может быть только одно — предчувствие беды. Предчувствие, которое проявляется у каждого, кто воевал, пролил кровь свою и чужую, у кого планка подсознания работает уже совсем в другом, запредельном для понятия обычного, мирного человека режиме. Но Семибратова рядом небыло, да и не могло быть. Друзья тоже далеко, и грусть вошла в душу. Шалишь, нас так просто не взять! Он был молод, иногда горяч, порой несносен для окружающих, а вся жизнь только начиналась, молодому пацану нельзя думать о плохом. Накатили воспоминания о прошлой службе в войсках некогда великой страны, сейчас она казалась ему несбыточной мечтой, ведь он не успел помесить грязь чеченских дорог. Попытался вспомнить что-то хорошее, веселое, шальное.

«Как весело отметил двадцать третье февраля. Танюшка, где ты теперь?»

Вспомнилось старое здание штаба, сборно-щитовой сарай с тонкими перегородками между кабинетами. По случаю Дня защитников Отечества весь личный состав части был усажен на стульях в узком коридоре этого сарая. Подполковник Дьяконов зачитывал праздничный приказ, а его, Андрюху, в это самое время, Танька затащила в пустой класс по боевой подготовки, и они целовались под шум поздравительных аплодисментов, раздававшихся из-за закрытой двери. Андрей в то время был уже далеко не девственник, но напор, с которым тридцатилетняя ефрейтор залезла ему в брюки, привел в состояние аффекта. От нежной женской руки, вцепившейся словно доярка за коровью титьку, Андрюхин инструмент для ювелирной работы стал колом. Женская военная форма всем хороша, но зима на дворе и тонкие колготки, лишние препятствия для любви. Задрав юбку, пока добрался до белоснежных, кружевных трусиков семь потов сошло. Ощутил горячую влагу. Пальцами раздвинул шелк волос, а в коридоре уже происходило вручение грамот.

— Как? — шепнул Татьяне в самое ухо.

Та молча отстранилась, развернувшись, лягла животом на стол.

Под призывные слова замполита части, крепить боевую готовность, Андрей монотонно двигал бедрами, стараясь как можно глубже нырнуть к самому сладкому на свете. Какая уж тут любовь? Чистая химия. Танька зубами вцепилась в подставленную Андреем руку, чтоб не стонать. В конце концов излив всю скопившуюся энергию в ненасытное лоно, с облегчением выдохнул: — «Фу-ух!».

Натянув трусики и колготки, оправив юбку, Танька чмокнула в щеку:

— Спасибо, милый. С праздником!

Народ в коридоре, похватав в руки стулья, расходился по кабинетам пить водку и поздравляться. Танька, приоткрыв дверь, проскользнула в нее, оставив Андрея курить у открытой форточки. Он понял, что его ненавязчиво поимели.

От воспоминаний защемило сердце. Как там будет завтра?

Ночь прошла спокойно.

А утром. Утро красит нежным светом стены…

Стены скал, покрытые плющом, колючими лианами ежевики и кустарником, нависали над проходом, по которому в коротком промежутке змеилась старая военная дорога, построенная латинянами, бог знает в каком забытом году. Снайпера, с луками в руках заняли позиции по пять бойцов с каждой стороны. В нужном месте схоронились десять бойцов — группа захвата, остальные свиньей, во главе с Андреем, в ответственный момент, врубятся в тагму, создадут толчею и неразбериху, а потом, отступая, будут сдерживать самых активных и дисциплинированных византийских воинов.

Время отщелкивало свой бег, не делало поправок, не раздавая кредитов. Вот уже и солнце стало в зенит. Неужели впереди еще день ожидания? Не может быть! Предчувствие скорой развязки не покидало Андрея, он сцепив зубы, вглядывался в сторону дальней высокой горушки, высматривая сигнал от наблюдателя. А в зелени растений высвистывали свои песни лесные птицы, обвыкшись с присутствием людей в своих законных владениях. В небе насыщенном синевой расправив крылья, бороздил воздушные потоки сапсан.

Наблюдатель, закрывшись кустарником с внешней стороны, поднял руку вверх и тут же сгинул в зеленой поросли.

«Есть!».

Андрей поднялся на ноги, чтоб было видно всем, отпальцевал полную готовность к бою. И время убыстрилось, словно лавина катившихся с гор камней.

Послышался топот лошадиных копыт приближавшегося большого отряда, стали слышны голоса, и вот показались первые византийцы, ехавшие в плотной колонне.

«Пора!» — проскочила мысль.

Словно угадав мысли своего командира, лучники выпустили первые стрелы, и с пулеметной скоростью шелест стрел нарушил относительную тишину. Вниз посыпались камни.

— А-а-а! Боже, спаси нас! К оружию! Кентархии к бою! — и снова крики боли. — А-а-а!

Рык Андрея, перекрывающий вся и всех:

— Впере-о-од!

Группа захвата, прикрываясь круглыми щитами, словно спортсмены на стометровке, свершили из схронов бросок вперед, к шеренгам погибающих всадников. Их вел Позвизд, уже издали приметивший юного княжича, руки у которого были привязаны спереди к луке седла. Вои прыжками отталкивались от трупов людей и лошадей, мечами срубая подвернувшихся, еще не пришедших в себя стратиотов. В один миг прикрыли собой юнца-пленника. Седой Свирыня с маха пересек ножом кожаные пута, бросил княжича на широкое плечо и отпрыгнул в сторону своих. Их тут же прикрыли щитами, чтоб даже шальная стрела не смогла нанести урон.

— Наза-ад! — срываясь на фальцет, закричал Позвизд, последним покидая место сшибки. Отступая, русичи уносили на себе раненых.

— Выпускай свинью! — проревел Ищенко, и первым, держа в обеих руках по мечу, возглавил ударный клин.

Клин был невелик, но в толчее и неразберихе прохода, да сопровождаемый стрелами лучников, он достиг цели. Крики, стоны, ругань, непонятые команды византийских начальников, наносили моральный ущерб отряду, не хуже чем от боевого железа славян. Где-то в свалке затерялся комит, были погибшие кентархи. Давка, много крови и раненых, жалобный плач лошадей, все смешалось. Но уже чувствовался порядок и напор в задних рядах византийцев. Скоро они полностью придут в себя и тогда…

— Отходи-и! — подал команду сотник.

Не все русичи вышли из боя, половина погибла, или из-за ран не смогла отойти. Здесь знал каждый, потери неизбежны, а задача должна быть выполнена.

Все, кто смог выйти из боя, бегом бросились бежать по дороге к месту отхода. Времени на отход почти небыло. Вскоре со своих гнезд уйдут лучники, и тогда времени не останется вовсе. Поэтому беги боец, беги пока есть возможность и боги смотрят в твою сторону. Фортуна в войне переменчива и не всегда справедлива. Беги русич, беги! Тебе еще предстоит на горных тропах прикрывать отход своих. Беги, и может быть, пройдя долгий путь, ты останешься жив и вернешься к родному очагу. Ну, а если погибнешь, что ж, да свершится предначертанное каждому. Мертвые сраму не имут!

Обливаясь потом, отхаркивая вязкую слюну, Андрей и оставшиеся в живых вои, встали у тропы, ожидая тех, кто еще мог вернуться. Дождались не всех. Вымотанные с пустыми колчанами, семеро лучников пробежали по тропе вниз. Андрей последним встал на тропу.

На дороге показались всадники, нахлестывающие лошадей, стремящиеся достать варваров, уничтожить всех, вырвать упущенную добычу.

Комит медленно приходил в себя. Щурясь от солнечного света, он прикрыл рукой лицо, ощупал ладонью виски и лоб. Ощутил на пальцах что-то липкое и влажное. Кровь! Кровь перемешанная с дорожной пылью. Голова гудела, как после дикого похмелья, к этому примешивалась сухость во рту, язык напильником прошелся по горячим губам. Закрыв солнце, на тело комита легла тень. Всмотревшись, Лактрис узнал отрядного эскулапа.

— Что там? — спросил медика, имея ввиду сразу все происходящее вокруг.

— Жить будешь, твоя милость. У тебя на теле считай, и ран то нет.

— А, это что? — Василий выставил испачканную пятерню. — Или кровь не моя?

— Твоя. Это тебе в свалке шлем с головы сшибли, ну и кожу на виске оцарапали. А так, ты цел, чего не скажешь о твоей тагме.

— Смутно все, как в тумане. Мы отбились?

Доморощенный Гиппократ, подсунув руку под спину комиту, приподнял его тело в положение «сидя».

— Смотри.

Василий окинул взглядом неширокий проход между скал.

— Ох-х! — непроизвольно вырвался стон.

Совсем короткий отрезок дороги превратился в баррикаду из трупов людей и лошадей его тагмы. Нет, не только его, вон поодаль лежит варвар, вон еще один, и вон. «О боже! Сколько же здесь полегло моих?».

Будто услышав невысказанный вслух вопрос, медик произнес:

— Сорок семь погибших, больше трех десятков раненых, правда, половина из них сравнительно легко. Лучники у противника постарались.

— Где волчонок?

— …

— Славянский пленник где?

— А-ах, этот! Дикари его освободили, с собой увели.

— Проклятье! Ы-ы-ыг! Где мой отряд?

— Отсюда неподалеку. У тропы стоят, по которой варвары ушли. С кентархом Спатой стоят. Единственный оставшийся в живых сотник остался, остальные уже на небесах, у врат святого Петра в очередь встали.

— Помоги лучше подняться и подведи во-он ту лошадь.

— Слаб ты еще.

— Делай что говорят.

Уже с высоты седла оглядел место бойни, ужасаясь увиденным, тронул поводья, поскакал по дороге, оставляя за спиной эскулапа, раненых и погибших воинов, оставляя свои амбиции, а вместе с ними свои сомнения и страхи.

— Почему стоим? Кентарха ко мне.

— Здесь, комит!

Собравшееся у козьей тропы византийское воинство, можно было назвать толпой, спорившей, ругающейся, напоминающей разбуженный пчелиный рой, не решающейся на какие либо действия.

— Спата, почему не организована погоня?

Седой воин, должность сотника и звание кентарха которого, были потолком в его военной карьере, благоразумно промолчал, преданно поедая глазами начальство.

Донимающая головная боль и разгильдяйство подчиненных, привели комита в бешенство. Сдерживаясь, скрепя зубами, скомандовал, приводя толпу в порядок:

— Строиться по кентархиям вдоль дороги. В две шеренги станови-ись!

Привычка подчиняться приказам мгновенно взяла верх над остальными чувствами. Уже находясь перед строем, комит почувствовал себя лучше, даже боль отпустила.

— Доложить о потерях! Декарх Лесандр Меот, ко мне!

Вскоре десятник Меот, сопровождаемый пятью стратиотами, на копытах своей лошади нес стратигу Херсонеса весть о варварах, высадившихся на побережье в тридцати верстах от фемы Клематов. О том, что есть необходимость послать хотя бы банд, а лучше таксиархию скутатов, пройтись вдоль побережья. Отправить фемный флот на перехват вражеского корабля, ведь на чем-то варвары приплыли к берегам Тавриды.

Вместе с тем, сотня воинов покинув седла, без привычки, понукаемая командами декархов, ступила на тропу, ругая северных дикарей осмелившихся малым числом ступить на земли империи. Освоившись на серпантине, византийцы набрали приличный темп, передвигаясь между поросшими кустарником скалами. Одно неловкое движение и вниз с шумом катится щебень, заставляя скользить подбитые толстой кожей подошвы, рассчитанные на передвижение в стременном седле. Хотелось прижаться к отполированному ветрами и временем гранитному утесу, не идти дальше по горным карнизам.

— Шевелись, сонные тараканы! Проморгали пленника, позволили убивать себя, теперь терпите, — буйствовал Лактрис, передвигаясь в средине колонны. — Не стонать! Декархам обеспечить порядок на дистанции. Темп, те-емп!

— А-а-а-а! — послышался рядом удаляющийся в неглубокую пропасть вопль человека, тупой звук падения и удара о земную твердь: «бфп-пп, бфп-пп». И только шелест каменной крошки под ногой. В самом низу сломанной куклой, больше похожей на груду тряпья, лежало тело еще миг назад живого человека.

— Боже, царица небесная, спаси и сохрани нас грешников. Не дайте погибнуть в этом гиблом месте! — из строя прозвучали призывные слова, обращенные к богу.

Тропа змеей петляла по горам, уводила людей в сторону Херсонеса.

* * *

Поредевшее, вымотанное горными тропами и погоней, Андрюхино воинство тащилось между скал, минуя обрывы и пропасти. Грязные, давно небритые, голодные бойцы, несли на себе раненых товарищей. Для одетых в кольчуги воинов каждая пройденная верста давалась нелегко. Никто не бросил оружие, за спинами виднелись окружности щитов, единственное, что было выброшено, так это колчаны. Зачем их нести, если нет стрел? Полтора десятка стрел остались на весь отряд.

Позади, послышался шелест щебня на тропе, а вскоре оглянувшийся сотник увидел бегущего воя, оставленного в замыкании.

— Сотник, вороги неподалеку, прут буром аки кабаны, — отдышавшись, выпалил он. — Ежели не поторопимся, к полудню догонят.

— Выходит, эти сучьи дети, тоже всю ночь без отдыха шагали. Липень, ты своими глазами их видел?

— Издаля, как тебя вижу, батька.

— Ускорили шаг, браты! — Подбодрил бойцов Андрей. — Кто жрать хочет, испейте водицы, ничего другого не предложу.

Часа через полтора русичи вышли к неширокой луговине с высокой травой, в зелень которой, где-нигде вкраплялись мелкие белые цветки. Луг плавно клонился к низу на юг, стремясь другой оконечностью вверх на север, туда, где лезли в небо отроги недалеких гор. Тропа пересекала этот небольшой пятачок альпийского луга прямо посередине, удаляясь дальше в покрытые кустами и порослью кавказской сосны скальные выступы. Звонкий ручей, дающий жизнь этому великолепию, журчал неподалеку от строения, сколоченного из неструганных досок, обломков лесин, обложенного понизу валунами, посаженными для крепости на глину. Не строение, а сплошное недоразумение, продуваемое ветрами, брошенное, пришедшее в упадок. Рядом порушенная, рассохшаяся изгородь для скота, и открытый очаг.

— Сто-ой! Привал. Лютень, Позвизд, Кудлай, Свирыня ко мне! — Андрей плюхнулся на пятую точку, облокотился на локоть, откинул лицо, подставляя его солнцу и ветру. Подошедшие вои встали перед ним, вместе с ними к Андрею приблизился молодой княжич, с которым за весь пройденный путь Андрюха перемолвился едва ли парой слов. — Садись, уважаемые, в ногах правды нет. Слушай сюда. Первое, византийские шакалы идут за нами по пятам, мало того, наш следопыт Липень доложил, что если и дальше таким ходом идти будем, то к полудню они нас догонят. Второе. Позвизд проследи, чтоб все наполнили фляги водой, раненых напоить, коли покормить нечем.

— Понял, батька. Еще одного раненого боги забрали в Ирий.

— Кто? — Блеснул глазами в сторону Позвизда сотник, нервно прошелся пятерней по небритому подбородку.

— Смеян. Как хоронить будем?

— Эх, Позвизд, как нас с тобой похоронят, еще неизвестно. Что предлагаешь?

— Вон, в брошенной халупе на горище сено лежит, внесем Смеяна туда и все подожжем.

— Хорошо, так и сделаешь, когда уходить будем. Кудлай, помнишь, я тебе про мелкую бухту говорил? Ласпи ее называл.

— Помню, сотник, отчегож не помнить, знаю место сие, греческое поселение там, избенок с десяток будет, рыбной ловлей промышляют. Да и название, Ласпи, само за себя говорит, по ихнему это «грязь». Уж не знаю почему, но бают через бухту с гор грязевые потоки сходят.

— Нда, на то что там есть поселок, я не рассчитывал. Песец поселку настал!

— Отчего это?

— Короче, Кудлай, выводишь отряд на эту бухту. Спускаетесь к морю, там вас Рагнар Рыжий ожидает. Нас не ждете. Уплывайте. Рыжему передашь, пусть держит курс на Болгарию, а уж там войско Святославово отыщите. Понял?

— Да, а…

— Свирыня, с сего часу ты у княжича тенью будешь, а понадобится так и кормильцем, пока на руки князю Мечеслава не передашь. Можешь не есть, не спать, но чтоб передал его, иначе гибель братьев наших пустой окажется. Понял?

— Я давно понял, батько. Позволь с тобой остаться. Може другой хто, за няньку будет? — Полным надежды взглядом Свирыня смотрел на командира. По щекам седого руса протянулись две бороздки влаги. Андрей благодарно кивнул воину.

— Нет, брат. На твои плечи кладем самое дорогое, так донеси же его до места.

Гордо глядевший в лицо сотника мальчишка, молчал. На ум пришло чье-то высказывание о том, что в людях порода видна сразу.

— Боил, — молвил княжич, — а теперь послушай, что я скажу.

— Слушаю тебя, Мечеслав.

— Боил, враги преследуют вас из-за меня. Пусть унесут раненых, а мы примем бой здесь. Я бы один остался на тропе с оружием в руках, да понимаю, что скажи я такое божичам, обидитесь ведь. Так?

— Так, княжич, — улыбнулся Андрюха, фалангой большого пальца расправив свои усы. — Все так, да вот только от луговины этой у нас пути расходятся. И это ни кем не обсуждается.

Андрей строгим взглядом обвел присутствующих.

— Со мной остаются Лютень и еще трое добровольцев. Один из них должен быть из десятка лучников. Лютень, проследи, все стрелы что остались, чтоб ему отдали. Ты, Позвизд, готовься к уходу.

— Слухаюсь, батька.

Андрюха растянулся на мягкой траве, ловя кайф от того, что тело находится в состоянии покоя. Расслабленные мышцы, казалось, ныли везде. Тихое сопение рядом заставило Андрея оставить предаваться самокопанию в своих болячках. Рядом все так-же тихо сидел Мечеслав, ждущий, когда сотник обратит на него внимание.

— Боил, дозволь остаться с тобой. Коли суждено погибнуть, так с оружием в руках, плечом к плечу с тобой.

— Если бы было так просто, первого кого бы я выбрал среди остающихся был бы ты. Но я не могу позволить шакалам захватить даже твое мертвое тело. Знаешь, мой юный друг, такое слово — политика. Так вот ты сейчас попал под понятие разменной монеты в войне с Византией. Живи Мечеслав, а если мы погибнем, живи за нас за всех. Каждой прожитой минутой жизни, доказывая себе, что за тебя не зря положили жизни в горах Крыма едва знакомые тебе люди.

Мечеслав, расстроенный, посеревший лицом, опустив в раздумье свою буйную голову на грудь. Вдруг глянул в глаза Андрею.

— Прямо в елане биться будете?

— Я показался тебе настолько простым?

— Нет.

— Тогда твой вопрос глуп. Естественно мы пройдем за вами по айне, выберем в скалах проход потесней и поуже, и устроим византийцам своеобразное дефиле с песнями и плясками.

— Я так и предполагал. Когда я встречусь с отцом, я расскажу ему про всех вас.

Андрей молча кивнул, соглашаясь с восторженным юнцом. Со стороны халупы потянуло дымом, а вскоре языки пламени лизали высушенные ветром и солнцем доски. В последний путь уходил Смеян, веселый парень, добрый друг и хороший воин. Диды, встречайте родовича на Калиновом мосту!

— Строиться-я!

Слегка передохнувшие кривичи, выстроились в походную колонну. Остающиеся с Андреем, взглядами провожали уходящих.

— Прощевайте, родовичи, — несговариваясь поклонились им. Андрей глянул на Позвизда, смахнувшего слезу. — Княжича сохрани, если увидишь нашего боярина, передай бате привет. Скажи, если вывернемся, в городище уйдем.

— Зроблю, батька! — приостановился Позвизд.

— Все, уходите.

Проходя мимо, Мечеслав бросил на ходу фразу Андрею:

— Удачи тебе, боил.

— Спасибо на добром слове.

Дождавшись, когда не стало видно за скалами ушедшей колонны, заслон неторопливо двинулся по извилистой тропе, оставляя за спиной полыхавший пожар в елани у отрогов гор на дальней северной стороне.

* * *

— Кудлай, ну что? Она?

— Она!

— Ты и на ту бухту казал, что это Ласпи.

— А шо, я виноват, что они похожи. Я ж ее только с моря видел.

Поросшие средиземноморскими соснами и можжевельником скалы круто обрывались к морю, образуя местами грандиозные обвалы каменных скоплений. С небольшого плато, на котором гурьбой стояли русичи, открывалась панорама вечернего заката. Горы, надоевшие всем за долгий переход, обхватывали бухту с трех сторон. Синяя жемчужина морской воды в оправе густого леса, подступавшего к пляжу, завораживала взгляд. Шум морского прибоя доходил до плато.

— Смотри, Позвизд, во-он две лодьи на берегу! Видишь?

— Ага. Кажись дошли. Все, княжич, дошли! — обернувшись к молодому воину, молвил десятник. — То наши.

Юнец подтянувшись, окинув взглядом указанное Позвиздом направление, произнес:

— Коли наши, вели выдвигаться дальше.

— Ага! Кудлай, ты первым. Пошли, родовичи, совсем маленько осталось, спускаться — не в гору лезть.

Свирыня, молчавший всю дорогу от самой елани, переживающий расставание с оставленным заслоном, в душе обвиняющий себя в том, что не настоял остаться, тенью шагнул за спину Мечеслава, страхуя его, как страховал всю дорогу. Сознание того, что скоро будут у своих, поедят и отдохнут, выспятся за все дни похода, прибавило сил людям. Движение ускорилось, откуда и силы появились. Даже раненые попытались идти самостоятельно, но, поняв, что это замедлит ход, их снова приняли на руки. Спустившись по тропе ниже, божичи вошли в лес, источающий приятный терпкий запах.

— Арча, — пояснил шедшим за собой Кудлай, — можжевельник, как у нас, только не кустом, а деревом растет.

У тропы кое-где в небо тянулись сосны, пошло редколесье и мелкий кустарник, и снова лес, только густой, раскидистый, разлапистый, и внезапно проплешина открытого места. Порушенные, сожженные строения прибрежной деревни указывали на то, что в ней не осталось живых людей. Пляж с мелкой галькой и огромными валунами, разбросанными по всему побережью бухты. Взгляды на море, и там скалы и валуны, торчащие прямо из воды, два судна до половины вытащенных на берег, одно из которых узнаваемых очертаний. Дракар.

— Родовичи-и! Браты-ы! — заорал Кудлай, поставив ладони рупором в сторону кораблей.

— Чего кричишь, Кудлай? — раздалось за спинами воинов. Все обернулись на голос. — Чего шумишь? Мы уж вас давно слышим, правда, думали ромеи идут.

К пляжу из схронов, кустов и развалин высыпало оружное воинство, одетое в брони. К Кудлаю подошел рыжий предводитель судовой рати.

— Сотник где?

— Там, сотник, нурман. В горах остался нас прикрывать.

Приблизившись к говорившим, Позвизд рукой пригласил подойти Мечеслава.

— Оце, Рагнар, то княжич Мечеслав, сын Великого князя Киевского.

Рагнар Рыжий поклонился мальцу:

— Здрав будь, княжич. Я, старший морского хирда родового боярина кривичей Гордея. Мы здесь, чтоб доставить тебя к отцу.

— Здоров и ты витязь. Благодарю за заботу обо мне. Но все ж, пошли своих воев в горы, помочь отбиться вашему сотнику от византийцев.

Рыжий косо глянул на Позвизда. Десятник опустив голову на невысказанный вопрос, покачал нею:

— Велел по прибытии к кораблям не ждать его, немедленно, — поднял глаза на скандинава Позвизд, — слышишь, немедленно уплывать. Сказал, что с Херсонеса могут послать на перехват корабли.

— Прости, княжич, раз сотник приказал, я нарушить приказ не могу.

Рыжий зычно подал команду:

— Дружина, сталкивай корабли от берега, кормчие к рулевым веслам! Раненых разместить ближе к корме.

Слаженная судовая рать впряглась в работу, крепкие мозолистые руки на автомате выполняли работу. Первым из бухты вышел «дракон моря», беря курс на запад, хищно разрезая волны килем. Ветер с востока позволил расправить парус, и вот уже судно мощно бороздит морской простор, оставив по правому борту Тавриду. Второй корабль, расправив парус, не отставал от флагмана. Рыжий распорядился именно на нем перевозить, взятых в бухте княжича и бойцов. Южное низкое небо, словно полотно выткало огромные яркие звезды и даже полная луна не могла разметать его черноты. Рагнар хотел до рассвета уйти подальше от берегов, каждый взмах весел приближал корабли к поставленной цели.

— Старший! — раздался голос с носа дракара, громко шептал Ждан, глазастый малый, еще в городище примеченный Рыжим.

— Чего тебе? — откликнулся он.

— Старший, по переду блазнятся корабли.

Шустро передвигаясь между гребцами, Рыжий очутился у драконьей головы. Схватился за один из вантов, вглядываясь в темноту.

— Где?

— Прямо по ходу наших стругов. Я бы и не заметил, да отблеск от фонарей выдал засаду.

— Вот и я не вижу.

— Да есть, есть, я тебе говорю, далече, но они там есть.

Рагнар опрометью бросился к корме. Доверившись Ждану, зашипел кормчему:

— Вороти весло, влево уходим. Похоже из Корсунской земли, ихний стратиг корабли на перехват выслал.

— Много?

— Ждан кажет, трех приметил. Далече, поглоти их Эгир. Да сними ты опашень, старый. Или все мерзнешь? Так климаты тебя сейчас быстро подогреют, если нас заметят. Впору у злобного Локи помощи просить.

— Не узнаю тебя Рагнар — хевдинг. Еще пару лет тому, ты бы первым напал на этих морских котов, а ныне хочешь незаметно улизнуть.

— Выставляй весло, дурья твоя голова. Каким местом только думаешь, старый? — Рыжий обернувшись за корму, удовлетворенно отметил, что второе судно сменило курс, пошло следом. — Всем хирдманам полная тишина на дракаре. Весла втянуть на палубу.

И дальше заговорил только с кормчим:

— Тебе бы почаще с сотником Горбылем общаться не мешало. Мы сейчас не на свободной охоте. У нас княжич на шее завис, и пока его Святославу не сбагрим, будем северного зверька с руки прикармливать.

— Да, понял! — зашипел в ответ кормчий.

— Раз понял, рули, конь педальный. Я к Ждану пройдусь.

— Ага, — обиженно засопел старый воин.

Пробравшись на нос судна, Рыжий примостился рядом с впередсмотрящим, даже не глядя в темноту ночи.

— Ну, чё видишь?

— Как в сторону отвернули, так вроде у берегов ромеи остались. Видать на якорях стоят, утра дожидаются. От нас сейчас они правее на полторы тысячи саженей быть должны.

— Должны-ы! Внимательно смотри, пиздося!

— …

Упущенный ветер порывами заполоскал парус. Волна, передавая посудину своей товарке, раскачала дракар, тормозя его ход.

— Идем на веслах! — Рыжий викинг пьяной мартышкой пробежал по проходу вдоль банок на корму. — Старый, чтоб ты опоздал на свой собственный бал-фор, что ж ты ветер теряешь? Безлядвый халамидник!

— Чего ругаешься? Не можно было шелоник удержать. Сам к веслу становись, коли не веришь.

— Старший! Старший, подь сюды! — Рыжий, ястребом метнулся на нос судна.

— Что?

— По переду, опричь от тех византийцев которых обошли, еще корабль, — зашипел Ждан. — Мы прямо на него плывем.

— Тьфу! Поганка какая! Брони всем вздеть, готовиться к бою. Горшки с горючкой приготовить.

— Батька, а с какого борту ворог?

— А, хрен его знает! Ждан толком не разглядел.

Металлический шелест кольчуг прошелся по всему кораблю. Вои готовились к бою. В руках у пятерых кривичей появились горшки с горючей смесью, приблуда придуманная Людмилой еще год назад.

Практически в двадцати саженях из темноты вызвездился корпус византийской хиландии и тут же мореходам по ушам ударил глухой звук тревожного била. Византийцы заметили кривичей.

— Сигурд, — заорал Рыжий. — Старый ты мудак, правь на грека, борт к борту!

— Понял!

— Подпаливай стравный фитиль!

Уж очень поздно византийские моряки заметили славян. Никто не ожидал, что ночью кто-либо отплывет от Таврики. Уже была видна беготня греков на их корабле. Вот уже до него рукой подать.

— Борт к борту, старый! — ревел Рыжий. — Бросай горшки!

Миг и на палубу грека полетели емкости с горящими фитилями. Корабли шоркнули бортами друг о друга. Греческий корабль занялся пожаром, пламя с порывом ветра взметнулось вверх, пожирая паруса.

— А-а-а! Бо-оже! — по левому борту скользнул душераздирающий крик и остался позади за кормой, вместе с треском ломающихся весел. И громкий веселый вопль Рыжего, довершил встречу дракара с хеландией:

— Не ту страну назвали Гондурасом! К Эгиру вас пиндосово семя!

И, уже ладья русов, проносясь мимо греков, добавила еще пяток горшков, прибавляя огня на верхнюю палубу византийцев. Живые факелы метались по палубе, обезумев, бросаясь в воду, но и там, продолжая гореть.

— А-а-а!

— Старший, — скалясь в ночи, задал вопрос кормчий, — а что за страна такая?

— Не знаю, Сигурд! Домой придем, сам у Горбыля спросишь. Таба — ань!

Поравнявшись бортами с ладьей, Рыжий перегнувшись с кормы позвал:

— Творинег! Включай скорость, двигай к Болгарскому побережью, я здесь сам с остальным флотом византийцев разберусь!

— По-онял!

— Удачи-и!

— Пусть помогут тебе боги, старший!

Дракар отвалил в сторону севера, набирая ход, весла мерно поднимались и опускались в волны.

— Зажечь факелы по бортам, обозначить ход судна! — радостный голос Рагнара, освободившегося от тяжелой ноши на сердце, звенел. — Как говоравает наш папа Саша — ну, что мальчики, потанцуем. Гуляй рванина!

Вдали за кормой догорала греческая хеландия.

— 14 -

Крымское солнце нещадно припекало, несмотря на порывы свежего ветерка доносившего запахи водорослей с морского побережья. На каменистой поверхности почвы, покрытой зеленой травой, красные маки каплями крови вышили пейзаж с обеих сторон старой, выложенной камнем, отполированной за долгие годы использования дороги. Уже сейчас солнце нагрело камни до температуры, что рукой притронуться можно, но удержать ее проблематично, слишком горячо. В полуверсте на запад, ровная лента дорожного полотна упиралась в крепостные ворота, крепкое дерево которых было обито листовой медью, полосы которой бликовали в сторону степи. У открытых настежь ворот скучала немногочисленная охрана, состоящая из воинов византийской фемы. Вправо-влево от ворот ровной, правильной линией уходили городские стены, положенные на бутовый фундамент блоки византийской рустованной кладки, тянувшиеся вверх к небесной синеве. Только выступающие наружу, на два шага, башни стоящие колоссами, нарушали геометрию правильной линии. Под черепичными крышами башен изредка, из-за каменных зубцов можно было углядеть крепостной наряд, наблюдающий за происходящим вне города, да в высоко расположенных бойницах на стенах, вдруг промелькнет железный шлем стратиота.

На большом камне, прилепившемся у дороги, сидел человек. Несмотря на жаркую погоду, одетый в холщевую одежду, выкрашенную под цвет листвы и травы, перепоясанный широким поясом с мечом в ножнах, какие обычно в ходу у хазар, чем у греков. За его спиной можно было разглядеть бородку на клинке боевого топора. Широкие шаровары заправлены в мягкие кожаные сапожки ниже колен, из козлиной шкуры.

Проходившие и проезжавшие жители Херсонеса и близлежащих селений с опаской поглядывали на спокойно сидевшего у дороги варвара, не уделяющего даже крупицы внимания людям изредка снующим по дороге.

Лицо варвара было задумчиво. Под горбатым носом, длинные усы обвисли вниз, словно обломанные крылья у птицы. По лысой без единого волоса голове на лицо стекали бисером капли пота, заставляя лосниться шрамы от старых ожогов. Глаза то опускались в землю, то поднимались кверху, упираясь в тело мертвеца распятого на кресте на противоположной стороне дороги. Нервным движением руки он периодически подносил флягу к губам и делал из нее добрый глоток, после чего рукавом вытирал влагу с губ и усов.

Два десятка крестов, сколоченных из грубо струганного дерева, были врыты в каменистую землю вдоль всей дороги до самих ворот, на пяти из них крупными металлическими штырями прибиты люди, судя по обрывкам одежды, не относившиеся к ромейскому племени никаким боком. Исходя из того, что мухи крупным роем, перелетали с одного на другого, эти люди были мертвы уже не первый день. Их тела слегка вздулись и тонкий сладковато-отвратный запах тлена между порывами ветра, доходил до обоняния сидевшего напротив крестов человека. Очередной раз приложившись к баклаге, он продолжил на минуту прерванный разговор с мертвецом на кресте.

— Ну, скажи теперь, и нах тебе нужен этот Святославов выродок? А? Что, скажешь оно того стоило? Сучонок. Как же мы теперь? Решил по-тихому свалить? Мудак ты, Андрюха! Му-у-дак!

Человек очередной раз от души приложился к почти опустевшей фляге.

— Крра! С кем же я теперь Людкин самогон пить буду? Молчишь? Ну-ну, что тебе теперь остается делать. Молчи! А помнишь, как мы с Лехой на Велесов день знатно нажрались? Ха-ха! Споили лешего, подчистую споили. Николаич тогда нам еще звездюлей выписывал. Хорошо повеселились.

Снова приложился к фляге.

По-видимому, охране у ворот надоело просто так наблюдать за варваром, или кто-то из законопослушных граждан намекнул на то, что дикарь у стен города — это подозрительно. Двое скутатов быстрым шагом направились к нахальному сидельцу. Одетые в доспехи, шлемы, в легких плащах синего цвета, закрепленных фибулами у правого плеча, с круглыми щитами и копьями в руках, они чувствовали себя хозяевами положения, готовыми диктовать свою волю любому. Даже не подозревали о том, что пьяный Горбыль это даже не человек, а бочонок с неприятностями для любого встречного.

— Что ты здесь делаешь, варвар? — задал вопрос старший наряда, выпятив грудь вперед, бороденка вздернулась кверху, подчеркивая пренебрежение к кочевнику за которого приняли Горбыля.

Ничего не поняв из сказанного на иностранном языке, Сашка уперся взглядом в переднего византийца. Старший скутат поперхнулся очередным вопросом, в его лицо впился взгляд дикаря. Выпученные, налитые кровью глаза в одно мгновение оказались рядом, что-то твердое, по силе удара похожее на кувалду, припечатало тулью византийского шлема к макушке, это Сашка своим лысым черепом приложился к ромею. Старший наряда пролетел вдоль дороги, демонстрируя всем, что при полете ноги могут быть выше гловы. Шум от выпадающего из рук оружия и защиты, катящейся каски и доспеха на теле, заставил второго вратаря принять боевое положение для атаки, но было поздно. Горбыль выпуская накопившийся пар, захрустел шейными позвонками грека, этот хруст и оповестил неподалеку бредущим за телегой двум крестьянам, что надо срочно поворачивать оглобли восвояси, а в город можно попасть и завтра, не такое уж и срочное дело у них.

Сашка окинул взглядом тела воинов на дороге.

— Хы! Клоуны, язык русский учить надо. Понаехали тут гастарбайтеры, наш Крым оккупировали. Вот брошу пить, я за вас возьмусь. — Горбыль глянул на тело Андрея, повисшее на кресте, смахнул пьяную слезу. — Я смотрю, тут их давненько не пи…ли, мы это дело поправим. Ты пока повиси, братишка, скоро вас заберем. И с хорьком, тем который тебя сюда определил, разберемся. Кровную месть в нашей конторе еще никто не отменял.

От ворот отделилось с десяток византийцев, бегом припустили к Сашкиному местопребыванию. Он помахал им рукой и, сойдя с дороги, побежал по траве, ногами сбивая кровавые головки маков, а вскоре упал, растворившись в зелени, ползком переместился за каменную гряду и был таков.

На дороге у тел осталась стоять недопитая баклага с вином.

* * *

— Ну, что, дорогие товарищи диверсанты! Собрал я вас, командиры вы мои младшие, чтоб объяснить политику партии. Предстоит нам нелегкий труд в этой богами забытой сторонушке. Но сначала хочу услышать своего, так сказать, зама по оперативной работе. Что удалось выяснить за столь короткий срок нашего пребывания на землях Корсунских?

Людогор поднялся с лавки, на которой помимо него сидело еще трое десятников воропа. Остальные Сашкины командиры разместились кто, где смог.

Вот уже сутки как Горбылевская усиленная сотня оккупировала небольшую рыбачью деревеньку под боком у Херсонеса. В ней было всего пяток домов, да три сарая, колодцы, пара малых сооружений — тарапанов, для производства вина и цистерны при них. Всех местных не стали даже убивать, повязали, да в погреб запихнули, включая чад и домочадцев.

— Докладывай, Люда.

— С торгового подворья наши людины, посланные в Корсунь, весточку от тамошних купцов принесли. Два дня тому, пришел византийский отряд, он тоже участвует в специальных операциях. Пришел дюже потрепаный, по слухам из трех сотен, только три десятка вернулись. Командует ими комит Лактрис. Это он тела воев сотника Андрия и его самого привез. По его указке и на кресты их прибили. Уже мертвых прибивали. Сам византийский вороп в казармах размещен. Здание казармы большое, двухэтажное, из каменных блоков построено, окна — бойницы. Казармы прямо за юго-восточными крепостными воротами выстроены, для гарнизона несущего стражу на стенах Корсуня и у ворот. Недалече от казармы крепостная башня, тоже головняк для нас. Купцы кажут, стратиг, это Корсунский воевода, этим Лактрисом недоволен. Говорят, из-за него много воев погибло, корабли ихние потонули. Так что, недоволен.

— Через ворота пройти сможем?

— Только днем, и то с боем.

— Отпадает. Что перед воротами?

— Как по правую, так и по левую руку от дороги у ромеев старое буёвище. Даже перед городской стеной в каменных сараях богатеи мертвые лежат.

— Это склепы.

— А склепы — не сараи?

— Сараи, сараи твою мать! Дальше трави.

— В центре буёвища, капище выстроено, какой-то ихней святой матери.

— Храм.

— Во-во.

— Что по самому городу скажешь?

— Сам Корсунь расположен на мысу меж двумя бухтами. Крепостными стенами перегорожена часть мыса, чтоб ворог с суши не прошел. Две гавани: торговая и военная. Купцы кажут, что в военной сейчас два корабля всего то и стоит, — задумался, наморщил лоб. — Во! Дромон, а помельче него, хеландия.

— Ну такие подробности не нужны. Что собой представляют городские постройки?

— Кварталы, отгороженные стенами из камня, в человеческий рост высотой. За стенами постройки, тоже из камня. Дороги между кварталами прямые, узкие. А так все как у всех, храмы, торговые склады и амбары, площади и рынки. Город большой.

— Занятно. Что предлагаешь для отвлекающего удара?

— Предлагаю две точки удара.

— Молодец. Ну? Знал ли я три года назад, что таких кадров воспитаю? Дальше.

— Батька, коли не то, поправишь.

— Однозначно.

— Предлагаю. Полсотни в сам Корсунь направить. Ночью, через стену пролезут. В районе буёвища и пролезут.

Горбыль молча кивнул, глянув на остальных командиров, те внимательно слушая Людогора, косили глазом на сотника. Сам Людогор от столь долгой речи, ранее непривычной для него, но множество раз подмечавшего как это делал сам Горбыль, даже вспотел от напряжения.

— Остальной вороп поделим пополам, и пусть одновременно нанесут удары. Один отряд на бухту Символон, она тут неподалеку от нас, верст шесть не более.

— Что за бухта? — спросил один из десятников.

— Небольшая совсем, с узкой горловиной, со всех сторон окруженная горами. Вместо дороги к ней по суше тропы проложены. Если разобраться, так не бухта, а пиратский притон. Надо будет войти туда и поджечь все что горит, чтоб из Корсуня увидали пожары. В ночи зарево далеко видно. Ну, и уйти, не дожидаясь подхода ромеев.

— Молодец! Ставь вторую точку.

— Вторую? Вторую мне купцы подсказали. У херсонеситов, здесь под Корсунем около двух сотен крупных усадеб. Клеры называются. Каждая усадьба имеет двор, вокруг которого квадратом располагаются жилые и хозяйственные постройки. В некоторых усадьбах даже башни имеются. Клеры от города расположены с противоположного боку, чем бухта. Вот и получится, бухту запалят, ромеи туда побегут, через короткое время клеры загорятся, и туда воинство отправят помощь оказать. Городские ворота на замке, наш вороп уже в городе. Работай в свое удовольствие.

— Ах, красавец, ах, молодец! На операцию — добро. Вот только спешить пока не будем. Люд, назначай старших групп, сегодня уже поздно, а вот за завтрашний день всем командирам исползать места работы. Подмечать все что может пригодиться в бою, наметить места отхода, место сосредоточения после выполнения задачи. Всем все ясно?

— Да-а, батька! — Неровный строй голосов эхом прошелся по рыбачьей постройке.

— Тогда отдых и после него действуйте.

Все двинулись на выход к своим людям. Сашка опять кивнул Людогору:

— А вас я попрошу остаться! — выражением Мюллера остановил он зама. — Ты, Людогорушка, пошли людей к Корсуню, пусть снимут ребят с крестов и привезут сюда.

— Сделаю, батька.

Горбыль по короткой тропинке спустился к пляжу. Крохотная бухта, на скальных выступах которой прилепились жилые постройки в каменистом грунте с большой примесью земли, под сенью смоковниц и ореховых деревьев, которые в будущем народ назовет грецкими. Справа от деревенских домов, вверх по пологому склону, зеленели листвой выстроившиеся в ряды виноградные лозы. Вечернее солнце привносило в пейзаж особый аромат всего видимого. Цикады завели свою песню, стрекоча, словно сверчки в средней полосе России, но внося в свою музыку что-то свое, подвластное только им, и только в южных широтах.

Сашка вдохнул полной грудью чистый морской воздух, напоенный влагой и йодом. Казалось лишь только солнце уйдет за горизонт, и клочья серого тумана выползут из кустарников и деревьев, заполнят все пространство вокруг.

С детства Сашка любил именно это время года. Ему никогда не нравилась дождливая осень с желтизной опадающих листьев, предвестница холода в скором времени и заморозков по ночам. Не нравилась зима, где все замирало до весны, и белая перина снега покрывала землю. Весной с моря подует ветер, принося дрожь в тело. И только летом, оно оживляло все сущее, заставляя его жить полной жизнью. Все живое радуется лету.

Горбыль присел на гальку пустого пляжа, еще теплую, не успевшую остыть. Искупаться охоты даже и в мыслях не было, сейчас весь этот морской бассейн только начинает нагреваться, постепенно, как аккумулятор, набирая при заряде тепло, каждый день. Бросил гальку в морской прибой, наблюдая, как пенится море у самого берега.

— Эй!

Сашка обернувшись, посмотрел по сторонам. Никого нигде не было. «Может, почудилось?»

И снова:

— Эй! К тебе обращаюсь, лысый.

— Что за черт? Вроде протрезвел. Ты где?

— На руку свою посмотри.

Сашка опирался рукой о гальку пляжа, глянул туда. У самой кисти стоял одетый в шаровары и нечто похожее шерстяную тунику бородатый мужичок, размером с сосновую шишку. Волосы на его голове были растрепаны, лицо выражало подобие гнева. Сашка пальцем попытался добраться до ушастого мальчиша-кибальчиша.

— Осторожно!

— Етическая сила! Ты откуда такой взялся?

— Оттуда, откуда и ты пришел. Давно это было. Я смотрю, лысый, ты тут самый главный.

— Ну?

— Так ответь, что с моими насельниками делать собрался?

— А тебе то, какое дело до них?

— А что на Руси уже не почитают домовых?

— Ага, так ты домашняя нежить?

— Сам ты нежить. Так че делать с моими будешь?

— Не бзди. Нормально все будет. Мы уйдем, они живы останутся.

— Не врешь?

— Зуб даю.

— Не понял. Это как?

— Ну, обещаю. Живы будут. Слушай, а ты классно по-нашему говоришь. Где выучился?

— Ну, ты дремучий. Я с Руси и есть. Предков моих насельников ромеи в рабство захватили, ну и я с ними переселился. Здесь и обосновались потом.

— Видел я домашнюю нежить, но она все ж побольше тебя будет. Что, в детстве болел?

— Сам ты боле-ел. Вырождаюсь я помаленьку на чужбине. Сам догадаться не мог?

— Ну, извини, у нас в школах по нежити домашней занятий не проводилось. Собак, кошек изучали, слонов там, тараканов, нежить — нет, что-то я такого не припомню.

— Сотник, сотни-ик! — Позвали из деревни. — Эйрик вернулся.

— Иду! — Вставая на ноги, откликнулся Сашка.

— Эй, лысый, распорядись там, чтоб моих накормили. Дети ведь там тоже есть.

— Ладно, распоряжусь, покормят. Бывай.

— И городище не пожги, смотри. Они ведь на треть по крови русичи!

— Надоел ты мне, мужичок-с-ноготок. Не ровен час, не рассчитаю, да наступлю на тебя. Тьфу! Да не собирался я тут ничего поджигать.

Уже в спину, заглушаемый морским прибоем, до Сашкиного слуха донесся писклявый голос домового, в далекие времена не расставшегося со своими домочадцами и застрявшего на солнечном берегу Крыма:

— Верю тебе.

Навстречу Горбылю по тропе сбежал молодой ординарец.

— Что там?

— Балуй в дозоре ромеев споймал! — Губы Эйрика, под едва пробивающейся светлой порослью, расплылись в улыбке, выказывая в темени вечерних сумерек ряд ровных, белых зубов.

Почти вся сотня отдыхала от перехода и дневных трудов, и только выставленные дозоры несли службу в секретах и на подходах к бухте, пригревшей славян.

— Добро! Сейчас глянем, что за ромеи в гости пожаловали. Да-а! Эйрик, накажи там нашему кашевару Туге, пусть сельчан местных накормит. Чего их голодом морить. Они оказывается наши земляки, только родились здесь, у моря.

— Ага.

Зайдя во двор, где располагалось жилище, в котором он квартировал, прошел к дому мимо больших глиняных сосудов, врытых в землю почти по самую горловину, местные хранили в них зерно и соленую рыбу. Тут же стояли амфоры с водой, пресная вода на полуострове была в дефиците. У самого входа Сашку встретили Балуй с Глумом и Бояном, которых сменила на посту очередная смена дежурного наряда.

— Связали и в хату внесли, — оповестил Балуй, поймав вопросительный взгляд сотника.

— Посмотрим.

Все вместе прошли в сложенный из камня дом, ступили на земляной пол, обмазанный глиной. Мимо плотных занавесей, которые разделяли жилища на комнаты, и из-за которых раздавался молодецкий храп отдыхающих воинов, прошли в помещение, где домочадцы принимали пищу. Перед столом с задвинутыми под него табуретами, лежали упакованные греки с кляпами во рту. Сашка, усевшись в единственное высокое кресло, место главы семейства, распорядился:

— Развяжи, что за разговоры со связаными. Усади их, вон, хоть на сундуки у стены.

— Это мы скоренько, батька.

Зажженные глиняные светильники, установленные на стол и прямо на пол, с налитым в них оливковым маслом, почти не чадили и не портили воздух в комнате, хорошо освещая ее, так, что Сашка мог детально разглядеть незваных гостей.

Оба пойманных представляли собой мужчин лет под сорок. Черноволосые, носатые, с подстриженными, ухоженными бородками, морщинами на лбу и лице, они были одеты в узкие брюки, заправленные в высокие, выше колен, сапожки. Рубахи — хитоны, у одного алого, у другого бирюзового цвета, свободно свисающие книзу. Оказав сопротивление, оба были слегка помяты, и рубахи на них были разорваны. Незнакомцы исподлобья смотрели на главаря пленивших их воинов.

— Ну, и кем будете, козыри дивные? Зачем к нам пожаловали, да еще втихаря?

Ответом Сашке была тирада на незнакомом ему языке. Дождавшись пока один из греков словесно иссякнет, Горбыль нахмурившись, кивнул ему. Повернувшись к Балую, молвил спокойным голосом:

— Ты знаешь, чувствую, мы от них ничего не добьемся. Нормального языка они не понимают. Что с интуристов взять? Переводчика возить с собой накладно. Остается только одно, в расход. Бери их обоих, Балуй, повесите вон на орехе перед домом. Завтра утром проснусь, выйду из дома, солнышко светит, птички поют, опять-таки, этих в петлях ветерок раскачивает. Красота-а! И сразу жить хочется. Короче, по-ве-сить. Забирайте их.

Оба пленника как по команде бухнулись на колени, поползли к Сашкиным ногам.

— Не убивай, господин! Все что хочешь, все для тебя сделаем. Только не убивай! — уже по-русски загомонили оба.

Сотник улыбнулся воинам, подмигнул Балую.

— Ну, это же другое дело. А то прикидываетесь таджиками: — моя-твоя не понимает.

Резко сменил тон с благодушного, дружественного, на строгий:

— Я задал вопрос. Не слышу ответа.

— Местные мы.

— Это я и так понял. Дальше.

— У купца Миния Эврипида в команде состоим. Здесь неподалеку, в бухте Символон, селение наше. Сам купец в Херсоне проживает, дом у него там, склады имеются, личная пристань.

— А в Символне у него малый корабль, и команда при нем, и тоже склады, — подхватил речь второй задержанный. — В Херсоне он законопослушный гражданин, уважаемый всеми, торговлю ведет, свои лавки имеет, магазины. Налоги исправно платит.

— А в бухту кораблем шелк и другие товары привозит, кои запрещены к продаже варварам… — поперхнулся, даже в отблесках глиняных светильников можно было заметить бледность на лице.

— Значит, уважаемый Эврипид промышляет контрабандой под носом у властей полиса. Ну, а мы тут причем? Какого, извините, хэ, вы сюда приперлись, придурки?

— Так, мы не сами. У купца, занимающегося таким ремеслом, за которое можно лишиться всего имущества в пользу императора и попасть в каменоломни, всюду соглядатаи. Вот и донесли, что в округе появились воины, может быть самого базилевса. Вот и послали проведать так ли это?

— Значит, сработала служба безопасности. Только вас послали, или еще кто пошел проведывать?

— Пошли. Он людей всюду парами разослал. Нас вот сюда прислал.

— Значит, работают по квадратам. Грамотно, твою мать нехай! И что мне теперь с вами делать прикажете, а? — Сашка с жалостью посмотрел на греков, выражая им свое сочувствие проникновенным голосом, подавшись всем корпусом вперед к стоящим на коленях. Спросил:

— ЖеныЈ дети есть? Небось, единственные кормильцы в семьях?

— Есть!

— Есть и жены и дети!

— И так, наверное, не часто родных видите? Где семьи то живут?

— Так, в бухте Символон и живут, я же говорил уже. В селении живут.

— Ага. Глум, а ну мухой, десятника Вышезара сюда.

Глум, молодой парень со светлыми короткими волосами на голове, молча метнулся из помещения. Сашка между тем опять перевел взгляд на греков.

— Вот что, дорогие мои, сейчас вас накормят, вернут пояса, и… Балуй, что там у них еще было?

— Стилеты, батька, а так больше и ничего.

— Вернут ваши железки. Дыры на своих рубахах заштопать не забудьте.

В комнату вместе с Глумом ввалился десятник Вышезар, молодой парень Глумовых лет. Сотник кивнул ему, мол, стой и слушай.

— По простоте душевной, я вам от щедрот своих, по золотой монете отсыплю. Балуй, как они тут монеты называют?

— Номисмы, батька.

— Вот, по номисме и дам. А за это, за все, вы свои языки в задницу засунете.

— Ха-ха-ха! — Раздался смех русов.

— Купцу вашему скажете, что в бухте этой все тихо, чужих нет. А мой десятник, вот этот, — Сашка указал на Вышезара. — На пару дней с вами в Символон прогуляется. И если хоть слово кому сболтнете про нас, ваши семьи вырежут под корень. Меня ясно поняли?

— Да, — поежившись, в унисон ответили греки.

— Балуй, проводи интуристов.

Оставшись вдвоем с Вышезаром, Сашка промолвил:

— Все понял?

Десятник утвердительно кивнул.

— Два дня тебе на изучение обстановки. Берешь свой десяток и роешь носом землю в той бухте. Тебе ее и громить придется, так что изучай. Каждые полсуток присылай бойцов с докладом и свои выводы. Уяснил?

— Да.

— Тогда иди. Собирайтесь в поиск.

* * *

Двое суток носом рыли землю по всем направлениям. Информация по объектам сбрасывалась в штаб к Людогору, анализировалась и обсуждалась, представлялась сотнику на правку и утверждение плана действий.

С торгового подворья свалили славянские купцы, предварительно передав весть, подстегнувшую Сашку. Комит Лактрис, отдохнув в Корсуне, пропьянствовав ублажив деньгами гетер, собирался отплывать в Царьград. Русичи захоронили погибшую пятерку бойцов, и Сашка в одиночку долго стоял над холмом братской могилы, в которой отныне будет покоиться его лепший кореш Андрюха.

Прощай брат, когда придет и мое время, надеюсь, встретимся с тобой, разопьем, что там есть на небесах крепкого, за встречу. А чтоб тебе там не было одиноко, мы поставим на уши весь этот цирк и возьмем кровью причитающуюся нам с византийских клоунов мзду. Спи спокойно дорогой товарищ. Засранец, и чего тебе было переться в Крым?

А за тысячу верст от Андрюшкиной могилы. На тихой лесной поляне, в избушке под старой раскидистой елью, вдруг встрепенулось девичье сердечко, забилось птичкой в тесной клетке и захолонуло. Из рук выпал сухой пучок травы, и дева теряя сознание, рухнула на пол, вокруг нее тут же собралась вся честная компания домашней нежити, помощники по хозяйству и хранители очага. Зашептались, не зная, что делать, не зная как помочь молодой хозяйке.

— Бабка где?

— Сказала, к обеду будет, в лес пошла по делам.

— Вечно ее носит незнамо где, когда тут нужна. Что делать то будем?

— Не знаю.

— Олена, Оленушка!

— Жива хоть?

— Да жива.

— Водой ее облейте.

— Зачем?

— А че еще сделать можно?

— Лей.

Ленка пришла в себя, обвела мутным взглядом комнату до боли знакомую и родную, гурьбу своих помощников, пролепетала:

— Его больше нет! У меня отняли любовь.

— Али привиделось чего, Оленушка? — гладя по волосам девы маленькой ладошкой, спросила Востуха.

— Андрюшки больше нет. Я знаю. — Слезы ручьем полились из глаз.

Вот и не стало ее второй половинки в этом большом, бурлящем радостями и невзгодами мире. Вспомнилась бабушка Наташа, Ленкина родная бабушка, единственный человек, заботившийся о ней после смерти отца.

Пожилая женщина, пережившая и мужа, погибшего в далеком Афганистане, еще в восьмидесятом году, и сына, сгинувшего неизвестно как в лихие девяностые, бабка сколько могла, опекала Лену, не позволяя ее опустившейся матери, своей невестке, толкнуть девочку к опасной черте для достижения своих целей, не выходящих за рамки банального добывания денег на низменные, сиюминутные потребности. Незадолго до своей кончины, Наталья Григорьевна позвала внучку. Это была их последняя встреча, происходившая в больнице, в кардиологическом отделении.

— Уйду я скоро, Леночка, ничего тут не попишешь. Видать, столько мне прожить, на роду написано. Ты потом погорюй обо мне, одну ведь тебя оставляю.

Ленка обняв лежащую на больничной кровати бабулю, уткнувшись лицом в одеяло, плакала навзрыд. Погладив внучку по светловолосой головке, бабка заставила придвинуть ушко девочки к самым губам.

— Слушай. Останишся одна, будь сильной. Есть в тебе наш родовой стержень, не сломаешся, все выдержишь. В детский дом тебе попадать никак нельзя, поэтому, за мать свою непутевую держись, только голову на плечах имей. Настанет время, станешь взрослой, отыщется твоя вторая половинка. Предрекаю, счастливой будешь. Запомни только, твоя мать такого не обьяснит, порченая она у тебя. Жить счастливо с мужчиной, прожить с ним целую жизнь, можно лишь в том случае, если вы оба будете соблюдать несложные принципы. Конечно у мужчин они полегче, чем у нас женщин, но тут уж ничего не сделаешь, мать природа именно так распорядилась.

Бабка отдышалась, будто собираясь с мыслями, скосила взгляд на мордашку Елены, анализируя, как идет процес восприятия сказанного.

— Мужчина, что, он обязан семью материально обеспечить, да жену любить, да детей холить. Вот и все обязанности. Правда, они, мужики, не все даже догадуются, что не нужно проблемы с работы в семью тащить. Знавала я таких, вернется домой в плохом настроении, выплеснет весь негатив на голову жены, ему и полегчало. А то, что это не красит его как главу семьи, об этом он забывает. Зануда. Мужчина любые проблемы решать должен сам, а додому приходить всегда с улыбкой, с ласковым словом. Мы бабы от такого, даже внешне хорошеем, у нас за спиной крылья вырастают, хочется жить, хочется любить только мужа. Мы, женщины, существа гораздо выносливее мужчин, поэтому бог и возложил на наши плечи груз потяжелее. Нелегко содержать в чистоте и порядке семейный очаг, потом сама поймешь. Муж должен быть всегда ухожен, дети сытые и обихоженные, в гнезде уют. Да не такой как в стерильной операционной, а чтоб суженному чувствовалось, что тебя ждут, что тебе всегда рады. Но этого для счастья в семье, недостаточно. Есть существенный аспект взаимоотношений, из виду который упустишь, можешь потом пожалеть.

Бабка опять отдышалась, видно было, что устала от длинных напутствий. Девочка, перестав плакать, внимательно слушала Наталью Григорьевну, своим еще детским умом понимая, что некогда бабушке отложить этот разговор, еще эдак, лет на десяток.

— Мужчина, существо нежное, кобелиное. Ты его хоть к ноге привяжи, он все равно на сторону глядеть не перестанет. Сволочи они все, ничего с этим не поделать. Такими уж их бог создал. Поэтому, как говорила еще моя мать, держать их всегда надо за яйца. Поймаешь, вот и держи. Только нежно держи, ласково, с любовью. Если потребуется, так слегка и зубками за член прикуси, поверь, не последнее дело. Знаю, навидалась при матери всякого, чужих мужиков то та часто водит, поэтому и говорю тебе сейчас все как есть. Не будет у меня другого времени. Когда замуж выйдешь, половинку свою найдешь, помни, постель для мужа почитай на главном месте стоит. Не стоит при ласках бревном лежать, раскинув руки, от восторга постанывать да поскуливать, радуясь о себе любимой. Своего мужа радуй не только щелью между ног. Любовь в постели дело обоюдное, после твоих ласк ему не должно хотеться взглянуть налево. Вот тогда у тебя в семье и будет порядок.

Давно уж нет Натальи Григорьевны, а то о чем она говорила тогда, Ленка помнила всегда. Вот только не применить ей бабкиной науки на практике, не стало больше ее половинки на этом свете, а вернуть время вспять нельзя. Не помог науз любимому. Темная ночь и зимняя стужа поселились в душе.

* * *

Ночь. Безмятежная крымская ночь укрыла землю своим покрывалом. Свет бледной луны периодически прерывался бредущими по небу барашками облаков, и тогда становилось так темно, что глаза человека, привыкшего к ночи, не различали того, что происходит от него в трех шагах. Безветрие усилило слух, ничто не мешало уху услыхать шорох неподалеку. Еще не скоро нагретая за день земля и камни на ней отдадут поглощенное за день тепло от солнца, это произойдет позже, под утро, заставив траву покрыться прохладой росы и в низинах подняться туманам. Но это будет потом, а сейчас низкое звездное небо зависло над морем, над сухой каменистой землей, над Херсонесом и крепостными стенами его. Даже в ночи возвышавшиеся башни в лунном свете выпустили тени в сторону старого некрополя. На стенах и башнях только что произошла смена наряда, и разводящий декарх повел смену скутатов по каменным ступеням вниз. Даже за стенами было слышно, как радостные сменившиеся с постов воины шаркают ступнями по гладкой поверхности ступеней, переговариваясь о чем-то своем. Теперь надо ждать, пока караульные пообыкнутся к стенам и бойницам, пройдутся взад вперед по отрезку стены, закрепленному за каждым из них, заглянут за блоки зубцов и бойниц на наружную сторону, загодя зная, что, как и всякий раз ничего не разглядят там. Зато снаружи, из темени ночи хорошо виден срез стены, факелы на всем протяжении внутреннего прохода освещали его, а если присмотреться и рассчитать, то можно точно определить, где в любой отрезок времени находится тот или иной караульный, периодичность их схождения. Русы, тенями скользили между плит и надгробий, между склепов и одиноких кипарисов, подобрались к стене на расстояние уверенной видимости охранников, клином схоронились на отрезке, рассчитанном для преодоления стены. Замерли, ожидая приказа командира.

Горбыль внимательно пригляделся к окружающей обстановке, в очередной раз, чертыхаясь про себя, в связи с отсутствием прибора ночного видения. Рядом засопел Людогор.

— Чего сопишь, старый? — зашипел сотник.

Людогору, по возрасту было не больше двадцати одного года, да и весь вороп, в свое время набранный Сашкой, был не старше Людогора. Самым младшим в сотне считался Эйрик.

— Может кошку забросить, батька? По веревке взойдем на стену.

— Нельзя, Люда. Металлическая кошка в ночи будет слышна за версту. Переполошим весь курятник. Сам же знаешь, в этом месте стены из ракушечника, так что делай, как решили.

— Рылей, выдвигай свой десяток к стене. Балуй, со своими строй приступки, — зашипел Людогор себе за плечо.

— Есть! — прошелестело в ответ.

Караульные, встретившись на маршруте, от скуки зацепились языками:

— Патрикий-то наш приезжего комита выдрал как кота, не посмотрел, что тот послан самим базилевсом.

— Да знаю, завтра отплывает в Константинополь.

— Все таки уговорил превосходительного, дать боевой корабль?

— Так ведь протонотарий фемы торговый караван снарядил, все равно сопроводить надобно.

— Это правильно, пусть уплывает. Говорят, провалил поручение базилевса. Теперь император накажет неудачника.

Обоим послышался шелест за стеной, выглянув в бойницу, как должно ничего не разглядели там. Глянули друг на друга. Все вроде тихо.

— Мыши летучие, будь они неладны, в ночи мечутся. Если не знаешь, со страху и обмочиться можно.

— Ха-ха.

— Слышал фемный протоканкелларий сегодня опять в дом к меняле поперся, старый пердун!

— За деньгами?

— Ха-ха! За сладким. Меняла с утра в Горзувиты уехал. Еврейка молодая, небось не запросто так старого дурака у себя примет, пока муж в отлучке. Ха-ха!

— Ха-ха!

Смех заглушил звуки за стеной. Металлические стержни, вложенные в арбалеты, с расстояния в тридцать-сорок метров друг за другом вгрызались в наружную стену полиса, образуя своеобразные приступки. Уцепившись за стержни, наворопники из десятка Рылея подтягиваясь, практически без шума полезли вверх по импровизированной лестнице. Миг и замерли уже на верхотуре, приникнув к бойницам. Еще миг, и двойка воинов приземлилась на внутреннюю площадку стены. Мягкие подошвы из кожи, спружинив не издали ни звука. Бросок. Легкий хрип умирающих караульных не потревожил никого. Мертвые тела аккуратно уложили под стену. Сверху, разворачиваясь из колец к подножию стены упали веревки. Очередная двойка русов проскальзывала отверстия бойниц. Вправо-влево метнулись тени диверсантов, а на стену по веревкам и штырям уже влезали очередные воины.

— Следующий десяток, — зашипел Людогор.

Из-под плит некрополя рванулись тени. Все закрутилось в бесшумном веретене, и только в самом конце произошла заминка.

— Что там? — недовольно спросил Горбыль.

— Проводника через стену придется силой втягивать. Уж больно тучен, батька. — Доложил десятник пятого десятка, Халява.

— Дайте ему люлей. Сам взберется.

— Боюсь, не поможет. Пудов восемь чистого веса.

— Нахрена такого брали? С ним мороки больше, чем с жидовским кагалом.

— Такого наши купчины прислали. Сам знаешь, дареному коню…

Практически весь отряд уже был за стеной, в обеих сторожевых башнях подчистую вырезали наряд. Сашка глянул за стену. Там где в ночи должна находиться Балаклава, к небу поднималось зарево пожара. Свою задачу Вышезар выполнил.

С соседней башни византийцы тоже заметили зарево, подняли тревогу. Раздался звук ударяемого в железо била, и сонная дремотность пропала со стен. Вдоль ворот забегали воины, из караулки к ним бежали одетые в броню представители отдыхающей смены. Шум, гвалт, повсюду крики. Распахнув двери настежь, ожила казарма.

— Накиньте на себя плащи и шлемы с мертвых ромеев. Всем изображать беготню на стене, сейчас военные подвалят к бойницам. — Оповестил Горбыль. — Готовьте арбалеты, гасить, всех гасить по-тихому. Трупы за стену.

Действительно, на стену полезли те, кто по боевому расписанию должен прибыть именно туда. Стоя в очереди их разбирали русичи, не давая мявкнуть, поднять голову от ступеней. Потушив большую часть факелов, затемнили площадку на стене. Мертвые тела полетели со стен на землю внешней сторону полиса. Шум и неразбериха сыграли на руку диверсантам.

Добрая часть византийского воинства отчалила от казарм в сторону центра Корсуня. В открытые ворота прямо из конюшен проследовал отряд катафрактариев, в ламинированных доспехах, закованных с головы до ног. Кованые копыта лошадей, цокая по мостовой, навевали уважение на граждан Херсонеса, живших неподалеку от ворот, и первыми поднявшихся с ложа созерцания Морфея.

Со стороны площадей в полисе раздались звоны колоколов, это в центральном соборе звонари оповещали город о том, что Фема Климатов подверглась нападению врага. Со стены хорошо было видно, как в сторону центра толпами и поодиночке выдвигались граждане. Народ стекался к центральным площадям перед магистратом. Жителям полиса часто приходилось отстаивать свой город с оружием в руках. В случае войны практически все взрослые мужчины принимали участие в обороне, поэтому у каждого из них в доме хранилось оружие, у многих доспехи. Шли образовывать ополчение.

— Три с лишним сотни, батька. — доложил Людогор, когда за последней шеренгой катафрактов охрана закрыла крепостные ворота.

— Класс! Рылей.

— Я, батька! — из шеренги одетых в трофейную одежду выбежал Рылей. На голове его красовался византийский островерхий шлем, с перышком на шишаке. Только лицо, вымазанное полосами сажи, совсем не походило на грека.

— Как сработали?

— Чисто. Никто и пикнуть не успел. Шли как бараны на заклание. Оно и понятно, разбирали с последних ступеней. Все как ты учил, либо бритвой по горлу, либо шею свернуть. Сам удивляюсь, что никто не успел закричать. А сейчас на стену никто больше и не идет.

— Чудненько. Теперь наша очередь. Морды щитами прикрыли и за мной, плющить казарму.

Сашкино плечо тронул рукой Людогор.

— Батька, глянь, — пальцем указал в сторону центра города.

— Не понял?

— Да ты выше смотри. Зарево!

Над Херсонесскими клерами вздымалось пламя пожаров. Судя по рассветным краскам в ночи, усадьбы горели знатно. Сашкин десятник Зловид, оправдывая свое имя, с двумя десятками подчиненных поджог не только дома и постройки, но и склады с оливковым маслом.

— Сейчас опять попрутся.

— Нет, батька. Через другие ворота пойдут, там ближе. Вот только, сколько их уйдет?

— Судя по пожару, Люда, до хрена и больше, но на нас с тобой и оставшихся за глаза хватит. Все, хорош байки травить. Вперед и с песней в казарму.

Храмовый колокол не прекращал звонить, бросая в ночь тревожный перезвон.

То, что казарма окажется пустой, не ожидал никто. Пройдя оба этажа, русичи не застали там ни души.

— Да-а! Судя по всему, сейчас это самое спокойное место во всем городе. — Спускаясь со второго этажа, сделал вывод Горбыль. Койки, расставленные в четыре ряда у стен, покидались в спешке еще сонными людьми. На полу валялись тряпки, какие-то холсты, вещи солдат, что-то еще путалось в темноте под ногами. — Перемудрили мы, однако. И где теперь искать комита? Людогор!

— Я.

— Строй отряд и зажгите, в конце концов, факелы. Темнотища кругом.

Чадящие в высокий потолок казармы факелы, осветили центральный проход. Сашка окинул взглядом бойцов, стоящих в две шеренги, прошелся вдоль строя. Лица ребят подняли настроение, перед ним стояли уверенные в себе и в действиях своего командира люди.

— Хочу вам сказать, парни. Наш хорошо выстроенный план пошел по пи…де. Придется его менять. Просто уйти из Корсуня, после того как мы сюда влезли, было бы огромной дуростью. Идти в центр города и дергать слона за яйца — глупость вдвойне. Там сейчас только кадрового состава фемы, свыше тысячи бойцов будет, да ополчения около трех. Посему, Халява!

— Здесь, батька! — из строя вышел десятник.

— Проводник с тобой?

— Туточки.

— Ко мне его.

Подталкиваемый в спину Халявой, из строя вышел тучный, с окладистой бородой, в длинной рубахе навыпуск, подпоясанной кушаком, с мечом лямками привязанным к кушаку, мужик.

— Да, шевелись ты, дядьку!

— Тебя Жиздором зовут? — задал Сашка вопрос.

— Да, сотник.

— Мне Людогор доложил, что город ты знаешь хорошо.

— Да.

— Надо вывести отряд к пристаням, туда, где стоят военные корабли византийцев. Но вывести не через центр, а по окраине. Сможешь?

— Да.

— Экий ты немногословный. Короче, прикинь как пойдем.

Горбыль обратился к бойцам:

— Всем отрядом просочимся по одной из улиц в направлении пристани. В двух кварталах от порта расходимся десятками по параллелям магистралей, зачищаем пространство перед входом в порт. После зачистки, опять сходимся к той улице, по которой двигались и атакуем порт. Командиры, всем понятно?

— Да!

— Жиздор, готов?

— Да. Там перед самым портом купеческие подворья, купцы останавливаются. Там же и склады, да амбары с товарами, рядом портовый, морской и рыбачий кварталы.

— Вот и ладушки, веди. Халява, будешь сопровождать купца со своими орлами. Идешь передовым дозором. Все на выход.

Жиздор повел отряд по городской окраине, выбрав нужную улицу, находившуюся в двух кварталах от крепостной стены. Вороп бесшумно передвигался, скользя тенями по брусчатой мостовой между уличных стен, выстроенных выше человеческого роста. Тучному проводнику нелегко дался марш-бросок к пристаням порта. Уставшего, страдающего одышкой, молодые парни тащили его на себе. Всех встреченных по дороге горожан безжалостно убивали. Закон войны суров, дашь слабину, сожрут и не подавятся.

Отряд рассыпался для зачистки перед броском в порт. И надо же было случиться тому, что сунувшись в один из уличных лабиринтов, десяток с которым шел Горбыль, нос к носу столкнулся с отрядом морской пехоты византийских кораблей, охранявших район морского порта, и приданной им кентархией городского ополчения. Сразу же завязался бой. Двадцать арбалетных болтов нашли свои жертвы. Вопли и стоны раненых только раззадорили ромеев. Выбив ближайшую калитку, наворопники толпой вперлись во двор, огороженный прямоугольником каменного забора, с двухэтажным домом, выстроенным из плоской плинфы. Ветви смоковниц и орехов, зеленью листвы укрыли его черепичную крышу. Пробежав по ухоженным дорожкам, бойцы двинулись мимо хозяйственных построек, клумб, цветника, под аркой оплетенной виноградной лозой, спешили к глухой стене, перебравшись через которую, можно было оказаться на соседней улице. Сашка задержался у раскуроченного входного проема, крикнул пытавшимся остаться с ним бойцам:

— Догоню!

Какие-то уроды вынесли на балконную лоджию факелы, зажгли светильники осветив темноту ночи, да и сама ночь превратила пространство вокруг в предрассветные сумерки, не оставив черноты полночного покрывала. Сама луна поблекла, сдвинулась с привычного места.

Горбыль почувствовал приход боевого транса, восприятие действительности перешло на другой уровень, движения ускорились, само тело раскрепостилось для боя. Сунувшихся во двор гоплитов Сашка рассеял ударами клинка, с неимоверной скоростью крутился на месте, менял положение ног, уходил из-под ударов, почти растворялся перед глазами противника, чтобы снова материализоваться в пяти шагах от того места, где был секунду назад. Граждане южного города впервые столкнулись с подобием северного берсерка. Все происходящее перед ними напоминало колдовство, но в самом плохом смысле для атакующих. Там, где прошел Горбыль, оказалась проложена улочка из мертвых тел. Но скутатов было так много, что образовав строй и закрывшись забором щитов, они оттеснили Сашку вглубь двора. Усвоив урок, стали метать в него издалека копья и дротики. В круге Сашкиного щита, подобранного с тела мертвого ромея, застряло так много копий, что он перестал быть подъемным, даже несмотря на звериную силу его владельца, стеснял движения.

Горбыль отбросил щит в сторону и снова ринулся вперед, сократив дистанцию, наносил удары и уколы в незащищенные доспехами места. В свалке умудрялся подмечать все, помогал дар перехода. Начальствующий над византийцами, глядя со стороны на происходящее, осознал истину, без щита варвар долго не протянет. Периферийным зрением, увидав, что его последний боец покинул двор-ловушку, Сашка маневрируя, отступил к тупику глухой стены высокого забора. Шаг за шагом, при этом нанося потери врагу, распаленный дракой, вспотевший так, что вдоль хребта заскользил ручей влаги, отступал. Уклонялся от пролетевших у самой головы копий, чуть не подставившись под клинок горожанина на левом фланге. Переступил через тела одного из своих в пятнистой одежде, во втором узнал проводника Жиздора, стрела попала тому в основание черепа.

Византийцы расступились, освободив место для морских пехотинцев, загородились щитами в плотном строю, и Сашка понял, что его хотят просто подставить под расстрел у стенки, но расстреливать будут бросками пик и дротиков.

В последний момент, на войне его называют момент истины, со среза стены, по гоплитам, примерявшимся для броска, тренькнул ливень болтов. Это один десяток русичей встав за стеной на плечи своим товарищам из другого десятка, дали одиночный залп. Все что смогли.

— А-а-а! Хр-р! Госп…! — стоны, задержка, секундный шок.

Сашка не прозевал, воспользовался заминкой. Ударом ноги выбил у ближайшего горожанина, стоящего у самой стены, миндалевидный щит, клинком отвел его меч в сторону, кулаком левой руки приложился в незащищенный кольчугой живот, и когда тот согнулся, пытаясь стоя принять позу эмбриона, прыжком взлетел ему на опустившиеся плечи, оттолкнувшись от них, запрыгнул на забор.

— Гандоны штопаные! — бросил в народ непонятое никем оскорбление.

Все произошедшее не укладывалось в голове, настолько быстро и сюреалистично это было. В заключение Сашка из чистого хамства, показал херсонеситам неприличный жест «стахановского движения». Махнул согнутой в локте рукой с кулаком и отогнутым вверх средним пальцем, даже не надеясь, что кто-то из этих дикарей поймет язык жестов будущего. Перебросил ногу через стену и спрыгнул в объятия своих бойцов.

— Какого хера ждем?

— Тебя, батька!

— Уходим!

Пробежали мимо горевших купеческих складов и амбаров. Какой-то из десятков смог поджечь жилища в квартале портовых таверн. На самой пристани шел бой, скорее похожий на избиение младенцев. Кривичи под руководством Людогора добивали остатки корабельных команд и прислуги. Разбив топорами, устройство сифонов с греческим огнем на дромоне, подожгли его. Гурьбой влетели на хеландию, попутно добивая одиночек на палубах, затаскивали своих раненых товарищей.

— Батька, наши все…! — Оповестил Людогор.

— Руби концы!

Нечай, с одного конца судна, Звонислав с другого, топорами перерубили причальные канаты, веслами вместе с родовичами толкнули от пристани неповоротливое для неумех морское корыто.

На пристань, гремя оружием и бряцая доспехом, вбегали толпы негодующих жителей и военных полиса, выкрикивая проклятия захватчикам и грабителям. Запрыгнуть с пристани на отвалившее судно уже было нельзя.

— Людогор, — позвал Горбыль. — Отправь на весла по десятку бойцов с каждого борта. На кормовое поставь пару человек, но чтоб хоть приблизительно имели понятие, как им работать. Эйрика поставь, он все ж, когда то плавал.

— Найдем, батька.

— Балуй! Рылей!

— Нет Балуя. Погиб он.

— Сопли подотри, Рылей, мать твою за ногу. Закрыться с правого борта щитами. Врежьте из арбалетов по толпе. Видишь, бегут к нам, небось милостыню просить.

Слаженный залп в плотную толпу, привел к тому, что передние бегуны, поймав болты своими телами, падая на мостовую, заставили спотыкаться и падать остальную толпу бегущих. По образовавшейся свалке был произведен еще один залп, прежде чем двигавшийся черепашьим шагом корабль, смог развернуться и также медленно двинуться из Корсунской бухты.

Рассвет, вставший над гладью морскою, заставил поблекнуть краски пожара в городских кварталах, примыкающих к набережной полиса. На веслах хиландии был усажен весь отряд, включая командира. Двухпалубная хиландия пенила морскую волну, работать с парусами в отряде никто не умел. Корабль вдоль побережья курсировал на север полуострова.

— Людогор. Проверь запасы воды и съестного на корабле, — налегая на весло по левому борту, приказал Горбыль. — Нам до места встречи еще верст сорок вдоль побережья волочиться.

Спокойное море и ясное утро позволило издали рассмотреть городские постройки, купола соборов, снующие по городу точки представляющие людей, а через пару часов, только дым над клерами. Остались позади горы Крыма, и Сашка с удовольствием отметил, что за бортом видна лесостепь, хоть иногда и со скалами вдоль побережья, это радовало глаз, после Чечни он перестал наслаждаться видами гор и красотами природы.

Плавание затянулось. Все расчеты Горбыля шли коню под хвост. Большое неповоротливое судно, рассчитанное на присутствие на нем команды умелых моряков и еще до ста двадцати человек морской пехоты, управляемое непрофессиональным кормчим, идущее на веслах с непривычными к ним гребцами, двигалось медленно, что называется, ползло по воде. И если бы у херсонеситов было чем догнать его, они бы с легкостью догнали и утопили хиландию.

Только к вечеру второго дня вышли к месту встречи с остальным отрядом, но приблизиться к земле ближе, чем на сто метров не рискнули, побоялись сесть на мель. Это не купеческий струг, который можно было вытащить на берег, а потом так же столкнуть на воду.

Разглядев поблизости от побережья костры и людей, вышедших к кромке моря, признали своих. Горбыль распорядился бросить якорь и втянуть весла на палубу. По причине отсутствия шлюпки разделся догола, чтоб легче было плыть. Оставил командование на Людогора. Взял в руки нож и выпрыгнул за борт. Вечернее море встретило его прохладной водой и легкой волной. Сашка саженками поплыл к берегу, ощущая, как прохлада проникает в тело, заставляет покрываться его гусиной кожей.

Почувствовав приближение мели, встал на ноги и побрел по песчаному дну к берегу, где радостные крики его бойцов оповестили о том, что люди счастливы увидеть живым своего командира, выжившего, захватившего чужой корабль и не бросившего их на произвол судьбы на чужбине.

Его, выбравшегося на берег, бросились тискать, передавая с рук на руки. И какое же было удивление, когда он попал в объятия не только своим наворопникам, но и совершенно неожиданно рыжебородому скандинаву Рагнару, а вместе с ним и другим родовичам, плававшим на дракаре.

— Ты-ы?

— Я, сотник Олекса!

— Как, ты здесь?

— Идем к костру, согреешься, все обскажу.

— Идем к костру, батька! Снедать хочешь?

— Да сыт я, но замерз как цуцык.

Неподалеку на берегу, словно тоже почувствовав радость встречи, заржала лошадь, ответно подали голос другие кони. По песчаному пляжу гурьбой направились к кострам, галдя и перебрасываясь шутками, а с хеландии встречу на берегу наблюдали повеселевшие новоявленные моряки.

Уже сидя у костра, согреваясь добрым крымским вином, бойцы разграбили винные погреба в клерах, Сашка слушал рассказ Рыжего. Услышанное совсем не радовало. «Дракон моря», как пресловутый «Варяг» в начале двадцатого века, вступил в неравный бой с тремя кораблями греков. Отвлекая на себя неприятельскую эскадру, давая уйти судну с сыном князя Святослава на борту, Рагнар Рыжий подманил корабли противника к берегу и атаковал первым. Бой был жестокий и беспощадный, результат предсказуемый. Дракар утопив одну из хеландий, сам сгорел в пламени греческого огня. Горел корабль, горело море вокруг, покрывшись жирной пленкой, не давая спастись русам. Лишь полтора десятка воинов из Рагнаровой дружины, опаленные огнем, сбросив кольчуги, сумели проплыть под водой подальше от горящего дракара и добраться до берега.

Согревшись и слегка захмелев, Горбыль покачав лысой головой, глянул на сидящего напротив скандинава, произнес щуря глаз:

— Да-а, Рыжий! Если ты ругаешься матом, хлещешь водку, да к тому же еще и мудак, это не повод, чтоб я поверил, что твоя нурманская морда совсем обрусела. Ты устроил на море день открытых дверей в дурдоме. Все бегут и все навстречу.

— Это, как это? — еще не понимая до конца, прав он или в чем-то виноват, Рыжий набычился.

— Ну скажи мне на милость, вот нахрена тебе сдались те византийцы, с которыми ты махался, лишившись дракара? Решил предметом мужской гордости помериться? Ну и у кого толще оказался? Ушли бы просто в ночь, ищи, свищи вас. А драчка, это уж на крайняк. Не-ет! Ты сразу поперся крымчан мочить. Огнями себя осветил. Вот он, я, здесь! Подходи отоваривать буду!

— Ну, дак…

— Считаю, обмен один к одному для нас неравнозначен и неприемлем. Да бог с ним, с кораблем. Вон, он — Сашка рукой указал на хеландию. — Плыви, принимай аппарат, он твой. Людей жалко. Думай, Рагнар, думай прежде чем что-то делать. У нас в городище женщины не свиноматки, не успеют тебе новый хирд нарожать, а дядя Саша не успеет их воевать выучить. Понял?

— Да.

— Вот и хорошо, что понял. Забирай своих людей, вплавь добирайтесь на корабль, принимай командование. Эту ночь ночуем здесь, с утра поднимешь паруса и идешь вдоль берега. Я с парнями с рассветом по суше выдвинусь. Как найдем подходящее место, чтоб ты мог пристать, а мы лошадей на нижнюю палубу завести, так ждем один другого.

— Добре, сотник, только мы мудно пойдем, сам понимаешь, на судне воины, не моряки. Да и не управлял я ране таким насадом, пообыкнуть потребно.

— Вот к утру и разберешься и с кораблем, и с сифонами, которые огнем плюются, их там на палубе аж четыре штуки.

— Ты б хоть одного византийца в полон съемал, который учен со смагой ладить.

— Иди, советчик. Тебя забыл спросить.

После ухода остатков морской дружины, воины еще долго рассказывали Горбылю о своей малой партизанской войне. В конце повествования Вышезар макнул пальцы в кружку с вином, спрыснул капли в огонь костра.

— Благодарим Макошь Пряху за долю, пусть спряжет нить жизни для нас, быть рядом, когда нам хорошо, и в трудную годину, когда мы все в смертельной опасности. Просим тебя Велесе, хранить память и родовые знания, и передать их нашим потомкам!

Гул голосов раздался от костров:

— Да будет так!

Горбыль локтем облокотился на попону, вытянул вдоль кострища усталые ноги. Теплый вечер и близость моря, которое шумом прибоя успокаивало хоровод мыслей, заставили расслабиться. Завтра предстоял нелегкий день, пора было выбираться из западни полуострова, продолжить свой путь на землях болгар. Пришла пора найти Монзырева.

— Батька!

Сотник приподнявшись, повернулся на зов. К костру подходил Зорко, молодой воин из пятого десятка, для него этот поход был первым. Он сопровождал древнего, сгорбленного деда. Седой дед был одет в японицу, длинный плащ, уже и не понятно какого цвета, выгоревший на солнце, истрепанный непогодой, скрепленный сустугом, металлической пряжкой у правого плеча. В кулаке высохшей руки, зажат дорожный посох, опираясь на который старый подволакивал правую ногу. У дедовой ноги неспешно семенил пес, таких же преклонных лет, что и его хозяин, весь в репье на мохнатой шкуре. Горбылевские наворопники оторвались от своих дум и занятий, переключив внимание на подошедших.

— Батька, ось дивись кои кудесы. Этот шиша незнамо как наши посты минул, только у самых лошадей узрели, да и то, животина чужака почуяла, ежели б не лошади, так и вовсе прощелкали. Но на ромея не похож, на хазарина тоже.

— Добро, Зорко. Иди, неси службу. Разберемся. Будь здоров, диду. Садись у моего костра, отведай брашно славянское.

Опершийся на посох дед, кинул руку к колену, обозначил поклон. Было заметно, что спина старика не хочет изгибаться, но поклон должен иметь место быть.

— И тебе здравствовать, ипат дружины росской. Спасибо за приглашение к твоему очагу, приму его с удовольствием, се бог ладный я, с животиной своею.

Дед уселся рядом с подвинувшимся Горбылем. Сашка не мешал ему принимать пищу, запивая ее вином. Торопиться было некуда. В кострище подбросили дров, и языки пламени весело заплясали, облизывая и им предложенную пищу.

Насытившись малым, дед выплеснул остатки вина в огнище, что-то бормоча про себя. Его пронырливая псина обошел все кострища русичей, тоже не остался голодным, улегся подле деда, положив морду на передние лапы.

— Кто сам будешь, уважаемый? — задал Сашка вопрос.

— Гарип. Вот странствую по землям предков своих. Иду иногда без дороги, как придется, сопровождаемый вожем своим, — кивнул на пса, с закрытыми глазами сопевшего под боком. — Грустко, возраст берет свое. Не знаю уж, сколько мне отпущено богами, но и на том спасибо, что увидал сей год зелень желды.

Старик пригоршней вырвал зеленый кустик полыни рядом с собой, поднес к носу, вдохнул пряный аромат.

— Так ты местный?

— Да.

— …

— Я помню расцвет Херсонеса, то время когда доряне относились терпимо к людям моего племени, когда наше божество Дева, хранила каждого рожденного под этим ласковым солнцем. Сколько веков прошло с тех пор, как на наши земли приходили аланы и сколоты, когда ромеи стали поднимать города у моря, а пастбища для нашего скота раскопали, сея хлебные зерна и высаживая виноградную лозу, не знаю. Жители полисов звали нас таврами.

— Да сколько ж лет тебе, диду?

— Кто ж их считал? Городище, в котором я рождён, находилось в бухте Примет, которую херсонеситы переименовали в Симболон. Много воды утекло с тех времен. Давно хожу по земле своей. К полуноще к Бук-озеру, к полудне — к Бараньему Лбу. Бываю и у Киммерийского пролива. Теперь вот сюда ноги принесли, ажно узрел воев. Дивлюсь ипат на твою чадь, молодые, старших почитай и нет, зброя добрая, а байданы ни одной. Одёжа под цвет трав да деревьев крашена. Что за люди вы? То что росы, я уж понял.

— Ну, теперь-то секрета нет. Византийцы захватили сына князя Киевского на Днепре.

— Это на Борисфене, что ли?

— Да. Мой побратим погнался на выручку, ну и занесла нелегкая в Крым.

— В Тавриду.

— Ну, да. Так вот, княжича отбили, а побратим погиб. Вот мы малость и погуляли в Херсонесе. Короче, отомстили уродам.

— Ага.

— Что ж ты, дед, сам-то остался без роду и племени? Как так произошло? — Сашка сделал глоток вина, с вопросом глянул в глаза старого.

Дед подбросил ветку в костер, сыпнул горсть чего-то пряного в пламя, искры полетели в небесную темень. Горбыль заметил, что его бойцы, все как один спали у затухающих костров, но тревоги на душе не почувствовал.

— Что тебе ответить ипат Олекса. В нашем мире нет ничего постоянного, все меняется. Одна эпоха сменяет другую, на смену одному народу приходит другой, поглощая и растворяя в себе тех, кто жил на этой земле до пришлых. — Горбыль заметил изменение лексики в речи старика. Слова строились в правильные предложения, а предложения соответствовали речи человека двадцать первого века. Это удивило его, но не взбудоражило. — Вспомни сам уроки истории. Была ведь великая Римская Империя, и где она? Нет! Ушла в небытие. Через четыре сотни лет от Византийской империи останутся осколки да одни воспоминания. Да вот, даже в мире, из которого ты попал сюда, грядут перемены.

— Как?

— Вот прямо так. Русская империя, которую тоже можно назвать великой, может исчезнуть.

— Как это исчезнуть?

— Ну, все прелести тамошней жизни ты на себе прочувствовал, но это дела внутренние. Каждый народ достоин того вождя, которого избрал. Так что нечего жаловаться на то, как вам тяжко живется в вашем государстве. Чего хотели, то и получили. А вот на ваших границах неспокойно. Это у вас называется холодная война.

— Дед, она у нас там закончилась два десятка лет назад.

— Ха-ха, закончилась. Да она у вас никогда не закончится. Территория Руси издревле Ристалищем Богов зовется, это тебе не Америка, которая Северная, та всю жизнь была и останется Желудком планеты. Все бы им жрать, никак нажраться не могут. И ведь не обожрутся! Сейчас вторжение НАТО в Россию может произойти в любой момент, выгодный западу и Америке. У них для этого практически все готово. Сам суди. Скоро лопнет мыльный пузырь американских зеленых бумажек, в США наступят тяжелые времена. Как выйти из дикого экономического кризиса? Выход один, надо ограбить самую богатую державу. Твою, Горбыль! Захватить ее ресурсы. Для этого в странах Балтии уже развернуты войска НАТО. В Средней Азии временные базы этой же организации превратились в постоянные. В Грузии развернута разведывательная сеть США и тоже военные базы. В странах Скандинавии войска для броска на Россию готовы.

— У нас не плохая армия.

— Ты из какого года попал сюда?

— Из две тысячи первого.

— Нет больше армии. Вашей армии всего один миллион человек и осталось. Стрелковое оружие, за исключением десятка известных придворных частей, сдано на склады, боеприпасы там же. Военно-промышленный комплекс в переходном, на НАТОвский стандарт, состоянии. Лучшая техника гонится за рубеж и в войска поступает единично. Ракеты устарели. Такие как «Сатана», сняты с производства и вооружения. Офицеров и генералов посокращали, воинские части тоже подверглись реорганизации не в лучшую сторону. Тебе это сорок первый год не напоминает?

— Да, кто же такое сотворить придумал? Куда же министр обороны смотрит?

— А министр обороны у вас там торгаш, он и в армии не служил толком. На то, что в войсках происходит, из окна своего кабинета смотрит. Да и посадили его на этот пост исключительно для развала армии.

— Это как? А президент, наш гарант Конституции, едрит его ангидрит, а правительство?

— Ну, ты тормоз! Они реформы продолжают. Ты, насколько я знаю, в ГРУ служил?

— Ну?!

— Вот сам подумай. В любой стране, если сокращается численность армии, наращиваются структуры разведки. Так?

— Это аксиома.

— А у вас, ГРУ, скоро могут реорганизовать в простое управление разведки.

— Значит, будут кромсать по живому!

— Будут. Да и сейчас-то, знаешь чем занимаются структуры вашей системы за рубежом? Показухой своей деятельности, настоящая работа и не ведется вовсе. Профессионалов из этих структур «ушли», иные сами в коммерцию подались. Скоро, как ты любишь выражаться, придет большой северный зверек — песец называется.

— Дед, а ты кто?

— Доброжелатель, твою мать.

— Ну и зачем ты, доброжелатель, все это мне рассказал? Поможешь вернуться домой?

— Нет, не могу. Не в моей власти это. А, рассказал все это для того, чтоб злее был, может и тонкие структуры будущего, глядишь, изменятся. Если здесь постараться, то там и армия на ноги встанет и государство окрепнет, на Европу миллионы беженцев с Востока хлынут, а опосля и Северной Америке кирдык наступит, потопнет в пучине морской. Вы уж постарайтесь! Хотелось бы чтоб сценарий грядущего в нашу пользу свершился. Завтра к полудню найдешь пристань. Погрузишься на корабль. Плыви в Болгарию, своему Монзыреву все и расскажешь. Бейте там, ребята, имперцев похлеще, от них вся эта зараза пошла. Может, и Святослава выручите, не погибнет. А теперь спи, сегодня ночью вам ничего не угрожает, я прослежу. Прощай, сотник, запомни, вам в свое время еще лет пять попасть не удастся.

Сашкины глаза, помимо его воли, закрылись, и наступившая тишина не тревожила сон спящего русского стана, только ветер с моря колыхал прибрежную траву.

— 15 -

Заканчивался второй месяц лета, а воинство византийского императора, застряв под стенами Доростола, топталось на месте, теряло людей. Осаждая крепость, базилевс то и дело был вынужден оборачиваться, смотреть, что происходит у него за спиной. Совсем не радостные вести приходили из империи.

В Константинополе опять назревал мятеж. Лев Фока, брат убитого Цимисхием Никифора, прежнего базилевса Византии, ядовитой змеей выполз из норы, попытать счастья, укусить императора в спину. Война отвлекала внимание от провинций, где тоже было неспокойно. В приграничных областях восточных территорий мир и война балансировали на грани и достаточно дуновению ветерка сменить направление, неизвестно куда качнется маятник, к миру или войне.

Цимисхий уже понял, что, даже выиграв войну у скифа, он может потерять свое царство, оставшись без войска, которое если и дальше продолжать боевые действия, почти все поляжет под стенами Доростола. С кем тогда он останется? Как сможет удержать власть?

Такое положение дел, как предполагал базилевс, сейчас было и у Святослава. Истощенное, ослабленное голодом за трехмесячное сидение в осаде, готовое погибнуть за интересы своего князя, славянское войско, погибая, перемалывало византийские отборные полки. Победителей в этой войне, по определению, просто не могло быть.

Конечно, императора радовало, что у скифского князя, словно простые воины, в строю гибли полководцы. В самом конце весны, в ночном бою погиб знаменитый еще по Преславу, воевода Сфенекл. Но варвар, будто решив посчитаться за гибель товарища и друга, уже на следующую ночь, по совету ранее неизвестного в славянском войске, воеводы черниговской дружины, усадил на ладьи две тысячи дружинников. Ладьи, незамеченные в ночи, да еще в плохую погоду, проплыли между берегом и стоящими на якорях триерами вверх по реке. Дождь и шквальный ветер заставили стражу на всем промежутке следования, попрятаться в шалашах. Как-то уж очень продуманно и изощренно умело русы захватили воинский обоз с продовольствием, стоявший как по заказу у самого берега. Пропажу обоза, скорее всего, обнаружили бы не ранее утра. Работу ювелира можно было распознать сразу. Да только черниговец не захотел просто уйти. Пропустив вперед ладьи нагруженные продовольствием, он с дружиной причалил к берегу и устроил резню в спящем лагере, уничтожив многих, по ночной поре бездоспешных и безоружных греческих воинов. Не понеся потерь, русы безнаказанно ушли в Доростол. Сфенекл был отомщен.

Скифы засев за каменными стенами, при любом удобном случае, вылазками досаждали грекам. Недели тянулись медленно, складывались в месяцы, как вдруг князь русов будто подстегнул медленно ползущее время, вывел свое войско за крепостную стену, решив снова сразиться на бранном поле. Иоанн Цимисхий путался в догадках, что заставило архонта русов снова пойти на открытое противостояние армий?

* * *

Неприятно тягуче, надсадно ныло плечо. Вчера при очередной вылазке какой-то гоблин из византийского стана, булавой раскромсав щит, от всей души приложился к нему. В свалке ночного боя Монзырев мечом снес голову с плеч гоблина, но сам после этого уже как боевая единица работать не мог. В конце концов, увел дружину за крепостные стены. Аккуратно сняв кольчугу и поддоспешник, просто разорвав присохшую кровью рубаху на нем, Боривой поколдовав, обмыл рану с огромной гематомой, наложил вонючего с примесью трав варева, чистой холстиной забинтовал полкорпуса. Теперь плечо, рука и половина спины ощутимо ныли, не давая вольготно развалиться на лежбище. Приходилось спать, усевшись за стол, положив голову на согнутый локоть здоровой руки. Спать, это сильно сказано, коротать время иногда проваливаясь в сон и выныривая из него раз по пять — по семь в течении ночи.

Вот опять повеяло сквозняком из окна, пламя светильника потянулось в сторону открывшейся двери. Монзырев приподнял голову от стола, глянул, кто там вошел без стука. У двери стоял опрятно одетый в вышитую рубаху, опоясанную кожаным ремнем с мечом в потертых ножнах, Андрей Ищенко. До боли знакомая широкая улыбка на красивом лице лейтенанта, на мгновение заставила забыть о боли. За Андрюхиной спиной стоял еще кто-то, но от стола невозможно ничего разглядеть кроме лысого, бритого черепа.

— Андрюха! Дружище, если б ты знал, как я рад тебя видеть! — Монзырев морщась, поднялся из-за стола навстречу другу.

— Здорово, Николаич! — Андрей тоже шагнул к командиру.

Обнялись. Монзырев вздрогнул от пронзившей плечо боли.

— О-о, как тебя скрутило, командир!

— Да вот вчера один муфлон постарался, булавой погладил. Теперь радуюсь, что не по темечку удар пришелся. Смотри-ка, знакомая личность. Лукас, ты, что-ли?

— Я Толя, я.

— Тебя то, как угораздило в это время провалиться?

— Все парни, — посерьезнев, Андрей уселся на табурет. — Николаич, времени у нас совсем мало, так что слушай. На противоположном берегу Дуная, в плавнях наши парни обосновались, с ними и княжич Мечеслав находится. Требуется обеспечить переправу, так что посылай завтра вороп через реку.

— Сколько их там?

— Больше полусотни человек будет.

— Та-ак! Вы то, как перебрались?

— С нами другая песня. Нам твой знакомец подсобил.

— Какой-такой знакомец?

— Да сам глянь. Лукас, кликни.

Через порог в комнату твердой поступью, расправив грудь кряжистой фигуры, шагнул бог Велес, собственной персоной. Совсем по людски протянул Монзыреву широкую ладонь для рукопожатия.

— Не ожидал, боярин? Вижу, не ожидал увидеть. Твой сотник уже сказал, времени у нас действительно мало, не будем его попусту терять.

— Присаживайся за стол, Велес Корович.

— Благодарствую, сяду, — под массивной фигурой славянского бога, табурет жалобно заскрипел. — Хгм, меблишка у этих болгар хлипковата. Так вот слушай. По вашему исчислению, двадцать второго июля наступит день последнего сражения в этой затянувшейся войне. Чем для тебя он станет знаменательным, так это тем, что встретишь ты еще одного старого знакомого. Кинжал бабки Павлы не потерял?

— Никак монах прорежется?

— Он.

— Здесь кинжал. Носить, правда его неудобно, все норовит из под одежды клинок показать, так в шкатулке на столе и лежит.

— Теперь носи его при себе.

— Понял.

— Ну, за княжичем твои вои сплавают, про это тебе Андрий уже сказал. Однако, пора нам.

Монзырев вскочил из-за стола.

— Как, вы все уходите? — пытливым взглядом окинул офицеров.

— Нельзя нам оставаться, Николаич, никак нельзя. Прости. — Андрей обнял Монзырева. — Береги тут наших. Сашке привет передавай. Скажи, Андрюха торопился, но когда встретимся с ним, обязательно выпьем, как он и предлагал в Крыму.

— Пора!

На прощание Велес обнял Анатолия, рукой провел по раненому плечу.

— Устал ты, боярин, с плечом своим намучился. Ложись отдыхать.

Монзырева непреодолимо поклонило в сон. Велес в два шага подвел его к кровати, подтолкнул к подушке.

— Прощай, боярин, пусть удача не покидает тебя в сражении.

Спокойное дыхание спящего, оповестило о его глубоком сне.

— Уходим, росы, пора нам!

Толика разбудили пробившиеся в окна лучи утреннего солнца. Он выспавшимся поднялся с кровати, в раздумьях осмотрел свое обиталище. Что-то все же было не так. На столе стоял потухший светильник, за ночь в нем выгорело все масло, обычно лежавшая на краю стола шкатулка была придвинута к нему. Толик вспомнил, что было ночью, вышел за дверь. Его личную охрану сморил сон, воины спали прямо на полу, своими телами перекрывая проход в комнату.

«Велесовы проделки» — хмыкнул он про себя.

Будить бойцов не стал, переступив, по скрипучей лестнице спустился на первый этаж дома, вышел на улицу, где вовсю кипела жизнь, дружина занималась привычными делами.

— Батька, уже поднялся? — Мишкин голос донесся из-за спины.

— Седлай коня, — обернулся к улыбающемуся юнцу. — К князю поеду.

— Обожди пять минут, заседлаю, подведу.

— Давай.

* * *

— Утро доброе, Великий князь.

— Уже здоров, боярин? А мне тут говорят, что ранен, отлеживается.

— Здоров.

— Молодец. С дружиной своей большое дело сделал, теперь-то у Цимисхия машин поубавилось!

После того как император распорядился подтащить осадные машины к самим стенам крепости и непрерывно бросать камни за городские стены, житья не стало, погибло немало воинов от действий камнеметов. Вот Монзыревская дружина ночной порой и разобралась с самими агрегатами для метания и с прислугой при них. В том бою Монзырев был ранен, но уводя своих бойцов в город, приказал брать подвернувшихся под руку «языков». Командиру воропа показалось, что у камнеметов, отбивая атаку, гарцует на лошади сам император ромеев, он и прихватил его с собой, правда уже только «грузом двести», живым взять не смогли.

— Кого там мои приволокли? Начальник воропа доложил, что самого императора полонили.

— Ха-ха-ха! Нет, друже, всего лишь его кровного родича, но ипостасью с базилевсом схоже, особливо в ночи. Но все ж величина, сам магистр Иоанн Куркуас отправлен к Белому Богу, ответ за грехи держать. Полоняники кажут, сей родич базилевса, занимался грабежом православных болгарских церквей, а встававших на защиту имущества священников, так просто убивал. Вот твоими руками его Белый Бог и наказал. А, еще нас варварами считают.

— Ну, в общем, я так и предполагал, что это не может быть Цимисхий.

— Цимисхий воин, а не грабитель. Голову Куркуаса я велел на пику вздеть и на стене выставить, нехай любуются представителем доблестной византийской элиты.

— Великий князь, я к тебе с вестями.

— Говори, — заинтересовано глянул на Монзырева князь.

— Прошу разрешения на ночной выход двух сотен кривичей за стены Деревестра. В плавнях за полосой Истра мои люди хоронятся, с ними и твой сын Мечеслав находится. Дай добро на проводку людей через реку.

— Как узнал про них?

— Знакомец меня навестил этой ночью.

— Сюда его, немедленно. Сам все услышать хочу.

— Боюсь, он не придет к тебе, Великий князь.

— Когда велит князь, о желании не спрашивают, боярин.

Святослав встал из кресла во весь рост, его глаза метали молнии, дыхание участилось. Кто посмеет прекословить хозяину земель русских?

— Прости, государь, но я, да и ты тоже, не вправе приказывать ему. Он высоко стоит над нами, не дотянуться до него. Это Велес.

Пронзительным зраком, князь глянул на боярина кривичей. Три месяца войны так и не сблизили этих не похожих людей. Каждый по-своему относился к другому, уважение было с обеих сторон, но не более, духовной близости и дружбы так и не случилось, слишком разные они были и оба понимали это.

— Даже так. Что еще тебе сказал скотий бог?

— Сказал, что последнее сражение в этой войне случится двадцать второго июля, потом мир. Мы уйдем к себе на Русь.

— Оставим Болгарию грекам?

— Да.

— До назначенного числа, еще не один ромей успеет лечь под эти стены. — Сменил тему. — Уверен, что тебе хватит двух сотен?

— Уверен. Мой вороп справится.

— Тогда делай что задумал. Иди, не держу.

В сумерках от берега, с тихим, почти неслышным плеском, отплывали люди. Их тела были вымазаны растворенной в оливковом масле сажей, сливались с береговой полосой. Один за другим они исчезали в водах Дуная. Сумерки, время гораздо опаснее дня или ночи. Человеческое зрение в этот промежуток времени находится на границе смены света и тьмы, видимость замыливается, зрение становится ненадежным.

Олесь выбрал проход между двух хеландий, стоявших в цепи по всему Дунайскому фарватеру. В отличие от других кораблей, эти были не такими уж и огромными, а значит и судовой дружины на них существенно меньше. Теплые воды Дуная ласково обволакивали скользкие тела, людям приходилось бороться с довольно сильным течением реки.

В свое время Горбылю пришлось здорово потрудиться, заставив своих диверсантов преодолеть страх перед речной нежитью, научить их хорошо плавать против течения реки. Сейчас это все сгодилось, востребовались навыки, полученные на реке Псел. На тела плывущих людей были надеты только разгрузочные жилеты да полоски материи, скрывающие гениталии, чтоб мужское хозяйство не «звенело», раскачиваясь из стороны в сторону, когда люди окажутся на палубах насадов. В руке у каждого диверсанта был зажат лишь боевой нож, за спиной, короткий арбалет в чехле с пятью болтами в нем.

Преодолев немалое расстояние, счастливо миновав места водоворотов, наворопники подплыли к довольно высоким бортам кораблей. Облепив их деревянные «тела», замерли, прислушиваясь к голосам моряков и рабов прикованных к веслам, отдыхали, восстанавливая дыхание и силы. Ночь уже полностью вступившая в свои права, еще не всех погрузила в объятия Морфея. Приходилось ждать, определяя наиболее подходящие места для штурма хеландий. Остывающие тела подавали сигналы к действию. Наконец наверху постепенно все успокоились, слышались лишь тихий говор часовых на корме, мерное расхаживание по палубе, да плеск наползающих на борта волн, присутствие не спящего на носу судна. Кто-то бодрствовал на верхней палубе, прохаживаясь по освещенному светильниками пространству.

«Пора», — решил Олесь, жестом подал приказ на «штурм» хеландии.

Работая «двойками», помогая друг другу вскарабкаться на корабли, диверсанты попали на нижнюю палубу. В одно мгновение уничтожены часовые. Босыми ногами, мимо банок с гребцами, протопали к корме. Если кто-то из спящих рабов просыпался, безжалостно закалывали его, чтоб ненароком не поднял тревогу. В кормовой части вырезали спящих стратиотов, даровав им легкую смерть во сне. На верхней палубе пришлось повозиться, уж больно много солдат там было. В ход пошли ножи, метательные звезды и даже арбалеты. Корабль зачистили практически в тишине. Тела греков оставили на тех же местах, где они приняли смерть. Шума на второй хеландии Олесь тоже не наблюдал.

Выждав какое-то время, Олесь, забрав плащ у мертвого стратиота, прикрывшись, светильником просигналил на берег требование переходить к следующей фазе операции. С борта насада наблюдал, как в створ хеландий прошли ладьи и лодки с кривичами. Теперь оставалось только ждать. Его бойцы, спустившись на нижнюю палубу, контролировали спящих рабов.

— Олесь, — Нечай приблизился вплотную к командиру. — Может зачистим и соседний насад?

— С ума сошел? Отморозок. Иди, наблюдай за «соседом». Пока все тихо, ожидаем. Не гневи богов.

Ночную тишину нарушал плеск играющей рыбы. Лунная дорожка протянулась по водной глади. На соседнем, стоящем метров за семьдесят от хеландии корабле, византиец охранник подойдя к борту, шумно помочился в воду.

«Скотина безрогая!», — подумал о нем Олесь.

Спустился на нижнюю палубу, тенью проскользнул между банок с рабами, проверяя готовность своих людей при необходимости быстро прекратить любой шум. Только сейчас почувствовал вонь, исходившую от людей в лохмотьях, запах нечистот, въевшийся в дерево палубных досок. Снова поднялся наверх, перенес внимание на противоположный от крепости берег, пытаясь рассмотреть, что происходит за лесом прибрежного камыша.

«Небо-то как вызвездило. Слишком ночь светла, как бы ненароком, как говорит батя, все большим женским прибором не накрылось. Помогайте нам боги родовые!».

Словно услыхав обращение к себе своего родовича, ветер с севера пригнал стадо плотных облаков, закрывших свет бледной луны, нарушив световой отблеск дорожки на воде, прикрыв далекое мерцание звезд.

«Спасибо за то, что в трудный час помогли внукам своим!».

Олесь наконец-то разглядел выплывший из ночного сумрака нос первой ладьи, услышал тихий плеск весел.

«Кажись дело пошло!», — восторженно подумал он.

Легкие лодьи и лодки кильватерным строем в свободном створе проплывали мимо хеландий. Олесь, свесившись по пояс с палубы, вглядывался в лица родовичей на проплывающих насадах. Заметил, как на одной из последних лодок Ратмир, встав в полный рост, прямо в створе, осветив себя, указал знаком окончание операции. Выждав время, чтоб плеск весел смолк, Олесь подошел к бортовому светильнику, отсигналил Павлу, старшему второй команды.

— Нечай, по-тихому буди рабов, поднимайте якоря идем к берегу. Скажи хлопцам, нехай стараются тишину не рушить.

— Есть!

— Гавран, становись к кормовому веслу. Все корабельные светильники потушить, — глухим голосом, почти шепотом, распоряжался Олесь.

В кромешной темноте оба византийских корабля сделали первые гребки по воде, и Дунай проснулся, осветился факелами на палубах других кораблей, вспучился беготней, выкриками команд и ругани.

До Доростольского берега подать рукой. Уже не маскируясь, не пытаясь сохранить остатки тишины над рекой, Олесь в полный голос заорал:

— Ходу-у! Наддай рабам по тыквам, прибавь ход!

Привычные к гребле рабы, почувствовав ветер смерти над головой, навалились на весла, гул и гудеж наполнил нижние палубы хеландий:

— Гув-гу! — поднимались и опускались весла. — Гув-гу! Гув-гу! — корабли набирали силу хода, увеличивая скорость.

— Хорошо-о! Прибавь еще! — послышался Пашкин голос из темноты.

Оба судна на большой скорости шли на сближение с берегом, с разгона влетели на мелководье, прочно застопарились в грязи и песке берегового мула под днищем.

— Разбивай смыки на рабах! — распорядился Павел, и сам одним из первых подскочив с металлическим прутом-ломиком к запорному замку, за одно мгновение своротил его. Поползли цепи по проушинам, освобождая связующие колодки на ногах.

— В воду! В воду и бегом на берег!

Следующий запор, следующий, еще, еще. С нижних палуб насадов, выпрыгивали на речное мелководье оборванные, грязные, вонючие люди, еще мгновение назад бывшие рабами. Выпрыгивали и бежали в сторону крепостных стен, рассеивая тучи брызг из-под ног.

Диверсанты покидали оба судна, оставляя на них только тела судовых команд и морских пехотинцев императора. Из цепи боевых кораблей вырвались огненные кометы пресловутого греческого огня, прицельно метко угодили в обе хеландии, поджигая их. В сумерках утра, распугивая туман над водой, недалеко от береговой черты еще долго полыхали два костра, бывшие не так давно кораблями греческой эскадры.

А, еще ночью, на берегу, Святослав с гриднями и старшиной, с Монзыревым и остатками его дружины, проведя нелегкое время ожидания, встречали кривичей, прорвавшихся через реку.

Обняв юношу, князь пытливо заглянул ему в лицо.

— Отец, как же я соскучился! Если бы ты знал, как я хотел еще хотя бы раз увидеть тебя!

— Все, сынок, теперь ты у своих, теперь будет все хорошо. Идем во дворец, расскажешь, что с тобой было. Здесь, я думаю, — Святослав бросил взгляд на Икмора, — справятся и без нас.

А ладьи и лодки бесшумно шурша днищами по песку, подходили к берегу одна за другой. С них тут же выпрыгивали люди, а сами насады вытаскивались подальше к стенам города. Монзырев не раз попадал в объятия вырвавшихся из Крыма людей. Радовался встречам.

— Прости, херсир, не сберег флот, — оправдывался Рагнар Рыжий.

— Николаич, здравствуй, старый черт! Я уж и не надеялся, что когда-нибудь доберусь до тебя, — говорил Горбыль, прижимая к груди майра. — Уж очень конкретно эти гопники реку стерегли.

Дождавшись прихода диверсантов, под освещение двух кострищ на реке, Монзырев вместе с Икмором, увел дружинников в город.

Весь двор, у отведенного Монзыреву дому, был забит людьми, яблоку негде упасть. Люди стояли, сидели кто, где смог примоститься. В центре, спонтанно образовавшегося круга, восседали Монзырев, Икмор и Горбыль с воеводой Улебом, шел уже второй час повествания Крымских страданий и приключений.

— В маленькой бухте, неподалеку от Балаклавы, мы его и похоронили. Жаль только, что до Лактриса так и не смог добраться, — вздохнул Горбыль, смахнул набежавшую, непрошеную слезу со щеки.

— Хорошую смерть принял сотник, видно при жизни у богов в любимцах ходил. Нам ему только позавидовать можно, — сделал вывод старый варяг.

Горбыль хмыкнул:

— Гунарович, мы ему и тризну добрую справили. Половину Херсонеса спалили, да корабль увели. Только сам корабль, да и лошадей своих бросить пришлось, после того, как поняли, что к вам сюда с таким багажом не пробьешься, корабль утопили, лошадей выпустили на волю.

Гибель Андрея, подчиненного и друга, погибшего давно, с которым он виделся вчера ночью, разговаривал с ним, радовался встече, повергло Монзырева в шок. Сгорбившись под тяжестью случившегося, с наплывшей на лицо тенью от потери, он тихо сидел, отстранившись от всего, молчал вспоминая ночной разговор. Сидя в кругу родовичей он еще не знал, что уже завтра, фаланга русской пехоты, в которой будут стоять и черниговцы, сражаясь за городскими стенами, принесет тяжелые потери византийской коннице, что сидящий рядом с ним воевода Икмор погибнет в том бою, сраженный Анемасом, сыном предводителя критян. Не знал, что юный княжич Мечеслав, вырвавшийся из лап Лактриса в Крыму, будет пронзен копьем катафракта, а его мертвое тело Ратмир вынесет с поля боя на своих плечах. Не знал, что взбешенный от горя Святослав, двадцать второго июля сам выведет все войско в поле и заставит запереть за собой городские ворота, чтоб никто из воинов даже не помыслил искать спасения в отступлении. Все это будет потом, а сейчас, он молча скорбил по ушедшему в Ирий другу.

* * *

Сашка Горбыль пройдя все испытания, которые подкинула ему судьба в дороге, оказался в воюющем Доростоле, но все равно расслабился, попав к своим. Будучи любимцем всего Гордеева городища и его округи, слиняв подальше от глаз начальства. Сделав прозрачный намек Боривою, оказался обладателем доброго жбана болгарского сливового самогона.

— Батюшка Олекса, ты только не выдай, коли боярин заметит, да и с другими не пей. Сам-то, ежели что, выкрутишся, а нам сирым туго придется, сам знаешь его тяжелую руку.

— Не бзди, Боря, бог не выдаст, Монзырев не заметит. Ну, а чтоб не беспокоился, пить буду один, под одеялом. А то, хочешь, вдвоем выпьем?

— Боже упаси!

— Тогда пошел нахрен, друг дорогой. За сивуху спасибо.

В угловой комнате «Монзыревского» дома, с устатку раздавил почти всю емкость, как говорится, в одну харю, потом добросовестно, как и положено, отрубился. Он не мог знать, что в течение дня, на вопрос Монзырева: «Где Горбыль?», многие пожимали плечами. Лишь Боривой, преданно глядя в глаза боярину, отвечал: «Устал сотник, отдыхает».

В себя пришел ближе к вечеру, лежа на полу крохотной комнатки с одним окном, выходящим в садик, столом, табуретом и кроватью, стены которой были выкрашены в зеленый цвет.

Мутило, но терпимо. Мучил сушняк. Сашка, сделав усилие и перевалившись, уселся на полу, спиной прислонившись к боковой доске кровати, обозрел помещение.

«Блин горелый, стены ну точно казарменный кубрик. Че, другой краски не нашли? О-о-о! Однако давненько я так не нажирался. Срочно требуется опохмел!».

Рукой потянулся, хватаясь за спинку, чтобы подняться. Взгляд зацепился за существо, сидящее задницей на столе, размером сантимеров десять высотой, одна нога которого свешивалась со стола, другая интеллигентно перекинута через колено первой, вместо ступней — аккуратные копытца. Перекинутая нога, отбивая такт, ритмично покачивалась на весу. Левая рука отставлена назад, правая покручивала собственный хвост, чем-то отдаленно напоминающий хвост осла, с кисточкой на конце. Прищуренные глазки на свинячем, с пятачком вместо носа, лице, улыбка твари и гламурные рожки на макушке, окончательно добили Горбыля.

— О-о, бля, кажись допился. Здравствуй белочка! Чем это таким меня Боря опоил, сучий потрох?

— Что, болезный, гляжу, хреново тебе? Опохмелиться хочется?

— Ага.

— А я как знал, вовремя от тебя баклагу отодвинул, не дал сразу всю выжлуктить. Подымайся, опохмеляться будем.

Сашка неловко и с трудом поднялся, сел на табурет, не отрывая взгляда от твари, весело подмигнувшей ему.

— Ну, давай остограмимся, что-ли? Полегчает.

Сашка через силу влил в себя, действительно грамм сто сивухи, занюхал рукавом своей-же рубахи, крякнул, прислушался к ощущениям. Продукт назад не полез.

«Порядок! Жить буду. Если черти после пьянки видятся, значит белая горячка уже в пути, а встретить и приветить-то и нечем».

Болезненность и ломота в теле помаленьку отпускали, жизнь налаживалась. Черт уселся на столе напротив Сашки, по-турецки подсунув под себя копыта, с интересом смотрел на Сашкины ощущения, проявившиеся на лице.

— Слушай, а почему не зеленый? Непорядок!

— Не понял, ты поконкретней.

— Ну-у, после перепоя, говорят являются черти исключительно зеленого цвета, а ты вон какой-то не правильный.

— Ах, это. Да нет, дорогой, я, видишь ли, по другому департаменту служу. И к выпивке твоей никакого отношения не имею.

— Так ты кто? Черт? И откуда здесь взялся?

Скривив умиленную рожицу, существо осклабилось, панибратски подмигнуло Горбылю.

— Наливай, там еще, по-моему, что-то плещется, — словно фокусник, извлек откуда-то наперсток, глянул в него, дунул внутрь, подсунул ближе к Горбылю. — Ну и мне накапай.

Махнули оба, уже даже не морщась.

— Относительно вопроса, «откуда?», сразу скажу, местный я. Прежних жильцов этого дома за заговор и смуту ваш князь на плаху отправил, а я вот остался. Ну, а по вопросу, «кто я?», тоже скажу. Нет, я не черт. Вот ты по жизни своей прежней, офицер.

— Ну.

— Извини, я у тебя, пока ты спал, в мыслях поковырялся. Вот и у нас иерархия, примерно как у военных имеется. На данный момент, я, по-вашему в ефрейторах хожу. Ниже меня только бестелесная сущность, лярва прозывается — по-вашему рядовой. Ну, а я мелкий бес.

— Поня-ятно. А начальники у тебя значит черти?

— Да, как сказать, они существа тоже сплошь подневольные, тоже не сами по себе службу тащут. И до дембеля нам не то, что вам, аж до скончания века корячиться. Опять-таки, дедовщина у нас сплошная. Знаешь, как иногда тяжело бывает? Э-эх! Наливай что-ли?

Бес занюхал сивуху кончиком хвоста. Было видно, что он слегка осоловел, чего нельзя было сказать про Горбыля.

— Представляешь, пока все ступени пройдешь, локтями потолкаешься, кого ногой вниз спихнешь, кого от начальства ототрешь, ни одну жопу вылижешь, не раз своей кровушкой умоешься-то.

— А много ступеней?

— Дак не меньше, чем у вас. Лезть наверх захекаешся. Все как в вашей армии, считай сам, — тварь принялась загибать пальцы на руках. — Враг, лукавый, нечистый, шут, черт, ненавистник рода человеческого, демон. Этот уже величина, майор, так сказать. Вельзевул вашему полковнику соответствует. Сатана, князь тьмы, царь тьмы — этот на министра обороны тянет, никак не меньше. И каждый норовит тебя по хлебальнику врезать, с грязью смешать, или на хвост наступить и потоптаться по нему как следует, чтобы побольнее было.

— Нелегко тебе приходится.

— А ты как думал, вон, когда ты из Чечни вернулся, да по госпиталям отвалялся, ведь каждый день квасил. Тьфу! Жив остался, так радуйся, а ты водкой травиться. Дурак, прости меня проклятый! Тебе тогда что Василенков сказал?

— Не помню. Буду я еще каждый пук командира части запоминать.

— Эх, ты. Он, когда тебе в кабинете задницу словестно развальцовывал, прямо сказал.

Сашка вздрогнул, вдруг, перед ним предстал настоящий полковник Василенков десяти сантиметрового роста, в полковничьем кителе, при всех регалиях. До боли знакомый голос, стал грозно вещать на всю комнату:

— Сашка, бл…цкий род, до каких пор я тебя на службе, пьяным в хлам, видеть буду. Если еще раз увижу…

Далее шла чисто деловая, служебная лексика, где предлоги «в» и «на» чередовались словами профессионального сленга, испокон века употребляемые в государстве Расейском.

Из личины полковника Василенкова, бес материализовался в себя родимого.

— Теперь вспомнил?

— Ну, ты дае-ешь!

— А то! — прозвучало с гордостью, типа «знай наших!». — А вообще скажи ему спасибо. Если б не твой полковник, давно бы в деграданта превратился, спился, да и сдох под забором, никому не нужный. Давно бы догадался, государству вы все не нужны, так, пушечное мясо, разменная монета, а потом и лишняя обуза. Вспомни, сколько раз вашу армию правительство Борьки — Гаранта Конституции, подставляло? Побольше-б в армии таких Василенковых, глядишь, и люди целее были, и сама армия нормальная была. Да-а, женщин бы из армии убрать, чай не Израиль, — подняв когтистый палец, покрытый редковатой шерстью, кверху, бес акцентировал ударение в названии еврейского государства на второе «и», — Россия. Пусть лучше своими детьми да мужьями занимаются, а не плац сапогами полируют. Давно доказано, все зло от них. Возьмем обратно как пример твоего полковника. Орел, голова, умница, а жена его, незабвенная Полина Юрьевна, пусть она будет здорова, у вас же и служит. С виду ну такая добрая и ласковая, а внутри кремень-баба, кого невзлюбит, со свету сживет, подставит под мужа и не поморщится. Он ее любит, это понятно, даже не замечает, когда ее мнение в его убеждение перекинется. И это в вашей армии повсеместно, когда жены у мужей в частях служат. Скажешь, неправ? А, вот х… на ны! У соседнего командира, начальника гарнизона, в части тоже самое, один к одному.

— Прав, — признал Горбыль.

— Во-от! А заметил окружение у Полины? Зайдешь к ним в кабинет, сплошной серпентарий, в глаза улыбаются, отвернешься — шипят, смогли бы, не только языками покусали. Они ж не знают, что когда к нам в чистилище такие попадают, их через день на процедуры к далекой родне водят.

— Что за родня такая?

— Да такие же змеи, как они, только натуральные. Гадюки, кобры, аспиды разные, шипят, кусают.

— А почему через день? День передохнуть дают?

— Нет. По другим дням раскаленной кочергой им языки прижигают, чтоб помнили, что нельзя людей за спиной осуждать, обсуждать и гадости про них говорить.

— Бес, ну откуда тебе все это известно?

— Так я ж говорил, пока ты дрых, я и посмотрел, что у тебя в подкорке запечатлелось.

Сашка свернул со скользкой темы, ему больше не хотелось слышать, чего еще запечатлелось в его воспаленном алкоголем мозгу.

— Скажи, а что у русичей, вашего брата тоже хватает?

— Почти что и нет вовсе. Разве только в местах, где греки поселились, купцы там разные, челядь ихняя.

— Как это? Почему?

— Понимаешь, сейчас славяне варвары, люди темные, добро и зло друг от друга не отделяют, при этом их боги, по совместительству, дальние родичи, их еще и крышуют. Ну, ничего, мы обождем, лет через двадцать придет на русские земли вера греческая, укоренится, ну и мы вместе с ней переселимся, эмигрируем, так сказать, для начала гастарбайтерами, а потом уж, со временем, натурализуемся как родные. Ты наливай быстрее, как говорится, пока не началось. Вздрогнем!

Горбыль очередной раз занюхал выпивку рукавом, лицо покраснело, разгладилось, соловые глаза заблестели.

— А что должно начаться?

— Эх, Сашок, друг мой сердешный, я что здесь, по-твоему, дурака валяю. Это ты просто пьешь, а я на работе, трудоголик я. Да и должность у меня такая — мелкий бес. Через минуту сюда зайдет твой Монзырев и за пъянку будет тебя драть. Ха-ха! Нам, мелким бесам, это все равно, что бальзам на душу. Прощевай, Саня. Ежели что не так, прощения просим.

Бес исчез, как не бывало. Меньше чем через минуту, дверь открылась, и в комнату вошел озабоченный чем-то своим Монзырев.

Николаич драл долго и со знанием дела снимал стружку. Десяток бойцов из Сашкиного детища — воропа, обливали его холодной колодезной водой. Стоя у колодца, весь мокрый до нитки, подняв глаза, Горбыль увидел сидящего на подоконнике окна второго этажа хихикающего беса, непроизвольно погрозил ему кулаком.

— 16-

Вот он наконец-то и добрался до вожделенной точки своего путешествия. Обида и разъедающая изнутри ненависть к обидчику, человеку нарушившему все его чаяния и планы, связанные с Русью, подгоняла, влекла его за собой. Выбравшись из совсем уж далекой славянской глуши в стольный град Чернигов, он как и ожидалось, опоздал. Его личный враг и враг империи в одном лице, давно уже ушел из города.

Остановившись в доме у Периклоса Спула, представителя уважаемого в Константинополе купеческого семейства, по совместительству резидента очень хитрого государственного департамента, занимающегося деятельностью отнюдь не связанной с профессией купца. Разведка, подкуп, убийство, интриги — вот основная доменанта деятельности господина Спула в Великом Княжестве Киевском. Прикрывшись благообразной внешностью, богобоязнью и необычайной честностью к партнерам по ремеслу, он создал образ человека далекого от любой политики, при этом имея разветвленную сеть шпионов и убийц в черниговской земле. Нити паутины от его логова тянулись в печенежские степи, в земли Германской империи, в северные леса подконтрольные новгородской вольнице.

За долгие годы жизни среди славян, Спул, обжившись, научился просчитывать их в большинстве своем бесхитросные планы, стараясь быть хотя бы на шаг впереди фигур, делающих свою игру на шахматном поле государства русов. Да, видимо, года берут свое, за последние четыре года он «проспал» несколько событий, произошедших в стране варваров, из-за самых существенных из них, византийское войско сейчас и терпит поражения.

Приняв благочинного монаха Иоанна у себя в доме, Периклос на его просьбу, поделился богатой, скрупулезно собранной информацией на родового боярина кривичей. Они с монахом занали друг друга уже много лет, изредка пересекаясь в столице Византии, занимаясь одним и тем же делом, но в разных странах. Купец таиться не стал, рассказал про интриги при дворе, о том, что не смог помешать кривичу, набрать среди бояр и воинов полк для болгарской войны. Упомянул про трех гонцов из Гордеева городища бывших на постое у боярина Ставра, что после их отъезда случилась пропажа его доверенного человека и двух ватаг лихих людей, работающих на него.

Отдохнув и восстановившись за неделю, Иоанн дальше отправился по следам кривической дружины. Он не воин, он маг, приверженец исихаизма, мистического течения в христианстве, он правоверный монах, посему и дорога в Болгарию растянулась для него на более долгий срок, чем для просто вооруженного всадника. Посетил Киев, Переяславец. Сплавившись по Борисфену до порогов, через земли кочевников и берендеев, ступил на земли болгар. Когда воюют почти на всем пройденном пути, эта дорога для обычного монаха растянулась бы, может быть на пол-года, Иоанн прошел ее значительно быстрей. Встречи с татями, печенегами и венграми оказались для них встречами с негативными последствиями. Кто смог выжить, бежал без оглядки со скоростью, которой не обладал никогда до этого.

К Доростолу монах добрался, можно сказать «к шапочному разбору». Придя в лагерь императора, через епископа Евхаитского — Феофила, попросил аудиенции у базилевса. Благосклонно получив разрешение, Феофил привел монаха в императорский шатер. Иоанн Цимисхий был в расстроенных чувствах. С одной стороны радовался, ему доложили о гибели в случившемся сегодня бою скифского воеводы Икмора и сына Святослава, княжича Мечеслава. С другой стороны, росы перемололи еще два полка катафрактов.

В шатре огромных размеров, наполненном роскошью и красками шелковых тканей, деревом резных столиков и кресел, ковров на полах, монах увидал императора. Белое, ухоженное, со здоровым румянцем на щеках лицо, белокурые волосы, слегка поредевшие повыше лба, под тонким носом рыжие усы и борода на подбородке. На тонкой материи одежды, надет пластинчатый доспех, метал на котором, был покрыт тонким слоем золота. Впечатление от созерцания полубога на земле портил маленький рост.

«Да, господь наш явно пожадничал, дав этому недомерку столь малый рост. Отсюда и комплексы берутся, всем хочет доказать, что он особенный. Ходят легенды о его щедрости, бесстрашии, колоссальной физической силе. Правда злоязыкие недоброжелатели пускают слухи, что на пирах невоздержан в питие, да не пропустит мимо ни одной девы. Так кто не без греха, бог ему судья!» — просканировал взором базилевса монах из-под мохнатых бровей.

В свою очередь, пронзительный взгляд голубых глаз базилевса, старался проникнуть внутрь сущности монаха пришедшего из Руси.

«Не прост монах. Феофан доложил, из какого гнезда вылетел этот ворон, сказал, может помочь. Только вот чем? Армия шепчется по углам, в воздухе витает вопрос. Можно ли вообще победить русов? Все изрядно устали от крови. Тут появляется этот колдун с крестом на груди. Что я, базилевс, должен сделать? Ладно, посмотрим».

— Мне доложили, что ты пришел к нам из земель архонта русов. Так это?

— Истинная правда, богоравный! Прошел по княжествам варваров, говорил с ними, беседовал с нашими купцами, давно осевшими у них.

— Ну и каков твой вывод о тех, кто там живет?

— Темный люд, поклоняются деревянным идолам, ни добра, ни зла не ведают. Язычники. Вот и богов ихних не возможно разделить на добрых и злых. Не понимают, что во всех их идолов давно воплотился сам Сатана. Когда ты выиграешь эту войну, нужно будет посылать сотни священников на славянские земли. Настала пора нести свет веры Христовой в души заблудших.

— Хорошо. На досуге я подумаю над твоими словами. Что ты можешь мне предложить и чем помочь? Или я неправильно истолковал речи епископа?

— Я знаю, что для тебя не секрет что я могу многое. Готов всемерно помогать тебе в достижении победы, великий император. Хочеш, я обрушу стену между крепостными воротами в завтрашнем сражнии? Стратиоты строем пройдут в город, умертвят всех. А, если пожелаешь, отравлю воду в колодцах, и варвары будут умирать мучительной смертью, прося лишь о том, чтобы хоть кто-то, сжалившись, прикончил их. Я лишь прошу одного, отдай мне боярина кривичей, в награду за труды мои.

— Где же ты раньше был, чародей? Три месяца мое войско теряет людей под стенами этой крепости, и лишь только теперь ты соизволил явиться ко мне с предложением, помочь.

— Прости несравненный, слишком нелегким оказался путь к тебе.

— Завтра я сам смогу выиграть битву. Если потребуется помощь, я вспомню о тебе. О просьбе твоей мы поговорим позже. А, сейчас ступай.

* * *

С рассветом створы обоих ворот поползли в стороны и распахнулись настеж. Русское воинство, колоннами хлынуло наружу, за крепостные стены. За спиной последних выбежавших бойцов, ворота со скрипом затворились, а обе колонны сошлись в плотный строй, образовав большую фалангу, закрывшуюся щитами и ощетинившуюся копьями. Наступило двадцать второе июля.

Князь сам возглавил войско, не стал ждать построения византийцев, чтоб те по обыкновению двинули свою конницу в фланговые атаки. По его приказу русы быстрым шагом устремились к греческому лагерю.

Византийский полководец Петр успел построить против русской фалаги пехотный строй полков, но двинуть вперед своих стратиотов он уже не успевал, греки так и приняли бой, стоя на месте, закрывшись щитами. Тяжелая кувалда обрушилась на пехоту византийцев, строй зашатался, десятками теряя бойцов. Удар был настолько мощный, незащищенный конницей, что греки попятились назад, по их первым шеренгам словно прошлись косой. Переступая через тела, славяне двинулись дальше. Будто кегли от тяжелого шара, в сторону рассыпались конные катафракты.

Отступление было уже общим, когда прибытие императора Цимисхия с «бессмертными» остановило его. Две армии уперлись грудь в грудь, невообразимый шум стоял над полем. Ртутью упавшей на асфальт, русы врубились в ряды противника, убивая «островки» стратиотов и катафрактов попавших внутрь строя, снова стекались, вместе образуя фалангу. Монзырев постоянно чувствовал локти друзей рядом с собой, где-то справа от него рубился воевода Улеб. Горбыль крутился веретеном, успевая отмахиваться от сабель «бессмертных», не пользующихся щитами, рубивших славян клинками с обеих рук. Он клином тащил за собой родовичей, расширяя проход, освобождая место, иногда вспарывал животы лошадям. Шум и крики, стоны и ругань неслись отовсюду. В том месте, где рубился черниговский полк, ухо Монзырева различало выкрики отборного русского мата.

«Сашка, поганец, окончательно испортил народу язык. Потом историки будут ломать головы, откуда на Руси нецензурная лексика пошла», — тупо работая мечом, подумал Толик.

Отбив клинки нависшего над ним представителя «бессмертных», махом в сторону, приложив усилие, срубил ему правую руку. Фонтан крови из обрубка, обагрил лицо и кольчугу на груди, сдернул с седла обмякшее тело, сам запрыгнул на лошадь. Уже из седла увидал, что многие славяне рубятся сидя на ромейских лошадях, осмотревшись по сторонам, взглядом нашел Улеба, встретился с глазами Олеся, неподалеку от него все так-же буйствовал Горбыль.

Еще усилие и ошарашенная, потерявшая всякое понятие о строе, греческая пехота лавиной понеслась в сторону своего лагеря, по пути роняя ставшие после такого боя тяжелыми щиты, теряя копья, спотыкаясь и падая. Хваленая конница «бессмертных», отбиваясь на ходу, стала выходить из под удара. Но и славянам требовалась передышка, у воинов не осталось сил для преследования, было необходимо хотя-бы перевести дух, ко всему прочему сказывался голод из-за нехватки съестного в Доростоле. К тому же, сбежавшееся со всей Болгарии к Святославу русское войско, было объеденено из боярских дружин, больших и малых отрядов, предводители которых в большинстве своем погибли в первой византийской компании. Нынешние же вожди, вышли уже из простых воинов, избранных самими отрядами, но по стилю действий они так и остались простыми бойцами. Святославу пришлось самому снова выстраивать боевые порядки. В конечном итоге, фаланга и отряд всадников на ромейских лошадях, двинулись вперед, догоняя далеко сбежавшего противника.

Неимоверными усилиями патрикий Роман выстроил свою пехоту перед самым византийским лагерем и двинул ее навстречу варварам. Император выслал отборную конницу Варды Склира в обход скифской фаланги. Новое боестолкновение с пехотой, неожиданное появление конницы у себя в тылу, заставило русов приостановить свое победное шествие. В дело снова вступили «бессмертные», натиск на пехотные таксиархии ослабел. Смертельная мясорубка опять заставила греков бежать, сытое, отдохнувшее воинство Цимисхия, легко оторвалось от уставших славян, оставив под ногами русов тела товарищей.

— Князь, ранен! — раздались крики из русского строя, и воинство встало, переговариваясь, еще не веря в случившееся.

Святослав действительно, в одной из стычек с «бессмертными» был ранен в ключицу. Пока шел бой, он держался из последних сил, но передышка заставила силы покинуть его.

— Стоять в строю! — поднял на дыбы лошадь перед строем Монзырев. — Князь ранен, но не убит! Святослава внутрь строя! Слушать мою команду! Стро-ой, первая шеренга прикрыться щитами, вторая, третья, выставить пики! Стро-ой вперед ма-арш!

Ряды качнулись и двинулись вперед, перед строем на лошади гарцевал Анатолий.

Нелегко бы было полководцам Византии собрать в кулак разрозненное потерпевшее поражение войско. Да, в бою погибла лишь часть «бессмертных», и полки катафрактов не разбежались кто-куда, легкая конница маячила вдали от лагеря, часть пехотных полков могли бы преградить, может быть только на время, продвижение русов, временно было утеряно самое главное — общее руководство над всей армией. Для Иоанна Цимисхия, это была катастрофа. Рушился мир, рушилась именно его империя. В Константинополь мог придти другой базилевс, высшие чиновники могли решиться запустить механизм государства в империи, но его, Цимисхия, там могло уже и не быть. Стройные ряды славян, тяжелой поступью, надвигались на лагерь.

Над полем брани сгустились серые тучи, мглою накрыв все пространство у Доростола, стал сеять мелкий, холодный дождь. Из ворот полевого лагеря ромеев выехал всадник в черной одежде. Легкой рысью поскакал на двигающуюся фалангу оружных воинов. Кто он? Почему скачет в одиночку, быть может навстречу своей смерти?

На мгновение одинокий кавалерист замер на месте. В направлении русов чернец поднял обе руки, ладонями кверху. Что-то знакомое почудилось Монзыреву в манере поведения всадника. Мозг, как компьютор, просеивал информацию, сопоставлял варианты.

«Монах!».

Всадник продолжил движение, из-за его спины поднялся страшный ветер, задул в лица наступающих воинов. Уже не капли, струи ливня косо с большой силой забарабанили по щитам и кольчугам.

— Колдун! Колду-ун! — послышались голоса из рядов наступающих славян.

Силы природы словно высвободились из темницы, вырвались на простор бранного поля. Еще миг и разразилась настоящая буря, погнавшая облака пыли, напополам с грязью, в глаза людям. Все тяжелее было устоять на ногах, сопротивляться напору стихии. С трудом было можно услышать голоса рядом стоящих, вокруг все ревело, завывало ураганом. Строй сорвало с места и понесло к городу, упавших на землю, не устоявших на ногах, споткнувшихся, поволокло вместе с мертвыми телами погибших ранее воинов.

Монзырев сколько мог, удерживал лошадь, топтавшую копытами стерню прямо напротив колдуна. Когда понял, что животное невыдержав разгула стихии скоро может сойти с ума, сполз с нее на землю, лег, плашмя прижав голову к стерне. Чтобы не сдуло, вогнал в почву боевые ножы, полностью утопив клинки в грунт, держался за их рукояти. И в рот и в нос набились комья грязи, он стал плохо видеть, что происходит перед ним. Звериным чутьем определил своего врага в десятке шагов от себя, услышал.

— А ведь я не сомневался, что сегодня мы встретимся на этом поле. Глупец! Ведь мог бы спрятаться за стенами, отдалив ненадолго свой конец. Хотя, зачем ждать, я бы везде тебя достал.

Их обоих закрыло от разбушевавшейся стихии невидимым прозрачным куполом, отделило от остального мира, приглушив все звуки снаружи. Монзырев устало поднялся на ноги, выплюнул изо рта сгусток грязи напополам с травой, поочередно, прикрывая пальцами ноздри, высморкал их, спокойно поднял взгляд на всадника, ожидал, что тот еще соизволит сказать.

— Молчишь? Ты не понравился мне сразу, тогда-то и нужно было уничтожить тебя.

— Так чего же ждал?

— Не все так просто, как кажется. Сейчас, сегодня я сильнее тебя, я сильнее всей вашей ватаги, вышедшей из своих лесов пограбить жителей империи. Сегодня я уничтожу тебя, загоню весь скот, называемый тобою людьми, в хлев именуемый Доростолом, чтоб не гоняться за каждым по отдельности по полю. Назад, домой, не вернется ни один варвар.

Иоанн соскочил с коня, приблизился к Толику вплотную, встав перед ним. Его глаза горели огнем ненависти, напомнив глаза буйно-помешанных, когдато виденных Монзыревым в Белых Столбах, куда он отвозил своего прапора, свихнувшегося после приезда с Кавказа, зачистка чеченской деревни оставила глубокий след у того в мозгах.

— Хочешь перед смертью, я тебе расскажу, что дальше будет на Руси?

— Ну-ну, хотелось бы послушать.

— Я приведу на ваши земли сотни, таких-же, как я сам. Каленым железом мы выжгем ваши гнезда ереси, оставив в живых лишь тех, кто захочет влачить рабское существование, кто отречется от своих истуканов.

— Занятно глаголешь. Твои слова прямо за душу берут. Захотелось слезу пустить. Исихаист ты наш, недоделанный.

Терять Монзыреву было нечего, и он на грани фола просто издевался над византийцем.

— Если уж на то пошло, я расскажу тебе, что будет на самом деле. Твои домыслы меня не убедили.

— Откуда захудалый феодал из глубокого ануса Руси, может знать будущее целой империи? Ты хотел рассмешить меня?

Не обратив внимания на реплику, Толик продолжил:

— Пройдет совсем немного столетий и от Византии останутся только воспоминания. Дикие кочевники поработят твой народ, отнимут у него даже веру. Гордое название Константинополь, заменят на непонятное сейчас для тебя — Стамбул. Твоего имени в истории не сохранится, ты канешь в неизвестность. А мое государство останется свободным, и жить в нем будут славяне, а еще те народы, которые по своей воле примкнут к ним.

— Лжешь! Варвар!

— Да нет, не лгу. Я ведь не здешний, сюда из двадцать первого века загремел.

Глаза монаха расширились от внезапной догадки, от страха, от ненависти к собеседнику.

— Ты умрешь!

Иоанн присев, рукой выдернул из земли один из Монзыревских клинков. Анатолий проэкспериментировав, попытался тронуть голову наклонившегося монаха. Как и следовало ожидать, рука через капюшон и саму голову под ним, прошла как сквозь пустоту. Иоанн поднялся, сжимая в руке нож.

— Думаеш, как меня убить? Не выйдет, я бестелесный, пройду сквозь любую стену, Сквозь любое препятствие. Твое оружие для меня неопасно.

— Сочувствую, никчемное состояние, вроде ты есть, а вроде и нет тебя.

— Снова, глупец. По желанию, я возвращаю себе плоть. Знаю, физически ты сильней меня. В своей бестелесности я неуязвим. Из сферы, прикрывшей нас, ты выбраться не сможешь, от меня не сбежишь. Я выколю твои глаза, твоим же ножом, вырежу поганый язык, проткну твое сердце. Ты беспомощен, варвар! Попробуй, убей меня!

Глаза монаха искрились радостью садиста, предвкушением мести. Анатолий сжимая в руке рукоять бабкиного клинка, шагнул к монаху. Картинно размахнувшись, всадил его чернецу в печень, почувствовал как легко вошедший в невесомость кинжал, наливается тяжестью, с каждой секундой прибавляя ощущение появляющихся килограммов в теле врага. Глаза Иоанна вышли из орбит, открывшийся рот замер провалом, изумление читалось на лице.

— Смотри-ка, как оказывается просто было тебя замочить, — глядя в лицо монаху, произнес Монзырев. Ощутил, как по руке стекает из раны кровь византийца. — Все восхищаются, колдун, маг, волшебник, а ты и хвост распустил.

— А, а, а-а! — вырвался хрип изо рта умирающего.

— А вот не надо себя умнее других считать. На белом свете всегда кто-то найдется сообразительней тебя.

Монзырев вырвал нож из раны, ногой отпихнул тело врага. Монах был мертв. Пытаясь закрепить нож в специальное крепление на поясе, на котором его носил раньше, не смог этого сделать. Клинок на кинжале стал обычным, таким же, как все.

— Однако.

Толик обратил внимание, что силы природы за прозрачной сферой почти успокоили свой ералаш, ветер утих, а вместо ливня, моросил мелкий дождь, тучи посветлели, превращаясь в облака, да и сама сфера, истончаясь, таял на глазах. Дождавшись, когда пленка на ней исчезнет полностью, Монзырев вскочил на жеребца мертвого чернеца и галопом поскакал в сторону города.

Войска императора на бранное поле в этот день так и не вышли. Впоследствии епископ Феофил распространил слухи по всему византийскому воинству, что сам великомученник Федор Стратилат, появившись в критический момент, своей десницей заставил русов бежать от императорских полков. Победа! Полная победа над варварами. Все в ромейском лагере охотно поверили в это, потому, что хотели в это верить.

Император Цимисхий уже на следующий день согласился на переговоры с князем русов Святославом, чувствуя, что еще одной такой сшибки его войску просто не выдержать. А, встретившись с князем, с радостью откупился от него золотом и хлебом. Заключил мир.

Война закончилась, русы покидали Болгарию.

— 17 -

Их заметили далеко на подступах к славянскому лагерю, причем заметил не один секрет. Они появились в вечерних сумерках пешими, по пять человек в каждой группе. По одежде наворопники признали печенегов. Как и было приказано Монзыревым, пропустили мимо себя, не тронув, не полонив их. Лишь от каждого секрета отделилось по человеку, змеями проползли под носом у лазутчиков и так же незаметно пробрались в свой лагерь, минуя посты княжьей гриди, выставленные у самого лагеря. По одному входя в Монзыревскую палатку, бросали скупой доклад:

— Батька, у нас гости.

— Где?

— С северной стороны лагеря, пятеро копченых, наблюдают за лагерем, определили место положения выставленного поста, количество часовых.

— С западной стороны пятеро печенегов…

— С юга пришли…

— Сашка, — Монзырев оглядел своих ближников. В шатре присутствовали Горбыль, Олесь, Мишка, Павел и Ратибор. Всех остальных, еще по осени, во главе с воеводой он отправил со Свенельдом через Киев в родное городище. Нужно было отвезти свою часть добычи, да и зачем подставлять и так существенно пощипанную в боях дружину под печенежские сабли. С ним остался только вороп, бойцы-диверсанты, приученные к боевым действиям в любых условиях, в частности в окружении. — По-моему началось.

— Это только разведка, Николаич, — резюмировал Горбыль.

— Я, догадался. Всем особое внимание. Лазутчиков не трогать, пусть как пришли, так и уходят. Олесь, как уйдут, группы секретов подтянуть к лагерю, усилить людьми. Михаил, тебе северное направление, Ратибор, на тебе юг, запад возьмет Олесь. Паша, невидимка ты наш, от Святослава не отходишь ни на шаг.

— Понял.

— Ты Сашка, четыре десятка воропа собираешь в кулак. Готовьте укрепрайон у самого княжьего шатра, там где чур стоит, волхва потревожь, чтоб в курсе происходящего был.

— Дед и так ночами не спит. Я, проверял.

— Сам возьмешь двух людей и шуруй в поиск. Действуй по полной программе. Разведка, язык, местоположение противника. К утру жду полных сведений.

— Сделаем, — улыбкой осклабился Сашка.

— Кажись все. Действия производить с максимальной скрытностью. Я к Святославу пошел.

Отправив Свенельда в Киев степью, Святослав с бльшей частью воинства поплыл на родину на ладьях, а пристав к берегу решил перезимовать в Белобережье. Боярин кривичей пробовал убедить князя пройти степи верхом, не дожидаясь осенней распутицы, но нарвался на непонимание с его стороны. Недостаток лошадей для большинства русов и добычи, и неохота бросить на произвол судьбы сами ладьи, привели к тяжелой, голодной зимовке, а долгий весенний переход на веслах к Днепровским порогам, к встрече с печенежскими клановыми ордами.

И как было объяснить упертому князю, что только по его прихоти мышеловка, которую можно было обойти, захлопнулась. Соскочить, вырваться из расставленных силков, теперь не получится. Все шло тем же чередом, как в истории, которую сам Монзырев хотел обмануть, переделать, написать по-новой, не допуская гибели русского князя. Сейчас, следуя к шатру князя Киевского, Монзырев тешил себя надеждой, что в прошлой истории славянское воинство печенеги вырезали, застав его врасплох. Здесь же можно было заблаговременно приготовиться к бою, выбрать удобную позицию, принять бой и победить. Но самое главное, необходимо попытаться дать возможность выжить самому князю. Если Святослав живым доберется на Русь, изменится и вся расстановка сил на Руси, не будет братоубийственных войн, и все сыновья князя еще долго будут жить, а корона перейдет из рук в руки тому, кого Святослав посчитает достойным.

Ко всему прочему, Монзыреву очень хотелось наказать одного из ближних бояр Святослава. Прошедший, рука об руку с князем все походы, тяжести и лишения военной жизни, взлеты и падения политической карьеры, Свенельд, как знал из истории Монзырев, под конец пути решил предать своего вождя. Анатолий, уже сейчас шествуя к князю, знал, помощи из Киева не будет, а сам Свенельд всячески тормозит посылку воинства к Днепровским порогам. Хитрый скандинав сделал ставку на старшего сына князя, на зажравшуюся торговую касту киевлян, на бояр, не участвовавших в походах. После смерти Святослава, он все так-же будет самым влиятельным человеком, стоящим у престола Великих князей, сам станет князем. Сказать все это Святославу заранее Монзырев не мог, уж слишком разные весовые категории они со Свенельдом имели у князя.

Проходя по лагерю, Анатолий отметил, что у костров люди сидят в простых рубахах и портах, даже мечи не висят на поясах, просто положены на землю недалече. Оно конечно, дневной весельный переход против течения забрал немало сил, но вот то, что даже кольчуги упрятаны в походные мешки, дабы не ржавели, это совсем не порядок. Цепкий глаз, уже для скорого боя, прикинул, что русов у костров не больше двух тысяч наберется, вобщем-то это немало. Вытащенные на берег ладьи с хабаром, тоже отвлекут некоторую часть нападающих, не могут не овлечь, кочевники по натуре воры и бандиты, пограбить у них в крови. Это тоже хорошо.

— Государь, мой вороп приметил лазутчиков — печенегов, кои сейчас высматривают подступы к нашему лагерю, — сказал он Святославу. — Думаю, что поутру на нас нападут.

Уже не раз, имея дело с этим необычым в своем роде боярином, Святослав не стал дергаться раньше времени, лишь спросил напрямик:

— Что предлагаешь?

— Ни вверх, ни вниз по реке нам от них не уйти. В любом случае придется принимать бой. Дождемся, пока их вороп уйдет на доклад, поднимем людей, расставим, как нам требуется, пусть наденут кольчуги, ну и примем бой, авось сдюжим. К утру мне доложат, с какими силами нам придется столкнуться, кто их ведет и чего от них ожидать.

— Ну, что-ж, бегать от противника не будем, коли суждено нам у порогов мечи скрестить с печенежской ордой, по яругам от нее хорониться не будем, нам сие невместно. Мы принимаем бой! — окликнул одного из гридней, стоявших у входа в шатер. — Боярина Тура кликни.

Откинув полог на шатре, долго смотел на воинский стан, кострами раскинувшийя неподалеку от затона, куда корабельщики вытащили ладьи. Люди готовили пищу, располагались на отдых, несли к кострам собранный хворост и срубленный сухостой. Мартовская ночь была холодна, от близости реки веяло влагой, люди кутаясь в меховые телогрейки и плащи подбитые овчиной, тянули озябшие руки к огню. До полуночи было еще далеко. Князь через плечо посмотрел на Монзырева.

— Как считаешь, отобьемся?

— Во всяком случае, врасплох они нас не застанут. Прости, княже, дозволь уйти, ежели будет чего нового, приду, доложу.

— Иди.

Монзырев вышел из княжей палатки, на выходе чуть ли не столкнулся с боярином Туром и сотниками княжеской гриди, спешивших на зов своего вождя. Сегодня всем предстояла нелегкая хлопотливая ночь.

Ближе к полуночи, лазутчики печенегов благополучно ушли. Объявившийся Сашка принес нерадостные вести. Печенежский князь Курей привел к порогам большую орду, пятнадцать тысяч кочевников, еще до рассвета нападут на княжеский стан, степными шакалами попытаются затравить, загрызть раненого пардуса. Само нападение предполагает неожиданную атаку с трех сторон, полное уничтожение русов и захват ладей с хабаром и деньгами.

Русские воины, одетые в броню, по сотням выстроились в стороне от княжего шатра, прикрылись большими щитами, сжимая стружия копий, в любую минуту были готовы дать отпор любому ворогу. Строй образовал каре, внутри которого находилась шеломань с врытым чуром Перуна на самой вершине, простоявшим у рони не один десяток лет. От углов каре лучами уходили четыре фаланги по сотне русов в каждой, укрывшиеся за каменистыми неровностями местности, за голым кустарником, деревьями росшими вдоль реки. У костров, слегка тлеющих, не дающих высокого пламени, иногда промелькнет тень, то в одном, то в другом месте. Люди скупо подбрасывали в костры хворост, лишь бы те не погасли, создавая иллюзию присутствия спящих вокруг них.

Монзыревский вороп затих, схоронившись на выбранных старшими местах, приготовился к тихому ночному бою с теми, кто первым придет резать спящий лагерь, а что придут, Горбыль не сомневался.

Монзырев прошел вдоль занятой Святославовыми русами местности, пытаясь в темноте распознать расположение дружины. Место, выбранное для стоянки людей, имело как плюсы, так и минусы. Небольшая долинка, окруженная со всех сторон, кроме речной, пологими возвышенностями, в центре высился холм с чуром посредине. Места в долинке хватило бы для размещения небольшой деревеньки, изб эдак на двадцать — двадцать пять, естественно с хозяйственными постройками и огородами соток по десять. С трех направлений к холму вели натоптанные дороги, можно был сделать вывод, что жители деревень, как левого, так и правого берега не забывали навещать славянского бога, молниерукого Перуна. Выйдя к тлеющим кострам, пригляделся, чуть вздрогнул, когда из кустов бесшумно выскользнул Мишка. Оскал белозубой улыбки воспитанника, заметил даже в темноте.

— Мы готовы, батька! — бодро зашептал он.

Толик вдруг поймал себя на мысли, что он переживает за парня, за тех, кто укрылся в этом кустанике и ожидает прихода печенегов. После гибели Андрея, он стал бояться за своих людей, раньше он этого за собой не замечал. Война есть война, бывает люди гибнут и это обычное дело, хочешь жить спокойно — будь кем угодно, только не выбирай профессию военного. Болгария изменила в нем многое.

«Наверное старею, становлюсь мягкотелым», — подумал он.

— Сколько с тобой бойцов?

— Пятнадцать. С другой стороны лагеря соседствую с Олесем.

— Хорошо. На меня не отвлекайтесь, делом занимайтесь.

— Есть!

Прошел через костры, приблизившись к вывороченным валунам, заметил легкое движение приподнявшегося на руках от камней Олеся, отмахнулся:

— Не отвлекаться.

Проследовав дальше, напоролся на горбылевский временный блок-пост, которого еще вечером здесь не было. Сорок бойцов посносили с округи все мало-мальски подъемные валуны, сложили стену с бойницами, на определенном для этой цели Горбылем месте, как самое опасное направление. К тому же если прижмет бойцов разведки или княжьей дружины, всегда можно укрыться за полуростовой стеной, места правда в сложенном доте немного, но как говорится в тесноте да не в обиде.

Вот и ряды самой дружины, щиты уперты в землю, за ними, как за сплошным забором, сидя укрылись вои, они тоже отдыхают, не им принимать первый удар, с князем и его ближниками все оговорено. Первый удар возьмут на себя кривичи. Монзырев прошел полосу ответственности подразделения Ратмира.

«Все-таки хорошего парня заполучил в свою семью», — подумал о сыне боярина Ставра.

Пройдет совсем немного времени и настанет момент истины, некогда будет думать о постороннем. У любого воина в такие минуты мысли только об одном: «Победить и выжить». Это уже потом могут шалить нервы, произойти истерика, но только потом, после боя.

Ожидание затянулось, время неумолимо двигалось к рассвету. Вдруг Монзырев приметил, у самого начала долины вспыхнул костер, кто-то бросил в него охапку хвороста и языки пламени взметнулись выше, поедая принесенную пищу, осветили человека, поднявшего вверх правую руку и в свете костра жестом, передающего информацию.

«Началось!».

Количество нападавших в темноте, даже приблизительно было невозможно подсчитать. К кострам крадучись вышла темная масса пеших печенегов, негромкий недовольный гортанный говор, выдал неуверенность, растерянность и недовольство. Они как по проходу, обходили костры, демаскируя себя. Из кустарника с одной стороны, из развалов камней с другой, в темноте ночи раздались щелчки.

— А-а-а! Курмеге ха-а! А-а-а! — стоны и вопли раненых, появление убитых разорвало ночь звуковой неразберихой.

Уже вошедшие в долину печенеги, не имевшие в большинстве своем кольчуг и защиты даже из твердой кожи, не попытались прижаться к земле. Они шли убивать спящих, а попали под раздачу ночных невидимок.

Быстрая перезарядка арбалетов и болты вновь летят, впиваясь в тела степных бандитов. Печенеги стадом ломанулись по своему же проходу в обратном направлении. Бежали спотыкаясь, падая, умирали. Их убивали, калечили. В ход пошли дротики, пики, метательные звезды и, в конце концов, легкие мечи наворопников, выскочивших из укрытий, на бегу полосуя отстающих неудачников. Крики и шум, вырвавшихся из ада печенегов, топочущих, словно стадо антилоп, оповестило об окончании первого боя.

— Всем назад! Разобраться по подразделениям! Перезарядиться, — послышались команды Олеся. — Пройти по оставленному лагерю, добить раненых ворогов. Быстро! Быстро! Все по местам!

В это-же время, подразделение Ратмира так-же удачно сработало в своей полосе. На их долю пришлось всего десятков пять печенегов, сказалось то, что направление главного удара кто-то из вождей определил именно по спящему лагерю и пристани. Из капкана не ушел ни один копченый. Сама ночь подходила к концу, серые, еще довольно темные сумерки вползли в долину. Над самой долиной раздался отдаленный гул, который с каждой минутой нарастал. А, вскоре все пространство над ней заполнилось ордами конных кочевников, они врывались в дорожные проемы, спускались с пологих круч. Шум стоял невообразимый, боевые кличи слышались повсюду. Ржали, храпели лошади, понукаемые всадниками, с неохотой спускаясь в низину.

«Да, они нас массой, количеством задавят», — подумал Монзырев, глядя на происходящее.

Посыпались, запели, засвистели стрелы с обеих сторон, щиты русов покрылись щетиной, застрявших в них вестниц смерти. Кто-то вывалился из строя, истекал кровью. Кто-то захрипел в предсмертной судороге, схватившись за горло или грудь, пытаясь выдернуть тонкое древко. Щиты сдвинули еще плотнее, выставив вперед пики, обрубали волосяные арканы, удавками затянувшиеся на телах и оружии русов. Строй скалой стоял на месте, будто ноги дружинников вросли в грунт. Щелчков арбалетов в этой кутерьме небыло слышно вовсе, из щелей и бойниц блок-поста, в плотную массу диверсанты отрабатывали болтами. Завязалась рукопашная внутри укрепления, копченые с седел запрыгивали через низкий парапет из сложенных камней внутрь. Горбыль юлой крутился в ограниченном пространстве, кромсая саблей и ножом плоть, успевал выручать своих, прижатых печенежской массой к стенам, не замечая, как из порезов и ран на его теле струится кровь, пропитавшая незащищенную колчугой пятнистую рубаху на спине и руках. Мысли в голове отсутствовали, грудь вздымалась, легкие перекачивали воздух кубами, адреналин в крови бурлил. Со стороны происходящее напоминало картину охоты на разбуженного, поднятого из берлоги медведя. Обычно так свора лягавых во время охоты, кружась цепляется зубами в лапы и спину хищника, а шерсть клоками летит вокруг, кровью приклеиваясь к зубастым, пенившимся пастям, когда хозяин леса, ударами когтистых лап, ломает им хребты, втаптывая в грязь, сам рвет зубами зарвавшихся четвероногих охотников.

Окрасив рассвет легкими красками, чуть выглянувший на востоке солнечный полудиск дал возможность рассмотреть горы трупов людей и лошадей перед покрытыми весенним мхом камнями временного защитного сооружения с внешней стороны, теперь было невозможно верхом на лошадях близко пробиться к его стенам. Внутри него наворопники добивали последних смельчаков, передвигаясь, наступали на мертвые тела, наверное в два слоя устилавшие землю, спотыкаясь и подскальзываясь в крови. Из четырех десятков воропа, на ногах осталось меньше половины.

— Ищите своих, может еще есть живые! — отдышавшись, распорядился Горбыль, глядя как до беспредела вымотанные подчиненные, с отрешенными лицами привалились к стенам, ловили секунды передышки, все помятые, перепачканые кровью, одежда которых превратилась в рванье.

Вокруг продолжали свистеть стрелы, но блок-пост выстоял, временное затишье перед ним позволило Сашке посмотреть на возвышенность неподалеку. Сильно истаявшее в бою, дружинное каре славян продолжало удерживать шеломань с возвышавшимся на самой верхней точке чуром. Поредевшее воинство отодвинулось, отступило, уменьшилось в размерах, словно льдина, подтаяв, окропила влагой место, где лучи солнца, падая, искрясь в ней, нагревали ее. Где-то там, в этих стройных рядах находился Святослав, плечом к плечу с простыми дружинниками держал удар орды, где-то там, рядом с ним рубился Монзырев. Краем глаза Горбыль заметил непонятную сутолоку и волнение в нитке окружения.

— Все ко мне! Залп по правому крылу копченых! — рявкнул он, поднимая вороп на ноги, первым разрядил свой самострел в скучковавшуюся массу противника. Два десятка болтов покинули ложа арбалетов, еще два десятка, сорвались с тетивы самострелов навсегда потерявших в бою своих владельцев. А вскоре через выкошенный болтами проход прорвались восемь человек в пятнистых рубахах, в разгрузочных желетах, истекающих кровью, неся на себе двоих раненых. Прошли по навалам из трупов, перевалились через уже такую низкую стену.

— Батька, спасибо, что подсобили! — прохрипел Олесь, запыхавшись, переводя дыхание. Это он, упершись рогом, с остатками людей прорвался на блок-пост. — Думали, хана нам.

— На здоровье. Это все с тобой?

— Все.

— А, где Мишка со своими орлами?

Более-менее приведя дыхалку в порядок, отдышавшись, намеренно отводя взгляд в сторону, Олесь осмелившись, выдал:

— Батька, они с нами, а сам Мишка, вон он лежит. Живой! Но без сознания. По темечку его приложили, с-суки нестроевые, а в лопатке наконечник стрелы застрял.

— Твою ма-ать!

Дикий возглас восторга разнесся у подножя шеломани. Прорвав строй русских воинов, в образовавшийся проход, по трупам, врывалась конная лава печенегов, растекаясь по сторонам внутри каре. Это было преддверие конца обороны, своеобразные конвульсии перед гибелью дружины, уж слишком огромные силы привел к Днепровской рони печенежский князь Курей.

— Образовать стро-ой! В колонну по три! С боков прикрыться щитами, раненых внутрь стря. Приготовиться к прорыву! Арбалеты заряжены! Олесь, замыкающий!

— Есть!

— По-ошли!

Хлипкой, совсем мелкой фалангой, по бокам прикрывшись щитами, быстрым темпом двинулись в направлении возвышавшегося чура. От еще сохранявших строй с их стороны, княжеских дружинников, кривичей отделяло не больше ста метров.

Напор печенегов на порядки дружины усилился, теперь кочевники давили с обеих сторон. В теле деревянного истукана торчало десятка три стрел. Старик волхв умирал у подножья требища, вестница смерти войдя в грудь, цветом спелой вишни испачкала его белую, полотняную рубаху. Выцветшими от времени глазами он уставился в голубое, утреннее небо, прощался с тем миром, земную жизнь которому посвятил. Он уже не слышал близкого шума битвы, не видел, как порвался русский строй еще в двух местах. Озверевшие степные бандиты, погибая сотнями, конной массой давили остатки славян.

На усах Святослава запеклась кровь, ветер развевал клок седых волос. Прикрываясь круглым, деревянным щитом, он с остатком гридней отбивался от наседавших всадников. Даже несмотря на то, что дружина, считай погибла, он ощущал, как силы природы, быть может сами боги помогают, стоят на его стороне. Он чувствовал, что его будто кто-то невидимый прикрывал со спины, закрывая прозрачным щитом, не давая ни стреле, ни копью, ни сабле, в этой сутолоке боя, дотянуться до него. Он, уверовав в неуязвимость, рубил печенегов перед собой, не отвлекаясь на свой тыл. Ох, немало женщин в печенежских кочевьях не дождутся из набега своих мужей и сыновей, не скоро рода взрастят новых защитников и кормильцев. Удар вправо, и голова шустрого кочевника с длинной густой бородой, полетела на землю, удар влево, и из раны на шее другого бандита, фонтаном брызнула кровь. Прикрылся щитом, отвел пику смельчака на лошади, полоснул сталью бедро, лишил иллюзий на сладкую жизнь после боя. Хруст перерубленной кости и дикий вопль. Ох, не ходить тебе больше на двух ногах печенег, будешь помнить княжий подарок до конца своего века. Лошадь унесла раненого всадника, освободив обзор князю, еще издали он увидал боярина кривичей, тот прорывался к нему со своим небольшим отрядом. Вот он уже рядом, срубил мечом скользнувшего под руку печенега. Шорох, удар в кольчугу, хруст, и князь чувствует боль у сердца. Пробив бронь, стрела вгрызлась в плоть, щит в левой руке сразу стал непомерно тяжел.

— Святослав, — Монзырев заметил боль на лице князя. — Государь, нужно прорываться к ладьям!

— Поздно, друже! Видать Мара решила указать нам дорогу через Калинов мост.

Монзырев прикрыл князя щитом. В доски застучали сразу две стрелы, третья, пролетев рядом, впилась в княжью кольчугу. Князь пошатнулся, устоял на ногах, при этом почувствовал тяжесть, легшую на плечи, давившую к земле. Почувствовал, как чьи-то руки уцепились за порваное корзно. Скосив взгляд, увидел лицо молодого кривича, будто из ниоткуда, проявившегося, подбородком упершегося в его плечо, прижавшегося своим телом к кольчуге на спине. Смотревшие в пустоту глаза парня, говорили о том, что он мертв.

Увидав, вдруг материализовавшегося Пашку, Монзырев глянул за спину князю, сразу понял, что все, парень погиб, в спине молодого разведчика, пробив защитную кольчугу, торчат четыре стрелы. В предсмертной судороге, Павел вцепился в князя, стараясь намертво закрыть тому спину.

Из шума и толкотни сражения, отбрасывая в стороны неприятеля, показался Горбыль, как ветряная мельница лопастями, сотник работал клинками в обеих руках, матерился по-черному, в нецензурных выражениях поминая и маму, и бабушку печенежских вождей и воинов. За Сашкой, шедшим на острие клина, двигалась, отмахиваясь от постоянных нападок, поредевшая колонна воропа, с пристроившимися к ней княжескими воинами, со слабой надеждой в душе, зацепиться за кого-то, глядишь выведет.

— Николаич! Мы с тобой!

Монзырев отвлекся на миг и тут-же пропустил удар. В последний момент, перифирийным зрением, заметив летящий клинок, отшагнул назад. Самый кончик сабли молнией пронесся перед глазами, рассекая бровь и щеку на правой стороне лица. Горячей кровью залило глаза, розовой пеленой прикрыв зрение, и тут-же кто-то из противников приложился чем-то тяжелым по монзыревскому шлему, напроч сбивая его с головы, заставляя уйти в нирвану, при этом ощущая, как чьи-то руки, ухватив его, потащили куда-то в сторону.

Беспамятство было недолгим. Сначала накатившая боль, потом шум и давка вокруг, привели его в чувство, Сашкин голос неподалеку, галдеж воинов и все та-же розовая пелена на глазах.

«Вот и все! — подумалось ему. — Теперь уж никогда нам не вернуться назад!».

Лежа на чем-то твердом, Монзырев так ярко представил себе, ставшие родными места, неподалеку от реки Псел, скрученные в узлы кривые березы места силы, у прохода через пространство и время, яркое, такое родное солнце над головой, которое почему-то вспыхнув, запылало, обжигая своими лучами. И светит оно сейчас прямо в глаза, разгоняя розовую взвесь. Господи, как раскалывается голова! Куда уйти от этой боли?

Словно кто-то неведомый, подслушав его невысказанную вслух просьбу, выключил освещение, прикрыв глаза спасительной тенью, заставил уйти от него боль.

Сознание вернулось к Анатолию вместе с болью. Болела голова, болела правая сторона лица. Лежа с закрытыми глазами, он услышал неподалеку от себя спокойный голос Горбыля. Открыв глаза, скосил их в сторону голоса, руками определил, что его тело прикрыто шкурой, чтоб не замерз.

— Сашка! — хрипло позвал друга, услыхав радостное восклицание в ответ.

— О! Ё-моё, кажись в себя пришел!

Сразу две головы склонились над Монзыревым, одна лысая, горбоносая, с красными от недосыпа глазами, другая нечосанная, бородатая, с разного цвета радужками глаз, один глаз был черным, другой — зеленым.

— Леха, я тебе говорил, что он живучий как сто китайцев? А, ты-ы, завтра оклемается, завтра!

— Здрав будь, боярин!

Сфокусировав еще мутный взгляд на втором человеке, Монзырев наконец узнал его. Нет, не человек перед ним, нежить. Леший, собственной персоной склонился над ним.

— Встать то помогите, оболдуи! Сашка, рассказывай, как это мы вырвались? Где мы сейчас?

— Ага-а! Сразу допер.

К лежащему Толику подтягивались усталые дружинники, все как один в рваных кольчугах и одежде, грязные, со следами ран и запекшейся крови, было сразу видно, как нелегко они пережили последний бой. Все уставились на усаженного, подпертого стволом березы, боярина, плотным кольцом окружив единственного выжившего в сече вождя. Только теперь Монзырев рассмотрел, что его окружали не только соплеменники, но и люди Святослава. Их глаза выражали явный интерес по отношению к персоне полулежачего человека, косые взгляды иных, бросались в сторону лешего, сидевшего рядом, не обращавшего внимания на людей.

Горбыль радостно, громогласно вещал:

— Эх, Николаич, как зажали нас, да с разных сторон, думал все, пришел лохматый северный лис! Не выберемся! Все поляжем! А, жить то как сразу захотелось! Ага, вот. Ты в беспамятстве, народ гибнет сотнями, оно и понятно, устали махаться против такой толпы, раненых много. Черножопые беснуются, лаются, горланят что-то непонятное на своем. Окружили, под мечи уже и соваться не хотят, издаля из луков расстреливают. Ну, вобщем жопа наступила! Смотрю, ты дернулся, но в себя вроде и не пришел, а рядом с тобой знакомая пелена образовалась, серая такая, ну точно как тогда у северянской деревни. Терять нам было нечего, спросить не у кого. Вот я, не будь дураком, и скомандовал бойцам отход в пелену. Естественно наш вороп первым пошел, для них уже дело привычное, своих раненых и убитых, кого смогли, унесли. Посмотрел, в обратку никто не выходит. Остальных, кто рядом воевал, туда почти силком загонял. Печенеги забеспокоились, почувствовали неладное, а понять, что происходит, не могут. Вот мы почти все, сюда и вышли, тебя вынесли. Я последним уходил, правда, проход после меня еще некоторое время держался, а по нему чернявые отморозки полезли, да мы их на этой стороне качественно приголубили. Потом окно закрылось. Чуть расслабились, дух переводим. Гляжу, киевляне забеспокоились, повскакивали с земли, оружие похватали. Что такое, думаю? А, это наш Леха приперся. И так сразу на душе радостно стало, выжили, от придурков степных оторвались, опять-таки Леха, если что, поможет.

— Попить дайте, — приложившись к баклажке с водой, Монзырев вытер грязным рукавом губы. Задал вопрос лешему. — Ты как тут оказался?

— Сказать по правде, даже не знаю, только вот потянуло что-то к этому месту. Вас всех нашел, тебя обиходил. Я тебя, Николаич, травками напоил, — леший заглянул в глаза Монзыреву, взвешивая его состояние через зеркало души. — Тебе покой потребен, седмицу на лавке полежишь, не думая ни о чем, здоровее прежнего будешь.

— Та-ак! А где это мы сейчас?

— Так городище ваше неподалеку, верст с десяток отсель, — леший махнул рукой в сторону опушки леса.

Поморщившись, Монзырев попытался встать, опершись на Сашкино плечо.

— Лежи, — леший когтистой рукой припечатал его к стволу березы. — Рано тебе вставать.

— Князь где? — задал, давно мучивший его вопрос.

Лица воинов посмурнели, разговоры заглохли, вокруг повисло гробовое молчание. Ответа уже было не нужно, все было сказано общим молчанием.

— Ясно!

— Николаич, ты не думай, мы его сюда уже мертвым внесли, чтоб печенеги над телом не глумились. Ему стрела в основание черепа вошла, сам знаешь, летальный исход, — Сашка вздохнул, словно чувствуя за собой вину в смерти князя. — Наш Пашка тоже погиб, вон они рядом лежат.

Горбыль указал рукой влево от себя. Кольцо воинов разошлось в стороны, сидящий Монзырев разглядел два десятка уложенных в ряд тел. Его глаза загорелись огнем, он встрепенулся, откуда и силы взялись. Уцепившись за Горбыля, с его помощью поднялся на ноги. Голова закружилась, слегка замутило, повело в сторону. Постоял, облокотившись о березу, продышался, сопровождаемый с обеих сторон Горбылем и лешим, неуверенным шагом приблизился к погибшим воинам. Помолчал, вглядываясь в спокойные, восковые лица. Небыло сил склониться над Павлом, уже в прошлом, весельчаком и балагуром, любимцем городковских отроковиц и просто другом. Ветерок бередил седой оселедец на макушке Святослава, под большим курносым носом в усах запеклась кровь, камни ушной серьги, лучиками переливались, играли на солнце. Невольно в голову Монзырева пришло воспоминание из прошлого. Будучи из рода донских казаков, вспомнил обьяснение деда Платона по поводу серег, еще кое-где носимых старыми дедами:

— Дай бог, внучок, чтоб в наших станицах старики носили по одной сережке в ухе до скончания веков. Это значит, что нет перевода, казачему роду. Серьга в ухе у казака, говорит о том, что он старший в роду. А вот две сережки, это уже плохо — последний из рода. Все, род может прерваться.

Вот и сейчас, перед Монзыревым лежал старший в роду, и знал Толик, что с его уходом, в стране начнется бардак — гражданская война. Княжичи, как бойцовые собаки, будут грызть глотки друг дружке.

— Прости, княже, не уберег я вас, — прошептал Анатолий. — И ты Павлик прости. Когда-нибудь однажды мы встретимся, я точно это знаю, обязательно встретимся.

Монзырев обернулся к молчавшим воинам и уже спокойным, уверенным голосом приказал:

— Лес рядом, собрать сухостой, срубить пару берез и сосен. Готовте краду, в Ирий проводим братьев наших. Тризну отметим в Гордеевом городище.

Три сотни воинов, все кто смог вырваться из лап печенегов, от берегов Днепровской рони, устроили пышные проводы своему князю и погибшим в бою воинам. Когда языки пламени поднялись ввысь, а тела мертвых шелохнулись в огне, над полянкой пролетела стайка жаворонков.

— Видно диды вышли родовичей встретить!

Загалдел народ, наблюдая за пролетом птиц.

— Сейчас подхватят души наших братьев и прямо в Вырий отнесут!

— Хороший сегодня день, Радуница! Повезло им.

Повернувшись лицом к живым, Толик произнес короткую, многим непонятную фразу:

— Радует меня, что братьев наших сейчас в Ирии диды по-людски встретят, и то, что не позволили мы всяким уродам, из черепа нашего вождя, чашу для пьянок сотворить!

Опираясь на плечо лесного хозяина, Толик двинулся через поляну, к знакомой лесной тропинке, за ними потянулись остатки выжившей дружины.

* * *

Веселый, звонкий смех дочери, донесся со двора, тут же послышался нравоучительный голос няньки, выговаривающий детяти, чтоб вела себя потише, и не шумела почем зря, так как родители еще почивают, и не надобно их тревожить в такую рань. Уже давно проснувшаяся Галина улыбнулась, представив деловое и вместе с тем хитрое личико девочки, росшей шустрым, не глупым ребенком, баловницей, доставлявшей немало хлопот мамкам и нянькам. Скосила взгляд на еще спящего мужа. Еще не заживший шрам от сабельного удара, бороздил правую сторону его лица, розовой полосой поделил бровь на две половинки, оставляя след на всей щеке. Аккуратно и нежно взяла его руку в свои ладони, приблизила к губам, поцеловала ее. Тихо откинула с себя одеяло, приподнялась, опустив ноги на пол, встала с ложа, подойдя к застекленному окну, выглянула во двор.

Утреннее солнце поприветствовало боярыню погожим деньком. Со второго этажа терема можно было хорошо рассмотреть, что жители городка давно встали и занимаются повседневными делами. Крестьянские избы и хозяйственные постройки при них, раскинулись вдоль нешироких улиц, отходивших лучами от высокого, дубового забора огородившего боярский терем. Жители городка, по примеру своего боярина, тоже огородили свои дворы заборами, на случай прорыва ворогов за крепостные стены, каждый двор превращался в маленькую крепость. Из печных труб на крышах домов вились, закручиваясь на ветерке, дымки. По открытому, широкому корридору, на высокой крепостной стене, покрытой двускатной крышей, прошлась дозором пара караульных воинов. До Галкиных ушей донесся далекий перестук молотков, раздававшийся с окраины городища, там, где построилась кузнечная слобода. Боярыня всегда, с большим интересом, наблюдала за небольшим пятачком площадки, отведенным Монзыревым еще в прошлом году под торговые ряды, там с раннего утра шла бойкая торговля. В Гордеев городок, с некоторых пор стали наезжать купцы из городов Руси, почувствовав к себе расположение власти, да и в самом городке образовалась небольшая купеческая община, во главе которой боярыня поставила Боривоя. Внимание боярыни превлек воевода Улеб, распекавший двух десятников городковской стражи, стоя у входа в сторожевую башню, находившуюся от терема на довольно приличном расстоянии, да и окно Галина не открывала, поэтому не слышала голоса старого варяга, а то, что он чем-то не доволен, поняла по мимике лица, и жестикуляции рук.

— Что там?

Услышала за спиной еще сонный голос мужа. Галка развернулась от окна, улыбнулась Толику, радуясь в душе его присутствием рядом с ней.

Прошел уж месяц, с тех пор, как в Гордеево городище вернулся хозяин. Давно успокоились домочадцы, да и весь городок, радостью встречи и печалью потерь. Зелеными листьями укутались ветви деревьев и кустарники, сочная трава поднялась по обоим берегам реки. Жители городища отсеялись ячменем и рожью на вспаханных клочках земли, а сейчас женщины занимались посадками огородов. Уже Мишка поднялся на ноги и семенящей, ковыляющей походкой, совершал недолгие прогулки по внутреннему крепостному периметру, самостоятельно подняться на стены он был еще не в состоянии. Из всей разведывательно-диверсионной сотни кривичей, домой воротились двадцать восемь человек, остальные полегли у стен Доростола и у порогов седого Днепра. Бабка Павла оставив свое лесное жилище, вместе с Ленкой, перебралась в боярский терем, ежедневно обходила раненых и увечных пациентов вернувшихся с войны. Притихшая, замкнувшаяся в себе после гибели Андрея Ленка, отогревалась любовью в большом боярском семействе. Два дня назад, Ратмир с женой и маленьким сыном, сопровождаемые тремя десятками бойцов, уехали в Чернигов навестить родителей, показать им внука, а еще отвезти черниговскому князю письмо от боярина Гордея Вистимировича.

Старейшины деревень и селений, узнав, что Монзырев вернулся, поочереди наведывались к своему родовому боярину поделиться нуждами и радостями в подконтрольных им весях, спросить совета, предложить помощь, да просто посмотреть на него исхудавшего, вернувшегося из дальнего похода.

Сотник Горбыль, отдохнув в городке пять деньков, больше не выдержав спокойной жизни, с десятком бойцов гарнизона, не участвовавших в походе, прихватив с собой чудом уцелевшего Эйрика, ускакал в объезд боярских владений, проведать самые дальние селища кривичей, а еще тянуло его как магнитом в далекую северянскую деревушку, туда, где когда-то распрощался с приглянувшейся ему русалкой.

— Что там? — задал вопрос Монзырев.

— Все хорошо, милый. Полежи еще, отдохни.

Толик потянулся лежа в кровати, чувствуя, что выспался, и пришла пора подниматься. Война для него закончилась, началась реальность гражданских будней. Жизнь продолжалась, лишь на сердце появился свежий рубец не заживающей раны, потеря близких ему людей. Словно услыхав мысли мужа, Галка подошла к кровати, присела на одеяло, прильнув к его груди, спросила:

— Опять переживаешь? Скажи, стоило оно того, идти за сотни километров от дома, чтоб потом многие не вернулись к родным очагам?

— Во всяком случае, историю стоило попытаться переиначить. Выходит, что мы слабы что либо поменять в происходящей действительности. Прости не плолучилось. У меня правда осталась пара вопросов без ответа, а ответ может дать кое-кто, здесь неподалеку. Сегодня я постараюсь завершить страницу нашей жизни, перелистнуть ее, чтоб не оглядываться назад. Гал, я ненадолго отъеду из городка, к вечеру вернусь.

— Сегодня?

— Да.

Она приподнялась над ним, кивнула, соглашаясь с его решением.

— Тогда поднимайся, завтракать, а дальше, поступай как решил.

— Распорядись, чтоб оседлали лошадь. В сопровождающие никого не назначать.

Он мелкой рысью шел вдоль реки, неторопливо несшей свои воды к широкому, могучему Днепру. Извилистое русло, змеей скользило у подножья высокого, русского берега. Придержав лошадь, Толик с седла глянул вниз, на зеленые воды Псела, улыбнулся в усы.

«Не широка, всего метров семьдесят-восемьдесят в ширину, да и не очень-то и глубока, наша река. Однако, нас от печенегов спасает. Берег со стороны Дикого поля пологий, а наш высокий, на такую верхотуру, ни одна орда не взберется. На сотни верст броды редко имеются, да их еще и знать надо. К городку с того берега ходу нет, хоть и полого, но разлив поймы, и глубина приличные».

Вспомнив о деле, пришпорил животное, и уже не отвлекаясь на красоты природы, на реку, и птичий щебет, галопом помчался к поставленной цели.

Добравшись, соскочил в траву, привязал узду за ветви разлапистого кустарника, направился к корявым березам, стоящим особняком даже в большом лесу. Узловатые, искареженные стволы, утопали в высокой, насыщенной ядовитой зеленью, траве. Подходя к уродицам, кинул взгляд на огромное, черное пятно кострища, за месяц так и не проросшее травяными ростками, последнее пристанище Святослава и погибших русов.

Остановившись, задумался, что делать дальше. Как вызвать голографического дедка, посредника информационного поля земли? Раздумывая, так и не пришел к решению проблемы, плюнул на все.

— Э-эй, дед! Слышишь меня?

Ответом была тишина.

— Де-ед! Ну, дед!

Выругался, стараясь не употреблять ненормативную лексику.

— Де-ед, отзовись!

Понял, что все бесполезно, обернувшись, пошагал к лошади, щиплющей сочную траву.

— Ах, Анатолий Николаевич, до чего же вы, любезный друг, нетерпеливы. Хотя, это я вам и в прошлый раз уже говорил. Два раза крикнул и уходить. Не дал старику потешиться, лишил возможности насытиться чувством юмора, а уж оно у меня в избытке имеется.

Монзырев стоял, глазея на уже знакомого старичка, одетого в холстину, обутого в лапти. Нос-картофилина и улыбка в розлохмаченой бороде не изменились. Не изменилась и соломенная шляпа, с надорванным краем, на голове у деда.

— Вы б видели, уважаемый, как прикольно смотрелись ваши призывы со стороны, ха-ха, — закашлялся смехом несносный старик.

— Да, уж это конечно. Ты бы, дед, хоть картуз для приличия сменил. Что там у вас, другой одежды не предусмотрено?

— Ну, отчего же. Пожалте, только для вас!

Тело деда раздергалось пучками электронов в стороны, в один миг снова собралось обратно. В пяти шагах от Монзырева стоял подполковник Дьяконов Игорь Александрович, в полевой форме одежды. Широколицый, одетый в камуфляж, в пятнистой же кепи на чернявой голове.

— Зачем пришел, майор? Только говори четко, по военному, не трать мое время.

— Тфу! — в сердцах сплюнул Монзырев.

— Что? Опять не то?

— Ладно. Пара вопросов имеется.

— Давай.

— Как это получилось, что проход открылся у порогов Днепра?

— Это тебе Монзырев, бонус от нас был, так сказать, за выполненную работу, одноразовая акция.

— Понятно!

— Следующий вопрос.

— Горбыль рассказал, что у нас там, — кивнул головой на проход между кривых берез, — совсем погано. Это, так?

— Ничего, выдержат. У русского народа жопа широкая. Придут к власти умные люди. Осилите и пиндосов и НАТО. Своих бы выдержали, с вашим министром обороны, никаких забугорных врагов не требуется, но думается, скоро он покинет ваши ряды, направят что-нибудь другое разваливать. Мастер. На этом все? Прощай, свои пару вопросов ты уже задал.

— Постой!

— Ну?

— Последнее. Нельзя ли нас, не дожидаясь срока, отсюда вывести?

— Ха-ха-ха! Ну, ты спросил! Отвечаю для тупых. Нельзя! Конечно через проход вас пропустить можно, только не поручусь, что пройдя его, вы не окажетесь в году, эдак, ну допустим в 1812-м. Майор, ты хочешь с французами повоевать?

— Нет.

— Ну, так и не дергайся, жди своего часа. Прощай.

Подполковник Дьяконов повернулся через левое плечо, сделав два строевых шага, исчез, словно его и небыло вовсе.

Монзырев запрыгнув в седло, направил лошадь через лесную поляну к дороге.

Ч А С Т Ь 4. Уходящий тропою возврата

— 1-

— Я искренне признателен, уважаемая Парсбит-Хатун, и вам и вашему сыну, Ябел — Беку, за то, что позволили остановиться в вашем поместье. Приютили и обогрели. Ночевать в степи в такое время для моих старых костей сущее мучение.

— Не надо лишних слов, ребе. Как можно было поступить иначе?

В жарко натопленной зале, относившейся к женской половине дома, где полноправной хозяйкой была мать местного феодала, родового князя Ябела, Парсбит, в креслах перед открытым пламенем печи сидели мужчина и женщина, оба в преклонном возрасте. Морщины на лице отмечали земной путь, на когда-то красивом лице женщины, одетой в дорогие одежды из тонкой ткани и цветной шерсти. Мужчина, в одежде священника — иудея, с покрытой куском белого полотна головой, с рисунком каймы по краю, обладал длинной седой бородой. Его старческие в прожилках вен руки опирались на перекрестье инкрустированного костью, покрытого лаком деревянного посоха. Подавшись вперед, придвинувшись к собеседнице, священник взглядом прозрачных голубых глаз заглянул ей в лицо, понизив голос, сказал:

— Парсбит-Хатун, я принадлежу к религиозному течению нашей церкви, именуемому — ловцы снов. Видимо Господь наш, не зря привел меня к вашему порогу. Под сенью этого дома мне кое-что открылось.

Хозяйка поместья рукой остановила речь священника.

— Акшана, — обратилась она к сидевшей у окна девушке. — Иди, посмотри, милая, что там с обедом. Можешь не торопиться.

Встав с табурета, девушка кивнула хозяйке и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

— Так о чем вы хотели сказать, святой отец?

— Ах, да! — старый раввин, умостился поудобнее в кресле, облокотился левой рукой на подлокотник. — Во сне мы чувствуем себя как рыба в воде. Время от времени, мы выныриваем из сна, окидываем взглядом собравшихся на берегу, и опять погружаемся, торопливо и жадно, потому что нам хорошо только на глубине. Это мистическое искуство поглощает нас полностью, боимся мы только одного, что однажды вынырнув на поверхность, не сможем вернуться назад. Тому, кто подошел к концу пути, больше некуда двигаться. Уважаемая Парсбит-Хатун, не хочу вас пугать, но под крышей этого дома я увидел для себя конец земного пути. Опасность грозит и всем вашим близким. Что-то должно произойти в самое близкое время.

Высказавшись, священник умолк, смотрел как мысли и чувства после услышанного, отразились на лице хозяйки большого дома.

— Неужели пачинаки?

— Я бы так не сказал. Сон дал четкую информацию, что опасность придет с востока, тысячи желтых, хищных рыб с узкими глазами, заполонят степной океан.

— Я ненадолго покину вас, — взволновано произнесла старая женщина, поднимаясь на ноги. — Я должна переговорить с сыном. Ах, как все не вовремя. Савар вот уж день прошел, как ускакал на охоту. Это значит, вернется не сегодня, скорее всего даже не завтра.

Последнее, она говорила, кажется только для себя. Вышла из залы, оставив раввина одного у открытого огня.

За день, по приказу бека, была проверена готовность к отражению нападения, назначены дополнительные караулы на стенах поместной цитадели.

Вышедший вечером подышать свежим воздухом старый священник, с легкостью успел заметить косые взгляды воинов, бросаемые на него исподлобья. Усадьба князя на глазах превращалась в военное поселение, которым оно и являлось при соседстве степняков. На луки хазарские воины набросили тетивы, колчаны по максимуму наполнились стрелами.

— Акшани, — услышал раввин голос одного из родственников князя, шада Иосифа. — Проскочите с десяток верст на восток и возвращайтесь. Если увидите войско, или отряд чужаков, в бой не вступайте, сразу отходите. Лучами рассыплетесь по степи, не нужно врагу указывать дорогу к поместью.

— Слушаюсь, шад! — прижал ладонь к груди здоровяк уже сидевший в седле, рядом с ним, готовые в путь, стояли ещё четверо вооруженных людей бека, их лошади переминались с ноги на ногу, танцуя на месте, предчувствуя скорую скачку в степи.

Обитые медными полосами ворота со скрипом разъехались в стороны. Всадники с места пришпорив лошадей, галопом вынеслись на простор, беря направление на восход солнца, а вскоре уже издали слышались только глухие звуки копыт да понукания всадников: «Гха-а, гха-а! Гик-гик!»

Весенний ветер донес от берега реки влажные запахи перепревшей за зиму травы и тины. Ночная мгла заполонила собой все пространство большого двора родового поместья хазарского бека, со всех сторон закрытого высокими, саманными стенами, охранявшими спокойный сон домочадцев и челяди, состоящей из дальней родни феодала. Между домов с узкими улицами прошли четверо вооруженных, одетых в кольчуги воинов, неся в руках факелы, негромко переговариваясь о чем-то своем. Старший среди них взмахнул факелом, привлекая внимание караульного на обитой деревом, угловой вышке охранного периметра.

— Все спокойно, шад Иосиф, — раздался с вышки голос стража. — Если б не этот ветер с реки, то можно считать, что с дежурством мне сегодня повезло, а так, холодно, даже притом, что на мне шерстяной плащ надет.

Из-за угла одного из сооружений выбежали сворой псы, пристроились к ночным обходчикам. Позадирали морды вверх, уставились в темноту, но слыша знакомый голос, лаять не стали.

— Ты мне на ветер не отвлекайся. Особо смотри в сторону ворот. Конечно, печенеги только пришли на свои пастбища, но могут попытаться что-нибудь украсть. Будь внимателен, — оглянувшись на сопровождение, распорядился. — Двинулись. Глянем, что там у западных ворот.

Полная луна закрылась плывущими по небу облаками, превращая ночную мглу в кромешную темень. В просветах между облаками пробивалось бледное мерцание звезд. Караульный, облокотившись на деревянный поручень высокого насеста, бросил взгляд внутрь ограды, пытаясь разглядеть в сплошной массе стен узкие проемы окон-бойниц на строениях. Скучно. Даже шум идущей ночной стражи растворился во мареве ночи, гырканье псов ушедших следом, тоже было неслыхать. До утра ещё ой, как далеко. Хорошо зимой, кочевники с летних пастбищ уходят к теплому морю, перегоняя стада лошадей и рогатого скота, отары баранов. Можно слегка расслабиться и жить спокойной жизнью до следующей весны. Жизнь в диком поле приучила хазар к готовности в любую минуту встретить непрошеных гостей и соседей — печенегов, с оружием в руках защитить свою жизнь и имущество. Вскоре, вслед за печенегами, с юга на исконные пастбища, веками закрепленные за родом, пригонят стада лошадей родичи. Эту зиму скотоводов возглавлял средний брат бея. Младшего, Парсбит-Хатун, мать бея не отпускала от себя. Дай Бог ей здоровья. Сильная женщина, иногда, кажется, что это не бей, а его мать управляет всем в роду, хоть бею уж самому давно перевалило далеко за тридцать лет.

Отвлекшийся своими раздумьями и умозаключениями от охраны ночного поместья воин, приходя в деловой режим, приподнялся с локтей, развернулся к внешней стороне стен. В это время луна выпорскнула из-за облаков, осветила долину перед поместьем. Шелест в ночи негромко разнесся на близком расстоянии.

— Ха-а! — короткий выдох.

Тело стража отбросило назад к поручню вышки, уперев его спиной о дерево, смягчив звуки шерстью плаща. Широко открытые глаза уставились в пустоту. Стрела негромким щелчком вошла в лоб, проломив кость, торчала из черепа, ветерок раздувал оперенье на тонком древке. Караульный был мертв. За стеной послышалось сопение, шепот и шорохи. Вскоре через саманный забор, внутрь поместья соскочили тенями неизвестные враги, рассчитывая пробраться к воротам незамеченными. Где-то за домами, за стоявшей вдали большой конюшней, прорезал ночь протяжный вой дворовой собаки. Сколько безысходности чувствовалось в этих звуках. В ответ послышался лай целой своры и из темноты друг за другом выбежали сразу десятка полтора разномастных шавок. Поднявшийся гвалт и рычание в сторону неизвестных, привлекли ночную стражу, послышался приближающийся топот ног.

Гортанно прозвучавшая команда, и, не обращая внимания на собачий брех, тени бросились бежать к воротам. Цель была одна сбросить щеколду и открыть створы. Со стен посыпались новые тени, эти были уже вооружены посолиднее, прикрывались круглыми щитами из дубленой кожи. Часть из них развернулась в сторону приближавшегося хазарского дозора, другие побежали вправо, к воротам, вдруг потребуется помощь или поддержка.

Со стороны темных окон-бойниц в неизвестного неприятеля полетели стрелы, тетива на луках монотонно запела. Хазары, прирожденные лучники, мало кто сравнится с ними по умению обращаться с этим оружием. В один миг нападавшие были расстреляны, не помогли ни щиты, ни защита. А у ворот уже корчились от боли те, кому не повезло умереть сразу.

— Все к стенам, прикрыть ворота! — громкий голос бея Ябела раздался из ночи.

Поселение словно очнулось ото сна, отовсюду слышались звуки беготни, говора, стуки прислоняемых к стенам стоек, звон металла, пока ещё не боевой. На стены поднялись все мужчины рода, только рабов загнали в подвал и задвинули засов на тяжелой двери.

Снова голос бека:

— Иосиф! Иосиф ты где?

— Слушаю тебя, бек!

— Разберись, кто на нас напал? Может печенеги? С них станется.

— Нет, господин. Проверили трупы нападавших, на степняков-печенегов эти люди не похожи. Лица узкоглазые, одежда по крою совсем иная.

— Так, кто это?

Выглянувшая снова луна, показала нерадостную картину за стенами. С южной стороны укрепления, на расстоянии в полверсты, плотным строем стояли всадники, и число их внушало ужас. Над головами колыхались наконечники копий, щиты прикрывали половину корпуса каждого пришлого воина. Небольшого размера, степные лошади защитных нагрудников не имели. Одно было понятно, что к имению князя Ябела подошли племена кочевников, но это были не печенеги.

— Бек!

— Чего тебе, Макадас?

— Там к восточной стене, почти вплотную подгоняют большие повозки. Очень большие. Я таких никогда не видал, их тащат быками.

— Так чего ждете? Если их подведут вплотную к стене, забросайте горшками с зажженным маслом. Подожгите их! Жгите землю перед быками.

— Слушаюсь, мой господин!

Ябел окинул взглядом плотный строй неприятеля. Ему стало ясно, ясно как и каждому воину в поместье, наблюдавшему врага, встретить рассвет в этом мире не удастся многим. Видно прав был раввин, предсказавший опасность, нависшую с востока, ошибся только в одном, опасность явно переросла в понятие «гибель» для всего рода.

Задрожала земля под копытами тысяч лошадей, неизвестное воинство двинулось к сравнительно не высоким стенам поместья. А за восточными стенами уже вовсю шел бой, зарево горевшего масла подсвечивало округу.

— Стрелами бе-ей! — рычал бек, сам натягивая тетиву лука.

Тугие хазарские луки выплеснули стрелы в конную массу. Небыло нужды целиться, промахнуться было не возможно. В ответ к стенам прилетели тысячи стрел, в свою очередь, выбивая защитников, заставляю умирать их десятками, валиться со стен на землю. Лавина на скаку подошла вплотную к стенам, и в хазар полетели копья, жалами пробивая саман на стенах, вонзаясь в плоть. Крик, стоны, гомон, шум боя слышались отовсюду. Ворота были открыты, в самом периметре бушевала битва. Ночь подходила к концу, вот-вот загорится заря. Усталый, выдохшийся бек, истекая кровью, с трудом ворочал потяжелевшей непомерно саблей. Свесившийся с седла кочевник ударил в спину копьем, пробил металлическое плетение кольчуги, вгоняя наконечник между ребрами в сердце.

Знатная добыча досталась племени в этом краю. Бескрайняя степь, разделенная рекой и ее притоками, обещает родам сытую жизнь. С молоком матери воины впитали любовь к ней, к лошади, к оружию и походу. Уйти в набег вместе с родственниками, под началом родового вождя — разве это не счастье? Разве это не праздник для человека рожденного шары-кипчаком?

После захвата этого поселения можно будет искать переправу на другой берег реки, придется потеснить чужие племена, зовущиеся печенегами, своему племени необходимы выпасы, необходима своя территория. Конечно, печенеги не отдадут без боя свое, но племя приведенное ханом Баркутом насчитывает одних только воинов до сорока тысяч сабель. Великая орда. Как хитро они просочились в эти земли. Сначала спустились из степей по священной для племен кипчаков реке вниз, к полуденным землям, потом прошли в сторону захода солнца. Разведали кочевья простоватых печенегов и теперь, о Великий Тэнгри, это все должно быть нашим. По слухам если идти дальше на полночь, то попадешь в леса на землях племени урусов. Говорят, они сильны. Ничего, закрепимся, навестим их. Растрясем жирок у лесных людей, нельзя быть жадными, делиться надо. Да и для молодых воинов наука не лишней будет. Кроме того, еще одно племя обустроится рядом. Хан Селюк, думаю, тоже будет непротив сходить в набег.

Тарсок, старейшина рода в племени хана Баркута, прервал свои раздумья. Тронул коленями бока коня. Подтянул узду, не давая животному дотянуться до облюбованного куста травы, заставляя двигаться за проходившим вдоль реки кочевьем. Стоявшая у порога кибитки старость еще не вошла в нее, зато вошли опыт и удача в управлении родом и набегах, а это немало для жизни в чужом краю, который необходимо сделать своим.

* * *

Солнце медленно скользило по небосводу, погружаясь в кроны деревьев левого берега. Могучие дубы-исполины вытянулись к небу на все тридцать метров. Савар стоя на правом берегу у самой воды смотрел на поваленное прямо в реку дерево, огромный ствол перекрыл течение, сотворил запруду. В этом году в степи было много снега, а жаркое солнце марта, растопив его, подняло уровень воды так высоко, что вода подмыла корни этого дерева, и обрушила его в водный поток. Савар уже не раз в своей жизни видел такое, знал, что если вода пророет себе новое русло, то в этом месте может образоваться озеро.

Вечерний холодок наползал с реки на легко одетого молодого мужчину. Поежившись, он обернулся к тропе, замечая как в ветвях деревьев, растущих по низкому восточному берегу устраиваются на ночлег птицы, шебаршась и хлопая крыльями. Пройдет совсем немного времени и вся долина Донца погрузиться в сон, настанет время охоты сов, да быть может, к водопою потянутся дикие кабаны.

Савар протиснулся между веток кустарника, поросших молодой ярко-зеленой листвой, поднялся на пригорок и тут же спустился в овраг, чтобы снова подняться вверх. Берега Донца часто пересечены оврагами, с этим приходится считаться, не стоит использовать лошадей в таких местах. Наверху у тропы Савара встретил Аваз, один из троих воинов сопровождающих княжича на охоте. Он выглядел обеспокоенным.

— Шад, по степи у самой кромки леса воинство проходит, похожее на степняков. Идут со стороны поместья.

— Пачинаки? Что-то не понятно, почему идут по этому берегу, ведь их кочевья обычно по другую сторону реки стоят.

— Нет. На пацинаков не похожи. Лица узкоглазые, волосы цвета соломы и одежда иная. Медленно идут. Кибитки не схожи с телегами степняков. Эти, прямо дома на колесах, каждую тащат по два десятка быков, а колеса, огромные, оплетены прутьями, да и сами кибитки похожи на шатры, только из войлока. Пищу варят прямо на колесах, дымок от кибиток стелиться, и запах съестного мы учуяли. Нет, это не пацинаки.

— Наши где?

— Следят. Едва успели схорониться и спрятать лошадей.

— Это мы уже четвертый день охотимся. Пора домой показаться. Ладно, веди, гляну кто там пожаловал на нашу голову.

Подобравшись к опушке леса, хазары затаились, наблюдали, как уже в сумерках неизвестные кочевники ставят кибитки в круг, тем самым образовывают целый город в степи. Скрип колес далеко разносился в вечернем воздухе. Мимо хазар, сидевших тихо в листве кустов, по замеченной тропе мелкой рысцой в сторону реки проскакало два десятка узкоглазых всадников. Переговариваясь, подшучивали друг над другом, смеялись. Савар отметил про себя, что он слегка понимает гортанный язык пришельцев, один из диалектов на котором говорили хазары, был чем-то схож с их языком. Между тем со стороны реки раздались возгласы, с интонацией ругани и смех.

— Кажись, кто-то из них серьезно навернулся в овраг. Нельзя же в потемках, по нашим местам ездить на лошадях не зная дороги, да еще и рысью. Шад, вам не кажется, что нам пора покинуть эти места?

— Пора.

Все четверо прокрались к лошадям, и повели их за узду одним им знакомой тропой в сторону Донца. Не нужно испытывать судьбу, пробуя обойти скопление степняков по этому берегу, тем-более не имея кроме луков и ножей другого оружия.

Переправившись, прошли через лесок, встали на дорогу и, не дожидаясь утра, уверенно поскакали по знакомым местам. Кони недовольно всхрапывали, обижались на седоков, заставивших ночью преодолевать путь. К стремени у всей четверки были привязаны за копытца потрошеные, но не разделанные дикие козы, результат недавней охоты. Всадники торопились.

К рассвету, переправившись через брод, четверка хазар подъехала к воротам усадьбы. Савар соскочил с лошади, в рассветном мареве оглядывая неприглядную картину. Ворота нараспашку, одна воротина, сорванная с петель лежала на земле прямо в проходе. За стенами на узких улочках в засохшей, запекшейся крови валялись погибшие воины и убитые женщины и дети. Кочевники полной мерой поживились в имении. Многие трупы были раздеты, с мертвых мужчин поснимали даже порты и сапоги, женщин, по всей видимости сначала раздели, затем убили, надругавшись над ними. Хазары будто пришибленные ходили между домов. Каждый из них вначале бросился к тем строениям, где жили их семьи, потом выскочив из домов ошпаренными кошками, безумными глазами смотрели друг на друга. Живых людей в поселение не оказалось.

Савар зашел на женскую половину своего дома, проходя по комнатам, отмечал про себя, что враг вынес из комнат все, оставив голые стены. Он нашел, что искал в самой дальней комнате. Мать и сестры голыми лежали на деревянном полу. Парсбит-Хатун раскинув руки, смотрела в пустоту одним глазом, второй вытек, сабля убийцы рассекла череп старой женщины, оставив на лице рубленую рану. Сестер закололи, младшей перерезали горло от уха до уха.

— У-у-у-у! Пх-хы-пхы! — завыл, зарыдал в голос молодой шад, слезы градом катились из глаз. Помогло то, что сознание помутилось, и он на какое-то время выпал из реальности, быть может, даже потерял сознание.

Придя в себя, рукавом вытер мокрое от слез лицо, взглянул на мать последний раз, вышел из комнаты.

— Аваз, Бран, Мошег! Где вы, нечестивцы? Все ко мне.

Собрав понурых воинов у крыльца умершего вместе с хозяевами дома, произнес:

— Предать огню всех погибших не сможем, похоронить, тоже. Они уже дня три лежат не погребенными. Снимайте седла с лошадей. Перевезем покойников к оврагу, уложим всех в одну могилу и осыпим грунт.

— Шад, как бы потом кто из них не встал, чтоб кровь у живых пить, — выразил свое мнение Мошег.

— Глупости. Мне отец поведал, еще когда жив был, русы считают, и это так, что люди погибшие в бою никогда не превратятся в нечисть. Здесь все погибли в бою, — с раздражением произнес Савар.

Родичей и челядь свезли и захоронили только к вечеру. За погребальным делом никто не вспомнил о еде, да и вообще заикнись кто об этом, у Савара кусок бы в горло не полез. Вот теперь поместье было по-настоящему пустынно. Трое воинов разожгли костер прямо напротив ворот, уселись вокруг него, тупо глядели как языки пламени, потрескивая, отправляют в небо частички пепла, а ветер подхватывая их, уносил в сторону реки.

Савар вошел в комнату отца, прошел к стене, примыкающей к очагу, и охотничьим ножом расковырял кирпичи. По всей видимости, стена под побелкой была выложена на другом растворе. Вскоре кирпичи посыпались на пол, их можно было, не прилагая особых усилий, вынимать из кладки. Савар спихнул в сторону на пол мешающие кубики из обожжонной глины, расширил проход и вошел в небольшую кладовую. Постоял, заставил глаза пообыкнуться к темени, хватая охапками, выносил к окну все, что было уложено на полках. Очистив кладовую, ногой вышиб оконную раму, высунулся по пояс, крикнул воинам:

— Идите сюда!

Каждому сунул в руки по увесистому кожаному кошелю с монетами.

— Мы лишились родни, но не жизни. Нам предстоит еще какое-то время выживать в этом мире, строить новые отношения, вживаться в быт. Эти деньги помогут вам стать на ноги.

— Шад, вы сами куда направитесь? — спросил Бран.

— Сейчас, есть только одна земля, на которой можно выжить, не имея за плечами родни. Это Русь. Варягами, приходят на службу к князьям воины, мало кто среди них становится изгоем. Я ухожу на Русь.

— Я с вами, шад. Прошу разрешить присоединиться.

— Я тоже.

— И я.

— Ну, что ж, надевайте кольчуги, подбирайте оружие по руке. Утром уходим.

Оставшись один, Савар закутался в шерстяной плащ, прикрыл глаза и забылся тревожным сном. Усталость взяла свое.

* * *

Проход между деревьями, спускавшийся к реке, как будто специально предназначался для переправы большого скопления народа, путешествовавшего с телегами и кибитками. В этом месте извилистое русло реки заросло камышом и лозой, да и берега здесь были пологими. В этом месте не раз уж проходили печенежские сотни с одного берега на другой. Конец апреля месяца, половодье давно схлынуло, оставив в русле два лысых песчаных острова-отмели. Вот в этот-то проход и вошел передовой дозор кипчаков, не один день разыскивающих место переправы орды с правого, на левый берег. Низкорослые лошадки сами прибавили ход, услышав близкий плеск воды в реке и запахи влаги. Кочевников было десятка два, не больше. Узкими щелочками голубых глаз они, приблизившись, осмотрели наконец-то найденное удобное место. Тронув пятками бока животных, заставили их войти в воду. Медленно, боязливо стали переправляться через Донец, следуя в колонну по два. Когда первым до противоположного берега оставалось метров двадцать пять, а задние только вошли в текущую воду, с противоположного берега в передовых полетели стрелы, с завидной периодичностью разрывая тела тяжелыми боевыми наконечниками.

— А-а-а-а! И-и! — крики и стоны раненых, прорезали относительную тишину на переправе.

Вскоре в спину задним тоже полетели стрелы, сбивая узкоглазых воинов под ноги лошадям, на дно мелкой в этом месте реки. Ржание лошадей и затор из оставшихся без седоков животных, привел их ещё и в крепкое замешательство. Чужаки все еще не поняли, откуда приходит смерть. Вдруг прямо из воды, у самого стремени выпрыгнул крепкий малый, отбросил в сторону камышовую трубку, он вырвал из седла ближайшего кочевника. Плюхнул его задом о воду и от всей души врезал по макушке кулаком, размером с глиняную кружку. После чего обмякшее тело поволок в заросли камыша.

Только один из узкоглазых разведчиков, сообразил, чем может все закончиться для них и пригнувшись к луке седла, заставил лошадь, поднимая грудью волну и разбрызгивая по сторонам воду, скочить по течению реки.

— Ах, стервец, ну и ловок! — вырвался возглас из камыша.

Сразу две стрелы вошли в лошадиный круп, но животное жалобно заржав, выносило хозяина из-под обстрела. Кипчак умело спрятавшись под лошадиный живот, принимая водные процедуры, хлебая донецкую водичку, почти вырвался из лап смерти. Аваз прицелившись, выпустил стрелу, всадив ее в бедро хитрецу, а вскоре тот скрылся за изгибом реки. Ушел.

— Собрать лошадей — пригодятся! Добейте живых, — распорядился Савар.

Он вышел из кустарника на берег, сжимая в руке тугой хазарский луг.

— Бран, ты где?

— Здесь я, шад.

— Пленник жив?

— А, чего ему сделается-то?

— Тащи его на берег!

Зашуршал камыш под напором сильного тела, ломающего его человека, а вскоре появился и сам Бран, легко несший на правом плече сомлевшего от крепкого тумака кочевника. Выбравшись из воды, сбросил болезного на песок, ничуть не заботясь о нем. Савар сам стянул на запястьях и лодыжках кипчака кожаные ремешки и уже вместе с Браном забросили пленного поперек одной из захваченных лошадей, привязали ноги к рукам вокруг туловища животного.

— Уходим по течению! Следов нам оставлять совсем ни к чему.

Караван, ведомый Саваром цепью, преодолевая течение, двинулся вдоль камышей по речной воде, а через какое-то время свернул в рукав речушки, примкнувший к основному руслу Донца, поросший труднопроходимой порослью, составлявшей старицу. Распугивая уток и другую пернатую живность, в конце концов, вышли на печенежский берег. Перешли на рысь, а вскоре, поскакали галопом, держась поймы реки. Сменяя лошадей на кипчакских, скакали до самой темноты, с заходом солнца скрылись в плавнях.

Спрыгнув на землю, с добытой у степняков, мелкой, мохноногой конячки, Савар разминая затекшие ноги, распорядился:

— Мошег, оглядись по округе.

Расседлали лошадей, стреножив, отпустили пастись тут же на найденном поросшей травой пяточке твердой земли. Подошел Бран.

— Шад, что вы хотели узнать от пленного?

Савар кивнул, думая о чем-то своем.

— Аваз, разводи огонь, жарь мясо, с голоду умирать нет смысла.

Весело заплясал огонь в костре, пожирая сухие ветки и дрова. Запах жареного мяса, встал над низиной пойменного полуострова, составлявшего сорок-пятьдесят метров площади, скрытой камышом и лиственным лесом у воды. Со страхом вращая глазами, бросая взгляды на хазар, кочевник лежал на спине неподалеку от костра. То-ли от переживаний, то-ли от того, что вовремя не сводили оправиться, от его портков, шел резкий запах мочи. Присев рядом, нависнув над головой врага, Савар задал вопрос:

— Кто вы такие? Откуда к нам пришли?

Вопрос, заданный на одном из наречий пленник явно понял.

— Мы из племен шары-кипчак, кочевья наших родов были далеко отсюда за рекой Итиль.

— Действительно далеко. Зачем же вы откочевали из родных степей?

— Стало тесно на родине. Прошлой осенью ханы Баркут и Селюк увели свои орды на полдень. Переправившись через Великую реку, орды пошли за солнцем и перезимовали в степях Тавриды, но там тесно, пришлось воевать со многими родами печенегов, а в конце зимы кочевья повернули на полночь и вошли в эти степи. Здесь хорошо, много выпасов и рядом река. Теперь это будет наша степь.

Хмыкнув, Савар невесело посмотрел кипчаку в глаза. Ему захотелось всадить нож в грудь узкоглазого, поразившего шада такой непосредственностью, и простотой суждений. Видите ли, им понравилось, и они решили остаться!

— Так это обе орды кочуют вдоль реки?

— Нет. Это кочует наша орда хана Баркута. Нас много. Очень много воинов у хана.

— Где же тогда другая орда?

— Хан Селюк повел своих ближе к стороне, в которой заходит солнце, а потом, так-же как и мы, повернет на полночь. Он тоже ведет сотни родов. Зачем мешать друг другу в большой и сытной степи?

— А, как же печенеги?

— Они уйдут или покорятся.

— Да-а!

— Мы сильны, много молодых воинов хотят испытать себя. Вождь нашего коша, пусть Тэнгри даст ему ещё много зим силы, говорил, что ханы уже этим летом поведут в набег воинов. Мы победим и захватим большую добычу. В кочевьях не останется бедняков.

— Куда ханы направят набег?

— Вождь говорил, что урусы обладают большим богатством, но прячут его в своих лесах.

Савар поднялся на ноги, в раздумье отошел к крохотному песчаному пляжику, примыкавшему к стремнине, где высокая поросль камыша расступилась по сторонам. Отблески костра оставили просвет на бегущей реки. В раздумье тянулось время. Менялся первоначальный план действий. С самого начала, молодой шад хотел добраться до Киева, попытать счастья, поступив в дружину к тамошнему князю, добиться почета и уважения, осесть в стольном граде. Разговор с кипчаком повернул мысли вспять, неожиданно судьба предоставила возможность отомстить за погибший род.

Много лет тому назад, еще в юности, шад Савар сын Кофина, помог вырваться из степей Дикого поля горстке русов. Всего три десятка русских воинов навели шороху в степи, уничтожили много печенежских кочевьев, сотни воинов нашли свою гибель на своей же земле. Вождя русов до сих пор помнят в печенежских станах, называют его не иначе как Степным Лисом. Сотник Горбыль еще тогда приглашал шада приехать погостить. Раньше не было времени, да и повод был отдален пролетевшими годами. Теперь повод был, нужно навестить русича.

— Шад, мясо готово, — Аваз подошел, встал у плеча. — Пленник вам больше не нужен?

— Аваз, он нам сейчас нужен, еще как нужен. Накорми его, сами поедим и спать. Ночь делим для охраны на четверых.

— Шад, отдыхайте. Мы сами покараулим.

— Нет, завтра предстоит трудный день.

День за днем, лошади измеряли пройденный путь подковами своих копыт. Позади остались берега Северского Донца, реки, которую русы называют Доном, а греки Танаисом, меловые горы и степь с ее балками и длинными переходами оврагов. На пути встало березовое царство и пышные лапы светлого соснового леса — русское пограничье. В этих местах Савар еще не был. Вспомнил объяснения сотника, принял левее, выводя свой маленький караван к окраине северянской деревни, прилепившейся, окруженной лесной порослью к неизвестной Савару реке, прикрытой со стороны степи частоколом маленькой крепостицы. Направил лошадь к потемневшему частоколу, издали обходя стену по кругу, уже зная, что со сторожевых вышек их приметили.

У открытых ворот укрепления, хазар встретил крепко сбитый витязь, молодой, но с повадкой умудренного опытом воина, одетый в кольчугу, с саблей у левого бедра. Рассмотрев приезжих, оскалился белозубой улыбкой. За его спиной стояли воины в доброй броне, со щитами в руках, такие-же молодые, как и воевода.

— Никак в гости пожаловал? — витязь шагнул к соскочившему с лошади шаду, облапил его крепкими руками прижимая к груди, похлопал по спине ладонями, удивленного таким приемом Савара. — Да ты никак и не помнишь меня, княжич? Я, Людогор, пятидесятник в сотне Горбыля. Ну, вспомнил? Я-то тебя сразу признал, еще только с вышки глянул, понял, кто к нам пожаловал.

Савар присмотревшись, вспомнил, улыбнулся в ответ.

— Ну, здравствуй княжич! С какими вестями к нам в Рыбное?

— Беда у нас. Чужая орда в степи. Нет больше моего рода. А на Русь по лету они тоже в набег придут. Нам бы к вашему сотнику попасть, языка везем.

— 2 -

Кипчакские кибитки не похожи на телеги купцов. Одна кибитка, это дом на колесах, двигающийся по степи. Кибитки целого рода, если поставить их в круг, образовывали целый город, быстро вырастающий в любом месте, и также быстро исчезающий, скрипя колесами при переезде по ковыльному морю на новое место стоянки, попутно выпасая перегоняемые стада скота. Дворцы на колесах, тащили десятки быков, с усилиями движущие огромные платформы на больших, оплетенных прутьями колесах. Стены кибиток плетением сходятся вверх, к своеобразному отверстию-трубе. Обтянутые белым и черным войлоком, пропитанным снаружи известкой и жиром, чтоб войлок не набирал влагу от дождя и сырости. Здесь же, на платформах, установлены короба с домашней утварью и оружием. При длительных остановках кипчаки снимают свои дома с платформ и устанавливают за ними, превращая платформы в стены крепости. При кочевье, в кибитках жили женщины с детьми. Мужчины двигались верхом на лошадях, в седлах же передвигались и молодые женщины. Незамужние, они до рождения детей были на положении воинов, а при боестолкновениях с противником, вступали в бой, неся все тяготы войны.

Орда, словно сухие шапки перекати-поля, носимые ветром по степи, следовала по чужим землям, захватывая и убивая людей другой крови, без зазрения совести предаваясь грабежу, возводя его в закон жизни. Вот и сейчас хан Баркут вел орду по степи, выдавливал печенегов с насиженных мест, твердой рукой уничтожая непокорных. Его орда вступила в степные пределы племени когда-то руководимого старшим князем Кулпеем, погибшим при набеге на южные рубежи Руси.

Теперь уже новый, молодой князь Хабул, попытался преградить путь захватчикам. Само племя за время истекшее с момента гибели основной части воинства, так и не смогло оправиться от потерь. Молодые, выросшие за восемь истекших лет после войны, не превратились в степных волков, скорее стали простыми пастухами. Больших набегов на Русь, Хабул, помня о случившимся с дедом, так и не провел. Те, кто самостоятельно под руководством малых князей, попытался сходить за речку к соседям, так и не вернулись, будто и не было их никогда на свете. Измельчало племя, уменьшилась численность родов, как впрочем, и поголовье скота в стадах.

Получив весть о нарушении границ кочевья чужаками, Хабул вывел навстречу врагам восемь тысяч воинов, все, что смог собрать за короткое время. Вступил в бой. Это было похоже на избиение младенцев. Имеющие немалый боевой опыт кипчаки, окружили печенегов, разбили наголову. Лишь немногим удалось прорваться через вражеские порядки и уйти в степь. Отрубленную голову печенежского князя, старейшина Джарбаш, взяв за волосы, бросил к ногам ханского скакуна.

— Решил оправдать свое имя, Джарбаш? — нахмурился хан, его конь от такого подарка, пахнущего кровью, попытался прянуть в сторону, и только сильная рука хозяина удержала скакуна на месте. Только фырканье и перебор копытами по траве, рядом с лежащей головой, указывала на недовольство четвероногого красавца взятого из хазарских конюшен.

— Это голова их хана, великий!

Имя Джарбаш в кипчакском языке означало «рубящий головы».

— А между тем, куренной, я бы предпочел, чтоб у тебя на плечах тоже была голова. Он пригодился бы мне живым. Ты поспешил, Джарбаш.

Старейшина склонил голову, винясь перед ханом, но если бы Баркут смог заглянуть ему в глаза, увидел бы, что в них не было и искры сожаления о случившемся, там скользила лишь неутоляемая жажда крови.

После смерти печенежского хана возможность мирного отъема кочевий у племени Хабул, была утеряна. Ядовитую змею, живущую рядом с юртой, убивают, а не прогоняют прочь, иначе она может снова приползти и укусить. Баркут разослал воинов орды во все стороны, оставив при себе не более пяти тысяч всадников. Большие отряды, снуя по степи, разыскивали печенежские станы, угоняли скот, убивали целые рода. Некому было выкупать пленников, а из кочевников плохие рабы. Степь запылала кострищами стойбищ. Нередко на степных просторах можно было увидеть детей, чумазых и голодных, бредущих, куда глядят глаза. Зачем убивать щенков, сами подохнут или будут сожраны хищниками, им тоже нужна пища.

В стойбище малого князя Бурташа скорбные вести принесли люди, род которых кочевал в сотне стрелищ к югу. К княжьему стану смогли добраться лишь пятеро мужчин, прискакав верхами, и повозка с десятком женщин и детей.

Выслушав пришлых, старый Цопон задумался, перебирая в уме все варианты действий. Он сознавал, что останься кочевье на месте, его постигнет судьба соседей. Выхода все равно небыло. Или он был? Что-то промелькнуло в голове старейшины, но улетело вместе с нахлынувшим страхом. Роду не отбиться, это ясно. Он малочислен и небоеспособен. Он обнищал. Но все же, он существует. Как выжить? На что решиться?

Старик, кряхтя от боли в спине поднялся на ноги с обшитых кожей подушек. Оглядев собравшихся родичей, плотной стеной обступивших старика и вестников несчастья, распорядился:

— Сворачивайте стан, подгоняйте табун. Отары придется бросать, жизнь дороже! Выступаем к полудню. Готовьтесь к тому, что будем идти без передышки, быть может даже ночью. Я иду к князю.

Старческой походкой, припадая на когда-то раненую ногу, поковылял к белому шатру, стоявшему в центре кочевья. Остановившись у входа, отбросил полог, спросил:

— Уважаемая, Альтэ, не откажет старому Цопону в общении с князем?

За спиной, словно разбуженный улей, галдели люди, собираясь в путь. Был слышен людской гомон и ржание лошадей, стук копыт и словесная перепалка.

Из шатра откликнулся приятный грудной женский голос той, которая была когда-то младшей женой князя Азама, восемь лет назад сложившего голову в землях русов, вместе с великим князем Кулпеем.

— Входи, Цопон.

Старейшина вошел в шатер, уважительно поклонившись хозяйке, при этом почувствовал прострел в пояснице. Проклятая старость! И ведь нельзя уйти на покой, к предкам. Пока не на кого оставить род. Великий Тэнгри наверное смеется, глядя с небес как мучается, разминая по утрам кости старый Цопон.

— Что там происходит в становище? Почему суматоха? — задала вопрос Альтэ, женщина в летах, но еще сохранившая остатки былой красоты.

— Люди сворачивают стан, уважаемая. Сейчас придут убирать и твой шатер, уложат его в повозку. Распорядись собрать личные вещи.

— Почему так?

— Кипчаки, пришедшие на наши пастбища, жгут кочевья. Князь Хабул погиб. Мы вынуждены бежать, иначе нас постигнет участь соседей. Я хочу повидать князя.

— Он на своей половине. Пройди к нему.

— Благодарю.

Прошаркав в сторону мужской половины огромного шатра, откинув внутренний полог, просочился внутрь. На шкурах диких животных, животом вниз лежал князь Бурташ, с интересом разбрасывая цветные камешки, собирал их и снова разбрасывал, пытаясь выбросить удачную комбинацию. Шелест полога даже не заметил.

— Кхе-кхе, — обратил на себя внимание старейшина. — Приветствую тебя, мой князь!

Мальчик, десяти лет, одетый, как и все кочевники племени в самую обычную одежду, оторвался от своего занятия, перевернувшись на спину, уселся на пятую точку.

— Это ты, Цопон? — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес он.

— Я, мой князь.

— Пришел вести умные речи со мной? Будешь снова учить, как управлять родом?

— Нет. Я пришел сообщить тебе, что всему племени грозит смертельная опасность. Тебе необходимо увести род из-под удара врага.

— А разве великий князь Хабул, вместе с моими воинами не победит врагов, Цопон?

— Князь Хабул убит в бою. Я пришел сказать, что становище сворачивают. Мы уходим к русам.

— Куда? Ты же сам говорил, что русы нам могут быть только врагами. Теперь хочешь, чтоб я увел род к ним.

— Все в мире изменчиво, князь. Тебе нужно запомнить это. Мы не успеваем откочевать в степь, но граница Руси сейчас совсем близко от нашего становища. Я пожил в плену у боярина из племени кривичей, скажу тебе, это сильные и смелые люди. Они добры и я надеюсь, что они примут нас на какое-то время. Если нет, то род погибнет, иные дороги для нас сейчас закрыты. Собирайся мой князь. Сейчас приведут твою лошадь, садись в седло, пусть родичи видят, что князь спокоен и знает что делает.

— Я понял тебя, старейшина. Я не подведу.

Ещё до полудня род маленького князя снялся с места, направился в сторону границы, двигаясь с наиболее возможной скоростью, скрипя телегами, перегоняя табун лошадей и стадо скота. Впереди был нелегкий путь.

* * *

Когда с пограничных вышек, спрятанных в листве высоких деревьев, заметили пылевое облако в степи, то об этом немедленно сообщили Людогору. В этом месяце его сотня несла службу в отстроенной на окраине Рыбного деревянной крепости. Население деревни спешно уводило живность в плавни, прятало наиболее ценное имущество в схроны. Мужчины, вооружившись ушли в крепость на усиление кривичей. Вскоре воины с забора частокола рассмотрели длинную колонну повозок и конных воинов по бокам каравана, а вдали нарушители границ гнали стада скота. Даже отсюда были видны изможденные, запыленные лица людей. Усталые животные тащили телеги с женщинами и детьми, хозяйственным скарбом.

— Никак печенеги? — прикрыв ладонью глаза от солнечных лучей, напрягая зрение, молвил сотник. — Странно. Вроде бы на набег не похоже.

Оглянувшись, распорядился:

— Коня мне. Эйрик, пойдешь в сопровождении со своим десятком, — и уже спускаясь со стены, по широкой, покатой деревянной лестнице, произнес про себя. — Сейчас посмотрим, чего это они все сюда прутся. Ну, прямо как мухи на говно.

Ухмылка прорезала ряд белых, крепких зубов. Людогор вспомнил своего наставника и в недалеком прошлом командира, Сашку Горбыля.

Ворота крепости отворились, выпустили сотника с десятком всадников, и тут же затворились обратно. Печенежский караван встал на прикол, но люди не разошлись в стороны, не покинули телег. Конные печенеги лишь проскочили в промежутках между телегами, встали со стороны приближающегося десятка русичей, закрыв собою родню. От каравана отделился мелкий отряд, порысил навстречу пограничникам. И печенеги и русские остановились друг напротив друга, двадцать шагов разделяли всех от противной стороны. Люди с интересом разглядывали друг друга.

Людогор улыбаясь, толкнул бока своего коня пятками, заставил двинуться вперед. От печенегов отделился древний дед, морщинистое, цвета старого пергамента лицо его, тоже излучало радость. Слава Тэнгри! Знакомца встретил. И не просто знакомца, а одну из рук Степного Лиса.

— Рад тебя видеть, Людогор! Сколько лет прошло, с того времени как я выехал из Гордеевой крепости?

— Здоровья тебе, дед. Я уж и не гадал, что встретимся когда-либо. Почитай семь лет минуло. Каким ветром тебя занесло в наши края? Или понравилось гостеприимство моего племени?

— Ай, беда пришла, Людогор, совсем плохо в степи. Враг пришел издалека, лютует. Нет больше моего племени. Вот подумал, что смогу хотя бы род свой сберечь если к боярину Гордею родичей уведу.

— Хм! Так ты что, у них самый главный теперь?

— Нет, что ты. Смеешься над стариком? Князь у нас есть, князь, понимаешь?

— Ну, так и где твой князь?

Цопон обернулся в седле, сказал пару фраз на своем языке, и от десятка передовых печенегов отделились трое всадников. Людогор заметил, что двое воинов сопровождают по бокам несмышленого мальчишку, лет этак десяти. Одетого в одежду из кожи, без всяких украс, с маленькой сабелькой у левого колена, с таким же игрушечным луком, выглядывающим из чехла, притороченного к стремени. Подъехали.

— Вот, наш князь Бурташ!

— Пацан еще, — вырвалось у Людогора.

— Ты не смотри, что мал. Мой воспитанник. Года через четыре будет настоящим воином и вождем.

Людогор обратился к князю, на полном серьезе представился, вскинул руку ладонью к шелому, как это часто делал Горбыль:

— Сотник Людогор, временный начальник пограничной стражи на заставе селища Рыбное. Хочу узнать численный состав ведомого тобою каравана.

Мальчишка, даже зная язык русов, не понял большую часть слов. Вопросительно уставился на Цопона. Исправляя замешательство, старейшина сам ответил на вопрос:

— Людогор, ты это…. Ну, в общем, мы не в Гордеевом городке воспитаны. А людей у нас, следующим числом: три сотни воинов, было больше, да остальные с князем Хабулом погибли. Женщин да детей без малого девять сотен.

— Ясно. Ну, что-ж, двигайте караван, разворачивайте стан по левую руку от околицы веси, ну, а уж скотину отгоните версты за три ещё левее. Там и водопой поблизости. В общем, поехали.

— Спасибо! — подал голос маленький князь, грустными глазами глянул в глаза сотнику.

Взмах руки, и караван сдвинулся с места, заскрипели телеги, послышался радостный говор женщин. Оно и понятно, князь сумел договориться с вождем русов. Всадники, печенеги и русские смешались в общий строй, легкой рысью направились к Рыбному.

— Как там Лис Степей поживает? — задал вопрос Цопон.

— Ничего себе, поживает. Сын у него, пять лет уж как минуло. Совсем взрослый, богатырь, весь в отца, только лицом в мать удался. Да это и хорошо.

— Жену значит взял. Родовитую?

— Ха-ха! Да уж взял. Сына нашему Лису, русалка родила. Какая любовь была, позавидовать можно. Вот, только не ужились. И двух лет не прошло, сына оставила и слиняла. Одно слово — нежить, хоть и светлая, чего с нее возьмешь.

— А, еще какие новости? Как воевода поживает?

— Нет воеводы. Уж два года, как в Ирий ушел. А и то хорошо жизнь прожил долгую, а помер всеми уважаемый, на руках у боярина Гордея. Горевали все очень.

Князь Бурташ, следуя стремя в стремя с Цопоном, прислушивался к разговору между давними знакомцами, удивляясь, что старейшина обо всех на Руси знает и его тут тоже почитают. По малолетству он не догадывался, насколько велика Русь, а Гордеево городище, лишь маленькая песчинка на просторах ее.

— Сотник Андрей? Небось, тоже женился?

Грусть наползла на лицо Людогора, тоску в его глазах заметил и Цопон.

— Что?

— Нет больше Андрия. Уж пять лет минуло, как в Тавриде погиб.

— Он был воином, Людогор, как мы с тобой. Каждый из нас знает, что может не вернуться из набега, или поляжет защищая порог своего дома.

Цопон мельком посмотрел на князя, слушает ли речи двух воев? Такие разговоры шли на пользу будущему вождю.

Людогор продолжил:

— Пять лет тому, боярин водил дружину в Византийский поход под знаменами князя Святослава. Наши вои теперь покоятся в земле Тавриды, под стенами Доростола, на берегах седого Славуты. При возвращении из похода, ваш князь Куря устроил нам большую подляну. Только наш боярин вывел свою дружину из той задницы, а Святослав погиб.

— Князь Курэй не наш, он вождь другого племени. А боярин Гордей, великий воин. Если бы мои сыновья были живы, я мечтал бы, чтоб они, хоть немного походили на него.

— Вот мы и приехали. Располагай своих соплеменников, дед, а я пошлю гонца к смердам, проживающим в Рыбном, нехай возвращаются в свои избы. Неча им прятаться.

— Людогор, мой князь хотел бы увидеться с боярином Гордеем.

— Почему, нет? Обязательно увидится. Через седмицу нас сменит другая сотня. Вот и поедете с нами.

Уже к вечеру, за околицей Рыбного, развернулся печенежский стан. Уставшие за дорогу люди, поставив шатры и загородившись телегами, провалились в сон, поверив, что вырвались из лап кипчаков, и теперь все будет хорошо. Два десятка русичей поднявшись в седла, ускакали в ночь, направившись произвести вороп в диком поле.

— 3-

Третья неделя пошла на исход, с тех пор как Монзырев послал его на большак, связавший по сухопутью Чернигов с Курском. И то дело, хоть какое-то развлечение. Давно уже Гордеево городище получило статус погоста в северянских землях. Вот только в самом стольном Чернигове, три года назад случился мор, унесший немало жизней. Не стало Светлого князя Черниговского, вымер весь его род, не оставив наследников. Упокоилась и добрая половина дружины. То-ли колдовство, то-ли действительно хвороба, косой прошлись по всему княжеству. Только теперь в стольном граде правил наместник Великого князя Киевского, боярин Везнич Пачеславич, тот еще жук, взял в оборот Монзырева, наездами недопекал, но задачи ставил, присылая нарочного с различными требованиями и приказами. Вот и теперь, приказал разобраться, почему на главном тракте пропадают мелкие караваны купцов, так сказать, бизнесменов средней руки. Поэтому Монзырев и отправил Горбыля осмотреться и если получится, то порешать проблемы. А, что, Сашка был непротив. Захватил десяток юнцов, которым в это лето не более семнадцати весен минуло, да и выехал по утру на пленэр, обкатать молодежь, дать почувствовать свои силы, да вкус кровушки, ежели найдутся романтики большой дороги.

— Батька, дозволь с тобой, — напрашивался Олесь.

— Ты уже сам сотником стал. Куда тебе со мной? Да и дело плевое. Я этих мальчиков, что со мной уйдут, почитай уже года три дрессирую, с вами меньше вошкался, вот в деле и проверю. К тому ж, тебе через две седмицы на западную заставу уходить, Ратмирову сотню менять.

— То так!

Вот и бороздили Горбылевские хлопцы тракт, сначала в одну, потом в другую сторону. А все-ж, кроме мелких ватаг, способных на что-то большее, чем нападение на едущих на базар смердов сбыть произведенный ими-же товар, крупной «рыбины» будто и небыло. Горбыль сломал голову, что предпринять? Нецензурными словами поминал каждый прожитый на дороге день, отводя душу хотя бы так. Но самое похабное было в том, что слухи об исчезновении людей и купеческих караванов не прекращались. Метания по дорогам ничего не давали. Прямо колдовство какое-то! Ой, стыдно-о!

Уже ночью, когда уставшие за день юнцы позасыпали, к задумчиво сидевшему у костра Сашке подошел Кветан. Сотник всегда учил своих подчиненных думать головой, анализировать ситуации, принимать решения, включая логическое мышление. Ему было невыносимо видеть рядом с собой тупых болванов, способных лишь саблей махать.

— Надумал чего, батька?

— Нет. Не выходит каменный цветок, видно старость подходит. Однажды встану поутру с криком «Здравствуй маразм!». Никто и не удивится. Ну, а ты чего не спишь? Или твое время сторожей стоять?

— Нет, в карауле сейчас Наседа с Хвощем. Я вот о чем подумал. Помнишь, верстах в сорока от Чернигова мы вроде бы следы потасовки зрели? Неподалеку от пересечения дорог.

— Ну?

— Там еще, поросший мхом жига, дорогу кажет.

— Ну, одна на север к смолянам ведет, другая к границе, в Переяславские земли. И, что?

— А, то, батька! Мыслю неподалеку в засаду садиться надобно, неча нам дорогу бороздить туда-обратно.

— О-о, да таких примыкающих дорог, на всем тракте десятки, так что, мне вас у каждой по одному расставить?

— Таких, да не таких. Я у челяди на постоялом дворе узнавал, поблизу от тех мест уже с добрый десяток пропаж было. Одно смуту на ум несет, я на месте потасовки окромя людских, волчьи следы зрел. Може волки опосля наведались, на запах крови приходили? Так днесь зима ушла, в лесах живности много, сытые они нынче. Чего им на дорогу выходить? А, все-ж, решайся на засаду, батька!

— Добро. Иди, ложись, утро вечера мудренее.

— Да и ты б ложился, глухая спень на дворе.

Утром, перекусив остатками еды, выехали, взяв направление на Чернигов. Галопом поскакали по извилистой, довольно широкой дороге, с песчаным грунтом, утоптанным сотнями повозок. Справа и слева тянулся пейзаж густого леса, в котором пространство между деревьями заполнил колючий, высокий кустарник и лещина. Шорох песка под копытами глушил лошадиный топот. Возницы телег, едущих навстречу, издали заметив всадников одетых в кольчуги и шоломы, оружных до зубов, принимали правее, выезжая на обочину, нашаривая, подвигали поближе к себе топоры и мечи, с опаской наблюдали, как вои верхами проходят мимо, спешат по своим делам.

К деревянному, широкому и длинному мосту через Десну, отряд вышел только к средине второго дня, а переправившись, уже версты через три, подъехал к вожделенному перекрестку, где на обочине дороги, ведущей в смоленские земли, лежал огромный, с сединой от поросшего мха, камень, вещающий о дорогах и их направлениях — жига.

Горбыль огляделся. Простора для маневра было мало. Вокруг перекрестка и дорог, уходящих с него, простиралась стена густого леса.

— Кветан, ну и где предлагаешь залечь в засаду? — спросил у подъехавшего юноши.

— О прошлом разе нападение было менее чем в версте отсель. Мыслю, что ежели и нападут, то менять место не будут. Так и мы недалече схоронимся.

— Мал, Ощера, слазьте с коней. Значит так, остаетесь на перекрестке, выберете дерево повыше и погуще, но так, чтоб дорогу видеть. Следить за всем что происходит. Где, куда, откуда кто появится, проедет, пройдет, все подмечайте. Сидите тихо, а главное, что-бы не происходило, ни во что не вмешивайтесь. Если ворог на нас выйдет, я думаю, что с лесными братьями мы и без вас справимся. Маскхалаты надевай прямо на броню. Задача ясна?

— Так точно! — два голоса слились в один.

— Выполнять!

Проскочив еще с версту, кривичи спешились, увели лошадей подальше в лес. Ослабив подпруги, стреножили животных, оставили пастись на крохотной полянке, случайно найденной в двухстах метрах от дороги. Напялив маскхалаты, просочились в обратном направлении. Каждый выбрал себе схрон, чувствуя присутствие соседа справа-слева, замер, слился с местностью, затих в ожидании.

До самого вечера на дороге ничего не происходило. Перед сумерками в сторону Курска, торопясь проследовали десяток подвод. Лошади тащили тяжелые, загруженные до верха товаром телеги. На первой, рядом с возничим сидел дородный, в преклонных летах, бородатый словен, в наброшенном прямо на плечи тулупе, видимо мерзли старые кости. На остальных повозках возничие восседали по одному. Шестеро верховых, вооруженных и бронных, державших в руках круги деревянных щитов, сопровождали караван спереди и сзади. Постепенно скрип телег перестал быть слышен.

К Горбылю ужом проскользнул Кветан, прилег рядом.

— Торопятся. Но думаю, до постоялого двора к ночи не успеют. До него отсюда, через реку верст пять будет, а то и боле. Либо у обочины расположатся, либо ночью пойдут.

— Согласен. Что предлагаешь?

— Может, сдвинемся к перекрёстку?

— А, смысл? Глядишь, сейчас еще караван в другую сторону пройдет. Что нам, разорваться?

— Тоже верно.

— Здесь не десятком, минимум сотней работать нужно. Иди на место, замри. Ждем.

Стемнело, в лесу темнеет раньше. Потом и дорога погрузилась в ночь. Звездное небо по-весеннему было чистым. Похолодало, только от лесной прели слегка шло тепло влажного духа. Ближе к полуночи по дороге глухо распространился топот ног одинокого бегуна. Пробежав чуть дальше засады, человек негромко окликнул:

— Батька!

Горбыль выбрался на дорогу.

— Чего шумишь, Ощера?

Боец подбежал к сотнику, зашептал, хотя смысла в этом шепоте уже не было:

— По правую руку от перекрестка был шум борьбы, правда, далековато от нас. Ржали лошади, люди кричали. Потом все стихло, а к перекрёстку подъехали десять телег с привязанными за уду к задкам оседланными лошадьми. На перекрёстке повернули к смолянам. Мал остался на посту, а я сюда, доложить.

— Добро, — Горбыль повысил голос, подал команду. — Всем ко мне, вывести лошадей на дорогу!

Галопом выдвинулись к месту вероятного нападения, хотя торопиться, в общем-то, уже и не требовалось. В «кармане» у дроги обнаружили следы пребывания каравана, тлеющие кострища, следы крови и натоптанные людские следы. В лесополосе, как не шерстили, трупов не нашли.

— Собаками их травили, что ли? — указал на следы Честигнев, подняв факел над головой.

— Какими собаками? — возмутился Гостил. — Здесь поработали волки. Ты смотри, следы-то какие крупные, а много-то как! Стая. Волков двадцать-тридцать не меньше. Батька, уж не оборотни ли тут побывали?

Горбыль, прожив на Руси много лет, уже ничему не удивлялся. Собрав для себя всю информацию, какую только можно было собрать ночью, принял решение:

— По коням! Идем по следу каравана.

Остановившись на самом перепутье, ожидая пока Мал слезет со своего насеста и подбежит к отряду, Горбыль задумчиво смотрел на сереющего в свете факела жигу.

— О чем задумался, батька? — спросил подъехавший Кветан.

— Да, вот думаю, когда возвращаться назад будем, поставлю вам задачу очистить камень от наростов, а вместо невидимых сейчас указательных словес напишу на нем: «Здесь покоится Змей Горыныч. Он был рожден для высокого полета, имел пламенное сердце и владел тремя языками».

Юноша опешил от таких слов.

— Зачем?

— А, чтоб лет этак через восемьсот-девятьсот, потомки, когда найдут камень и прочитают надпись, офигели и выдвигали гипотезы, какая сука украла останки пресловутого Горыныча и кому и за сколько их загнала.

— …

— Шевелись, Мал. Ползешь как беременный таракан.

Встав на дорогу в северном направлении, отряд поскакал рысью, высматривая свежий след повозок. Ночью прошли мимо одиноких хуторов по сторонам широкого летника, миновали три деревушки с десятком изб в каждой, а в утренних сумерках Жвар, сам родом из лесного поселения, сызмальства натасканый отцом-охотником читать следы, на развилке указал вправо.

— Туда свернули.

Дорога явно сузилась, но позволяла скакать в колонну по два. Зазмеилась между лесной опушкой и возделанным полем по левую руку. Вскоре встающий рассвет вывел десяток к прилегающему к лесу баштану, неполивному огороду, неподалеку от которого проявилась околица селища, домов на тридцать, с хозяйственными постройками, крепкими изгородями, за которыми во многих дворах были видны стога прошлогодней травы.

— Богато живут смерды, — выразил общее мнение Ощера. — Ничуть не хуже нас в пограничье.

— Не расслабляться, — рыкнул Горбыль. — Ощера, Мал, обогнете деревню слева, Наседа, Хвощь — справа. Остальные, входим в деревню.

— Батька, — молвил Жвар, — дорога опять на развилку ушла. Одна в саму деревню тянется, другая ее справа огибает. К дальнему лесу ведет.

— Вот с деревни и начнем. Поспрошаем что, почём.

Собачий лай поднялся в деревне еще до того, как всадники подъехали к околице с вкопанными с обеих сторон дороги столбами, обозначившими божков, хранителей селища, с грубо вырубленными ликами, потемневшими и щелястыми от времени. Из-за околицы навстречу приезжим выставилась толпа бородатых, серьезно настроенных мужиков, с топорами и вилами в руках. Судя по всему, к сельскохозяйственному инвентарю смерды этой деревни относились не в пример лучше, чем к настоящему оружию, но постоять за себя и общину были способны. За толпой мужиков стояли женщины с покрытыми платками головами, следившие чтоб ребятня не высунулась вперед, проявляя интерес к происходящему.

— Стоять всем здесь, — Сашка соскочил с лошади, в одиночку направился к замершей в ожидании толпе, приглядываясь к людям, окидывая взглядам саму деревню. Хорошо помня армейский закон, проверенный на чеченской земле: «Против толпы не переть, если хочешь поговорить и договориться».

Горбыль, остановившись метрах в семи от общества, гаркнул:

— Кто старейшина?

Колхозники зашумели, загомонили, исподлобья глядя на чужака.

— Есть старейшина в этой богадельне, спрашиваю?

Из толпы выступил совсем не старый, телесно крепкий смерд, годов тридцати-тридцати трех. Одетый в длиннополое рубище из домотканой грубой материи с подкладом, на котором швы походили на шрамы. По-видимому, сельская мастерица не озаботилась красотой своего творения, а имела ввиду, прежде всего удобство в носке и работе. Длинные, широкие рукава завершали крой. Порты, заправленные в короткие широкие грубой кожи поршни, пузырились из-под полов рубища. Точку во всей этой красоте ставил вышитый пояс-оберег.

«Кардэн отдыхает», — хмыкнул про себя Сашка.

— Ну, я!

— Как звать?

— Кучма.

— Ка-ак? — Сашка чуть не обоссался от смеха, вспомнив президента самостийной Украины.

— Кучма! — повысил голос старейшина селища, может, подумал, что чужак глухой.

— Что ж, любезный, можешь сказать своим орлам, что на сегодня грабеж, мордобой и остальные показательные выступления для вашей деревни отменяются. Насиловать женщин у моих юнцов безусых, — Сашка кивнул себе за спину, проследив за взглядом мужика, вскользь брошенным на юных кривичей, — сегодня настроения нет. А вот поесть, причем солидно, в вашей деревеньке нам бы хотелось. За еду, мы естественно заплатим звонкой монетой. Ну и лошадей соответственно тоже накормить потребно.

— Тебе витязь, кто-то неправду сказал. У нас в селище постоялого двора отродясь небыло.

— Что ж вам деньги не требуются? Богато живете, смотрю.

— Ну, богато-небогато, а не бедствуем. Почитай все селище кровная родня. Ладно. Три деньги серебром с вас, и накормим, а уж потом уезжайте.

— По рукам!

Уже входя в деревню пешим шагом, из уважения к жителям вели лошадей в поводу. Сопровождаемые деревенскими, юнцы оглядывали дворы, выискивая глазами, какое-либо несоответствие спокойной, крестьянской жизни. Сотник дивился на добротность и величину изб, крытых дранкой, с пристройками сеней, с расписными окнами, выходящими на улицу или на южную сторону, в рамы которых вместо стекол была вставлена слюда. Крыши домов односкатные, у иных владетелей даже двускатные с коньком наверху. После устроенной тревоги, женщины поняв, что все решилось миром, разбежались по дворам, хозяйство не будет ждать долго. Открывались калитки и на улицу погнали коров, прекрасно помнящих в какой стороне выпас, потянувшихся к другой околице деревни. Хлопотливые куры далеко не отходили от заборов своих хозяев, тем паче при каждом гареме вышагивал свой султан, зорко глядевший за действиями многочисленных жен.

Прискакали разведчики, доложили, что тати на развилке погнали караван по правой дороге. Горбыль торопить события не стал, уж если Жвар взял след, то не выпустит. Если не суждено выхрючиться, то нужно, хотя бы плотно поесть, да и ноги размять дорогого стоит.

— А, что Кучма, хорошо ли вам здесь живется? — отдуваясь, набив утробушку, задал вопрос хозяину. — Вижу, селище у вас действительно богатое.

Старейшина явно подобрел, после того как три серебряных кругляша перекочевали из Сашкиного кошеля в его заскорузлую от работ ладонь, поэтому и угощение выставил доброе. Молодые организмы набивали желудки вчерашними щами, причем варево принесли сразу из трех дворов, слили в один казан и подогрели до кипения. Из погреба на столы выставили куриный холодец, грибы, нашинковали шмат сала, нарезали лук, головок с десяток чеснока неочищая положили прямо на столешницу. Две паляницы душистого хлеба завершали угощение.

— На житье не жалуемся. Пока боги хранят наш род.

Три пригожие девицы, в вышитых рубахах и кофтах, в поневах ниже колен, в возрасте невест, споро управлялись, угождая снедающим воям, бросая усмешки молодым парням. Здесь же сновала детвора, разглядывая экипировку и оружие, пользуясь моментом, что их не гонят и не обращают на них внимания.

— Девок-то своих, небось, в другие деревни замуж отдаете? Берут? Смотрю красавицы они у тебя.

— Та, без мужей не остаются.

— Издалека сватают, или поблизу есть кому пристроить? А, то смотри, сколько у меня женихов за твоим столом собралось.

Кучма окинул взглядом притихших юнцов, в глазах читалось: «И чего пристал? Поели? Пора и уезжать».

— Да не так уж и далеко отдаем, кругом люди хорошие живут. На полночь пойдешь, селища Кормильцево, Рыжухино, а дальше смоляне селятся. На заход солнца — Якино, Колпино, Магуры. Ну, с полдня вы пришли, сами видели сколь деревень. Теперь везде почитай родня. Волох наш, Простивой, счет добре ведет, не даст крови близких смешаться.

— Ага! А чего-ж про восходную сторону умолчал? Или деревень там нет?

— Да были когда-то. Теперь нет. Осталось одно, у самого болота стоит.

— А с остальными что случилось?

— Не ведаю. Может мор прошел, а еще говорят, что колдун извел. Он на болотах живет. Мы в ту сторону не ходим.

— Что, даже к соседям, которые у болота живут?

Кучма напрягся, не зная как повести себя. Сказать, не сказать? Решился:

— Недобрые они. Не пашут, не сеют, скотина и та есть-ли, не ведаем. Но нас не трогают, и мы к ним не лезем.

— Чем же промышляют?

— Трудно сказать, они даже в капище не бывают. Волох к ним ходил, так даже в деревню не пустили. А еще три года назад, ведь соседились, — сказал и смолк.

— Ну что-ж, спасибо за то, что накормили. Как говорится пора и честь знать. Прощай хозяин, пусть всегда будет в селище твоем милость богов.

Осталось позади селение с возделанными полями и баштанами, с людьми по-доброму принявшими их у себя. Дорога ныряла в лес, по правому боку ветерок донес резкий запах болота, к которому примешивался сладковатый, неприятный запашок тлена. Ехавший впереди всех Жвар поднял руку, жестом отпальцевав остановку всему отряду. Соскочил на землю, отошел в сторону болотного духа, присел на колено, приглядываясь к следам, ведущим через кустарник в чащобу.

— Здесь телеги делали остановку, люди что-то волочили в лес. Может там схрон?

Жвар первым протиснулся между ветвями, пошел по следу, стараясь идти бесшумно, но все равно, тишину леса нарушил гвалт, карканье и шелест множества крыльев взлетающих пернатых пожирателей мертвечины. Сотни ворон поднялись на крыло, уносясь подальше от нарушителя спокойствия.

— Батька! — позвал следопыт, небеспокоясь больше о том, чтоб сохранить тишину.

Вместе с Горбылем, на зов, топая и шумно раздвигая ветви, прибежали и остальные бойцы.

— Гляди!

В двух десятках шагов от полосы дороги начиналось болото, поглотившее лес. Прямо из зелени болотины торчали сухие стволы берез, осины. Вдали, островные возвышенности позволяли деревьям выживать, зеленеть распустившимися листьями. У самой кромки воды, замутненной, потревоженной, кривичи увидели множество людских трупов, сброшенных с возвышенности твердой почвы. Открывшееся взгляду царство мертвых пополнялось не один день, даже не один месяц. Виднелись обглоданные кости и черепа, истлевшие обрывки одежды, клоки волос. От разложившихся останков посвежее, тянуло гнилостным духом, вызывающим рвотные позывы. Двое из Горбылевской команды, не сумев перебороть отвращения, вывернули свои желудки наизнанку, выблевав все, что съели два часа назад в северянском селище.

— Чего продукты переводите? — недовольно заметил Горбыль. — Еще неизвестно когда теперь поесть сможем.

Он прошел дальше вдоль кромки, разглядывая масштабы своеобразной братской могилы. Словно показывая, что он лезет в чужое хозяйство, в десяти шагах от него, из плоской поверхности зеленого бархата болотного ковра высунулось непонятно что, проскользнув длинным, толстым телом, похожим на гофру земляного червя, снова ушло на глубину, заставив Сашку отступить от болота, выхватить клинок.

— Тьфу, нечистая сила, в рот тебе ноги. Напугал, зараза. Инвалидом сделать хочешь?

Кветан тронул за плечо.

— Идем глянешь, батька.

— Чего тут еще глядеть? И так все ясно.

— Идем.

Кветан указал на десяток свежих трупов, судя по всему сегодняшний сброс. Изуродованные неимоверно, с вырванными кадыками, выгрызаными кусками плоти, перепачканные кровью, сломанными куклами они валялись в одном месте.

— Вон тот купчина, который ехал с возницей на одной телеге. Теперь ясно, что это точно наш караван вели.

Издали, с левой стороны от сгрудившихся у болота бойцов, послышался безутешный горький плач, заставивший сжаться сердца. Юнцы без команды ломанулись в ту сторону. Стадное чувство заставило Горбыля бежать вместе со всеми. Кому-то, кто выжил, требовалась помощь.

У самого болота, у мелкого кустарника, сидела красивая девушка с распущенными, спутанными волосами. Слезы лились потоком из светло-синих глаз, с шеи на вышитую рубашку струилось монисто речного жемчуга, бликуя искрами под лучами пробившегося через листву солнца. Она протянула руки к подбежавшему первым Наседе, и тот послушно подал навстречу свои, завороженный красотой незнакомки.

— Сто-ой! — послышался позади толпы голос Жвара. Злодейка уцепившись за руки юнца, с невероятной силой потянула парня за собой в топь. Горбыль на автомате ухватил своего воина за широкий, кожаный ремень, уперся, не давая красавице исполнить мерзкий план. Юнцы от происходящего действа стали в ступор. Жвар протиснувшись между живыми статуями, проскочив мимо Горбыля и Наседы, от всей души взмахнул саблей из-за спины, снес красивую голову с лебединой шеи.

— Вх-хы, — выдохнул на излете клинка.

Голова покатилась в болото, а из освобожденного от головы среза Наседу обрызгало струей жидкости, отдаленно напоминающей кровь. Сила безголовой красавицы ослабла, хватка рук осталась. Горбыль вместе с Наседой выдернул из болота тело девицы, увидев которое, от отпустившего напряжения и нервов зашелся безудержным смехом. Красивые изгибы тела под рубахой, высокая грудь и аппетитная задница, заканчивались толстыми гусиными лапами с грубой кожей и черными перепонками ласт.

— Болотница это! — отдуваясь от бега, выпалил Жвар. — Почитай, сродственница русалки. Я же кричал, стой! Али не слышал никто?

— Молодец, Жвар, в этом цирке хоть один умный нашелся.

— Спасибо, батька! — наконец-то избавившись от рук болотной нежити, пролепетал Наседа.

— Жвара благодари. Домой вернемся, седмицу казарму драить будешь. В одиночку! Чтоб знал в следующий раз, куда руки протягивать.

— Батька! — Мал перстом показывал на болото, выпучив глаза от удивления.

Все глянули в указанном направлении. У сухой березы, на кочке сидел, держа в руке сучковатый посох седой дедок, с широким, желтым лицом. Заметив, что на него смотрят, поднял кулак вверх, вытянутым указательным пальцем погрозил, скорее всего, конкретно Горбылю:

— Попомнишь, еще!

Разнесся над болотом скрипучий голос.

— Не грози, угребище. За болотом бы своим смотрел лучше. Устроил здесь залежи триппера. Старый маразматик!

Горбыль сложил левую руку на внутреннюю сторону локтя правой руки, приподняв резко кулак в характерном жесте. Отвернувшись, демонстративно больше не обращая внимания на деда, отдал приказ:

— По коням!

Уже выходя из леса и умостившись в седле, спросил:

— Жвар, что за крендель был на болоте?

— Батька, это болотняник, родич водяного. Хозяин этого болота.

— Ну, я где то так и представлял. Все! Двинулись дальше.

Раскинувшаяся среди леса деревня в десяток изб, удручала взгляд всем своим видом. Покосившиеся изгороди, пустые проемы окон, незакрытые двери, еще державшиеся на ременных петлях. Во дворах не мычало, не кудахтало, не гавкало никакой живности. На задних дворах стояли пустые телеги, с колесами, вросшими в грунт. У изб буйство некошеной травы, переходило на ленту уличной дороги. Сады в запустении. Повалены на землю столбы чуров, когда-то хранивших род от посягательства нежити. Даже в небе над деревушкой клубилась, играя и резвясь, немалая стая ворон, то сходясь, то распадаясь, поднимаясь ввысь и опускаясь, пролетая над самыми коньками крыш. Устав, стая рассаживалась по крышам, каркая, делилась впечатлениями от игрищ. Раздолье для пернатых, главное и жрачки на болоте завались. Проголодаются, полетят на поклевку.

— Ка-аг, ка-аг! Ка-аг! — слышалось на всю округу.

Так жить можно. Сытно и весело.

Издали наблюдая за пернатым царством, Горбыль мотнул подбородком в сторону деревни, посылая разведать обстановку в ней. Гостил с Кветаном, в маскхалатах поверх кольчуг, с арбалетами в руках, пригибаясь к земле, побежали к строениям. Перепрыгнули изгородь, прижимаясь к подогнанным бревнам стены, обошли избу. Никого! Обошли вторую, третью. Заглядывая за пустую конюшню, скорей по запаху, чем визуально, наткнулись на два полуобглоданных человеческих тела. Видимо их слегка прикопали землей, да воронье, чуя поживу, разрыли лакомство, использовали по своему назначению. Дальше, больше. В следующем дворе, прямо в центре лежал труп лошади, с вздувшимся от дневной жары животом. Птицы труп поклевали, да погибла-то она от того, что какая-то нечисть разорвала ей горло, вырвав из него большой шмат мяса. В саду с борта пустой телеги, выпачканное в меду, свисало тело мужчины, изуродованного до неузнаваемости, все погрызенное и поклеванное. Исходивший от него запах, говорил о том, что висит он здесь не меньше седмицы.

— Квет, да что же здесь деется-то? Глянь сколь много народу погублено, — зашептал Гостил.

— Идем дальше. Нам еще половину деревни обойти потребно. И, так, Ярило на сход уже пошел.

Вывернув из-за угла избы, нос к носу столкнулись с сидевшим у входа в жилище смердом. Прищуренным, недобрым взглядом из-под тяжелых надбровных дуг, мужик посмотрел на вставших столбами чужаков. Зловещая ухмылка поползла по губам, обнажая крепкие зубы, с ярко выраженными клыками.

— Это вы зря забрели сюда, гостечки дорогие. Теперь навсегда останетесь деревню сторожить, вона у вас и самострелы имеются, — смерд выплевывал слова так, как будто отвык разговаривать человеческим языком.

Стоявший чуть в стороне Гостил, увидел полосу жесткой шерсти, тянувшейся от макушки к загривку мужика.

«Длака», — вспомнил он название, когда-то упомянутое бабкой Павлиной, ведуньей кривичей.

— Квет, это волкодлак!

Оба не сговариваясь, подняли арбалеты, направив их на смерда. Тот уворачиваясь, соскочил с чурбака и бросился бежать в направлении заднего двора, рывками меняя направление. Юнцы побежали за ним.

Гостил успел разрядить арбалет, но промахнулся, болт воткнулся в землю в том месте, с которого беглец отвернул в сторону.

Крепкий, верткий мужичара, на полном ходу рыбкой перелетел через вбитый в землю деревянный кол, кора на котором подсохла и слезла, валялась у основания. Перевернувшись через голову, из тряпок на теле, вывалился матерый волчара, гораздо больших размеров, чем обычный лесной санитар. Тут же в ляжку волкодлака вошел болт, пущенный Кветаном. Серый зверь с темным следом по всей спине, взмахнул пушистым хвостом, человечьими глазами глянул на обидчика, и несмотря на торчавшую из ноги стрелку, на большой скоростью припустился к лесу. У самой опушки остановившись присел, поднял к верху зубастую пасть.

— У-у-у-у!

Разнесся протяжный, не то вой, не то стон по округе.

— Ясно! — подвел итог Горбыль, выслушав пешую разведку. — В лес нам соваться не стоит, скоро ночь на двор придет. А, посему, Жвар отгони лошадей подальше, припрячь, может не сыщут. Сам вернешься в деревню. Ну, а вы, козыри дивные, забирайте все оружие, какое есть, выдвигаемся в деревню. Разместимся в двух избах по соседству, готовимся к встрече с серыми разбойниками. Могу, так сказать, поднять настроение перед схваткой. Либо мы их всех угандошим, либо нас даже вперед ногами ни одна б…дь не вынесет, будем в этой деревне землю унавоживать.

Ближе к ночи, Сашка приказал поджечь соседние избы и сараи. Пока разгорится, наступит ночь, а в темноте враг может подобраться и порезать всех как овец в отаре. Высушенные временем деревянные постройки хорошо разгорелись, давая не только свет, но и прогревали воздух. Двери изб закрыли и заблокировали, как могли. Проемы окон изнутри и снаружи забили досками с большими щелями для удобства стрельбы. Проверили ходы на чердаки, куда можно было отступить, если будут «поджаривать». Разделились на две пятерки, плюс в одной сотник. Ожидали. Вторые сутки не спали, а спать хотелось неимоверно, поддерживало лишь напряжение неотвратимого близкого боя. Тишина и молчание напрягало еще больше, чем близость смерти. Чего ее бояться — дважды все равно не умирают. Отсвет пожаров поддержала бледным светом круглая, полная луна. Наконец, со стороны леса прозвучал надрывный волчий вой, ответом которому был протяжный клич десяток волчих глоток.

— У-у-у-у-у! У-у-у-а-у!

— Начинается. Готовность ноль!

В тихой ночи, по деревне разносился мягкий топот волчьих лап, отсветы горящих изб и хозяйственных построек проявили тени бегущей стаи. Рык, хрипы и нетерпеливое повизгивание, казалось раздавалось повсюду. Со стороны слепой стены послышалось мощное шуршание, как будто кто-то лопатой отбрасывал мелкий гравий от дома.

— Подкоп, что-ли роют?

— Да сколько же их тут?

Волки хаотично разбегались у домов, своим поведением напоминали натуральных лесных хищников. При появлении в пределах охотничьих угодий стаи неизвестной добычи, волки никогда не нападают сразу, присматриваются с кем их свел господин случай, какую опасность добыча таит, а уж разведав все, бросаются в атаку. Валят, рвут, грызут. Поведение волкодлаков было таким-же.

— А ну парни, поработайте-ка арбалетами, — вглядываясь через щели, негромко молвил Горбыль. — Только не все сразу, а по одному, не торопясь, через промежутки времени. Пусть думают, что в избе один человек сидит.

Хвощ, выцеливая из окна молодого волчару, припавшего брюхом к земле, выпустил болт, пробив тому череп в районе лобной кости. От еще живого, сучащего ногами зверя, в стороны порскнули серые товарищи, уходя из сектора обстрела, чтоб стрелок из окна не мог достать их. Было странно, но волкодлак с пробитым черепом был еще жив. Мал всадил в него еще один болт, чтоб наверняка упокоить хищника. Все из темноты избы увидали, как на месте волка лежала молодая девушка с обкромсанными на голове волосами.

— Карна, — выдохнул кто-то.

Да, перед окнами лежала наказанная за что-то девица. Кто-то при жизни обрезал ей волосы в наказание свершенного проступка.

— Молодая, какая!

— Я те дам, молодая, — зашипел Горбыль. — Небось, крови отведать успела. Не расслабляться, лови в прицел следующего.

В дверь с разбега приложился кто-то весом с носорога, не меньше. Дверь слегка подвинулась, оставив щель в палец шириной. Еще удар, еще подвинулась. Сашка навалился спиной на припертую к двери столешницу, уперся ногами в доски пола и следующий удар чувствительно ощутил на весь свой корпус. Подбежавший Ощера, сунул цевье самострела к щели, разрядил его в образовавшуюся дверную прореху.

— У-у-у-у!

Взвыл оборотень за дверью, при этом в дверь забухали еще ожесточеннее и чаще, видимо заработал не один волкодлак. Шум ковыряний за слепой стеной усилился тоже, сопение слышалось уже под досками пола.

— Все на чердак! Разбирайте дранку, стреляйте сверху, — приказал сотник.

По скрипучей лестнице, вся пятерка, привыкшая, безоговорочно подчинятся своему батьке, полезла на горище, оттуда послышались удары и звуки сбрасываемой на землю щепы. Все пятеро повылезав через образованные дыры на двускатную крышу, выцеливали метавшихся у изб серых, обстреливали их болтами. Глаза волкодлаков красными угольками светились из тьмы ночи. Сильные, подвижные оборотни, представляли собой трудные мишени. Много болтов юнцы потратили впустую. Вокруг изб валялось всего шесть тел, посмертно обернувшихся из волков людей. Защитники второй избы-крепости, углядев из окон своих товарищей на крыше, тоже посбивав дранку, повылезали наверх, стали стрелять оттуда. Для кривичей бой превращался в вялотекущую развлекуху, для оборотней, наблюдавших за бойцами из укрытий, и прячущихся под стенами — в созерцание пустой траты болтов чужаками.

Горбыль уже пожалел, что заставил бойцов втащить лестницу на чердак. Рытье нор под полом избы уже раздавалось с трех сторон. Стоя посреди избы, с саблей в одной руке и щитом в другой, он гадал, с какой стороны на него набросятся первые волкодлаки. Факелы, закрепленные на стенах, чадя, хорошо освещали горницу. Первыми в избу проникли копатели из-под слепой стены. Подгнивший пол вдруг встопорщился, трухлявые куски досок разлетелись во все стороны, поднимая тучи пыли. В горницу свечой ворвался матерый оборотень. Сашка не упустил момент, на взлете развалил его клинком от самой шеи, через позвоночник и ребра, почти располовинил на две части. За первым в помещение прорвался второй. Откатившись в сторону, ушел из-под удара. По виду походил на молодого, годовалого волка. А из норы, уже лезла голова очередного выродка, которому Горбыль, в горячке походя, снес саблей пол черепа. Выпачкивая сапог в кровь и мозги, втоптал убиенного обратно в нору, тем самым пломбируя прокопанный ход. Вовремя обернулся к верткому хитрецу, в любой момент готовому броситься на спину потенциальной жертве. Потеснил того в угол, не давая напасть, перешел в боевой режим оборотня-берсерка, замечая как исполосованная шкура на волке мгновенно затягивается, не оставляя шрамов.

— О-о, какой ты северный олень! — удивился Сашка.

При прыжке принял на щит тушу и вгоняя в пасть острие клинка, вышедшее из затылка, спинным мозгом почувствовал, что уже из другой дыры, образовавшейся у печи, лезут оборотни, почему-то чихая, кашляя, с закрытыми глазами отползая в сторону, давая время перевезти дух. Сашка заметил как в голову очередного, показавшегося из дыры волка, из печи полетела добрая горсть старой сажи. Он ударом отделил ему голову от туловища, прикончил тех, которые уже были в избе.

От околицы раздался протяжный волчий вой, а вскоре оборотни, пронесшись по улице, покинули деревню, скрывшись в ночи. Выйдя на воздух, Горбыль рукавом вытер вспотевший лоб, полной грудью вдыхая ночной прохладный воздух.

«Фух, выстояли».

Освободив от трупов избу, вытащив тела на улицу, по лестнице выбрались на чердак, втащили и ее за собой и, не заботясь об охране, провалились в глубокий сон.

— 4-

Сашке снился Яков Моисеич.

Еще будучи курсантом первого курса десантного училища, Горбыль чуть не лишился законного увольнения в город. Курсовой офицер Витя Галкин, капитан, отбарабанивший два года Афгана, имеющий красную звездочку на кителе, полученную не за протирание штанов в штабе армии, а по возвращению в Союз, ставший большим любителем выпить, обратил внимание на обросший череп курсанта стоявшего в строю увольняемых. Строй распустили, а Галкин все еще стоял на плацу, вертя в руках Сашкину увольнительную записку. Выпить хотелось неимоверно, просто до усрачки. Курсант мешал проделать заветный путь до ротной каптерки, к шкафчику с вожделенной бутылкой прозрачной жидкости, сорокаградусного пойла. Стоял и канючил:

— Ну, товарищ капитан. Ну, товарищ капитан!

Переступив через себя, Витя сунул увольнительную в руки молодого «черепа», сделав грозные глаза, приказным тоном заявил:

— Чтоб из увольнения прибыл постриженным под ноль! И смотри не опоздай.

Первый курс во всех без исключения военных училищах России называли «минусами», или «желудками». Ну, «минуса» за курсовку на рукаве под шевроном, а вот «желудки» — за то, что в любое время суток, хоть днем, хоть ночью, молодые всегда хотели есть, все равно что, но побольше, главное чтоб было съедобно. Шла перестройка организма.

Горбыль мухой выскочил через центральные ворота КПП, предъявив на выходе клочок бумаги с печатью — увольнительную записку. Бегом побежал в ближайшее заведение общепита, «свившее гнездо» неподалеку от внешней стены рязанской «дурки», а уже через двадцать минут сыто отдуваясь, набив утробушку, направил свои стопы к месту жительства родни. Там тоже можно было не хило перекусить. Сойдя с автобуса, проходя ряд многоэтажек, заметил неброскую вывеску «Парикмахерская». Если б не Галкин, со своим приказом, проходя десятки раз мимо скромного заведения, Сашка и не зашел бы в него никогда, да вот, так случилось, что пришлось.

Совсем крохотный зальчик, на два кресла, и ни одного посетителя по случаю майского воскресного утра. Курсант Горбыль оказался единственным клиентом уже старого, полностью седого колобка, совсем не богатырского роста, с характерными чертами лица.

— Молодой человек, как желаете подстричься? — слегка картавя, задал вопрос парикмахер в белоснежном халате.

Так Сашка первый раз увидел Якова Моисеевича, в прошлом киевского еврея, в незнамо каком поколении, а сейчас жителя стольного города Рязани. С тех самых пор, стричься Горбыль приходил только к своему мастеру. В очередной раз сидя в кресле, слушал приятный, южный говор, со сменой букв с «р» на «г»:

— Я вас, Саша, даже в чем-то понимаю. Вы молоды, красивы, сильны, но простите меня, могли бы выбрать несколько другой род деятельности. Быть военным, Саша, это опасно, это сейчас не престижно. На этом не сделаешь гешефт. Я вас уверяю. Я сам болею за киевское Динамо, но как говорил покойный Наум Соломонович, очень достойный человек был. Уже лет двадцать как Яхве прибрал его до себя. «Лучше быть плохим дантистом, чем хорошим футболистом». И вы знаете, Саша, я ему таки, почему-то верю. Заметили, наверное, люди моей крови, поддавшись уговорам каких-то забугорных шлемазлов, в свое время ринулись на землю обетованную, в Израиль. Но там война, Саша. Там постоянно воюют, даже когда мир. И де они теперь, спросите вы меня. Так я вам отвечу. Попробовав, чем это все пахнет, они осели в Америке, Германии и Австрии, ну некоторые в Канаде. Сейчас с палестинцами воюют те, которые приехали в Израиль, опять же с Америки, Германии и Австрии, ну может еще из Польши. Но эти не наши. Им, что, так было очень нужно бросать насиженное место в спокойных странах? Это, Саша, какие-то неправильные евреи. А, нашу молодежь сейчас, туда и калачом не заманишь, там же служить надо, а потом еще в горячем резерве находиться. А, здесь красота! Заметили, восемьдесят процентов великих артистов в России, евреи. И каких артистов, Саша! А, певцы и мастера разговорного жанра, а-а? Обратно, деньги сейчас у кого? Отвечу! У наших. Советники президента страны, тоже из нашего семени. Один Боря Березовский чего стоит! Голова! А, спортсмены, Саша? Вы видели среди них евреев? И не увидите. Шахматы, это да, это так сказать, наш вид спорта, головой работать, это вам не руками-ногами размахивать. Так что, примите совет старого еврея, со своими погонами на плечах, вы кроме проблем в жизни, ничего другого не заработаете.

Жестом фокусника, старый мастер сбросил простыню с обрезанными лохмами волос, с Сашкиной груди.

— Все, уважаемый Саша. Было приятно с вами поболтать. До свиданья. До следующей стрижки.

Вот и сейчас Сашке снился Моисеич. Он как всегда, мило улыбаясь, говорил во сне своим приятным, спокойным, южным говором:

— Ну почему, Саша, вы никогда не слушаете нас стариков? Вот и сейчас у вас возникли проблемы. Думаете, если отбились от оборотней, так ваша жизнь в шоколаде? Таки нет! На болотах живет колдун. Так этот поц и заварил всю эту кашу, а расхлебывать ее предстоит вам, уважаемый Саша. Что это вы дергаетесь? Дышать тяжело? Ничего, это пройдет, да вы дышите. Глубже дышите!

Горбылю действительно было тяжко дышать, что-то тяжелое, горячее давило на грудь. Сашка проснулся в холодном поту, открыл глаза, спокойно рассмотрел двух человекоподобных существ, устроивших посиделки прямо у него на грудной клетке. Через прорехи в крыше избы, давно поднявшееся солнце создавало хорошую видимость на чердаке.

— Смотри, кажись, проснулся, — баском оповестил один из бородатых мужичков игрушечного роста. — Ну и спать же ты горазд!

— Так, я и от пожрать не отказался бы, — Сашка в раздумье принимал решение, смахнуть домашнюю нежить рукой с груди, или пусть уж сидят как сидели. — Что, другого места приземлиться не нашли? Обязательно нужно по костям потоптаться?

— Хорош дрыхнуть. Ярила вскорости в зенит встанет.

— Ну, и чего вы от меня хотите?

— Ты, это, ты нас давай с собой отседова забирай. Деревня умерла, так почитай нас двое на всю округу и осталось.

— Ага. И с чего я вас забирать должен?

— Дак, мы тебе вчерась помогли, вместях от волкодлаков отбивались.

До Сашки дошло, кто вчера метал сажу в глаза оборотней.

— Хгу-у, так оказывается, вы мои боевые товарищи, вместе кровь проливали в борьбе с нечистью!

— Ты давай, не юли. Говори, заберешь нас али нет?

— Таких бравых парней грешно оставлять. Ясен пень, заберу. Только перед тем как забрать, мне от вас кое-что узнать надобно.

— Спрашивай. Ежели знаем, скажем.

Сашка аккуратно сдвинул обоих домовых со своей груди, поднялся присев на ноги. Весь его отряд беспробудно дрых. Пригибаясь под потолочными балками, пытаясь не треснуться лбом об них, поманил обоих вниз. Следом за Горбылем домовые вышли на подворье. Солнце действительно приближалось к зениту. От прогревших пожарищ на месте изб и построек, курясь, поднимался дымок. На улице и у оставшихся целыми изб лежали трупы бывших волкодлаков, своей бледной наготой портили впечатление солнечного денька.

— Вот что, мужики, расскажите как в этой деревне народ дошел до жизни такой? Как, так случилось, что целая деревня превратилась в оборотней?

— А, че тут говорить? Года три назад, объявился на наших болотах колдун. Полесуном его кличут. Пришел в деревню девку в жены требовать. Он ведь совсем даже не старый, с виду можно сказать, молодой людин. Да-а, девку выбрал самую баскую, Радой ее звали. Надо тебе сказать, что девка та была уже сговорена за сына старейшины селища Кормильцево. Значится, случился ему от ворот поворот.

— А по осени, сваты с молодым приехали, невесту забирать, — влез в разговор второй дедок-с-ноготок. — Все честь по чести, гостей за стол усадили. Угощают. Обратно, все соседи собрались, радуются за молодых. Э-эх, хотя б волхв рядом был, глядишь и обошлось бы. Дверь скрипнула, глядь, а на пороге Полесун стоит, улыбается. Прямо с порога молодых поздравляет.

— Ага, только видим, в горнице от подарков его колдовство исходит. Смерды сумрачными становятся, волками друг на друга смотрят.

— Дальше, шерстью покрываться стали.

— И морды, слышь? Морды волчьи вместо лиц у людин проявились. Началась грызня.

— Многие в окна уже волкодлаками повыскакивали, на родовичей набросились, кои людьми пооставались.

— Вот их десятка три за колдуном в болото и ушли, а деревня с тех пор пустой стоит.

— Да-а, десятка три волчар — это серьезно. Им человечинки постоянно хочется. Попробуй такую ораву прокорми. Это выходит, они на других дорогах баловали, а нынешним годом на черниговский тракт перешли, чтоб не светиться.

Горбыль почесал пятерней лысый затылок, провел ладонью по обросшему щетиной подбородку.

— Та-ак, значит, по-первых наведаюсь к колдуну, а на обратном пути вас заберу. Устраивает?

— Ага!

Подняв отряд, Горбыль распорядился внести тела, включая и давнишних жертв оборотней в соседнюю избу, поджег ее, чтоб не было в дальнейшем никаких проблем. Вернувшийся Жвар, ходивший за лошадьми, угрюмо развел руками.

— Батька, нет у нас больше лошадей. Порезали их ночью волкодлаки.

Расстроившийся было Сашка, прикинул по количеству покойников, что отряд уничтожил девятнадцать волчар, а уж с одиннадцатью, в дневное время, они должны справиться.

— Ладно, — махнул он рукой. — Идем в болота. Воевать придется на голодный желудок. Ничего-о, злее будете. Построились. Жвар, Кветан, в передовой дозор. Остальные, напра-во. Потопали, граждане.

До болот оказалось, рукой подать. Чуть вступили в лес и вот они, пожалуйста. Когда-то протекающая река, заросла, заилилась, превращаясь в болотину, потянула за собой поросшую разномастным лесом долину. А за десятки лет большую территорию покрыло сеть болот, низменная, переходная и верховая. Лес заболотился, во многих местах высох, повалился в бездонную пучину. Даже с берега виднелись пеньки и обломки стволов берез, выпирающие из плоской поверхности зеленого бархата мхов и травостоя. То тут, то там возвышались кочки, бугры и мочажины. Вдали на бугрившихся островах с твердым грунтом, поросших кустарником и травой, росли сосны и ели, толстые в обхвате, они вымахали в вышину на добрых двадцать метров.

Проходя вдоль берега, Горбыль заметил у одного из островов открытое водное окно, от основания, к краям которого шла рябь, как будто из глубины всего этого, пованивающего тиной хозяйства сновали рыбы величиной никак не меньше размеров старого сома. Вода на цвет напоминала заварку в забытом заварочном чайнике. Честигнев усевшись на задницу, дотянулся носками поршней до болотного грунта, прощупал вязкую мшистую поверхность, всколыхнувшуюся от прикосновения.

— Ну и куда тебя черти понесли, дитятко? — возмутился Горбыль.

— Так, ведь, проверить!

— Я те щаз проверю. Я тебе щаз так проверю, что ты у меня седмицу на заднице сидеть не сможешь.

Молодой воин пулей отскочил от кромки болота, а из густого кустарника высунулась хитрая мордуленция Жвара.

— Нашел, батька, — радостно оповестил он. — Следы на гать вывели, да такую широкую, что телегами по ней ездят. Их по ней и в болото загоняли.

— Веди. Всем компактно построиться. Идем колонной по два, прикрыться щитами. Еблом не щелкать. Окрысились все! Вперед.

По широкой гати чапали по щиколотку в воде, не торопясь, обращая внимания даже на незначительный звук из болотных глубин. Гать вывела на наезженную колесами телег тропу. Только поднялись на возвышенность, как из кустов, с разных сторон на них набросились волкодлаки. С зубастых пастей на землю падали хлопья пены и слюней. Глядя на все это, Горбылю в голову пришла мысль о хворобе, называющейся у медиков, бешенством.

Не смотря на то, что среди нападавших были две матерые особи, с ними разделались за полчаса, поставив жирный крест на всю дорожную банду. Стащив тела в кучу, Горбыль, потирая от удовольствия руки, дал короткую передышку, после которой отряд двинулся дальше. Кроме покусов на руках и ногах потерь небыло. Не радовало только одно — вечерело.

Между тем, гать спустившаяся с острова уже в сумерки привела их на другой гораздо больших размеров остров. Натоптаная дорожка закончилась у порога терема, окруженного хозяйственными постройками, конюшней, за которой в рост человека стояли пяток стожков пересохшего прошлогоднего сена. Дальше отхожее место, стилизованное под игрушечных размеров избушку, а за ним телеги и повозки, поставленные рядами, они были загружены разномастным добром, разбросанным и неимоверно перемешанным. И ни души, хоть зови, все равно никто не ответит.

— Я, так понимаю, что пришли, — подвел итог Горбыль, глянув в лица своих пацанов. Сложив ладони рупором, крикнул в них. — Э-эй, мы пришли. Полесун, покажись, чего прятаться-то? Все равно тебе песец припрыгал.

— Ты сначала меня найди! — эхом разнеслось со всех сторон.

— Как скажешь. Разобраться по тройкам. Хран, пойдешь четвертым в тройке Кветана.

— Есть!

— Жду всех у входа в терем. Первая тройка, забирает вправо, на второй — центр, третья влево. Начали. Не забывайте контролировать друг друга.

Ожидающий результатов Горбыль, стоя у резной теремной лестницы, во всю отмахивался от пернатых. Болотные комары совсем озверели, тучами мессершмидтов налетели на пропитавшегося потом Сашку, норовили влететь в ноздри и рот, забраться в глаза. Он, как мог, отмахивался от них, потихоньку зверея и сам, нагревался до белого каления.

Колдун, по возрасту был и сам не старше Сашки, поэтому не стал сразу брать пришлых в оборот. Скучно! Можно сказать, в жопе еще играло детство. Живя на болотах, так мало развлечений. Жаль конечно, взлелеянной стаи волкодлаков, но за три года, они здорово наскучили ему, надо придумать что-то новенькое, веселое, очень неприятное для людей. От болотной нежити он колдонул весь остров и она его больше не допекала, сосуществовали, не вмешиваясь в дела друг друга.

Полесун с интересом рассматривал юнца делающего обход у крайнего стога. Как раз пятым стожком был он, иллюзия делала его неотличимым от остальных натуральных. Парень остановился в шаге от него, держал клинок в правой руке, прикрыл половину груди круглым щитом.

— У меня чисто, Кветан, — подал он голос, обернувшись к конюшне, оставляя за неприкрытой спиной свою смерть.

— Добро, Хран! — откликнулись в ответ.

Полесун сделал шаг к воину, левой рукой облапил его вокруг груди, ухватил за плечо, правой зажал рот, дав возможность повести подбородком влево. Резкий рывок в сторону. Хруст! Тело человека безвольно оседает под своей тяжестью на землю. Наклонившись над ним, колдун присмотрелся к мертвому юноше. Распрямился над телом уже живой Хран, один в один, похожий на лежащего мертвеца. Примерившись, забросил убиенного на плечо, прошел к избушке-нужнику, открыл дверь и пропихнул в отверстие ямы свою жертву. Вернувшись, подобрал саблю и щит, двинулся к конюшне, веселье переполняло его. Совсем не жалко оборотней, потеха стоила таких потерь. Нет, надо остепениться. Не все сразу. Чашу веселья надо пить по капле, не пьянея от крови. Надо посмотреть на всех со стороны. Это не зрелые рассудительные вороги, это дети. Как же все-таки весело.

На улице окончательно стемнело. Воины, с неутешительными вестями, группками подходили к сотнику. Сашка присмотрелся. Все!

— Идем в дом. Может он там, — распорядился Горбыль. — Осветите все комнаты, шерстите второй этаж. Я закрою входную дверь, обожду всех в горнице.

Реалии десятого века, однажды преподала ведунья Павлина. Сашка прослушал многочасовую лекцию с вплетенным в нее узором примеров из жизни, слухов и небылиц. Переварив информацию, на следующий день, приехав к деревенской знахарке, еще много часов задавал ей вопросы, скрупулезно фильтруя ответы. Сейчас он решил испытать, так сказать, одну из домашних заготовок, припасенных к случаю.

Пока все, топая по лестнице, потянулись наверх, Сашка из носимого на поясе замшевого кошеля достал пузырек. Он привез его много лет назад из Доростола, с тех пор ни разу не открывал, но всегда носил при себе. Быстро вскрыв пробку, извлек из ножен боевой нож, обильно, не жалея содержимого пузырька, облил и клинок и рукоятку свяченой в Доростольской православной церкви водой. Скорым шагом, войдя в горницу, сразу направился к деревянному столу, огромных размеров. Присев, подлез под него, с размаху всадил освященный клинок под столешницу.

«Вот так! А, теперь будем поглядеть».

В горницу гомоня и споря всей толпой, ввалились юнцы, с горящими свечами в руках. Сашка и сам, пока ожидал парней, зажег в помещении найденные в нем восковые свечи.

— Нет никого, батька, — за всех доложился Кветан.

Горбыль вновь пересчитал всех. Все на месте. Хорошо! Поднялся с лавки, руками раздвинув в стороны военных. Прошел за дверь. Гаркнул снаружи:

— Как, это никого? А это, что х..?

На возмущенный голос начальника, из терема как ошпаренные выскакивали бойцы.

— Раз, два…, девять, — посчитал Горбыль. — Кветан, кого нет?

— Все здесь.

— Не торопись. Как следует, глянь.

— Храна нет.

Горбыль не торопясь поднялся по ступеням к открытой входной двери, заглянул внутрь. Из терема на него смотрел Хран, непонятливо хлопая глазами.

— Пацана куда дел? — спросил тихим голосом Сашка.

— Батька, я…

— Ну, выйди ко мне.

Полесун уже понял, что его провели как несмышленого мальчишку. Лицо Храна смотрело на Горбыля чужими, пылающими ненавистью глазами, в которых одна за другой, читались мысли, направленные на то, как вырваться из капкана.

— Вот видишь выйти-то ты и не можешь.

— Я прокляну тебя самым жестоким проклятием. Я уничтожу вас всех! — заревел колдун.

— Пустое. Сидя в тереме, ты не можешь причинить нам вреда.

Молодые воины с удивлением смотрели на перепалку сотника с их товарищем. Не понимали, что же случилось. Сотник спустился на землю, устало произнес:

— Парни, поджигайте терем с четырех углов. Пусть он сгорит, дотла очищая нашу землю от колдуна и его чар.

Пламя заполыхало, пожирая сухую древесину, пробегая по сторонам, соединялось в общий костер. Русичи молча смотрели, как в окнах мелькала тень совсем не похожая на Храна. Треск пожарища подстегнутого порывами непонятно откуда вдруг взявшегося ветра, эхом разносился в ночи. В освещенном проеме двери возник незнакомый человек.

— Слышишь меня, сотник?

Сашка промолчал, говорить с живым покойником не было ни какой охоты.

— Вы все равно не покинете остров. С моей смертью, колдовство исчезнет, и сюда ринутся сотни ночниц, выползет болотная нежить. Я жалею только об одном. О том, что не увижу, как вас будут жрать живьем. Аха-ха-ха-ха!

Сашка сплюнул под ноги.

— Ну, что за жизнь пошла, ни минуты покоя нет. Родина требует героев, а гм, рожает вот таких вот уродов. Квет!

— Я, батька.

— В конюшне лошади есть?

— Десятка два в стойлах стоят. А, что?

— Все к конюшне. Этот засранец прав. После того, как он сдохнет, туго нам придется. Ищите лопаты и заступы, окапывайте конюшню по кругу.

Разделившись, бойцы под освещение горевшего дома, пары зажженных факелов и полной луны, рьяно бросились отбрасывать дерн на сторону, окапывая по кругу конюшню.

— Все, — запыхавшись, доложил Кветан. — Круг есть.

— Все внутрь.

Горбыль не поленившись, прошел по всему кругу, проверяя, нет ли где разрывов. Достал из пришитого к подкладу кармана листок бумаги, с надиктованными бабкой Павлой текстами заклинаний.

— Та-ак, не это, не это. Вот, оно.

Сашка вздохнул, посмотрел на небо, увидел, как серебрятся в ночном небе облака под светом луны.

— Прости меня Господи, будем надеяться, что поможет.

Вошел в круг и монотонно стал зачитывать наговор:

— Небу синему поклонюсь, реке улыбнусь, землю поцелую, в росе умоюсь, Срече порадуюсь. Доверюсь вам во всякий день и по всякий час, поутру и повечеру…. Поставьте вокруг меня тын железный, забор булатный, от восхода и до заката, от полдня и на полночь. Пусть вырастет он до небес…. Оградите сварожичей от нежити и нечисти, от черного и белого, от русого и двоезубого, от троезубого, от одноглазого и красноглазого, от косого и от слепого, от всякого ворога, по всякий час. А, с поставленного забора, всяк не добрый взгляд соскользнет да назад не воротится.

Весь без остатка отдавшись трехкратному повторению заговора, он, только закончив произносить заклинание, ощутил на груди жжение от своего нательного креста. Сунув руку под кольчугу и рубаху, вытащил наружу еще горячий крестик.

— Однако. Глядишь, и поможет-то бабкин наговор.

Зайдя в конюшню, распорядился:

— Двери закрывайте. Забаррикадируйте их вон тем хламом. Всем сидеть тихо, как мышам, быть готовым успокоить лошадей. Всё, ждем.

Снаружи, со стороны горевшего терема, раздался шум глубокого выдоха:

— Вху-уг!

Это сгоравший дом колдуна рухнул вниз, погребая первый этаж под еще не сгоревшей полностью крышей. Кони в стойлах забеспокоились, затоптались на месте в своих денниках. За пределами конюшни явно что-то происходило. Все рассредоточились по огромному, высокому помещению, каждый пытался найти щель в стенах, приникнув к ней хоть что-то разглядеть во дворе.

В какой-то момент Горбыль осознал, что колдун погиб, склеил ласты в доме, как говорится, сгорел на работе, туда ему и дорога. Над широким двором, хлопая кожистыми крыльями, пролетела стая летучих мышей. В узкую щель было трудно разглядеть пернатых. Левым краем стая напоролась на заговоренную стену невидимого круга, посыпалась вниз, ломая шеи и крылья. Остальные, сделав разворот, осели на ветвях ближайших к жилому пятачку деревьях. Разволновавшиеся лошади били копытами в деревянные щиты стойл, несмело подавали голоса, предчувствуя неладное за стенами конюшни. А, там было на что посмотреть. Такого количества уродцев и чудаковатостей, Горбыль за всю свою жизнь, еще ни разу не видел.

Из болота на остров, продираясь сквозь кустарник и сминая его, двигаясь по дорожкам и тропкам, выползали разномастные особи. Отовсюду слышался клёкот, обрывки человеческой речи, детский плачь и старческий смех. Кто-то подвывая, в личине человека, кособоко подтаскивая ногу одну к другой, проследовал через двор. Стайка девок, в опрятных сарафанах, пробежала мимо, мазнув взглядами по прочным стенам конюшни. Уже знакомый Сашке дедок с суковатой палкой, подойдя к горевшему терему, постоял в раздумье у пожарища, скрылся в темноте. Повсюду мельтешили уроды. Если б не трагичность момента, Сашка отнес бы их к категории клоунов-недоучек. Прикольно переругиваясь между собой, обзывая друг друга непотребными словами, они нарезали круги и петли по территории подворья. Каких-то выползней, можно было рассмотреть почетче, не торопясь. Они змеились по земле. С десяток болотниц пеликаньим шагом продефилировали рядом с заговоренным кругом.

— Мама дорогая! — сам себе зашептал Горбыль. — Куда-же все это исчезло, не дотянув до двадцать первого века? Ученые зоологи, увидев-бы сейчас все это, отгрызли б себе локти от зависти.

Слева от себя, Горбыль уловил посторонние звуки. Глухой, монотонный, совсем тихий стук отвлек его внимание от созерцания происходившего снаружи. Скосив взгляд, наткнулся на приникшего к щели Наседу, непрерывно пялившегося на болотную нежить. Звуки, привлекшие Сашкино внимание, были стуком зубов парня.

— Что, сынку, страшно?

— Д-да! — не попадая зуб на зуб, откликнулся Наседа.

— Так ты и не смотри туда.

— Н-не могу, н-не смотреть. Тогда еще с-страшнее с-становится!

— Ну-ну. Кстати скоро рассвет, ночь на исход пошла.

Нечисть колобродила почти до первых лучей солнца так и не нарушив границу обережного круга. Ретировалась также быстро, как и появилась, оставив после себя вытоптанную траву по всей округе.

Сашка вышел из конюшни, устало потянулся, улыбаясь солнечным лучам.

— Хорс поднимается на своей колеснице! — восторженно промолвил вставший рядом Кветан.

— Ага, а по двору, словно стадо слонов потопталось.

Никто больше не хотел оставаться на злополучном острове. Команду сотника, готовиться в обратную дорогу, восприняли с радостью, несмотря на то, что кишки играли походные марши на самых низких нотах.

Теперь уже побывавшие в лихих передрягах воины, сноровисто выводили из конюшни лошадей. Горбыль, обойдя телеги с неразгруженным добром, отобрал самые «сладкие». Зачем колдуну столько барахла, понять так и не смог. Видно к крови колдовской, примешались капли из семени израилева, византийского и печенежского, все разом, или еще в детстве, получил воспитание от хозяина рачительного и скаредного, но теперь этого уже не узнать.

Двадцать две телеги, по числу лошадей, нагруженных сукном, медом, воском, крицами железа, зерном и маслом, выделанными кожами домашней скотины и шкурами самых разных пушных зверей, доброго оружия, да и другого хозяйского барахла, караваном потянулись по болотной гати, выплескивая из-под колес бурую жижу. Бойцы, контролируя каждый свой шаг, были готовы к любым неожиданностям. За последней телегой шел пешим шагом сотник, бросая косые взгляды то вправо, то влево, часто оглядываясь назад.

Когда последняя телега миновала болота, колесами покатилась по твердому грунту лесной тропы, к Горбылю подбежал радостный Кветан. С восторгом от переполняющих его чувств, воскликнул:

— Вышли, батька!

— Вышли, сынок, — словно подводя итог, вымолвил Горбыль.

— Знаешь, а ведь на острове осталось еще много добра. Отгоним домой этот караван, вернемся за остальным. Правда ж, здорово?

— Нет, Кветан. Сюда я больше не ездец. Пропади оно все пропадом. Ты не забывай о том, что это добро кровью оплачено. Хран погиб, а мы даже тело его не нашли. Но, это ничего, сынок. Так иногда бывает в разведке. Есть приказ, группа ушла в поиск. При боестолкновении, кто-то погиб, кто-то пропал безвести. Хуже всего, что придет время, когда таких пропавших героев, объявят предателями.

Горбыль ненадолго задумался, бередя воспоминания о грядущем, шагая рядом с телегой на автомате, возвращаясь в реальность, подтолкнул в плечо Кветана.

— Давай, шуруй в голову колонны.

Оставшись один, меряя шагами пройденный путь, произнес шепотом:

— Радуйся мальчик, что одержал победу. В твоей жизни она первая и самая сладкая. Сегодня твой день. Радуйся солнцу и небу над головой. Радуйся, что просто выжил.

— 5-

У границы с Диким полем, в лесной глуши, Савар ожидал увидеть все что угодно, но только не то, что увидел. В живописной долине, у довольно широкой реки Псел, раскинулся город, схоронившийся за высокими, каменными стенами, с башнями и бойницами, одетыми в кирпичную кладку. С каждой стороны, стены тянулись на большое расстояние, а выступающие из них башни, подчеркивали крепость и неприступность всей конструкции. Подвесной мост был опущен, переброшен через широкий вал с глубоким рвом, прорытым по периметру цитадели. На верху карниза, над галереей южных ворот, на крепком древке развивался стяг с изображением летучей мыши, распростершей крылья над непонятным Савару славянским символом, представлявшим собой, слегка растянутый в стороны круг с продольными и поперечными линиями.

Их, продвигающихся с проводником по землям русов на лошадях, заметили с крепостных башен еще издали, никакой тревоги, своим появлением, они не вызвали. Все так-же спокойно у лодок и лодий на реке трудились люди, лишь из любопытства, бросившие взгляд на прибывших. На дальних от крепости огородах ковырялись в земле женщины.

У самых ворот, кавалькаду остановили. Пятеро одетых в брони воинов, вышли за пределы городских ворот. Старший наряда задал вопрос русичу сопровождавшему хазар:

— Растич, каким ветром тебя принесло к дому? Людогор-то, где?

— Я тоже рад тебя видеть, дядьку Простивой, — широко улыбаясь, отповел старшему дозора их сопроводитель. — Сотник дела на заставе сдавать готовится. Меня, отправил вот, провести гостей к Горбылю.

— Кто такие будут? — мотнул бородой в сторону прибывших.

— Друзья.

— А, узкоглазый, повязанный по рукам, тоже друг?

— То пленник.

— Горбыля в погосте сейчас нету. Уехал Черниговский тракт чистить. Гостей к боярину Гордею веди.

— А то б я сам не догадался. Добро. Кто, нынче, дежурным по гарнизону?

— Михайла стоит.

— Доложись о прибытии, мы сразу в терем поедем.

Проехав ворота, всадники очутились в городской черте. Савар и здесь не разочаровался в увиденном. Чистота и спланированность улиц, не походила на скученность домов в ранее виденных им городах. Добротность построек, крепость деревянных заборов и ворот в каждом дворе, избы, иные постройки, торговые ряды базара, лавки купцов, все указывало на то, что бедностью в этом углу княжества, даже не пахло. Сам народ не суетно, не отвлекаясь от дел, жил повседневной жизнью, управляемый твердой, умелой рукой. Разглядев кого-то у лабазов, Растич громко окликнул бородатого, одетого опрятно, но без каких либо изысков человека, по повадке видимо привыкшего руководить людьми:

— Здрав будь, дядьку Боривой!

— И тебе не хворать, племянничек.

— Ось, глянь, из Хазарии гостей по приказу сотника Людогора привел. Сейчас к боярину представлю, а там и на гостиный двор. Жильем обеспечишь?

— Приводи, для хороших людей всегда место найдется.

— Добро.

Уже отъехав, Савар допытался, с кем это Растич говорил.

— Боривой. Правая рука нашей боярыни, ее помощник по хозяйству на всех землях нашего племени, а коли поход воинский, так у боярина начальником тыла значится. Великого ума человек, с дружиной в Булгарию ходил, вои ним очень довольны были. Когда у других бояр дружины голодали, наши конечно не жировали, но и с голоду не пухли. Торговые дела в погосте також под его дланью стоят.

Изнутри крепостные стены тоже отличались самобытностью постройки. Проезжая мимо, хазары подивились шириной лестниц ведущих на галереи второго этажа, покрытых двускатными крышами, защищавших воинов от стрел противника. Видя проявленную заинтересованность хазар к крепостным стенам, Растич с готовностью сообщил, указывая на верхний парапет укреплений:

— Высота больше трех саженей. По открытым коридорам второго яруса можно насквозь, через проходы в башнях, обойти всю крепость и вернуться к месту начала обхода. Пять лет все селенья в пограничье строили сей детинец. Начинали с деревянных стен, закончили, как сотник Горбыль сказывал, каменным монстром. Однако мы подъехали.

У широких ворот, одна из створ на которых была открыта, Растич соскочил с лошади на отсыпанную речным песком дорогу. Оповестил юного воина, караулившего ворота:

— К боярину гости из Хазарии.

Кивнув в ответ, вой кликнул кого-то в глубине двора:

— Сердюк, Путыня, принимайте лошадей у гостей.

На его зов выбежали двое разбитных мальчишек, подхватили лошадей за узду. Кони дичась, отступали назад, но потом все-же неохотно пошли в ворота. К приезжим подошел одетый в одежду из домотканой холстины бородач, с круглой серьгой в ухе, опоясанный мечем каролингского типа.

— Зван, пригляди за пленником, — распорядился он. Обращаясь к гостям, предложил. — Идемте в терем.

Боярин принял хазар у себя в светлице, большом, обставленном не по местным традициям помещении, действительно светлом, с застекленными окнами, с узорчатым шелком штор на них. Кресло, в котором он сидел, стояло на возвышении. Савар знал еще по рассказам покойного отца, что такое возвышение в княжеских хоромах называлось столом. По левую руку от боярина, в кресле поменьше, сидела молодая, красивая женщина в дорогой одежде русского покроя, уже не раз виденного хазарами в путешествии по славянским деревням и селищам. Еще две женщины, по возрасту схожие с боярыней, восседали в креслах у окон. Чуть дальше, облокотившись о стену, калачом сложив руки на груди, стоял крепко сбитый, одетый в броню, с мечем на поясе, воинский муж, с ярко-рыжими усами и длинным чубом на лице и голове.

— Исполать, тебе боярин! — поздоровался Растич с поклоном.

— Здравствовать тебе и всему твоему роду, тархан русов, — поздоровался Савар и вместе с ним дружно поклонились его люди.

— И вам здоровья, добрые люди. С чем пожаловали?

Растич выдвинулся к боярскому столу, на ходу извлекая из-за пазухи свернутую в трубочку бумагу, протягивая ее Монзыреву.

Такое дорогое удовольствие, как бумага, ранее закупалось Боривоем на рынках Киева и Чернигова. На завезенную из Византии бумагу приходилось тратить немалые средства, сам Боривой, отдавая звонкую монету за белые листы рисовой соломы, страдал. Умолял Монзырева прекратить транжирить деньги на баловство, доказывал хозяину, что даже купцы используют в деле письма бересту или восковые дощечки. Не помогало! На выручку жмотистому хозяйственнику пришли боярышни Анна и Людмила. Они объяснили Боривою, что для производства своей бумаги требуются старые рваные тряпки, другая мягкая рухлядь вышедшая из употребления, рассчитали сам процесс производства и дело пошло. Боривой радовался как мальчишка, за дорого сбывая излишки серой бумаги на рынке Курска. С тех самых пор улучшилось качество самой бумаги, а гонцы доносили вести не только на словах, но и на бумажных носителях.

Шесть лет уж минуло с тех пор, как Людмила и Анна, заставили начальников от низового до среднего звена в Монзыревской дружине, выучиться грамоте. Уметь читать и писать, было одно из требований боярина к людям, управлявшим воинскими подразделениями. Не мудрствуя, женщины ввели в обучение грамматику двадцатого века, чего огород городить, когда уже все придумано.

«Здрав будь, боярин Гордей Вестимирович.

Направляю тебе пришлых до нас хазар, во главе с княжичем Саваром. Сей вой, когда-то давно, спас твой вороп, вывел его из под удара печенегов, и был приглашен в гости сотником Горбылем. Несчастье постигло весь род княжича. И такое же несчастье нависло в сё лето над Русью. Княжич обо всем обскажет на словах, передаст на руки захваченного им пленника. Прошу, прими его до себя и приветь, как ты всегда привечаешь друзей. Долг платежом красен.

За сим, прощай боярин.

Писано на заставе деревни Рыбное, сотником Людогором».

Монзырев передал письмо Галине, анализируя скупую информацию из письма, пригляделся к хазарам, не торопился задавать вопросы.

— Спасибо, Растич. Иди, отдыхай, нужен будешь, призову, потолкуем.

Поклонившись, сопровождающий вышел за дверь.

— Присаживайтесь, воины. В ногах правды нет, — жестом указал на длинную лавку покрытую ковром, стоящую у слепой стены. — Рассказывай княжич, что произошло с твоими родными, и какой помощи ждешь от меня? Знаю, проголодались с дороги, но сначала дело, успеем еще поесть, да вина попить.

Савар несмотря на упреждающий жест боярина, все же встал с лавки, склонил голову в поклоне, прижав руку к груди, только после этого поднял глаза на хозяина.

— Я, шад Савар сын Кофина, приехал к тебе боярин не за помощью, и не в гости. Приехал предложить свои услуги воина. Используй нас четверых, последних оставшихся в живых из рода, когда враг придет на твою землю. Клянусь стать с оружием в руках у твоего плеча и если потребуется, умереть рядом с тобой.

— Добро! Ты говори, говори все, что знаешь про ворагов.

Ненадолго задумавшись, Савар начал свое повествование с того места, когда они четверо вернулись с охоты в поместье. Закончил свой рассказ словами:

— Теперь нас можно назвать только изгоями без рода и племени, но все еще способными на такое чувство как месть.

— Мы можем принять вас в дружину кривичей, с обязательствами защиты и покровительства с нашей стороны, — вопросительно глядя на Савара, подытожил Монзырев.

— Не может быть! — сорвалась с места Людмила. — Анатолий Николаевич, этого просто не может быть! Я хорошо помню, что из Ипатьевской летописи известно о первом появлении кипчаков у границ Переяславского княжества.

Людмила, недипломированный учитель истории, напрягла память, и это отразилось на ее красивом лице.

— Год одна тысяча пятьдесят пятый, я же хорошо помню. Тем более, что первоначально половцы заняли районы среднего и нижнего течения Северского Донца, нижнего Дона и Приазовья. Именно там кочевники установили каменные изваяния в честь умерших предков. До появления половцев должно пройти еще не менее семидесяти лет. А воевать русскую землю они начали только с тысяча шестьдесят первого года. Анатолий Николаевич, с нашей историей все это не сходится.

Поднявшись со своего кресла, Монзырев усадил Людмилу на ее место.

— Успокойся, Люда. Лобан! — громко позвал он, и тут-же, в открывшуюся дверь вбежал приведший в светлицу хазар, воин. — Давай пленника сюда.

— Слушаюсь батька.

Раньше половца, в светлицу вошел молодой человек, одетый в чистую, чуть выше колен, белоснежную рубаху с широкими рукавами, подпоясанную поясом. По вороту и на концах рукавов, рубаха была расшита цветным орнаментом рун. Порты всунуты внутрь высоких, выше колен, сапог из тонкой, мягкой кожи, стянутых на щиколотках ремешками. Он был безбород, но носил усы, спускавшиеся на подбородок.

— Позволите поприсутствовать, Анатолий Николаевич?

— Проходи, Слава. Вот, знакомься, хазарский княжич Савар со своими товарищами. К нам в пограничье на службу пожаловал.

Вячеслав, в прошлом воспитанник Вестимира, а теперь и сам волхв-стажер, проходящий обучение у северянского волхва Святогора, посмотрел на молча сидевших на лавке хазар. Улыбнулся Монзыреву. На его вопросительный кивок, ответил:

— Все путем, Николаич.

Прошел на свое узаконенное место в этой светлой комнате. Напрягшийся было боярин, успокоился, поерзав, удобнее устроился на своем кресле, глянул на все еще вышедшую из душевного равновесия Людмилу, порывающуюся что-то сказать.

— Ну? — разрешающе промолвил ей.

— Знаете, Анатолий Николаевич, — Людмила горящими глазами поедала старшего товарища. — А, ведь о нашем городке в истории даже воспоминаний не осталось. Почему?

— Не знаю, Люда, — честно признался Монзырев.

На приведенного половца, со всех сторон посыпались вопросы, Славка не только переводил, но и читал сокровенные мысли пленника. Спрашивали обо всем. Численность орды, кто привел, зачем, куда и когда собрались в набег на Русь. От такого прессинга кочевник потел, каждую минуту ожидая, что его будут бить и пытать. Выжав половца как лимон, боярин, теряя к нему интерес, бросил Лобану:

— В холодную этого интуриста. Накормить не забудьте, — обратился к присутствующим. — Что скажете?

— Толя, это война, — обеспокоенно пролепетала Галина.

— Херсир, необходимо срочно ставить на уши всех кого сможем, — сказал, словно отрезал Рагнар Рыжий. — Убирать заставу у Рыбного, а смердов отводить в леса. На восход вдоль реки устроить плотный, непроходимый завал по всей дороге, как тогда с печенегами. Оповещать Чернигов, Курск, другие города. Оповещать северян. Дружину надобно собирать. Так?

— Это ты верно расписал, Рагнар Фудривич. Хотелось бы еще знать, сколько у нас времени осталось до всей этой свистопляски? Что скажешь, Слава?

— Анатолий Николаич, я не волшебник, я только учусь, — невесело пошутил Славка, словами мальчика Паши из сказки «Золушка».

Хазары с интересом и удивлением наблюдали за происходящими в светлице разговорами, пытаясь въехать во многие моменты обсуждения.

— К Святогору поеду, — оповестил Вячеслав. — Во-первых, может, что подскажет, во-вторых, деревенских в дружину сколотим, а то пока бояре раскачаются, так и половцы дальше порога пролезут.

— Добро. Рагнар, отсылай Растича обратно в Рыбное, завтра с утра пусть мухой скачет. Ратмира, если догонит, пусть развернет назад, а дальше Людогору передаст приказ на свертывание.

— Понял, херсир.

На лице Анны проскользнула довольная улыбка. Расставалась с мужем на полтора-два месяца, а он через неделю вернется. Это не укрылось от Галкиных глаз, отвлекшись, чуть не прослушала обращавшегося к ней Монзырева.

— О чем задумалась?

— А?

— Я говорю, ставь задачу своему проныре Боривою, чтоб завтра все старейшины близких и дальних деревень, к вечеру были у меня. Пусть высылает посыльных.

— Хорошо, милый.

— Да-а! И пусть гостями займется. В баню сводит, на котловое довольствие возьмет, поселит, — обратился к молчавшим хазарам, извиняющимся тоном сказал. — Вы уж простите, други. Сами видите, какая заваруха начинается, но вас поселят и обиходят.

— Мы понимаем, тархан, — привстав, согласился Савар.

Боярин уже не думая о хазарах, обратил свое внимание на Рыжего:

— Вот что воевода, — после смерти старого варяга, он назначил на этот пост Рагнара Рыжего. — Посылай посыльных в Курск и Чернигов, как ты и хотел.

Рыжий кивнул соглашаясь.

— Посылай вести погостному боярину Воисту, на Остер, в его Уненеж, пусть ополчается. Когда это Олесь у нас выехал на западную заставу?

— Два дня уж прошло.

— Вот, вслед ему тоже посыла шли с наказом, чтоб Мстислав со своей сотней на месте оставался. Пускай вдвоем в усиленном режиме границу берегут.

— Так ведь хан Баркут, со стороны Рыбного идти вознамерился. Это до западной заставы, почитай без малого, сто пятьдесят верст.

— Ничего, береженого бог бережет.

— Сделаю.

— Кажись все. Чего расселись, поднялись и работаем. А я как самый умный, к Павлине Брячеславовне наведаюсь, может старая ведунья чего и подскажет.

Поднявшись на второй этаж, Монзырев хотел проследовать в свою комнату, когда из детской, увидев его, выбежала худенькая девочка в сарафане, с заплетенными тугими косичками цвета вызревшего колоса.

— Папка! — радостно позвала его и с разбегу запрыгнула боярину на руки. Ребенку было восемь лет, и был он дочерью Толика и Галины. — Папка, ты обещал, что завтра поедем к бабушке Павле. Не забыл?

— Не забыл, Олюшка, — ласково улыбаясь, Монзырев поцеловал дочь в щеку. — Не забыл, но наши с тобой планы резко изменились. К бабушке Павлине я поеду сегодня без тебя, родная, а когда приеду у меня будет много дел.

— Ну, ты же обещал!

— Вот завтра с нянькой и в сопровождении воев, сама поедешь к ней.

— Ура! — дочь обняла отца за шею, прижалась щекой к его обезображенной шрамом щеке. Отстранившись, маленьким тонким пальчиком провела по зажившему следу, оставленному печенежской саблей, проходившему через бровь и всю щеку до подбородка. Словно констатируя факт, глядя в глаза боярина, сказала. — Все равно, ты самый красивый у меня папка.

— Это ясно, что самый красивый, — произнесла незаметно подошедшая к ним Галина.

— Мама!

— Иди, гуляй, пигалица. Только мальчишек не обижай.

Пройдя к себе в опочивальню, Монзырев из сундука вытащил подклад, собрался одеть его на рубаху. Галина, усевшись на углу широкой кровати, позвала:

— Толя.

— Да, родная.

— Толя, ты не забыл, сколько лет прошло с тех пор, как мы попали сюда?

— Не забыл.

— Через десять дней, мы могли бы пройти по проходу, и очутится дома. Снова увидеть современные города, людей, автобусы на дорогах, в конце концов. Мы могли бы читать книги, ходить в кино. Толя, я соскучилась по родителям.

— Ты предлагаешь, бросить тут все как есть? Бросить людей, эту ставшую для нас родной землю?

— Я, я не знаю! Но, мы же, наладили здесь все. Люди не пропадут без нас.

— Галчонок, на пороге война. Большая война. Ты же слышала, большая орда кочевников-половцев готова войти в пределы Руси. Я не могу сейчас взять и просто сбежать от всего этого. Это было бы, по меньшей мере, не честно по отношению к людям в трудную минуту приютившим нас.

Устало поднявшись с кровати, подошла к мужу, обняла его крепкое, жилистое тело, также как дочь, провела ладошкой по шраму на лице, спросила, глядя в глаза:

— Тогда, когда же?

— Вот, прогоним половцев, тогда и уйдем. Прости, Галочка, надо ехать. Кто знает, сколько времени еще отпущено на мирную жизнь?

Когда Монзырев и Лобан поднялись в седла, в ворота вошел воин в полном доспехе, с саблей у бедра. Молодое, без единой морщинки лицо, обрамляли коротко стриженые волосы на голове и усы, подернутые сединой.

— Едешь куда, батька? — с места в карьер задал вопрос боярину.

— К ведунье проскочим, Мишаня.

— Так, я с тобой?

Сменился с дежурства?

— Да.

— Отдыхай, завтра много дел предстоит.

— Догадался уже. Боривой с воеводой, гонцов во все концы северянских земель рассылают. Представляю, какой переполох в Чернигове и Курске поднимется.

— От Сашки вести есть?

— Нет.

— Ладно, пора нам. Вернусь завтра.

— Удачи.

Неспешно проскакав по городской улице, пересекли черту северных ворот, перешли на рысь, взбивая дорожный песок, утрамбованный сотнями ног и колесами телег. Очутились у кромки леса. У родового чура Монзырев придержал коня. Лобан, соскочив в траву, из седельной сумки достал кусок рыбного пирога, поклонившись деревянному хранителю поселения, положил подношение к подножию божка.

— На тебя уповаем, Диду. Просим и дальше хранить нас, родовичей твоих.

Щебет какой-то пичуги из ветвей дерева, над головой идола, был им ответом. Подношение принято. Кони с места сорвались в галоп, ворвались в сумерки непроходимого леса по сторонам дороги. Вот-вот, златокудрый Хорс сойдет с небосвода и тогда в лесу станет так темно, что только знающий эту дорогу, сможет следовать по ней. Но до бабкиной поляны не так уж и далеко. До ночи, при быстрой скачке, успеют. А, вот и развилка. Дорога, которая шире, идет на север к Черниговскому тракту. Узкая, способная пропустить телегу лишь в одном направлении, заканчивалась у выхода на поляну где обитали бабка Павла с Ленкой.

Сбавив ход при повороте, Монзырев заметил одинокую фигуру человека стоявшего у самых кустов, одетого не по летнему времени, в бараний тулуп. По всклокоченной бороде и нечесаным патлам волос, сразу признал в человеке Лешего, опиравшегося на сучковатую палку. Сходу, соскочив с коня, беспокойно косившегося на незнакомца, Монзырев протянул ладонь для рукопожатия.

— Здорово, хозяин леса!

— Здорово, боярин, хозяин пограничья.

— Меня дожидаешься?

— Догадывался, что к бабке наведаешься. Мои насельники доносят, что гонцы из твоего городка во все стороны рассылаются. Русалки отследили и Водянику обсказали о том, что по дороге у реки которая, к тебе с восхода гости пожаловали. Случилось чего, Николаич?

— Не случилось, Леха, а случится. Опять беда на Русь идет.

— Никак, копченые для набега созрели? Сколько уж лет спокойно живете.

— Нет, не печенеги, тем самим впору сбегать придется. Новые вороги у порога. Половцы.

— Это что еще за шишки лесные?

— Многочисленные и безбашенные племена пришли в Дикое поле, потеснили печенегов, воюют их. Вот и в наши земли их собрался вести хан Баркут. Я приказал дружину собирать. Поможешь иностранных челноков усовестить, а то они пол России с собой вывезут?

— Ну, так, одно ж дело делаем. Ты границу, я лес, бережем. Гонцов твоих, мои не тронут, не беспокойся.

— Спасибо.

— Спасибо, потом скажешь. Сашка еще не вернулся?

— Нет.

— Тоже не переживай. Живой он. Правда, владения моего соседа здорово потревожил. Недоволен сосед-то. Обижается крепко.

— Это выходит, Сашка тебе проблем подкинул?

— А-а! Гамно-вопрос. Я сам ему хотел разборку учинить, жадный больно стал. Ну, прощевай Николаич, пойду теперь своих напрягать. Как ты говоришь, племя прозывается?

— Половцы, — Монзырев вставив ногу в стремя, поднялся в седло. — Бывай, здоров, Леха! Погнали, Лобан.

Леший долго провожал своими разноцветными глазами спины удаляющихся от места встречи всадников.

— Удачи тебе, боярин, — вымолвил он и растворился среди сумерек лесной зелени.

Бабка с Ленкой на пару, встретили Монзырева и Лобана у крыльца избушки. Обнимая бабку и ее ученицу, Монзырев отметил, что та с момента их первого знакомства не постарела совсем. Ленка же превратилась не просто в молодую девушку, перед ним предстала красавица, каких еще поискать в славянских городах и весях, да ито, найдешь ли ей под стать.

Прошли в дом. Женщины выставляли на стол съестное. Из печи бабка достала горнец, из которого вкусно исходил паром запах гречи. Под ногами боярина, терся лоснящийся от сытой жизни, черной, как ночь шерстью, хитрющий котяра Игрун, давно признавший Монзырева главным над всеми живущими на белом свете.

Поев, Монзырев откинулся к деревянной, бревенчатой стене, кивнул на просьбу Лобана, пойти к лошадям. Сам первым начал рассказ о событиях в печенежской степи и в пограничье. Закончил вопросом, обращенным Павлине Брячеславовне:

— Когда ждать половцев? Сколько времени мы имеем на подготовку?

— Ночь на дворе Николаич. Ты ложись, отдыхай, утром поговорим. Утро вечера мудренее.

И то, правда, Монзырев лег на постеленную в избе лавку, не заметил когда и заснул. Лобан спал на сеновале. Никто из смертных не видел, как бабка с Ленкой вышли в ночь, ушли к центру поляны, а вскоре оттуда раздалось пение и хоровод, водимый неясно откуда появившимися женщинами, простоволосыми, одетыми только в длинные срачицы. Над самой поляной видны были отблески зарниц, хотя костром не пахло.

Утром ведунья подняла боярина с лавки, не дав ему насладиться сном. Умывшись, он, позавтракав от нетерпения, ерзал по табурету пятой точкой своего тела.

— Ну? — покончив с завтраком, удосужился задать вопрос.

— Плохо, Николаич, — отповела ведунья. — В запасе у тебя осталось меньше двух седмиц. Идет ворог жестокий, многочисленный и жадный до чужого добра. Печенеги, по сравнению с этими, дети несмышленые. Трудно нам придется. А еще, хочу тебе сказать, помимо воинов, с ханами половецкими на Русь придет колдовство, не наше, не славянское. Десятки шаманов следуют с ордой. Всякие они, кто сильней, кто слабей, но больше всех берегись колдуна Кончара. Силен, ох и силен же он. Уж на что стереглась, все одно почувствовал меня, старую. Как живой вернулась, не ведаю, еле ноги унесла. А посему пришли ты ко мне Олега с десятком воев из твого воропа, что еще с Горбылем в дикой степи много лет тому назад побывали. Олег даром предчувствовать лихо обладает. Вои ему в помощь будут, сам не сдюжит.

— А что делать им предстоит?

— Сей десяток направим на истребление колдунов. Ничем другим им заниматься непотребно. Поставлю им полог незаметности, не знаю, насколько его хватит. Там тоже не дураки придут.

— Ага, значит, своеобразный спецназ готовить будешь?

— Буду. А это, тебе зелье колдовское, — бабка поставила на стол кувшин с узким горлом. — То, про которое ты мне в прошлый раз сказывал. Ежели его в малом количестве раненому воину дать испить, боль перестанет чувствовать. Только смотри, если в больших количествах его испить — заснешь, можешь не проснуться. Двух капель на кружку воды хватит.

— Спасибо, Брячеславна. Вы бы с Ленкой, сами в крепость перебирались, вместе спокойнее.

— Сейчас спокойствия нигде не будет. Первый клин орда к Курску нацелит.

— Ясно, что на Курск. Дорогу вдоль нашей реки мы уже завтра лесным завалом перекроем, по ней к нашему погосту лошади не пройдут, а половец без коня не воин, так, пакостник мелкий. Все старая, пора мне восвояси.

— Пусть боги ведут тебя по жизни. Береги себя и божичей береги.

Завертелось колесо времени. Потянулись к Гордееву погосту десятки кривичей и северян из деревень по соседству с границей. Прислал вести боярин Воист, сообщая Монзыреву, что погостный городок Уненеж к обороне готовится, а смерды и людины в деревнях ополчаются. Монзырев радовался, видя, как разбухает от людей его погост. Сначала казармы в крепостных пределах заполнялись по полному объему, потом люди в них потеснились, подселяя к себе вновь прибывшее пополнение, вскоре в каждом дворе горожане приняли на постой по десятку воев, ставя их в своих семьях на котловое довольствие. В самом боярском подворье, боярыня умудрилась разместить три десятка пешцев пришедших из Велиминова, дальней северянской деревни. Днями, кадровые бойцы боярской дружины комплектовали для себя сотни, выводили за крепостные ворота и проводили слаживание смердов, напоминая и обучая командам и маневру, десятки раз заставляя повторять ранее показанные удары копьем и мечом. С таких занятий, прибывшие селяне, ворочались под крышу на отдых обессиленными от усталости, мечтая только о том, чтоб, где-нибудь прилечь и чтоб их больше никто до утра не трогал.

В один из дней, в городок вернулись сотни Ратибора и Людогора, замыкали колонны пограничной стражи четыре сотни печенегов в сопровождении обоза из скота. Удивлению местного населения не было предела. Исконный враг, воевавший Русь сотни лет, сам пришел, спасаясь от половецкой орды. Только увидев, развернувшийся в самом конце долины, у лесной черты, печенежский стан, люди в полной мере осознали опасность, исходившую от неизвестного врага. Не осталось ни единого человека, который бы мог поставить под сомнение действия боярина кривичей. Мир перевернулся, заставив степняков покинуть свои пастбища, уйти в леса, прятаться у русов, племен, на которых они совершали набеги.

— Вот, батька, представляю тебе малого князя печенежского Бурташа, — Людобор положил ладонь на плечо стоявшему рядом с ним мальчишке, горящими от обожания глазами смотревшего на восседавшего в кресле теремной светлицы, Монзырева.

Народу в светлицу набилось как огурцов в бочку для засола. Воевода, сотники, старейшины деревень и весей, старшины ремесленных слободок, а теперь вот и печенеги. Старый Цопон, когда-то год, проживший в городище, не то на правах пленника, не то гостя, встал рядом со своим маленьким повелителем.

— Рад снова видеть тебя боярин, сильным и любимым твоими богами, таким же умным и рассудительным как вначале нашего с тобой знакомства.

— Я радовался бы встрече вместе с тобой, старейшина Цопон, если бы повод для встречи был другим. Но от судьбы не уйдешь, нас всех проверяют на крепость. Смотрят со стороны, прикидывают, сдюжим ли удар, не дадим ли слабину. Достойны ли мы даденной нам в володение земли наших предков. Однако я смотрю, ты еще крепок, старый и рука в состоянии держать саблю. Вижу, достойного князя для своего рода воспитываешь, не жалея своих сил и ума. Отрадно. Добро пожаловать к нам в дружину, — благосклонно кивнул князю Бурташу, как равному себе по возрасту, подчеркивая тем самым, что отнесся к мальцу серьезным образом. Отвлекся на своих сотников. — Что на границе?

— Северяне Рыбного ушли в плавни, забрав с собой скарб, какой смогли, и скотину. Остальное попрятали, — доложил Ратмир. — Сейчас граница открыта. По ходу нашего следования, как ты и приказал, по всей дороге смерды устроили завалы. Конный ворог вдоль реки не пройдет. Жители деревень уходят в леса. Северянские деревни восточного крыла нашей границы, по решению старейшин придут к тебе в дружину. От каждой деревни по десятку воев с оружием и в бронях.

— А как же родовые бояре? Разве они были не против такого самоуправства старейшин?

— К родовым боярам старейшины сами отведут людей. Можно сказать, сработали и вашим и нашим, но тебя они уважают. Знают, что люди не зря у тебя будут, хлеб есть.

— Добро. Приму коли так. Воевода, завтра поутру делай общее построение всей собранной дружины. Буду проводить смотр, пришла пора определяться, какие силы оставим здесь, а кто выйдет в поход.

— 6-

Обустроив племя, определив каждому роду выпасы и обозначив границы кочевий, хан Баркут, нелюбивший оседлый образ жизни, назначил старейшину Клыча старшим над всем племенем на время своего отсутствия. Под страхом смерти, повелел во всем слушаться его представителям других аилов. Повел орду на север.

Из куреня Клыча, в набег не смог пойти ни один воин, им надлежало оберегать самое ценное, передвижной город, кочующую столицу орды. Клычу и шести тысячам воинов рода, была обещана доля с добычи, взятой в походе. Возразить хану, Клыч не посмел, уж слишком крут был Баркут, весь в своего покойного деда, призванного к себе Тэнгри одиннадцать лет назад.

Баркут послал гонца хану Селюку с вестью о том, что дорогу на Русь он расчистил и среди полоненных печенегов нашел проводников знающих дороги, тропы и расположение урусских городов. Ждать пока Селюк закончит приводить к порядку соседние племена печенегов, на землях которых тот решил обосноваться, он больше не хотел. Да и набег лучше проводить по летней поре, а не тогда, когда польют дожди или выпадет снег. Если хан Селюк захочет присоединиться к веселью, пусть поторопит своих родовых старейшин, пусть заставит воинов жестче и быстрее отвоевывать место под солнцем. Не надо разводить церемоний с печенегами.

Тридцать и еще три тысячи всадников, не обремененных семьями и скотом, шедших налегке, даже без вьючных и заводных лошадей, не имея съестных припасов, кроме мешочков муки из твердого, высушенного мяса, каждый, стаей голодных волков покрывали степные просторы копытами своих коней. Питались только перед сном, бросая в казаны мясную муку, превращая вскипевшую воду в наваристый бульон, выпив ее, спали не больше пяти часов. Еще в потемках испив сырой воды, прыгали в седла и летели за своим вождем. Там, там, где заканчивались степи и начинались бескрайние леса, воинов ждала добыча, несметные сокровища, еда, питье и рабы которых можно продать, обменять, при большой охоте просто убить, скормив хищникам. Там можно взять молодых, здоровых и выносливых девок, потешить похоть, а если захочется разбавить, укрепить кровь своего аила. Там можно добыть славу сильнейшего, удачливого воина, уважение всего племени. В рассказах о походах будут десятки лет из уст в уста передавать имена отличившихся в битвах, ставить в пример и желать, чтобы сыновья, родившиеся в стойбищах, с рождения получили такую удачу и смелость как те герои, ходившие в первый набег на урусов.

Хану Баркуту отрадно было сознавать, что в поход вместе с ним идут два его сына, Лачан и Курт, Сокол и Волк. Никто не вечен под благословенным небом, настанет день, когда один из них возглавит племя, поведет тысячи воинов в набег или поход, куда-нибудь на заход солнца, расширит границы земли, где будут жить и плодиться племена кипчакского корня. Быть может, правнуки вспомнят, что был такой хан Баркут, который первым привел орду на эти земли.

Войско прошло развалы меловых гор, прошло первые, еще не густые, а светлые лесные массивы, встало на отдых у покинутой крепости из деревянного частокола, и такой же покинутой людьми деревушки, раскинувшийся среди зарослей не широкой реки. Войску требовалась еда. Не сказать, что оно голодало, но свежее мясо пришлось бы воинам впору. Солнце приблизилось к заходу, но синее небо еще не скоро вызвездят ночные светила. Осматривая жилища урусов, собранные из стволов деревьев, Баркут подозвал Торсока.

— Старейшина, возьми проводников, отправь по следам жителей селища три полусотни из любого коша, пусть едут в разных направлениях. Чувствую, прячутся эти дети сурков в норах лесных зарослей. Хочу посмотреть на первых пленников этой земли.

— Слушаюсь, повелитель!

— Поторопись.

Торсок-аба отправил одну полусотню, по следу вдоль реки по хорошо натоптанной дороге на запад. Проводник утверждал, что в том направлении дорога уходила в земли приграничного племени кривичей. Вторая полусотня, ушла на север, туда тоже вела дорога, но там еще была лесостепь. По этой дороге печенежские вожди водили в набеги свои племена. Третья полусотня, возглавляемая внуком Торсока, Бастияком, прошла через деревню, по другую сторону речки, сразу же наткнулась на препятствие — не широкий рукав водной артерии.

Бастияк, плетью подгонял печенега, скакавшего на своей лошади впереди растянувшейся цепи конных кипчаков. Река поросла камышом, по берегу поднималась густая насыщенная зеленью трава. Ивы тянули плети к воде, укрывая острыми продолговатыми листьями стволы, спускаясь к омутам. В воде под невысокими кручами плескала хвостами большая рыба. Чуть дальше, вдоль речного русла, рос стройными пиками сосновый лес. Версты через две под копытами лошадей зачавкала болотина, сверху поросшая мхом. Густой лес камыша шумел на ветру жесткими листьями. Следы, оставленные людьми, читались все слабее. Проводник — печенег, все чаще оглядывался на едущего за ним Бастияка, ожидая в любой миг получить кожаным ремнем плети по спине.

Завечерело. Еще присутствовали отсветы солнца, а на небосводе проявилась бледная тень лунного круга.

— Э-й! — Прозвучало неподалеку, и в стороне послышался частый плеск воды. Кто-то бежал по болотине.

Кипчаки остановились, прислушались к звукам.

— Э-э-й! Ха-ха-ха! — слышался женский задорный смех.

— Атлы, Улак, скачите вперед. Всем приготовить стрелы. Если что, стреляйте первыми. Щиты возьмите в руки, — распоряжался Бастияк. — Н-но! — двинул в бока лошади пятками.

— Ха-ха-ха! — раздалось совсем неподалеку, но чуть ближе к реке и левее. — Козлено-ок! Ула-ак!

— Что за дела? Двое, принять влево. Пропустите колонну, потом догоните нас. Остальные, продолжить движение вдоль реки, — волнуясь от непонятностей, приказал Бастияк.

Ночь набросила покрывало на все небо. Пора было поворачивать назад, а смех, зов, эхо шагов раздавались, казалось отовсюду. Отвлекшись на миг, на близкий звук, обернувшись, Бастияк не сразу осознал пропажу проводника. Оставив лошадь на месте, проклятый печенег скрылся с глаз, затаился где-то поблизости в высоких камышах. Но худшее ждало впереди. Передовой дозор вернулся. Атлы и Улак везли на своих лошадях, посадив перед собой, двух красивых девушек. Распущенные волосы падали на плечи красавиц, воины влюблено смотрели в глаза урусок, не обращая внимания на удивленных таким поведением товарищей, обнимали их, целуя в губы. К отряду из камышей, из болотного кустарника потянулись прелестницы.

— Иди ко мне милый! Как я ждала тебя! Любый мой! Обними, согрей меня! Идем со мной, что тебе здесь делать с этими? Ха-ха! Какой ты сильный. Согрей, согрей меня! — слышалось отовсюду.

Воины, зачарованно отдавались в руки дев, глупо лыбились, больше ни о чем не думая. Из ступора Бастияка вывел старый дедок, покашливанием, обративший на себя внимание. Дрожь прошла по телу молодого воина. Он был один, лошади подчиненных, оставшиеся без седоков, разбежались по плавням. Люди исчезли, ушли вместе с девицами, кто в камыши, кто к болотине, а кто и вовсе затерялся в стороне омута, где все также играла и развлекалась крупная рыба.

— Ты кто? — Бастияк задал вопрос старику.

— Конь Буденного, — Бастияк не мог предположить, что старичок в свое время пообщался с неизвестным ему сотником кривичей, Сашкой Горбылем, распил с ним пузырь сорокаградусного пойла, в честь знакомства и приятельских отношений, с тех пор у старого проскакивал ряд непонятных, но обидных другим выражений.

— А, зачем ты здесь?

— Да вот хочу спросить, ты зачем к нам приперся, гнида?

— Я не сам, меня дед послал.

— Так вот, передай деду, что если и дальше на Русь намылитесь, все там и подохните. Подельники в болотах, да омутах, давно мавок да навок греют. Ох, и порадовали вы их своим приходом, это ж просто песня, просто праздник какой-то. Езжай ущербный, здесь не подают.

Дед сделал жест рукой и лошадь Бастияка обезумев, сорвалась с места, унося уцепившегося за гриву, стучавшего в страхе зубами, половецкого полусотника.

Вырванный куренными из объятий сна хан, только со второго раза въехал в рассказ полусотенного, представленного пред грозные очи Баркута. Взъярился на молодого Бастияка, отходил плетью согнутую в унижении спину вождя потерявшего своих воинов.

— Деревню сжечь, дотла сжечь! Шаманов ко мне!

Двенадцать колдунов кипчакского племени, одетых в лохмотья длинных халатов с нашитыми на материю бляшками оберегов и бубенцов, не заставили себя ожидать, появились перед ханом, созерцавшим бушевавший пожар в неприветливом, пустом селище. Высушенное ветрами и солнцем дерево изб, пожиралось пламенем с удивительной быстротой, образуя высокие кострища вдоль широкой деревенской улицы.

— Мы знаем о постигшей твоих воинов беде, — кланяясь, произнес самый старший по возрасту кама.

— Так сделайте что-нибудь. Накажите виновных в гибели воинов!

— Мы повинуемся хан.

Летняя ночь коротка, рассвет приходит быстро, отгоняя сумерки на заход светила. Весь лагерь заворожено наблюдал как двенадцать фигур, вышедших на степной простор, в хаотичном хороводе кружили, камлая в бубны, завывая, гнусными голосами призывали духов, в сторону реки разбрасывали поднятую пыль из-под ног.

Со стороны степи послышался гул, по звуку напоминающий глухой перестук тысячей лошадей, согнанных в табун и несущихся во всю прыть. Глазам предстало видение пылевых столбов, двигающихся к месту пляски с разных сторон степи. Воины притихли, удерживали за узду своих напуганных, храпящих и ржавших лошадей. Тысячи людей застыли в ожидании увидеть, что произойдет дальше.

Двенадцать смерчей, разной высоты, силы и объема встали по кругу, закрыв собой вызвавших их шаманов, оставив их внутри аномальной зоны. Пылевые столбы подняли такой шум, что люди не слышали даже своих голосов. Вдруг смерчи разом сорвались с мест, выстроились в цепь и влекомые невероятной силой помчались к реке, к лесу, к пожарищам, оставляя за собой пропаханные борозды на степной стерне, цепляя и увлекая в себя огонь пожара, унося горящие бревна изб, удаляясь все дальше и дальше от многотысячного войска хана Баркута.

Когда солнце полным кругом встало на небосвод, со стороны реки, в обратную сторону, к кипчакскому стану, потянулись воронкообразные монстры смерчей. Они двигались медленно и тяжело, напоенные тоннами речной и болотной воды. В полуверсте от воинства, уже сидевшего в седлах, готового продолжить поход, смерчи, один за другим рассыпались, расплескивая водяные плямы большими кругами. После них на степной траве оставались десятки людских тел, изломанных, скрученных, мертвых, охапками валялись измочаленные стебли камыша, ветки и стволы деревьев, мертвая скотина.

Двенадцать колдунов, вымокших до нитки, предстали перед ханом и старейшинами.

— Твое желание исполнено, хан. Посмотри на тела своих обидчиков, — устало произнес старик-шаман.

— Спасибо, абыз Кончар! Я знаю, что на тебя можно положиться. Что проку рассматривать поверженного, мертвого врага? Заглянем в глаза врага живого.

Выхватив саблю из ножен, взметнул клинок над головой, развернул коня к лицам своих воинов.

— На Русь! Дорога перед нами и осилит ее смелый и сильный. Старейшины, выводи курени в походную колонну. Проводников отправить с передовыми дозорами.

Многотысячная орда, копытами своих лошадей взрыхлила дорогу на Русь, вступила в лесные пределы северянских земель.

По указке проводников обогнув южную часть меловой возвышенности, сам скат которой был обращен к югу, к луговой пойме реки Семь, хан Баркут подступил к небольшому, сторожевому городку, не так давно поставленному на речном берегу в пятидесяти верстах к западу от Курска. Попутно орда зорила попадавшиеся на пути деревни урусов, растекалась по лесным дорогам и тропам, грабила и убивала смердов живших в медвежьих углах. Жить стало веселее и сытнее.

Стоявший на возвышенности у реки город, застать, врасплох не удалось. Слухи о набеге, как в степи, так и в лесу, расходятся очень быстро. Горожане вовремя закрыли ворота и поднялись на высокие стены. Крепость-город стояла на белесых откосах кусковой белой глины, горожане видели как окрестные луга, изгибы вдоль реки, пространство у кромки леса заполняется большим числом ранее не виданных конных воинов, раскидывающих стан, ведущих приготовление к бою.

Еще при входе в пойменную долину, Баркут заметил как жители посадов, избы которых стояли у самых стен, бегут со скарбом и гонят скотину к воротам, но приказ на перехват населения не отдал. Зачем торопиться? Пусть все соберутся в одном месте, деревянные стены не могут устоять под напором большой орды. Вместе с куренными объехал город по кругу, определил каждому участок атаки, посовещался с камами. Решил утром штурмовать деревянную сторожу, с таким не понятным названием, Льгов. Прежде всего, надо озаботиться прокормом воинов, а для этого несколько кошей из куреня Торсока придется отправить, навестить урусские деревни вдоль дороги на стольный Чернигов. Пусть Торсок-аба исправит ошибку внука, не будет смотреть побитой собакой в глаза своему хану.

Десять сотен кипчатских всадников выехали из ханского стана, возвращаясь по своим следам на большой тракт. Торсок-аба не стал рисковать, распыляя силы по капле. Проходя по тракту, в каждое ответвление среди леса он посылал не меньше двух сотен воинов, приказывал: «Захваченный скот, перегонять в кипчакский стан. Рабов не брать, скорость исполнения приказа дороже сотни пленных урусов. Тем, кто не участвует в перегоне скота, галопом догонять основной отряд».

Ведущий передовой дозор, имея под своим началом теперь всего десять воинов, Бастияк заметил, как в ответвление от основной дороги в южном направлении, забежал растрепанный славянин, одетый в бараний тулуп. Пришпорив коней, дозорные поскакали за беглецом. Взять живым, попытать, глядишь, и выведет к богатой лесной деревне.

Беглец привел половцев к хвосту большого обоза. Бастияк увидел его уже рядом с последней телегой, когда он на бегу, что-то выкрикивал охране, указывая рукой себе за спину. С первого взгляда обоз показался кипчикам большим и богатым. Кони с натугой тянули тяжело нагруженные повозки, на которых помимо поклажи сидели женщины и дети. У колесных пар бегали, виляя хвостами собаки. То ли жители селенья переселялись к новому месту проживания, то ли купец вел богатый караван, с первого взгляда и не скажешь. Хотя, скорее всего первое. Помимо телег, в караване перегоняли скот.

Помня свою оплошность и, не имея, достаточно сил, Бастияк развернул своих воинов, поскакал к основному воинству. Караван не пропадет даже по темени, ведь скоро стемнеет, он все равно оставит следы на дорожном полотне.

Выехав на дорогу, дозор лоб в лоб встретился с остальными силами куреня. Соскочив с лошади, Бастияк прижав в почтении руку к груди, доложил деду:

— Олугла Торсок-аба, в версте от этого места мы обнаружили караван, урусы движутся со скарбом, домочадцами и скотом. С этой дороги они свернули в лес. Нас видели, а значит, могут попытаться спрятаться.

— Большой караван?

— Повозок тридцать. Скот не даст им быстро скрыться от нас!

— Воины, — привстал на стременах Торсок. — Добыча ждет нас. Да поможет светлый Тэнгри пополнить алыш каждого воина с этой добычи. Когда нагоним урусов, аилы Отрака и Мангуша обходят караван слева, Тугора и Хурсана по правую руку. Вперед мои волки.

Более четырех сотен воинов углубились в лес, галопом понеслись по довольно широкой, поросшей редколесьем берез и сосенок лесной дороге, нахлестывая лошадей, предвкушая добычу не способную отбиться от нападавших. Уже издали узрели медленно кативший в сторону юга караван. Безжалостные, жадные и наглые, готовые пролить чужую кровь, они завыли, заулюлюкали, вздели к потемневшему небу кривые сабли. Пошли в обход, обтекая повозки по бокам, совсем не замечая, что копыта лошадей с чавканьем ступают по жидкому торфу, что деревья от дороги расступились вдаль и только стволы высохших берез вздымаются к просторному небу. Не хотели чувствовать беды, даже когда лошади попытались изменить направление скачки, косясь на караван, ржали, подавая сигналы тревоги.

Передовые всадники с обеих сторон каравана, совсем чуть-чуть не дотянувшись до головы колонны, десятками ушли в болотную бездну, вскочив в пространство открытых водных окон. Странно как их раньше никто не заметил! Инерция скорости сыграла плохую шутку, с теми, кто следовал у них на хвосте. Лошади провалились по брюхо в тягучий мул, как мухи в сироп. Болото с неимоверной силой засасывало бьющихся, пытающихся вырваться животных. Вот, на поверхности еще видны лошадиные головы, и люди, барахтающиеся между ними, тянущие руки к телегам.

— По-мо-ги-те! А-а-а! Тону! — раздавались повсюду голоса.

Те, кто шел в задних рядах нападающих, успели осознать опасность. Воротили узду в сторону и назад, пытаясь выбраться из гибельного места.

Внезапно караван словно растаял, сбросил личину беззащитных смердов, убегающих от ворога. На месте телег проявились длинные сосновые ветви, метра по три длинной, а лошади вдруг стали походить на разожравшихся земляных червей, шустро ползущих к тонущим лошадям и людям. С ветвей вспорхнули сотни ночниц, хлопая кожистыми крыльями они, облетев болото, обрушились на самых умных и рассудительных, тех, кто имел шанс выскочить из западни. Вцепившись в живую плоть, они рвали мясо обливаясь человеческой кровью, полосуя когтями одежду и кожу, разметая в клочья жалких в своих потугах на выживание кочевников. Кругом, по всему болоту, были слышны стоны и уханье.

Старый Торсок, кривой саблей рубил слетевшихся тварей, умело закрываясь щитом, вертелся так, как будто сбросил три десятка лет. На кон была поставлена жизнь, а умирать не хотелось. Ой, как не хотелось! По щекам струились слезы смешанные с его же кровью, стекающей с головы, поцарапанной, порезанной, покрывшейся струпьями кожи. Ушел в перекат, убравшись с направления пикировки твари с детским лицом на туловище без шеи. Срубил двух крокодилоподобных страхинь. Снова отшагнул, пропуская очередную нежить, и…

Боль пронзила нервные узлы шеи, горло наполнилось тягучей кровью, забулькало, не стало возможным вздохнуть, в глазах потемнело и разом пропали все ощущения. Над мертвым телом старейшины приподнялся, озираясь кругом, упырь с измазанным свежей кровью лицом.

Болото опустело, затихло, на его поверхности не осталось и следа от былой бойни. Только открытые окна мутной воды, да пузыри, с глухими хлопками вырывающиеся из глубин на поверхность, говорили о том, что в его недрах происходят посторонние процессы. До рассвета было еще далеко. Издали, стоя под кроной разлапистой сосны у самой кромки болота, Леший помахал рукой болотнянику, развернувшись, опираясь на сучковатую палку, уклоняясь от ветвей и колючек кустарника, пошел в чащобу.

— 7-

Дружина Монзырева вчера поутру покинула Гордеев городок. Конные сотни и пешая рать, посаженная на повозки, вышли на Черниговский тракт, повернули в сторону Курска. Наместник Курский, боярин Вадим Всеволодович, прислал гонца с вестью о набеге кочевников на северянские земли, уже захвативших несколько городков и погостов Курского наместничества, беспощадно грабивших и убивавших жителей селищ и деревень. Боярин просил помочь отразить набег.

К самому Курску орда подошла на расстояние двух десятков верст, окружила его разъездами, шерстила округу по лесам и долам, оставляя главный город юго-востока северянского края как бы на потом, на сладкое. На юг в Дикое поле потянулись колонны невольников, сопровождавшиеся ударами плетей. Опустели деревни и хутора, смерды уходили в леса, прятались в схроны в надежде пересидеть набег и вернуться в родные избы. Время изменило людей. Еще каких-то сто лет назад, люди, живущие на этой земле, дружно взяли бы в руки оружие и встали плечом к плечу, вытолкали бы любого врага со своей земли. Сейчас же в мышлении людей произошел сдвиг, переосмысление понятия бытия в этом мире. Смерд должен пахать землю, растить хлеб, выкармливать скотину. Купец должен заниматься торговлей. Защита земель ложится только на плечи княжеской дружины. Невместно брать в руки меч.

Проходя по тракту, Монзырев ощущал такую политику почти на каждом шагу. Но время еще не полностью, не везде изменило старые порядки в Киевской Руси. Глядя на все это, Монзырев понимал, что именно сейчас происходил поворотный момент, ведущий к повальному пацифизму народа, когда русский мужик отринул умение, навык владения оружием, когда мысль, что воевать за него должен кто-то другой, привела к крепостному строю, к узаконенному рабству в государстве. Пройдут сотни лет и демократы, уже при другом строе, с пеной у рта с высоких трибун, будут доказывать, что мужчины не должны иметь личного оружия, а защита народа в целом и индивидуума в частности, возлагается на ряд структур, имеющих право вершить суд и наказание за содеянное преступление. Само время доказало ущербность таких законов, нерасторопность и тяжеловесность правоохранительных органов, несостоятельность закона о праве на свою защиту и защиту своей семьи гражданином государства, имеющим оружие и умеющим им пользоваться. Ах, как же можно разрешить иметь оружие? Ведь народ у нас такой, что перестреляет друг дружку! Ах, надо запретить даже травматику! А то, что деклассированный элемент, профессионально занимающийся грабежом, чихал на все законы и запреты, давно обзавелся оружием любых калибров и систем, на это глаза у правительства закрыты. В государстве все чинно, благородно и спокойно. Они не хотят замечать, что если в средней полосе России простой народ безоружен и неприкрыт от нападок и поползновений вооруженной шантрапы, то на юге — только ленивый не ходит со стволом, а Ставропольский край скоро заселят «зверьки» вытеснив коренное население, и эта орда обожравшись исконно русской землицей, может двинуться дальше.

«Тяжко приходится казачеству, сдерживая ненасытных жителей гор. Порушены на Руси родовые связи, помогавшие выстоять в самых тяжелых условиях. А мина под все это, закладывается именно сейчас!», — Монзырев вздохнул, отвлекся от грустных мыслей.

Перед выходом в поход, совсем уже поздним вечером, когда голова отказывалась работать, а тело ныло, высказывая пожелание отдохнуть от трудов праведных, в погосте объявилась ведунья. Прошла в трапезную в сопровождении Ленки, где Галка с подругами как раз кормили уставших домочадцев, глянула на женщин насмешливым оком:

— Кыш отсюда, девки, — слегка шевельнув ладонью, заставила тех неохотно подвинуться в сторону двери.

Одобрительно хмыкнувший Горбыль, сидящий за столом с набитым яствами ртом, тут же нарвался на ее тяжелый взгляд.

— Да и вам, витязи, стоило бы выйти. Мне с боярином потолковать с глазу на глаз потребно.

Оставшись вдвоем, ведунья присела рядом.

— Готов к походу?

— Умаялся, сил нет. Может чего и не учел, может и забыл чего, но сейчас уже все это побоку. Завтра выступаем.

— Я чего к тебе пришла? Расстаемся, Николаич. Путь твой нелегок, может так статься, что уж и не свидимся никогда. Знаю, что ждут тебя впереди лихие годины, а узелки на нити судьбы я повязать, прости, не в силах. Как оно будет, так и случится.

— Ты к чему это такой разговор затеяла?

— Чую, выйдешь поутру из ворот погоста, ступишь на путь, и не всегда он тебе будет казаться правым, запомни лишь три наставления мои, коль случится тебе пойти ошую.

— Хм!

— Помни! Вступая на Шуйный путь — будь готов потерять все. Следуя по нему — не оглядывайся назад. И последнее, достигнув Цели — откажись от нее смеясь.

— К чему ты, все это?

Бабка Павлина поднялась с лавки, своей старческой ладонью, накрыла ладонь Толика. Показалось, взглядом в глаза, проникла в самую душу.

— Придет час, если суждено, поймешь. Ты только помни!

Направившись к выходу, у самой двери оглянулась на озабоченного непонятными речами боярина, молвила:

— Привела я Олегов десяток в городок.

— А, почему он не пришел с тобой?

— Нечего ему здесь делать, у него свой путь. Перуновы хорты сами по себе, они с тобой лишь до перекрестка дойдут. Прощай, боярин.

К стоящему в задумчивости на обочине, пропускавшему мимо себя дружину Монзыреву, пристально вглядывавшемуся в лица людей, идущих воевать, подъехал на лошади Олег. Придержал лошадь, заставив ее встать стремя в стремя с конем боярина. Его десяток, люди выбранные ведуньей из боярской дружины, проследовал мимо, бросая отрешенные взгляды на Монзырева.

— Пора нам, Анатолий Николаевич, пришло время расстаться.

— Не рано ли уходишь Олежка? — спросил боярин. — От этой развилки, до Курска километров шестьдесят будет.

— В самый раз. У нас теперь своя дорога, нам ее одним пройти придется.

— Береги себя, и людей береги. Удачи тебе сынок.

— Спасибо. Свидимся еще.

Монзырев не знал, да, в общем-то, и узнавать не было времени, чем Олег с людьми целую неделю занимались, будучи в гостях у бабки. Когда вернулись, отметил, изменились не только внутренне, но даже внешне. Один взгляд чего стоил. Поймаешь его на себе, и будто не человек, волк смотрит на тебя. А движения? Плавные, расчетливые, движения хищного зверя, готового в любой момент ответить на опасность действием. Ох, бабка, что-же ты сотворила? А может быть так и надо, ведь держава в опасности, люди ее населяющие? Может, для того, чтобы победить, потребовалось создать бойцов именно такого склада?

Монзырев даже не предполагал, что эти люди, собранные по семьям смердов и людин, практически последние кто остался от первого выпуска горбылевского курса диверсантов, за десять лет превращенные жизнью из мальчишек в бойцов профессионалов, колдовским обрядом проведенные Павлиной Брячеславовной по тонкой грани Перунова моста, не смогут больше жить прежней жизнью. Став белыми хортами Перуна, нельзя жить вместе с людьми, можно жить только рядом, каждому замкнувшись в своем собственном мирке. Лишь в минуту погибели Руси, земли которой в магическом плане издревле прозывались Ристалищем Богов, посвященные Перуну могли сбиться в стаю. Ведунья пошла на такую жесткую меру, лишь осознав, с кем ей пришлось повстречаться в ту ночь, когда Монзырев приезжал за советом. Пройдет не одна сотня лет, и из брошенного в народ такого семени, родятся на окраинах земли русской, казаки характерники.

Олег тронул поводья, и больше не оборачиваясь назад, направил лошадь на рысях догонять своих людей.

Оставив позади голову колонны, десяток воев галопом унесся по вытоптанному, извивающемуся загибами между лесным буреломом по обочинам шляху. Источавший на солнце влагу лес, заставил вспотеть и людей и лошадей. Кавалькада проскочила мимо покинутой жителями деревни, на восемь изб, с невысокими тынами, возделанными полями и огородами, мимо постоялого двора, с настежь открытыми воротами. По прикидкам Олега, от дружины оторвались верст на десять. Верхами въехали в широкие ворота, ведром из колодца натаскали воды, вылив в деревянные корыта поилки скота, напоили лошадей. Сами испили прохладной, сводящей зубы, воды. Размяли ноги, пройдясь по широкому двору, брошенному в спешке людьми, на произвол судьбы. Молча, поднялись в седла.

— Вперед! — последовала команда Олега.

Рысью выскочили в ворота, сразу пошли в галоп, копытами коней отмеряя версты.

Под вечер, за очередным изгибом широкого шляха, русичи нос к носу столкнулись с половецким отрядом.

Передовой дозор половцев, оторвавшись от куреня, выполнял наказ по разведыванию дороги. Полусотенный Муйуз, одним из первых увидел урусов, маленький отряд, воины в котором не закованы в бронь, не имеющие щитов и копий, все в длиннополых кафтанах, по бокам которых висят по две кривые сабли в ножнах, все с непокрытой головой, лишь за плечами видны славянские самострелы. Быстрой птицей, в голове пронеслась мысль, что сейчас предстоит погоня, впрыснула в кровь порцию адреналина. Многие воины потянулись руками к скрученным арканам, но урусы сами пришпорили коней навстречу противнику, не обращая внимания на численное превосходство врагов. Атака! Над головой у каждого уруса взметнулись сразу по два клинка. Обоерукие! В орде ходили сплетни об обоеруких воинах урусов, но говорили, что таковых мало, а тут повстречалось сразу с десяток. Ни криков, ни возгласов, только горящие страшным блеском глаза напротив, пугающие закаленных в боях воинов, заставившие душу содрогаться в нехорошем предчувствии.

— Ур-ра! — перебрасывая из-за спины на руку щит, подал голос Муйуз, и две силы столкнулись на полотне шляха.

Сабли врагов, словно мельницы, словно работающие жернова, перемалывали соплеменников Муйуза. В плотной толпе, мало похожей на подобие строя, сразу образовалась прореха. Урусы всунулись в нее, расширили проход, отодвинули кочевников к обочинам, выгрызая середину, срубали воинов куреня. Половецкие кони, оставшись без наездников, не могли выбраться из такой толчеи, своими копытами добивали раненых, выпавших из седел. Гвалт и крики, стоны и мольба о помощи, были слышны только на кипчакском наречии. Урусы с момента начала сшибки не проронили ни слова.

Когда тело Муйуза сверзлось наземь, те из состава дозора, кто находился в задних рядах, поворотили коней, поскакали прочь, за их спинами послышались щелчки разряжаемых арбалетов. Болты настигли своих жертв. Из полусотни кочевников, ускакать с места схватки, сумели только двое.

Олег окинул взглядом место побоища, кругом, как после взрыва, лежали трупы врагов, десятки лошадей, оставшиеся без своих седоков, ходили по округе. Глянул на своих людей, тяжело дышавших после серьезной работы, приводивших себя в порядок.

«Велибор, Свирыня, Шуст, Идан, ага вон Валуй, Ослябя. Так, вон Тур, Храбр, Сувор. Слава богам, все живы! Никто не погиб, никто не ранен».

— Сувор, послушай, что там на тракте творится? — спросил Олег.

Сувор спрыгнул с седла, вставая на четвереньки, прислонил ухо к земле. Прислушался.

— Земля гудит, орда идет, — приподняв голову, оповестил всех.

— Олег, тут неподалеку к шляху полянка примыкает. Предлагаю раскинуть круг, напустить омману.

— Принято, друже Шуст. Сувор, в седло. Двигаем на поляну, чего нам от узкоглазых бегать.

Оставив порубанных половцев посреди тракта, погнали перед собой, теперь уже бесхозных лошадей, путая след. Отстав от табуна, через пятьсот метров осторожно подошли к поляне, пятачком разнотравья приткнувшейся к полоске шляха.

— Место силы, — почувствовав приятные ощущения, с восторгом произнес Идан.

Осторожно вступая в траву, держа лошадей в поводу, русичи прошли к центру поляны. Каждый достал кол и загнал его в землю, закрепил за него повод своей лошади.

— Парни, садимся в круг, времени мало, — Олег подгонял и без того все понимающих товарищей.

Образовали круг, усевшись прямо на землю, в густую траву. Вытащив из ножен сабли, каждый воткнул их у себя за спиной, чуть прислонился к клинкам. Лошади мирно щипали сочную траву поляны.

Сосредоточившись, заглянув в себя, действо начал Олег, как старший отряда:

— Мы будем шептать, а вы боги половецкие спать. Пусть ни смертный, ни нежить, ни демон чужестранный не воспримет нас…

— Пусть муж каменный, да и девка красная, какая с ордой пришла в земли наши ратиться, мимо пройдут, глаза от нас отведут, да не заметят…

— Тела наши, свят круг образуют, в кругу том мы и животина наша замкнута, она глас свой не подаст, нас не выдаст, — продолжил наговор Велибор. — А тела наши за булатом схованы, березняком на ветру качаясь…

— Ты, Перун, наш батьку, десяток своих детей, хортов белых сохрани, — распевно произносил уже Ослябя. — Услышь нашу Саму.

— А коли время придет нам ратиться, пожелай чтоб сабли наши, вертелись кругом как мельницы, а стрелы противника, были не стрелы, и шли они не в тела наши, а во чисто поле, в мать сыру землю…

Издали слышался гул приближающейся орды. Сотни лошадей шли в галоп, пытаясь догнать тех, кто погубил родичей из передового дозора.

— И чтоб ножи булатные, ворожъи, да сабли вострые, были смирные, и вреда бы нам не причинили, — закончил Тур.

— Слава, роду!

Мимо поляны плотным строем проходили кочевники. Погоняя лошадей, они бросали взгляды на открывшуюся, простором травяного ковра, поляну, в центре которой, слегка трепетал на ветру, редкий, молоденький березнячок, просматривающийся насквозь, позволяющий с дороги увидеть, что урусы не могли спрятаться за его тонкими стволами с редкими листочками на ветвях.

Целый курень, числом сотен в семь всадников, миновал полянку. Торопливо, без остановки, скрылся за лесным углом. Русичи, еще некоторое время пережидая, сидели в круге, затем Олег поднялся, встал на ноги, громко произнес за всех:

— Спасибо, батьку, молниерукий Перун, за то, что схоронил своих хортов, а мы уж послужим роду и тебе боже! — обратился к отряду, не многословно произнес. — По коням!

— 8 -

Начало июня на границе Руси выдалось засушливым и жарким. Степь за рекой, одетой в узкую полосу кустарника и колючей акации, смешанного леса и травяной поросли, из насыщенно-зеленой превратилась в ярко — салатную, поменяла на солнце окрас. В этом месте, обмелевший после схода половодья Псел, неспешно несущий свои воды к седому Днепру, образовывал затон, а берега по обеим сторонам реки, покато спускались к воде песчаными пляжами. Десятки лет это место использовалось печенегами для перехода через границу Руси, а в обратную сторону, через брод гнали караваны с награбленным хабаром и связки плененных русов в рабство. Такая деятельность, беспокойных соседей, для этих мест, прекратилась лет восемь назад, после того, как пограничные кривичи ощутимо уменьшили поголовье степняков граничивших с ними племен. На пути через брод, в сотне метров от берега, выросла крепостица из толстых бревен с башнями по углам, с укрытыми под крышу галереями второго этажа, на стенах с бойницами, со сменяющимся раз в два месяца гарнизоном, числом в сотню воинов. С тех пор для жителей степи халява закончилась. Печенеги по старой памяти, еще два лета подряд, малыми ватагами пытались перейти брод и погулять по пограничью, но были биты и завязали с этим опасным занятием на этом участке границы.

Монзырев, инспектируя заставу, окинув хозяйским глазом внутренние постройки крепости, отметил ряд недостатков, в частности то, что на территории сторожи нет автономного источника воды — колодца. Сто метров до реки решали эту проблему, а ставшие редкими вылазки степняков, сделали заставу спокойным, периферийным объектом. Внутри крепости, в ее центральной части, по приказу боярина, людины близлежащих деревень поставили бревенчатые постройки казарм, конюшни и лабазы, образовав каре, оборудованное дубовыми воротами. Крыши строений крепости в крепости покрыли черепицей, дабы уменьшить вероятность пожаров от горящих стрел врага. Под добротными домами, стоящими на песчаной почве, проходили широкие подземные переходы, обшитые досками по бокам и потолку, ведущие к погребам с едой и питьем. По всему периметру коридоры были оснащены дверьми из мореного дуба, с железными запорами и деревянными щеколдами. Третий уровень защиты, был уровнем последнего шанса для оставшихся в живых защитников крепости, давая возможность в случае крупного конфликта продержаться до подхода дружины. Стойла в конюшнях рассчитаны на содержание двух десятков лошадей дежурной смены. Остальные кони всегда находились на выпасе в табуне, в двух верстах от самой крепости.

Пограничный наряд нес службу вдоль русского берега реки, наблюдая с высоких круч за водной гладью и пологими берегами соседей. Конные разъезды и зимой, и летом, в любую погоду, на десятки верст вправо — влево от крепости тропили натоптанную дорогу, а будучи в отдыхающих сменах занимались повседневными делами и боевой учебой. Бойцам, сотники расслабляться не давали, гоняли их, по установленному Монзыревым, распорядку жизни на объекте. Отлучиться из состава дежурной сотни по надобности, на свадьбу, похороны или к болящим родителям, можно было только с дозволения сотника, да и то, лишь по прибытию с такой вестью гонца из Гордеева городка. За мелкие нарушения при проживании на заставе, молодых, не имеющих опыта, призванных из деревень воев, вне очереди загружали трудотерапией в кузнице, конюшне или ставили наводить порядок в местах общего пользования.

Олесь привел свою сотню на заставу. Рассказал Мстиславу о событиях в городке и Диком поле, передал наказ боярина оставаться со своей сотней вместе с ним на кордоне. Расстроенный разлукой с молодой женой и сыном, Мстислав распорядился прекратить сборы для отъезда в погост, продолжить несение службы вместе с бойцами прибывшей сотни друга.

Уже на следующее утро, Олесь с десятком своих бойцов выехал на осмотр приграничной территории, одноконь двинувшись на запад вдоль берега реки. Предстояло неспешно пройти десяток верст, переночевать в деревушке Вепрево, следующим днем вернуться назад. По случаю перепада тепла и прохлады в низинах, над речкой встала пелена тумана. Безветренная погода на утренней зорьке создала звенящую тишину на пути следования, нарушаемую только глухим стуком копыт по шуршащему песку. Постепенно просыпались пичуги, подавали голоса из ветвей придорожного кустарника.

— Ха-ха-ха! — заливисто раздался звонкий девичий смех из ивовой поросли совсем недалече от тропы. Вои услышали плеск в реке, словно кто-то сверзься с ивы в омут под деревом, над которым склонилась его крона, косо выросшая из боковины кручи у тропы.

— Русалка балует, поселилась неподалеку, — пояснил Барсук, десятник Мстиславовой сотни, сопровождающий Олеся, как было и положено, при первом проходе по маршруту патрулирования. — Уж месяц, как на этом месте, наших встречает и провожает.

— Может мавка?

— Не-е, точно речная берегиня.

— Ну-ну.

Зоркий глаз сотника заприметил на чужом берегу пятерых всадников на низкорослых, мохнатых лошаденках. Необычность картинки была в том, что степняки предстали полностью одетыми в кожу, а их волосы имели цвет соломы. На желтоватой коже лиц, выделялись раскосые, узкие глаза. Создали же боги таких уродов! Таких людей в степи Олесь раньше не встречал. Давно рассеявшийся под солнечными лучами туман исчез, это позволило рассмотреть чужих более детально, хоть и издали. Вооружение — копья, луки, круглые щиты. У некоторых заметил татуировки на предплечьях, только что именно выколото на коже, не разглядел. Всадники на чужом берегу, тоже с интересом рассматривали пограничников.

— Барсук, это кто?

— Сам первый раз таких вижу!

— Интересно девки пляшут.

Чужаки, переговорив между собой, прытко исчезли в кустарнике лесополосы, прямо верхом на лошадях, больше похожих на собак переростков.

— Полель, — обратился Олесь к одному из своих воев. — Скачи на заставу, Мстиславу скажешь, что в полутора верстах от крепости замечены степняки на чужом берегу, но точно не печенеги.

Боец, развернув коня, галопом умчался в сторону переправы. Кривичи двинулись дальше.

В утренних лучах солнца за редкими деревьями и кустарником бликовала река, протекающая понизу холмистых круч. Олеся не покидало чувство, что за ними наблюдают с той стороны реки, причем взгляд был липким, ненавистным. Успокаивало только то, что на этот берег, по таким кучугурам вряд ли переберется всадник, а степняк без лошади, плохой воин. Чувства близкой опасности накрыло сознание, заставив в считанные секунды сорвать щит с крюка позади седла, перебросить его на руку, прикрыть грудь. Тут же справа из ветвей лесной поросли, зазвенели тетивы на луках, а в дерево щита с тупым стуком вошло сразу две стрелы, железные наконечники которых вылезли с внутренней стороны.

— А-а-а! — послышались глухие стоны за спиной.

— К бою, враг справа! — выкрикнул сотник.

Соскользнул на землю, высвободившись из стремян. Лошадь валилась на передние ноги. Кувырок через голову, переброс самострела из-за спины и тут же единственный выстрел болтом на шум в кустах. Олесь, привыкший в Горбылевском воропе к работе в одиночку, отбросил разряженный арбалет. Мгновением просканировал лесные шумы, выделил посторонние звуки, не верным, раскачивающим тело из стороны в сторону шагом, пошел на невидимых, в кустах зеленки, врагов. Качая маятник, прикрывал грудь щитом.

— Кто жив, отходи к реке! — не глядя за спину, прорычал команду для своих.

Пальцы нащупали звезды сюрикенов, и он на звук, сбросил с них четыре железных лепестка. Кувырок в сторону. Прикрылся щитом, услышал стон в зарослях. В шлем, не успев, выпрямится, встать на обе ступни, со звоном врезалась стрела, с силой сбила его на сторону. Кувырок в противоположную сторону, снова посыл двух звезд в расслышанный шум. Работал, считай, вслепую. Снова стон и предсмертный выдох. Вот и заросли, скользнул вдоль них на растяжку, соскочил с нее в промежуток между ветвями. Растворился в зелени листьев, а в руках уже боевой нож. Щит бросил еще у дороги, единственное спасение от стрелы, это лес, между стволов деревьев не сильно то и постреляешь. Змеей проскользнул под низкими, колючими ветками, прополз с десяток метров, стараясь не шуметь. Затих, слыша как часть напавших ломится к дороге справа от его схрона.

Послышались гортанные выкрики и звон железа со стороны реки, звуки тренька спускаемых луков. Кто-то из русичей был еще жив, еще сопротивлялся. Обоняние Олеся, помимо запахов леса и трав, уловило запах терпкого, лошадиного пота, пропахшей дымом костра одежды, и запах немытого, человеческого тела. Хруст ветки под ногой, и сотник почти без замаха, бросил метательный нож, только в последний момент разглядел совсем рядом врага. Коренастая фигура осела на землю, спиной сползла по стволу сосны, пятками пробороздила борозды на траве. Изо рта узкоглазого красавца толчками выходили сгустки крови, а уже не видящие глаза, уставились на Олеся.

Сотник мельком оглядел тугой лук, выпавший из рук мертвеца, два колчана стрел, закрепленных на ремнях у пояса рядом с кривой саблей и ножом. Прополз мимо мертвого чужака дальше в лес, выходя за спину тем, кто мог еще остаться незамеченным в лесной засаде.

Шум борьбы на дороге стих. Слышались лишь выкрики кочевников, спорящих, ругающихся на незнакомом Олесю языке. На слух определил с десяток голосов на тропе. Прислушался к лесу. Тишина. Опять вернулся к покойнику, подобрав лук, снял с пояса один из колчанов, наспех подвязал на свой пояс. Скользнул к дороге, в просветах между листвой, наблюдая как чужаки, растянувшись по всей длине места побоища, снимают кольчуги и одежду с его погибших воинов. Воткнул перед собой пяток стрел, примерившись, стал пускать их в спины налетчикам. Три первых стрелы сразу нашли цели, уложив одетых в кожу, без брони на теле, людей в дорожную пыль, спугнув поднявших немедленный гвалт остальных от места грабежа. Две стрелы пропали даром.

Меняя позицию, Олесь услышал, как позади него, в то место откуда он только что ушел, с шумом влетело десяток ответных стрел. Присев на колено, вогнал стрелу в грудь бежавшему к месту разборки кочевнику, растянувшемуся на песке, ломающему древко стрелы своей падающей тушкой.

Бросив награбленную рухлядь, кочевники следили за лесополосой. Прикрывшись отобранными у мертвых русов щитами, медленно передвигались вдоль дороги, старались расслышать передвижение противника, понимали, что уцелел одиночка, но сбежать не торопится.

Олесь насчитал восемь человек, двое из которых были ранены, еще двое вошли в лес. Противник пытался устроить загонную охоту. Стрелы прошелестели справа-слева над головой. Чужаки примерно определили его местоположение и пускали стрелы на авось. Углядев в промежуток между деревьями одного из врагов, вогнал туда сразу две стрелы, прополз в сторону, цепляясь колчаном за траву, слыша шелест летящих в него стрел. Не отвлекаясь на громкие выкрики грабителей, искал того, кто затаился в лесу. Стрела чиркнула его по предплечью, срывая звенья кольчуги и материю рубахи, оставляя кровавую борозду на теле. Скользнул за широкий ствол дерева, услышав, как очередная стрела тюкнулась в кору над его головой, только с противоположной стороны. Определил направление засады стрелка, на брюхе отполз в сторону, уходя с траектории стрельбы. Сетуя на отсутствие арбалета, стрелять из лука, лежа на животе невозможно, вскочил на ноги, лавируя между деревьями, бегом припустил в чащобу, огибая по кругу нападающих.

Сотник, даже в мыслях не собирался отпускать узкоглазых врагов. Вернувшись к дороге, завалил еще двух вонючек, снова растворился в кустарнике.

Кипчаки, решив, больше не гонятся за одиночкой, а забрать оружие и амуницию, уйти, снова потеряли двоих. Прилетевшие из леса стрелы, уложили их рядом с раздеваемыми мертвецами.

— Эй, уроды! Это вам не во чистом поле на лошадках разъезжать. Здесь лес, здесь моя земля. Я обещаю, вы отсюда никуда не уйдете, все здесь ляжете!

Кипчаки услышали хриплый голос воина-одиночки. Понимая, что угроза не беспочвенна, прикрываясь щитами, с дороги отступили в сторону кустов на краю крутого берега реки. У самых кустов споткнулся и упал со стрелой в спине еще один грабитель. Олесь пускал стрелы как на стрельбище, на звук ломающегося колючего кустарника. Опустевший тул отбросил в сторону, выскочил на дорогу, перекатившись через голову, на выходе из кувырка срезал колчан с трупа, лежавшего у ноги, зацепил его за ремень, потянув стрелу наложил ее на тетиву. Снова заработал на автомате, цепляя тетиву кольцом на пальце, следуя по дороге за шумом ломающихся ветвей. Паника и бегство сломали оставшихся в живых кипчаков, довели их до гибели.

Впереди показались очертание стен и башен сторожи. Когда Олесь в поводу вывел шестерку лошадей с привязанными к ним телами своего погибшего десятка, в вечернем небе, едва начало темнеть. Устало переставляя натруженные ноги, увидел, как навстречу скорбному каравану, из ворот крепостцы, бегут толпой родовичи. Кружилась голова, саднило перемотанное оторванным подолом рубахи, на скорую руку, плечо. На немой взгляд — вопрос Мстислава, Олесь ответил односложно:

— Враг уже у ворот, братко. Что будет дальше, время покажет.

Провалившись в сон, Олесь отключился от треволнений и боли прошедшего дня, дал отдых усталому телу. Решение было принято и одобрено Мстиславом. Необходимо было выведать, с кем столкнулся отряд, что собой представляют основные силы противника? Их численный состав и намерения.

После переправы и прохода через не широкую полосу леса на чужом берегу, степь встретила наворопников высокой волной раскачиваемого ветром ковыля, со следами лошадей, уходившими на юг.

Изучив следы, Тихомир, старший в воропе, один из тех самых первых птенцов Горбылевского гнезда, которые восемь лет назад ходили в Дикое поле, в гости к печенегам, пришел к выводу, что ворог числом в сотню конных воев, приходил к границе на разведку. Воины той сотни рассыпались, уходили десятками вверх и вниз по реке, наблюдали за русским берегом, а снова сойдясь, ушли в степь. Вот по этим следам, Тихомир и повел тройку своей разведки, заставив надеть на себя маскхалаты, широкие куски материи, выкрашенные под цвет самой степи.

Когда ветер так гоняет волны по стеблям ковылей, любое движение издали, становится незаметным. Степь, это и есть само движение. Тот же ветер относит звуки конских копыт в стороны, рассеивает их, заставляет слиться со звуками пространства. Три лошади, идущие в галоп, превращаются в невидимок для всех, кто удален от них хотя бы на треть версты, к тому же, если он не ожидает появления рядом с собой опасности. Движение воропа, стало движением степного моря, потерялось в цвете и шуме ветра и трав. Вдали, по левую руку, всадники разглядели слегка чернеющую балку, убегающую в полуденном направлении длинной косой, кронами деревьев отрезавшую вид бескрайнего моря в Диком поле. Только криницы — родники, вырвавшиеся на поверхность земли, могли вырастить эту косу в бескрайней дали.

Тихомир заставил перейти свой маленький отряд на рысь, внимательно читая следы и вглядываясь в степь.

— Ставр, как мыслишь, сколько верст отмахали?

— Да, пожалуй, около двух десятков будет. Ярила, в зенит стал, а шли то мы ходко, все больше в галоп.

— Тихомир, глянь. За изгибом балки, никак табун пасут? — указал рукой Вторуша, еще один ветеран Горбылевского спецназа.

— Тпру-у! Стоять, волчья сыть! — Тихомир резко затормозил своего мерина. — В балку! Быстро.

Сменив направление, уходя со следа, вороп двинулся к лесополосе, надеясь лишь на то, что никто из пастухов их не приметит.

Оставив Ставра у лошадей, уведенных к самой низине поросшей дубами и боярышником, Тихомир с Вторушей по дну яра направились в сторону подмеченного табуна. Передвигались, как на охоте легким, осмотрительным шагом. Слышимость в лесополосе намного превышает распространение звуков в степи, здесь нет такого ветра, незначительный треск ломаемой ногой ветки, голос, шум продвижения по кустам, разносится на сотню метров, укажет врагу направление движения, позволит ему визуально найти разведчика. Принюхавшись, уловили запах костров, а вскоре с противоположной стороны балки, поднявшись по склону, услышали доносящийся издали шум орды, гортанную речь, лай собак, скрип сотен телег. Не выходя к кромке леса, хватаясь за толстые ветки густого, столетнего исполина, вскарабкались на верхотуру, из листвы дубовой поросли окинули пространство степи примыкающей к лесной косе. Оба удивленно молчали, не имея возможности пустить в ход производственный язык, привитый сотником за время учебы.

С высоты дерева, на расстоянии половины стрелища от балки, наворопники узрели растянувшиеся на марше конные отряды кочевников, плотной колонной двигавшиеся на полночь. Ближе к балке, со скрипом, медленно тянулись запряженные десятками волов кибитки-дома, на огромных плетеных колесах.

Тихомир подметил, как из степи, ручейками стекались и пристраивались к основной колонне, мелкие отряды узкоглазых, одетых в кожу и кольчуги, воинов с волосами цвета соломы, заплетенными в косицы или увязанными в хвосты на затылках. Лошади у ворога были лохматы и низкорослы, да и сами мужчины, силачами не выглядели. Поток орды шел непереставая, и направлялся прямиком к границе.

— Да, сколько же их здесь? — подобравшись вплотную к командиру, зашептал Вторуша. — Неужели эта силища на нас в набег вся пойдет?

— А ты сомневаешься?

— Так ведь боярину донесли, что на Курск кочевники пойдут.

— Значит, кривду донесли. Мыслю, язык нам без надобности. Все одно, то, что они кажут, не поймем. Это не печенеги. Дивись, глаза якие узкие и волос будто полова.

— Ага.

— Пора ноги уносить, да отцам сотникам, на заставу весть недобрую донести.

— Слезаем.

Перебираясь с ветки на ветку, спускаясь к земле, Тихомир сам себе прошептал:

— Их же тысячи. Как выстоим? Помоги нам Сварог!

Покрывая галопом степные просторы, вороп прошел по дуге от проторенной дороги, снижая вероятность встречи с передовыми дозорами неизвестной орды. Отдохнувшие лошади без устали шли, раздвигая грудью высокие ковыли. Солнце, расцветив кровавыми красками вечерний небосвод, видимо к перемене погоды, клонилась к заходу.

До реки оставалось проскочить еще верст пять, когда зоркие глаза Ставра выловили в степи силуэты всадников двигавшихся наперерез воропу, отрезая русечей от границы.

— Кочевники, Тихомир!

— Вижу. Принять влево! — уже не прячась, не таясь, он принялся понукать и без того идущего быстрым темпом коня. — Гик-гик-гик!

Боги забыли про них, а заходящее солнце сыграло злую шутку, проявив на фоне своего захода кавалькаду из трех силуэтов, отличных от унылого пейзажа вечерней степи.

— Всем не уйти! Расходимся в стороны. Ставр, когда оторвешься, положишь лошадь в траву. Затаишься, схоронишься, может, не заметят, — выкрикнул Тихомир.

— Не-ет!

— Это приказ! Ночью просочишся к нашим. В стороны-ы! Гик-гик-гик!

Протяжный свист подбодрил шедших галопом лошадей.

Пригнувшись к гривам, русичи наяривая пятками бока лошадей, рассыпались по степи, лучами расходясь друг от друга, в надежде раздергать погоню, уйти от преследователей отрезавших им путь к реке. Бешеная скачка, хлопья пены, падающие с лошадиных морд, мокрые крупы животных. Лошадей не жалели, сжигали им легкие. И это только для того, чтоб потерялся след молодого Ставра.

Погоня отстала, но кочевники с упорством гнали добычу, загоняя ее в силки, понимая, что лошади урусов не столь выносливы как их тихоходы, хоть и обладают высокой статью и скоростью передвижения.

Усталый конь сдавал позиции, Тихомир выжал из него все что смог, но оторвавшись от преследования, уже знал, что не выйти ему из степи. Вдалеке была видна полоска леса, примыкавшая к реке, но для него она была недосягаема. Конь вот-вот падет и больше не встанет на ноги. Позади слышен топот копыт. Пройдет совсем немного времени, и степняки нагонят его. Тихомир соскочил с обессиленного животного, сорвал щит с петли на крюке седла, ладонью ударил по мокрому от пота крупу животного.

— Гуляй, Красун! — добавив тихо про себя. — Стало быть, не увидимся больше в этой жизни.

Сорвавшийся с места конь, почувствовав легкость, освободившись от седока, заржал, будто понимая весь трагизм положения хозяина. Отбежав метров тридцать, присел на задние ноги, поведя голову в сторону хозяина, скосил глаз на него, припал на передние ноги, лег на бок, растворившись в ковылях. Тихомир одетый в маскхалат, большими прыжками отбежал в сторону оставленного следа, присел, положил рядом с коленом взведенный самострел, пристроил по удобнее щит. Достав из колчана стрелу, наложил ее на лук, зацепил кольцом тетиву, сидел, ожидая рассыпавшихся неводом по полю врагов, их гортанные выкрики раздавались все ближе и ближе. Обострившиеся как у загнанного зверя чувства, подсказали, сеть мимо не пройдет, его заметят и попытаются полонить. Тихомир поднялся, отставил ногу в упоре, пустил стрелу в ближайшего к нему врага. Потянул из колчана следующую стрелу, наложил на лук, выстрелил в соседа. Ответом были разъяренные крики кочевников. Еще стрела. Пол-оборота вправо. Очередная стрела срывается с тетивы, попадая в щит. Левую руку обожгло, острая боль и онемение конечности, а к самому Тихомиру на полном скаку мчатся сразу трое половцев, размахивая над головой кривыми клинками. Отбросив бесполезный лук, наклонился, подхватил арбалет, в упор разрядил его в первым подскочившего врага. Противник тяжелым мешком свалился под копыта своей лошади, собою притормозив следовавщих за ним соплеменников. Здоровой рукой русич извлек из кармана разгрузки метательную звезду, шагнул навстречу загонщикам, не глядя на поднятые над их головой сабли, бросил ее в лицо ближайшему, молодому, безусому выродку. В спешке, следующей звездой, ссадил с коня соседа. Услышал свист над головой, почувствовал, как волосяной аркан стянул плечи, сильный рывок опрокинул тело на спину. От боли в раненом плече на миг потерял сознание, между тем как его тащили по полю. Жесткие листья ковыля царапали лицо, а рядом с телом, тащившимся на аркане с визгом и победными криками, проносились конные вороги.

— У-у-у! Алга-а-а! Алга!

Колчан со сломанными в нем стрелами давно был сорван с пояса, сабля цеплялась за мелкий кустарник. От боли хотелось завыть, присоединиться к вою кочевников. Тихомир подтянул правую ногу к животу, рывком вытащил засапожный нож и изгольнувшись, полоснул острым, как бритва клинком по волосяной веревке. Освободившись, перекатившись, встал на колено, отбросил ненужный теперь нож, левая рука висела плетью, выхватил из ножен саблю, вонзил ее острием в стерню. Поднявшись на обе ноги, ожидая возвращения промчавшихся мимо степняков, почувствовал, как вместе с кровью, выходившей из раны, уходят силы. Услышал топот с обеих сторон от себя, и теперь уже знакомый свист, ухватив саблю, срубил арканы в полете. Толчки в спину принесли мгновенную боль и красную, кровавую пелену в глаза. Ноги подломились в коленях, на тело навалилась темнота.

Тихомир лежал, раскинув руки в стороны, сжимая в одной из них свою саблю, выкованную для него своим родичем Туробоем. Из спины, пробив разгрузку и кольчугу, торчало оперение двух стрел. Тихомир был мертв. Над степью повисли сумерки, солнце скрылось за горизонт.

В этот день русичи княжества Киевского отмечают праздником Ярилин день.

* * *

В большой, поставленной в центре кипчакского стана юрте, собрались старейшины куреней, их было четырнадцать. Убеленные сединой, со складками морщин на обожженных солнцем лицах, они полукругом стояли перед очагом, открытый огонь в котором языками пламени пожирал древесину. За жаровней, на возвышенности укрытой коврами и шкурами диких животных, сидел крепкий еще не старый мужчина в богато отделанной кусками меха одежде. Спокойным, полным достоинства взглядом он смотрел на склонившегося в поклоне одного из куренных. Всем своим видом оправдывая имя, данное ему. Селюк, что значило спокойный, уравновешенный.

Хан Селюк, даже наказывая нерадивых, провинившихся соплеменников, никогда не повышал голоса до крика, считая это ниже своего достоинства. Родичи воспринимали это как недостаток, признак смешения крови отца нынешнего хана с женщиной из далеких северных племен, взятой за необычную для степей красоту в жены, и родившую старому хану такого сына.

— Говори, Соглук-оба, — спокойно промолвил хан, обращаясь к старейшине. — Что нам принес степной ветер ушедшего дня? Что готовит утро, дня завтрашнего?

— Великий хан, мои воины ходили разведать брод и реку, о которых нам поведали кочевавшие в этих землях до нас печенеги. Сотня воинов, одного из моих аилов, из леса, на нашей стороне реки, наблюдала за урусами в деревянной крепости, охраняющими проход на другой берег. Два десятка родичей, во главе с Иналом, переплыли реку на построенном печенегами, из надутых бурдюков и скрепленном арканами, большом древесном щите. Переплыли за пять стрелищ от крепости вниз по реке. Тебе уже докладывали, что противоположный берег крутой и высокий?

— Я знаю об этом, говори.

— По арканам они влезли на эти кручи, и ушли осмотреться. С тех пор о них нет никаких вестей. Я не знаю, живы ли они?

Хан скосил взгляд в сторону, туда, где в темном углу, внизу возвышенности, сидела, поджав ноги калачом грязная, одетая в лохмотья с пришитыми к ним железными бляшками седая, старая женщина, взгляд которой бездумно уперся в горящий костер внутри юрты. Хан всегда держал ее под рукой, дабы иметь возможность вопрошать духов по тупиковым вопросам. Шаманка Арюжак жила при ханской юрте еще у отца Селюка. Может тогда она и была красавицей, как трактовалось ее имя, но не будь она колдуньей, над нею теперешней, можно было бы только посмеяться.

— Я прикажу Арюжак узнать судьбу твоих родичей. Рассказывай дальше.

— Хан, крепость стоит у нас на пути, она не велика, но стены ее высоки, а воины в ней умелы и сильны.

— Сколько их там?

— Две сотни.

— Ха-ха-ха! — каркающий смех рассыпался по юрте. Смеялись кошевые хана, услыхав численность заслона на пути орды.

Сам хан даже не улыбнулся, холодными глазами окинул присутствующих, заставив всех замолчать, отвести взор в сторону.

— Вот, что, смешливые мои. Чтоб к завтрашнему утру каждый кош, в вашем курене, имел по два десятка штурмовых лестниц. Какой высоты стены у крепости, Соглук-оба?

— В длину лестница должна быть примерно в четырнадцать шагов взрослого мужчины.

— Все слышали?

Старейшины загомонили, соглашаясь, закивали седыми головами. Были слышны разговоры о том, что лестницы можно сделать из древесины деревьев растущих в балке по соседству.

— Что еще, Соглук?

— Еще, повелитель, в степи воины аила Рыжей Лисицы наткнулись на трех конных урусов, скачущих к границе. Их оттеснили от реки. Двоих убили, а третий ушел. Как сквозь землю провалился, поймали лишь его запаленную лошадь. Прости хан, ночь стерла следы.

— А вы не думаете, старейшины, что он может принести вести о нас в крепость. А потом, гонцы из нее разлетятся по городам урусов и их коназы соберут войско против нас? Приказываю всем. Еще до рассвета, поднять воинов в седла и двинуться к переправе. Туду-оба, весь твой курень остается охранять наш стан. Стариков, женщин и детей я не потащу в уруские леса. Оставим их прямо здесь. Даже скудоумные печенеги, не брали с собой в набег такую неподъемную тяжесть.

— Прости, хан, но наши близкие всегда кочевали с нами!

— За речкой, степей нет. Все. Идите, займитесь делом, вся ночь у вас впереди.

Старейшины поклонившись, вышли из шатра, обсуждая на ходу проблемы наступившей ночи.

— Что поведали тебе духи степей, Арюжак? — задал вопрос шаманке хан.

Поднявшись на ноги, старуха подошла к огню, морщинистой рукой с не стриженными грязными ногтями ухватив поленце, бросила в огонь. Бляшки на одежде глухо звякнули, соприкасаясь друг с другом.

— Ты давно вырос и стал мужчиной. Я помню тебя Селюк, еще безусым юношей среди многочисленных сыновей твоего отца. Да, много жен имел хан Мангуш Утрюк, недаром его прозвали хитрецом, но шаманке Арюжак всегда нравился тегин Селюк и духи решили, что ханом орды после Мангуша, станет именно он.

— Я ценю расположение духов ко мне!

— Да-а, так вот, из молодого тегина, орда взрастила достойного хана и великого воина. Сейчас духи говорят тебе, Селюк, не ходи в землю урусов. Набег будет трудным и не принесет большего богатства. Многие женщины не дождутся мужей из набега. Ты сам сказал, лес не похож на степь.

— Я обещал хану Баркуту поддержать его набег. Урусы разобщены, часто сорятся и воюют между собой, и в этом наша сила.

— Баркут угру, и всегда им останется, не смотря на то, что его орда больше твоей. Он всегда думает лишь о том, как бы поплотнее набить кёбурчук добром соседа, даже если его потом не сможет оторвать от земли. Твой отец вряд ли бы послушал Баркута, он был хитрецом по жизни и выбирал всегда дорогу сам. Не торопись, посмотри, какая богатая степь нам досталась. Осмотрись сперва. Урусы никуда не уйдут от тебя, за рекой их земля.

— Я услышал тебя, колдунья, но менять своих решений не буду. Орда уйдет в набег, и ты пойдешь с нами. Сейчас иди, у тебя есть время узнать у духов о пропавших воинах.

* * *

Всю ночь уставший, голодный Ставр шел к реке. Периодически заслышав конский топот разъездов, ложился на землю, замирал, прислушиваясь к происходящему в степи. Слишком далеко он ускакал от родовичей выполняя наказ старшего воропа, слишком долгой оказалась теперь дорога домой.

Под самое утро, вдали показалась полоска леса, отделяющая степь от реки. У самой ее кромки, наворопник заметил стоящих всадников, тоже вглядывающихся в степные просторы. Ставр присел в траву, радуясь, что маскхалат позволил слиться с пейзажем живущей своей жизнью степью. Он словно хамелеон в рассветном зареве всходящего солнца, потерялся в движении ковылей, колышущихся волнами под порывами свежего ветерка. Нет, не пройти ему в этом месте. Вон, в половине стрелища по левую руку, неспешным шагом, проходит еще пяток всадников с луками в руках. Никто не поручится в том, что и по правую руку нет подвижных постов. Что же делать? Как пробиться к своим? Как предупредить заставу? Принять бой значит погибнуть! Жажда мучила воина. Еще ночью, допив из фляжки остаток воды, он выбросил ее, чтоб не мешала, своим объемом не сковывала, даже мизер движений.

Решившись, Ставр наискось пополз в сторону лесополосы, выбрав место прохода как раз посредине дозоров. Периодически останавливался, замирая, прислушивался, анализируя действия и местоположение кочевников. Эх, если бы он успел еще до восхода солнца пройти этот участок! Тогда не надо было бы ползти на животе, покрывая на четырех костях такое расстояние. Не надо было бы, особо сторожиться чужого взгляда, даже случайно брошенного в его сторону. Справа послышалось фырканье лошади и тихий говор врагов. Хорошо еще, что кочевники стояли на месте, не сновали по полю туда-сюда. Тогда бы точно нарвались на проложенный за ним след примятой травы.

Всего лишь бросок до кустарника и деревьев. Сейчас бы подняться и рвануть по прямой! Нельзя. Эти узкоглазые, люди с желтым цветом волос на голове, могут и не гнаться, пустят стрелы и превратят его спину в шкуру ежа. Будем двигаться медленно, не допуская шума. Вот так, так, ну-у, еще чуть-чуть. Пот градом заливал глаза. Нет, не от тяжести действий, скорее от страха, что словят, что попадется. Ставр чувствовал, как струйка влаги сбегает по позвоночнику. Все, кусты. Теперь также незаметно просунуться между ними. Фух. Над ним раскинулась зелень ветвей.

«Прошел!».

Он выбрался где-то в верхней точке, в версте перед переправой. Марш-бросок через лес отнял последние силы, усталость навалилась на организм, проникла в мысли и чувства. Припав к воде, погрузив в нее руки, наклонившись, задержав дыхание, стал жадно втягивать в себя воду из реки. Утолив жажду, малость отдышался, глянул на противоположный берег. Крутой, высокий, поросший кустарником, он сейчас для него являл собою неприступную крепость.

— О чем задумался, вой? — мелодичный голос вывел Ставра из задумчивости.

В пяти шагах напротив него, прямо из речной воды, на него глядела девушка с мокрыми распущенными, падавшими на плечи длинными волосами. От усталости в голове было пусто, Ставр не мог даже как следует проанализировать ситуацию.

— Ты кто?

— Речная берегиня, али не признал меня? Я в ваших местах уже с весны как обосновалась. Ты, наверное, из тех, кто недавно пришел в крепостное городище? Другие вои ко мне привыкли, я их часто провожаю, когда они вдоль реки дозором проходят.

— А-а, ну да, мне говорили про тебя.

— Так о чем твои невеселые помыслы?

— Хочу на ту сторону реки перебраться, да в крепость мне надо срочно. Вороги недалеко в степи, сказать бы сотнику об этом.

— Мыслю, он обо всем уже знает и так.

— С чего ты взяла?

— Сегодня поутру, много конных чужаков на ваш берег через брод прошли. Крепость в осаду взяли. Тебе через их кордоны, теперь уж и не пробиться.

— Много их там?

— О-ой много. Я столько войска, почитай и не видела отродясь.

— У-у-у! Не успел. Не успел предупредить родовичей! Теперь только за подмогой бежать. Могут не выстоять сами. Как тебя кличут, русалка?

— Руся.

— Помоги через реку перебраться и на берег выбраться.

— Тут в пол версте, на том берегу айна, зверьем протоптана есть. Входи в воду, берись за плечи. Да не нажимай так сильно, больно же. Поплыли, — стараясь не делать резких движений хвостом, русалка, тем не менее, плыла довольно быстро. — Куда руку сунул, не балуй!

Переправившись через реку и на прощание, махнув Русе рукой, Ставр по извилистой еле заметной тропе поднялся наверх, цепляясь за поросшие кустарником кучугуры. В раздумье постоял на дороге, прикидывал в уме, что делать. Побежал против течения реки. К обеду, совсем вымотавшись, свернул в лес, а вскоре добрался до околицы небольшой деревушки. Лай собак оповестил, что его заметили. Первыми, встретили пришлого быстроногие мальчишки.

— Осьмун в деревне? — спросил у самого бойкого мальца.

— Ага.

— Добро, веди.

С приходом Ставра в деревню, жизнь в ней завертелась, закрутилась. Старейшина Осьмун, тертый калач, узнав обо всех недобрых новостях, тут же, пока Ставр обедал, собрал родовичей, оповестил о набеге. Заставил брать добро и скотину, уходить в лес, прятаться в схроны. Сын старейшины, Зловид, уже подвел к избе заседланную лошадь с котомкой съестного припаса.

— Торопись, Ставр. Хай боги не оставят тебя в пути. Встретишь кого, кажи про набег, может, успеют оповестить соседей. Ну, а боярину Гордею, кланяйся от нас, скажи, как придет с воинством, мы из лесу повыходим, подмогнем.

— Добро, старый, передам. Нно-о!

Ставру предстояло одолеть не менее пятидесяти верст.

— 9-

Олеся разбудил громкий стук в дверь. Свесив ноги с лавки, увидел, что Мстислав тоже проснулся, вскочив со своего места, потянулся за мечом. Спали они в небольшой комнатушке, издавна отведенной для проживания начальнику заставы.

— Заходи, — подал голос Мстислав, уже опоясавшийся и только после этого всовывавший ноги в высокие поршни.

Переступивший порог, Мстиславов десятник Шестак, крепкий дядька, давно пришедший с семьей в Гордеев городок из Чернигово, по распоряжению боярина, отца Мстислава, не здороваясь, сразу выпалил мрачным голосом:

— Поднимайтесь сотники. Со стен видать, как к броду великое воинство подходит, и все на конях. Застава по тревоге поднята, вои оружны, расходятся по местам.

— Чего ж ты, пенек старый, нас-то последними поднял?

— Поднял, как положено, выйдите как раз во время, а ворог от вас ни куда не сбежит.

Поднявшись на стены, оба сотника с высоты укреплений на пологом спуске к реке, в лучах раннего солнца разглядели нерадостную картину. Через брод, по воде доходившей лошадям по брюхо, шли плотной колонной, растянувшиеся на марше конные отряды кочевников. Шли, прикрываясь круглыми щитами от возможных стрел русечей. С высоты, вся эта масса людей, одетых в кожу и малым числом в железо, напоминала тело извивающейся змеи, высунувшей голову в сторону крепости, хвост которой терялся где-то в подлеске. До ушей русских воев доносился плеск воды и топот копыт, говор и команды старших над отрядами. Пересекая реку, колонна, раздваиваясь, хлынула вверх по шуршащему пляжу, взбираясь на пологую возвышенность берега, обтекала крепость с обеих сторон по широким дугам. Было заметно, как вражьи воины, косясь на стены, переговаривались между собой, видимо оценивали возможности укрывшегося за ними противника.

Олесь видел, как после передового отряда, составившего по его прикидкам, никак не меньше восьмисот всадников, после промежутка, двинулся следующий отряд. Кочевники шли беспрестанно, заполнили собой все пространство в отдалении от заставы, окружив крепость.

— Что делать будем, Олесь? — не отрывая взгляда от двигающейся рати, спросил Мстислав.

— А что тут сделаешь, Мстиша? Воевать будем, стоять до последнего бойца. Эх, жалко Горбыля с нами нет, глядишь, може придумал чего, — Олесь оглядел ближайших к нему воинов, заметил, как спокойно смотрят на врага ветераны, не раз побывавшие в походах, как волнуется молодежь. Пошел по галереям, спокойно, уверенно глядя в лица людей. — Чего приуныли, родовичи? Хотите жить вечно? Ничего, ежели ляжем здесь, Диды встретят на мосточке Калиновом, в Ирий проводят, никого не оставят. Так что нам ли чужаков бояться, пусть ворог нас боится.

Мстислав шел по галерее в другом направлении, тоже подбадривая людей, отдавал приказы десятникам, смотрел, много ли стрел вынесли на стены.

От вставшего на безопасном расстоянии воинства отделился всадник, без щита и лука, без сабли. Рысцой он подскочил к единственным крепостным воротам, окованным полосами железа и запертыми наглухо. Поднял перед собой ладони, показывая, что он безоружен. Выкрикнул на языке печенегов:

— Хочу видеть тархана урусов! Хочу передать ему, слова хана орды Селюка!

Мстислав наклонился, выглянул с надвратной галереи.

— Я сотник пограничной стражи Мстислав. Говори.

— Мой хан готов сохранить вам жизнь, если вы откроете ворота крепости и сложите оружие. Хан милостив и позволит вас выкупить вашему тархану!

— Вот засранцы, нашли, что предложить, — зло усмехнулся Олесь.

— Передай своему хану, что если он уведет свое войско обратно в степь, мы не будем таить обиду на него, и наш боярин будет считать, что этого перехода границы небыло.

Развернув коня, ханский посланец ускакал прочь. События, последовавшие далее, оставили в голове у Олеся, цепь воспоминаний отрывочного характера.

На окруженную со всех сторон, маленькую, деревянную крепостицу, приткнувшуюся на краю Черниговского княжества, кочевники накатили волнами куренного воинства. Конная масса сдвинулась с места и, набирая скорость, вышла на предел полета стрелы. Тысячи вестниц смерти сорвались с тетивы и полетели на стены в поиске укрывшихся за ними кривичей. Русы пускали стрелы в ответ, но две сотни людей, это капля в море по сравнению с ордой стервятников. Место у проемов бойниц ощетинилось древками с оперением, появились первые убитые и раненые. Стоило чуть зазеваться, высунуться для выстрела из бойницы, и дружинник валился со стрелой, застрявшей в плоти.

Олесь заметил, как строй лошадников раздвинулся, и в его промежутки выскочили клинья скачущих к стенам штурмовиков, держа у стремян лестницы, попарно двигаясь друг за другом. Следом появились отряды поддержки.

— Арбалеты к бою! — своим голосом он перекрыл шум боя.

На самых подступах к стенам защелкали арбалеты, болтами ссаживая противника с лошадей. А лестницы, уже у стен. А лестницы уже приставлены к стенам. Всадники штурмовых отрядов умело соскакивали с лошадей и, прикрываясь щитами, сноровисто и прытко полезли по перекладинам вверх. Стрелы тучами закрыли пространство, прикрыли штурмующих, выбивали зазевавшихся русов. Все это было по всему периметру объекта. Количество защитников погранзаставы было слишком мало, чтоб защитить стены, да и крепость предназначалась, несколько для другой цели, нежели сдерживать многотысячную орду штурмующих. Потери защитников стали ощутимы. В какой-то момент противник ворвался сразу на северную и восточную галереи. Началась рубиловка на широкой площадке под крышами козырьков.

Оставив большой промежуток стены почти без прикрытия, Олесь повел полтора десятка воев в атаку, грудь, в грудь, встречая врывающихся на стену врагов. Кочевники строем, с внешней стороны крепости, придвинули боевые порядки под самые стены, и в ряды штурмующих влили дополнительное число бойцов.

Упал, неловко вывернув шею Борщ, выпустил из рук клинок, кривая сабля рассекла ему трахею, располосовав сонную артерию. Рядом молодой вой, заливаясь кровью, тускнеющим взглядом окинул спины прикрывших его родовичей, потеснивших прорвавшихся кочевников. Ор и крики ужаса, стоны, победный клич и призыв стояли повсюду. Кровь лилась как вода, бойцы противоборствующих сторон скользили по доскам пола, падая и снова поднимаясь. Споткнулся пронзенный копьем старый, отмеченный заслугами за все походы, дружинный Олеся, Ладислав. Даже умирая, попытался прикрыть своего сотника щитом. Домаш, вздымая над головой тяжелый боевой топор, словно дровосек, изо дня в день надежно и профессионально выполняющий свою работу, крушил головы и шеи противника то острием, то обухом, а брызги мозгов и крови, будто отлетающие щепки, летели во все стороны. Из мощной груди, через рот его раздавалось:

— У-у-ух, э-эг!

Русы почти сбросили прорвавшихся со стены, когда в сутолоке боя Олеся кто-то приложил тяжелым то ли молотом, то ли обухом топора по шлему. В глазах померкло, поплыло, тело стало ватным, неуправляемым. Сотник потерял сознание. Придя в себя, какое-то время кроме звенящей тишины ничего не чувствовал и не видел. Потом, сначала услышал, как отдает команды десятник Некрас, понял, что штурм отбили.

Вернувшиеся краски дня, восстановившемуся зрению преподнесли картину свершившегося побоища. Вокруг него лежали трупы своих и врагов. Родовичи пробираясь по завалам из человеческих тел дорезали или закалывали раненых кочевников, не сумевших откатиться со стены при отступлении. Дружинники перевязывали раны. Неподалеку от Олеся, Милован прислонив к бревнам стены совсем молодого парня, кожаным ремешком перетягивал культю на его правой руке. Парню напрочь срубили кисть. Перепачканная кровью одежда и отсутствие конечности, вогнали того в ступор, на бледном лице собрались крупные капли пота, а глаза неверяще блуждали по округе.

С противоположной стороны стены разнеслись победные крики кочевников. Олесь шестым чувством уловил момент того, что ворог прорвался на галерею, что вот-вот толпы разъяренной орды хлынут через захваченную стену внутрь крепости.

— Некрас! — поднявшись на непослушные ноги и шатаясь, позвал он. — Некрас, уводи выживших во внутренний двор.

— А, как же…

— Пошли посыльных по галереям. Приказываю, всем уходить во внутреннюю крепость.

— Понял!

Выжившие после первого приступа воины потянулись по лестницам вниз, во внутренний двор крепости, с собой уносили раненых. Еще слышались крики и шум борьбы на южной стене. Кочевники сбивали последний заслон. Уходя по галерее одним из последних, Олесь через бойницу выглянул вниз, наружу, туда, где тысячи врагов вновь готовились штурмовать эту стену. Подбежал Девятко.

— Сотник, масло, где смогли, разлили, с башен вышли все кто смог.

— Поджигайте стены и уходите. Только быстро, быстро!

По стенам поползли языки пламени, и смолистый запах дыма распространился над рекой. Масло, пролитое в башнях, и на стенах занялось огнем, въедаясь в древесину словно зубами. Внутри пожара, за последними выходящими из боя воинами, сбивая с их плеч врагов арбалетными болтами, закрылись ворота внутреннего крепостного сооружения. Из узких бойниц, по беснующимся рядом с огнем кочевникам полетели стрелы. Стреляли в упор, зная, что короткая передышка обеспеченная пожаром это ненадолго. Пока горят стены, противник не полезет на приступ внутреннего двора.

Олесь прошел по внутреннему дворику хозяйственных сооружений, расставляя оставшихся в живых бойцов, посмотрел, как заносят раненых на нижний, подвальный уровень строения, увидел Шестака, Мстиславового дядьку, и по совместительству одного из его десятников.

— Шестак, где сотник Мстислав?

— Погиб сотник, — мрачно сдвинув брови, промолвил десятник. — В заслоне на южной стене погиб, нам уйти давая.

— Стало быть, не зря голову сложил. Ты пройди, пересчитай выживших. Проход вниз, пусть только в одном месте открытым оставят. У прохода охрану выставь. В случае прорыва, все кто сможет, в подвалы уходят.

— Сделаем.

— Не журись, старый, в скорости чую, рядом с Мстиславом все мы будем в Ирии медовуху пить!

* * *

Издали глядя, на то, как языки огня пожирают стены, хан в раздумье посмотрел на сидевшую, прямо на песке, в десяти шагах от ног его коня, шаманку. Арюжак закрыв глаза, отрешившись от всего мирского, казалось, даже не слыша шума вокруг, пальцами перебирала стеклянные шарики бусин мониста.

К созерцавшему пожарище хану, охранная сотня пропустила старейшину Йазука, это воины его куреня первыми ворвались в горящую крепость и довершили захват русской заставы. Соскочив с лошади, куренной, припадая на поврежденную еще в юности ногу, подошел к стремени хана, поклонился. На его морщинистом лице, припорошенными сединой усами, отражалась еще не прошедшая горячка боя.

— Что скажешь олугла Йазук-епа?

— Крепость пала, мой хан.

— Это я уже вижу и сам.

— Внутри пожарища есть внутреннее укрепление, в туда отошли выжившие урусы.

— Какие потери в твоих кошах?

— Из моего куреня погибли полторы сотни воинов, мой хан.

— Значит, моя орда лишилась сотен шесть-семь смелых и сильных воинов?

— Потери еще никто не считал. Урусы огрызаются стрелами внутри, не давая в тесноте и пожаре вскрыть ворота.

— Так и не штурмуйте их, — хан обернулся к одному из своим телохранителей. — Кечле, скачи к старейшинам штурмующих кошей, передай мой приказ. Пусть поджигают внутреннее укрепление. Пусть урусы сгорят заживо.

— Слушаюсь, повелитель!

— Великий хан! — взмолился старейшина. — Погибло так много воинов, а ни рабов, ни добычи, мы еще не взяли. Если все сгорит в огне, жизни твоих людей, погибших под стенами, не будут стоить ничего!

— Кечле, ты слышал мой приказ?

Воин в галоп помчался в сторону пожарища.

— Ты уже должен знать, Йазук-епа, я не меняю своих решений, — от хана повеяло холодом. Старейшина почувствовал себя пустым местом, прошла дрожь по всему телу, вызванная спокойным голосом и взглядом хана.

— Да, мой хан.

— Исполняй приказ, Йазук.

Согнув спину, старейшина поковылял к своей лошади.

— В чем-то и он прав, Селюк-хан, — раздался скрипучий голос шаманки.

— У урусов много деревень и городов в их землях. Я не желаю задерживаться здесь, у крепости оказавшей сопротивление. Бешеную собаку убивают, а не сажают на цепь.

От пышущих жаром стен крепости раздался многоголосый рев кипчаков:

— У-у-рра-а!

Солнце близилось к закату, хан тронул поводья застоявшегося за день коня, спокойным шагом направил его к месту своей первой победы на этой земле. Охранная сотня последовала за ханом.

* * *

Когда теряя людей, подтаскивавших хворост к стенам, укрываясь за сколоченными щитами, кочевники подожгли внутренние укрепления, первыми забеспокоились лошади в конюшне. Запах дыма, распространяющийся через щели, привел их в неистовство. Олесь объявил сбор командиров. Пятеро оставшихся в живых десятников, хмуро подошли к нему. Сотник, глядя на невеселые лица, грязных, испачканных кровью порванных во многих местах, порубленных кольчуг, людей с повязками на ранах, не стал, что либо, объяснять, приказал:

— Уводите людей вниз, на поверхности на сей день, для нас война закончена. Некрас, лошадей порезать, нечего им мучиться. Проследите, чтоб задраили проходы в нижние галереи.

Оказавшись под землей, сразу же направился в галерею южной стороны укрепления, увлекая за собой силача Домаша с его топором и Беляя. Указал на место, обитое доской.

— Руби здесь, будем копать проход. Песок к реке влажный, если копать нору, глядишь, не обвалится. Скоро ночь на дворе, если работать сноровисто, к утру отроемся, и еще по темноте выползем к речке.

Расщепив доски, отделяющие коридор от стены песка, в дело вступил Беляй. Лопатой обвел контуры будущего лаза, отбрасывал в сторону песок, сначала суховатый, а потом и влажный.

Над головой трещало и что-то с грохотом падало. Это рушились прогоревшие избы и пристройки. В коридоре собралось человек сорок воинов, усевшихся прямо на пол, отдыхающих, ожидавших своей очереди поработать в норе.

* * *

Арюжак пройдясь по дымившемуся пожарищу, остановившись на бывшем дворике внутреннего укрепления, закрыла глаза, раскинув руки ладонями к земле, отключилась от всего. Большинство кипчакского воинства, образовав стан, расположились неподалеку от пожара, но по развалам сновали шайки молодняка, в надежде найти на обгорелых развалах что-нибудь ценное оставшееся от прежних хозяев. Они ругались, спорили между собой по всякой мелочи, мешали сосредоточиться.

— Пошли отсюда, ниигрен иринчек! — погнала ближайших к ней молодых шакалов.

Сняла с пояса бубен.

— Они зде-есь, под землей! — улыбка тронула ее уста, накручивая себя, она настраивалась на рабочий лад.

Под звездным небом послышался глухой удар в бубен, зазвенели бубенцы на одежде. Притоп ногой, снова удар в бубен.

— Хэй-я! Хэй-я-а хэй!

Начало камлания отогнало последних кипчаков от места занятого колдуньей, заставило их отойти на приличное расстояние. Пение подстегнуло шаманку, вынудило нырнуть в транс, и под звуки бубна она заплясала. Глухо брякали нашитые на одежду бляшки-подвески. Иступленная пляска шла по кругу дворика. Кочевники издали наблюдали экстаз старухи, ее конвульсивные жесты, слышали бессвязные выкрики. Им казалось, что колдунья сама уже не владеет своим телом, что ее воля отсутствует, что тело полностью во власти духа вселившегося в нее.

— У-у-у-у!

Протяжный вой шаманки, заставил остатки любопытствующих отступить еще дальше, а самых впечатлительных бежать без оглядки от места камлания.

— У-у-у-у!

Колдунья выскочила из пепелища окружающего дворик, побежала по внешнему кольцу бывшего внутреннего укрепления. Вздымая над головой бубен, она беспрерывно била по натянутой коже, выбивая такт одного ей понятного напева. Убыстряя темп, она уже неслась, в очередной раз, смыкая кольцо вокруг курящегося дымком, обугленного карэ.

— А-а-а-а! — вырвался ни то стон, ни то выкрик из ее гортани.

Колдунья встала как вкопанная, подняв ладони к темному, ночному небу. В тот же миг с небес не закрытого тучами звездного неба, в самый центр дворика, слетела широкая, светлая стрела молнии. Звук грома, отставая, догнал ее.

— Рщу-угу-гух!

Шаманка упала на колени, выронила бубен возле бедра. Ее голова склонилась на грудь, повисли бессильными плетями руки, пачкаясь в пепле. Вокруг наступила гнетущая, пугающая своей пустотой и разреженностью воздуха с запахом озона, тишина. В этой тиши, всем смотрящим за действом, послышался вздох. Сама земля вздохнула, чуть качнувшись, заставив многих присесть, уцепиться, за что придется. В табунах заржали лошади. От пепелища послышался новый звук:

— Ффф-фгугух-х!

Остатки внутреннего укрепления, вся постройка-каре, резко ухнула, ссыпалась вниз, оставляя на месте глубокую, огромных размеров яму. Сотни тонн песка ухнули разом вниз, погребая под завалом всех, кто выжил и спрятался в подземных галереях.

Шаманка пришла в себя, подхватив свой бубен, устало поднялась на ноги, в глубоком поклоне склонилась в сторону захода солнца.

— Спасибо тебе, дух земли! Спасибо тебе повелительница небес! — подняла лицо вверх. — Враг похоронен заживо. Родичи, погибшие при штурме, отомщены.

Мелкие капли дождя упали на лицо колдунье. Дождь моросью пролился над исчезнувшей крепостью русов, не выходя за тот круг, в котором камлала Арюжак. Все кто стоял рядом с колдовским кругом, находился под ясным, безоблачным и сухим небом, мог протянуть руку, почувствовать падающие на ладонь капли, при падении разбивающиеся во влажную пыль.

* * *

Олесь сам полез в нору лаза, подменяя уставших, испытывающих кислородное голодание бойцов. По его подсчетам, до возможного выхода на поверхность оставалось пройти десятка два локтей, но из лаза нужно еще отрыть, отбросить, и вынести, ох сколько песка. Между тем, в выкопанном проходе почти полностью отсутствовал воздух. Люди, работая падали от усталости, обливались потом, и он как их командир, решил рыть ход наравне со всеми.

Следом за ним ползли Беляй и великан Домаш, которому особенно тяжело приходилось в узком лазе. На остатках былого воздуха они рыли проход, расширяли его, отбрасывая песок на холстину, которую Домаш по заполнению, оттащит в галерею, когда почувствовали колебание земли. Сверху посыпались комки влажного песка, от правой стены, под ноги отвалился добрый слой песчаного грунта, сразу сузив нору.

— Что сие? — взволновано, спросил Беляй.

— Земля дышит, — ответил Домаш. — Я такое в Таврике уже видал.

Факел чадил неимоверно, еле-еле подавая свет в нору. Вдруг там, позади них, раздался звук, действительно похожий на громкий вздох. Со стороны галерей послышался гул:

— Угу-гух-х!

Опять посыпался песок сверху, сжимая внутренний объем вырытого хода.

— Домаш, сползай назад. Проверь, что там случилось, — забеспокоился Олесь.

Дышать становилось совсем нечем. Факел погас, в темноте были слышны шорохи ползущего Домаша. Как он умудрился развернуться в узкой норе, при всем его крупном теле, было непонятно. Не теряя времени, кривичи продолжили работу.

Вгрызаясь в песок, лопата Олеся почувствовала легкость, пробилась наружу, пробороздила склон, спускавшийся к реке. Большая шапка песка свалилась прямо на голову, даже звон пошел в ушах. Не обращая внимания на такую контузию, он, прилагая усилия, отбрасывал песок в стороны, протискивал тело наружу, стремясь заглотнуть проступившие крохи воздуха.

— Отрылись! — выдохнул напарнику информацию.

Как пробка из бутылки, сначала по пояс вырвался из песка, а усилив нажим на боковую поверхность, выскочил весь. Откатился в сторону и задышал, задышал полной грудью, смакуя каждый глоток ночного, с запахом реки, воздухом.

Следом из лаза выскочил Беляй. Пытаясь отдышаться, он таращил глаза по сторонам. Шум, слышавшийся из прохода, оповестил обоих, что на подходе Домаш, а вскоре большое тело силача протиснулось из дыры.

— Хы-ххы, хы-ххы, — тяжело дышал Домаш, он спиной откинулся на поверхность пляжа. — Кто жив, все здесь!

— Как?

— Я кажу, что только мы трое и выжили. Все остальные лежат под завалом.

— С чего ты решил? Может это только ход обвалился, а хлопцы живы, на нижнем ярусе отсиживаются.

— Не-е. Если б только лаз обвалился, звук был бы другим, глухим и тихим.

— Ладно. Идем к реке, схоронимся в камышах, а завтра, как уйдут узкоглазые, наведаемся в крепость.

Обвалив, на всякий случай, отверстие лаза, прокрались к реке, лицами припали к воде, жадно глотая ее пересохшими глотками. Напившись, скрылись в камышах. Из оружия, у выживших бойцов остались засапожные ножи да лопата.

— 9-

Сашка шел по крепостной галерее, совершая ночной обход караула на стенах и башнях Гордеева погоста. С тех пор, как Николаич оставил его на «хозяйстве», спал по ночам плохо, а днем все равно занимался «текучкой». Для деятельного Горбыля, приказ майора, был как серпом по яйцам.

«Пойми Сашок, время сейчас такое, что не знаешь, с какой стороны тебя припечет сильнее. Я с дружиной к Курску уйду, гарнизону тамошнему на выручку, а у самого здесь, считай жопа голой остается. С тобой в крепости только две сотни бойцов кадрового состава останутся, да бабы с детворой, да старики, ну смерды с ближайших деревень подтянулись, так и то, молодняк со мной уйдет, а старики опять на твои плечи лягут. Семьи пришлых печенегов, в случае чего за стены заберешь. Вот и думай, кого я на такое воинство старшим поставить смогу? Только своего, проверенного, чтоб за тылы не беспокоиться».

Скрипя сердцем, Горбыль согласился отсиживаться в тылу. Да и то, может быть это и справедливо. Что отдых нужен любому, знают все, а он все девять лет как та затычка, что в каждую дырку суют! Только вот, с тех пор как ушла дружина, что-то не отдыхалось сотнику, мысли в голове вертелись схожие с предчувствием близкой беды.

Оказавшись на надвратной галерее южных ворот, вместе с караульными услышал хорошо доносившийся в ночи топот копыт по западной дороге. Прислушались.

— Нет, на наших печенегов не похоже. Да и чего им среди ночи вдали от своего стана гулять.

— А всадник то один скачет, — высказался один из караульных.

Лошадь за стенами перешла на шаг, силуэт прибывшего проявился у самых ворот. Небо, закрытое облаками, не позволяло рассмотреть одиночку. Снизу раздался едва знакомый голос.

— Впустите братцы, к боярину я с вестями.

— Подсвети факелами, — распорядился Горбыль.

Даже при свете факелов, толком ничего не разглядели.

— Ты кто?

— Ставр, я! Дружинник сотника Олеся. С заставы прискакал. Впустите, мне бы весть донести. Который день без сна и отдыха.

— Жди!

Через башню, по внутренней лестнице вышли к воротам. Закрепили факелы на стенах.

— Открывай, — Сашка вдел руку в ременные петли щита, вытащил саблю. Береженого, бог бережет.

Ушла в сторону верхняя щеколда, подняли металлический шкворень. Оба караульных с трудом приподняли, освобождая из пазов, воротный брус. Через приоткрывшуюся створу, на заморенной лошади въехал молодой вой. Створа ворот, тут же встала на место, накинули брус, и в той же последовательности поставили запоры.

Ставр устало сполз с лошади, охнул при соприкосновении ног с землей. Один из караульных поддержал лошадь за узду.

— Ставр, я. Мне бы к боярину, — лепетал парень.

— Нету боярина. В походе он. Узнаешь меня?

— Кто ж сотника Олексу не знает.

— Вот я за боярина остался. Говори, с чем прибыл.

— Так, это, кочевники узкоглазые, на печенегов совсем не похожи, через брод прошли. Заставу окружили, уже наверно на приступ пошли.

Ставр запинаясь, рассказывал все, о чем знал, что сам испытал в Диком поле.

— Сколько этих кочевников?

— Мыслю, тысячи.

— Значит, орда на наши земли пожаловала.

— Нам то, что делать сейчас? — задал вопрос один из караульных.

— Ну, до рассвета часа два осталось. Народ поднимать, смысла большого нет. Да застава этих орлов, хоть слегка, а придержит. Погост поднимем с рассветом.

Сашка положил руку Ставру на плечо.

— Идем герой. Выспаться тебе нужно.

* * *

Остатки сожженной крепости, неподалеку от которой хан собрал верхушку своего воинства, розвальнями завалов ласкали взгляд, нет-нет, да и брошенный в ту сторону. Куренные, хмурясь, не поднимали прямого взгляда, не смотрели в глаза хану. Старейшины притихли, сами ждали, что скажет, куда хан повернет орду. Начало набега было победоносным. За день уничтожили форпост славян на переходе через пограничную реку, а радости победы небыло. Вот и выходило, что победа была, а радость украли погибшие в пожаре враги. Для племени, цена победы оказалась слишком высока.

Весь большой пятачок песчаной земли с примыкающими к нему тремя дорогами, на восход и закат, на полночь, был окружен непролазным для всадников лесом. Благодатная степь, степь кормилица кочевого народа, осталась за речкой, манила к себе. Через брошенный взгляд на полдень, заглядывала каждому в душу, звала:

— Вернись. Что ты забыл в землях поросших лесом, покрытых зеленым мхом болот? Чего ты хочешь от людей населяющих эти злые места? Вернись ко мне, дурашка. Здесь хорошо и привольно, здесь ты оставил семью!

Жажда наживы, обогащение за счет славянского племени, перекликаясь со степью, твердила:

— Ты воин, ты достоин быстро обогатиться, взять на копье все, что пожелаешь. Богатым, удачливым и сильным, ты вернешься в степь, и семья встретит тебя как героя, добытчика приносящего в дом благосостояние.

Тысячи воинов заполонивших временный стан и оставшихся после победы без добычи, пока не испытывающие голода, бросали в котлы, взятые с собой запасы тертого в муку сушеного мяса, расположились у костров. Многие прислушивались к разговору хана со старейшинами, но охранная сотня, вставшая в каре, не давала подойти к совещающимся на близкое расстояние.

На ковре, подшитом мехом степного волка, по-походному облокотившись локтем на свое же седло, хан холодным взглядом смотрел на стоявших полукругом перед ним куренных. Своим затылком он ощущал направленный на него взгляд шаманки, сидевшей за спиной, прямо на траве, подвернув ноги калачом.

— Ваши воины слишком долго провозились у этих деревянных построек. Слишком много потерь, — тихим голосом вещал хан. — Вы плохо учите воевать своих людей. Выходит так, что урусы сильнее нас.

— Хан!..

Поднятая Селюком рука, заставила замолчать, открывшего было рот, старейшину.

— Пожар уничтожил добычу. Он же лишил нас большого количества стрел. Сколько сейчас стрел приходится на одного воина?

— По полному колчану имеем, — отозвался Соглук.

— И вы хотите продвигаться дальше? — с усмешкой спросил присутствующих хан. — Печенеги говорили, что вверх по реке, в трех переходах отсюда, стоит город, стены которого закованы в камень. Город небольшой, но очень богатый. Вы, старики, хотите лишить меня победы, лишить добычи своих воинов? Мы упремся в стены, при этом, не имея достаточно воинского припаса.

Селюк сделал паузу, раздумывая над своими мыслями, окидывал взглядом по отдельности каждого из присутствующих, принимал решение, как распорядится людьми.

— Олуглы, я не могу сломя голову вести орду дальше. Поступим так. Ты Исси-оба, поведешь свой курень вверх по реке. И смотри мне, в лес с дороги сойдешь не раньше, чем свершишь один дневной переход. Понял?

— Слушаюсь, мой хан!

— Пойдешь на разведку. Близко к городу, чтоб твои коши не подходили. Не спугни мне добычу.

— Я понял.

— Посылаю тебя туда потому, что знаю, ты молодой, сильный волк. К тому же, ты утрюк-хитрый, а хитрец в этом деле мне сейчас ох как нужен. Твоя тысяча воинов почистит округу у самого города, там ждешь орду.

— Я все понял, мой хан.

— Всем старейшинам приказываю отсыпать каждому воину куреня Исси еще по колчану стрел.

— Но, у нас же…

Под тяжелым взглядом хана, открывший рот куренной замолчал.

Хан продолжил:

— Соглук. Твоих людей больше всего полегло в бою.

— Да, мой хан.

— Даю тебе возможность отвезти тела воинов в стойбище. Вернешься через два дня. Буду ждать тебя здесь. Через два дня, ты привезешь сюда двадцать подвод нагруженных стрелами.

— Благодарю, повелитель.

— Остальные курени разошлют коши по округе, по урусским селищам находящимся отсюда не далее половины дневного перехода. Между собой разберетесь, кому куда двигаться. Войско нуждается в продовольствии. Захваченных в полон рабов, можете пока пригнать сюда же.

— Великий хан, — за спиной раздался скрипучий голос шаманки. — Позволь мне пойти с куренем старейшины Исси-оба, думаю, что понадоблюсь ему. Перед твоим приходом, своим оком окину город, который хы хочешь взять приступом.

— Езжай, — не поворачивая головы, разрешил хан.

* * *

При первых лучах рассветного солнца, Гордеев городок зашумел растревоженным ульем. Толпы горожан подошли к воротам боярского терема, запрудив собою большую часть улицы. Поднявшийся галдеж, слышался даже у южных ворот. В пришедшей к терему толпе можно было разглядеть и самих жителей городка, и пришлых из деревень. Отдельной кучей народа, стояли печенеги, одетые в стеганые халаты и шапки-колпаки. Накал страстей повысился до предельного градуса, когда с боярского крыльца спустился Лобан, дворовый распорядитель. Легкой походкой проследовал к открывшимся перед ним воротам, чуть выставив ладони перед собой, поднял руки, повышая голос, закричал:

— Тихо, родовичи! Боярыня, с сотником Горбылем и погостной старшиной думу думают.

Народ разом притих, присмирел, приученный к дисциплине. Толпа, молча уставилась на бородатого людина, наделенного боярином полномочиями следить за его личным хозяйством в тереме.

— Боярыня просит вас маленько обождать, не кричать под окнами. Всем, обо всем объявят.

Высказавшись и добившись желательного результата, Лобан горделиво окинув взглядом притихший народ, спокойно развернулся и двинулся назад.

В самом тереме собралась вся старшина городка. Галина восседала на боярском столе, заменив собою ушедшего в поход мужа. Горбыль стоял на противоположной стороне поставленного посредине светлицы, широкого стола. За прошедший со времени сбора час, уже многое было обговорено. Такие предложения, как послать гонца вослед дружины, повернуть ее обратно, Горбыль отверг. Времени мало, не успеет дружина вернуться.

— Что сам предложишь, сотник? — задала вопрос боярыня.

Бледность лица и неровное дыхание, выдавало ее волнение. Оно и понятно, женщина переживала не только за себя, но и за людей, оставленных на ее хрупкие плечи. Были не забыты воспоминания о захвате городища нурманами, тогда удалось отбиться и победить. А как будет сейчас? На городок шла многотысячная орда, погибнут многие жители погоста. Сложившаяся ситуация требовала решения.

— За пару дней вернуть дружину нереально. Полагаю, наши воины на западной заставе, на день, два, задержат орду. Больше не смогут, сил мало.

— А-ах! — толи стон с оханьем, толи всхлип, разнесся по залу.

— Что там? — спросил Горбыль.

— Боярыня Анна чувств лишилась, — низким голосом прогудел Туробой, глава кузнечной слободы, подхвативший обмякшее тело женщины на руки. — Про мужа свово помыслила. Ты б сотник Олекса, как-нибудь полегшее мыслю доноси. Вишь, загодя Мстислава похоронил.

— Никита, — попросил Туробоевого помощника Сашка. — Отнеси боярыню наверх. Недосуг нам, Туробой кашу по тарелке размазывать. Время теряем. Так вот, друзья мои, что мы имеем? Высокие каменные стены городка. Так?

— Ну, так.

— На все сооружение имеем две сотни воинов, остальные бабы, дети да старики. Если, как говорит Ставр, половцев как грязи, не меряно. Городок не удержим.

Старшина загомонила, завелась с пол-оборота.

— Не удержим! — повысил голос Сашка.

— Что предлагаешь? — фальцетом закричал Итларь, старшина плотников.

— Предлагаю, слегка проредить число половецкой орды.

— Как?

— Хитростью.

— Это как так? — Итларь подался вперед, обеими руками облокотился на стол.

Так уж случилось, что в свое время Сашка прошел через руки подполковника Семибратова, по жизни большого шутника и оптимиста. В мирной жизни ему было в радость поизголяться над вышестоящим командованием и проверяющими из родного направления ГРУ, у которых поездки в часть, стоящую в ста километрах от Москвы, значились положением «работа в войсках». За такие выходки Семибратов долгое время переходил в майорах, на его семью долго не распределялась квартира, и вопрос с ней, начальство всячески обходило стороной. Несмотря на все это, он как баран, после очередной каверзы-подначки по отношению к начальству, преподносил новую хохму, над которой потешался весь гарнизон. Мазохист, твою мать! На войне он шутил с полевыми командирами противника, но те шутки пахли кровью, а к веселому парню, с позывным «Кот», местные товарищи в лице моджахедов тройку, раз подсылали настоящих убийц.

Жене Семибратова, обремененной тремя детьми, однажды это все так надоело, что она, встав на колени перед мужем, со слезами на глазах попросила:

— Сереженька, Христом Богом тебя прошу, перестань издеваться над начальством. У тебя трое детей, а ты сам все никак не вырастешь. Прошу тебя, заклинаю, молчи.

И Семибратов замолчал. Замолчал и через полгода получил трехкомнатную квартиру, еще через полгода, стал подполковником. Да и очередной конфликт на юге страны закончился к тому времени. Опять-таки, возраст. Короче из волка во всех отношениях, Семибратов превратился в демократа. Лишь иногда, глядя на выверты московских проверяющих, на его лице нет-нет, да и проскочит хитрая ухмылка и улетает в небытие.

Когда Горбыль попал в часть, о Семибратове кое-что поведали ветераны. Так, легкий флер, не более того, типа как пример, проведение стопятидесяти километрового ночного марша с молодыми водителями, поминали многие. Над этим случаем, Сашка долго смеялся.

Так уж заведено в Вооруженных Силах, что после прохождения учебы на автомобильной технике, молодняк сажают за руль «железного коня», выстраивают в колонну и неспешным маршем, мурыжат по кругу неподалеку от зимних квартир. Ведет все это воинство лично командир части, впереди, с шашкой на голо, на своем командирском Уазике. Старшими машин, на все время марша, назначаются офицеры части. Такая картина маслом.

ГДР. Тюрингия. Командир ДШБ СН, вывел своих птенцов по вечернюю пору, совершить пресловутый марш. Колонна тронулась. Маршрут — четыре немецких деревеньки и городишко — плевок на крупной карте. Бойцы проходят круг. На окраине городка, прямо на автобусной остановке, стоят молодые подвыпившие немецкие товарищи со вскинутыми руками в нацистском приветствии. Мудаки, одним словом. Кричат: «Хайль Гитлер!», при этом добавляют на ломанном русском: «Руськи, пошли на х…, нах хауз!». Девицы тоже вносят свою лепту в налаживание взаимоотношений, слегка нагнувшись, спустя штаны показывают солдатам свои филейные части. В общем, на пути повстречалась продвинутая молодежь.

Отъехали, остановились. Комбат объявляет перекур, впереди опять предстоит делать круг по уже знакомому маршруту. Народ нервно курит, возмущается. Комроты-один, Сашка Судаков, говорит: «Ща, только увижу, остановлюсь хавчик начищу!»

Старший лейтенант Семибратов, ухмыляясь, вдавил бычок в дорожную пыль.

«Сашок, не стоит никому хавальник чистить. Ребята, доверьтесь мне, мы сейчас с ними шутку пошутим. Ну, а если не выгорит, тогда на третьем круге и начистите. Гут?»

«Ну, смотри Кот, не выгорит, всем в гаштете проставишься!»

«Заметано. А если выгорит?»

«Тогда мы все тебя водкой поить будем».

«Договорились!»

Подошел к своему прапору, Витьке Псинову, одесситу, любителю рыбной ловли.

«Витя, у тебя с собой в кабине леска есть?»

«Есть, командир».

«Дай».

При прохождении колонны мимо автобусной остановки, уже стемнело, но под фонарями пополнившаяся новыми членами толпа молодежи, подогретая спиртным, вновь устремилась выкинуть тот, же фортель: «Хайль Гитлер!»

Проезжая по хорошо освещенной улице, старлей открыл дверь кабины, стоя на подножке «Боливара» крикнул: «Камрады, лови в подарок ручную гранату от советского офицера!»

Хорошо освещенный фонарями, демонстративно рванул кольцо стопора, бросил к ногам толпы РГДешку. Граната упав, покатилась по брусчатке. Толпа порскнула в разные стороны, кто не успел, тут же попадали в пыль мостовой, прикрыв ладонями затылки. Девичьи крики и визг разнесся по округе. Менее шустрые девицы с голыми жопами, частично сходили в туалет по малому, а кое кто и по большому, обгадив одежду. После случившегося кратковременного помешательства, в тишине нарушаемой исключительно ревем проезжающих машин, по мостовой за машиной Семибратова, со звуком: «Блямсь-блямсь-блямсь», катилась привязанная леской к каркасу бокового зеркала автомобиля учебная граната. Дикий хохот русских, заглушая рев техники, потряс округу.

Следующим вечером старший лейтенант Семибратов за свои действия получил трое суток офицерской губы. Получил лично от начальника разведки армии, руководство города все-таки нажаловалось. А часам к десяти того же вечера, свободные от служебных обязанностей офицеры, во главе с Сашкой Судаковым, вливали в него и прапора Псинова очередную порцию «Ювеля», в ближайшем гаштете.

Вот такие добрые шутки, частенько шутил молодой Семибратов.

Сашка Горбыль, тоже любил пошутить. Прикинул, чтобы такого на его месте отмочил Семибратов? Вспомнил про кувшин с пойлом от бабки Павлы.

Еще вчера, проходя по терему, Сашка не думая, обратил внимание на закрытый деревянной пробкой кувшин, стоявший почему-то в оружейке. Позвал Лобана:

— Что сие?

— Ах, это! Это боярин от ведуньи лекарство привез, чтоб значиться, тяжелых поранетых в бою, пользовать. Да забыл. Так теперь и стоит.

— Хм. А как ним пользоваться, знаешь?

— Боярин сказывал, — Лобан наморщил лоб, вспоминая о предупреждениях боярина, что жидкость — лекарство, но опасное для жизни, и чтоб его никто не брал. — Сказывал, что ежели две капли на такой горнец с водой размешать, то человек боли чувствовать не будет и уснет. А, ежели больше накапать, то и вовсе не проснется.

— Короче, Склифосовский, в кувшине отрава?

— Не-е, я ж кажу, лекарство.

Вот и сейчас, на совете старшины, в мозгу Горбыля щелкнул предохранитель, родилась идея пошутить в стиле Семибратова.

— Боярыня, — обратился к Галке Горбыль. — Мы можем выкупить у Порея его обоз с медовухой? Там всего-то одиннадцать подвод.

Порей, купчина торговавший по всей территории княжества Киевского, еще девять лет назад посетил Гордеево городище, с тех пор частенько наведывался сюда, даже лавку открыл в погосте. Так уж случилось, что набег половцев застал его обоз в северянских землях. Порей, чтоб не рисковать, привел телеги с жидким товаром в городок, решил переждать войну за каменными стенами.

— Зачем нам та медовуха, сотник? — брови боярыни поползли вверх, она удивленно и вместе с тем озадачено спросила. — Или ты хочешь половцев медом встречать?

— Именно медом я их встречать и буду. Так мы можем обоз купить? Только вместе с лошадьми и телегами.

— Можем.

— Тогда у меня есть идея.

Сашка расстелил на столе широкий, отбеленный кусок холста. Подошел к давно нетопленной печи, взял из топки не прогоревший кусок деревяшки с угольком на конце, уверенными взмахами руки по полотну набросал на ткань контуры извилистого берега Псела, дороги, леса, сам погост и потерянную заставу. Старшина сгрудилась вокруг стола, рассматривала рисунок импровизированной карты.

— Отравлю всю купленную медовуху, с охотниками выдвинусь вот сюда, — Сашка коряво изобразил между рекой и лесом мост верстах в двадцати от погоста. — Вот на этом месте развернусь, будто иду к городку. Дождусь половцев. Подставлюсь. Дальше действую по обстановке. Боярыня, надо бы к медовухе пару телег со жрачкой добавить. Чем закусывать, гости дорогие будут? Дашь?

— Куда же от тебя денешься? Дам.

— Вот! Кто из узкоглазых выживет, засадная сотня выйдет и довершит дело.

Между слов он набросал на полотно стрелки выхода своих людей к предполагаемому стану половцев.

— Как, а?

— Лобан! — Галина позвала помощника.

— Я, матушка боярыня!

— Позвать в терем купца Порея. Да вынеси из кладовой шкатулку с серебром, вот тебе ключ. Неси.

— Слушаюсь, государыня.

— Матушка, — Итларь развернулся к боярыне. — Пока сотник с кочевниками шутковать будет, ты пошли гонцов по лесным схронам. Нехай смердов да людин в погост кличут, бо мыслю, сотник правильно кажет, не осилить нам самим защиту погоста таким малым числом воев.

— Добро Итларь. Кто еще, что сказать хочет?

— Потребно баб да ребятишек в лес сховать, — пробасил Туробой.

— Еще кто?

— Дозволь, боярыня и я скажу?

— Говори Третьяк Прибыславич.

Третьяк, старейшина деревеньки Гадяч, раскинувшейся недалече от погоста на восход по реке, всего в трех верстах, поклонился боярыне.

— Худа не будет с того, что до боярина весть донести о нападении ворога на имение его. Пока отбиваться будем, глядишь, боярин с дружиной подойдет.

Старшина загалдела:

— Мудро сказал, Прибыславич!

— Слать гонца!

— Соглашайся, боярыня!

— Добро, старейшины, гонца пошлю. Туробой, а ты займись тем, чтоб жен да детей в лес проводили, да схоронили их там. Проконтролируй весь процесс. Но чтоб к осаде успел возвратиться.

— Все исполню, боярыня.

— Все, уважаемые, не держу вас боле. У каждого из вас есть чем заняться, вот идите и занимайтесь, но помните, что времени у вас мало. Про печенегов не забудьте. Народ подбодрите, успокойте, насколько это возможно. Скотину спрячьте.

На выходе из светлицы, Никита, оглянувшись, оступился и нечаянно толканул Горбыля плечом. Туробой, сколько не бился, так и не смог искоренить в силаче и увальне, своем ученике, его рассеянность.

— Ты чего толкаешься? — шутя, осведомился Сашка, зная о симпатии молодого кузнеца к Галке.

— А-а, ой, прости. Но, какова Галина? Настоящей боярыней стала!

— Эт, да-а! Повезло Николаичу с женой. Тем более по отношению к прежней, у Галки имеется неоспоримое преимущество, которое Монзырев прочувствовал в полной мере.

— Это, какое же?

— Отсутствие тещи. Мать прежней жены командира, была женщиной чудной, но сукой, каких еще поискать.

— Что, так то?

— Когда она наезжала в гости, он сразу начинал считать дни до ее отъезда. Душу выматывала постоянным нытьем, о том, как ей в жизни не повезло. С ее слов, и муж ей достался, страшный человек, жить ей мешает, строгий очень, развернуться, как бы она хотела, не дает. И на работе она устает, не ценят ее там. Соседи по дому, один к одному, монстры ходячие и быдло. Да и вообще всё кругом плохо и все плохие. Заметь, эта песня повторялась с постоянной периодичностью, как только Монзырев попадал в поле зрения тещи. Добавь последний штрих к ее нареканиям в адрес зятя, денег толком не зарабатывает, своего бизнеса — не открыл, еще, ее дочь — смеет поучать жизни. Николаич, слушал-слушал, терпел-терпел, да и предложил. Ты, типа того, на работе устаешь — так уходи с нее. Сиди дома. Я, сказал — деньги, которые ты на работе своей получаешь, высылать тебе обязуюсь. Только не зуди и в жизнь нашу не вмешивайся. Вон в огородике ковыряйся.

— Ну, и?

— Ха-ха! Не отказалась!

— А, что, и тесть такой же?

— Да ты, что? Монзырев в нем души не чаял. Он тоже из наших, только летчиком был. Полковником в запас ушел. Мужик молодец, после дембеля на работу устроился, не сломался. Опять же, мочалку свою в ежовых рукавицах держал, она при нем на зятя бочку катить остерегалась. А по мне, так я б, от такой давно ноги сделал. Так, что, ты прав, с нынешней женой нашему боярину повезло. Ладно, тебе в кузнечный конец, а я к лабазам пройдусь, Порея там поищу. Бывай!

— Пока!

Они разошлись, каждый в свою сторону.

Порей не торговался. Заслышав от Горбыля, чего он хочет от него, купец сорвал с головы шапку, с размаха шмякнул ее в пыль, расправил фалангой указательного пальца усы, вымолвил:

— Эх, чего там, забирай все так.

— А не жалко товар? — криво усмехнулся Горбыль, прижимистого и жадноватого купчину он знал давно. — Ведь пропадет товар то.

— Зачем обижаешь, сотник? Что ж, разве мы не одного корня? Я сотника Андрия, покойного друга твого помню, почитай животом ему обязан, да и в погосте вашем чай не чужой, прижился. Во-он лавка моя, боярин дом пожаловал. Забирай так! Будем живы, добром обрастем. Радан, Чаруш, Пороша, а ну, запрягай в телеги лошадей. Выкатывай бочки. Загружайте на телеги. Да не сами, остальных-то в помощь зовите.

Тройка скучающих возле лабаза купеческих работников пришла в движение. Одни стали открывать воротины, кто-то побежал за возничими, кто-то за грузчиками. Сашка перевел взгляд на купца, стоявшего подле него, что-то шептавшего одними губами.

— Прикидываешь потери?

— Прикидываю, — не стал отпираться купец.

— Так давай заплачу?

— Нет. Потери по торговле, то моя забота. Ты свое дело сделай.

— Сделаю. Хворощ, — оглянулся на ординарца, молодого парня, ходившего с ним на зачистку Черниговского шляха. — Оповести Кветана, пусть весь свой десяток сюда ведет. Потом сбегаешь к боярыне, скажешь, что я просил передать баклагу с бабкиным лекарством.

— Понял!

— Мухой, туда-обратно.

Дело пошло. Из бочек со стоялым, хмельным медом, извлекали деревянные затычки, Горбыль лично отмерял стопкой бабкино зелье, заливал его в горловины. Пробку забивали вновь. Купеческие работники и Сашкины бойцы, некоторое время катали бочку по земле, и только после этого грузили в телегу. Три бочки — телега готова к применению. Как раз на десятой телеге зелье и закончилось. Последняя кадушка осталась не заряженной, ее крайней загрузили для общего вида.

— Та-ак! Теперь выгоняйте караван за южные ворота. Остаетесь там. Сейчас боярыня еще пару возов с продовольствием туда же подошлет. Встретите.

— Сделаем, батька, — Кветан вместе с возничим, понукая лошадь, сдвинул с места первую телегу.

По округе раздался мерный скрип колес отъезжающего каравана.

— Спасибо, купец, расскажу боярыне о твоем бескорыстии.

— Да чего уж там…

— Скажу, а теперь прощевай, пора мне.

— Удачи, сотник!

По дороге в терем, Горбыль зашел в казарму. Велел построить за южными воротами всю сотню в пешем строю. Пятидесятники Первак и Лель, привычные к выходкам Горбыля, вопросов не задавали, бросились собирать людей и вооружать их при полной экипировке для боя.

Рассказав боярыне, что все готово к выходу, ответив на кучу заданных вопросов, Сашка поднялся на второй этаж. Заглянув в детскую, поманил рукой сына. Увидев улыбку на лице отца, Вовка подхватился на ноги, бросился к нему.

— Па-а! Я тебя жду-жду, а ты все не приходишь!

Подняв на руки свое дитя, Сашка нежно прижал его к груди, тихо прикрыл дверь. Погладил Владимира по гриве не стриженных, светлых волос, заглянул в глаза мальцу.

— Ну, извини, Вовка. Дел за гланды. Хочу с тобой побыть подольше, а дела не пускают.

— А ты гони эти дела прочь. Про меня тоже нельзя забывать, я ведь скучаю.

— Э-эх! Была бы наша мамка путевой, так, сколько бы проблем сразу решилось.

— Ничего-о, — Владимир прижал ладошки к папкиным щекам. — Ты не думай, тетя Люда и тетя Аня за мной присматривают, говорят, что я их сын полка.

— Во-во. Сирота при живых родителях.

— Ты у меня есть, и мамка, только она далеко. Пойдем, погуляем с тобой.

— Прости, Володька, не могу. Проститься пришел. Командировочка у меня тут образовалась. Вернусь, обязательно погуляем вдвоем.

— Когда уезжаешь? — насупился Вовка, его детское лицо сразу повзрослело.

— Уже.

— Что?

— Уже уезжаю, сынок, так получается, что враг у наших границ. Проучить его надо, чтоб не баловал.

— Тогда иди. Дядя Толя, тоже ворога воевать ушел.

— Все, сыночка, ты уж прости своего батяню, пора, — Сашка поцеловал Вовку в оба глаза, крепко прижал к груди.

Сердце забилось. Тревожно. Муторно на душе. Так не хотелось уходить из дому, но от Сашки уже ничего не зависело, необходимо было вести колонну, пусть даже и бился под ребрами его «вещун».

Отбросив суеверия, Горбыль поставил на пол своего парня, потрепал по волосам, сорвал с груди цепь с крестиком, сунул в маленькую ладошку.

— Тебе, Вовка, всяко память об отце будет. Иди, нам обоим пора.

— Пока, папа. Я буду ждать твоего возвращения.

— До свидания, сын.

Сашка не оглядываясь спустился по лестнице, зашел в оружейку, напялил на себя подклад, кольчугу, поверх которой надел разгрузку местного производства. Пораспихивал в карманы все свои «приблуды». Опоясался саблей, с полки прихватил арбалет и сумку с болтами.

«Пора!»

Перед самой дверью, на выходе из терема столкнулся с ожидавшей его Галкой.

— Чего ты, Галочка?

— До свиданья сказать вышла. Береги себя, Горбыль. Не вздумай там подставиться, лысая голова. Ты нам здесь нужен.

— Все будет тип-топ, первый раз, что ли? Бывай, здорова боярыня.

Колонна двинулась по дороге вдоль реки, солнце перевалило далеко за полдень. Впереди катились телеги, за телегами шли вои. В передовой дозор Сашка определил и отправил всего троих наворопников, не хотел, в случае чего, вспугнуть половцев. Чуть склонив голову, одними губами прошептал: «Господи, спаси и сохрани меня грешного», незаметно правой рукой, щепотью, положил крест на живот.

— Шире шаг! Подгоняй лошадей, плетутся как беременные тараканы. Впереди еще путь не близкий.

— 10-

Длинный, летний день, день первого месяца лета, истекал, растворяясь в окрашенном в бледно-красный цвет небе. Река по правую сторону от дороги нет-нет, да и показывалась за кустами и деревьями, на частенько поросших крутых склонах, обрывающихся к воде. Тогда с высокого берега можно рассмотреть и неширокую, медленно двигающуюся ленту воды, и пологий, песчаный противоположный берег, поросший камышом, аиром, низким и высоким кустарником, а за ним лес, редкий, прозрачный.

Исси-аба знал, что сразу за полоской леса была степь, ласковая мать-кормилица, дающая степному воину жизнь, блаженство бытия, и, когда приходило время, место упокоения. Как далека для них она была сейчас. Узкую, извилистую реку нельзя было переплыть, не бросив на этой стороне лошадь, а до воды с таких круч невероятно опасно спускаться. Куренной, направив степную кобылицу, невысокую, с длинной гривой, поближе к просвету между придорожными ветвями зелени. Прямо из седла, слегка приподнявшись в стременах, наклонившись, глянул вниз. Ого! Очень крутой склон. До воды, если упадешь с этой кручи, долетишь не сразу, точно больше сотни локтей получится, хватит времени подумать о смерти.

Услышал, как позади него кто-то вздохнул, по-видимому, тоже произведя такие же подсчеты. Исси обернулся, хотя точно знал, кто может находиться за спиной. Шаманка. Старуха ответила взглядом на взгляд куренного, чуть тронув поводья, затесала лошадь в общую массу одного из кошей. Исси-аба пустил кобылицу в галоп, проносясь мимо строя в голову своего куреня, стараясь держаться от сплошной стены смешанного леса подальше.

Курень легкой рысью двигался в сторону восхода солнца, совершая второй дневной переход.

Сегодня поутру, совсем немного нарушая приказ хана, Исси, названный ханом утрюком, будучи действительно хитрецом, послал одну сотню воинов коша Ястребов на разведку по примкнувшему к центральной дороге проселку. Пришлось сбросить темп передвижения своего воинства, заставить лошадей плестись шагом, но потеря времени стоило того. Необходимо раздобыть пищу, людей требовалось кормить. Старуха-шаманка лишь поцокала языком, таким образом, осудив старейшину за его замысел, но вслух не произнесла, ни слова. Вот и получилось, что увидев тропу при объезде старицы, на переходе по бревенчатому мосту через протоку, Исси «спустил с руки» ястребиное племя своего куреня. Сейчас, под конец долгого дня, он понял и осознал правоту ханских приказов, но как это тяжело поведать самому себе, что ты не прав. Спасибо божественной Этуген, сохранившей Кутлуга, старшего сына. Он молод, но обещает быть хорошим воином, этот поход действительно должен прославить весь род, для этого есть все признаки, аймак Исси-аба, не погибнет, не прервется. Он это сегодня понял, когда увидел вернувшегося живым Кутлуга, хоть и заметил кровь на его одежде.

Еще утром войдя в чертоги леса, кошевой Алиш был вынужден пустить свою сотню по тропе друг за другом. Проселок, вытоптанный славянами, был узким, но сразу стало понятно, что пользуются ним часто. Попав в тесноту лесных пределов, степнякам сделалось не по себе. Лес давил, вынуждал бояться себя. Через версту погиб один из родичей, шедший в колонне первым. Все сразу прикрылись щитами, бесполезные для этих мест луки и арканы сдвинули назад. В руках заблестели клинки. Вот только рубить и резать было некого. Разобрались. У самой тропы нашли привязанный к дереву самострел с хитрой системой спуска тетивы. Чуть тронь ветку и болт, прилетев, вонзится в грудь неудачника. Так и случилось. Тело привязали к его же лошади, и колонна тронулась дальше.

Проселок вывел на широкую поляну с густой, сочной травой. Кипчаки, уставшие от недолгого, но опасного перехода загалдели, и сотник Алиш объявил привал, сам за собой чувствуя неприятный осадок давления леса. Отдыхали мало, но усевшись в седла, десятники не досчитались троих воинов, отошедших по нужде и не вернувшихся назад. Их лошади сиротливо щипали траву у копыт. Покричали, в надежде услышать отклик пропавших родичей. Проскакали вдоль края леса. Бесполезно. Пропали, словно и не было их в походе. Следы терялись у самой кромки «зеленой стены». Алиш в сердцах сплюнул на землю. Что делать? С тяжелым сердцем повел сотню дальше, приказ старейшины еще никто не отменял.

Следуя по тропе, Алиш по надобности нагнулся, потянувшись рукой подправить стремя, когда боковым зрением, через ухо коня увидел почти рядом с тропой непонятное существо, похожее на человека с всклокоченной бородой. Алиш в два приема бросил повод и наложил стрелу на тетиву лука. Стрела вылетела точно в лоб неизвестному, следом за первой уже летела вторая, а позади и спереди кипчака, в том же направлении пускали стрелы соседи.

— Что там? — вопросительно закричал десятник.

— Кого-то непонятного приметил рядом с дорогой, но что это был человек, то точно.

Шорох ветвей в том месте, куда пускали стрелы, оповестил о правоте воина.

— Аха-ха-ха! — донесся смех уже из чащи.

Кочевники, переглядываясь друг с другом, взглядами искали поддержку у товарищей, их лошади как вкопанные встали на тропе. Никто самостоятельно не мог решиться на какие-либо действия.

— Посмотри там. Может, попал? — приказал десятник одному из родичей.

— Кичичук, посмотри ты!

Мелкий, худой кипчак соскочил с лошади, прикрываясь щитом, держа в другой руке клинок, раздвинул кусты, шагнул в подлесок. Сделал шаг, второй. Никого не увидел, лишь стрелы выпущенные товарищами застряли в стволах деревьев, хорошо высматривались по оперению на древках.

— Никого здесь нет, — кося глаза к лесу, слегка поворотив голову на сторону, отрапортовал Кичичук.

— Хорошо посмотрел?

— Да.

Заметив три стрелы вонзившихся в поваленное уже давно дерево, державшееся в распор на весу толстых стволов, Кичичук сунул саблю в ножны, приблизился к нему. Извлек одну стрелу из трухлявого ствола, сунул ее в колчан, вторую. Потянувшись за третьей, ощутил как из-под поросшей мхом коры, словно из воздуха материализовалась узкая, маленькая, копьевидная головка змеи, а следом и тело тонкое, совсем не длинное, с неярким, неброским зигзагообразным узором. Зубы впились в руку кочевника, на миг сверкнули бусинки глаз.

— А-а-а! — Кичичук взмахнув рукой, будто плетью, ударил впившейся в руку змеей по стволу соседнего дерева.

Змея отлетела, оставляя в ране осколок одного из зубов.

— А-а-а-а!

— Что с тобой? — раздался голос десятника.

Вдоль всей тропы был слышен людской гомон, бередящий душу ропот. Ломая ветки деревьев, на тропу вывалился Кичичук, без щита и оружия, обхватив кистью здоровой руки, укушенную руку.

— Змея-а! Зме-ея-а укусила! — распухшая рука была поднята вверх для всеобщего обозрения, лицо Кичичука окрасилось в ярко-свекольный цвет.

— За мной, в галоп! Пош-ли-и! — громкий приказ кошевого стронул колонну с места.

Отряд пошел в галоп, двигаясь по тропе, уносился подальше от места, где с их товарищем произошла такая неприятность. Родичи мелькая, косили глаза на обреченного, помочь которому никто не мог, да, в общем-то, и не хотел.

— А, как же я? — вырвался хрип из горла Кичичука.

Из кустарника ответили, и кочевник, почему-то понял ответ на чужом языке.

— А ты, сынок, в лесу теперь и подохнешь. А, неча на чужой каравай роток раззевать. Вота!

Спазмы в горле мешали дышать, сердце в груди сжала в кулак невидимая сила, будто кто-то хотел раздавить его, глаза на лице повылезали из орбит. Кичичук стоял один на лесной дороге. Степняк попытался закричать, но из горла вырвался лишь свистящий хрип. Ноги подломились, и тело половца ничком завалилось в вытоптанную, придорожную траву.

Урусское селище, среди дремучего леса как глотком воздуха встретило кипчаков простором распаханного поля и латками огородов, примкнувших к дворам десятка бревенчатых строений. С узкой тропы сотня наконец-то смогла развернуться в конную лаву, пронестись мимо деревянных чуров славянских божков. Ворваться на единственную улицу, начинавшуюся у околицы, обжитую и совсем не страшную. Страхи остались позади, на лесной тропе.

Деревня была пустой. Ни людей, ни животины не видать нигде. Покинув сёдла, кочевники группками разбрелись по подворьям, подмечая, что люди ушли с этого места совсем недавно, оставили свои пожитки, спасаясь от набега, явно кем-то предупреждённые.

— Никого! — слышались возгласы то в одном, то в другом дворе.

— Ищите, куда ушли! — распорядился сотник. — Далеко уйти не могли, они должны были оставить хоть какой-то след.

Вдруг от крайнего к лесу дома прорезался голос Кутлуга, молодого десятника, сына Исси-аба:

— Есть! Алиш-епа, здесь в лес уходит тропа.

Кошевой подъехал на лошади к крайней избе, стоявшей почти у кромки леса. Прямо за изгородью дорога виляла вправо, уходила в лес, по своим габаритам способна была спокойно пропустить телегу.

— Кутлуг, и ты, Кылый, — подозвал он второго десятника. — Берите своих людей, скачите по этой дороге. Проверите, куда ведёт. Если найдёте след, пришлёте кого сообщить. Жду здесь.

То, что жители селища, уходя не оставили следов на этой дороге, было видно уже сейчас, но следов бегства и так не было заметно нигде. Складывалось впечатление, что урусы ушли не по земле, а по воздуху. Прямо колдовство какое-то! Между тем в деревне шла привычная работа для воинов, из изб выносили пожитки, увязанные в узлы. Нет, не такой добычи ожидал сотник Алиш!

Пахнуло речной прохладой, и дорога вывела воинов к неширокому притоку реки, от которой сотня ушла утром. Следов урусов так и не нашли, но к шуму быстрой речки вскоре добавилось мерное постукивание, а вместе с ним и звуки льющейся воды. Когда впереди, за лапами сосен, показалось высокое, громоздкое строение с приделанным к нему, крутившимся течением большим колесом с лопастями — ковшами, Кутлуг распорядился:

— Спешиться всем. Алын, сходи, проверь, что за постройка и кто там есть из живых.

Алын под пристальными взглядами соплеменников, держа стрелу на тетиве лука, стал тихонечко красться к непонятной избе. Слушая мерный стук деревянного колеса, и наблюдая искрящуюся на солнце радугу, оставляемую влажной пылью падающей в реку воды, он с опаской ступал по утоптанному песку. Каждую минуту кочевник готов был повернуть назад, убежать от постройки непонятного назначения. Останавливаясь, он чутко прислушивался к происходящему вокруг, но слышал только щебет птиц, да шум реки и стук колеса. Подобравшись почти вплотную к избе, увидел, что всё сооружение стоит не на земле, а на деревянных сваях, торчавших из воды. Широкий бревенчатый мосток, перекинутый к двухстворчатым воротам в стене избы, был выстроен надёжно, мог выдержать тяжёлый груз. Оглянувшись, прошёл по брёвнам мостика, сунув стрелу в колчан, чтобы не мешала, если потребуется выхватить саблю, потянул на себя дверь на ременных петлях. Исчез в дверном проёме.

Кочевники наблюдали, как их разведчик вошёл в избу. В долгом ожидании различали лишь плеск воды и никаких посторонних шумов. Наконец-то увидели, как из темноты прохода выперлась большая, кряжистая фигура бородатого мужика, почему-то припорошённого белой пылью от макушки до пят, а следом за ним показался Алын, остриём клинка подталкивая полоняника в спину. Широкая, белозубая улыбка во всё лицо, и призывный взмах руки, заставили всех расслабиться, двинуться к реке.

Мельница. Это была мельница урусов, а мужик с бородой, припорошённый смолотой мукой, мельник. Через пень-колоду, жестами и отдельными словами, зуботычинами и остриём ножей, удалось выведать немного. Мельник не знал, куда подевались деревенские жители. Но и на мельнице он не один, с ним брательник и дочери с племянницами. Покличет, они мигом набегут. Осознав сказанное, кипчаки заулыбались. Вот он, первый полон! Да ещё девицы.

— Кличь! — велел Кутлуг.

— Ага! — в глазах мужика сверкнули искорки. Было непонятно, чему он обрадовался, хитрая морда.

— Зови! — Кылый блеснул единственным глазом, задёргался шрам, перечеркнувший бровь и щёку, ткнул клинком мельника под припудренную мукой бороду.

Кипчаки полукругом собрались у мельницы, ожидали действий бородача. Кое-кто обследовал помещение, обыскивал жилую хозяйскую пристройку. Настроение всех поползло вверх, встало на отметку «радость идиотов!»

— Ну что ж, как скажете, — мужик глубоко вздохнул.

Обернувшись к реке, мельник отвесил земной поклон, приведя гостей в лёгкое замешательство такими высокими взаимоотношениями. В степи такого не увидишь.

— Чествую тебя, вода текучая, и тебя, братец водяник. Окажи милость, прими на постой гостёчков незваных. Пусть мавки да навки проявят уважение к люду не нашему, улестят, потешатся, приютят на веки вечные.

Указательным пальцем мужик сделал в воздухе круг, изобразил в нём зигзаг представляемой волны и заскорузлым, корявым пальцем ткнул в него, как бы ставя завершающую точку.

Как по мановению волшебной палочки, неподалёку из камышей, и справа и слева от мельницы серебром рассыпался девичий смех, ласковые голоса раздавались по округе. Прятавшиеся в камышах прелестницы нарисовались в пейзаже реки, будто ждали приглашения. Куда-то исчез языковый барьер, половцы понимали каждое слово, обращённое к ним.

— Любый мой, иди ко мне!

— Единственный!

— Согрей, согрей свою ладу!

— Ты же хочешь целовать меня?

Кутлуг с удивлением увидел как всегда жёсткий по отношению к женщинам, даже в чём-то ненавидящий их, по причине своего уродства, Кылый, потянулся к красивой златовласке, как баран пошёл на голос, выпустил на землю кривой клинок из своей руки. Все соплеменники двинулись навстречу девицам, разбредались с прелестницами кто куда.

Грудь Кутлуга обожгло огнём, будто раскалённый уголёк попал на кожу, а мысли в голове не путались, сложились в стойкую уверенность: «Колдовство!»

Ещё перед походом шаманка Арюжак, повесила на грудь молодому воину амулет на кожаном шнурке. Оберег от злого колдовства.

— Стойте-е! Стойте, это колдовство, — взвыл десятник.

Никто не обратил внимания на его выкрики. Его даже не услышал никто.

— А-а-а!

— Куда же ты, милый?

К Кутлугу потянулись руки прекрасной молодой девушки, в расшитой красной нитью белой полотняной рубахе. Её длинные волосы распушил ветерок.

— Иди ко мне, желанный мой!

Амулет прожёг кожу под одеждой.

— А-а-а!

Кутлуг, теряя лук и щит, метнулся к своему коню, ухватился за луку седла. Рука прелестницы успела догнать его, но ухватиться за руку не смогла, лишь ударила пальцами в лопатку с правой стороны спины. Прыжок — и десятник в седле.

— Пошёл!

Конь вынес хозяина подальше от мельницы, подальше от колдовства. Уносил в сторону покинутой урусами деревни. Амулет больше не обжигал грудь, но на смену пришла другая боль, боль в спине. Только теперь, отъехав далеко от мельницы, Кутлуг почувствовал, как по его спине стекает кровь. Загоняя коня, прискакал в деревню. Натянул поводья у ожидавшего на деревенской улице кошевого. Соскочил с седла, даже скорее всего выпал из него на землю.

— Что?

— Колдовство, сотник! Воинов, ушедших со мной, можно не ждать, они не придут. И даже отсюда нужно скорей выбираться. Эти места могут нести нашим воинам только смерть.

Бросая награбленное, оставляя за собой горящие избы лесной деревеньки, кочевники покинули её в спешке. Им ещё предстояло вырваться из лесной глуши на дорогу к большой реке.

* * *

— Исси-аба! Впереди, верстах в трех, замечен обоз урусов!

— Много воинов в обозе?

— Обоз купеческий. Воинов нет.

— Тэнгри услышал нашу просьбу! Суук, Иги. Ведите свои коши. Обоз захватить, урусов, что следуют в нём, пленить.

— Будет исполнено, бильче Исси-аба!

К старейшине подрысила на своей лошадке шаманка. Арюжак пустила лошадь стремя в стремя с лошадью куренного.

— Не кажется ли тебе странным, Исси-аба, что этот обоз появился на твоём пути именно сейчас?

— Ничего не вижу странного, уважаемая Арюжак. Божественный Тэнгри преподносит нам дар. Глупостью было бы отказаться от него. Наш хан перед походом вспомнил слова своего отца, было сказано, что для настоящего степняка священны три желания. Первое — оседлать коня. Мы оседлали лошадей и уже находимся в набеге. Второе — съесть мясо. Сейчас воины догонят обоз и добудут мясо. Ну, а третье — любить жену. Когда мы захватим крепость урусов, наши воины будут любить полонённых жён. Так что странного в наших действиях ничего нет.

— Я хотела лишь вызвать осторожность в тебе, заставить думать.

— Я благодарен за заботу, оказанную тобой моему роду.

Уже в глубоких сумерках сотники, подъехав, доложили куренному о захвате обоза.

— Потерь у нас нет. Первая же телега из обоза застряла на мосту, переезжая через приток большой реки, — рассказывал Суук. — Обозники скрылись в лесу. Успели застрелить только одного уруса, да еще одного захватить в полон.

— Что везли?

— Везли хмельной напиток. Урусы называют его медовухой. Это вроде нашего кумыса, только сладкий. Две телеги загружены продовольствием.

— Хок! Хорошо! Место здесь доброе, просторное, раскидывайте стан, разжигайте костры. Становимся на ночёвку. Коней напоить. Кипятить воду в котлах. Уруса привести ко мне. Иги.

— Слушаю тебя, старейшина.

— Озаботься охраной лагеря и табуна.

— Сделаю.

Пред ясны очи куренного, сидевшего на кошме, облокотившегося на седло, подвели молодого юнца, совсем не похожего на воина. Он, понурившись, стоял в длинной до колен холщовой рубахе, подпоясанной тонким шнурком. Руки полонённому даже не связали. Куда сбежит такой неудачник из стана воинов?

В становище заполыхали костры, грелисьлись казаны с водой. Лошадей отвели на пастбище, предварительно напоив в реке. Место действительно было удобным, лес далеко отходил от дороги, приток реки, впадающей в Псёл, обеспечивал водой и людей и лошадей. Месяц, повисший в звёздном небе, помимо костров хорошо освещал округу. Кочевники принялись потрошить телеги с едой, наконец-то разжившись в походе нормальной пищей.

При свете костра куренной неспеша рассмотрел пленника. Молодой урус исподлобья тоже наблюдал за вождём половцев.

— Позовите печенежского келимчи, — велел Исси-аба.

К костру подвели Темиша, проводника по славянским землям, печенега — толмача, склонившегося в почтительном приветствии при виде куренного.

— Спроси его, кто он, откуда и куда ехал караван, — кивнул на русича Исси-аба.

Печенег, удивившись в душе, но, не показывая своего удивления захватчикам, переводил ответы. Обычно, чтобы добиться ответов, русов приходилось пытать, а этот пел, как соловей. Может быть, сказывалось то, что он слишком молод и напуган.

— Меня зовут Кветан, нанялся работником к купцу Порею, я вольный людин из Чернигова. Везли на продажу дорогой, стоялый мёд, сначала в Гордеев погост, а оттуда собирались в город Курск.

— Что знаешь о Гордеевом погосте?

— Я там ещё не бывал, но по слухам, огромная крепость из камня. Купец сказывал, что одного воинства там две с половиной тысячи человек, да местного люда мужеска полу столько же. Поэтому и медовуху туда везли. Ратники любят хорошо выпить.

— А, зачем снедь везли?

— Так, это…. Везли-то, в основном, копчёное мясо, да солонину. Это уже на продажу в Курске.

В разговор вклинилась шаманка.

— Исси-аба, а пусть он этот напиток сам и опробует. Сомнения меня берут, вдруг, да и отравлена еда.

— Тоже верно.

Услыхав приказ, Кветан, будучи не связанным по рукам и ногам, смело шагнул к крайней телеге. Дернувшиеся было воины охраны, чуть расслабившись, встали на местах, остановленные жестом куренного. Запрыгнув на телегу, попросил топорик и, получив его в руки, сбил верхний обруч на крайней бочке, ним же подковырнув плоские дощечки, освободил бочку от кружала. Глазами поискал емкость, чем бы зачерпнуть мед? В руки проворного юнца сунули черпак. Под взглядами куренного, подозрительной шаманки и воинов охраны, Кветан зачерпнул добрых поллитра медовухи и приложился к черпаку. Выпив сладковатую, хмельную жидкость, снова сунул черпак в бочку. Никто не успел открыть рта, как юнец оприходовал емкость, потянулся за добавкой.

— Довольно, хватит с него! — повышая голос, приказал куренной.

Кветан спрыгнул с телеги, в голове зашумело, приятная истома расползлась по телу и конечностям. Шагнул к телеге с едой, какая-то эйфория, легкость мыслей, заставила открыть рот:

— А, шумел кам-мыш, дере-евья гнулись,

И но-очка те-омная была!

Из глотки вырвался мотив, слышанный им давно от сотника Олексы, будучи тот на крепком подпитии, запомнившийся ему.

Здесь так не обломилось. Стоявший возле телеги кочевник заставил замолчать, сам отрезал ломоть мяса и протянул юнцу. Белые, здоровые зубы с аппетитом вгрызлись в копченое мясо, закусывая выпивку. Продышавшись, после торопливых глотков, нахал расплылся в пьяной ухмылке, судя по всему копируя кого-то, икнув, громко произнес, обращаясь к присутствующим:

— Халява, рекомендую!

— Ну, что ж, судя по всему, пища не отравлена, — констатировал куренной.

— Да ты погоди. Посмотрим, что с ним дальше будет, — с интересом глядя на уруса, проговорила Арюжак. — Может не сразу-то помрет? Может, этот урус хоть и молод, да хитер?

Кветан действительно был слишком молод, но не глуп. Литр стоялого меда для молодого организма, нелегкое испытание. Его повело, глаза осоловели, а совсем скоро он свалился прямо у телеги.

— Подох, хитрец! — из темени сумерек раздался торжествующий голос шаманки.

Один из кипчаков наклонился над пленником, пригляделся, прислушался, поднявшись, широко улыбаясь в предвкушении выпивки, доложил:

— Да он спит, — заржал словно конь. — Молод еще. Наша молодежь от кумыса тоже соловая ходит, а этот, так и вовсе юнец. Спит, не сомневайся Исси-аба.

— Та-ак! Сбивайте обручи с бочек на трех телегах. Для воинов хорошего напитка не жалко. Остальные телеги не трогать. Могут перепиться, будут как этот инигрен урус. Кошевые, смотрите, чтоб те, кто будет охрану стана нести, лишнего не выпил. Тамачак, ну-ка, налей мне на пробу этого напитка. Медо-ову-ха. Ну и названия придумывают урусы, язык сломаешь.

Костры горели, лагерь спал мертвым сном, светлая летняя ночь укрыла землю своим звездным покрывалом.

* * *

Именно это место выбрал Горбыль для осуществления своего замысла. Мост через приток Псела с западной стороны был оголен от растительности. Природа, как специально, распорядилась лесу отступить на север не меньше чем на полкилометра, образовать травяной, поросший пыреем на песке, пятак. Пологий берег речки позволял подвести и разом напоить большой табун лошадей. Не раз Сашка проезжал по мосту, следуя на западную заставу, эти места знал как родные. Не могли половцы пройти мимо такого места, и не остановиться.

Телеги миновали мост, прошли дальше. Через полверсты караван развернули. Ожидая сигнал к обратному движению, сунули на землю, под хвосты лошадям дерюги, чтоб не выдать стоянку кучами конских яблок. У степняков хорошие следопыты, любой неверный шаг может быть просчитан. Слазить с телег на грунт, народу Горбыль запретил: «Кому приспичит по малому, ссыте на обочину прямо с колес. Нефиг демаскировать позицию перед местом боевых событий. Никакого оружия с собой не брать. У кого замечу, я вам ним же ваши тистикулы с корнями и обрежу. Ваше оружие на сегодняшний день, хитрость, изворотливость и быстрые ноги, способные вынести вас в лесные трущобы».

Разрешил оставить засапожные ножи, человек без такого инструмента может привлечь внимание, если попадет в руки врагам. Пацифистов на Руси изначально никогда небыло, мода на них пришла на Русь с запада, вместе с пидерастами, кокоинистами и демократами.

Горбылевская сотня, ступая след в след, прошла вдоль реки, углубилась в лес, растворилась в зарослях, затихарилась до особого приказа. За обстановкой на дороге следили только наблюдатели в маскировочных халатах, похожие в них на лесных духов. Трое дозорных, верхами проскочили на запад, на них легла вся ответственность за своевременное оповещение «погонщиков». Все заинструктированы до отрыжки, оставалось только ждать.

Когда палящее солнце стало заходить за горизонт, и вечер сделал шаг к вступлению в свои права, из-за поворота дороги появилась тройка верховых.

— Орда! — подскочив к каравану, выдохнул информацию старший воропа. — У нас за плечами их передовой дозор.

— Тронулись! — подал команду Кветан.

Караван стронулся с места, поспешно, скрипя тележными колесами, двинулся к мосту. В попытке просчитать момент, когда следует прибавить ходу лошадям, юнцы часто оглядывались назад.

— Наддай! — поторопил Кветан.

Уже на самом мосту, парни ювелирно уронили с бревен колесо первой телеги, ломая хлипкое перило, вывесили его, имитируя неумелое управление лошадьми.

— Уходим! — чувствуя дыхание смерти за спиной, приказал молодой десятник.

Юнцы горохом посыпались с телег, проскочили мост, свернули в сторону леса. Лес был совсем рядом, когда позади бегущих послышался сдавленный стон кого-то из своих. Обернувшись, Кветан заметил лежавшего в траве со стрелой в спине Ощеру.

«Может, еще жив?»

Чуть промедлив, вернулся глянуть на своего воя.

«Мертв!»

Метнулся к лесу. Не пробежав и десяти шагов, когда почувствовал удавку, прилетевшую со стороны врага. Рывок. Кветана сорвало на спину, потащило по траве, царапая лицо и руки об мелкий колючий кустарник, разрывая рубаху. Крепкие руки вздернули юношу на ноги, освободили от аркана. Узкие глаза кочевников внимательно изучили пленника, не восприняли юнца как воина. Оно и понятно — молод по личине. Десятник зыркнул в лес.

«Ага, остальные успели скрыться! Уже хорошо!»

Глядя на происходившее с противоположной стороны моста, Горбыль упражнялся в произношении выражений, составляющих цвет нецензурной лексики великого и могучего. Слегка успокоился только тогда, когда половцы стали разворачивать стан на нужном для него месте. В лагере противника запылали костры, лошадей отвели пастись. На небе, в окружении ярких южных звезд, расцвел рогатый месяц. Теперь нужно было только ждать!

Тишина спящего лагеря кричала «Пора!», Горбыль отправил порученцев к своим командирам полусотен. Скользящим шагом направился к лагерю. Люди сами знают, что кому делать дальше. Шурша песком, вошел в мертвый стан. Два десятка бойцов следовало за ним по пятам, шли, нагибаясь от костра к костру. При свете тлеющих угольев прикладывали пальцы к шеям кочевников. Все как учили!

У этого костра все мертвы. И здесь тоже. А здесь двое живых. Клинки с натугой входят в грудь, проскальзывают между ребер прямо в сердце. Готовы! Дальше, дальше. Ох, сколько же людей, хоть и чужой крови, заснули мертвым сном на этом пятачке русской земли. Вдали послышалось ржание лошадей, словно отвечая на эти звуки, ночная птица обозвалась:

— Пу-гу, пу-гу!

— Батька, охрану лагеря и табуна сняли. Потерь у наших нет, — доложил один из командиров.

— Ясно, что нет. Подводи полусотню сюда. Тут работы еще много. Их не меньше тысячи сюда пришло. Хоть и сволочи, но все же люди. Однако жалко, вот так, не в бою, потравили, словно крыс.

И снова от костра к костру шли попарно кривичи, страхуя друг друга. С запада, от дороги послышалась возня, потом возбужденный говор, и уже не слишком пугаясь, в сумерках утра, к Сашке направилось пять фигур.

— Кто там? — Горбыль насторожился, рука потянулась к эфесу кривой сабли.

— То я, батька!

Родной, до боли узнаваемый голос, послышался от приближающихся теней.

— Олесь?

— Я, батька!

Обнялись стоя у телег среди сотен мертвецов, где богиня Мара, этой ночью собрала богатый урожай.

— А я смотрю, батька, вроде наши в ночи шуруют у половецкого стана, ну и вышли мы к ним. Твоя придумка, командир?

— А то ж! У каждого свои тараканы в голове, Олесь. Только у кого-то они мадагаскарские, а у иных — простые.

— Достойные проводы в Ирий, ты устроил нашим хлопцам!

— Застава?

— Только мы трое и выжили.

— Печально, но на то она и война. Как сюда добрались?

— Разъезд узкоглазых порезали, лошадей забрали, и домой подались, а тут и ты с сотней прямо у дороги работаешь.

Под телегой раздался вздох. Сашка наклонившись, заметил кого-то прижавшегося к противоположному колесу. Сторожиться никого уже было не надо. Горбыль попросил ординарца:

— Честигнев, подсвети факелом.

Сунутый в угли, ближайшего кострища кол с намотанной паклей, вспыхнул. Поднесенный факел осветил под телегой красивую, славянскую девушку в разорванной рубахе, диким, испуганным зверьком, забившуюся в самый дальний угол. Горбыль, улыбнувшись своей доброй, гоблинской улыбкой, страшной для чужого человека, протянул девице руку.

— Ты кто есть, красуня? Иди к нам, не обидим, все уже кончилось, ты свободна. Ну, иди!

Рука несмело потянулась к Сашкиной, ухватила ее. Девушка выползла из-под телеги, прильнула к груди своего спасителя, приобняв левой рукой. Потянулась правой обнять шею воина. Горбыль почувствовал ожог с левой стороны шеи и резкую боль, волна горячей крови, толчком выплеснулась на разгрузку. Он оттолкнул деву прочь, ладонью тут же потемневшей от крови прикрыл шею, обернулся к Олесю, слабея, в один миг теряя силы, выдохнул:

— Подставился!

— А-а-а! Га-а-а-а! — зверея, взревел Олесь, в одно мгновение понявший случившуюся трагедию с другом и командиром.

Он выхватил из Сашкиных ножен клинок, резко взмахнул им, опуская светлую полосу металла на голову вероломной славянской девы. Скрежет костей разрубленного черепа и брызги крови напополам с мозгами упали ему на лицо.

— Огня сюда, огня — ревел Олесь.

И уже с десяток факелов ярко осветили место гибели вождя. Горбыль лежал, отбросив в сторону правую руку, левая все так же зажимала рану в последней попытке остановить смерть. На бледном, умиротворенном лице опущены веки.

Из пересохших глоток воинов, полукольцом окруживших телегу, вырвался выдох, заставивший Олеся оторвать свой взгляд от лица друга, перевести его на зарубленную девицу. На траве лежала старуха в грязных лохмотьях, с нашитыми на них бубенцами и бляшками. Оскал торжества, последним приветом живым, запечатлелся на лице, выпачканном кровью, с вытекшим из левой глазницы глазом.

— Ведьма!

— Колдунья!

Зашумели, зашептали близко стоявшие к страшному месту родовичи.

— Тихо-о! — рыкнул Олесь на воев. — Слушай сюда!

Он заскочил на телегу, оглядел подходивших к месту трагедии родовичей.

— С этого времени принимаю командование на себя. С телег снять пустые бочки, сбросить их в реку. Все оружие, взятое с мертвого ворога, сносить и укладывать в повозки. Мертвецов половецких сбросить в реку. Первому десятку провести захваченный табун лошадей через мост, уводить к погосту. К утру место подчистить, привести в первозданный вид, кровь присыпать песком. Десятники, людям поставить задачу! Выполнять приказ!

Олесь спрыгнул на землю, подозвал прибывших с заставы людей.

— Беляй, Домаш, сбросьте эту старую гниду в реку, пусть раки сожрут её плоть.

— Не боись, сотник, сбросим, ещё и кол осиновый в грудину вобьем. Так оно понадежнее с колдуньей будет, — прогудел великан Домаш.

Оставшись наедине с телом Горбыля, Олесь присел рядом.

— Батька! Как же ты не уберегся? Ведь сам нас учил таким заморочкам, все чехов каких-то вспоминал. Как же мы теперь?

Сотник, замолчав, прикрыл лицо командира рядном, и, поднявшись, пошёл исполнять обязанности, вдруг легшие на его плечи со смертью Горбыля.

За прошедшими через мост русами, людины, оставленные Олесем в замыкании, подожгли мост. Еще через десяток верст, в самом узком месте дороги, остались рубить лес: требовалось сделать завал.

— 11-

Это было так, или ему всегда это только так казалось, но для него уста ее почему-то пахли спелыми вишнями. Как сладко было целовать их, прикасаясь своими губами к полуоткрытым прохладным лепесткам губ девы. Какой трепет пробегал по всему телу, заставляя сердце биться в груди быстро — быстро, когда он обнимал ее, сжимая, ласкал ее неразвитые перси, а жар поднимался от низа живота вверх, заставляя его мужское естество наливаться силой, принося в мозг желание обладать ею, выплеснуть семя в ее лоно, затем, долго отдыхая, смотреть в зеленые глазища, растворяясь, тонуть в них.

Эта плотская связь приносила им обоим и радость и боль. Родовые законы славян строились на определенных правилах жизни, а их отношения, на взгляд людей, из мира, в котором он жил ранее, могли называться гражданским браком. Он — молодой волхв, пришлый в чужое племя для обучения у мудрого Святогора. Она — северянка, проживающая в роду старейшины Громобоя, хозяина Лесного. Как сказали бы Славкины современники, Млава — девушка из хорошей семьи. Он, по всем понятиям этого века, молодой муж, она — девица-перестарок. В свои восемнадцать весен не сподобившаяся быть выданной замуж, ни разу не носившая под сердцем дитя. А всё он, Славка! Ведь знает, что в силу своей нынешней профессии не сможет жениться на девке, а сил отпустить ее не имеет. И ведь не единственная она у него. И в Гордеевом городище, и в Уненеже, да и во многих других селищах пограничья у молодого волхва имеются подружки, но всем сердцем любвеобильный Вячеслав тянется лишь к Млаве.

Как коротка южная летняя ночь. Усталая от любовной страсти Млава, разбросав прекрасное тело свое, разметав густые длинные пряди волос, по разложенной на сене постели, улыбалась во сне, еле слышно посапывала рядом с любимым. Славка бережно, стараясь не потревожить сон девушки, приобнял ее, прильнул к теплому, пахнувшего только ее запахом телу. Нужно было хоть немного поспать: с первыми лучами солнца предстояло отправиться в дорогу. Разомлев, прикрыв глаза, он тут же провалился в глубокий сон.

Очень часто сны заводят людей в странные, непонятные миры. Люди во сне могут летать, плавать как рыбы в подводном царстве, встречаться с давно умершими родственниками, а то и видеть то, чего не может быть в принципе, вообще на белом свете. Ну, неоткуда ему просто взяться! Это человек двадцать первого века может рассуждать о том, что мозг — сложная система в организме, а в каждой его нервной клетке содержится информация, накопленная на генном уровне предками или почерпнутая из реала, астрала — да мало ли еще откуда. Заснув, человек перестает контролировать себя, а его мозг в это время тащит из подсознания всякую белиберду, с которой люди мнительные, проснувшись, начинают разбираться, строить гипотезы на увиденном во сне материале. Славка по роду своей деятельности не мог отмахнуться от снов, да и Святогор частенько заставлял ученика трактовать увиденное. Вот и сейчас Вячеславу снился сон.

Темная зимняя ночь расплескала по лесной дороге призрачные, серые тени волчьей стаи. Звери бесшумно скользили по заснеженному лесу, выскочили на дорогу, метнулись в сторону северянского отряда, в среде которого скакал на лошади и он, Славка. Поземка мешала рассмотреть, сколько этих тварей атакует отряд, мешала выцелить во тьме вожака, пригвоздить стрелой его тело к мерзлой земле. Идущая на убыль луна закрылась тяжелыми, свинцовыми облаками. Славка не слышал скрипа снега под лапами хищников. Сопровождавшие волхва людины, одетые в кольчуги, закрывшись щитами, беспомощно вертели головами, пытаясь определить, откуда последует первое нападение, какая из теней, с оскаленной пастью, первой набросится на них.

Славка, протиснувшись вперед, направил в сторону волков Вестимиров волховской посох, ощущая силу, готовую вырваться из него и поразить серых разбойников. В голове складывался узор заклинания.

«К тебе, Перуне, взываю…» — произнёс молодой русич.

Кисть руки, сжимавшая артефакт, защемила, налилась непомерной тяжестью, а сам посох вдруг с треском переломился на две половины, выпал из ослабевшей руки. Из зимней тьмы молнией выпрыгнул огромных размеров серый зверь и впился клыкастой пастью в Славкину правую руку, стащил волхва под копыта лошади…

— Любый, любый мой! Проснись!

— А-а!..

Млава тормошила своего мужчину, пыталась вытащить его из ужаса сновидений.

— Просыпайся, скоро рассвет.

— Да-да, — Славка в сером сумраке рассмотрел склонившуюся над его лицом девушку, ладошкой стряхнувшую бисеринки выступившего пота со лба любимого.

— Приснилось чего? Ты так кричал во сне.

— Это только сон, Млава. Все будет хорошо, а вот разбудила ты меня вовремя, скоро в дорогу.

— Когда теперь увидимся? — девушка прильнула к груди, целуя ее.

— Скоро. Выгоним орду, и я приеду к тебе, — бережно оттолкнув деву, он стал одеваться, в мыслях уже находясь в седле, нежности для него отошли на задний план.

— Знай же, любый мой. Мокошь наконец-то благословила семя твое. У нас родится дитя. Я еще ввечеру хотела сказать об этом.

— Ну, этого следовало ожидать, — Славка на миг прекратил сборы, прильнул губами к губам молодой женщины. — Я рад, Млавушка. Сейчас прости, мне надо уходить. Все потом. Будем живы — у нас все будет хорошо.

Оставшись в одиночестве, северянка смахнула слезу, потянулась к одежде. Нужно было на людях проводить уходящих в дорогу.

К околице селища подтягивалось все население. Два десятка воинов, выделенных Громобоем в сопровождение кривича, уже собрались, прощаясь с родичами, не выпускали из рук уздечек лошадей. Старики напутствовали своих сыновей и внуков. Жены обнимали мужей, а дети помладше жались к отцовским ногам, цеплялись ручонками за материю длинных рубах.

— Как пойдешь, Вячеслав? — спросил Святогр, положив крепкие ладони на плечи ученику, вглядываясь в глаза уходящему.

— Дорога известная, диду. По тропе мимо Хинелино, потом через Волчью падь на Ставрово городище, обогну топь, там и до дороги недалече. Да ты не волнуйся, доберусь.

— Ты уж извинись за нашего князя перед боярином Гордеем, да и за нас тоже. Князь неплох, но человек ума недалекого. Так уж случилось, что боги подвели его к такому решению. Род против его приказа не пойдет, на то он над нами и поставлен.

— Да я понимаю, диду. Боярин вывернется и без князя. Уже не раз так было.

— Ну-у, пусть боги не оставят тебя на пути твоем.

— Прощай, Святогор. По коня-ям! — подал команду Славка.

Сам, не выпуская из руки посоха, вдел ногу в стремя, с подскока уселся в седло. Мимолетно бросил прощальный взгляд на стоявшую в толпе родичей Млаву.

— Тронулись!

* * *

Ещё до света, старый Кюндюз поднял воинов в седла. С передовым дозором кошевой выслал переводчика-печенега. Объяснил каждому воину, что двигаться следует не торопясь и скрытно. Не будет никакого лихого кавалерийского наскока. Хан с ордой остался под Курском, а это, отсюда, два дневных перехода. Курень, наоборот, ушел в сторону Чернигова. Поэтому, если сотня нарвется на большие силы урусов, отбиться им никто не поможет, а степи в этой земле нет. Нет простора для маневра.

Свою трудовую деятельность на ниве войн и набегов Кюндюз начинал еще в бытность ханом орды отца хана Баркута. Ходил с ним в походы на восток и на север, еще простым воином. Только благодаря хорошим учителям из родного аила, остался жив и живет по сей день. Вот только старость напоминает о себе все чаще и чаще, изношенные кости начинают ломить по осени и в начале весны. Не за горами то время, когда придется сменить седло на место в тесной кибитке. Так что, в этом походе Кюндюз передает часть своего умения и мудрости молодому Иги, одному из своих многочисленных племянников. Великая богиня неба не даровала ему сыновей, непонятно за что она так наказала его. Жены Кюндюза рожали исключительно девочек.

У правого стремени кошевого озабоченно рысил племянник, у левого — молодой кама Орлюк, тоже родич, и тоже можно считать, недоросль на воспитании у старейшины. Абыз Кончар доволен Орлюком. Когда-то он сам выбрал мальца в стойбище Кюндюза, выбрал, чтобы передать тому навыки и умения. Кончар не вечен, хоть еще и крепок телом. По возрасту Кончар старше кошевого, и это факт.

Да-а! Что ни говори, жизнь утекает, как вода, сквозь пальцы. Казалось, только вчера он был молод и глуп. Только вчера отец учил его на скаку пускать стрелу в цель. Не успел оглянуться, а на плечах лежит бремя ответственности за благополучие рода. Иги впитывает в себя все, чем делится с ним кошевой. Как он сначала удивился, когда старейшина не позволил зарезать Татрана, разрешил проживать в их аиле его семейству, не тронул пожитки печенега, оставил ему часть скота. Теперь тот идет с сотней проводником по землям урусов, где не раз бывал в набегах со своими конозами. Даже сейчас печенег повел к Зартыевому погосту передовой дозор коша. Поход на эту землю не последний, сразу все тропы и дороги изучить невозможно. Еще не раз сгодятся знания печенега.

Песок на дороге глушил звуки конских копыт. Светлый лес по бокам ее не пугал своей запущенностью и буреломом. Татран был прав, когда говорил, что в этих местах лес не представляется опасным. По его рассказам, земля на западе от этих мест и на севере, за Черниговским шляхом и рекой Семь, покрыта непроходимыми лесами, в них спрятались от посторонних глаз, закрывшись болотами и озерами, лесными чащобами, урусские селища. Вот там, действительно будет тяжело брать добычу и полон. Тяжело проводить воинов по лесным тропам, каждую минуту ожидая стрелу, пущенную в спину, или волчью яму на тропе.

Иги заволновался, издали узрев скачущего навстречу воина из передового дозора. Тот на полном скаку осадил лошадь.

— Олугла Кюндюз, впереди урусский разъезд. Два десятка верховых направляются к нам. На версту я от них оторвался, но урусы идут рысью, у каждого заводной конь.

— Значит это не разъезд, — сделал вывод кошевой. — Где остальные воины дозора?

— Их Татран укрыл за россыпью поросших мхом белых камней. Не заметят. Могут увидеть только мой след на песке. Прости, но я торопился.

Старейшина обернулся в седле, оглядел притихших воинов коша, обвел глазами местность вокруг. События требовали поторопиться с решениями.

— Иги, бери полусотню, рассыпьтесь по левую руку от дороги. Остальные за мной — по правую. Живей! Лошадей прячьте в кустарнике.

Кош распылился по кустам, готовился встретить приближающегося противника.

— Два десятка пусть останутся в седлах. Быть готовыми преследовать выживших урусов. Остальные, готовьте луки, по сигналу пускайте стрелы по врагу.

— Ах! Демон ночи! Во что это мы влезли? — Орлюк поднял над собой руки с луком и стрелой в них.

Оказалось, что пройдя на лошадях через высокую траву у дороги и соскочив с седел в сочную зелень растений, воины очутились во владениях расторопши, листья которой своими иголками кромсали открытую кожу рук и материю одежды кочевников. Растение, вымахав по пояс, даже чуть выше, заполонило поляны по всей лесной дороге. Недовольный шепот раздавался то справа, то слева от кошевого.

— Всем зарыть рты, это всего лишь колючки. Приготовьте с десяток арканов, живой язык нам не помешает. Наплодили вас женщины, надеялись, вырастут воины, а вы похожи на иринчек йазук. Убогие ленивцы. Замерли все. Ждем.

В поле видимости старого воина появились два десятка вооруженных урусов, двигавшихся с заводными лошадьми плотной колонной. Чувствуя себя хозяевами этой земли, славяне не выслали вперед даже одинокого всадника на проверку дороги. Рослые, совсем не похожие на степных лошадей животные, несли на себе бородатых воинов в разномастных кольчугах, прикрывшихся круглыми щитами. У большинства воинов, кроме мечей и топоров, в руках виднелись длинные ратовища пик. Судя по заводным лошадям, отряду предстоял путь неблизкий. Значит, шли не с целью разведки. Лошади холеные, совсем не вымотаны, без следов пота на лоснящейся шерсти, значит в дорогу противник вышел этим утром. Настороженных взоров по сторонам за урусами кошевой не подметил, тоже хороший признак, говоривший о том, что с ордой кипчаков это племя еще не встречалось.

Ах, неужели повезло?

Между тем кавалькада втянулась в ловушку засадного коридора, сейчас ее передний ряд может заметить следы коша, оставленные на песке и в придорожной траве. Кюндюз мельком глянул по сторонам, в последний раз определяя готовность родичей к бою. Натянул тетиву своего лука, прицелился, выпустил стрелу. Урус в центре колонны вскрикнул от пронзившей его боли, уронил щит под копыта вставшей на месте лошади. Смертельно раненый воин судорогой конечности придержал повод, внося сумятицу в ряды соплеменников. Его борода в считанные секунды запачкалась кровью: стрела кошевого пронзила шею у ворота кольчужной рубахи.

Затренькали луки кипчаков. Сотни выпущенных стрел обрушились на маленький отряд с обеих сторон дороги, неся боль и смерть беспечным северянам. Разом нарушилась тишина на дороге, со стороны славян послышались крики и стоны, стук стрел, впивающихся в круги деревянных щитов, ржанье лошадей, больше похожее на плач ребенка. Убитые и раненые бородачи валились в придорожную пыль.

Кошевой больше не стрелял, смотрел на дорогу, видя людей, которые, сопротивляясь, еще не понимали, что они уже все мертвы. Кто-то из урусов попытался переломить ход боя, отдавал какие-то команды. Кюндюз заметил, как горстка лесовиков сошлась на маленьком пятачке, пытаясь телами и своими щитами кого-то прикрыть от стрел.

«Никак, спасают вождя?»

Мысль старейшины прервалась при виде блеснувшей молнии, золотистой змейкой вылетевшей из вражьего прикрытия. Молния широкой полосой скосила пятерых воинов коша, острейшим клинком располовинила их тела. Теперь к порогам кибиток в родном аиле лошади уже никогда не принесут пятерых родичей.

«Шаман! Среди урусов находится их шаман!» — пришло моментальное озарение в голову старика.

— Азрак, выводи на дорогу всадников, — махнул рукой такому же, как сам, старому воину, Кюндюз. — Попытайся шамана живым взять! Орлюк! Сейчас твое место в седле. Примкнешь к атакующим. Чему-то же тебя должен был научить Кончар? Пытайся успокоить колдуна!

— Хок!

— Ур-рра-а!

Два десятка кипчаков во главе с Азраком выскочили из леса, конной лавой понеслись на погибающий заслон. В первых рядах скакал Орлюк, нервно пытавшийся сообразить, что предпринять ему, как шаману аила. Со стороны урусов снова полыхнуло, и в конную массу степняков ударил разряд молнии. Он был слабее прежнего, но все же, это был удар, и пришелся он по Орлюку. Молодой шаман, а с ним и еще трое воинов были сметены с лошадей. После очередного града стрел только трое бородачей оставались на лошадях. Бежать им было некуда, они приготовились достойно умереть. Колдун был жив. Это с его посоха срывались молнии. Теперь было заметно, что он такой же молодой, как и погибший Орлюк. Урусский шаман в последний момент принял удар кипчакской сабли на посох, и тот, расколовшись, сломался на две половины. Еще взмах сабли и рука колдуна с обломком посоха отделилась от тела. Обильно заливая кровью, хлеставшей из обрубка конечности, одежду и свою лошадь, урус сверзся под копыта лошадей, топтавшихся на пятачке обороны. Все! Последние защитники погибли. Сам шаман в бессознательном состоянии был взят в полон. Азрак перетянул культю славянина кожаным ремешком, не позволив пойманному врагу изойти кровью. Безвольное тело привязали к лошади.

— Собрать оружие и добычу, отловить лошадей. Шевелитесь, мы уходим в ханский стан. Павших родичей обернуть в холст, увязать на крупы. Живей, живей! — распоряжался кошевой. — Иги, пошли кого-нибудь за дозором.

Уже сам себе старейшина прошептал:

— Абыз Кончар еще даже не догадывается, какой знатный подарок мы для него захватили.

Кипчаки галопом уносились с места боя, оставляя за собой на лесной дороге раздетые тела урусов и трупы лошадей. В скоротечном бою кош потерял девятерых соплеменников, но это с лихвой покрывалось захватом живого шамана славян.

* * *

Половцы расположились на ночевку прямо на поляне, в трех десятках шагов от дороги. Теплая летняя ночь коротка. Лесные пределы давали людям защиту от ветра, костры в стане небольшого коша, пылая, потрескивали, поднимая к звездному небу шлейф легкого нагретого дыма, освещая собравшихся кипчаков, прибавляя им чувство успокоенности и храбрости при нахождении на чужой земле. Неподалеку от костров паслись лошади, вносившие в обстановку лагеря привычные каждому степняку звуки и запахи.

Славка давно пришел в чувство. Еще на дневном переходе он, осознав весь трагизм своего положения, будучи привязанным к лошади, несущей его на себе все дальше и дальше от селищ лесных северян, просканировал людей, захвативших его в плен. Это были обычные кочевники, такие же, как печенеги. Степняки, пришедшие пограбить чужую землю, отнять добро, не принадлежавшее им, выказать своему хану доблесть в походе. Дар перехода позволял читать их мысли, в основном направленные на грабёж, однобокие и примитивные, позволял понимать их язык. Лишившись руки, он мучился болью, не отпускавшей ни на минуту. Культя, перетянутая шнуром, саднила. Ее даже не прижигали огнем. Слабость от потери крови и бессилие изменить что либо, навалились на молодого парня. Славке связали ноги, здоровую руку завели за спину, притянули к поясному ремню и бросили себе за спины, отделив его от пылающего костра. Рассевшиеся у огня кругом кочевники не обращали на раненого никакого внимания. В ближнем к Славке кругу сидел и вождь разбойничьей ватаги. По его косым взглядам, бросаемым в сторону пленника, а еще ярче по его мыслям, Вячеслав понял, что его везут в подарок главному шаману орды. В мыслях старшего среди кочевников он вычитал приговор себе, даже понял, что смерть его будет медленной и мучительной, что везут его для совершения обряда, связанного с магией крови. Мысли вождя подсказали молодому волхву даже то, как это должно быть. Старик не раз видел это действо, проводимое шаманом. Обычно для этого отбирались самые сильные и красивые рабы, их убивали медленно, по каплям выпуская кровь. Апофеозом всего при обряде, было то, что у измученных, но еще живых людей, Кончар разрезая грудину, рукой вырывал сердца. Он впитывал в себя энергию смерти, сам становился сильней, омолаживал свой организм, приобретал сверхчеловеческие способности. Мог разрушить вставшую на пути каменную твердыню крепостного сооружения. Мог общаться с представителями потусторонних сил самого высокого уровня.

Славка содрогнулся от ярких мыслей половецкого вождя, даже боль в культе притухла, отступила на задний план, принеся незначительное телесное облегчение. Вот только сердце, сердце стало биться в груди, пойманной в силки птицей, будто хотело вырваться из западни. За тяжелыми думами, не сразу заметил, как молочно-белая пелена отделяет его от пропахших конским потом кочевников. Из стены тумана вынырнула до боли знакомая фигура человека.

— Здрав будь, Вячеслав! — послышалось приветствие.

Сердце затрепетало радостью встречи.

— Здравствуй, дед Вестимир! Как ты смог оказаться здесь? Ведь ты же погиб много лет тому назад.

— Вот, почувствовал, что моему подросшему ученику потребна помощь, сподобился явиться, поддержать тебя в трудный час.

Появление волхва отбросило все невзгоды и боль на второй план, в прояснившуюся голову пришла мысль о родном городище.

— Дед, надо скорей весточку Монзыреву подать. Родовой князь северян не пойдет к нему на соединение, он принял решение не выводить племя и свою дружину из лесов, не идти к Курску. Старейшины родов его в этом поддержали. Святогор послал малый отряд из своего селища, сопроводить меня к границе, да все погибли, а я, видишь, попал в полон.

— Прости мальчик, но к Николаичу у меня дороги нет, да и тебя я могу поддержать только наставлением, ну может, еще кое-чем, — старый волхв, грустно вздохнул. — Не властен я в мире сём, давно ушло мое время.

— Эх!

— Перетерпи! Мы все на земле только гости. Помни о том, Вячеслав, что та, которая владычествует в смерти — призовет каждого во срок его. А, взойти в обитель Её, Самой Владычицы Чертогов тех, в сердце своем не противься. Может быть, подошел срок твоего бытия в Яви. Я понимаю тебя. Страх смерти обездвиживает и лишает сил. Ты молод, жажда жизни вопит, требует глотка воздуха! Борись со своим страхом до того мига, пока у него не останется ничего, чем он сможет тебя одолеть.

Нервы у Вячеслава превратились в сжатую пружину, на лице заострился нос, само лицо стало белесым пятном в ночи.

— Ты готовишь меня к смерти, Вестимир?

— Там, — волхв поднял палец вверх, указывая на бледно мерцающие звезды. — Еще до конца ничего не решено. Там сейчас идет борьба. Неподалеку от этого места, следуют по своим урокам, десяток Перуновых белых хортов, но пересекутся ли ваши пути, сейчас сказать трудно. Ты, Слава главное не бойся. Пока ты здесь, твое тело в твоих руках. Но ты сам — поистине, не тело твое, а тот, кто облачен в тело до срока. Познай истинного себя — и преодолеешь страх смерти! Если наступит година, когда стоять у кромки будешь, не бойся ничего.

Глаза Вестимира излучали доброту, но вместе с тем были печальны. Там, наверху еще ничего не решено.

* * *

— Смотри, видишь свежие следы. Утром здесь прошли половцы. Не меньше сотни будет.

— Что с того? У нас свой урок! Мыслю, из-за какой-то сотни кочевников, не стоит отвлекаться от маршрута следования.

— Олег, я согласен с Иданом. Предлагаю зачистить тылы.

— Кто еще так думает?

— Я.

— И я.

— Я, тоже согласен. Кто может поручиться за то, что эта беспризорная сотня, не зайдет в самый ответственный момент боярину Гордею за спину, и не наделает там делов выше крыши?

— Ослябя, Тур, что вы скажете?

— Согласны с Велибором и остальными.

Десяток русов, разобравшись по два, развернули лошадей на примкнувшую к Черниговскому шляху дорогу. Они сменили направление своего движения с восточного, на южное. Поскакали в сторону, где в светлых лесах проживало одно из племен северян. На высоком небосводе лучезарный Хорс, почти совсем увел колесницу за кроны деревьев. Сумеречный лес затихал, отправляя на покой своих обитателей, лишь сороки-провокаторы, перескакивая с ветки на ветку, оповещали округу, о том, что на их территории находятся чужаки.

Там, наверху, окончательно еще ничего не решилось!

* * *

Фигуру Вестимира закрыла пелена молочного тумана, а порыв, непонятно откуда взявшегося ветра, слизнул ее, словно и не было ничего секунду назад. Перед Славкиными глазами опять выделялись в ночи спины кочевников, собравшихся у костров да очертания лошадей. В уши попадали звуки ночного леса. Вождь степняков, повествовал соплеменникам какую-то степную быль, для Славы более похожую на сказку.

— Мой дед рассказывал об этом случае еще моему отцу. В далекие времена, когда кочевья нашего рода были у Синих гор, а самому деду, было столько же лет отроду, сколько сейчас Иги. Жил в их аиле пастух, именем Балакур. Боги от рождения наделили его силой, но не дали ума, да и ленив был родич непомерно. А, уж о хвастовстве его и прожорливости, слухи по степи дошли до самого дальнего юрта, — повествовал старик.

«Олигофрен, скорее всего» — сделал вывод Славка.

Кочевники, развесив уши, слушали кошевого, его рассказы интересные, а чаще всего поучительные для молодых воинов, любили все. После посещения Вестимира, боль в культе почти совсем притихла, и Славка тоже слушал рассказ.

— В средний месяц осени, на берегах большого озера, племя Шеркес, наше племя, собралось на праздник великой богини всех шары-кипчак. Как водится, было богатое угощение в стойбищах. Хан объявил о начале состязаний в силе и ловкости у мужчин. Куренные выставили лучших борцов и лошадников. Зрителей собралось великое множество. Вот в один из состязательных кругов вышел и наш Балакур. Увидев своего поединщика, он как обезумевший лось бросился на него.

«Нахрапом решил взять» — рассудил Славка.

Кошевой между тем спокойно вел рассказ:

— Он, видно хотел силой и своим немалым весом задавить противника. Да вот беда, споткнулся, считай на ровном месте наш торопыга, да так хорошо приложился о землю головой, что сам уже не встал. Умер!

— Как так? — подал голос Карамыш.

— Быть может, духам степи надоело смотреть на лентяя каждый день, может еще по какой причине. Дед не говорил об этом.

Усмешка, в отблесках пламени костра, пробежала по лицу кошевого.

— Все решили, помер Балакур. Отвезли его тело подальше от празднества, чтоб не мешал веселиться, торопиться покойнику уж и некуда больше. А через пару дней, он вдруг ожил. Оголодал, на еду набросился, будто месяц не ел. Ох, и напугались же женщины аила. Ну, а старейшины, его тут же в оборот взяли. Рассказывай мол, как, да, что было? Тот и поведал. Ха-ха!

Старейшина рассмеялся молодым смехом, разнесшимся в ночи по поляне.

— После того, как Балакур умер, он явился на суд, представ пред грозными очами великого Тэнгри, а вместе с ним и еще двое почивших.

«Ну? — спрашивает у них, бог степей, неба и подземного мира. — Что скажете?».

Балакур всегда отличался невыдержанным характером. Первым и взял слово.

«Всемилостивый Тэнгри, в земном мире я был уважаемым человеком, сильным и смелым воином. На праздниках в твою честь выходил я бороться в круг и побеждая соперников, приносил радость своим соплеменникам. Пошли же меня в небесную обитель».

«Врешь, всю жизнь свою ты ленился и только жрать был горазд. Воин из тебя получился никудышный, да и как борец, ты из себя ничего не представлял, всю жизнь надеялся, что поединщиков силой да жиром задавишь. Только из уважения к твоим отцу и деду, тебя и терпели. Пойдешь в преисподнюю, к демонам подземелья».

Вторым пришедшим на суд оказался знахарь из соседнего племени.

«Господин наш, вседержатель вселенной, — заявил тот. — Всю жизнь я делал добро людям своего племени. Я целил их от болезней. Не было в кочевьях знахаря искуснее меня…»

«Лжешь! — рассердился Тэнгри. — Ты не умел правильно распознать ни одной болезни, совал в свои снадобья даже конский навоз. Сколько больных заморил! Даром только брал с соплеменников подношения. Под землю его! Ну, а ты кто у нас?»

Тэнгри сверкнул злыми глазами в сторону третьего умершего человека.

«Всеблагий, я, в бытность человеком, был шаманом. Тебе поклонялся, молился и приносил требы. Духи воды, земли и неба, подвластные тебе, внимая мне, дарили свою милость племенам кипчаков. Мои заслуги высоки».

«Вот ты как раз самый худший из всех плутов и обманщиков! — в гневе закричал Тэнгри. — Всю жизнь ты обманывал людей. Учил их всяким глупостям: прикладываться к амулетам, читать выдуманные тобой заклинания. А требы, приносимые ими духам стихий, жрал сам. Этого тоже в подземелья!»

Демоны схватили всех троих и унесли в преисподнюю, там потащили к огромному котлу с бурлящей ключом водой в нем.

«Конец нам пришел!» — возопили борец со знахарем.

«Спокойно, — зашептал шаман. — Есть у меня против огня хорошее средство».

Забормотал себе под нос заклинание.

Влезли все трое в котел, а вода в нем уже и остыла. Повеселели. Балакур из котла нахально кричит рогатым истопникам: «Эй ты, рыло, подкинь еще дровишек, с такой работой как у вас, того и гляди простудимся».

Демоны, знай, дрова под котел таскают, кострище горит выше краев котла, рядом стоять невозможно от жара, а трое наказуемых лежат в воде, отмокают, нежатся.

Услыхав о лихости своего давно жившего соплеменника, кочевники дружно рассмеялись. Над ночной поляной смех разнесся чужеродным звуком. Из ближайших кустов послышался легкий шум. Кипчаки озираясь, притихли.

— Что там, Кубатай? — спросил караульного старейшина.

— Живность лесную, своим смехом спугнули.

— Ага. Так вот, сожгли демоны все топливо в преисподней, а вода так и не закипела. Тогда вытащили всех троих из котла, потащили на другую пытку, по дороге сорвали с них всю одежду. Толкнули к подножью горы. А гора вся острыми саблями утыкана. Красным огнем сверкают клинки почти до самой вершины.

«Бегите вверх!» — приказал главный подземный демон.

Делать нечего, подошли к рядам клинков. Куда деваться.

«Пропали!» — выдохнул шаман.

«Ничего. Сейчас попробуем пролезть. Как говорил, в отношении меня хан нашей орды: сила есть, ума не надо».

Посадил Балакур на одно свое плечо знахаря, на другое шамана. Собрался, да и стал между рядами сабель, как горный козел, перескакивать. Сил много, дури хоть отбавляй. Так на вершину горы и взгромоздился. Отдышался. Хорошо! Сидят все трое на горе, любуются окрестностями. Снизу демоны беснуются, но на гору лезть опасаются, от безысходности зубами скрипят.

Доложили о таких делах богу Тэнгри, тот мигом явился.

«Ну, погодите, мерзавцы. Смеяться они надо мной вздумали».

Стал он расти в размерах, от человеческого роста и следа не осталось. Божество, оно божество и есть. Склонился над вершиной, глазами тройку неслухов сверлит.

«Проглочу вас скотов!»

Ухватил жреца, да в пасть свою бросил. Не успел зубы сжать, как хитрован проскользнул в живот. Остальные, видя такое дело, сами на язык попрыгали, да вниз на задницах съехали. Сидят в животе, пригорюнились. Темно.

«Спокойствие, только спокойствие, — послышался голос знахаря. — Мы сюда, хоть и голышом попали, да все ж я тут коробочку с малой толикой лекарств, от жадности, себе в зад впихнул. Сейчас попытаюсь отковырять».

«Только без подробностей, уважаемый, — в темноте обозвался шаман. — Молча делайте свое дело».

В темноте долго дулся, да ковырялся, вздыхал, да чертыхался знахарь. Добился своего. Из коробочки, пригоршню порошка сыпанул во все стороны. Уж что там было за лекарство, неизвестно. Только поднялась в животе у Тэнгри настоящая буря. Скрутило его в три погибели. Сунул он два пальца в рот, да и выблевал всех троих обратно.

Кричит демонам: «Гоните их в шею, вон из преисподней. Пусть назад убираются небо коптить. С меня хватит!»

Так Балакур и ожил, хорошо, что праздники были, не успели родичи вовремя тело захоронить.

— Ха-ха-ха!

Раскаты хохота заполонили поляну. Славка смеялся вместе со всеми.

Вдруг над кострами пронеслась тень, на миг закрыла собой ночное светило и звездное небо. Приличных размеров птица, чем-то очень схожая с филином, уселась на ветви крайней березы. Под ее тяжестью дерево прогнулось, заскрипело.

— Что, старый дурак, байки молодняку сказываешь? — прорезался из крючковатого клюва гнусный голос. — Смотри, договоришься до того, что и жизни лишишься и родичей своих потеряешь.

— Див, див… — зашептались кочевники, подскочили от костров, кланялись пернатому созданию.

Кошевой, кланяясь, приблизился к дереву, поднял голову к вещуну.

— О, див, божество племени кипчаков, пророчащее трудности и беды в пути. О чем хочешь поведать родичам моим?

Существо, сидящее на ветке, нахохлилось, глаза его, больше похожие на блюдца, отразили в себе отблеск небесного светила. Неохотно продолжило разговор со смертным, в уничижительной позе, стоявшим перед ним на коленях.

— Поведаю! Славянские волки идут по следу, и нет для них разницы ночь сейчас или день.

— Что посоветуешь недостойным лицезреть тебя?

— Посоветую? Не-ет, советов я не даю. Я приношу лишь вести, а понять и принять решение должен ты, человечишко. Если сможешь, конечно.

Тяжёлая туша, расправив широкие крылья, сорвалась с ветви, освобождая от тяжести дерево, взмахнула ними, накрыв кипчака потоком ветра, скрылась в ночи. Над поляной повисла тишина, даже лошади притихли, не производили и малого шума, лишь костры чуть потрескивали, пожирая пламенем хворост. Кошевой поднялся на ноги, обернулся к пришиблено стоявшим соплеменникам.

— Бросаем становище, костров не тушить, пусть так и горят. Седлай коней. Пленника привязать к стременам. Иги! Головой за него отвечаешь. Проводник, ночью не заплутаешь?

В свете костров, старейшина видел, сколь напуган печенег. Импровизированный лагерь пришел в движение, половцы готовились покинуть место стоянки.

— Мы сейчас у дороги, набитой параллельно шляху, ведущему к Курску. Заблудиться здесь трудно, — молвил Татран.

— Тогда веди.

Ночная скачка по лесной дороге, временами переходившей в тропу, покинутые людьми деревни, с рублеными столбами чуров у околиц, выматывали остатки нервов. Казалось, еще немного, и сотня выберется на широкий шлях, а лес все не кончался. Казалось, сейчас из темноты посыпятся стрелы, а отряд проскакивал гиблое место без проблем. Ну, еще чуть-чуть!

С противоположной стороны широкого поля, от далекой лесной опушки, раздался протяжный волчий вой, поселяя ужас в душу каждого воина, попавшего из родной степи в эти дикие места. И без того, взмыленные лошади прибавили в беге. В предутренних сумерках на пашне замелькали серые тени четвероногих санитаров леса. Большая стая волков шла отряду на перехват. Защелкали луки, ушли стрелы в туманное марево. Послышался визг раненых животных, кто-то кубарем покатился через голову, кто-то, оказавшись хитрей, вильнул в сторону. Много стрел ушло в никуда. Сейчас отвалят, не может быть по-другому! Не свернули.

В растянувшийся строй, с рычанием ворвалась поредевшая стая. Заставила лошадей сбиться с привычного темпа скачки, устроила свалку в голове колонны, тормозя ее, полосуя клыками плоть людей и лошадей, сваливая в завал на дороге. Из леса выскочила новая стая волков. Свежая, жаждавшая крови. Серые разбойники с разбегу запрыгивали на лошадиные крупы, валили под копыта пытавшихся отмахиваться саблями воинов. Рык, визг, вопли раненых людей, проклятья, ругань, ржание коней и звуки боя, все это шумом зависло в предутренних сумерках. Обе стороны несли потери.

«Прорвемся!» — с надеждой подумал кошевой.

Он поймал звук конских копыт. Боковым зрением углядел вдали приближающихся всадников. Но, что это значит? Со стороны двигавшегося к ним отряда послышался волчий вой:

— У-у-у!

Такой же вой раздался рядом, вой опознания, может быть приветствия, предложение поучаствовать в охоте, в пиршестве.

— У-а-у-у!

Старейшина заметил, как в хвосте его отряда, сразу с десяток его людей, до сей поры успешно противостоявших волкам, сверзились на землю, заметил болты самострелов в их телах.

«Об этом предупреждал див!» — пронеслось в голове.

— Иги, — орудуя клинком, преодолевая старческую одышку, закричал Кюндюз. — Руби пленника!

— Что? — перекрикивая неразбериху боя, вопросил тот.

— Пленника убей!

Славка понял сразу, о чем прокричал старый пердун, но сделать, что либо, он не мог. Ноги прочно привязаны к стременам, единственная рука — прикручена сыромятным узлом к луке седла, а повод его лошади — к поясу кочевника. Прочитал мысль у того в голове.

«Убить!» — отразилось в мозгах Иги.

Поднял лицо к небу, что было мочи, закричал, отрешившись от всего:

— Вестимир! Встречай, я иду к тебе!

Взмах кривой сабли, и голова Вячеслава скатывается с его плеч. Сразу два волка, почувствовав, что человек отвлекся, вцепились в лошадь Иги. Голову одному из них он все же развалил клинком, в замахе поднял его для очередного удара, когда его отбросило с седла назад, на круп животного. Что-то острое, с болью вошло в грудь. Отрешившись от действительности, опустив глаза, он с удивлением смотрел на арбалетный болт, впившийся в тело. Глаза закатываются, он уже мертв, лишь бренная оболочка, еще какое-то время держится в седле. Вот и она, сдвинувшись, падает под копыта лошади.

Кошевой, мечась среди родичей, доверивших ему в походе свою жизнь, пассивно наблюдает, как в разорванный строй коша вваливается десяток всадников-чужаков, как они, словно косой, заговоренной от волчьих нападок, клинками в обеих руках, будто детей-несмышленышей, ссаживают с коней его воинов, неуклонно продвигаясь к нему.

«Боги! Все как один обоерукие, — приходит в голову мысль. — Чистят пространство вокруг себя, превращают родичей в мертвецов. Этому нельзя противиться! Любая попытка — гибель. Тэнгри! Зачем ты привел нас сюда? На этой земле, славянские боги сильнее тебя!»

Это была последняя мысль кошевого. Темнота и смерть. Чертоги небытия.

Серые тени волчьей стаи растворились в легкой дымке тумана. Только у самой опушки леса, матерый вожак присев на миг на задние лапы, задрал к небу окровавленную пасть, протяжно завыл.

— У-у-у-у!

На дороге, покромсанные и истерзанные, остались лежать воины половецкого коша. Никто не смог выжить в мясорубке ночного боя. Только, непонятно откуда появившийся десяток обоеруких воинов, продолжил свой путь. Один из них, скакавший последним, придержал коня, приставив ладонь к устам, подражая волку, ответил вожаку.

— У-у-у-у!

Протяжный вой человека, можно было понять, как слова благодарности стае: «Прощай, серый брат! Мы с тобой одной крови, славянской!»

Совсем смолк топот конских копыт. Рассвет над дорогой встретило царство тишины.

— 12-

То, что должно было случиться, случилось. Орда половецкая, перекрыла все подступы к Курску. Сам город к исходу дня, был окружен плотным кольцом степняков. С высоких стен, куряне могли видеть, как чужие воины разбивают свой стан. Часть из них спешилась, а лошадей собранных в табуны, погнали на задние выпасы. На виду у горожан полным ходом шел процесс изготовления длинных штурмовых лестниц. Мимо городских стен постоянно сновали мелкие группы конных воинов противника, на ходу пускавшие стрелы в осажденный город. То тут, то там, в посадах клубились дымы, языки пламени пожирали избы, хозяйственные постройки, даже целые улицы, брошенные людинами на произвол судьбы. Черный, смолянистый дым пожаров, вызывал в душах жителей города протест против действий захватчиков, наводил на невеселые мысли о судьбе города. Уж слишком большая силища стояла у ворот.

Вернувшийся из разведки вороп, обо всем увиденном доложил Монзыреву. Боярин остановил свою дружину в трех дневных переходах от Курска, у покинутой деревни под названием Медведица. В ней он должен был соединить свои силы с дружиной и ополчением северянского князя Малха. Контрольное время соединения истекло, северяне не пришли, не прибыл и Вячеслав, посланный за ними.

Монзырев терялся в догадках. Одному двигаться на Курск не хотелось. Против орды хана Баркута его дружина была слишком мала. Шесть сотен конного войска, включая примкнувших печенегов, четыре сотни пешцев, состоящих из людей собранных по деревням пограничья. Не густо! Тем более, союзники пограничников — дремучие леса, остались позади. Земля Курская радовала глаз лесами светлыми, широкими полянами, да огромным количеством пашен. Такая природа — раздолье для кочевников, все равно как степь в Диком поле, поросшая лесом, с разбросанными по ней плямами болот. Тяжело придется воевать.

«Где же князь с дружиной?»

Медведица, околица которой соседствовала с Черниговским шляхом, представляла собой богатое селище, домов, эдак на сорок, не меньше. За жилищами смердов, отступив шагов сто, высился частокол боярского детинца, войсковое сооружение, отнюдь не малых размеров, с хозяйственными постройками внутри. Боярский терем в два этажа, возвышался внутри ограды. Все было покинуто людьми.

Родовой боярин Тихомир, принадлежавший к северянскому племени, при первых вестях о набеге, увел своих людей в леса, к реке Семь, оставил по округе лишь наблюдателей. Когда дружина кривичей обосновалась в Медведице, Тихомир появился на пороге своей вотчины, привел за собой три десятка воев, да полсотни смердов, мобилизованных для войны. Монзыреву боярин понравился. Бородатый, краснощекий пузан, совсем не богатырского роста, оптимист со смешинкой в глазах. Прибыл не права качать, а с просьбой влиться в дружину, на время отражения набега, тем более, что ранее он ходил под рукой курского наместника. Вместе они посетили деревенское капище, принеся требы богам. Там же Медведицкий волхв, привечал и кривичей, пожелавших помолиться за победу над ворогом.

Время уходило как вода в горячий песок. Поразмыслив, Монзырев решил выдвинуться поближе к Курску. Если так случится, что объявится северянский князь со своим воинством, то пусть догоняет. В самой Медведице, боярин оставит полсотни пешцев во главе с Михаилом, да четверых хазар с их княжичем. Ну, и естественно хозяина, Тихомир, все-таки боярин северянский, да и вотчина его. Подождут денька два, ну, не придут лесовики, так Мишка на подводах догонит. В прямой контакт, с такой малой дружиной, Монзыреву все равно вступать нежелательно, остается партизанить, а это дело знакомое. Половцы, по докладам разведки, непугаными идиотами носятся по всей южной провинции, подскребают смердов, шлют невольничьи караваны в степь, почем зря жгут деревни, как будто решили устроить геноцид на Руси.

«Не правильно это все. Будем делать правку!»

* * *

Див дождался того, что вождь куреня, спешившегося и павшего ниц перед ним, поднимет голову к верху, заговорил:

— Овлур, десятки лет я присматривался к тебе. Ты возрос из простого пастуха в главу куреня, рода приняли твое главенство. Сейчас ты на свободной охоте, тебе выпало доверие хана, так докажи, что он не ошибся! Твоей тысяче воинов придется пересечь большую реку вброд. Он совсем рядом. Скорым маршем, не отвлекаясь на брошенные деревни, выйти на шлях и повернув в сторону Курска, пройдя треть дневного перехода, напасть на славянское городище укрепленное оградой из бревен.

Существо, совсем по-птичьи переставляя конечности с крючковатыми, острыми когтями, передвинулось по толстой ветви, прогнувшейся под тяжестью туши покрытой перьями серого цвета, продолжило вещать:

— Овлур, там полторы сотни окольчуженных урусов, умеющих воевать, их надо всех убить. Поторопись, путь дальний, а скоро ночь.

— Повинуюсь тебе, о божество кочевого народа!

Существо, с трудом вспорхнуло с ветви и разгоняя воздух махами огромных крыльев скрылось за кронами деревьев. Куренной поднялся на ноги.

— Воины, все вы слышали пожелание божества. Мы, смертные выполним его. Куре-ень, всем в седла сади-ись! Катай, подойди ко мне.

— Звал, мудрый Овлур?

— Ты слышал, куда нам нужно выйти?

— Да.

— Возьми воинов своего коша, скачи галопом вперед, до моего прихода тихо вырежешь охрану. На нас не оглядывайся, следопыты прочтут твои следы. Я надеюсь на твою ловкость. Удачи твоим родичам!

Кочевники стронулись с места, копытами лошадей поедая расстояние. С каждой пройденной верстой небо становилось все темнее.

Сотню своего коша он вывел к самому проходу в невысокой изгороди славянского селения. Десяток изб прилепились к кромке леса. Чем занималось население деревни, в темноте ночи разобраться было сложно, да и то ли было селение, про которое говорил куренной, или первое встречное на тяжелом для кипчаков, ночном переходе. В задачу кошевого входило, тихое снятие выставленной на ночь охраны, после чего, розыск и блокада путей отхода оставшихся после штурма в живых урусов. Где, скажите ночные демоны, в такой темени искать вражьи тропы? Как легко воевать в степи! Однако, что-то не верится, чтобы в такой захудалой деревне мог разместиться большой отряд противника.

Кошевой с сомнением вглядывался в темные пятна изб, трудно различимые под серым, закрытым тяжестью туч, небом. Хмарит, видно к дождю. Где ж высланные вперед следопыты, лучшие охотники в коше? Если вскорости не появятся, порву ленивых байбаков. Совсем отбились от рук в набеге. Хм, первая деревня на пути, где нет возделанных полей. Если б здесь разводили скот, были бы видны просторы пастбищ. Их нет! Чем все же живут тутошние люди?

— Катай!

Слева от стремени кошевого, из высокого кустарника, вынырнула тень Хулуза, старшего в команде охотников-следопытов. Родич совсем как урус, без лошади, придвинулся к потнику, заговорил свистящим, громким шепотом:

— Урусы выставили три тайных поста. Один, на дороге по которой вы прошли, еще пара у ограды. Посты мы вырезали, все едино толмача у нас нет, значит, язык нам без надобности. В деревне все спят, все тихо. С задних дворов в лес натоптаны тропы, но там их немерено. Можешь слать вести куренному.

— Сколько в селении может быть воинов?

— Не больше пяти десятков. Ошибся див!

— Лошадей видел?

— Их мало. Мои люди считают, что урусы передвигаются на повозках.

— Хулуз, твои люди хорошо потрудились, — похвалил кошевой, обернулся к сидевшему за его спиной на своей лошади младшему брату. — Все слышал?

— Все.

— Отправляйся к старейшине куреня, все ему расскажешь. Пусть не медлит. Селение, считай беззащитно.

Приказал своим ближайшим помощникам:

— Полусотнями обойдете урусское стойбище справа и слева, отсекайте возможность кому-либо скрыться.

Над большим отрядом кипчаков, в любой миг готовым ворваться в неширокий проход лесной дороги, опять тенью распластались крылья степного божества. Див, как и в прошлый раз, с шумом уселся на ветви разлапистой сосны, пугая людей и лошадей внизу. Сложив крылья, по совиному, бочком передвинул громадные, когтистые лапы ближе к стволу. Уставился на куренного круглыми плошками глаз мерцающих в ночи.

— Чего застрял на шляхе, старейшина? — недовольно проклекотал он. — Или ожидаешь, когда рассветет?

Куренной, надтреснутым голосом, словно оправдываясь перед ханом, выдавил из себя:

— Там, Катай со своим кошем, охрану селения снимает. Как только весть пришлет, что готово все, я двину воинов на штурм.

— Ну, да! Только, Катай твой ошибся, свернул с тракта раньше времени. И ты за ним поперся. Катай сейчас, у лесного схрона ватаги дорожных разбойников толчется, а боярская усадьба, почти у самого шляха приткнулась, до нее еще десяток стрелищ скакать. Торопись, старейшина, рассвет не за горами. Урусы не будут ждать пока ты почешешся. Высылай охотников, только не жди, что они так-же легко справятся, как Катай с татями.

— Повинуюсь тебе, посланец стихий! Кавуса ко мне!

Кош Кавуса сорвался с места, наметом пошел по натоптанному шляху в сторону Курска. Сотник в уме отмерял расстояние пройденное лошадьми, прикидывал, сколько осталось двигаться не покидая седел. Негромко подал команду:

— Стой. Спешиться, привязывай лошадей к придорожным кустам.

— Кавус-оба, — в ночи раздался звонкий девичий голос.

— Чего тебе, Балыкчи?

— Прямо передо мной, совсем узкая, почти незаметная тропа. Если она нас выведет к славянскому улусу, нам будет проще зарезать охрану.

Соплеменники загалдели, напоминая стаю галок перед обглоданной костью у кибитки. Женщин в набеге участвовало много, но как она позволила себе открыть рот, когда мужчины еще молчали. Лезет с советами к старейшине рода!

— Тихо, вы! Балык может и права. До урусского стана, по шляху не больше стрелища скакать осталось. Мангуш, вот ты со своим десятком по тропе и пойдешь. И племянницу с собой прихвати.

— Слушаюсь, уважаемый, — соглашаясь, десятник приложил ладонь руки к своей груди, тем самым, даже в темноте проявляя видимое почитание, перед главой родового улуса.

— Остальные, за мной, идем по дороге.

Кавус глазами окинул наполовину скрытые темнотой ночи фигуры соплеменников.

«Да-а!»

Воинов у него осталось меньше половины, из тех, кто ушел в набег. Чувствительно потрепали его семейство, славянские лесовики. Сорок восемь кипчаков, скользящей походкой охотников, двинулись за своим кошевым.

Десяток Мангуша растворился среди лесной поросли.

Проклятый лес, никак он не мог привыкнуть к нему. Хотелось вольного ветра, да степного простора. Над головой, в промежутках между деревьями, огромное черное облако закрыло луну. Тропа змеей довела до небольшого оврага, откуда-то, с его противоположной стороны, он услышал собачий брех.

«Кажись, подходим», — рукой поманил за собой воинов.

Опустившись на дно оврага, десятник глубоко вздохнул, рукавом вытер пот со лба. Возраст давно брал свое, ходить пешком, это так утомительно. Взобравшись на противоположную сторону, почувствовал, как легкий ночной ветерок коснулся лица. Он же, разогнал облака. Луна снова, призрачным светом залила округу, осветила высокий частокол боярского имения. За плотно пригнанными, друг к другу бревнами, с заостренными поверху краями, была мертвая тишина.

«Может, затаились, ждут нападения? — попытался выловить посторонние звуки. — Да нет, спят. Где-то должна быть охрана!»

— Делитесь, пройдите вдоль забора, ищите охрану. Осмотритесь, возвращайтесь на это место. Жду всех здесь.

Время для Мангуша остановилось, ждать он любил меньше всего.

* * *

Оставшись, Мишка не ожидая кочевников со стороны Чернигова, все-же выставил посты-секреты за околицей деревни, отладил очередность караульной службы, и все это делал под веселые прибаутки боярина Тихомира. Хазары держались своей малой обособленной командой, подчиняясь только шаду Савару, обиделись за то, что их оставили в тылу. Боярские смерды разбрелись по своим хозяйствам, проверяли, не пропало ли чего за время пребывания в Медведице чужаков, да там и заночевали, успокоенные тем, что в сторону Курска ушло большое, по их крестьянским меркам, воинство. В войсковой избе за частоколом привычно расположились Тихомировы вои, разделившие кров с кривичами, они заступили дежурить на обе вышки деревянного периметра. Всего с десяток лошадей заняли обширное помещение конюшни: восемь хазарских, клячонка боярина, да Мишкин мерин. Немногочисленную тягловую скотину спровадили на выпас у леса за околицей.

За мелкими заботами и ожиданием, день и прошел. Дело шло к вечеру, когда в крепостицу охрана привела усталого посланца от боярыни Галины. Вот тут-то, выслушав рассказ о событиях в приграничном «хозяйстве», пришибленный плохими новостями, старший переваривая информацию, взялся за голову.

— Что делать думаешь, боярич? — задал вопрос хазарин.

Мишка призадумался, мысленно поставил дядю Толю на свое место. Взвесил все за и против, на весах примеров былых боевых выходов. И выходило так, что нужно по-быстрому сматывать удочки и мчаться в родной погост. Сейчас, там даже один воин лишним быть не может.

— Гонца накормить и выпроводить в дорогу, до наших всего один переход, доберется, не развалится. Мы здесь ночуем, а по утренней зорьке выдвинемся в Гордеев погост. Хрен с ним, с князем. Если уж до сего времени не пришел, значит и не придет, — подумав, спросил Тихомира. — Ты как, боярин, с нами пойдешь, или здесь останешься?

Хмыкнув, боярин расправил усы, прятавшие вечную усмешку.

— Мыслю, с тобой идти потребно, соседу помощь оказать, для нашего племени первое дело.

Холоп в светлице накрыл стол, еще днем челядины боярина раскидали схрон с продовольствием, и теперь все воинство прибавило к ужину прошлогодние заготовки квашеных и соленых овощей, грибов, а трехведерный бочонок хмельного меда помог им скрасить невеселые мысли о доме.

За столом сидели втроем: Михаил, шад и боярин. Ели молча, каждый думал свою думу. Мишка, не различая вкуса, глотал куски прожаренного мяса, слизывая жир и мясной сок с пальцев. Предстояла дальняя дорога домой. В повозки придется распихать немалое количество боярских людей. Оружие не оставишь, уж лучше продовольствие, но на голодный желудок не навоюешь. Как быть? Задумавшись, отвлекся от еды, чуть не сплюнул на пол от безысходности.

— О чем задумался, боярич Михаил?

Хитрый прищур Тихомировых глаз, уже порядком достал Мишку.

— Не знаю, как столько народу в имеющихся телегах разместить. Пешком идти, так рейд затянем, к бою можем не поспеть.

— О том не печалуйся, я уже гонцов по лесным схронам разослал. К утру придет десяток подвод, да отдельно от них, табунок лошадей. Извиняй, боле подвод не собрать, оповестить всех не успевают. Либо задержаться придется.

— Добро! Больше и ненужно. Разместим. Фф-ух! Тихомир Иданыч, какой груз с души снял, спасибо! Теперь живем! Что за жизнь в пограничье? — возмутился он. — То печенеги, набегами надоедали, то Византия, шпионов присылала, теперь, вот половцы объявились. Не сидится им в степи!

— А, что половцы? Такие же кочевники, как и печенеги, ни чем не лучше. Пограбят, да уйдут, — откликнулся северянин.

— Не скажи, боярин. Этих, числом побольше печенегов будет. Да и злее они. Выучка матерая, как у волков. Печенеги с большим войском старались не связываться, уходили. Половцам, все это до лампады. Много их. Однако, караулы проверю и на боковую. Завтра тяжелый день. Вы бы тоже шли отдыхать.

— Я, пожалуй, с тобой по постам пройдусь, — поднялся с лавки и Савар. — Не спится, что-то.

— Идем, коли желание есть.

Сам Михаил, просто не мог спать в такую ночь, зная, что под стенами городища, ставшего для него родным, разгуливал враг, чувствуя себя как дома.

Уже глубоко за полночь, возвращаясь с Саваром в боярский детинец, остановились у ворот.

— Не спится, бояре? — подал голос полусонный северянин из воинства Тихомира, одетый в кольчужный доспех, явно страдая от жары из-за стеганого подклада под ним, ночь была теплой.

— Да, вот, сходим еще на пост, который на задах городища выставлен, да спать пойдем. До рассвета еще часа четыре осталось. Выспимся.

— Ну-ну, — зевком попытался свернуть себе челюсть северянин.

Проследовали вдоль частокола, уже наблюдая бойца, вглядывавшегося с вышки за пределы охраняемой зоны. Пост выставлялся для наблюдения за лесом, всегда считался спокойным местом дежурства. Что-то привлекло внимание воина.

— А-акхр! — глухо сделал последний в своей жизни выдох караульный.

Оба уставились на оседавшего, на деревянный помост, смертельно раненого стрелой русича.

— Ну, ни хрена ж себе! — только и произнес Мишка.

Прямо у них над головой, на обструганные верхушки карандашей частокола, упали с пяток арканов, затягивая на петлях удавки. За забором послышалась возня и негромкое скребание ног по ошкуренной от коры округлой поверхности. Оба, спинами вжались в скользкую от росы поверхность стены, освободили клинки из ножен, замерли в ожидании, наблюдая за верхним срезом частокола. Через считанные секунды, над ним показались головы в малахаях. Враги огляделись по округе и, не заметив никакого шума, стали перелезать внутрь огороженной территории.

Первый же спрыгнувший во внутренний периметр, приземлился спиной к хазарину. Савар не дал ему времени разогнуться, всадил нож в основание черепа, так, в полуприсяде и завалил половца на землю. Набрав в легкие побольше воздуха, шад набросился на следующего гостя, срубил с плеч голову. Рядом Мишка расправился со своим головорезом, а шустряка вычислившего засаду и попытавшегося нырнуть обратно за частокол, в последний момент, стащил за ногу на свою сторону, при этом другой ногой получив чувствительный пинок в челюсть. Вместе и завалились под забор, схватившись в рукопашной потасовке, оба потеряли в темноте клинки.

— Тревога! Тревога, половцы! — крики Савара разрушили тишину ночи.

Через частокол забора больше никто не пытался перелезть. Шад рубился сразу с двумя степняками, уворачивался от наскоков, юлил, сам устремлялся в атаку, умело работая клинком. В отличие от половцев, схватившихся с ним, школу сабельного боя он прошел у настоящего мастера клинка. На телах степняков можно было заметить следы порезов и крови.

Мишка со своим противником катались по земле, тискали друг друга, лягались и царапались. Русич был на голову выше своего оппонента, но тот оказался проворней и изворотливей. Извиваясь в медвежьем захвате, обеими руками схватил за горло Михаила, изо всех сил стал душить его. Давно слетевшая с головы шапка, открыла перед взором богатство волос, заплетенных в множество тонких косичек, обрамлявших юное лицо половчанки, показала ее дикую, необузданную красоту в холодном свете луны. Борясь за каждый глоток воздуха, он может от безысходности положения, приник губами к губам девушки, впиваясь в них поцелуем. Скорее всего, сработала неожиданность действия уруса и ее женское начало, хватка ослабла. Втягивая воздух носом, Мишка почувствовал запах женщины, смешанный с запахом конского пота. Амбре убийственный. Успел отстраниться, что было сил, нанес кулаком удар в лицо своей противнице, отключая ее сознание.

— Тревога! — снова послышался призыв шада, имеющего теперь в противниках только одного степняка.

Северянское городище растревоженным ульем ожило в ночи. По всей территории метались люди, в поисках врагов освещая факелами пространство между внутренними постройками детинца. На стенах замелькали лучники, в любой миг готовые выпустить стрелы по назначению. За частокол, к деревенским подворьям выдвинулись два десятка воев, с целью, произвести эвакуацию, если таковая еще возможна. Галдеж и выкрики команд слышались отовсюду.

— Пора и нам, боярич, — тронул за плечо хазарин.

— Что с ней делать?

Удар оказался силен и пришелся в нужное место, половчанка с трудом приходила в сознание. Шад сделал шаг к распростертому телу девушки. Мишка не мог видеть, как исказилось ненавистью его лицо. Сабля с легким шелестом покинула ножны, ее острие вонзилось в грудь ночной разбойнице, c легким треском распарывая материю одежды, заставляя тело дернуться в предсмертной судороге, заскрести конечностями по вытоптанной траве. Половчанка затихла навсегда.

— Так будет лучше. Идем!

С тех пор, как появилась перспектива, грудь в грудь схлестнуться с половцами, шад Савар переменился, посветлел лицом, кураж разбудил в нем зверя готового мстить за поруганный родной кров, за погибших родичей. При одной мысли о мести, в нем бурлила кровь.

Шум и колготня, разбудили забытого кем-то в деревне вестника нового дня.

— Ку-куреку-у!

Крик петуха в средине ночи, словно прорвал нарыв на теле северянского селища, и стук множества копыт лошадей выплеснулся гноем на деревенские улицы.

— Половцы-ы! Отходи к изгороди!

Призывными криками переплетались голоса славян.

— Ур-ра! Ур-ра-а-а!

Вторила им темная масса заполонившая проходы между изгородями, растекаясь по подворьям, без разбора кромсая саблями всех, кто не успел отойти к детинцу.

— Ур-ра-а!

Темные тени тяжелой каплей упали на бегущих из последних сил смердов, оравших в бессилии, уже понявших, что им не успеть укрыться от неотвратимости. Сбивая лошадьми, втаптывая в пыль тела, срубая тех, кто попытался ускользнуть в сторону от живого лемеха, острой стали над головой, кочевники рвались внутрь укрепления.

— Закрывай ворота! Закрыва-ай!

Впустив в себя всех, кто оказался рядом, и предоставив судьбе неудачников, тяжелые дубовые створы со скрипом встали в ступора, отделяя два разных мира друг от друга. В надвратные пазы, четверо бойцов с натугой вбросили бревно, окончательно запирая их. И ворожья капля разбившись о стройный частокол, растеклась вдоль него. Засвистели в ночном небе выпущенные из луков стрелы, с глухим стуков впиявливаясь в струганные карандаши ограждения, мягко разрывая человеческую плоть.

— Ур-ра-а!

Половецкий боевой клич, казалось, слышался повсюду. Славяне только сейчас со стен заметили первые пожары в самой деревне. Только сейчас кто-то из зачищавших ее от смердов, степняков, прошелся огнем по не хитрым постройкам. Языки пламени пока неуверенно, как бы пробуя дерево на вкус, лизали покинутое жилье на окраине.

Не такими уж и высокими оказались стены детинца, не таким уж и большим воинством являлась сотня славян, защищавших эти стены. На острые концы бревен упали удавки арканов, а по ним прямо из седел, упираясь ногами в скользкое дерево, лезли половецкие воины.

— Кощщии на левой стене!

Чей-то громкий крик перекрыл шум завязавшейся схватки. Савар не раздумывая ни минуты, поманил своих за собой, придержав колчан, спрыгнул со стены наземь, чуть облокотился на руку, оступившись при приземлении. Не оглядываясь, побежал в сторону призывного крика, его хазары, тенью топали позади своего предводителя. Краем сознания, он отметил, что внутренние сооружения, мимо которых пробегал, стояли покинутыми, будто вымерли все те, кто в них проживал.

Шустрые степняки успели отвоевать добрый кусок места на помосте за стенами. Справа и слева, русичи загородившись щитами, отмахивались мечами и копьями от наседавших на них половцев, пытавшихся массой задавить защитников, расширить отвоеванное пространство. Но даже того места, которое они расчистили, хватало на то, чтобы через стену в очередь лезли все новые и новые захватчики. Оказавшись на стене кочевники спрыгивали с нее внутрь периметра, накапливались внизу, готовились изнутри ударить по славянам. Вот, как раз в этот-то час, четверка хазар и появилась перед ними.

— Бе-ей! — с каким-то весельем в голосе, проревел Савар.

Шад первым выпрыгнул из-за угла постройки. Не имея щита, в любой миг ожидая получить стрелу, он по-обезьяньи согнувшись, стартовал к группе прорвавшихся, веря в то, что товарищи не отстанут от него, веря в свою звезду. На острие маленького клина ворвался в еще не сформированную в отряд, толпу. Кого-то сбил с ног, кого-то зацепил ножом зажатым в левой руке, и рубил, рубил, рубил, обагряя клинок чужой кровью. Рубил не замечая, что его люди всячески пытаются прикрыть вождя, кто щитом, кто саблей, а иногда и подставляя свое тело. Он метался волчком среди росших вокруг него трупов, спотыкаясь и наступая на них, рассеивая чужие силуэты в ночи. Стоны и крики сопровождали его путь, а рев пугал врагов спрыгнувших во внутренний двор крепости. Со стены уже никто не прыгал вниз, не поддержал погибающих товарищей. Над ухом промелькнула стрела, не причинив вреда. В шуме битвы никто не услышал стон, не заметил, как Аваз упал на оба колена, завалился на трупы половцев, смешивая свою кровь с кровью чужаков. Стрела прервала его земной путь, увела на иную стезю, стезю, где он встретится с Богом, встретиться с погибшими от рук половцев родичами.

На освободившейся площадке, у стены заваленной телами, переводя сбившееся дыхание, на ногах осталось стоять только тройка хазар. Шад, весь выпачканный своей и чужой кровью, смотрел наверх, на помост примкнутый к частоколу. Скопившиеся там кочевники, так и не смогли расширить пространство, отвоеванное у славян, теперь толпились на узком пяточке, мешая друг другу, не имея возможности даже воспользоваться луком. Напирающие из задних рядов, грозились толкнуть находившихся на краю. Недовольные выкрики неслись из первого ряда кочевников.

— За мной! — отвлекся от созерцания неуправляемой вражеской массы, княжич.

Все трое отбежали к стене конюшни. Потянули из колчана луки со стрелами, высвобождая их, наложили на тетиву по стреле, и пустили в давку помоста. Потом еще, еще, заработали как автоматы, опустошая колчаны. Целиться не пришлось, уж слишком детским было расстояние до противника и слишком тугими были сами луки. Поверженные кочевники, градом посыпались вниз, ряды живых напряглись, посунулись назад к срезу стены, расталкивая соседей, прыгали наружу, за пределы злой крепости. А тут и русичи на стенах, почувствовав слабину противника, довершили дело, сбросили оказавших сопротивление в ночь, закрыли прореху.

— Здесь все, сами управятся. Идем вдоль периметра, — распорядился шад.

— Аваза, вытащить бы из-под трупов…

— Все потом…. Если сами выживем.

Теперь уже не по прямой между постройками, а вдоль ограждения двинулись в сторону ворот. Наблюдали как светлеющие белыми рубахами силуэты русичей на помостах, пускают стрелы за пределы крепостицы, выкрикивают в адрес кочевников обидные фразы. За срезом ограды, со стороны захваченной половцами деревни, ясно просматривалось зарево от бушевавшего пожарища, горели избы и подворья, хорошо подсвечивая расположение неприятеля, да и ночь пошла на убыль, вбирая в себя черноту красок. В сумерках различались результаты половецких наскоков, то тут, то там, глаза находили скопления тел убитых и раненых воинов, их было много.

По правую сторону от ворот горел частокол. Пламя пытались тушить водой, но тех кто занимался этим неблагодарным делом, было явно недостаточно. Сухие бревна горели знатно и, по-видимому, уже давно. Широкий двор подсвечивался веселым костром боярского терема.

«Здесь мы все и поляжем» — пришла в голову шальная мысль.

Издали на стене частокола, там, откуда вся эта кутерьма и заварилась, разглядел скопление бойцов гарнизона крепости, там шел бой, туда же, кто-то из людей начальных стягивал все силы, пытаясь залатать очередную прореху в обороне.

«Эх, людей мало! Везде не успеешь».

— Вон, телега с грузом стоит, хватаем ее и тащим к горящему забору. Как бы в этом месте поганые проход не открыли, — скомандовал шад.

Подбежав к обычной крестьянской повозке, доверху наваленной чем-то готовым в дорогу, Бран бросив поверх холстины, закрывавшей добро, свой щит, сильными руками облапил оглобли, разворачивая транспортное средство в нужном направлении, уперся в натоптанный грунт, а тут и Савар с Мошегом поднатужились. Пошло дело! Телегу поставили параллельно горевшему пролету, но чуть в стороне, обеспечивая готовность закрыть ею выгоревший отрезок периметра, прикрыться хотя бы от всадников. Бран вытер рукавом лоб, вспотевший от усилий и огненного жара вблизи пожарища.

— Шад, может поможем на стенах? Тяжко там!

— Здесь сейчас еще хуже будет. Стоим, ждем. Эй, ты, да бросай ты ведро, все едино опоздали тушить. Все ко мне, стоять у телеги, ждать! — Савар окликами собрал всех, кто попал в его поле зрения и мог держать руках оружие.

Среди призывников очутились двое воинов северян, двое кривичей, и с десяток боярских смердов, вооруженных топорами и луками.

— Готовьтесь ворога бить!

Хазарин рассчитывал, что горящий пролет еще постоит некоторое время, но тот вдруг со скрипом и скрежетом подался наружу и последний раз дернувшись, сорвался с вкопанного основания, потащился по земле, отбрасывая от себя искры.

— Кощщии, сгоревшую огорожу заарканили, да лошадьми дернули на себя. Вот она и завалилась, — сказал свое слово знакомый по Гордееву городищу кривич, звавшийся Славеном.

— Ставь телегу в проход! Закрывай нею прореху! — командовал Савар.

С внешней стороны частокола разнесся вопль торжества, смех и отдельные выкрики кочевников. Крепостицу вскрыли как скорлупу ореха, осталось войти в нее и умертвить всех, кто еще не погиб.

— Держись братья! Сейчас полезут, — подал голос Славен.

— Приготовить луки! — подстегнул опешивших смердов хазарин.

Во исполнение его слов, в проход между горевшими боковыми бревнами, словно тараканы из-под печки, внутрь частокола полезли кочевники. Заработал десяток луков, выпуская стрелу за стрелой, образовывая в проходе хлипкую баррикаду из трупов атакующих. В отместку снаружи посыпались стрелы половцев, жалили немногочисленных защитников скупо укрытых телегой. На улице уже совсем рассвело, и солнце показало первые лучи за кромкой леса. Это утро может стать последним для всех них.

Савар, сунув руку в колчан, обнаружил, что тот пуст. Сорвал контейнер для боеприпасов с пояса, отбросил в сторону, чтоб в сутолоке боя не путался под ногами. Прислонил, теперь уже бесполезный лук к тележному колесу. До сих пор судьба и Бог берегли его, но плотный рой стрел не давал высунуться из-за укрытия. Истаявший заслон, составлял теперь пять человек. Сжимая в руках оружие, Савар наблюдал за действия поганых. В проход по трупам вломились десятка четыре грязных, воняющих гарью и потом половцев, бешено вращавших глазами, выискивая тех, кто все это время не пускал их внутрь.

— Вперед! — скомандовал шад, сам выпрыгивая навстречу судьбе, понимая, что из этого боя живым уже не выйти. — А-а-а!

Пятеро бойцов, стараясь прикрыть себя и соседа, погрузились в гущу кипчаков, одетых в кожу и плотную ткань, покрытую легкими кольчугами с мисюрками на головах. Ощущая удары сабель по своим ламелярным богатым доспехам, Савар крутил клинком смертоносную мельницу, на острие клина двигался вглубь вражьего отряда, оставляя за собой широкую полосу из окровавленных трупов. Бездумное состояние пропало, когда ощутил, что правый бок обожгла боль, на мгновение скосил глаза, и больше не увидел за своим плечом силача Брана. Это могло означать только одно — в роду их осталось только двое, он и Мошег. Кривич Славен вяло отмахиваясь мечом, будучи сам неоднократно ранен и истекая кровью, пытался прикрыть им спины.

Со стороны деревни раздался вопль то ли ужаса, то ли восторга, но все трое почувствовали, как ослабло давление, а половцы, бросая импровизированный строй, толпой отваливали в проход, рискуя быть затоптанными своими же родичами. Сил преследовать их не осталось. Мошег помог Славену доковылять до повозки, а там они оба, не обращая внимания на трупы и кровь, присели, облокотившись к ее заднему колесу. Молча сидели, ни о чем не думая, пустыми глазами оба уставились в никуда. Отдыхали, отрешившись от всего.

Савар окинув взглядом округу, застыл с саблей в руке на том же месте, где завершил свой бой. Сознание вернулось быстро.

«Что же могло произойти такого, что половцы ушли? Причем ушли бросив все. Бросили почти захваченный детинец, телеги с добром, своих раненных, в конце концов. Что?»

Провел ладонью по слипшимся волосам, пытаясь стереть обильный пот, вздрогнул от боли, ладонь выпачкалась кровью.

«Значит я ранен, — это мысль не вызвала в нем никаких эмоций, ее тут же догнала другая мысль. — Я дожил до утра. Спасибо тебе Боже, позволил встретить еще один день на этой земле!»

Сторожа дружины наместника Великого князя в Черниговском княжестве, посланной на выручку земель посемесья, верст за десять от расположившегося стана заметила в ночи огромное зарево пожара. Так могло гореть только большое поселение. Оторвали ото сна боярина Щедра, ведущего воинство. Полки, скорым маршем, без передового дозора поскакали выручать попавших в беду соотечественников. Кипчаков спасло только то, что куренной выставил на шляху дозорных, вовремя услышавших топот множества кованых лошадей. Так могло двигаться лишь большое войско, а не сотня — две оружных крестьян. Куренной увел всех, кто мог удержаться в седле, оставив все, в том числе, надежду и славу в почти сгоревшей славянской крепости.

Черниговские вои, узрев уходивший на полном скаку в сторону Курска хвост половецкого куреня, сломя голову поскакали в погоню, не отвлекаясь на догоравшую по левую руку северянскую деревню. Лишь сотник Щен, ведущий замыкание, свернул со шляха. Проезжая мимо обугленных подворий, подмечал распростертые на земле тела смердов. Он был готов поворотить сотню на большак, когда увидал частокол укрепления и слабые пожары внутри него. Здесь было на что посмотреть. Под стенами навалены трупы лошадей и людей ворожьего корню. Сбоку затворенных ворот отсутствовал пролет деревянной огорожи, в проходе которого завалом возвышалась баррикада из тел своих и чужих воинов. Пришлось спешиться, лошади ни в какую не желали идти по трупам, дурели от запаха свежей крови.

— Шуст, придержи лошадь, — распорядился сотник, бросая повод молодому вою. — Десяток Валуя со мной, остальным спешиться, ожидать здесь.

Без брезгливости, шагая по мертвым телам, отрубленным конечностям, черниговцы вошли в проход, миновали поставленную посреди улицы ни к селу, ни к городу, телегу утонувшую колесами в мертвечине. Осмотрели стены изнутри.

— Есть, кто живой? — подал голос Валуй.

Ответом была тишина, только легкий порыв ветра заставил всколыхнуться пламя догоравшего терема, да стон у телеги оповестил, что кто-то выжил, но ранен.

— О, смотри, поганый выжил, — наклонившись над стонущим человеком, оповестил молодой Лисуня.

— Добей! — велел сотник.

Вскрик, и Лисуня вытерев кровь с ножа об одежду покойника, спрятал его в кожаный чехол.

— Живые, есть? — снова громко крикнул десятник.

— Шукайте, должен кто-то выжить. Не могли все сгинуть! — распорядился Щен.

Вои разбрелись по уличным переходам, и уже скоро разнесся призыв:

— Сюда! Есть живые!

На задворках городища, там, где было изначально поменьше трупов и не было большого побоища, сидели и вповалку лежали выжившие в ночной мясорубке защитники детинца. Сотник глазом прикинул, десятка три, не более. Ему на встречу тяжело поднялся молодой витязь в дорогом доспехе, который сидел на нем, словно вторая кожа, но был грязен, а сам вой перепачкан кровью от макушки на не покрытой голове, до носков черев.

— Я, шад Савар из дружины родового боярина кривичей Гордея, сейчас старший среди выживших.

— Сотник Черниговской дружины Щен. Поведай мне, как тут все было, боярину доложиться потребно будет.

— Слушай, коли так.

* * *

Три телеги, сопровождаемые четверкой верховых, свернули с Черниговского шляха на юг, встали на лесную проселочную дорогу, отмеряя скрипом колес движение по утрамбованному песку. Вымотанные люди и лошади плелись, не обращая внимания на какофонию птиц и шорохов чащи по сторонам широкой тропы. Возница с первой телеги, окликнул старшего в отряде, рыжего воя в дорогом доспехе:

— Княжич!

— Чего тебе, Славен?

— Слышь, чего скажу, кажись Михайло наш, отмучился. Не довезли, маленько, до бабки Павлины.

Направив лошадь к передней повозке, Савар с седла склонился к лицу боевого товарища. Тело покойного вытянулось на устроенном лежбище в полный рост, из полотна повязок на голове, со следами спекшейся крови, выделялся заострившийся нос на бледном восковом лице. Умиротворение черт на нем, указывало на то, что боли воин больше не чувствует, что он уже совсем ничего не чувствует. Он умер.

Тогда, сразу после ночного побоища, хазарин вышел на задворки боярского укрепленного подворья, сюда же стягивались все выжившие. От полуторасотенного отряда, остались крохи, среди которых небыло никого, кто был бы не ранен. Голова израненного боярича, находившегося в бессознательном состоянии, покоилась на коленях у Останца, людина преклонных лет, с подачи Монзырева, в походе исполнявшего при Мишке роль дядьки.

«Как он?» — устало спросил шад.

«Плох. До Павлины треба везть, иначе кончится».

Спасительное забытье помогало молодому человеку не умереть от болевого шока. Пересиливая усталость и боль в наспех перевязанных ранах, шад поковылял глянуть, что можно было выбрать из «переживших» ночные пожары и буйство прорвавшихся половцев, повозок. Куда уложить раненых для их перевозки. Отправил Мошега на розыск лошадей. Время завертелось, отсчитывая свой шаг. Случилась встреча с черниговским сотником, сам отъезд, из-за боязни за жизнь раненых, больше походивший на бегство.

Перед отъездом к Савару подошел Девятко, старший у северян.

«Ты прости нас, княжич, — смущаясь, проговорил он. — Не пойдем мы с тобой. Боярин наш погиб, да от дружины его, нас шестеро-то всего и выжило. Ежели мы, где поляжем, кто тогда малого боярича на крыло ставить будет, хозяйство боярское захистит? Смерды землю поднимут, а вот меч в руке держать, только вои научат».

«Добро. Никаких нареканий на вас нет. Оставайтесь. Сами управимся».

Так и расстались, увезли своих тяжелых на повозках, да вот беда, за три дня езды, по дороге они перемерли почти все. Теперь, вот и Михаила не стало, одного дня не дотянул до бабкиной избушки. Видать, так на его роду написано было.

— 13-

Еще не подъехав к основным силам противника, Олег с товарищами ощутили присутствие чужаков. По многострадальной территории южной Руси, враг прошелся огнем и мечом, словно браконьер с сетью по мелкому прудику. Сожженные городища, пустые деревни, на улицах которых лежали никем не захороненные тела смердов, в основном стариков и детей. Не слышно голосов скотины в хлевах, избы зияют пустыми глазницами оконных проемов, двери нараспашку. Картина ужасала своей безысходностью.

Не привлекая к себе внимания, пропустили мимо два половецких разъезда. С запада, по Черниговскому шляху, степняки провели большой караван телег с награбленным добром. За доверху нагруженными повозками, тащились, еле переставляя уставшие за дорогу ноги, пленные русичи. Людей за связанные руки прицепили к длинным веревкам, закрепленным за задние борта телег. Лихие наездники, снующие взад, вперед вдоль дорожного поезда, плетьми подгоняли бредущих славян. Переговаривались, смеялись, радуясь добыче.

Сам стан, заставил кривичей крепко призадуматься. Такого скопления воинства они в своей жизни еще не видели. Издали, остановившись на лесной опушке, наблюдали, как спешенные степняки штурмуют высокие каменные стены города. По длинным, штурмовым лестницам, прикрываясь щитами, половцы, как муравьи, лезли вверх. Тучи стрел с обеих сторон, пожинают скорбный урожай. Идан указал на клубы дыма за городскими стенами.

— Тяжко приходится курянам. В городе горят постройки.

— Слишком много ворога собралось под стенами. Сдюжим ли мы? — засомневался Велибор.

— Ничего, глаза боятся, руки делают. Так боярин всегда говорит, — вспомнил Ослябя.

— Судя по всему, города им сегодня не взять, — глядя на жалкие потуги половцев, преодолеть стену, констатировал Олег. — Значит, дождемся, когда выдохнутся, да ближе к вечеру и сами начнем.

К концу подходил четвертый день осады Курска. С переменным успехом орда и дружина города вели сражение на стенах, неся невосполнимые потери. Никогда ранее, куряне не видели под стенами своего города столь огромного воинства. Сверху были хорошо видны конные потоки кочевников, заполонившие окрестности. Крики людей, ржание и топот копыт лошадей, растворили в себе все посторонние звуки. Даже при слабом ветерке от скопления кочевников, в сторону славян исходил чужеродный запах застарелого пота вперемешку с квашеным молоком, заставляя с нарастающей в сердцах тревогой оценивать силу врага, его количество и качественные показатели навыков и вооружения.

За те дни, что половцы похозяйничали по округе, городские посады, вынесенные далеко за стены укреплений, превратились в свежие головешки потухших кострищ. Все поля и огороды, вражья рать пустила под копыта табунов. Земля не скоро сможет родить хоть что-то на таких местах. На глаза многим женщинам наворачивались слезы, порушен уклад жизни, в стычках со степняками полегли отцы, мужья, их сыновья, и враг при этом не повержен, враг у ворот.

Воины русской дружины уже отбили десяток штурмов. Городские ворота устояли даже тогда, когда со стороны степи появившийся смерч, с невероятно огромной силой ударил в них, не осилив, рассыпался сухой пылью к их подножью, оставив после себя чутьли не барханы мусора.

Сегодня после «трудового дня», усталые воины, те, кому посчастливилось выжить, усевшись вокруг костров, жарили мясо, пили хмельную славянскую брагу, отдыхали, вели беседы. У себя в шатре, главный хан орды собрал старейшин и кам. Сильный, порывистый, не терпевший чтоб кто-либо прервал его речь, он «строил» своих куренных. Старейшины понурив головы, внемлили его упрекам. Прервавшись самостоятельно, большими глотками отпил красного вина из походной чаши, прищурив глаз, переключился на шамана.

— Уже который день я топчусь под стенами этого города. Я устал смотреть, как неумело и неслажено воины кошей, словно собаки пытаются вырвать друг у друга победу. И это происходит тогда, когда надо действовать сообща, а не тянуть кошму каждый на себя. Кама, я потерял надежду на то, что ты и твоя братия, сделаете что-либо путное в этом набеге. Вы смогли разрушить огорожу только мелких селений и городков. Так воины это сделают и без вас!

— Хочу напомнить, великий хан, что после пожара за городской стеной, урусы лишились большей части своих хлебных припасов, — окрысился на хана главный шаман орды, выказывавший спокойствие до той минуты, пока упреки не касались его самого. — Ждать осталось недолго. Городская беднота оголодает, поднимет бунт. Урусы ничем не отличаются от других народов. Так уже было не раз.

— Ага! Как же! Ты знаешь, что эти племена не имеют рабов, они варвары. Все поголовно носят оружие, и самое главное умеют им владеть. Не будет ни какого бунта. Ты…

В шатер ввалился десятник из родового аила Баркута. С порога, со спешкой склонился, прижав к груди ладонь правой руки, пытаясь больше соблюсти ритуал, чем приклониться перед величием вождя.

— Хан! В твоем стане затеялась вооруженная потасовка. Курени что-то не поделили между собой. Уже есть убитые и раненые.

Только сейчас старейшины обратили внимание на шум за пологом шатра. Звуки сечи, звон сабель и выкрики на родном языке, подняли их на ноги, заставили первыми выбежать на вечерний простор, хан с шаманом смогли последовать за ними только в последних рядах.

Почти по всей площади, разместившей на себе половецкий воинский стан, в непосредственной близости от ханской ставки, шел настоящий бой. Потасовкой все это действие назвать можно было с большой натяжкой. Между кострами мелькали кипчаки из разных куреней и кошей, полосующие друг друга саблями, сцепившись в смертельном объятии, душили соплеменников руками, пинали ногами и втаптывали в пыль упавших.

Баркут с двумя десятками телохранителей призывая и ругаясь, грозя и требуя подчинения, метался в гуще обезумевших мужчин своего народа. Только одинокая фигура шамана, застывшая у ханской вежи, чужеродным столпом выделялась из картины всеобщего помешательства. В сотне шагов от себя, в лучах закатного солнца, старый поклонник степных богов разглядывал молодого уруса, белую одежду которого прикрывала тонкая кольчуга, два сабельных клинка на поясе его покоились в ножнах, а длинный локон волос слегка бередил теплый летний ветерок. Их взгляды встретились, и шаман понял, кто перед ним, почувствовал как на его немеющих руках и ногах повисли невидимые оковы.

Олег, а это был именно он, нашел того, кого искал среди разворошенного улья кочевников. Вот он стоит и молча смотрит на происходящее. Он силен и умел, он полон знаний, полученных, пройдя тропой колдовства десятки лет назад, добровольно переступил черту пролитой невинной крови, вышел за светлый круг, окунулся в пучину темноты на неизвестном пути. Познав Черное Искусство, стоявший перед ним человек, да и человек ли он теперь, встал над законами общества, лишь для видимости прикрывшись фигурой хана.

В недалеком прошлом, Олег с десятком, ставших в одночасье братьями, кривичей, прошел дорогой Перуна, приняв посвящение от светлого Бога воинов, обрел немалую силу молниерукого божества славян. Белый Хорт своим взглядом сделал посыл на поединок, между делом нехитрым заговором проверяя, не ошибся ли он в отношении старика. В это время его братья искали в стане противника колдунов рангом пониже, между делом подталкивая кочевников словом и делом к братоубийственной бойне.

На лице степняка мелькнула легкая усмешка, его тонкие губы всего лишь на мгновение дрогнули. Мыслеформа заклинания пришла в действие, оковы на руках и ногах шамана с ослепительной вспышкой распались на оплавленные осколки. Все это могли видеть только они двое. Откат невидимой взаимосвязи накрыл Олега, белый витязь почувствовал холодок страха, проскользнувший по позвоночнику. Подсознание пришло к убеждению — ошибки нет. Он нашел!

Умудренный жизнью Кончар, еще не проявил волнение, с его стороны тоже шла своеобразная подготовка. Любая работа колдуна, всегда начинается с оккультной диагностики сложившейся ситуации, и только потом уже предпринимаются какие-либо действия. Поэтому выяснение ситуации — дело особой важности. Ошибка может привести к поражению. Шаман пытался просчитать варианты судьбы, не допустить того, что его магический поток мог вернуться и ударить по его же подсознанию.

Степняк всего лишь на миг смежил веки, а когда поднял их, чуть не опешил от увиденного. У ног славянина сидел молодой волк, его совсем белая шерсть лоснилась в лучах заходящего солнца. Пристальный оценивающий взгляд его был прикован к глазам колдуна.

— Творение Вселенной, ее Безбрежная Сила!

Древний Тэнгри хозяин сущего;

Ты бываешь холодным и неплодородным,

несущим гибель всему живому!

Ты добр и ласков, взращиваешь свой народ.

Ты, чье слово как камень и чья жизнь бессмертна

Ты, кто обладает искусством делать людей слабыми

И утомленными, либо сильными и выносливыми.

Не знающий ни удовольствия, ни радости

Ты! Старый и искусный, не превзойденный

в хитрости

Приносящий в земли врагов избранного тобою народа

руины и развалины,

Помоги мне выполнить свое предназначение.

Зловещий шепот, казалось, дошел до ушей белого зверя, шерсть на загривке его встала дыбом, губы чуть разошлись в стороны, обнажив крепкие клыки сахарного цвета.

У ног шамана материализовался серый зверь. Седая шерсть, закаленного во многих схватках живого половецкого тотема, ощетинилась в предвкушении смертельного поединка. Пространство вокруг поединщиков, все это время оставалось свободным, никто из смертных не замечал их манипуляций.

— Ты думаешь, что это будет легким делом, урус? — подал голос Кончар.

— Не трудно догнать старую повозку, к тому же если она еще и катится навстречу.

— Н-ну, посмотрим!

— Смотри, колдун.

Серый сделал три шага по направлению к противнику. Крупная округлая голова чуть повернулась в сторону, будто зверь выбирал место, куда поставить переднюю лапу. Его поднятые уши, встали торчком вперед, а углы рта выдвинулись. Глаза, устремленные в глаза Белому, излучали ненависть, совсем не присущую животному. Оскал на морде, продемонстрировал желтые, не малых размеров клыки. Белый приподнялся с места, наморщив складки кожи позади носа над верхней челюстью, шагнул навстречу врагу, выразился звуком, вырвавшимся из пасти:

— Ы-ыгр-ггы!

Хвост белого волка поднялся выше уровня спины, сам он застыл, прямо стоя на ногах. Сила и мощь во все времена привлекала, магнитила к себе взоры обывателей. Так, в средних веках завораживал вид доспехов и оружия сильного воина. Так, в веке девятнадцатом строй гусар вызывал бурю эмоций у горожан провинциальных городов. Так, наши современники, подняв лица к небу, любуются парадом пролетающих над Красной площадью истребителей последнего поколения. Если бы кто-то мог увидеть двух хищников, готовых помериться силой в смертельной схватке, он на время забыл бы обо всём, наслаждаясь зрелищем поединка. Но люди вокруг были лишены возможности созерцать прикрытый для всех пологом бой, они сами боролись за свои жизни, также проливая кровь, и страдая от боли в полученных ранах. Каждому своё!

Прелюдия смертельного танца началась. В отличие от своих истинных тел, стоящих неподвижно, взиравших на развернувшееся действо, каждый контролировал эгрэгор своего бойца, волки на месте не стояли. Как настоящие хищники, пошли по кругу, то останавливаясь и припадая к земле, втягивая носом воздух, обнюхиваясь на расстоянии, то резко меняя направление движения, делая шаг к противнику, или отступая на тот же шаг от него. Злобное взрыкивание, указывало на крайнюю степень возбуждения обоих дуэлянтов. Движения сделались резче, круг сузился.

В опасной близости, почти касаясь телами, хищники прошлись один возле другого. В последний момент смогли разойтись в стороны, обдав соперника лишь жарким дыханием, проделав все это, чтоб извернуться, и сорвавшись с поводков рассудка, удариться грудь в грудь. Оба не рассчитали силу соприкосновения, отлетели, крутясь как кегли в кегельбане сбитые мячом. Покатились по вытоптанной тысячами ног земле, вскочили на лапы, и снова бросились в бой, изрыгая гамму звуков, способную повернуть вспять целую стаю настоящих волков. Контакт!

Танец превратился в смертельную пляску на ограниченном пятачке земли. В ход пошли мышцы, острые как ножи зубы и клыки. Клочья шерсти с каплями крови, летели в стороны. Тела извиваясь, таранили противника, заставляя то одного, то другого, барахтаться в пыли, превращая ее во влажную грязь, смешавшуюся с кровавыми сгустками. В глазах поединщиков читалось бешенство, хлопья пены и розовой слюны сочились из пастей.

Еще наскок друг на друга! Широкие грудные клетки матерых представителей лесной фауны, свечками взвившихся вверх, оторвавших от земли задние лапы, встретились как боевые секиры. Оба теряя последние силы, вошли в ближний бой. Было заметно, что Серый лишился хвоста, а у Белого перекушена левая передняя лапа, из его паха обильно струится кровь, и что-то волочится за ним по траве.

В другой обстановке половецкий волк, закаленный не в одной схватке, выживший, и получивший бесценный опыт и знания ведения поединка, отошел бы в сторону, огляделся, проинспектировал состояние визави, нанес контрольный удар, но он выложился полностью, сам попал в капкан вражеских челюстей, сомкнувшихся у него на шее в последней атаке. Мертвая хватка Белого, только чуть ослабла, но его мозг был жив. Сознание подсказало Белому, что медлить, значит дать выжить ненавистному ворогу. Вложив все оставшиеся в нем силы, он рванул сомкнутой пастью на себя, вскрыл трахею Серого, захлебываясь горячей струей руды противника.

Оба волка лежали на земле прижавшись друг к другу, оба были еще живы, но их глаза покрыла пелена тумана, пленка, через которую нельзя увидеть свет, она свидетельствовала — жизнь по капле выходит из совсем еще недавно сильных тел. В случившемся бою победителей не оказалось. С последним вздохом, оба волка, и Серый, и Белый, растаяли в воздухе, будто и не выходили на смертельный бой. Как под жарким солнцем испаряется вода, так, в несколько мгновений, испарились лужицы крови, обильно натекшие на ристалищном пятачке. Небо над славянской землей поглотило остатки негативной энергии — ненависть двух полярно противоположных сущностей. Не далее, как в ста шагах друг от друга, на голой земле лежали два мертвых человеческих тела, без признаков насильственной смерти. На их коже, нельзя было разыскать, даже свежей царапины. Орда хана Баркута лишилась главного камы. Десяток Перуновых Хортов, лишился брата.

Всеобщая суматоха и кровавая резня половецких куреней стихла так же неожиданно, как и началась. Лагерь кочевников представлял собой жалкое зрелище. Повсюду лежали тела убитых, стонали раненые, посылая проклятия обезумившим, непонятно по какой причине соотечественникам. Живые, вымотанные дракой, не могли взять в толк, что же произошло. Как все это случилось? Им было невдомек, что за личинами воинов разных кошей, прослеживался русский след. Попутно Белые Хорты выискивали и выбивали шаманов, лишая ордынское воинство поддержки степных богов.

Единственные, кого не коснулось в орде всеобщее помешательство, были лошади собранные в табуны и отведенные на пастбища, они спокойно «выкашивали» траву на отведенных местах, да славянские полоняники. Вторые — увязанные гроздьями на длинных веревках, ждали своей незавидной участи. Утром караваны с награбленной рухлядью и новоиспеченными рабами должны были отправиться в Дикое поле. Во время случившейся заварухи, охрана полона, разобравшись в том, что свои бьются со своими, бросилась на выручку родных кошей. Оставшись беспризорными, русичи нежданно-негаданно, получили помощь от соотечественника, развязались и сделали ноги, даже не помахав дяде ручкой. Самые смелые, рассудив, что оказались стороной потерпевшей, с особым цинизмом увели упиравшихся, не желающих признать хозяевами, лошадей, кто сколько смог.

Уже когда на небосвод взошел рогатый месяц, а звезды, будто овцы в отаре у пастуха, заняли надлежащие им места, Баркуту доложили о том, что его войско лишилось всех шаманов. Хан схватился за голову. Настроение вождя упало еще ниже от вести, что каждый курень, только убитыми потерял от сотни до трехсот воинов. А, что делать с увечными и получившими раны?

Когда над осажденным городом встало солнце, его жители со стен увидали пустой половецкий стан. Орда покинула его ночью. Посланные разведчики, вернувшись, доложили наместнику: «Орда ушла в сторону степи, увезла с собой погибших и раненых».

Город ликовал! Осада снята, люди, в большинстве своем живы, а что посад сожжен, да поля потоптаны — не беда. Отстроимся, с голоду не умрем!

На тихой лесной поляне, шестеро славянских воев, молча стояли у сложенной из веток, хвороста и поленьев крады, последний раз вглядываясь в лица своих погибших братьев.

— Олег, Идан, Тур, Сувор. Прощайте братья, пусть будет весело вам в чертогах Перуна. Каждый из нас придет к вам в свой час. Прощайте!

Родислав прошелся вдоль сложенной лодьи, факелом поджег краду с четырех углов. Со словами молитвы всех выживших, обращенными к своему небесному покровителю, огонь вспыхнул ярче, пламя загудело, поднялось высоко над погребальным сооружением. Стайка пичуг, вдруг выпорхнула над кронами деревьев, спикировала к поляне, проносясь над самым кострищем, и вновь взмыв в небесную синеву, скрылась из глаз.

— Жаворонки, — с улыбкой промолвил Шуст. — Души наших братьев унесли в Ирий!

— Вот и нам пора. Проводим кощщиев до Дикого поля.

Родислав, негласно приняв главенство над Белыми Хортами, первым направился к неподалеку пасущимся лошадям. По узкой лесной тропе, маленькой колонной, в большой мир уходили вои, через много лет потомков которых, на землях юга России и Украины народ будет называть голдовниками, людьми — чужими для всех, но стоящими на страже рубежей Родины и проживающего в ней коренного населения. Но это уже дела грядущие!

В густых ветвях послышалось шевеление, птица огромных размеров, глазами-плошками оторвалась от зрелища догоравшего костра. Она все видела и слышала. Расправив крылья, была готова взлететь с разлапистой ветки вверх. Когтистая рука, больше похожая на обезьянью конечность, просунулась из-за ствола, схватила в кулак лапу филина переростка, уже взмахнувшего крыльями.

— К-куды так поспешаешь? — раздался голос чуть ниже выбранного насеста. — Гость дорогой! А, поговорить?

Недовольный клекот, рывок с целью вырваться и взлететь, и оба существа с треском ломаемых ветвей валятся вниз, оставляя на острых сучках клоки шерсти и перьев. Приземлившись в высокую траву, косматый мужик, с глазами разного цвета, в портах и старом кужухе надетом на голое тело, так и не выпустил птичью булдыгу из рук. Осознав, что не вырваться, пернатый пошел на переговоры.

— Тебе чего от меня надобно? И что ты есть такое, чтоб касаться Дива, божества людей живущих в степи?

— Ха-ха! Это ты в степи божество, а здесь я хозяин. Ты зачем сюда без спроса пожаловал? Что ты здесь забыл?

Див дернулся в еще одной попытке освободиться.

— Сейчас сверну тебе шею как глупой утке, и не станет больше в степи божества!

Леший, а это был он, без особых усилий взмахнул тушей пернатого нарушителя границ, да и со всей своей немалой силы приложился ею об ствол сосны, с которой они оба только что сверзились. При таком добром ударе, половецкое божество успело что-то крякнуть. Кость лапы хрустнула, оставшись зажатой в ладонях хозяина леса. Отделившаяся от конечности туша, покатилась по мягкой траве поляны. С удивительным проворством, освободившийся, покалеченный пернатый «друг», оттолкнулся единственной лапой от земли, взмахнув крылами, взмыл вверх. Прилагая усилия, поднялся высоко над поляной.

— И чтоб я тебя, инвалида, здесь больше не видел. Таким как ты, у нас не подают! — заорал вослед удаляющейся птичке лешак, словесные подначки и обороты, доставшиеся ему от друга, Сашки Горбыля, из него так и перли. Лесная нежить, подконтрольная ему, поначалу удивлялась непонятным словам и выражениям, потом — обвыклась.

Повертел в руках оторванную конечность.

— Э-хе-хе! — разочарованно вздохнул он. — Ладно, может, на что и сгодится.

Забросив когтистую лапу пернатого существа на плечо, сунулся к кустарнику лещины и растворился в зеленой чащобе.

— 14-

Июньское солнце в средине дня палило нещадно. Птичий оркестр распевался на разные голоса, заставляя воспринимать лес большим живым существом. Испаряющаяся влага, высасываемая жарой из подлесков и чащоб, превратила сам лес с его буйством зеленых красок, в парную, заставляя постоянно смахивать пот, а думать только о том, как было бы хорошо залезть сейчас в прохладную воду речушки.

Верстах в трех от Черниговского шляха, на развилку лесной дороги на полном галопе выскочил всадник. Выскочил он прямиком на секрет десятника Белаша, наряженного со своими людьми в дозор. Белаш, воин со стажем, еще с покойным сотником Андреем участвовал в Крымском походе, был ранен, чудом остался жив, и еще долго потом в одиночку добирался до родных краев. Всадника признали за своего, и по одежде, и по манере езды верхом. В седле был русич. Послышался топот копыт, к развилке мчались десятка полтора, а то и больше лошадей. Десятник сразу смекнул, славянина гонят. Всадник, не замечая секрета, нахлестывал усталую кобылу, выжимал из нее последние силы.

— Готовь луки, чую, сейчас цель появится на тропе. Стрелять по готовности! — распорядился Белаш, сам потянул стрелу из колчана, подвинулся в сторону, выбирая место так, чтоб растительность не могла помешать прицелиться.

Противник не заставил себя ждать, можно сказать на хвосте у лошади беглеца, сразу по двум направлениям развилки на тропе показались преследователи, с криками и гиканьем пускали стрелы по убегавшей цели.

— Грамотно травят бедолагу, — укоризненно, сам себе прошептал Белаш, натягивая тетиву на луке, скомандовал в голос. — Бе-ей!

Десяток стрел одновременно сорвались в полет, выбивая зарвавшихся в азартном порыве охотников. Послышались крики боли. На землю выпадали из седел убитые.

— По коням, — заревел Белаш. — В мечи их, сукиных детей!

Не так уж и много было степняков. После такого поворота судьбы, десятка полтора их развернувшись назад, нахлестывая коней, бежали без оглядки.

Настало такое время, что по земле курской малыми отрядами шакалили представители разных куреней, разыскивали прятавшихся по лесам смердов. Дружина Монзорева, не имея силы встретится с врагом в открытом бою, третьи сутки уничтожала по лесным артериям вот таких охотников за чужим добром и людьми, помаленьку продвигаясь к самому городу Курску. Надо сказать, успехи превзошли ожидания. Ведя строгий учет, боярин пришел к выводу, что своими партизанскими методами за короткий отрезок времени они уничтожили более пятисот захватчиков, освободили десятка два мелких полона и взяли примерно столько же караванов. Прогресс налицо!

Отряду Белаша только и осталось, что добить раненых кочевников. Меньше чем в версте от места боестолкновения, нашелся и беглец, лежавший у кромки леса без сознания. Половецкая стрела ссадила его с лошади, обломком торчала из спины, сломавшись при падении. Он был жив. Туша лошади русича перекрыла дорогу, в последних издохах брыкалась копытами. Желание поймать беглеца было так велико, что степняки не пожалели и ее.

— О-о! Десятник, так это ж Зловид! Наш, погостный.

— Подивись, что там за рана у него, — велел Белаш с седла, наклонившемуся над раненым Гулу.

— Ништо! До лагеря довезем, а там стрелку-то и достанем. Плотно сидит, крови почитай что и нету вовсе.

Так раненый кривич Зловид в бессознательном состоянии и добрался до лесного лагеря боярина Гордея. Рана его оказалась не опасной, стрела вошла под правое плечо, не задев легкое, но помялся воин изрядно. Кроме сотрясения мозга, гонец полам ногу и руку.

— Всю дорогу боги хранили меня, и только два дня назад, нарвался на половецкий отряд, мыслил отсидеться в лесу, а уж потом вернуться на шлях. Лошади вконец обессилили за долгую дорогу. Сам вымотался. Зашел поглубже в лес, ну и приснул. Утром выдвинулся к шляху и вновь неудача. Опять вражье семя попалось на встречу. Заметили. Гоняли словно волка. Заводную кобылу потерял. Не знаю, как и ускакал от них. Заплутал в лесу, да поблукать пришлось. Думал, ну все, теперь уж точно найду вас. Ан нет! Кощщиев в лесу, как изюму в булке у ромейского хлебопека.

— А про изюм откуда знаешь? — раздался голос за спиной Зловида.

Раненый, услышав знакомый голос боярина, быстро повернул голову. Здоровой рукой потянулся к кожаном подсумку на ремне, лежавшему рядом со снятым подкладом, испачканным кровью.

— Дык, я ж с сотником Олексой в Тавриду хаживал, потом с тобой, боярин, в Деревестре был. Ан не признал меня?

В грязном, оборванном, с замотанной головой, и лицом покрытой коростой человеке, было мудрено признать знакомца. Морщась от боли Зловид подсунул сумку ближе к ногам вождя.

— Бумага там тебе. Боярыней писана. Беда у нас!

Монзырев вздрогнул, поспешно схватил подсумок в руки, попытался развязать кожаные узлы завязок, запутался, извлек из ножен боевой нож, обрезал их. Достал письмо, вчитался в написанный супругой текст. Галка писала:

«Здравствуй мой муж!

Пишу тебе по настоянию старейшин. После ухода дружины, дошли до нас вести о приходе на наши земли орды. Еще один хан решил попытать счастья и захватить пограничье. Половцы уничтожили нашу западную заставу, сожгли крепость, стоявшую на пути к Уненежу. Сашка Горбыль сегодня ушел им навстречу, задержать хочет продвижение противника в нашу сторону. Ты не волнуйся, городок к встрече непрошенных гостей готовится. Баб, детей, да стариков отправляю в лесные схроны. Подгребаю в деревнях всех, кто может держать в руках оружие. Бог даст, отобьемся. Если можешь, приезжай, все-таки я боюсь. Жду тебя и люблю.

Твоя Галина».

Письмо явно было написано женщиной, в крайней степени, переживавшей за происходящее у порога ее дома. Монзорев знал, что на людях Галка вряд ли выкажет боязнь и неверие в хороший исход дела, но в душе ее, когда писалось письмо «кошки скребли». Не просто далось его жене написание такого послания, видно здорово приперли обстоятельства.

«Что сделает Горбыль со своей сотней против многотысячной орды? Как задержит?».

— Сколько дней к нам добирался? — задал вопрос гонцу.

— Так, с блуканиями да погоней, седмица уж прошла.

— Ах, ты ж…! — боярин, с размаха приложился рукой к стволу березы, у которой стоял, читая письмо.

Обернулся к сопровождавшим его воинам.

— Всех командиров подразделений немедленно собрать ко мне! Живо!

Мысли и сомнения полезли в его голову. Трудно было понять, как оказать скорую помощь своей вотчине, находясь за многие километры от дома. Трудно было надеяться на помощь славянских богов. Да и таинственный мир лесных духов и нежити, вряд ли придет на помощь. В раздумье, сосредоточившись на своих мыслях, он шел по лесу к месту, где развернулся штаб. С разных сторон лагеря слышались торопливые шаги, это его командиры спешили на призыв собраться.

Взглянув в лица своих подчиненных Монызрев отрывисто, рублеными фразами, не терпящими возражений, объявил:

— Вот что, господа хорошие. Долго объяснять не буду, скажу лишь о том, что на пограничье напала орда. Нет, не эта. Оказалось, что мы просчитались. Поэтому, Рагнар Фудривич, ты с пехотой остаешься здесь, оседлаешь черниговский тракт, бьешь тех степняков, которые «пасутся» на землях Курских. Все равно за мной не поспеешь, так хоть какой-то прок будет. Людей береги, на рожон не лезь. Я забираю три сотни конного войска, печенегов, и на максимальной скорости двигаюсь к родному погосту. Все! На сборы даю один час. Людогор выстраивай колонну, направление следования на юго-запад! Головной дозор возглавляет старейшина Цопон, два десятка кривичей следуют с его печенежской сотней. Это на тот случай, если своих по дороге встретят, так чтоб, не ровен час, за половцев не приняли. Выполнять.

Встав на шлях, уже часа через три головной дозор повстречался с черниговской дружиной боярина Щедра. Монзырев встретившись с самим боярином, политесов разводить не стал, времени терять жако, в двух словах объяснил ему, что столица княжества в опасности, что к ней движется еще одна орда. Пусть боярин подумает и примет решение, как поступить в сложившейся обстановке. Анатолий Николаевич был совсем непротив увеличить численность воинства для встречи с половцами у родного погоста. Щедр дураком ни когда не был, понял, чем пахнет потеря столичного града, поворотил воинство назад.

С потемками русские дружины расположились на отдых прямо у дороги, оккупировав берег небольшой речушки, протекавшей тут же. Жгли костры, кашеварили на скорую руку, поили уставших лошадей, сами сгоняли усталость нагревшейся за день речной водой.

Монзырева от нелегких дум отвлек боярин.

— Позволишь ли присесть к твоему костру?

— Милости прошу, присаживайся, — сбрасывая пелену дум, откликнулся Толик.

Пошел тихий разговор про житье бытье в княжестве, на границе с Диким полем, да и в самом Чернигове. Щедр, скосил глаза на печенежского князя, сидевшего тут же, локтем облокотившись на колено старого Цопона.

— Гляжу, печенеги у тебя в дружине. Как так?

— А, чего ты боярин хочешь? Одно время ратились с ними, это было. Да вот пришла общая беда, вместе ее встречаем. К тому же, старейшина Цопон, у меня в погосте целый год прожил, — Монзырев подмигнул печенежскому деду, не встревавшему в разговор между двумя вождями. — Почитай, свой человек в степи теперь имеется, и не простой скотовод, а воин имеющий вес в племени.

На лице Анатолия появилась слегка заметная ухмылка, сказывалось уже подзабытое отношение войскового офицера к приехавшему вдруг из столицы штабному. Сам Щедр, таковым себя не считал, да и понятий таких не знал вовсе. Если перевести все это, на понятный нашему современнику язык, то получалось, что служил боярин всю свою службу во внутренних округах, в Диком поле небыл, с князем Святославом так уж получилось, в походы не хаживал. Но служакой Щедр был отменным.

От костров потянулся запах сготовленной еды. Вождям подали по тарелке варева с кусками сала, черствые лепешки. Ложку каждый достал свою. Снедали молча, а насытившись, полуразвалившись на кошмах у весело горящего костра, продолжили разговор.

— Понять не могу, и откуда сия напасть к нам пожаловала? Ведь раньше и слухом не слыхивали о кощщиях.

— С восхода пришли. Их ханство, далёко отсюда, — подал голос Цопон.

— Зачем же они пришли к нам, ежели путь не близкий?

— У них скота много, выпасов не хватает, вот и пришли, — опять обозвался старейшина печенегов.

— Это, боярин, разведка боем была. Пришло два племени, прошлись по Дикому полю, местных скотоводов под корень извели. Места понравились. Давай, думают, еще и по лесам мечом пройдемся, посмотрим, как карта ляжет. Если им сейчас рога не поотшибать, следом, как саранча, в десятки раз больше восточного народа припрется. Но знаю, лет через пятьдесят их потомки все едино к нам заявятся, да не двумя ордами, а гораздо большим числом. Мы-то с тобой боярин Щедр, до того часа не доживем. Вот детям нашим, да вот ему, — Монзырев кивнул на печенежского князя. Малец спал, громко сопя, рядом с печенежским дедом, любовно прикрывшим своего господина попоной. — Ох, не сладко придется. Уже сейчас прослеживается их тактика ведения войны. Внезапное нападение, потом ложное отступление, засады. В полевом бою их хан грамотно разделяет силы. Летучие отряды авангарда начинают с завязки боя, потом эти отряды подкрепляются атакой основных сил. Следуют удары по флангам и из засады по тылам. Орды многочисленны, позволяют так драться, не то, что у нас, дружина из полутысячи человек — уже великое воинство. Наши князья к такой войне не привычны.

— И откуда ты все это ведаешь?

— А я тут помимо уничтожения кощеев, еще и пленным языки развязываю, да информацию собираю и фильтрую. Есть у меня на этот счет умельцы в дружине.

— Да-а! Слушай, а что значит карта ляжет? Объясни.

— Это только поговорка. А вообще, есть такая игра на деньги. На листах бумаги нарисованы масти, вожди, бабы, витязи, ну и мелочь всякая…

— А-а-а! Знаю, знаю. Слушай, это не с твоей вотчины, года три назад сотник с караваном в Чернигове пребывался? Так наместник очень недоволен был на него, за то, что тот все купечество городское, да гридь, можно сказать «обул» в такую игру.

Монзырев досадливо засопел.

— С моей.

Далась боярину эта игра! Действительно, три года назад, в целях предоставить Горбылю хоть какой-либо отпуск, Толик отправил его начальником охраны торгового каравана в Чернигов. Типа, езжай Сашок город глянешь, отдохнешь, развеешься немного. Вот, тот и съездил. Уж что там проныре Боривою, руководителю каравана, не подфартило с местным купечеством, тайна покрытая мраком. Галка рассказывать не стала, Сашка всего и не знал, а Боривой молчал, как рыба об лед. Только накололи купчины хозяйственного кривича, и ведь по Русской правде не подкопаться. Горбылю много знать и не хотелось. Увидел смурного торгаша, подкатил к нему навеселе.

«Что, Боря, обидел кто?»

«Ох, сотник, не знаю, как на глаза боярину показаться!»

«Ага. Ну, так поведай мне, родной. Где купеческая братия кучкуется? В каком кабаке?»

Вот с этого все и началось. Короче, неугомонный Горбыль заявился в указанное заведение, неразбираясь кто прав, кто виноват, на стол подвыпившей компании бросил колоду карт из нашего времени. Люди во хмелю, а игра в «очко» не сложная. Горбыля споить, бочку водки оприходовать! Втянул в игру купчиков. Выиграет, слегка даст отыграться. Снова выиграет, и опять все поновой. В кабак на огонек потянулись гридни из детинца наместника, деньги-то водятся. А Сашке, что? Знай, наяривает, только от недосыпу бледным сделался.

На третьи сутки наместник прислал вооруженных посыльных за отпускником. Очень недоволен был Сашкой, ругался, колоду карт изъял, а ушлых кривичей «попросил» убыть восвояси и передать большой привет «голове пограничной мафии».

Николаич, Сашку конечно вздрючил, но осадок остался. Зато Боривой после черниговского вояжа на Горбыля чуть ли не молился. Мало того, что свое вернули, так еще и в прибыли дикой случились.

— С моей.

— То-то, я помню, что кривич был.

— Ну, был и был. Время позднее, боярин. Отдыхать пора.

Дорога домой для любого человека всегда кажется короче и проходит быстрей, хотя расстояние и не становится меньше. Монзырев подгонял воинов, которые и без того торопились, зная, что дома беда. Черниговский шлях опустел, будто вымер, да может, так оно и было. Пустые постоялые дворы, селища брошенные смердами, вызывали у людей плохие ассоциации с родными местами, наверное, сейчас также покинутыми домочадцами. Прошли Медведицу, боярское городище, сожженное, со следами недавних боев, где Толик оставил Мишку. Сердце сжалось в груди от чувства тоски и безысходности. Враги на шлях глаз не казали, быть может скрывались заслышав топот сотен лошадей, а может просто ушли в свои степи от греха подальше.

На пределе возможного, лошади несли седоков закованных в брони от рассвета до заката, с небольшими привалами, переседлаться, испить воды, и в седло, и снова скачка. Короткая летняя ночь не способствовала полному восстановлению животных, но возможности длинного отдыха небыло. Снова утро и дом все ближе. Вот и пора сворачивать к югу, впереди осталось всего два дневных перехода. В проход летника первым проследовали два десятка кривичей Белаша, за ними сотня Цопона, а уж потом, постепенно наращивая ход, сотня за сотней пошли остальные. До боли знакомые места подгоняли верховых не хуже десятников. Вот и большая поляна, через центр которой проходит дорога, на противоположной стороне, по правую руку от дороги, у начала зеленой стены леса отчетливо был виден невысокий щелястый истукан. Бородатый лик, с подобием улыбки, производил впечатление уюта при виде толстого божка. Как не торопились, Монзырев соскочил с седла, из переметной сумки достал свою походную чашку, оглянувшись, окликнул вестового, молодого паренька, участвовавшего в первом своем походе:

— Плесни из бурдюка вина, Бажан.

Ставя к подножию чура угощение, попросил деревянного хранителя земли кривичей:

— Прими подношение Диду, извини, чем богаты…. Сотвори чудо, сделай так, чтоб я успел.

Щелястый божок, все так же молча, наблюдал за тем, как мимо него на рысях проходило русское воинство, всадники которого на скаку бросали косые взгляды на вождя, стоявшего рядом с невысоким чуром. В глазах читался невысказанный вслух вопрос.

«Что мы сможем увидеть у себя дома? Цела ли семья?».

* * *

Он лежал в сделанном им самим гнездовище, нависавшем с толстых ветвей почти над узким проходом дороги. Само гнездовище, напоминало больших размеров вороново гнездо, только сплетенное, из веток со свежей листвой, очертаниями и цветом зелени вплеталось в общий пейзаж. Лежал тихо, временами выпадая из действительности, не то, засыпая, не то, теряя сознание. Вот уже три ночи не спал, не мог спать.

Бурлящим потоком захватили события трех минувших суток. Добравшись до крепости, они попали к завершению ее осады. Придти на помощь осажденным, было чистым самоубийством. Проще самому себе перерезать глотку тупым ножом, чем пробовать прорваться внутрь, возни меньше, а результат один. Вот издали и наблюдали за ходом штурма и последними конвульсиями населения. Сам штурм был не первым, но судя по стремительности карабкающихся по лестницам и веревкам арканов половцев, и численности прикрывавших идущих на штурм лучников, главный вождь всего этого разбойного кагала, пообещал вождям малым, ни как не меньше, чем усекновение яиц, ежели таковая крепость, не будет к вечеру покорена. Вот и старались, как могли. Плотный рой стрел не давал защитникам высунуть носа из бойниц, а на стенах уже хозяйничают чужаки. С ветвей высоких сосен они видели лишь мельтешение, давку да толкотню на крепостной галерее с их стороны. А, что происходит сейчас по другую сторону цитадели славян?

За задними рядами лучников проследовала кавалькада пестро одетых всадников, в добром доспехе, с оружием в походном положении. Ясно, что хан со свитой и телохранителями! Сами в свалку не лезут, контролируют действия черни. Он пристально вгляделся в лица ордынской элиты, запоминая и фиксируя в памяти каждую вражиную морду. Сейчас не поможешь ничем, но месть у нас никто не отменял.

На стенах раздались победные возгласы половцев:

— Сарын на къоччакъ!

Строй лучников внизу сорвался с места. Запихивая луки в кожаные подсумки, обнажая сабли, они бросились к стенам крепости.

— Ур-ра-а-а! — заревела толпа. — Ур-ра-а!

— У-у-у! — отвернувшись от происходящего, прижавшись лицом к шероховатому стволу дерева, взвыл Славен. — Суки! С-суки!

— Смотри, кривич, злее будешь! Я через это прошел, — бесцветным голосом проговорил Мошег, сидевший на соседней ветке.

Между тем, ворота городища еще стояли запертыми, из чего Савар сделал вывод, что идут бои на улицах погоста. Городок не смотря ни на что, продолжал сопротивляться. За стенами, клубясь на ветру, в разных концах его валил густой дым. Начались пожары, а через приличный отрезок времени половецкая орда вломилась в черту городка через открывшиеся ворота. Гордеев погост пал.

Опустившаяся на землю пограничья ночь, прикрыла плывущими по небу облаками, словно тяжелым корзном, звезды и месяц. Заставила голоса победителей, разносившиеся по округе из-за стен крепости, звучать громче.

— Что делаем, княжич? — спросил Славен.

В хмуром кривиче с поникшей головой, нельзя было узнать того разбитного весельчака, каким его знали до сегодняшнего дня. Шад вгляделся в его лицо как в зеркало, узнавая знакомые чувства, даже в темноте резавшие глаз.

— Ворота на ночь они закрыли. К крепости вернемся ближе к утру. Сейчас, Славен, проведешь нас к вашему святилищу. Думаю, что хан наверняка еще сегодня захочет разорить его. Вот отсюда и пляшем.

По самой кромке леса, семеро воинов полукругом обошли городище, шагая след в след по высокой траве. Без приключений добрались до священной для каждого кривича, проживающего в этих местах, дубравы. Следуя по чуть заметной тропке, Славен едва не наступил в темноте на мертвое тело. Наклонившись над ним, признал в мертвеце знакомца из соседней деревни, часто бывавшего в погосте.

— Кукса, — назвал имя покойного. — Тело еще не остыло.

— Значит мы на верном пути. Идем дальше, будем тризну править.

Савар тронул кривича за плечо, заставляя продолжить движение.

— Прости брат! — оправдываясь перед мертвым, произнес Славен, перешагнув через неподвижное тело.

Тропа была не основной, и уперлась в стену частокола, повела вдоль него, петляя между стволов дубов-исполинов, листвой на длинных стрелах лещины и густых кустов папоротника. Бойцы сразу услыхали возню, смех и голоса людей за щелястой оградой, в воздухе ощущался запах гари.

— Сердюк, Путыня, ну-ка подсобите заглянуть за загородку, — прошептал Савар.

С помощью северянина и кривича, приподнявших его над краем бревен частокола, заглянул внутрь. При свете горящих факелов, копошившихся внутри степняков, разглядел и посчитал их число. Грабители занимались поисками чего-нибудь ценного спрятанного славянами в их капище. Поваленные истуканы богов, свидетельствовали о том, что даже под ними чужаки искали спрятанные клады.

— Опускай.

— Ну, что там? — поинтересовался Славен.

— Семнадцать половцев, все при деле, сторожу не выставили. Заходим в ворота, кого не посечем стрелами, возьмем в клинки. Идем, пока нас не ждут!

Приготовив луки, молча вломились в святилище, сразу от самого входа, выпустили первые стрелы. Рассыпались в стороны, чтоб немешать друг другу, одну за другой выпускали вестниц смерти во все, что могло шевелиться. Терзая тела людей, которых застали врасплох, стрелами, семеро воинов Монзыревской дружины, в считанные секунды оприходовали всех. Пробежались по небольшому двору капища, делая правку ножами раненым ворогам, когда из оконца волховской избы, вылетевшая стрела, клюнула в грудь стоявшего к ней ближе остальных Славена, откинула его назад, заставив упасть наземь.

— Ох-х! — выпустил кривич остатки воздуха из легких.

— Бойся! — крикнул Савар, отступив в сторону, потянул из колчана стрелу.

В окно влетело сразу пяток стрел, а крик боли оповестил, что хотя бы одна из них достала скрывавшегося в бревенчатой постройке лучника. Вбежавший в избушку Савар проткнул обнаженной саблей уже мертвое тело, за шиворот выволок его наружу, бросив у двери.

Русичи выносили половецких мертвецов за пределы ограды оскверненного священного для них места, кучей сваливали за воротами. Тело Славена, Мошег занес в избу, уложив на лавку, прикрыл покрывалом из волчьей шкуры. Это все, чем мог почтить сейчас память боевого друга, обретенного в чужой земле и теперь потерянного им.

— Прощай!

Со двора донеслась команда шада:

— Выходим все! Берите с собой арканы, идем к стенам погоста.

Теперь уже по центральной тропе прошли на выход из дубравы. С ночью повезло, темень прикрыла землю. Издали осмотрели стены крепости, выбирая место потише. Из самой крепости раздавались пьяные голоса, заунывные степные песни, шум веселья, даже какие-то причитания. Редко где на крепостных галереях горели факелы, да и сами галереи частично сгоревшие, до сих пор испускали дымный шлейф.

— Перебираться будем здесь, — указал княжич на разломанную часть стены. — Запомните хорошо — мы идем в крепость не воевать. Силенок у нас для этого нет. Идем мстить, резать шакалов. Поэтому, когда окажемся внутри, расходимся, работаем только ножами, постарайтесь все делать тихо. Перед рассветом покинуть городок. Желаю вам всем удачи. Готовы? Пошли.

Со стороны реки ржали лошади, там большим табором стояли табуны половцев, там же находилась и малая часть орды.

Савар раскрутил веревку аркана, с петлей на конце. Бросил. Петля, упав на выступ какой-то стойки на галерее, затянулась. Подергав аркан, убедился в крепости захвата, упираясь ногами о стену, полез наверх, отмечая, как справа и слева от него на стену взбираются его товарищи, слышал, как при этом непроизвольно пыхтят. Перебросив ногу через парапет, оказался на галерее. Отчетливей услышал гам внутри городища. Сверху оглядел площадь знакомых строений. Привлек шум из района рыночной площади, заставив шада двинуться по горелым доскам надстройки поближе к ней. Стены были пусты, тысячи пьяных кочевников колобродили внизу. Вот и рынок, хорошо освещенный кострами и факелами.

«По-моему здесь собралась вся верхушка людокрадов! — отметил он. — Но, что это? Что-то не то во всей картине происходящего».

Пригляделся к сборищу половецкой элиты, гулявшей за накрытыми столами, славившей хана и куренных.

«Что-то не так!»

На улицах покоренного городка лежали никем не убранные трупы его защитников. Свет костров позволял видеть лужи запекшейся крови натекшей с них. Но самым страшным было то, что половецкие воеводы расположились гульбищем на снятых пролетах заборов, положенных на живых людях. Раненых защитников крепости связали, кучно положили на рыночном майдане, а поверх страдающих от ран воинов и женщин, наложили щиты забора. Под стоны боли произносились хвалебные тосты.

«Нелюди!» — одним словом, ворвалось в сознание шада определение увиденного ним.

Савар спустился внутрь крепостного сооружения, прошмыгнул к полуобгоревшим лабазам, здесь встретил первого ворога, здесь же и расправился с ним. А дальше время замедлило свой бег. Шад ночным нетопырем передвигался по умершему вместе с его жителями селищу, выискивал спящих и сильно пьяных половцев, при помощи своего ножа, переправлял их в «страну счастливой охоты». Не раз сталкивался с теми, кто даже в столь поздний час, пытался набить мошну барахлом или насиловал женщин, чудом выживших при штурме. Его помощница — ночь, не раз выручала его. Воспоминания о судьбе собственного рода, урывками посещали сознание, жалости к чужакам он не испытывал. С выпачканными по локоть кровью руками, Савар перед самым рассветом покинул чертоги Гордеева погоста, шатаясь от усталости, протиснулся в лесную поросль, дождался прихода остальных русов.

Вернулось только двое, Сердюк и Мокроус. Шад понял, что больше никогда не увидит Мошега. Хотелось спать, но возле крепостных стен начинало происходить какое-то шевеление. Разбившись на сотни, половцы пеше полезли в лесную чащобу, и вместо сна вои прокрались за ними, шли тихо, скрадывая и уничтожая отставших, зазевавшихся, и слишком любопытных. Кочевники искали тропы способные вывести их к схоронившимся смердам.

Так схлестываясь в мелких стычках, прошло время. Савар остался в одиночестве, потеряв остальных товарищей. Теперь он лежал на ветвях в своем гнездовище, сжимая в руках найденный им арбалет с единственным болтом. Дорогу, по которой проследует орда, он просчитал, просчитал и то, что его выстрел скорей всего будет последним в его земной жизни. Ему оставалось только ждать.

В этом месте дорога отступала от реки. Псел протекал в версте отсюда, делал изгиб, а летник спрямлял расстояние, ныряя в лес с вековыми соснами, в два обхвата толщиной, росшими вперемешку с дубами и березами по обеим обочинам дороги, их ветви, почти смыкались вверху над дорогой, образовывали затемненный коридор.

Пустынная дорога под ветвистым схроном, расслабляла усталого воина. Ему показалось, что он всего лишь на миг прикрыл глаза, когда открыв их, чуть не вскрикнул от досады. На степных, гривастых лошаденках, по летнику продвигалось вражье войско. Песок под копытами не кованых лошадей громко шуршал, люди переговаривались между собой. Все это шад наблюдал из укрытия. Прошла сотня, вторая. Вот и третья показала хвост колонны.

«Фух! Чуть не проспал! Стало быть, это передовой дозор прошел».

Облегченно подумал Савар.

Выплеск лошадиной дозы адреналина в кровь, взбодрили хазарина, он приложился к ложу арбалета, приноравливаясь к придумке кривичей. Была б его воля, стрелял бы из своего лука, да вот где он теперь, один бог ведает. Звуки, донесшиеся снизу, привлекли внимание, шла основная часть орды. Среди множества доспехов и вооружения, шад взглядом вылавливал того, кого приметил и запомнил у крепостных стен.

«Ну, где же он?»

Наконец-то, среди холеных всадников, одетых в доспехи, хотя не все половцы имели даже старую кольчугу, разглядел, кого искал. Надменным спокойным взглядом, вождь чужаков из седла взирал на мир. Мудрено было спутать повелителя с простолюдином. Хазарский княжич направил арбалет в людской поток, прицелился хану в грудь. Удары сердца отсчитывали последние секунды жизни. В людском говоре и шуршанье песка, почти неслышно щелкнула тетива арбалета. Хан, дернувшись в седле, откинулся на круп скакуна, завалился на летник, выпадая из стремян, умер, еще не долетев до земли. Болт хазарина, целившего в грудину, попал хану точно в голову, пробив лобную кость, застрял в черепной коробке.

Постоянный недосып и дикое напряжение, сделали свое дело. Адреналиновый откат вырубил воина. Когда внизу на дороге в бессилии метались телохранители хана, ревели вельможи и ближники, во все стороны пускались стрелы, увязавшие в стволах деревьев, теряясь в ветках чащобы, Савар спал мертвецким сном.

Хан Селюк нашел свою смерть в Русских землях, его сильно потрепанная орда лишилась головы.

* * *

Когда до погоста оставались не более шести верст, Монзырев остановил дружину, объявил привал, чем удивил сотников и черниговского боярина. Не вдаваясь в подробности, свернул с наезженного летника на узкую айну, в сопровождении десятка охраны, поскакал галопом по хорошо знакомой тропке.

Бабкина поляна встретила его гнетущей тишиной и потухшими головешками свежего пожарища. Небыло больше веселившей глаз избушки, похожей на сказочный домик под разлапистой вековой сосной, да и самой сосны не было. Все пожрал огонь.

— У-у-у! Твою ж мать! — вырвался стон из обескровленных уст.

Пришпорив лошадь, Толик подъехал к месту потухшего пожара, заставил обеспокоенное запахом гари животное объехать его по кругу.

— Здрав будь, хозяин!

Непонятно откуда взявшийся басовитый голос, заставил его оторваться от невеселых раздумий. Монзырев, да и остальные вои, закрутили головами, бросая взгляды по округе, пытались понять, кто говорит.

— Да, ты головой-то не крути. Вниз, перед собой глянь.

Снова услышал голос Анатолий Николаевич.

В густой траве, чуть выше ее поросли, стоял мужичок обросший клочковатой бородой, одетый как обычный русич того времени, в рубаху и порты. Перепачканный сажей, со следами пропалин на груди и рукавах, от обычного человека он отличался лишь ростом, да ушами, поросшими ни-то мхом, ни-то шерстью.

К его плечу жалось существо, явно женского рода, в холщевой рубахе и поневе до пят.

— И тебе здравствовать, коли не шутишь. Кто ты?

— Домовой я. У Павлины проживал, вот, со своей водимой. Востуха, кланяйся хозяину.

Крохотная бабенка неловко поклонилась боярину.

— Что тут случилось?

— Дак, прискакали вчера поутру степняки. Казал ведь бабке, уходи в лес, не искушай судьбу. Рази ж послушает, упертая. Говорит, ништо мол, глаза отведу, как приехали, так и уедут. А, оно вона, как случилось. Эти тати разбираться и грабить не стали, бегали вокруг да орали только, «Урус шаманка, урус шаманка». Дверь и окно заколотили, да избу и пожгли. Бабка нас через щель в полу на улицу спровадила, а сами с Ленкой-то так и сгорели.

— Ой, несчастье-то како-ое, — подала голос домовуха. — Слышно было, как славница криком исходила, бедная. Бабка, та смерть молча приняла. Чего ж теперь делать?

Если раньше у Монзырева оставалась хоть какая-то надежда на то, что Павлина с Ленкой живы, то после слов домовых, она улетучилась. Горький ком подступил к горлу, слеза скатилась по щеке в усы.

— С-суки! Отомщу! Землю нашу жрать заставлю! Клянусь!

— Дак, а нам теперя, как?

— Не знаю. Я про себя-то ничего не ведаю.

Развернув лошадь, помчался галопом к ожидавшей дружине.

Зрелище разрушенной крепости, почитай что полностью сгоревшего погоста, привели боярина в ярость, а воинство в уныние. Уходя из городища, половцы постарались на славу, предали огню все, что могло гореть. Внутри него остался целым лишь помост из щитов забора, на котором они пировали, под которым кривичи нашли сотни полторы мертвых тел мужчин и женщин. Когда подняли щиты, Монзырев ожидал со страхом, что вот сейчас увидит мертвое лицо Галины, но боги милостивы. Тела жены он не нашел. Лишь мельком взглянув на мертвую Анну, найденную среди тел. Опустил ей веки на невидящие глаза, поднялся с колен, распорядился:

— Прикройте пока тела щитами, как было. После захороним, а сейчас в седла. Цопон — в передовой дозор. Людогор, выстраивай дружину. Боярин Щедр, ты как, со мной?

— Да!

— По ко-оням! Я этих пи…сов, зубами рвать буду!

— 15-

Дружины кривичей и Черниговцев разделились. Не понятно было, почему кочевники вдруг распылили и без того уменьшившееся в разы воинство. Часть из них двинулась на Уненеж, следуя по летнику вдоль реки, малая часть свернула в лесные чащобы, выискивая поживу в пограничных селениях, спрятавшихся под сенью лесов, а третья часть, пересекла Псёл, устремилась в Дикое поле. Попрощавшись с боярином Щедром, Мозарев через брод и неширокую полоску заречного леса, вывел своих воинов в степь, крепко уцепился за след половецкого каравана, гнавшего полон. По седым ковылям, дружина разогнала бег своих кованых лошадей до галопа, шла лавой, не задумываясь над хитросплетением следа. Только вперед, только бы догнать неприятеля. Версты проносились под копытами скакунов. Следы отчетливо свидетельствовали, что переполненный полоном половецкий курень, не имеющий возможности увеличить скорость передвижения, уже недалече.

Их заметили издалека. На высоком кургане промелькнули едва различимые всадники, одетые в кожу, на невысоких гривастых лошаденках. Да и немудрено было не заметить такого количества бронных воинов, несшихся охотничьим веером, во все стороны сотрясающих землю на многие версты, глухими звуками конских копыт. Обогнув курган, далеко в степи дружинники узрели широкий хвост колонны врага, и направлявшийся к ней десяток конников, ранее виденных на кургане, смотревшихся крошечными силуэтами. Далеко успели уйти! Только не оторваться им от русов с грузом захваченного хабара и полоном, тяжелым камнем повисшего на ногах.

— Ату их! — взревел боярин, налитыми кровью глазами рассмотрев удалявшийся караван.

Услыхав приказ, воины, пришпорив лошадей, словно спущенный с руки в полет охотничий сокол, ринулись на добычу. Уже понимая, что караван не уйдет, они еще на подходе к нему заметили, как в разные стороны от повозок, верхами, по одному и небольшими группками, в степь рассыпались половцы, бросая награбленное и полон, а навстречу дружине, кто-то из вождей выводит наспех сколоченную ватагу степных воинов. Из их среды послышались возгласы, знакомые русичам по прежним столкновениям с кочевым племенем половцев:

— Алла билэ! Сарын къоччакъ!

И слитный хор голосов подхватил боевой клич в скоплении бойцов рванувшихся в последнюю в их жизни атаку:

— У-у-рра-а! Де-ерт! Де-ерт!

Какое-то непонятное мельтешение наблюдалось и в остановившемся караване, но разобрать, что происходит в тылу ворога, пока было не возможно.

Слитный удар, страшной силы, и от половецкой ватажки не осталось и следа. Русская лава разметала слабенький заслон. Кого не смогли зарубить в коротком бою, просто затоптали копытами лошадей. Прошли по трупам, будто не заметили препятствия. Справа и слева, огибая телеги каравана, пришли в еще большую ярость от увиденной картины резни. Где-то, около сотни степняков, практически на глазах дружинников добивала полон. Сотни связанных людей полосовали саблями прямо с седел, не жалея ни женщин ни детей инородцев. Кровь, как вода, выплескивалась из разрубленных тел, окрасила листья ковыля. Плачь и крики о помощи, были почти не слышны, уже некому было плакать.

— Бей! Бе-ей! — до хрипоты орал Монзырев, не слыша сам, что подобный возглас ревет вся дружина.

Лавина кольчуг и щитов, в едином порыве обрушилась на все живое, инородное, верещащее от боли и страха, заставляя его умереть, пожалеть о том, что это инородное вообще появилось на свет божий.

В захваченном караване кроме лошадей, из живых существ не осталось никого. Спешившись, русичи окружили место трагедии, осматривали тела погибших пленников, искали своих родных среди них, а найдя кого, зверели, на глазах теряли все людское, которое жило в них с рождения.

Привалившись спиной к колесу телеги, Монзырев прижал к груди окровавленный сверток материи. Слезы скатывались по морщинам на его лице, терялись в седых длинных усах. В полотне было завернуто тельце его маленькой дочери.

— Батька! Батька, очнись. Слезами горю не поможешь, — хриплым голосом, привел в чувство своего вождя Людогор. — Мои, вон тоже здесь. И жинка и сыночки.

Сотник тяжелой рукой ухватился за край телеги, перевел дыхание. Давалось ему все это нелегко.

— Что дальше делать?

Монзырев неловко поднявшись, уложил на телегу завернутую в полотно мертвую Ольгушку, окинул взглядом округу, представлявшую собой картину скорби, повернулся к соратнику.

— Передай сотникам, пусть люди сбрасывают барахло с повозок. Всех наших покойников грузят на них. Караван повернуть на Русь, в сопровождение отрядить один десяток воев.

Монзырев с усилием задавил в себе, готовый вырваться из груди всхлип.

— Как реку пересекут, пусть захоронят.

— Ясно. Нам-то как дальше?

— Дальше? Дальше. Цопон! — позвал стоявшего неподалеку печенега.

Старик, молча подошел, отводя взгляд от глаз боярина, уважая его скорбь по погибшим.

— Половцы не все погибли, единицы разбежались. Мыслю, что их следы поведут к одному и тому же месту. Ставь на след охотников, а уж дружина пойдет за ними.

— Сделаю, боярин.

Следопыты Цопона, пастухи, рожденные в степи, читали след оставленный беглецами, как прилежный ученик читает открытую книгу. К половецким аилам, движущимся в южном направлении на своих громоздких телегах, запряженных быками, воины Монзырева вышли под вечер. Вести принесенные сбежавшими половцами в родные вежи, заставили стойбища, разбросанные по выпасам, сняться с мест и попробовать уйти вглубь степного моря, попытаться спрятаться, раствориться на его просторах. Звуки ударов плетей о землю, копыт тысяч голов перегоняемой скотины, мычания, блеянья, ржания, разносились по всей округе. То тут, то там, были заметны следы погасших кострищ, мест стоянок людей. Казалось, сама степь пришла в движение и пытается сбежать от настигавших ее русичей. Половцы уходили не единой ордой, и даже не куренями, уходили кошами, каждый аил сам по себе, авось кто-то и прорвется, если орду захотят преследовать. Теперь-то старики в кочевьях осуждающе заявляли о недальновидном поступке хана Селюка, ушедшего из степей в леса на север, и бросившего на произвол судьбы рода без прикрытия воинов. На всю орду, глупец оставил лишь один курень для охраны, теперь куренной Туду, жирный прощелыга, прикрыл своей тысячей воинов только рода своих аилов. На призыв стариков других куреней отмахнулся рукой, сказал, что мертвый хан ему теперь не указ. Йазук утрюк! Великий Тэнгри видит все, чем живет степь! Он накажет семуза Туду.

Распаленные местью кривичи ждать до утра не стали. Ночь для половцев и русичей превратилась в сплошную пелену кровавого тумана. Печенеги отсекали голову очередного коша, схватывались в сабельном бою с немногочисленными воинами, перегонявшими стада, а русичи проходили вдоль повозок на больших оплетенных лозой колесах, гвоздили пиками и стрелами находившихся в них людей чужого племени, мстили за своих родных, за набег на Русь. Арьергард дружины следом врукопашную добивал всех, кто пытался спрятаться от возмездия. После жестокой разборки, дружина перемещалась на другое место, где был выявлен очередной кош, и все начиналось поновой. Русичи без устали выполняли грязную работу. Их лошади, уставшие от беспрерывного перехода и бесившиеся от запаха крови и вида мертвых тел, покрылись потом и хлопьями пены, пытались противиться седокам, но русы, как заведенные, догоняли аилы и убивали, убивали, убивали…

Лишь к утру Монзырев прервал кровавый гвалт. Заставил дружину спешиться у последнего «почищенного» каравана. Дал людям прийти в себя, сбросить напряжение нелегкой ночи. Предрассветная хмарь отогнала сумрак ночи. Стоявшие на месте, выстроенные как при движении в колонну, запряженные в громадные телеги быки, ревели дурниной, может быть понимали, своими тупыми мозгами, что их хозяев больше нет.

— Собрать сотников! — распорядился ординарцу.

Когда командиры собрались, молвил слова приказа:

— Сейчас всем отдыхать. После, уходим на Русь.

Все молча, склонили головы в знак согласия по решению вождя.

Старейшина печенегов чуть отодвинул в сторону своего маленького князя, сделал шаг к боярину.

— Позволь сказать, боярин?

— Говори Цопон.

— Вождь, нам здесь жить, позволь моим воинам собрать по степи, теперь уже бесхозные стада. Они позволят роду подняться с колен, стать как прежде на ту ступень, где находился раньше.

Толик задумчиво посмотрел в глаза старика, мысленно анализируя ситуацию, если печенеги станут так же сильны как прежде.

«Не возжелает ли возросший возрастом князь попытать силушку в пограничных землях, лет эдак через десять, пятнадцать? Хотя если так рассуждать, то напрашивается известное всем высказывание о том, что свято место не пустует. Не будет под боком этого рода, степь приютит другой. И что будет тогда? Неизвестно! А так, хоть какая-то надежда на мирное сосуществование».

Старый Цопон, словно понял, о чем мыслит боярин, растянул улыбку на морщинистом лице.

— Я думаю, мой князь не будет против принести клятву вождю русов о мире!

Бурташ встал рядом со своим воспитателем, поклонился боярину, произнес:

— Клянусь, что никогда не подниму оружие против тебя и твоего рода, а если потребна будет помощь, позови. Клянусь, я приду. Даю в этом роту, порука, мое княжеское слово!

Монзырев невесело улыбнулся.

— Я принимаю твою дружбу, князь Бурташ.

Обратившись уже к Цопону, кивнул.

— Добро. Уводи своих воинов, собирайте стада.

— Хок!

У широкой балки, после ухода печенегов, дружина сутки приводила себя в порядок. В прохладных криницах отмыли с себя сгустки запекшейся крови, почистили одежду, позашивали раны на своих телах. Понурые и молчаливые, они как роботы выполняли нехитрую работу. В стане небыли слышны громкие голоса, смех и шутка покинули это воинское подразделение. Монзырев лежал неподалеку от костра, отвернувшись в сторону от других. Думы темными тучами наплывали из небытия.

Кто он такой? Что сделал для людей, однажды поверившим ему? Как жить дальше? И жить ли вообще? Кому нужна такая жизнь? Он, человек потерявший все, лишившийся семьи и друзей. Все, что он выстраивал в течение десятка лет, в одночасье рухнуло, похоронив под собой его жизнь. Он мертвец, только люди вокруг него этого еще не поняли. Трудно, ох, как тяжело, но пока не поздно надо бросив все, уходить! Благо дело, срок возвращения в родную реальность наступил, пора возвращаться. Нет больше места среди этих людей, да и незачем ему здесь оставаться.

«Решено! Приведу дружину к сожженным очагам и растворюсь в сотнях лет отсюда, а там, как Бог даст».

К разрушенному порогу Гордеева погоста, поредевшая дружина добралась только через седмицу. Путь оказался не таким прямым, каким его представлял себе Анатолий. Продвигаясь по Дикому полю в сторону Руси, на кривичей наскочил старейшина половцев Туду. Видно, что наблюдавшие за славянским воинством соглядатаи, донесли хитрому толстяку о числе вторгшейся в степи дружины. Количество русов не впечатлило куренного и он напал, напал всей тысячей своей рати. Это была его ошибка, стоившая его воинам и ему самому, жизни. Кривичи только обрадовались заметив степняков, их кровь бурлила не находя выплеска, душа и так просила предоставить хоть кого, для расправы, а тут такое…

Сбежать с поля боя смогли не более сотни врагов, остальных порвали отдохнувшие физически, но не морально, славяне, сами потерявшие до половины численного состава бойцов. Все равно было мало, душа требовала продолжения пляски смерти. Монзырев и сам за собой заметил, как радостно билось сердце, наполнялась жизнью кровь, когда он кромсал степных бедолаг, по дурости напавших на выходящих из степи моральных уродов, выходцев гнезда Гордеева городища. Как же сладостно это чувство.

На переправе через Псел, судьба подарила русичам еще одну встречу с врагом. Люди Монзырева напали на малую часть осколка орды, которая промышляла по мелочи, в лесах пограничья. Бой был яростный и скоротечный. Двести дружинников приложились к половцам, словно хмельной мужик причесавший оглоблей соседа. Полон, да и никому не нужный хабар, отбили весь, подчистую. Мертвых половцев за ноги стаскивали на быстрину реки, угощая местных раков, дабы не разнести заразу по родной стороне, своих погибших и в степи и у переправы, наконец-то придали земле.

Пройдясь по опустевшему, в ранах ожогов, городищу, Монзырев, в поводу, вывел лошадь через остатки северных ворот. Подошел к воинам, при виде боярина поднявшимся с земли на ноги. Всего-то и осталось их, не больше трех десятков. Поклонился в пояс.

— Прощайте, родовичи. Ухожу!

— Как так, батька?

— Все, Людогор. Нет меня больше, я умер вместе с городищем. Не поминайте лихом.

Анатолий вдел ногу в стремя, чуть подпрыгнув, оказался в седле, ни на кого не глядя, поворотил повод, пришпорил лошадь пятками. С места в галоп поскакал в сторону реки и по летнику помчался к заветной тропке, ведущей к месту силы.

Вот и оно. Все так же перекрученные стволы деревьев, трава густая, будто ее здесь каждый день удобряют, почем зря. Неподалеку из ветвей раздалось громкое:

— Ку-ку! Ку-куу! — а, через короткий промежуток снова. — Ку-ку!

Монзырев невесело хмыкнул, глядя в сторону птичьего голоса.

— Провожаешь? — окликнул невидимую в листве птицу.

— Ну а кому ж тебя проводить, кроме меня? — из-за спины раздался насмешливый голос.

Обернувшись, Толик увидел рядом с собой Велеса Коровича, сжимавшего в крепкой руке резной деревянный посох.

— Только и осталось, что проводить в дорогу дальнюю, — вымолвило божество славян.

— А, и то, правда, нечего мне здесь делать. Прощай Велес Корович!

Монзырев поклонился седому крепышу.

— Погоди! Скорый какой. Я тебя, уж не обессудь, через коридор провожу. Так оно надежнее будет.

В проходе между уродливыми березами просматривался веселый светлый лес, казалось, шагни к нему и ничего не произойдет, а щебет птиц, только подтверждал эту идиллическую картинку. Толик столбом застыл в шаге от стремного перехода, тело само вспомнило, как его выбросило обратно.

— Ну, чего застыл? Шагай! — требовательно приказал Велес.

— А-а-а! — боярин шагнул, сделал еще шаг, и весь окутался непроглядной пеленой, только в этот раз не испытал противодействия, лишь чувствовал рядом присутствие славянского бога.

Тело вынырнуло из пелены в зелень красок леса. Глаза наткнулись на стоявших у перехода в одну колонну людей, словно слепцы, державшие руку на плече впереди стоявшего товарища. Что-то неуловимо знакомое почудилось в любопытных, и вместе с тем, беспокойных взглядах встреченного народа. Анатолий перевел взгляд на второго персонажа «слепцов». Полностью лысая голова, нагловатое выражение лица с большим горбатым носом на нем. Гоблин, в натуре! Перед Монзыревым предстал ни кто иной, как молодой Горбыль.

«Етическая сила!».

Взгляд по колонне, «хвостом» уходившей в заросли. Просто физически почувствовал, как на его лицо наползала идиотская улыбка. Среди всех присутствующих, Толик разглядел Галку, удивительно красивую, и до безобразия молодую и желанную.

«Аб-бал-деть! Что же здесь происходит? Мираж или плод моего безумного воображения?».

— Ну, вот и встретились! — прозвучал голос Велеса. — Круг замкнулся!

Славянский бог смотрел только на застывших в колонне людей, проникновенно заговорил, своим голосом заставляя всех присутствующих гипнотически слушать его речи.

— Так уж случилось, что вы все должны были просто прожить отпущенную вам жизнь. Для кого-то она предстояла быть длинной, кому-то судьба озаботилась предоставить уход уже в этом году, но тысячу лет тому назад степное божество кочевых народов востока, решил подправить реальность. На пятьдесят девять лет, раньше назначенного срока, он подтолкнул племена поклоняющихся ему степняков на переход к границам Киевской Руси. Этот не правильный шаг с его стороны пришлось поправлять исконным богам славянского пантеона. Никто не любит, когда в дела его лезет сторонний. Результатом всех действий, явилось ваше появление на границах Дикого поля.

Люди стояли, будто под гипнозом, слушали монотонный голос выходца из далекого прошлого. Никаких мыслей в голове, только голос!

— Много событий свершилось в вашей жизни, многое вы свершили своими руками и головой. Мне самому, на протяжении десятка лет, было приятно работать с вами. Свой урок вы исполнили. Правду сказать, за исключением Монзырева, никто из вас не выжил в том мире. Чтобы хоть как-то загладить нашу вину перед вами, за то, что без чьего бы то ни было согласия, протащили вас в прошлое и использовали, как нам было нужно, хочу сделать вам подарок Я хочу оставить вам память, пусть каждый из вас помнит все, что произошло с ним в веке десятом. Пусть годы, прожитые с нами, прибавят мудрости и силы вашим телам, пусть дружба и любовь останутся с вами. Из памяти вашей будет исключен лишь момент смерти, незачем живым помнить такое. Желаю всем долгой жизни, пусть будет она интересна у всех вас. Вот теперь пришло время проститься. Удачи!

Тугая пелена тумана, скопившаяся за плечами пришельцев из прошлого, вдруг выплыла из-за их спин, накрыла застывших в колонне людей, на мгновенье, лишив их возможности различить рядом стоявшего соседа, потом с такой же скоростью втянулась обратно, слизнув за собой пришельцев, будто и не стоял никто перед ними прежде.

Монзырев на пару с Горбылем, первыми пришли в себя. Оглядели своих подопечных. Каждый переживал случившееся по своему, выходил из мимолетного ступора.

— Батька, теперь-то что с нами будет? — вдруг прорезался голос из распавшейся на кучки толпы.

Вопрос задал пацан, по виду тянувший лет на четырнадцать. Толик машинально откликнулся, не вдаваясь в мелочи:

— Будем жить, Мишаня!

«Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Вот это финт ушами! Как же так?»

В голове Монзырева сложилась полная картина, что с ним происходило раньше. Причем картина была настолько реалистичной, что он просто охренел. С ним ли это было? По всему выходило, что с ним. У выхода на поляну поднялся шум голосов. Все обсуждали не случившееся с ними, а свои ощущения и воспоминания. Кто-то положил ему руку на плечо, обернувшись, он увидел Галкины глаза, проникновенные, наполненные влагой.

— Милый, как же я соскучилась по тебе!

Монзырев обнял жену, впился губами в манившие губы молодой женщины.

— Все будет хорошо, родная. Ты только верь мне. Все будет хорошо!

— 16-

Неширокая река торжественно спокойно несла свои воды на запад, где через сотни километров вливала их в мощную артерию седого Днепра. Левый берег ее, обращенный к югу, был пологим, во многих местах поросшим зарослями камыша, с длинными песчаными пляжами, обрамленными шапками кустов шиповника и акации. Колючий терновник на нем, почти по всему протяжению реки, сформировал труднопроходимую стену зелени. За этой стеной так же, как и сотни лет, тому назад, расстилалась бескрайняя степь, которую издревле величали Диким полем. Правый берег, высокий, во многих местах обрывистый, нависал над текучей водой, позволяя со своей высоты разглядеть всю прелесть изгибов Псела, круговерть замутненных омутов и игру серебра, искрящейся на закатном солнце рыбы у поверхности воды. Его лесистая местность отличалась по своему составу от левобережного соседа, образовывая светлый, легко проходимый массив из молодых, не старше ста лет дубов, березняка, да поросли все того же шиповника. Рясные ветви боярышника, были усыпаны крупными, красного цвета, ягодами, словно каплями крови, расцветили зелень листвы. Всю поверхность массива, будто шрамы, избороздили десятки наезженных и нахоженных проселочных дорог и тропинок.

В одном из таких чудных мест, природа на правом берегу создала широкий затон, с песчаным, оголенным от растительности пляжем, в подкове реки, с мелководьем под водной гладью. Место приметное, пользующееся популярностью в летние месяцы у приезжих и местного населения, позволяло людям расположиться на отдых у самой воды. Осенний день короток, особенно на юге, а ночи темные и теплые, по темени лесными тропами много не наездишь, есть риск повредить подвеску на авто, лишиться колес. Потрепанная, видавшая виды «девятка», с подмосковными номерами, свернула с проселка к реке, остановилась в тридцати метрах от тихо несущей свои воды реки. Из машины вышли трое, крепких, спортивных вида мужчин, одетых по-летнему. Двое молодых, третий постарше. Три двери, закрываясь, синхронно хлопнули, а приезжие шагнули к реке, молча замерли у берега, осматриваясь по окрестностям.

— Ну, что, командир, кажись прибыли на место? — задал вопрос жилистый, высокий, похожий на гоблина, полностью лысый парень лет двадцати восьми.

— Да, Сашка. Вряд ли есть в окрестностях второе похожее на это место, — откликнулся старший. — Открывай багажник, Андрей. Будем располагаться. Завтра приступим к поисковым работам.

— Есть, командир!

Вскоре в сгустившихся сумерках, прямо на песчаном пляже запылал костер, весело слизывая языками пламени тонкие ветки хвороста, вгрызаясь в тело поленьев потолще. Поверх армейских, пятнистого цвета спальников, у огня расположились приезжие, подсовывая под языки огня нанизанные на прутья кусочки хлеба с салом. На расстеленной тут же клеенке, навалом лежали пахучие южные помидоры, зеленый лук, огурцы. Початая бутылка водки «Хортица», уже два раза обошла автомобильный набор металлических стопок.

— Как же хорошо быть в отпуске, — откинувшись на спину, потянувшись, заглянув в мерцающую глубину низкого звездного неба, с восторгом заявил самый молодой из приезжей компании.

— А, то! — подтвердил лысый гоблин.

— Да, парни. Как же я за вами соскучился!

— Да ты че, Николаич? Мы ж, считай, весь летний сезон в лагере вместе отбарабанили.

— Я не о том, Сашка. Для меня наше прошлое, словно вчера было.

— Ну, да! Тем более молодая жена у тебя под боком все лето была. Небось, приедем из отпуска, отношения с Галкой документально оформишь?

— Обязательно! Только ничего вы не понимаете. Для меня, вон Андрей, погиб семь лет назад. Я с этим уже давно свыкся.

Ищенко принял удобное положение, полулежа, облокотился на локоть, через языки пламени уставился на командира.

— А когда всем нашим трындец настал, я чуть с ума не сошел. Представляете, всех кого любил, кем дорожил, в одночасье не стало. Остался один как перст. Можно сказать, сбежал от проблем десятого века. Когда вышел через «окно» в свое время, опять получил встряску организма. Смотрю, стоят все перед проходом, в том числе и я сам. Все живые, здоровые, только молодые. Представляете? Мечта идиота свершилась. Помолодел на десять лет, а мозги в черепе остались прежними с наработанными навыками, повадками, и чего греха таить кое-какой мудростью. Ха-ха!

— Да-а, это тебе не фиги воробьям показывать, — хмыкнул Горбыль, словно разливая водку по стопкам. — Вздрогнем, бояре?

Выпили, захрумтели закусывая свежими огурцами.

— Слушай, Андрюха, давно хотел у тебя спросить. Как оно там? — Сашка неопределенно показал пальцем в сторону призрачно мерцавших звезд.

Ищенко опустил взгляд на пламя костра, подбросил в него пару веток, в раздумье дождался, когда пламя станет ярче, ответил:

— Да не помню я ничего. Вот раньше, точно знал, как. Потом как обрубило. Не помню. Только знаю, что есть там что-то!

— Ясно дело, что есть. Это я и без тебя знаю, все-таки сам смертушку от руки половецкой колдуньи принял, и тоже ни хрена не помню. Просто думал, раз ты там так долго пробыл, то может чего и запомнил.

— Не-а!

— Эх, сейчас бы под водочку, да дичины, да еще осетрины пожевать!

— Губу раскатал, — Монзырев криво улыбнулся. — Отвыкай, в нашем веке вместо таких деликатесов, «докторскую» колбасу выдумали. А если кто и предложит их, запросто нарвешься на татей, только деньги на ветер выбросишь.

— Ну, не скажи, Николаич…

— А, чего это, не скажи? Если ж даже за кардоном, и то наши доморощенные «бизнесмены» умудряются «обуть».

Монзырев сплюнул в сторону.

— Да ты что? Ну-ка, расскажи.

— Спать пора. Дорога была дальней, а завтра вставать рано. Завтра трудный день предстоит.

— Расскажи, Николаич. Успеем выспаться, чай не в походе. Караул на ночь нам не выставлять, — присоединился к просьбе Горбыля и Андрей.

— Тьфу на вас! Ладно, слушайте захребетники.

Вздохнул.

— Вы, наверное, знаете, что наша контора многогранна. Она как любая подобная структура в других странах, как спрут, своими щупальцами окутала земной шарик, и каждое щупальце имеет свое назначение. Мы, например, являемся представителями боевого звена, нас посылают туда, где наступает полная жопа, а слова убеждения уже бесполезны. Есть структуры, где работа ведется другими методами. Под видом дипломатов, работают наши коллеги. И, поверьте, молодые, такая работа важна не меньше нашей. Хоть вы себя и считает элитой. Все это ваш горячечный бред.

Так вот. Дело это было в одной из стран юго-восточной Азии, а конкретно в Бангкоке. Там представители разведок разных стран, кудлятся, как пауки в банке. Да дело даже не в этом. Они все прекрасно знают, кто, чем дышит, и кто есть кто. А для общения друг с другом, устраиваются шалманы и сборища, называемые приемами. Типа, собираются отдохнуть от трудов праведных. На самом деле на этих приемах, ведется кропотливая работа разведки за всю мазуту. Существуют в этой среде даже совместные сообщества. Про одно из них я и поведу рассказ. Называется оно — «Ассоциация Военных Атташе».

Как-то на одном из таких мероприятий, к главе нашей военной миссии подвалили представители американской и английской структур.

«Господин полковник, идет молва, что русские могут устраивать приемы на высшем уровне, лучше, чем мы. Ну, в посольстве — это само собой, а вот, что вы думаете об устройстве приема для членов Ассоциации?»

Надо сказать, что полковник Сырчин Геннадий Власьевич, калачом был тертым, расплылся в улыбке, расшаркался. Дипломат — мать его так, доморощенный.

«Да, нет проблем. Вот на следующую субботу приглашаю. Оповещу всех коллег. Прошу приехать с супругами».

Все чин чинарем, наше ведомство еще никогда мордой в грязь не падало.

А надо вам сказать, что и до сего благословенного места, успели-таки добраться наши с вами соотечественники, представляющие бизнес России. Открыли ресторацию под броской вывеской «Русский самовар». Вот Сырчин и направил свои стопы к генеральному директору этого кабака. Встретились, договорились, обговорили меню со всеми изысканными деликатесами, вроде медвежатины и осетрины. Даже бумагу к общему согласию подписали. Чинуши, от министерства обороны, в нашей стране только на армию всегда денег жалели, на дипломатические пьянки, хорошо отстегивали. Власьевич директору бабки отвалил в полном размере. Успокоенный, в благодушном настроении, вернулся к себе в миссию.

Наступила долгожданная суббота. Спинной мозг полковника, сработал как барометр в грозу. С утра пораньше подъехал к заведению, а на дверях висит огромный амбарный замок. Песец, зверь северный! Власьич поднимает на уши всех до кого только смог дотянуться. Находит хозяина дома, в котором бизнесмены снимали «угол» под ресторан. Замок — на фиг, двери — нараспашку, полковник в полном ауте, до инфаркта «четыре шага», как в песне про войну поется. Зал засран, в холодильниках шаром покати. Единственный плюс кухня работает. Да и та, если в нее заглянуть, жрать в этом заведении не захочешь.

— Кинули?

— Всенепременно!

— Твою ж ма-а-ать! И чего? Что дальше?

— Дальше? Дальше, как в карточной игре. Как говорится, полковник был большая сука, и посовал на трех тузах! Мухой помчался в миссию, поднял на ноги всех офицеров и членов их семей в возрасте от двенадцати лет и старше. Сбросил общак на выпивку и кое-что на закусь, все выгребли содержимое собственных холодильников, в заведении бросились наводить порядок. Жарили, парили. Маленько не уложились. Приглашенные стали съезжаться за два часа до назначенного времени. Жрачка не готова, а на пороге гости.

Но наше «авось» и русскую смекалку, так запросто не пропьешь! Прошерстив загашники в посольстве и миссии, разыскали костюмы казачков да русских крестьянок конца девятнадцатого века, уж откуда они взялись никто и не упомнил. Нарядились. Каждого приглашенного, включая супруг атташе, встречали лафитником «беленькой» причем со словами:.

«У нас дорогих гостей завсегда с порога водкой угощают! Пейте до дна! По русской традиции, первую не закусывают».

Стояла задача — споить даже трезвенников!

Дальше пошло, поехало.

«Внимание, дамы и господа! Сегодня пьем только национальный русский напиток, для мужчин, это «ерш», женщины пьют исключительно «белого медведя» или по-другому «северное сияние».

— Да ты что? — удивился Горбыль.

— Вот, так, служить захочешь, и не так раскорячишься. Короче, с приема иностранцев обоего пола, в машины просто заносили в невменяемом состоянии. С выносом последнего приглашенного, Власьич ухватился за сердце, а народ, учавствовавший в обеспечении сейшена, от усталости валился на пол.

— Песец полковнику! — констатировал Ищенко.

— Ничуть не бывало. Оказывается, прием понравился всем, от русских традиций, народ иностранный был просто без ума. Правда, оклемались дипломатические семейства только к следующему вечеру.

— Ха-ха-ха!

— Ну, клоунов-бизнесменов, потом уже в России нашли, что с ними было, не скажу, не знаю. А ты Сашка, про осетрину не заикайся больше. Нет ее в наших реках. Во всяком случае, пока нет. Всего два года как в государстве к власти Путин пришел. Порядок наводит, это радует. Глядишь, чего в жизни нашей и изменится. А сейчас спите, полуношники.

С первыми лучами солнца троица была на ногах. На скорую руку перекусили.

— В трехстах метрах отсюда начинались южные ворота нашего городища, — стоя у самой воды произнес Ищенко.

Обернувшись, он посмотрел на близко подступивший к пляжу редкий смешанный лес.

— Как время постаралось, убрав следы нашего пребывания здесь.

— Вот в сторону, где стояла крепость и пойдем, — объявил Монзырев. — Машину закрыл?

— Да.

— Тогда двинули.

Все трое углубились в лесной массив, шли, обходя деревья и кустарник, держались выбранного направления. Оттого, что десять веков тому назад здесь возвышались крепостные стены, не осталось и следа, не сохранилось даже развалин.

— Николаич, ты уверен, что мы правильно определились с местом? — продираясь через куст шиповника, спросил Горбыль.

— Меньше вопросов, Сашок. Так! Где-то здесь. Принимаем вправо. Не торопитесь. Всем считать свои шаги. Для начала, пятьсот шагов будет достаточно, потом оглядимся.

— Да чего тут оглядываться? Сплошные поросли вокруг.

— Сплошные, да не совсем. Не может быть того, что от священной дубравы ничего и не осталось. Ищем пока молодые дубы.

— Это как?

— Ну, чтоб деревьям лет по двести, по сто было.

— Ага, понятно.

Долго блукали по намеченному квадрату. Действительно обнаружилось скопление дубовых деревьев, заполнивших собой в лесу большой пяточек. Что самое интересное, тропы проложенные людьми делали крюк обхода найденного места. При вступлении под сень дубовых ветвей, все трое испытали чувство дискомфорта, давящей на психику ауры места. Не заметили, как встали на тропу, обходя по кругу дубравник. Время в лесу идет по своим законам, иногда замедляет свой шаг, иногда незаметно переходит на быстрый бег, заставляет человека понять, что он песчинка в необъятной вселенной.

Солнце, пройдя по кругу, необъяснимым для трех друзей образом, вдруг оказалось в стороне захода, тем самым обозначив скорый конец дня.

— Хорошо прогулялись, ничего не скажешь, — подвел итог поисков Сашка. — Николаич, а ты уверен, что сможешь найти свой тайник, ведь, сколько времени прошло?

— У нас с вами еще месяц отпуска впереди. Носом лес рыть будем, а захоронку найти надо. От этого будет зависеть, как наша жизнь повернется, так и жизнь наших мелких. Ладно, если вечер подходит, надо уходить, идем к машине. Уже плюс, что хоть дубраву отыскали. Есть у меня задумка на завтрашний день, глядишь, помогут нам боги славянские.

Еще на подходе к машине, заметили у реки одинокую фигуру человека, стоявшего у самой воды, бездумно бросая с горсти мелкие камушки в стоячую воду затона.

— Смотри, гость к нам пожаловал, — подал голос Андрей.

— С чего бы это такой интерес к нашим персонам?

Приблизившись, Монзырев первым обратился к обернувшемуся на звуки шагов человеку, оказавшемуся молодым парнем годков двадцати пяти — двадцати шести отроду, ни чем не примечательному по внешнему виду.

— Гой еси, добрый молодец. Чем обязаны присутствием у места выбранного нами для проведения рыбалки?

— И вам не хворать. То-то, гляжу, весь день рыбалите по лесу. Много рыбы наловить успели?

— Слушай, ты, твое какое собачье дело? Где я рыбу ловлю. Моя коза, хочу е… — наехал на парня Сашка. — Понял, нет?! Мы никого не ждем, и видеть кого-либо меньше всего хотелось бы.

— Здесь наша земля, наши места, вот за ними и пригляд и ведется.

— Хм! — Монзырев внимательным взглядом оглядел пришлого, решил не обострять взаимоотношений с местным населением. — Ты вот что, любезный. Мы, пару дней отдохнем у реки и дальше покатим, ничего не нарушая, и никого не трогая.

— А зачем вы у дубравы целый день кружили? Наш старший об этом обязательно поинтересуется.

— А кто такой ваш старший?

— По номерам на авто видно, что вы из России, вот у вас там таких как мы по телеку называют неформальными группировками. Так, что?

— Да ничего, я сказал, дня через два уедем, а до тех пор отдыхать здесь будем. А относительно группировок, так их у нас скоро, всех под корень изведут. Так что готовьтесь и вас на Украине такая же участь постигнет.

— Ну-ну. Я так старшему и передам.

— Передай, уважаемый. Передай.

Все трое молчаливыми взглядами проводили удалившегося по дороге представителя местного уголовного сообщества.

— Однако отдыху пришел пипец, — со вздохом констатировал Толик. — Придется активизировать поиски. Машину, Андрюха, отгони вплотную к лесу. Нефиг нам у воды со всех сторон отсвечивать. Ночь делим на троих, чтоб хоть врасплох не застали. Нет, ну что за жизнь? В каком времени не живи, всюду норовят обобрать. Тьфу!

Поутру Монзырев заставил взять саперную лопатку, сухпай на день и бутылку водки. Вошли под сень деревьев и двинулись прямиком к дубраве, не отвлекаясь на пересечение троп по лесу. Почувствовав дискомфорт у самой кромки желудевого царства, майор приказал Ищенко:

— Вот в этом месте расчисть от порослей полянку квадратов на пять. Сашка, собери сушняка, да березовое полено приволоки, чтоб горело подольше.

Сам достал из вещмешка водку, стаканы, открыл коробку сухого пойка. Андрюха работая, краем глаза отметил, что стаканов было приготовлено четыре штуки.

«Чудит командир» — подумал, заканчивая работу.

У пылающего костра, Монзырев встал лицом к дубраве, держа в одной руке стакан, наполовину заполненный водкой, в другой краюху хлеба. Не обращая внимания на сослуживцев, напевно заговорил, легко переходя на старославянский:

— Молихом, Велеса, отце наше,

Да потягне в неби комонощь вещяти

Золоти колове вертище…

Слова слетали с языка привычно, будто говорил Толик на этом наречии с самого детства. Десять лет проведенных в Киевской Руси давали о себе знать. Сашка с Андреем помимо воли встали за плечами своего командира, лица серьезные, услышав слова призыва, понимая все сказанное дословно, напряглись.

— Велисе сивый, в рубахе вышиванной,

Со турьими рогами, с белой бородой,

Храни во поле, храни во боре, отведи горе

А, да жди доли, оберег Роду!

Гой, Вещий Сиве! Приди до нас!

Поможи русам корню твого!

Велесу — слава! Гой!

И три голоса, единым порывом выкрикнули слова прославления и пожелания быть древнему божеству на этой земле:

— Слава! Гой! Слава! Гой! Слава! Гой!

— Прими подношение от соотечественников твоих!

Монзырев бросив в горевший костер, приготовленный ломоть хлеба, затем выплеснул водку на языки пламени. Костер полыхнул в гору, затрещал, пережевывая древесину. Трое офицеров молча стояли у костра, вглядывались вглубь дубравы, ждали.

Некоторое время не происходило ничего, но это только казалось. Между стволов деревьев прямо из земли поднялась легкая дымка тумана, которая на глазах уплотнялась, сделав невидимым происходящее в глубине лесной поросли. Вдруг из клубов туманной дымки проявился, будто выплыл, здоровенный как шкаф седой мужик с бородой, одетый в нормальный прикид начала двадцать первого века.

— Ну, здрав будь боярин! И вам здравствовать, сотники. Чего звали? Али какая беда у вас тут приключилась?

— И тебе здравствовать, Велес Корович! Нет у нас беды, а вот без помощи твоей, не обойтись нам никак.

— Говори, что нужно?

Толик оглянулся на Горбыля, стоявшего за правым плечом, с интересом разглядывавшего славянского бога.

— Сашка, наливай, — кивнул на бутылку водки.

— Ага!

Четыре стакана сдвинулись разом. Одним глотком водка ушла по назначению.

— Десять веков минуло, как я спрятал клад в святилище кривичей, вот в этой дубраве. Время подвергло изменению всю местность. Не найти нам без твоей помощи захоронку, времени мало, а тут еще местные тати наезжают.

— Ха-ха! Ну, на счет татей ты погорячился. Это община, как у вас тут называют язычников, засим местом пригляд ведет. Ежели б не они, так может и не дозвался ты меня, а так на святом, намоленном месте, требы ушедшим богам кладут. Молятся. Я же когда-то объяснял тебе, что только благодаря таким как эти людины, я в вашем мире и обретаюсь.

— Да, помню. Просто тут, от них клоун был, так неформалом обозвался.

— Во-во, неформалы и есть. Но дюже полезные неформалы. Ладно, а где ты поклад-то спрятал?

— Да, считай, что под Вестемирову избенку и зарыл. Аккурат под задний правый угол положил, это который рядом с воротами.

— Ну, пошли тогда. Укажу место, а там уж сами копайте.

Металл лопаты глухо звякнул о что-то похожее на прогнившее в земле железо. Монзырев помнил, как уложил византийскую шкатулку в железный ящик, специально для такой цели откованный кузнецом Туробоем на пару с Никитой. Сверху, он когда-то накрыл его дубовыми плахами, да видать сгнили они за тысячу лет, превратившись в труху, да и от ящика остались тонкие стенки ржавчины, которую и ребенок-то пальцем проткнет. На свет божий появилась резная шкатулка, почти не попорченная ушедшим вглубь веков временем. Откинутая набок крышка, позволила увидеть золото перстней, браслеты с цепями, крупный жемчуг, и Галкину диадему с цветными камушками, вделанными в тонкую золотую проволоку, привезенную когда-то Толиком из византийского похода. Отсунув цацки ладонью в сторону, майор добрался до кругляшей золотых византийских монет.

— Все как было, — произнес он.

— Ну вот, а ты переживал, что не найдешь, — улыбнулся Велес. — Теперь у вас одна задача, довезти все до дому.

— Довезем! — с энтузиазмом пообещал Ищенко.

Провожая офицеров по тропе к их транспортному средству, славянский бог с улыбкой спросил Монзырева:

— Дочь-то как назовешь, Николаич?

— Так ведь…

— Когда ты уезжал, она еще не знала.

— Ну, тогда Олюшкой, — голос Монзырева задрожал от воспоминаний об утраченной в «прошлой» жизни дочери.

— Ну, и правильно. Удачи вам воины.

Эпилог

Утреннее апрельское солнце пригревало знатно. В этом году весна в среднюю полосу России пришла рано, растопила снег теплыми погожими деньками, а ночными заморозками высушила землю, оживила природу, заставила распуститься листья на березах. Город утопал в поросли молодой зелени, чистый, умытый после снежной зимы, как любимая игрушка. В это субботнее утро и люди в нем, занятые своими делами, воспринимали выходной день по-особенному празднично, с настроением. Кто-то спешил на рынок — центр притяжения старшего поколения горожан, кто-то торопился поковыряться на дачных участках, а многие уже с утра пораньше выгуливали свои семьи по освещенным солнышком улицам. В преддверии майских праздников, так уж сложилось с советских времен, вместе с природой словно просыпалось после зимней спячки все население по всей России.

На автомобильной стоянке госпитального комплекса, раскинувшего свои корпуса, окруженные парковой зоной, у здания родильного отделения, выстроились десятка полтора разномастных авто. Народ, собравшийся под окнами, ждал выписки своих рожениц, в приподнятом настроении предчувствовал получение вожделенного конверта, свернутого из пеленок и одеял, повязанных бантами. Мужья, сватья, всех мастей родственники и друзья, с цветами, шампанским и конфетами, топтались у входа двухэтажного кирпичного здания выкрашенного в розовый цвет, с нетерпением посматривали на стрелки часов, нагнетая громкими разговорами атмосферу праздника. Кое-кто, не дождавшись контрольного часа, принялся отмечать пополнение в семействе прямо на капоте машины. О, эта беспокойная, такая загадочная для людей чужой крови, неповторимая, непознанная никем русская душа!

Интересная компания встречающих, подобралась в самом центре стоянки. Двух мужчин в строгих костюмах и двух девушек, одетых празднично, но по-летнему, окружала толпа подростков обоего пола, все с цветами, сами ухоженные, веселые. Вот только, окажись рядом с этим обществом наблюдательный человек, сразу бы нашел несоответствие внешнего вида и поведения детей с их сверстниками. Достаточно было заглянуть в глаза любому из них, что бы понять, перед тобой взрослый, сформировавшийся организм, со своим сложившимся взглядом на действительность, а одежда, будто маска, скрывающая настоящий возраст. В цепких, проникновенных взглядах, бросаемых этими подростками на окружающих их дядь и теть, читалось снисхождение умудренных жизнью людей. По соседству от них, у крутых тачек забугорного автопрома, волнуясь и поглядывая на часы, как и все ожидавшие, стояли, дородный мужчина в дорогом, классического покроя костюме, и красивая женщина бальзаковского возраста, окруженные «коробочкой» охраны из пяти человек. Они изредка бросали взгляды на беспокойных соседей.

— Где черти носят командира? — очередной раз, взглянув на время, с волнением произнес бритый наголо, крепкий как гвоздь, мужчина. — Пора бы ему уже и появиться.

— Да, не кипешуй так, Саня. Куда он денется? В десять часов будет как штык. Сегодня же суббота, ты ведь знаешь, Николаич в этот день всегда город объезжает.

— Мог бы хоть в такой день отступить от правил, — подал голос худой подросток, прижимавший к груди огромный букет белых роз. — Пора бы и пообвыкнуться с реальностью, а то боярские замашки из него так и прут. Мне тут в школе нашептали, стонут руководители местных предприятий, да и бизнесмены тоже, от нового Главы района. Зажал, говорят, как тисками, вздохнуть не дает, а главное взяток брать не желает.

— А, от тебя, Мишаня, не стонут? С нашими песиголовцами, кто в школе масть держит? Думал, я не знаю? Это наша ошибка была, что вас всех в одну гимназию перевели. Теперь вот пожинаем плоды своего недальновидного решения. Пахан доморощенный! — хмыкнул Горбыль, глядя Мишке в глаза. — Ну, а насчет Монзырева, так он по жизни хозяин. Отними у него людей и закрепленную за ним территорию, заскучает и сопьется.

— Эт точно!

— Смотрите, вон, кажется, и его машина подъезжает, — девчушка-подросток, с длинной тугой косой за плечами, зелеными глазами встретила темно-синий «Форд-Мондео». Непроизвольным движением руки, подхватила ладошкой, широкую ладонь второго мужчины, высокого стройного блондина.

— Ленка, ну ты опять цепляешься? — с напускным возмущением произнес тот, между тем не делая попыток освободить руку. — Блин, ведь как пить дать, упекут за совращение малолетки!

Улыбнувшись избранному нею кавалеру, внешне выглядевшему как минимум в два раза старше ее, тихо сказала:

— Ну, что ты все придираешься, Андрюшка? Никуда тебе от меня все равно не деться. Заруби себе на носу, ты только мой. Второй раз я не допущу, чтоб тебя не стало. Баба Павла ясно сказала, что я твоя вторая половинка. Так что дожидайся, когда вырасту физически. Уже недолго-то и осталось ждать.

«Форд» лихо подкатил под крыльцо родильного дома, водителю осталось парковаться только здесь, стоянка была полностью заполнена. С переднего пассажирского сиденья выбрался Монзырев с корзиной цветов в руках. Водитель, тем временем, извлек из багажника ящик «Шампанского», поставил у самого порожка, поверх него положил полтора десятка пачек дорогих шоколадных конфет, закрыв багажник, ретировался на свое рабочее место.

Пестрая компания с восторгом обступила Толика, с шумом приветствовала своего старшего, а он в ответ, пожимал протянутые ладони, губами прикладывался к девичьим щекам. Заметив окруженную бодигардами пару, кивнул им, ненавязчиво отстранившись от своего окружения, направился к ним, с уважением поздоровался:

— Здравствуйте, Александр Петрович, здравствуйте, Нина Ивановна. Рад видеть вас в добром здравии.

— Здравствуйте, Анатолий Николаевич, — поздоровалась за обоих дама. — Я смотрю, вы все так же в центре молодых людей.

— Да, теща дорогая. С некоторых пор, эти ребята стали для нас с Галиной родными. Так что и они пришли разделить нашу радость.

Повстречавшись взглядом с парнем из состава охраны, кивнул ему.

— Толик, привет.

— Здравствуйте, Анатолий Николаевич, — односложно промолвил тот в ответ.

Тесть, чуть насупив брови, несколько натянуто попенял зятю, по возрасту не на много младше его самого:

— Мог бы хоть сюда подъехать заранее. А если б опоздал? Каждый раз убеждаюсь, портит власть людей.

Атмосферу встречи зятя с тестем разрядили открывшиеся двери родильного отделения. Конвейер по выдаче карапузов заработал в полную силу.

Уже обнимая слегка осунувшуюся, но счастливую жену, зацеловывая ее улыбающееся лицо, Толик шепотом задал вопрос:

— Как ты, милая?

— Все хорошо.

Встречающая компания, чуть ли не повисла на молодой мамаше, а новоиспеченная бабка c умиленным видом, нежно прижимала конверт, перевязанный красной лентой к своей груди. Дед, смешавшись с толпой детворы, пытался разглядеть в кружевах пеленок сморщенное личико свое продолжение рода. Шум веселья, радостные возгласы, перекрыли звуки автотранспорта, исходивший с проезжей части дороги, проложенной неподалеку от кованого забора больничного комплекса.

Галина на секунду отвлеклась от встречающих ее друзей, беспокойно оглянулась на мать, прижавшую к себе внучку, на миг задумалась о чем-то. Горбыль с Андрюхой, в это же время, по старой доброй традиции, конфетами, цветами и шампанским, отдаривались персоналу роддома.

— Мама, — позвала Галка. — Передай ребенка Толе на руки!

Проявив недовольство к просьбе дочери, теща, ревниво глянув на зятя, передала в его руки сверток с ребенком. Монзырев взяв дочь на руки, вгляделся в крошечное личико, улавливая в нем слегка знакомые черты той, которую потерял сотни лет назад. Подняв кроху на вытянутых руках вверх перед собой, тем самым заставив тещу побледнеть и впасть от волнения в ступор.

— Мое дитя! — торжественно провозгласил он.

А, Галка? На лице молодой женщины заиграла счастливая улыбка удовлетворения. И невдомек было всем окружающим, за исключением своих, что только что, состоялся славянский ритуал признания своей крови.

— Ребята, — громко произнес Монзырев. — Будем жить!

Сказал, как бы утверждая, что род не должен прерваться, что земля русская обязана быть передана в надежные руки потомкам, и что впереди у всех присутствующих — большая жизнь.

К О Н Е Ц.

Мещерино-1

январь-июль 2012 г.

С Л О В А Р Ь

Аба, епа, оба (кип) — приставка при обращении к старшему, или старейшине рода, соответствует слову «уважаемый».

Абыз (кип) — жрец, много знающий человек.

Аил (кип) — становище рода, передвижная деревня, род, в разном контексте употреблялось по-разному.

Айна — у древних славян, тайная тропа, узкая тропинка.

Ак-хазары — белые хазары, тюркоязычный кочевой народ, исповедовавший иудаизм. Среди живших в Хазарском Каганате, своего рода знать. Зажиточные, сильные и профессиональные воины.

Алконост — чудная птица, жительница Ирия — славянского рая. Лик у нее женский, тело же птичье, а голос сладок, как сама любовь. Услышавший пение Алконоста, от восторга может забыть все на свете, в отличие от Сирина, не несет смерть.

Алла билэ (кип) — «бог с нами!», часто употреблялось перед атакой как призыв к богу, боевой клич.

Алыш (кип) — взятие доли (отдай долю с хабара).

Анцыбал — старший черт на болоте.

Арсии — наемные воины-мусульмане, составлявшие гвардию хазарского Кагана.

Арюжак (кип) — красавица.

Атлы (кип) — конник, всадник.

Аяз (кип) — ясный, светлый.

Балбал — что значит «статуя» или «камень с надписью, рисунком», есть мнение, что «балбал» означает понятие «герой-воин».

Баркут (кип) — беркут.

Байбак — степные родственники сусликов, но несколько большего размера.

Байдана — разновидность кольчатого доспеха длиной до колен, с рукавами до локтей и ниже. Если этот доспех был в длину немного ниже пояса и с рукавами выше локтей, то назывался полубайданой.

Бебут — один из основных типов кавказских кинжалов. Вероятнее всего персидского происхождения. Клинок изогнутый, обоюдоострый, длиной до 50 см, чаще всего с долами.

Белая Баба, Девка — предвестница несчастья. Внешне Белая Баба — это высокая женщина одетая в белую ткань с головы до ног. Она внезапно появляется чаще всего из лесу на дороге. Белая Баба обычно стоит молча с закрытыми глазами или плачет и причитает. Иногда она просит купить ей белую ткань, а взамен предсказывает будующее. Исчезает также внезапно, как и появляется. Своим появлением она предвещает несчастье, войну, болезнь, смерть. Если в доме находился больной, для того, чтобы не допустить Белую Бабу под крыльцом зарывали кобылью голову, вешали косу над воротами или на верхнем косяке дверей, втыкали под матицей можжевеловую ветку, приколачивали к порогу подкову.

Бек — хазарский поместный князь.

Берегиня — дух леса, представитель славянской нежити. В местах, где она обитает, природа и живность находятся под ее защитой.

Бильче (кип) — мудрый.

Бирич (слав.) — глашатай, вызывавший к суду ответчиков, а также сборщик податей и штрафов, блюститель порядка.

Божичи — древние славяне, проживающие на территории Киевской Руси.

Болотница — Дева, утопшая в болоте, представительница славянской нежити, места обитания — болота. Представляет собой: верхняя половина тела — красивая девица, нижняя — подобие утки, с ногами-ластами. Бармица — кольчужная сетка, крепившаяся на шлем воина закрывающяя шею, боковые стороны головы, плечи и затылок, в некоторых случаях еще грудь и нижнюю часть лица.

Безлядвый — неповоротливый человек.

Белбог — воплощение света, божество добра, удачи, счастья, блага. Именно его призывали славяне на помощь, когда отдавали какое-то спорное дело на разрешение третейского суда.

Берсерк — в древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в ярость. В сражении отличались неистовостью, быстротой реакции, большой силой, нечувствительностью к боли.

Берцы (сленг) — армейские башмаки на шнуровке с высокими голенищами на толстой подошве.

Блазня — наваждение, призрак. Может показаться в любом месте: дома, в лесу, в поле. Ни один блазень не обходится без участия духов, которые помрачают разум человека, заставляя видеть то, чего нет на самом деле. Понимая, что перед ним видение, призрак, человек все же не может отделаться от навязчивого образа. Блазень бывает в домах, где произошла ссора. После того, как хозяин дома разругается с кем-нибудь, блазень начинает перекидывать палки, посуду, помет и со стола все скидывает. От блазня большого вреда нет, кроме испуга, первого потрясения, недоумения и беспокойства.

Ближник — в средневековой Руси дальний родственник вождя, советник или приближенный боярин.

Бодигард (анг.) — телохранитель.

Болдырь — помесь собаки с волком.

Боли-Бошка — лукавый и хитрый лесной дух, живущий в ягодных зарослях, пуще всего на клюкве да бруснике. Сам он большеголовый, рукастый, неуклюжий, одежка — рвань в заплатах. Носик востренький, а глаза — не поймешь, не то печальные, не то хитрые. Прикинется жалконьким старичком, выйдет навстречу и просит помочь найти утерянную кошелку, корзинку или еще что-нибудь. Нельзя поддаваться на его уговоры, как бы ни умолял. Уступишь — начнешь о его потере думать, смотреть по сторонам, наклоняться, искать — вскочит боли-бошка на шею, голову петлей стянет, будет водить по лесу. Голова разболится, заблудишься и вовсе пропадешь.

Большаченок — нечистый, приносящий своему хозяину богатство.

Болотняк — 1). Хозяин болота, болотный дух (некоторые его считают разновидностью Водяного или Лешего). Когда человек застревает в трясине, он его хватает за ноги и утягивает вглубь. Болотник не имеет ни жены, ни детей. В отличие от другой нечисти, не боится громовых стрел, так как они теряют силу, соприкасаясь с поверхностью болота. Болотники гибнут при осушении болот и зимой, когда болото вымерзает. Заметить его можно по пузырькам, поднимающимся на поверхность и по мелким бледным огонькам, которые иногда появляются на болоте. 2). Дух болота, живет там с женой и детьми. Жена его — болотница, дева, утопшая в болоте. Болотняник — родич водяного и лешего. Он выглядит как седой старик с широким, желтоватым лицом. Болотняник ловко подстраивает ловушки для несведущих: кинет лоскут зеленой травы, или корягу, или бревно — так и манит ступить, а под ним — трясина, глубокая топь. Ну а по ночам выпускает он души детей, утонувших, и тогда на болоте перебегают-перемигиваются блудящие синие огоньки.

Болышчи (хаз.) — сановник, представитель знати приближенной к царю.

Бонд — свободный человек в скандинавских странах в раннее Средневековье, владевший своим хозяйством и не имевший отношения к знати. Это сословие включало в себя широкий спектр людей от нищих крестьян до состоятельных и влиятельных землевладельцев.

Борген (скан.) — крепость.

Боровики, Моховики, Дикинькие мужички — разновидность лесной нежити.

Боровик — русский дух бора, рощи. Имеет вид громадного медведя, но без хвоста, чем и отличается от настоящего зверя. Питается животными, но иногда заедает людей. Когда люди хотят увидеть Боровика, чтобы договориться с ним о благополучном выпасе скота, о том, чтобы вернул пропавших без вести (человека, скотину), излечил от привязавшейся в бору болезни, берут кошку, и начинают ее душить. Заслышав, кошачье мяуканье, Боровик выходит из лесу к человеку и вступает с ним в переговоры.

Моховик-крошечный дух зеленого или бурого цвета, живет во мху, наказывает тех, кто собирает ягоды в неурочное время. Моховой обходит всякого, углубившегося в чащу. Он либо заведет в такое место, из которого трудно выбраться, либо заставит кружить по лесу на одном и том же месте. Обычно моховой не ведет людей на погибель, а лишь вымучит, да и отпустит.

Дикинькие мужички — это существа небольшого роста с огромной длинной бородой и хвостом, сродни лешим. Бродят по лесу, перекликаясь в глухую полночь страшными голосами, нападают на людей, с хохотом щекочут их по всему телу костяными пальцами, пока они не умирают.

Боярин — княжеский сановник, вождь над родами в племени, глава собственной военной дружины, хозяин жалованных вотчин.

Браная ткань — ткань, на которой особым образом выткан рельефный узор.

Буевище — кладбище.

Булдыга — птичий окорок.

Валгалла — у скандинавов, обитель павших героев, находящаяся в Асгарде. В ней, души воинов предаются пирам и ратным развлечениям.

Варга (слав.) — кузнец умеющий ковать все.

Варяги — профессиональные воины Руси. Славянское происхождение их как племени, на сегодняшний момент доказано в большей мере. Варягами на территории Киевского княжества мог стать витязь — профессионал любой национальности, принятый в коллектив коллег по цеху.

Варяжское море — Балтийское море.

Вежа (слав.) — шатер.

Венец — край щита.

Велес — славянский скотий бог, второй по значению после громовержца Перуна, олицетворение хозяйской мудрости. В раннем своем воплощении, еще в палеолитической древности, Велес считался звериным богом и принимал облик медведя. Он был покровителем охотничьей добычи, «богом мертвого зверя». Это в его честь рядятся в звериные маски и тулупы на святки и на масляницу: в прежние времена в ту пору отмечали комоедицы, праздник пробуждения медведя. Это были Велесовы дни славянского языческого календаря. В бронзовом веке, в пору пастушьих переселений, Велес-медведь сделался в народном сознании покровителем домашних животных и богом богатства — «скотьим богом».

Верста — старая русская мера длины (путевая), упоминаемая в литературных памятниках с 11 в. Величина В. неоднократно менялась в зависимости от числа сажен, входивших в неё, и величины сажени. С конца 18 в., до введения метрической системы мер, 1 В. = 500 caженям = 1,0668 км.

Весь — славянское селище, или часть древнерусского города.

Вик — военный поход скандинавской дружины.

Викинги — раннесредневековые скандинавские мореходы, в VIII–XI веках совершавшие морские походы от Винланда до Биармии и от Каспия до Северной Африки. В основной массе это были свободные бонды, жившие на территории современных Швеции, Дании и Норвегии, которых толкали за пределы родных стран перенаселение и жажда лёгкой наживы. По религии — в подавляющем большинстве язычники.

Влазня — сени избы.

Водимая — старшая жена.

Вороп — разведка (др. слав.). Наворопник — разведчик.

Востуха — русский род Нежити, разновидность Домового. Живет за печкой и караулит воров. От острого слуха Востухи ничего не утаится. Там, где он живет, ничего приключиться не может, ничего не пропадет в доме. Даже красоту и непорочность юных дев, как честь и достояние дома бережет Востуха.

Волхвы — гадатели, пророки, предсказатели, ведающие прошлое, настоящее и будущее. Древние служители языческих богов.

Всякая народная вера предполагает обряды, свершение которых поручается некоторым избраннымписьменности), хранили в памяти историю племен и стародавние предания, мифы.

В составе всего жреческого сословия было много различных разрядов. Известны волхвы-облакопрогонители, или облакопрогонники, которые должны были предсказывать — и своим магическим действием создавать необходимую людям погоду. Были волхвы-целители, лечившие людей средствами народной медицины; позднейшие церковники признавали их врачебные успехи, но считали грешным обращаться к ним. Существовали волхвы-хранители, которые изготовляли различные амулеты-обереги и изображения богов.

Кроме волхвов-ведунов, существовали и женщины-колдуньи, ведьмы (от «ведать» — знать), чаровницы, «потворы».

Волхвы-кощунники — так назывались сказители «кощюн», древних преданий и эпических сказаний людям, уважаемым за их добродетель и мудрость. Это посредники между народом и духом или божеством.

Не только в капищах, но и при всяком освященном древе, при всяком обожаемом источнике находились особенные хранители, которые жили подле, в маленьких хижинах, и питались остатками жертв, приносимых божествам. Однако жрецы-волхвы вообще руководили обрядами языческого богослужения, приносили жертвы от имени всего народа, составляли мудрые календари, знали «черты и резы».

Волына — на воровском жаргоне, огнестрельное оружие, небольшого калибра.

Вотола — род плотной льняной ткани, а также название плаща, сделанного из нее.

Водяной — в славянской мифологии дух, обитающий в воде, хозяин вод. Водяные пасут на дне рек и озер стада своих коров — сомов, карпов, лещей и прочей рыбы. Командует русалками, ундинами и прочими водными жителями. Вообще, он добрый но иногда любит водяной побаловаться и затащить на дно какого нибудь зазевавшегося человека, чтобы тот его развлекал. Утопленники, кстати, тоже ходят в услужении у водяного. Водяного представляли в виде голого обрюзглого старика, пучеглазого, с рыбьим хвостом. Он опутан тиной, имеет большую окладистую бороду, зеленые усы. Мог обернуться крупной рыбой, ребенком или лошадью. Обитает чаще в омутах, любит селиться под водяной мельницей.

Волкодлак — оборотень, в славянской мифологии человек, обладающий способностью превращаться в волка, для чего ему нужно было кувыркнуться через пень, либо вбитый в землю осиновый кол или нож. Волкодлаки бывают не добровольные, а принужденные. Колдуны по злобе могли обернуть волками целые свадебные поезда! Иногда такие несчастные волки живут отдельной стаей, иногда общаются с другими дикими зверями. По ночам они прибегают под свое селение и жалобно воют, страдая от разлуки с родными. Вообще они стараются держаться поближе к человеческому жилью, потому что боятся дремучего леса, как и положено людям.

Всеотец — еще одно имя Одина. Древние скандинавы считали его родоначальником всех богов и людей.

Всход — лестница.

Гальд — вид скандинавской мужской магии.

Гардарики — древнее скандинавское название Древнерусского государства, известного викингам в средние века. Термин переводится как «страна городов».

Гать — настил из брёвен или хвороста для проезда, прохода через болото или тонкое место.

Гаштет (нем) — пивная в городах и деревнях Германии. В деревенских гаштетах, центр развлечения жителей населенного пункта, где можно было не только выпить и поесть, но и пообщаться, поиграть в карты, кости, бильярд.

Голомень — плоская сторона клинка.

Горище — чердак.

Горнец — печной горшок.

Горнец — печной горшок.

Горница — (от др. — русск. горьнь — «верхний») — в древнерусской архитектуре — помещение верхнего яруса жилой постройки, парадная комната, светли́ца, предназначенная для приема гостей.

Гривна — денежная единица Киевской Руси. Первоначально была связана с бытовавшим у славян шейным обручем — украшением из драгоценного металла.

Гридень — в древней Руси до XIII в. член младшей княжьей дружины. — Гридница, часть дворца, где содержали стражу.

Глухая спень — полночь.

Даждьбог — бог Солнца в славянском пантеоне богов. Сын Сварога податель тепла и света. Первопредок славян. Проносясь по небу на золотой колеснице, запряженной крылатыми белыми жеребцами, своим огненным щитом он освещал землю.

Дань — материальная повинность, накладываемая правителем на подвластные ему племена.

Дворовой — получил свое имя по месту обычного жительства, а по характеру отношений к домовладельцам он причислен к злым духам, и все рассказы о нем сводятся к мучениям тех домашних животных, которых он невзлюбит. Внешним видом дворовой похож на доможила. Он в дружбе всегда только с козлом и собакой, остальных животных недолюбливает, а птицы ему не подчиняются. Особенно не терпит белых кошек, белых собак и сивых лошадей — знающий хозяин старается не держать такую живность. Дары ему подносят на железных вилах в ясли. На место проживания попадает в сосновой или еловой шишке висящей на отломанной ветке.

Двухсотый (арм. сленг) — груз 200, военнослужащий выбывший из строя в связи с гибелью.

Дерт (кип) — месть. В контексте книги — возглас.

Детинец — крепость-кремль где обитал правитель подвластной ему территории и его дружина.

Джарбаш (кип) — рубящий головы.

Див — степной дух, появляется в виде птицы похожей на филина. Приносит негативные вести.

Диды — у древних славян этим словом называли пращуров.

Длака — волчья шерсть на загривке у человека.

Доля — у славян олицетворение судьбы. У каждого появляется при рождении, сопровождает по жизни, и умирает со своим хозяином. Мать Лада, каждому дарует при рождении маленькое, «личное» божество.

Домовой — представитель славянской домашней нежити, хранитель домашнего очага, незримый помощник хозяев. Вся домовая нежить подчиняется ему. Сам подчиняется Яриле, его отцу Велесу и хозяину избы ведуну.

Дракар — парусно-гребное военное судно викингов 8-10 веков. Длина достигала до 40 м, ширина — до 6 м, имели до 34 пар весел. Беспалубное, килевое, с высокими, почти вертикальными штевнями, передний, как правило, оснащался искусно вырезанной из дерева драконьей головой.

Дрема — вечерний или ночной дух в образе доброй старушки с мягкими, ласковыми руками или же в обличье маленького человечка с тихим, убаюкивающим голосом. В сумерках Дрема бродит под окнами, а когда темень сгущается, то просачивается сквозь щели или проскальзывает в дверь. Дрема приходит к детям, закрывает им глаза, поправляет одеяло, гладит по волосам, со взрослыми этот дух не так нежен и порою навевает кошмары.

Душманы — афганские моджахеды, в быту армейцы чаще всего употребляли термин «духи».

Жига (др. слав) — придорожный камень.

Забороло — помосты на верхней внутренней части крепостной стены.

Забрало — оборонное сооружение, крепостные стены, частокол.

Залавок — уступ в реке, подводный обрыв.

Зеленые святки (Духов день), 15 июня — Зеленые святки завершались обрядом похорон или проводов Костромы. Образ Костромы, связан с завершением зеленых святок, обряды и ритуалы, часто принимали форму ритуальных похорон. Кострому могла изображать красивая девушка или молодая женщина, наряженная в белое, с дубовыми ветками в руках. Ее выбирали из участвующих в обряде, окружали девичьим хороводом, после чего начинали кланяться, оказывать знаки почтения. «Умершую Кострому» укладывали на доски, и процессия перемещалась к реке, где «Кострому пробуждали», а празднование завершалось купанием. Кроме того, обряд похорон Костромы мог проводиться с чучелом из соломы. В сопровождении хоровода чучело носили по деревне, а затем закапывали в землю, сжигали на костре или бросали в реку. Считалось, что на следующий год Кострома воскреснет и снова придет на землю, принеся плодородие полям и растениям.

Занеже — так-как, ибо, потому что.

Закуп — человек продавший себя по каким либо причинам в кабалу, но только на определенный отрезок времени, имеющий свое собственное имущество и права.

Засадник — воин, входящий в подразделение осуществляющее функции вооруженной засады на врага.

Зачифанить — в данном контексте сленг. В армейскую речь пришло из китайского языка: чифан — «еда»; чифанить — «есть»; зачифанить — «съесть».

Звездный Мост — Млечный Путь. У язычников считалось, что душа отделившись от тела, возносится в Ирий ступая по Звездному Мосту.

Зимусь — прошлой зимой.

«Зеленка» (воен. жарг.) — обозначает лес.

Знахарка — врачевательница, ворожея, травница, белая ведьма.

Идол — статуя, предмет, которому поклоняются как божеству.

Изгой — человек, исключенный из жизненного уклада общины, не имеющий права на ее заступничество и помощь.

Иринчек (кип) — ленивый.

Ирий — обитель Светлых богов и праведных душ. Славянский языческий рай.

Исси (кип) — горячий.

Истукан — тоже, что и идол, только в уничижительной форме.

Итиль — столица хазарского каганата.

Йазук (кип) — грешный, убогий.

Йазык (кип) — степняк.

Каган — в хазарском государстве — духовный лидер, предстоятель бога, живое воплощение бога на земле.

Каженник — человек, которого обошел (обвеял вихрем) леший, из-за чего случается потеря памяти, помешательство, безумный бред, столбняк.

Калаш (сленг) — автомат Калашникова.

Камуфла (жарг.) — камуфляжная одежда.

Капище — место, где установлена капь — изображение в дереве или камне Предка или Бога.

Кара-хазары — черные хазары, кочевники в Хазарском Каганате.

Калинов мост — миры Явь и Навь, по языческим верованиям разделены рекой Смородиной, через которую перекинут мост.

Кама (кип) — шаман, колдун.

Карна — женщина с обрезанными в наказание за какой-то проступок волосами.

Кат — средневековый дознаватель, палач.

Катунь (кип) — госпожа, женщина.

Каяла — у печенегов так называлась река Северский Донец.

Каять — ругать, порицать.

Келимчи (кип) — толмач, переводчик.

Кендер-каган — управитель дворца Кагана.

Кечле (кип) — сильный.

Кёбурчук (кип) — сундук.

Кирдык (жарг.) — по-русски — что-то вроде «ну, вот и все…». Взято из тюркского, употребляется как: конец, провал, песец, швах.

Кици (кип) — младший.

Кичичук (кип) — младший.

Кылый (кип) — косоглазый, кривой.

Клыч (кип) — меч, сабля.

Кметь — воин.

Кнарр — скандинавский парусный корабль, служивший для торговли. Длина до 15 м, ширина до 5 м.

Константинополь — Царьград у славян, нынешний Стамбул. Столица Византийской империи.

Князь — первоначально, военный вождь. Во времени повествования, у некоторых народностей еще существовали племенные князья, но с образованием государства Киевская Русь, руководил всем, Великий князь. Имели место руководители обширных внутренних территорий со своими столицами и княжескими столами — Светлейшие князья.

Ковач (слав.) — кузнец, подковывавший лошадей.

Комендатура (воен.) — здание, в котором размещен орган управления гарнизонной службой в ВС РФ. В закрытых военных городках занимается еще и пропускным режимом на территорию гарнизона.

Конец — район посада у крепости с наружной стороны стены.

Конунг (скан.) — древнескандинавский термин для обозначения верховного правителя. В эпоху зрелого средневековья этот термин соответствует понятию король.

Корзно — богатый плащ, своего рода, по цвету, являвшимся знаком достоинства носившего его.

Корчиница (слав.) — кузница.

Кочевники — во времена описываемых событий — печенеги, союз племен занимающих территорию степей у границ Киевской Руси.

КПП — контрольно-пропускной пункт.

Крада — погребальный костер у славян.

Кривичи — восточно-славянское племя.

Крица — бесформенный кусок железа, получаемый при обработке руды и чугуна в горне на древесном угле, под ударами молота.

Крыч (слав.) — или Хрыч, человек работающий с железом. Кузнец.

Курпачя (тюр.) — тюфяк.

Кутный — разновидность домашней нежити у славян.

Кош (кип) — семейство, род, аил, кочевье.

Кошевой (кип) — глава большого семейства.

Кощщии (слав) — кочевники.

Кудесы (слав.) — чудеса.

Кужух — верхняя одежда, шуба пошитая мехом внутрь.

Курень — жилой дом у донских казаков.

Курень (кип) — сообщество родов (кошей), объединенных в под руководством старейшины (куренного).

Курт (кип) — волк.

Кутлуг (кип) — счастливый.

Кучук (кип) — щенок.

Кюндюз (кип) — день, дневное время.

Лада — божество славянской мифологии; богиня весны, весенней пахоты и сева, покровительница брака и любви.

Лачан (кип) — сокол.

Лесавки — лесные духи, дед и бабка лешего. Они очень маленькие, серенькие, похожие на ежей. Обитают в прошлогодней листве, бодрствуют с конца лета до середины осени. Все это время веселятся, водят хороводы, поднимают листву, шелестят, шебуршат, копошатся — маленькие лохматые клубочки за короткое время натрудятся, умаются — долго спят.

Летник — на древней Руси наезженные дороги, как правило используемые только летом.

Леший — дух леса. Леший — хозяин леса и зверей. Его представляют одетым в звериную шкуру, иногда со звериными атрибутами — рогами, копытами. Леший может изменить свой рост — становиться ниже травы или выше деревьев, перегоняет стада зверей из одного леса в другой, связь с волками объединяет его с Велесом. Леший, как и домовой, может явиться к человеку в разных видах, но он всего чаще показывается дряхлым стариком. Ему приписывают то, что он любит кричать в лесу, пугая тем народ, заводить, и когда шутка удастся, то хохотать и хлопать в ладоши. Если кого он заведет в лесу, то народ думает, что стоит только вывернуть всю одежду на изнанку, чтобы выйти из лесу.

Локи — в скандинавской мифологии зловредный бог, самый злокозненный плут из асов, любитель менять обличье.

Людины — в единственном числе это определение означает «свободный человек».

Лядина — молодой лес, кустарник.

Мавка — одна из разновидностей Русалок. По украинским поверьям в Мавок превращаются умершие до крещения дети. Имя Мавки (иногда Навки), образовано от понятия Навь. Мавки имеют человеческое тело, а спины у них нет, поэтому видны все внутренности. Умоляют проезжающих, окрестить их, плачут. Если они еще сердятся на живущих, то пытаются заманить их в скалы, бурные воды реки.

Мара — богиня смерти. Связывается с воплощением сезонного умирания природы.

Море Джуржана — одно из древнейших наименований Каспийского моря.

Мизгирь — так в древности славяне называли степного паука, тарантула.

Мисюрка — неглубокий шлем.

Мокошь — божество женского начала, плодородия, прядения и ткачества. Олицетворение матери — сырой земли.

Мытарь — чиновник княжеской администрации, собиравший мыто в определенных пунктах.

Мыто — плата за проезд и провоз товаров поступавшая в княжескую казну.

Муйуз (кип) — рог.

Навка — славянская нежить, девы совершившие суицид при жизни. Питаются энергией живых, при близком контакте высасывают ее до капли.

Наворопник — разведчик-диверсант у древних славян.

Налучь — чехол для ношения лука на бедре.

Нарок — судьба.

Наруч — элемент защиты одеваемыу на руки, крепившийся в районе запястья кожаными ремешками.

Наносник — часть шлема, предназначенная для защиты. Представляет собой, как правило, узкую металлическую пластину, закрывающую нос.

Нежить — особый разряд духов, это не пришельцы с того мира, не мертвецы, не привидения: не мара или морока, и не чертовщина, не диавол; только водяной образует какой-то переход к нечистой силе, и нередко зовётся шутом, сатаной. По выражению крестьян, нежить не живёт и не умирает.

Неклюд — нелюдимый человек.

Непраздна — беременна.

Ниигрен — вызывать отвращение, мерзость.

Норны — в скандинавской мифологии, три сестры-богини: Урд, Верданди и Скульд. Прядильщицы нитей судьбы для каждого.

Ночница — летающая болотная нежить, обитающая в болотах.

Ньерд — в скандинавской мифологии бог моря и кораблей, покровитель мореплавателей.

Нурманы — викинги, «северные люди».

Нырища — логово.

Один — верховный бог скандинавов, Всеотоц богов и людей. Представляли его одноглазым стариком в нахлобученной войлочной шляпе и синем плаще. Вторая ипостась — седой старый, одноглазый ворон.

Однодревка — небольшая лодка, выполненная из ствола дерева.

Однорядка — однобортный длинный женский кафтан.

Ополица — редкая поросль молодых деревьев на заброшенном поле.

Орм (скан.) — змея.

Офеня — коробейник, мелкий торговец.

Охлябь — без седла.

Одноконь — передвижение на лошади, не имея с собой заводного коня в поводу.

Олугла (кип) — уважаемый.

Паган (кип) — пастух.

Паляница — большого размера круглый хлеб.

Пардус — леопард.

Пацинаки (хаз) — печенеги, еще их называли пачинаками, и не только хазары, но и ромеи.

Перекати-поле — степное растение, колючка. После того, как солнце высушивало это растение, имеющее форму мяча, порывы ветра могли гонять такие шары из стороны в сторону на сотни километров.

Перуновы Хорты — волки славянского бога Перуна. Люди освященные Перуну, преобретали способность к «ликантропии» (превращение в волков). Могли наводить сон, даже на сотни людей. Основной закон у этих представителей человечества — не бояться за себя в бою. Испугался — погибнешь. Могли напускать омману — обман видения, наводить на врага маару — наваждение. Валить противника, используя энергию и силу самого противника, своей расходовать минимум.

Перун — бог славянского пантеона, сын Сварога. Бог грозы и воинов.

Пестун — воспитатель.

Печенеги — союз кочевых племён, сложившийся предположительно в VIII–IX веках. Печенежский язык, по мнению ряда ученых относился к огузской подгруппе тюркской языковой группы.

ПМ — пистолет Макарова.

Повалуша — главное помещение в большой славянской избе.

Повесталка — в Велесов день, женщина назначенная общиной оповещать о конце зимы и приходе весны, зовущая женщин селения выходить и «унять лихость коровью».

Повоз — привоз и сдача налога с каждого дыма в славянской Руси.

Погост — большое селение, главой в котором сидел наместник князя, поставленный приглядывать за округой. Князь отправляясь на полюдье и следуя по маршруту, останавливался на подвластных ему погостах, гостил в них. В каждом погосте был выстроен укрепленный двор с гарнизоном воинов. Туда свозили дань, туда люди приходили искать правосудия.

Подклад — поддоспешник.

Покон — обычай.

Полесовик — опытный охотник, знаток леса.

Половцы — Группа племён тюркского происхождения, кочевавших на юго востоке Европы.

Ползуны — разновидность болотной нежити.

Полюдье — в Киевской Руси объезд князем и дружиной земель для сбора дани. Дань была неопределенных размеров. Происходило полюдье обычно зимой или осенью, после сбора урожая. Княгиня Ольга после трагической гибели своего мужа…

Понева — старинная русская поясная одежда замужней женщины.

Поприще — путевая мера длинной в 1000 шагов.

Порекло — прозвище.

Порты — штаны.

Поршни — кожаные сапоги с короткими голенищами, шились без поправок на левую или правую ногу.

Поруб — изба-полуземлянка, место содержания преступников.

Посадник — начальник поселения, воевода.

Посемесье — города древней Руси расположенные на берегах реки Семь (ныне Сейм), входившие в состав Курского наместничества. Их основная функция — торговля.

Посолонь — по солнцу.

Постоялый двор — трактиры с местами для ночлега и двором для лошадей.

Походники — отряд воинов находящихся в походе.

Промедол — сильное обезболивающее средство, относящееся к наркотическим препаратам.

Псалтирь — одна из книг Ветхого завета, содержащая псалмы — лирические песнопения.

Раввин — священнослужитель, проповедник иудаизма.

РГДшка (арм. слен.) — Граната РГД-5 предназначается для поражения живой силы противника в ближнем бою (при атаке, в окопах, убежищах, населенных пунктах, в лесу, в горах и т. п.), как в наступлении, так и в обороне.

Ребе — обращение к раввину.

Рекл еси — ты сказал, расскажешь.

Рерик- сокол у древних славян.

Родовичи — представители одного рода. Род — бог славяно-русской мифологии, родоначальник жизни. Дух предков, покровитель семьи, дома.

Ромеи — граждане Византийской империи имеющие греческие корни.

Ромейское море — Средиземное море.

Ронь — залив на промежутке Днепровских перекатов.

Румское вино — вино превезенное из Византии.

Руны — древние письмена. Им приписывалась огромная магическая и священная сила, использовались не для каждодневных записей, а в основном для гаданий, священнодействий и колдовства.

Русская правда — самый ранний из дошедших до современных исследователей кодекс правовых норм раннесредневековой Руси.

Русалка — представительница славянской нежити. Речная берегиня. Для человека опасна только в русальную неделю. Русалки выходят на берег, качаются на ветвях дуба или клена и завлекают молодых людей словами ласковыми, взглядами томными. В это время старики не рекомендовали купаться — русалки могли защекотать.

Русальная неделя — издревле считалось, что 4 июня начинается русалочья неделя. Русалки выходят на берег, качаются на ветвях дуба или клена и завлекают молодых людей словами ласковыми, взглядами томными. В это время старики не рекомендовали купаться — русалки могли защекотать. Русалочья неделя продолжается до 10 июня.

Рубище — вид повседневной одежды, пошитой швами (рубцами) наружу.

Рухлядь — движимое имущество, пожитки, товар. Так, как пример, пушнину, меха, древние славяне называли «Мягкой рухлядью».

Рушник — полотенце.

Саклаба — древнее название Руси у жителей юго-восточной Азии.

Сакалибы — русичи у см. выше.

Сама — наговор колдовского текста.

Сарын на къоччакъ (кип) — боевой клич кипчаков (половцев), призыв к штурму, атаке.

Саркел — (перс. «главная крепость»; также Белая Вежа Киевской Руси) — хазарский, позже русский, город-крепость на левом берегу реки Дон. В настоящее время находится на дне Цимлянского водохранилища.

Сварог — Стрибог. В славянской мифологии верховный бог, бог неба, супруг богини Земли.

Сварожичи — одно из названий славян древней Руси.

Светелка — светлая небольшая комната в избе.

Светец — кованная из железа подставка для лучин.

Святилище — место, где люди предавались медитациям и общению с богами. В святилище хранились статуи 8-ми богов Прави, которые соответствовали той или иной яге, развивающей соотвествующую оболочку (тело) человека: Леля — физическое тело, Желя — эфирное тело (органы чувств), Таня — астральное тело (эмоции), Радегаст — ментальное тело (мысли), Троян — казуальное тело (события), Берегиня (часть Трояна), Кострома — тело души (характер), Семаргл — тело духа (ценности).

Святовит — славянский бог, владыка небес, блистающий солнечным светом («святым видом»), творец гроз и дождя.

Северяне — славянский племенной союз, населявший в 8-11 веках территорию современных Черниговской, Сумской, Брянской, Курской, Белгородской областей.

Седмица — семь дней, неделя.

Сейд — вид скандинавской черной магии.

Селюк (кип) — спокойный, уравновешанный.

Семь — река в Курской области, ныне Сейм.

Семуз (кип) — жирный.

Сёдни — этим днем.

Селунд — др. название острова Зеландия.

Скотница — хлев.

Скрыня — здоровенный сундук, размером с письменный стол. Предназначение скрыни — платяной шкаф.

Славьи боги — в капище находились статуи четырёх богов Слави: Перуна — возглавлявшего царство богов, Рода — управляющегося в царстве жизни, Лады — царствующей в людском обществе и Мары — богини царства духов.

Славница — девушка на выданье.

Славута — одно из названий Днепра.

Словене — одно из племен славян.

Смерды — вольные жители Руси, занимающиеся сельским хозяйством.

Спёхи, спорыньи — представители славянской нежити.

Станичный атаман — глава администрации поселения у казаков.

Соглук (кип) — здоровье.

Старейшина — предводитель рода, племени, общины, слободы мастеров, городского конца. Как правило, старейшиной выбирали деятельного, опытного в делах, имеющего потомство зрелого мужчину.

Старый — для древних славян это слово значило не «преклонных лет», как для нас, а наоборот — «могучий, матерый», физически сильный и умный человек.

Страва — поминальная еда.

Страмить — позорить.

Стрелище — расстояние в один «стандартный» прицельный выстрел из лука, примерно 220–230 м.

Стрибог — см. Сварог.

Сурья — напиток, описанный в священной книге Славянских Вед. Он готовился на основе меда и молока. Молоко сначала отстаивалось под лучами солнца, а потом с травами, хмелем его выливали в бочки, в которых проходил процесс брожения с добавлением дрожжей. А по окончании определенного периода, состоящего из нескольких стадий, получившийся напиток процеживали через овечью шкуру. Сэнсэй (яп.) — мастер-наставник.

Сюрикен — японское холодное оружие, метательная звезда.

Таврика — древнее название полуострова Крым.

Тарсок (кип) — звук стрелы.

Тегин (кип) — принц.

Тать — разбойник, преступник, человек нарушивший закон, запятнавший себя кровью.

Тинг — народное собрание у скандинавов, имеющее полномочия решать любые вопросы и устанавливать законы.

Толмач — переводчик.

Требище — место для осуществления треб. Требы — магические действия над богами, заставляющие их повиноваться и исполнять требования волхвов. Требище могло существовать только у Навьих богов, богов-стихий: Макоши — богини земной стихии, Ярилы — бога огня, Купалы — бога водной стихии и Стрибога — бога ветров. Этих богов можно было не только просить о чём-то, но с них можно было даже требовать и заставлять сделать то, что необходимо жрецам. Если все другие боги были плодом человеческих мыслей и психической энергии, то эти боги-стихии возникли без человека и существовали сами по себе. Они определяли погоду или непогоду, урожай или голод, катастрофу или спокойную жизнь, удачную рыбную ловлю или бурю со штормом. Именно для этих богов могли совершаться требы.

Трепетица — осина.

Триглав — Ведическая Троица, Тримурти. Троебожие. Согласно различным мифологическим традициям в Триглав включали разных богов. В Новгороде IX века, Великий Триглав состоял из Сварога, Перуна и Свентовита, а ранее (до переселения в новгородские земли западных славян) — из Сварога, Перуна и Велеса. В Киеве, видимо, — из Сварога, Перуна и Дажьбога.

Тролли — злобные чудовища, великаны-людоеды скандинавских легенд. По поверьям, солнечный свет обращает их в камни.

Трэль — раб у скандинавов.

Тул — колчан.

Тьяльви — в скандинавской мифологии спутник и помощник Тора, смелый и находчивый юноша, умевший бегать быстрее ветра, не только по земле, но и по воде и даже по воздуху.

Тэнгри — главное божество степняков.

Угру (кип) — вор, разбойник.

Уйти за кромку… — сейчас можно было бы сказать, попасть в царство небесное.

Улак (кип) — козленок.

Умбон — медный защитный выпуклый круг в центре деревянного щита.

Ура! — этот возглас на языке кипчаков обозначает «бей!», «рази!». С возгласом «ура!», всадник устремлялся в атаку.

Утрюк (кип) — хитрец.

Уха — в древности так называли не только варево из рыбы, но и любую похлебку сваренную в том числе из мяса.

Фараонки — в русском фольклоре название полурыб — полудев. Название связано со вторичным осмыслением традиционного образа русалки под влиянием легендарного цикла, сложившегося вокруг библейских мифов. Фараонки, в русской деревянной резьбе иногда сопровождаемые персонажами мужского пола «фараонами», воспринимались как представители египетского воинства, преследовавшего уходивших из Египта евреев и чудесно потопленного в водах Чермного моря. Согласно русской легенде, египетское войско в воде превратилось в полулюдей-полурыб, а их кони — в полуконей-полурыб.

Фенрир — в скандинавской мифологии волк-чудовище, сын Локи.

Фибула — застежка плаща.

Фиорд — узкий и длинный морской залив между скал.

Фрейя — скандинавская богиня любви.

Фюльк — административная единица территории у скандинавов, а также племя, народ, имеющие за собой землю.

Хазары — тюркоязычный народ, появившийся в Восточной Европе после гуннского нашествия(IV век) и кочевавший в Западно-Прикаспийской степи.

Характерники (голдовники) — потомки Перуновых Хортов. Проживали на территории юга Украины, юга России (запорожское, донское, кубанское казачества). На данный момент, в некоторых семьях используются осколки знаний боевых искусств древности, ноуровень их очень низок, наработки и практики в большенстве своем утеряны.

Хан — правитель орды.

Хатун (хаз) — госпожа.

Хевдинг — вождь, глава собственной дружины.

Хель — мир мертвых, куда отправляются души тех, кто не пал геройской смертью в бою с мечем в руке и не удостоился Вальгаллы.

Херсир (скан) — в землях скандинавов, военный предводитель населения округа.

Хирд — скандинавская военная дружина.

Хирдманы — скандинавские профессиональные воины, являющиеся членами дружины.

Хольмганг — судебный поединок у викингов, носивший характер ритуального единоборства. При проведении такого поединка, правила строго оговаривались, была возможность замены самих поединщиков на своих представителей. Хольмганг не всегда заканчивался гибелью одного из противников, по договоренности оппоненты могли драться и до первой крови.

Хорс — в славянской мифологии бог Солнца, хранитель светила, сын Рода, брат Велеса.

Хускарл — одно из значений понятия у скандинавов могло быть переведено славянином, как боярин княжеской дружины.

Час волка — время, когда оборачиваются оборотни, оживает нечисть и бушуют темные силы, час, который заканчивается криком петуха.

Чаушиар — привратник.

Чекан — топорик с длинной рукояткой.

Черевы — сапоги.

Чертоги Одина — Валхалла.

Чур — вырубленный из ствола дерева истукан божества, как правило поставленный у дороги.

Шад (хаз) — сын князя.

Шары-кипчак — так называли свое племя сами половцы.

Шаман — у степняков, жрец общающийся с духами степи.

Шелоник — ветер.

Шептун — колдун.

Шлемазл — нелицеприятная характеристика человека на еврейском языке.

Шолом — шлем.

Шуйный путь — у древних славян обозначал путь разрушения или растворения, что по большому счету одно и тоже.

Шуйца — левая рука.

Щелок — моющее средство в средневековой Руси.

Щур — у др. славян понятие предок-хранитель рода или просто далекий предок. В наше время это слово заменено на пращур.

Эгир — в скандинавской мифологии хозяин подводного царства, олицетворение океанской стихии.

Эйнхерии — воины из небесной дружины Одина.

Эфенди (тюрк.) — господин, обращение к вышестоящему, уважаемому человеку.

Ювель — название сорта водки в ГДР.

Юрта — жилище кочевников, шатер из войлока.

Ярило — славянский бог радостного света, весны и тепла. Его имя, образованное от слова «яр», имеет несколько значений: пронзительный весенний свет и тепло; юная, стремительная и неуправляемая сила; страсть и плодородие.

Ярилин день — первое марта, начало весны; 22 мая — Ярилина среча (Ярилин день); первого июля — день палящего солнца.

Примечания

1

Вдачи — люди, которые отдавались на временную службу господину. Это делалось во время отчаяния — в период глода или опустошительной войны. Становились полусвободными. Должны были работать на господина один год.

Content

Александр Владимирович Забусов
Кривич

Ч А С Т Ь 1. СТРАЖ ЮЖНОГО РУБЕЖА

Пролог

— 1 -

— 2 -

— 3 -

— 4 -

— 5 -

— 6 -

— 7 -

— 8 -

— 9 -

— 10 -

— 11 -

— 12 -

— 13 -

— 14 -

— 15 -

— 16-

— 17-

— 18-

— 19 -

— 20 -

— 21 -

— 22 -

— 23 -

Ч А С Т Ь 2. «КАЛИКА ПЕРЕХОЖИЙ»

— 1-

— 2-

— 3-

— 4-

— 5-

— 6-

— 7-

— 8-

— 9-

— 10-

— 11-

— 12-

— 13-

— 14-

— 15-

— 16-

— 17-

Ч А С Т Ь 3. ВИЗАНТИЙСКИЙ УЗЕЛ

— 1-

— 2-

— 3 -

— 4 -

— 5 -

— 6 -

— 7-

— 8 -

— 9 -

— 10-

— 11-

— 12 -

— 13-

— 14 -

— 15 -

— 16-

— 17 -

Ч А С Т Ь 4. Уходящий тропою возврата

— 1-

— 2 -

— 3-

— 4-

— 5-

— 6-

— 7-

— 8 -

— 9-

— 9-

— 10-

— 11-

— 12-

— 13-

— 14-

— 15-

— 16-

Эпилог

С Л О В А Р Ь

Примечания